Сергей Переслегин

Статьи

2006-02-17 Сергей Переслегин

" – Убили, значит, Фердинанда-то нашего…"

"Карикатурный кризис" развертывается с точностью часового механизма, вызывая много обид и страхов, дозированное количество комментариев и оправданий, и минимум реальной политической деятельности. Серьезные "игроки" утратили к этой истории интерес (следовательно, уже взяли "свое" или махнули рукой на понесенные потери), а возможности остальных ограничиваются театральными постановками вокруг скандинавских посольств. Хотелось бы, однако, получить ответ на сакраментальные вопросы: "Какой счет?" и "Кто играет?".

Сразу же подчеркнем, что публикация карикатур с самого начала была обыкновенной провокацией, по уровню талантливости напоминающей достопамятные события в Глейвице накануне Второй Мировой войны. "Я дам повод для развязывания войны, – говорил Гитлер, – а будет ли он правдоподобным, значения не имеет". И в обоих случаях получилось совсем неправдоподобно. Ну кто в здравом уме поверит в "датских художников", которые с детской наивностью рисуют карикатуры на Пророка и думают, что "им за это ничего не будет"? Кто поверит в издателей, публикующих подобный материал, не заручившись поддержкой правительственных кругов? Кто, наконец, поверит в датские правительственные круги, по собственной воле санкционирующие это безобразие?

Заклинания насчет "священной свободы слова" могут ввести в заблуждение только совсем тупого обывателя. Вызвавшие скандал карикатуры с художественной точки зрения просто бездарны, они "бьют" не в глаз, и даже не в бровь, а на полметра мимо. В любом приличном европейском издании они были бы сразу отправлены в корзину, датская же пресса во все времена отличалась респектабельностью и известной сдержанностью. Да и законопослушности ей не занимать.

Ситуация выглядит настолько странно, что понадобилось даже специальное разъяснение редактора Флеминга Роуза: дескать, он ничего такого не имел в виду, не просил никого насмехаться над Пророком и лишь хотел, чтобы художники раскрепостились и избавились от внутренней цензуры. Эта запоздалая попытка объясниться для людей моего поколения выглядит знакомо. Сразу вспоминаются "советский политический язык" и "самолет, ушедший со снижением в сторону моря"… Для полноты не хватает только клятвы Роуза, что самих карикатур он не видел, был в отпуске, а неопытная секретарша…

Флеминг Роуз, несомненно, "существует в природе". Насчет "датских художников" я не был бы столь уверен, тем более что "теперь они скрываются, поскольку существует опасность для их жизни". Очень удобно! Думаю, что в реальности "картинки" поступили в редакцию по электронной почте, причем подлинность IP-адресов отправителей никто не проверял. Но даже если "художники" в самом деле рисовали эти несчастные карикатуры, вопрос авторства отнюдь не однозначен. Практически, приходится выбирать между двумя версиями: "легитимной", согласно которой, "художникам" еще до начала их работы убедительно разъяснили, что именно они должны предоставить своему редактору, и более вероятной "грубой" – "авторы" узнали о своем "творческом подвиге" уже после публикации. В этом случае им четко дали понять, что мусульмане их лепет оправдания слушать все равно не будут, а, вот, если они признают авторство, то их и от воинов Пророка защитят, и денег приплатят.

Внимание, вопрос: кто в современном мире умеет столь убедительно "разъяснять"?

Переформулируем. Кому "карикатурный скандал" очень выгоден? Выгоден настолько, что "нет такого преступления, на которое он не пошел бы даже под страхом виселицы"? И, в таком случае, – кому этот кризис не выгоден?

Последнее вполне очевидно.

Сложившаяся ситуация крайне не выгодна мусульманским странам, в особенности их умеренному крылу. В еще большей степени она критична для Израиля, у которого только-только наметились какие-то перспективы нормализации ситуации в регионе (особенно, в свете инициативы В.Путина, думается, согласованной со всеми конфликтующими сторонами).

И, конечно, под удар попадает Европа (в значении ЕС).

Во-первых, резко активизировались мусульманские анклавы на европейской территории – со всеми вытекающими отсюда последствиями. Во-вторых, положен конец всяким перспективам сближения Европы и стран Ближнего Востока. Такое сближение носило бы взаимовыгодный характер: арабы получали доступ к европейским технологиям, европейцы – к арабским энергоносителям, попутно была бы разрешена часть конфликтов, связанных с мусульманскими меньшинствами в Европе. Теперь на этом варианте можно ставить жирный крест: слова "датчанин", "скандинав", "европеец" стали для исповедующих ислам ругательством.

Россия формально ушла от конфликта, но не от его последствий. Нежданно-негаданно она оказалась в затруднительном политическом положении.

Поддержать мусульманские страны – поставить себя на одну доску с толпами, поджигающими Посольства, и политиками, призывающими к убийствам. Поддержать Европу – это нарушить собственные российские законы, по полной программе огрести неприятностей на национальной почве, да еще и утратить возможность стратегического маневра в отношении арабских стран – экспортеров нефти, с которыми у России общие экономические интересы. Промолчать тоже нельзя, это означает демонстрацию политического безволия. В общем, направо пойдешь – коня потеряешь, налево – без ладьи останешься, а стоять на месте правила игры запрещают.

Для полноты "счастья", кризис вызвал легко просчитываемую реакцию иранских властей, которые закусили удила и стали делать атомную бомбу, что превратило далеко идущие российские инициативы по ядерной энергетике в известном смысле в беспредметные, а недостроенный российско-иранский реактор в Бушере – в законную мишень для американских ВВС.

Можно разделить геополитические проигрыши исламского мира, Европы и России в пропорции приблизительно 10:6:4.

Но если Россия, ЕС и Ближний Восток проиграли, кто же выиграл? Китай и Япония, очевидно, находятся вне пространства конфликта, Индия имеет сугубо региональные претензии, в то время как кризис носит глобальный характер. Остается один мировой игрок, который имеет как возможность, так и мотив.

Соединенные Штаты Америки.

Их "профит" от кризиса носит многосторонний характер:

1. Кризис препятствует евразийской интеграции, осложняя отношения в "треугольнике": Европа – Россия – Ближний Восток. Между тем, по З.Бжезинскому, противодействие объединению Евразии является основой американской "большой стратегии".

2. Ошибки иранского руководства, спровоцированные кризисом, дают США прямой повод для военного и политического давления на Тегеран. Я вовсе не утверждаю, что администрация Дж.Буша уже сейчас приняла решение об агрессии против Ирана. Я говорю лишь, что она хочет оставить за собой такую возможность, и события последних недель этому благоприятствуют.

3. Подрываются концептуальные основы российской "игры" на поле ядерных технологий, где сейчас "острие к острию" столкнулись две альтернативные стратегии. Первая, озвученная Дж.Бушем и К.Райс, требует усиления мирового (то есть американского) контроля за распространением ядерных материалов и технологий. Вторая, сформулированная В.Путиным, говорит о праве развивающихся стран иметь доступ к экологически чистой энергетике – разумеется, при соблюдении принципа нераспространения ядерного оружия. Речь идет не только о "ядерном рынке" объемом в десятки миллиардов долларов, но и о структуре мирового топливного рынка вообще. Счет – на триллионы.

4. США получает возможность выступить в качестве "разруливающего" между Европой и миром Ислама.

5. Доллар захватывает инициативу в своем затяжном конфликте с евро.

6. "По контрасту" с "датчанами" и "скандинавами" улучшается образ США в глазах мусульманского мира. Сие почти несущественно, но в ряде сценариев оказывается полезным.

Наконец, последнее. Без номера, потому что носит субъективный, а не политический характер.

В начале января Россия Путина с Германией Шредера "в одно касание" разыграли украинский кризис, зафиксировав основы энергетического сотрудничества в Европе. Россия и ЕС выиграли, Украина проиграла (что и зафиксировали котировки акций), наметились контуры сближения российского и немецко-европейского глобальных проектов. Все было сделано настолько быстро, что Соединенные Штаты не успели вмешаться в процесс (1). Запоздавшее выступление Кондолизы Райз производило откровенно смешное впечатление: госсекретарь величайшей державы мира поучала Россию и Украину, как им надо поступать с уже решенной к этому времени проблемой. Ответное заявление МИДа РФ было выдержано в лучших традициях дипломатической иронии.

Такое не забывают и не прощают. Силами "датских художников" Империя нанесла ответный удар и уравняла положение в Европе.

Примечания

1. В рамках моих представлений о структуре текущих исторических процессов, Россия и Германия продемонстрировали эффект фазовой доминации: они разыграли украинский кризис в постиндустриальном (когнитивном) ключе, в то время как США реагировали на происходящее, как обычная индустриальная держава. Но характерная частота процессов (в политике – скорость принятия решений) для каждой "следующей" фазы заметно выше, чем для предыдущей. Этим и объясняется эффект доминации "следующей фазы". Еще Сунь-Цзы отмечал, что "темп" важнее не только "силы", но и "формы": "на войне слышали об успехе при быстроте ее, даже при неискусности ее ведения, и не видели еще успеха при продолжительности ее, даже при искусности ее ведения".

Переписывая историю заново

Подходящий к концу год был богат на яркие события. Может быть, даже слишком богат. У каждого найдется своя шкала, чтобы оценить их по степени значимости. Наверное, многие поставят на первое место начало новой холодной войны между Россией и Западом. Это действительно очень важно, но, на мой взгляд, не так уж ново. Холодная война вернулась в самом начале 2000-х, когда Россия прекратила бесконечное отступление на международной арене и начала вспоминать о том, о чем не забывала никогда, – о положении великой державы и вытекающих из него привилегий и обязательств.

Тем не менее в 2006 году в отношениях между Россией и остальным миром действительно произошло немало интересного и значительного. Отметим, прежде всего, "газовый конфликт", случившийся в первых числах января, в самый разгар новогодних каникул. В споре России и Украины из-за тарифов на энергоносители обращают на себя внимание несколько стратегически существенных факторов. Прежде всего, это быстрота и точность реакции российского Министерства иностранных дел, ранее ему несвойственная (на принятие решения ушло всего 3-5 часов, а не обычные 72 часа, требуемые для того, чтобы аппарат успел отработать ситуацию). Во-вторых, это неофициальная договоренность, достигнутая Россией и Германией, причем речь идет не об официальной позиции Берлина, выраженной канцлером А.Меркель (эта позиция была довольно невразумительной и, во всяком случае, неконструктивной), а о чрезвычайно резком, даже грубом политическом заявлении Г.Шредера, де-факто исключающем Украину из числа субъектов европейской политики.

Газовый кризис 2006 года можно интерпретировать двояко. Можно рассмотреть январские события в свете столкновения индустриальных и постиндустриальных методов принятия решений. В индустриальной парадигме действовали официальный Берлин и Соединенные Штаты Америки. Напротив, "газовщики" России и Германии, а также, что намного более удивительно, российский государственный аппарат принимали решения в логике "быстрого мира" и дипломатии реального времени. Америка, со своими ядерными авианосцами и глобальной мощью, безнадежно опаздывала с политической реакцией на события и местами выглядела смешно.

С другой стороны, можно вспомнить пакт Молотова-Риббентропа и сказать, что произошел новый "раздел Польши". Конечно, "раздел" в этот раз произошел по линии Керзона: Польша включена в германскую сферу влияния; что же касается Украины, то бывший канцлер, а ныне руководитель германской энергетики, дал ясно понять, что пока не было Украины, не было и проблем с русским газом. Имеющий уши да услышит?

В прошлый, позапрошлый и так далее "польские разделы" Россия получила больше, но надо трезво смотреть на вещи: еще три года назад вообще ни о каком "дележе" не было и речи. Да и сегодня дело не в Украине и даже не в Польше. Все гораздо серьезнее. Исторически раздел Речи Посполитой всякий раз является прелюдией к заключению русско-германского союза, который впоследствии оборачивается русско-германской войной. Это "последствие" иногда приходит буквально через несколько лет, иногда случается поколением позже. Впрочем, тот же исторический опыт доказывает, что для Германии такое развитие событий более опасно, чем для России.

Эту "картинку" можно раскрашивать в разные цвета: радоваться, что после десятилетия унижений Россия вновь обретает себя, огорчаться воссозданию "империи зла" и духа холодной войны, ужасаться "кровавому и коррумпированному преступному путинскому режиму", гордиться великолепной (без всяких натяжек) работой российской государственной машины в январском кризисе. Но с января 2006 года Россия и для друзей, и для врагов вновь является одним из мировых центров силы. Во всяком случае, в энергетике.

В течение последующих месяцев Россия примеряла новую роль. Была обнародована концепция "энергетической сверхдержавы", и было объявлено о начале программы развития ядерной энергетики страны. В это же время трудолюбиво разрабатывается концепция "суверенной демократии", в рамках которой начинается перестройка политической системы страны. Как следствие, происходит целый ряд пертурбаций: сколачивается "с миру по нитке" "Справедливая Россия", единороссы объявляют себя "партией реального действия" и быстренько придумывают доктрину, рождается и умирает законопроект "Мокрого-Жидких" (о назначаемости мэров губернаторами) – политическая жизнь бьет ключом.

Одновременно разворачиваются и другие события, более опасные. Лето 2006 года отмечено нарастанием конфликта России и Грузии. Международное общественное мнение заняло прогрузинскую позицию (правда, боюсь, не только публика, но и политики не смогли бы объяснить, в чем именно эта позиция заключалась), в России махровым цветом распустились антигрузинские настроения и между делом прикрыли казино. Из чего лично я делаю вывод, что вся "разборка" была инспирирована с целью вульгарного передела московской собственности.

Конец года отмечен двумя странными политическими убийствами. Первой жертвой стала Анна Политковская, одна из героинь эпохи перестройки. Ее, отставшую от времени на десятилетие, навсегда застрявшую в тех годах, о которых очень хочется поскорее забыть, мало кто любил. Но от "не любить" до "убить" – очень большое расстояние. Не боюсь признаться, что совершенно не понимаю мотивов убийства Политковской. Для Запада и немногочисленной российской демократически настроенной общественности все очень просто: преступный режим убирает своих противников. Но, даже оставляя в стороне моральную сторону дела, замечу, что эта гипотеза явно преувеличивает политическое значение Политковской, да и журналистов вообще. В век виртуальной реальности и Интернета журналист, даже владеющей действительно важной и эксклюзивной информацией, перестает быть субъектом политического действия, потому что понятие подлинности исчезло: компромат сейчас можно создавать из ничего и превращать в ничто. А поэтому за информацию не убивают. И за позицию не убивают тоже, потому что пространство позиций плотно и любая востребованная точка зрения обязательно будет кем-то занята.

Убивают по глупости. Но дураков и непрофессионалов в режиме чрезвычайного розыска обычно находят. Убивают из-за денег. Но Политковская в серьезных денежных делах как будто не "засвечивалась".

Проходит чуть больше месяца, и на первых страницах европейских газет начинает стремительно раскручиваться "дело Литвиненко", которое, разумеется, сразу же связывают со смертью Анны Политковской. Здесь разыгрывается уже полная фантасмагория с эпидемией радиофобии, несколькими международными скандалами, предсмертной запиской с подозрительно отточенными формулировками, вмешательством премьер-министров и парламентариев.

Вновь не вырисовывается ответ на вопрос, кому выгодно. Уж, во всяком случае, не России. Но и не Великобритании: смерть Литвиненко породила слишком много вопросов, неприятных для ее истеблишмента. Начиная хотя бы с выявившейся неспособности английской медицины поставить правильный диагноз.

Сам способ убийства выглядит на редкость вычурно. Полоний-210 – сильный альфа-излучатель, обладающий очень высокой токсичностью. Его не очень сложно получить: достаточно облучить висмут сильным нейтронным потоком. Нейтронных же излучателей по всему миру предостаточно, тем более что в последнее время нейтронным облучением стерилизуют зерно. Так что технически этот яд легко доступен и может быть изготовлен химиком или физиком средней квалификации, учителем средней школы например. С другой стороны, он относительно дорог и очень сложен в применении. Отравить им массу людей, и себя в том числе, проще простого, избирательно отравить одного человека – почти невозможно. Наконец, у полония-210 есть особенность, очень неприятная для любого преступника, – он оставляет четкие радиоактивные следы. Если и есть менее удачный яд для политического убийства, я, признаться, его не знаю.

Трагическая история с Политковской и Литвиненко совсем уж неожиданно закончилась болезнью Егора Гайдара, отравление которого не вписывается, кажется, ни в какую логику, даже "кровавого путинского террора". Во всяком случае, не подлежит сомнению, что политические убийства конца 2006 года, кто бы ни был их исполнителем и заказчиком "на самом деле", использованы Западом как инструмент воздействия на Россию. И это вполне в логике новой холодной войны.

В той же предсказуемой логике "оранжевая контрреволюция" на Украине – приход к власти правительства Януковича и новый передел сфер влияния в стране. После "газового кризиса" другого решения за Украину не было. Как не было альтернативы и у Польши: в логике новой биполярности она просто обязана демонстрировать антироссийскую позицию. Другой вопрос, что никто не требовал от Леха Качиньского (и от его братца, партийного лидера) окончательно терять чувство меры и блокировать переговоры между Россией и Европейским союзом? Хотя почему же "никто"? Соединенные Штаты Америки выиграли несколько важных "очков", публично продемонстрировав неработоспособность политических и экономических механизмов Европейского союза. Не говоря уже о том, что в любом конфликте между "старой" и "новой" Европой США имеют возможность занимать выгодную позицию арбитра. Впрочем, на "польском фронте" игра еще не закончена и очередь хода сейчас – за ЕС.

В логику новой холодной войны укладывается и саммит НАТО в Риге. Далее – молчание, потому что комментариев это театральное действо не заслуживает. Российское правительство его и не комментировало, что похвально.

При всей важности событий, происходящих в России и "вокруг России", содержание 2006 года для меня определяется не ими. Хочу сразу оговориться: "важность" события есть понятие субъективное. Изменение роли России в международном пространстве не было для меня неожиданностью, в отличие, например, от решения президента Украины Виктора Ющенко объявить голодомор геноцидом украинского народа. Правда, депутаты поправили президента, исключив из законопроекта административную ответственность за отрицание голодомора, но мне страшно уже то, что такая строка в законопроекте была.

Проблема, конечно, не в голодоморе, не в оценке сталинских репрессий и даже не в русско-украинских взаимоотношениях. Тревогу и страх вызывает сама тенденция устанавливать историческую правду административно-судебным способом. Украина, страна очень близкая нам, двигается по пути Австрии и еще десяти государств, где, как известно, отрицание Холокоста считается уголовным преступлением. И это не формальный, а действующий закон. Доказательством тому – процесс над известным историком-ревизионистом Дэвидом Ирвингом (его книга "Разгром конвоя PQ-17" считается классикой военно-исторической науки). Ирвинг, известный ученый и уже очень немолодой человек, получил срок. В тюремной библиотеке он нашел свои книги. Сейчас их изъяли.

Я могу понять политиков, запрещающих людям свободно обсуждать и толковать прошлое. Не понимаю только одного: у них-то какие могут быть претензии к Гитлеру или Сталину?

Нужно, наконец, понять, что свобода дискуссий, мнений, позиций – это не политическая, а экзистенциальная ценность. И перед европейской культурой нет преступления страшнее, чем ограничить право личности на сомнение в правильности устоявшейся оценки событий. Если Ирвинг считает, что Холокоста не было, он не только имеет право, но и обязан громко говорить об этом, а долг остальных, если они с ним не согласны, аргументированно отстаивать свою точку зрения.

Отступление великих европейских народов, к которым теперь присоединилась и Украина, от принципов, некогда сформировавших европейскую общность и современное мышление, слишком важное событие, чтобы его можно было оценить по горячим следам. Но, я думаю, в книгах будущих историков "процессу Ирвинга", как и указу Ющенко, будет уделено должное внимание. Большее, чем безобразно раздутой СМИ "карикатурной войне", случившейся весной и летом 2006 года, и совершенно тривиальному криминально-этническому столкновению в Кондопоге осенью того же года.

Весьма существенным итогом года представляется мне также крупнейшее поражение, которое "цивилизованные страны" понесли в 2006 году от террористов. Я не хочу вдаваться в подробности подготовки известных террористических актов в Лондоне, тем более что они имеют на себе явный отпечаток работы "чьих-то" спецслужб. Замечу лишь, что реакция "международной общественности" на воображаемые или предполагаемые теракты выглядит традиционно неадекватной. Интересно, кто-нибудь подсчитал реальные экономические, политические и гуманитарные потери, вызванные непрерывным ужесточением контроля в аэропортах? В конечном итоге принятые меры понижают связность цивилизации, то есть саму основу существования современного мира. Если такое положение дел не победа террористов, то я, право же, не знаю, что должно считаться победой! Полный паралич воздушных трасс?

Во всяком случае, уже сегодня я на месте террористов не столько устраивал бы реальные попытки захватывать и взрывать самолеты, сколько распускал бы слухи об этом. Затраты меньше, а экономический, политический и моральный эффект вполне адекватен.

Среди прочих мировых событий выделяются конфликты вокруг ядерных программ Северной Кореи и Ирана, наглядно свидетельствующие о том, что время жизни "Договора о нераспространении ядерного оружия" (ДНЯО) подходит к концу.

Остальные события перечислим "в строчку". В 2006 году Израиль опять воевал с Ливаном: Израилю удалось добиться поставленных целей, но политически дорогой ценой. Во Франции продолжали жечь автомашины, хотя и не столь эффективно, как в 2005 году. В Кот-д'Ивуар с переменным успехом прошел государственный переворот. В Таиланде переворот носил военный характер и завершился успешно, несмотря на отдельные "помарки". А вот в Венгрии правительство сохранило власть, несмотря на сильнейшее народное возмущение. В Японии сменился премьер-министр, но политика страны осталась политикой Д.Коидзуми. Три или четыре раза за год японские руководители официально объявляли миру, что Япония, конечно, может делать ядерное оружие, но не делает и делать не будет. Первый раз я поверил, второй – усомнился? Россия зачем-то подписала протокол с США относительно вступления в ВТО. По-моему, вступление в эту организацию постепенно становится в нашей стране излюбленной народной игрой, где важен не результат, а участие. В США республиканцы утратили большинство в сенате, что привело, в частности, к отставке Д.Рамсфельда. На повестку дня встал вопрос о коренном изменении американской политики после 2008 года.

Но "проблема-2008" – это уже совсем другая история.

Источник: "Русский журнал", 5 декабря 2006 г.ичественная оценка стоимости информационного объекта. Любой город может быть брендирован, поскольку представляет собой информационный конструкт, причем древнейший и "сильнодействующий". И, конечно, реальная цена брендов Санкт-Петербурга, Парижа или Нью-Йорка оставляет далеко позади пресловутую троицу: "Мальборо", "Кока-кола", "Будвайзер".

В сущности, стоимость национальных брендов, о которой некоторое время назад написали едва ли не все новостные ленты Интернета ("Путин в четырнадцать раз беднее Буша" и т.д.) складывается именно из стоимости брендов национальных городов. И в этой логике естественно возникает вопрос: сколько же, все-таки стоит бренд Мирового Когнитивного Города?

[1] Автор имеет в виду СССР. – Прим. "РЭО".

[2] Под "информационным объектом" понимается информация, способная к саморазвитию, создающая собственные организационные структуры и не зависящая непосредственно от носителя. Простейшие информационные объекты описаны А.Лазарчуком и П.Леликом в 1985 г. и С.Переслегиным в 1986 г. – Прим. "РЭО".

[3] См. С.Переслегин, А.Столяров, Н.Ютанов "О механике цивилизаций". "Наука и техника", № 7 (51), 2001 – 1 (52) 2002.

Источник: "Российское Экспертное Обозрение", "2 (16) 2006 г.

"В тени Кавказа", или О возможной стратегии Краснодарского Края

1. Политика пространственного развития

Сутью политики пространственного развития Российской Федерации является управление масштабом управления. Речь идет, тем самым:

о поиске / создании субъекта управления, сомасштабного существующим проблемам;

об одновременном поддержании субъектом управления деятельной и рефлексивной позиции (рефлексивное управление);

о постановке «рамки» мета-управления;

о масштабируемой «растяжке» объекта управления (страна – Федеральный округ – субъект Федерации – локалитет).

С сугубо формальной точки зрения пространственное развитие есть политика создания многих «центров роста» в противовес существующей ситуации, когда есть только один такой центр, до предела перегруженный уже набранными управленческими функциями и позициями – Москва. Юридически и конституционно пространственное развитие опирается на реформу местного самоуправления и реформу межбюджетных отношений.

Политика пространственного развития направлена на институционализацию и усиление конкуренции между различными областями Российской Федерации. Такая конкуренция сейчас происходит, преимущественно, за бюджетные деньги. В перспективе к борьбе за этот ресурс добавится конкуренция за человеческий капитал, ограниченный на территории РФ, и рынки сбыта, преимущественно, зарубежные.

Сегодня конкуренция развернулась на уровне макрорегиональных структур, сомасштабным федеральным округам, а борьба между ними идет за долю российского стабилизационного фонда, которая будет потрачена на региональное развитие. Принципиальным аргументом в этой борьбе является наличие внятной, реализуемой и отвечающей приоритетам национального развития региональной стратегии.

Определенной проблемой является отсутствие федеральной или национальной концепции, интегрирующей пространственное развитие регионов в ту или иную конфигурацию, отвечающую стратегическим интересам страны на данном этапе ее развития. В качестве не менее серьезной проблемы следует рассматривать отсутствие региональных субъектов стратегирования или недостаточный их масштаб.

В логике пространственного развития события 1986 – 1993 года могут рассматриваться, как дезинтеграция единого субъекта развития (СССР) на ряд субъектов развития значительно меньшего масштаба. Поскольку возникшая ситуация оказалась трудно управляемой, был сделан обратный шаг: созданы Федеральные Округа, границы которых были проведены из более или менее рациональных соображений. К сожалению, за немногими исключениями Округа пока не стали субъектами стратегического управления Россией, что заставляет поставить вопрос о новой регионализации страны.

2. Новая регионализация России

Положим в основу разделения страны на макрорегионы фазовые[1], экономические и транспортные критерии, потребовав, чтобы регион был транспортно и экономически связным и четко позиционируемым в фазовом пространстве.

В современной России, как и в современном мире когнитивная (фаза развития человечества не представлена. Однако, мегаполисы Москвы и Санкт-Петербурга, прекрасно связанные между собой и соединенные сетью дорог и аэродромов со всем миром, отвечают всем требованиям, предъявляемым к постиндустриальным регионам. В этих мегаполисах высока стоимость человеческого капитала, велика вертикальная и горизонтальная мобильность населения, заметен экономический рост, причем, наблюдается этот рост в непроизводственной сфере.

Таким образом, Москва и Санкт-Петербург, два макрогорода с общим населением около 15 миллионов человек должны быть выделены в особый – постиндустриальный или столичный российский регион, и не случайно МинРегионРазвития изучает концепцию «Мегалополиса», объединяющего эти два города в единую агломерацию, соразмерную таким структурам как Токио-Иокогама или Бостон-Филадельфия.

Российская промышленность концентрируется на Урале и Волге, где есть жесткий производственный каркас из девяти городов-миллионников. В соответствующий макрорегион входит современный Поволжский Федеральный округ, часть Южного Федерального округа, Южный и Средний Урал: Кировская, Нижегородская области, Марий-Эл, Татарстан, Удмуртия, Чувашия, Мордовия, Пензенская, Саратовская, Ульяновская Пензенская, Самарская, Оренбургская, Башкортостан, Коми-Пермяцкий автономный округ, Уфимская область, Волгоградская, Ростовская области, Калмыкия, Волгоградская, Астраханская области, Челябинская, Курганская области, Свердловская области с городом Екатеринбург, Краснодарский край, Ставропольский край, Карачаево-Черкесия, Ингушетия, Кабардино-Балкария, Чечня, Северная Осетия, Дагестан. Заметим, этот макрорегион не является в полной мере связным – территории на его северо-востоке и юго-западе экономически отделены от центрального Волго-Уральского «ядра» и Прикаспийской периферии. С равной вероятностью следует ожидать как консолидации региона, так и его распада, причем области, «не нужные» производственным цепочкам, формирующимся в «ядре», вообще выпадут из какой-либо кооперации, потеряют всякие возможности экономического роста и уйдут из пространства стратегирования.

Регион «Русская Сибирь» включает в себя Омскую, Новосибирскую, Томскую, Кемеровскую, Новосибирскую области, Алтайский край, Алтай, Хакасию, Тыву, юг Красноярского края с городом Красноярск, Агинский Бурятский автономный округ, Бурятию, Усть-Ордынский бурятский автономный округ, Амурскую область, Еврейскую автономную область. Этот регион также носит промышленный характер. Он богат полезными ископаемыми, хорошо обеспечен человеческими ресурсами и электроэнергией, имеет высокую широтную транспортную связность при очень низкой меридиональной. Стратегирование за этот регион предполагает активное участие в инновационной политике (эксплуатируется ресурс ряда университетов и наукоградов), а также – создание производственных кластеров. Принципиальным недостатком региона является низкая связность с зарубежными рынками.

«Русский Север» является крупнейшим из вновь проектируемых макрорегионов. В этот регион входят современный СЗФО, области Северного Урала, Северной Сибири:

Мурманская, Архангельская область с Ненецким автономным округом, Карелия, Коми, Ханты-Мансийский и Ямало-Ненецкий автономные округа, Тюменская область, Таймырский (Долгано-Ненецкий) автономный округ (в т.ч. Норильск и Дудинка), Якутия, Чукотский автономный округ, Эвенкийский автономный округ, среднее течение Енисея, полярные владения России. Этот демографически и инфраструктурно недостаточный регион обладает богатыми разведанными и еще более значительными потенциальными запасами полезных ископаемых, в том числе, полиметаллов, нефти, газа. Стратегический потенциал региона в значительной мере определяется функционированием Северного Морского Пути. Если работа этой транспортной артерии восстановится и станет всесезонной (что возможно в связи с наступлением климатического оптимума и изменением поля температур над Евразией), «Русский Север» станет наиболее перспективным регионом страны и структурообразующим районом для ее внешнеэкономических связей.

«Дальний Восток» практически совпадает с границами современного ДВФО: Камчатская, Магаданская, Сахалинская области, Хабаровский, Приморский край. Возможности региона связаны, прежде всего, с его удачным расположением в центре Азиатско-Тихоокеанской экономической агломерации, реализация потенциала развития определяется темпом развития коммуникаций – как внутри региона, так и между регионом и «остальной Россией», которую здесь называют «Материком». Следует также иметь в виду природные богатства региона: нефть, газ, золото и платиноиды, лантаниды. Кроме того, Дальний Восток – крупнейший регион страны по добыче рыбы и морепродуктов, возможности для его развития в этом направлении (в том числе, переход к возделыванию аквакультур) далеко не исчерпаны.

Оставшиеся области Центрального и Северо-Западного Федеральных Округов: Калининградская, Ленинградская, Псковская, Новгородская, области, Вологодско-Череповецкий экономический район, Тверская, Смоленская, Калужская, Брянская, Курская, Орловская, Белгородская, Воронежская, Липецкая, Тамбовская, Рязанская, Владимирская, Тульская, Ярославская, Костромская, Ивановская области, Московская область без города Москвы, – относятся к макрорегиону «Европейская Россия». Этот район хорошо обеспечен инфраструктурно, богат лесом, обладает значительным, но стареющим и в значительной степени уже устаревшим человеческим капиталом и определенным инновационным потенциалом, сосредоточенным в наукоградах, исследовательских центрах (Дубна), создающихся технопарках. Соответственно, регион может специализироваться в наукоемких и инновационных производствах.

Отметим, что «Европейская Россия» обладает всеми чертами «остаточного региона», для которого характерно отсутствие историко-географического единства. Этот регион, кроме того, находится в мощном аккреционном поле двух «тяготеющих центров» – Москвы и Санкт-Петербурга, «высасывающем» наиболее подготовленные и мобильные кадры. Практически, какой бы вид деятельности не был развит в «Европейской России», фронт-офисы соответствующих бизнес-структур рано или поздно окажутся в Москве или Санкт-Петербурге. Это – дополнительный риск, присущий данному региону.

3. Краснодарский край

В рамках Южного Федерального Округа Краснодарский край с его относительной удаленностью от «горячих точек» Кавказа, этнически однородным населением (свыше 90% русских), сравнительно теплым морем и традициями рекреационной зоны для жителей средней полосы России производил благоприятное впечатление. Для промышленного района «Волга – Урал» Краснодарский край играет роль окраинной территории, главной ценностью которой является, по-видимому, Новороссийский порт. По мере совершенствования транспортных коридоров страны, прежде всего – по мере развития «Южного коридора» (Санкт-Петербург – Волго-Балтийский канал – Волга – Каспийское море – Иран – Индия) значение этого порта будет падать.

Сегодня основой экономики Краснодарского края являются два «кита» – развитый агропромышленный комплекс и рекреационно-туристский комплекс.

В краю выращивается пшеница, кукуруза, подсолнечник, фрукты, виноград, даже чай. Кубанские крепленые вина удовлетворяют самым взыскательным вкусам и могут соперничать с Крымскими Массандровскими винами. Развито бортничество. Кроме растениеводства, в Краю большое внимание уделяется животноводству и ловле рыбы.

На российском уровне агропромышленный комплекс региона вполне конкурентоспособен. Однако, предстоящее вступление РФ в ВТО ставит благополучие сельского хозяйства Краснодарского края под сомнение. В условиях квотирования сельскохозяйственной продукции, в условиях прямой ценовой конкуренции на винодельческом рынке с Болгарией, Украиной, Молдавией и Италией кризис аграрной промышленности на Кубани, по-видимому, неизбежен. Этот кризис приведет к резкому уменьшению налоговых поступлений в бюджет края и к появлению массовой безработицы, прежде всего, в наиболее «земледельческих» районах Кубани.

Эта опасность вполне осознается, что и вызывает повышенный интерес руководства Края к стратегированию.

К сожалению, вторая по значимости специализация Краснодарского края – рекреационный туризм – не только не сможет компенсировать будущее падение сельскохозяйственного производства, но и, вероятно, сама окажется перед лицом серьезного кризиса.

Прежде всего, отели, санатории и здравницы Черноморского побережья Кавказа построены в стилистике 1950 – 1970-х годов, устарели морально и не привлекают внимания туристов. Далее, уровень обслуживания в этих оздоровительных центрах, хотя он и очень высок по советским меркам и удовлетворителен по современным российским, не идет ни в какое сравнение с туристским сервисом, например, в Турции. Менять придется буквально все, начиная от питания (один только завтрак, предлагаемый отдыхающему на «безальтернативной основе», навсегда погубит репутацию любого рекреационного заведения), а для подобной глобальной перестройки нужны кадры, которые в регионе отсутствуют.

Характерная советская система лечебно-рекреационного центра, где распорядок дня выстроен вокруг врачебных процедур, и главной фигурой является старшая медицинская сестра, неприемлема для современного туриста, который предпочитает получать медицинское обслуживание индивидуально и незаметно для других.

Нужно также иметь в виду, что Черное море безнадежно проигрывает Красному и Средиземному морям с точки зрения туриста. Во-первых, оно – холодное. Температура даже в самые жаркие месяцы года редко поднимается выше 24 градусов, а, обычно, держится около 20 – 22 градусов «в сезон», быстро падая во внесезонье. Кроме того, летние шторма нередко приводят к перемешиванию воды и скачкообразному охлаждению поверхностного слоя воды до 10 – 12 градусов в самый разгар сезона. Во-вторых, глубины моря отравлены сероводородом, что сокращает биологическое разнообразие.

Климат региона в целом расценивается как теплый и влажный, благоприятный для сельского хозяйства, способствующий оздоровлению организма. Однако, для севера Края (район Анапы-Новороссийска) характерна «бора», специфический очень сильный, холодный и стабильный северный ветер. Этот ветер не только субъективно очень неприятен, но и вызывает депрессивные состояния нервной системы. Практически, «бора» ставит предел использованию рекреационных центров северных причерноморских областей Края вне летнего сезона.

Важной особенностью Краснодарского края, как туристско-рекреационной зоны, является высокая насыщенность территории культурными, историческими и археологическими памятниками. В настоящее время они, скорее, «висят» на бюджете области, требуя охраны и ремонта и препятствуя хозяйственной деятельности. Положение изменится, когда (и если) удастся начать коммерческую эксплуатацию этих памятников.

Продолжая экономико-географический очерк Края, отметим его демографическую обеспеченность: Краснодарский Край является единственной «зоной демографического роста» в России, за исключением Москвы и Санкт-Петербурга. Впрочем, как и в случае мегаполисов, речь должна идти об аккреции: сравнительно стабильный и экономически процветающий регион принимает русскоязычное население Северного Кавказа.

Транспортная обеспеченность региона достаточна. Район имеет три крупных аэропорта – Сочи (Адлер), Анапа, Краснодар, сетку железных дорог, которая после введения в строй линии от Туапсе на Горячий Ключ – Энеем приобрела некоторую связность. Есть и автомобильные дороги, по преимуществу на севере Края.

Обеспеченность портовыми сооружения даже несколько избыточна для территории, вдоль которой нет каботажного плавания: крупный порт в Новороссийске, портовые сооружения в Анапе и Туапсе, строящийся порт на Таманском полуострове.

Из индустриальных производств, развитых в крае, вспоминается только цементный завод в Новороссийске. Регион очень перспективен для развития лесной промышленности, но данные по ее реальному состоянию противоречивы.

4. Формальная оценка региона

Подведем итоги в соответствии с «методологией оценки региона с точки зрения его привлекательности для федеральных инвестиций»:

1. Объективные сведения о регионе:

наличие уникальных природных или иных ресурсов – сравнительно (по российским меркам) теплое море, теплый влажный климат, благоприятный для земледелия, самшит и другие ценные породы дерева, уникальный геолого-географический комплекс Кавказского хребта, минеральные источники, памятники археологии, истории и культуры.

демографическое состояние, вовлеченность в текущий антропоток – район демографически привлекателен, динамика численности населения положительна, Кубань является областью стока населения для Северного Кавказа и, отчасти, для районов Дальнего Востока и Крайнего Севера.

обеспеченность человеческим капиталом – в целом Край обеспечен человеческим капиталом, и это – капитал надлежащего качества, однако, необходимо иметь в виду его быстрое устаревание.

Фазовое состояние – регион фазово неоднороден: вдоль побережья Черного моря и в крупных станицах проживает индустриальное население, в предгорьях Кавказа проживают группы населения, относящиеся к традиционной и даже архаичной фазе; что же касается Сочи, то для этого города характерны зачатки постиндустриальных (когнитивных) производств.

финансовая обеспеченность – Краснодарский Край относится к регионам-донорам и сохранит эту позицию до вступления РФ в ВТО; финансовое обеспечение, тем не менее, совершенно недостаточно ни для проведения крупных инфраструктурных преобразований, ни для «реанимации» туристско-рекреационной отрасли, ни даже для соответствующей охраны культурно-исторических памятников.

инфраструктурная обеспеченность – область удовлетворительно обеспечена инфраструктурно, не вполне понятно, в чем смысл создания порта или даже группы портов в мелководном Керченском проливе.

вовлеченность в мировое разделение труда – минимальна, если вообще наличествует.

2. Субъективные сведения о регионе:

местные элиты, система отношений с федеральной элитой – регион этнически однороден (это на Кавказе-то!), некоренное население вытесняется либо быстро ассимилируется, что доказывает ситуация с турками-месхетинцами, местные элиты настроены по отношению к Центру лояльно, хотя ощущается желание «самим тратить собственные, а еще лучше – федеральные деньги»; настораживает сильный, хотя и скрытый, конфликт Краснодар – Сочи.

оценка региона по шкале «развивающийся – депрессивный» – регион представлен во внешнем пространстве как развивающийся, хотя по существу является депрессивным, а в перспективе станет им и формально.

наличие региональных центров стратегирования – нет, за исключением офиса Главного Архитектора города Краснодара;

наличие региональной проектности – практически, такой проектности нет за исключением сугубо локальных предложений и существующего, скорее, на уровне идеи проекта индустриализации туристско-рекреационной отрасли Края.

социальная напряженность в регионе – пока не проявляется или почти не проявляется в явной форме.

5. Возможные стратегии Краснодарского края

На сегодняшний день представлены три стратегии Краснодарского края:

5.1. «Станция «Мост»

Под этим названием сгруппированы все неоиндустриальные и инфраструктурные сценарии развития Края и региона. Налицо следующие возможности:

А) Развитие пищевой промышленности. Используется удачное географическое расположение региона. Во-первых, на Кубани выращивается сахарная свекла, во-вторых, Новороссийск – наиболее удобная гавань России для импорта сахарного тростника. Тем самым, вне зависимости от того, вступит ли РФ в ВТО, когда она в него вступит, и какова будет политика ВТО относительно сахара, обрабатывающие заводы следует ставить на Кубани, имея в виду возможность быстрой их переориентации с тростника на свеклу и обратно.

В рамках этой же стратегии превращение Кубани в признанный мировой центр виноделия. Конкуренция в этой области очень велика, но объем потребления вин, особенно элитных категорий, растет и будет расти по мере постиндустриального перехода, тем самым, появление новых винодельческих регионов возможно. К тому же, вина и виноградники Абрау-Дюрсо уже котируются на мировой арене. Необходимо иметь в виду, что вина российского разлива (за исключением шампанского) отличаются на сегодня крайне низким качеством, так что вытеснить современных производителей с этого потенциально значительного рынка не сложно.

Б) Развитие строительной индустрии. Этот проект обосновывается наличием удачно расположенного Новороссийского цементного завода, богатством региона камнем, щебнем, глиной, иными строительными материалами. Понятно, что развивать соответствующее производство в Краю можно, весь вопрос в объеме соответствующего рынка сбыта. Во всяком случае, как «стратегический» этот проект может рассматриваться только в масштабе Новороссийска.

В) Развитие транспортной инфраструктуры. В области автомобильного, авиационного и железнодорожного транспорта и так делается все возможное (с учетом очень сложного рельефа большей части местности: горы, заросшие самшитовым лесом). В проектной «рамке» можно рассматривать только совершенствование структуры портов. Речь идет о нескольких конкурирующих проектах: расширение порта в Новороссийске, строительство крупных терминалов на Азовском море (Ейск, Таганрог), строительство терминала на Тамани. Сомнительно, чтобы эти проекты имели коммерческую перспективу. Азовское море мелководно и отделено от Черного не самым удобным для судоходства Керченским проливом (где, к тому же до сих пор не урегулированы приграничные вопросы). Возможности Новороссийского порта в целом соответствуют возможностям местных автомобильной и железнодорожной сетей обрабатывать и принимать грузы. Превращение Новороссийска в большой терминал соединяющий Средиземноморское транспортное кольцо с Закавказским и Транскаспийским – дело будущего.

Те же проблемы у проекта Таманского порта. С существующими грузоперевозками справляется и Новороссийск, а транспортная связность с остальной Россией у Тамани едва ли не хуже, чем у Новороссийска.

Если говорить об инфраструктурном развитии области, то желательно иметь в виду следующую перспективную конфигурацию:

1) Расширяются аэропорты Сочи, Анапы, Краснодара, Геленжика, Новороссийска.

2) Создается сеть малых аэропортов в Туапсе, Горячем Ключе, Ейске и других значимых пунктах (в рамках общероссийской программы развития малой авиации «аэротакси»).

3) Возобновляется регулярное каботажное судоходство по Черному морю, пассажирское и грузовое (эта проблема носит политический характер: необходимо объяснить руководящим элитам Молдавии, Украины, России и Грузии, что прекращение этого судоходства невыгодно, притом, крайне невыгодно, всем).

4. Желательно связать Керченский полуостров с Таманским надежной переправой – тоннелем или мостом (в рамках неизбежного для Украины решения предоставить Крыму особый визовый и таможенный статус).

5. При наличии такого моста крупный порт в Керченском проливе, «завязанный» на соответствующую железно- и автодорожную структуру, приобретает некоторую коммерческую эффективность. Железная дорога идет на Крымск – Краснодар.

Г) В перспективе может представлять значительный интерес индустриальный мегапроект «Азовское море» («Память Азова»).

Это мелководное море может быть полностью «зарегулировано» на современном техническом уровне, разбито на отдельные почти изолированные участки- «аквариумы» с регулируемой температурой, соленостью воды, содержанием в ней кислорода. Такие «фермы» могут быть использованы для выращивания аквакультур и разведения ценных пород рыб. Конечно, такой проект как использование целого моря в качестве промышленного предприятия – дело будущего, но, вероятно, не очень далекого.

5.2. «Новые Арабские Эмираты»

Этот проект предполагает широкое развертывание в Краснодарском крае современного туристского бизнеса. За счет федерального финансирования, размеры которого уточняются, но будут достаточно велики, на черноморском побережье строится ряд отелей, сравнимых по своим характеристикам с отелями Кипра, Турции, Арабских Эмиратов, Омана (4*, 5*). Предполагается, что эта мера позволит построить в Крае туристскую индустрию, соразмерную упомянутым странам.

На мой взгляд, этот проект невыполним.

Прежде всего, его осуществление требует времени, а за несколько лет туристская индустрия Эмиратов и Турции, а, возможно, и Египта, совершит новый шаг вперед. Уместно вспомнить, что Дубай, выстроив два крупнейших, удобнейших и красивейших отелей мира, не останавливается на этом и сейчас проектирует уникальный подводный комплекс. В результате наряду с морально устаревшими дворцами и садами 1950-х годов, побережье получит отели 2000-х годов, устаревшие в процессе постройки.

Далее, климатические условия Краснодарского края не сравнимы с климатом Египта, Эмиратов и даже Турции и Хорватии. Это ограничивает туристский сезон (в предположении, что он вообще будет) двумя – двумя с половиной месяцами в году. Проблема «внесезонья», острая уже сейчас, в проекте «Новые Эмираты» обостряется до предела.

С формальной точки зрения Черноморское побережье Кавказа не имеет никаких формальных преимуществ для иностранного туриста. Для абсолютного большинства из них пляжи Анатолии или Сицилии ближе, лучше оборудованы, вода – теплее, природа – лучше. Более того, даже для российского туриста, живущего за пределами макрорегиона «Европейская Россия» Турция и Египет также более привлекательны, нежели Краснодарский Край. Что же касается «отелей нового поколения», то их ценовая категория не будет подходить мало- и среднеобеспеченным туристам из европейской России, представляющих собой основу современного контингента отдыхающих на пляжах Краснодарского края.

Для иностранных туристов не слишком привлекательна Россия (которая ассоциируется с низким уровнем обслуживания) и, тем более, Кавказ, который считается «зоной военных действий».

Серьезным барьером на пути претворения в жизнь концепции «Новых Эмиратов» станет кадровая проблема. В крае НЕТ кадров, обладающих необходимыми компетенциями в области мирового туризма, эти кадры никто не готовит, и взять их неоткуда.

Наконец, необходимо иметь в виду, что эффективность туризма как средства привлечения валюты, сильно преувеличена.

«Начав зарабатывать на туризме, государство (или регион – С.П.) подсаживается на него, как на наркотическую иглу. По всем внешним критериям жизнь при взгляде со стороны, конечно же, выглядит лучше, чем раньше. Достижения завораживают и успокаивают. Как жить дальше, если туризм вдруг свернется, власти уже не представляют. (…) Каждый, приезжающий на отдых турист склонен мыться и купаться. В среднем на его водные процедуры уходит по 200 литров чистой воды в день на человека. Ежегодно один отель в Каире потребляет количество электроэнергии равное потребностям 4000 городских квартир. (…) по оценкам одного из экспертов Кристины Рихтер, много лет занимающейся обсчетом рентабельности туристического бизнеса, непосредственно сама страна, куда направляется гость из Западной Европы, получает не более 10% от стоимости всего турпакета», – пишет Николай Мейнерт, обозреватель «Северо-Европейского Журнала Новые Рубежи» (2005, №1 (34)). И заключает: «Туризм хорош, когда ему отводится роль пусть основного, но далеко не единственного источника денег для государственного бюджета. А еще лучше – вспомогательной составляющей народного хозяйства».

В сущности, когда мы полагаем рекреационный туризм, как стратегическую цель развития экономики региона, мы неявно говорим: эта область никаких разумных перспектив развития вообще не имеет.

5.3. «Голубая линия»

Этот проект является, в сущности, версией предыдущего. Однако, здесь речь идет не о рекреационном туризме, а о туризме культурно-историческом, значительно в меньшей степени зависящим от погодных и климатических условий.

Краснодарский край хорошо «прописан» и в военной истории, и в истории культуры. Эта земля связана с античной эпохой, с именем М.Лермонтова, с завоеванием Кавказа в XIX столетии, с индустриализацией. Во время Второй Мировой войны вдоль так называемой «Голубой линии» весной 1943 года проходили тяжелые бои; сражение в воздухе по своему накалу превосходило «Битву за Британию» и, насколько можно судить, так и осталось в военной истории непревзойденным.

Культурно-исторический туризм не настолько привлекателен финансово, как рекреационный, но, во-первых, он является хорошим подспорьем рекреационному и, во-вторых, сам по себе гораздо более престижен. Однако, он так же, как и рекреационный, требует существенных капиталовложений.

Прежде всего, необходимо четко понимать: культурно-исторический туризм не есть приложение к историко-археологической работе. В известной степени он перечеркивает данную работу. Историческая истина, как и реальная историческая ценность той или иной находки играет подчиненную роль: история должна быть «вписана» в привлекательный для туриста сюжет, и если для этого историю приходится трансформировать, урезать или переписывать, это в порядке вещей.

Культурный туризм в Крае должен быть выстроен вокруг «Голубой линии», как наиболее зрелищной, сюжетной и недавней истории, связанной с регионом. Для этого необходимо:

Восстановить саму «Голубую линию» и ее наиболее значимые укрепления;

Создать в этих укреплениях музей битвы (и шире всей Кавказской кампании Второй Мировой войны);

Снабдить район туристской инфраструктурой;

Полностью восстановить систему исторических памятников Новороссийска («Малая Земля», памятник Цезарю Кунькову и т.п.);

Создать Панораму битвы;

Создать несколько аэродромов с моделями-копиями самолетов 1943 года;

Развернуть торговлю сопутствующими товарами (в том числе настольными и компьютерными играми);

Развернуть ежегодные мероприятия, связанные с Битвой за Кавказ, использовать эти мероприятия для массовых приглашений как русских, так и немецких ветеранов и их потомков;

Создать и сертифицировать туристский пакет, включающий отдых на Черном море и посещение музеев Новороссийска и «Голубой линии».

Для задействования других культурно-исторических «слоев» следует:

Привести в порядок крейсер «Михаил Кутузов» (проект 68 бис), превратить его в корабль-памятник, оборудовать в его помещениях филиал Морского Музея (раздел: «Военно-морские силы России в XX столетии», который в Центральном Военно-Морском музее выполнен неудовлетворительно, во всяком случае, для периода начиная с 1918 года;

На базе существующих раскопок в Анапе восстановить в первоначальном виде античный город, превратив его в игровой город-аттракцион со своей валютой, своим «игровым» населением и т.п. Воспользовавшись движением любителей ролевых игр, можно создать уникальный туристский пакет по посещению античного торгового поселения в момент его атаки варварским племенем или в момент острого политического кризиса. Можно оставаться наблюдателем, можно самим принять участие в «игре в историю»;

Привести в порядок места, связанные с пребыванием на Кавказе М.Лермонтова и его героев, создав отдельный туристский пакет, связанный с Лермонтовым, Печориным и завоеванием Кавказа русской армией.

Не следует переоценивать значение всех этих мероприятий для экономики Края, но они способны предоставить ему ресурс общественного внимания и небольшой, но постоянный и престижный доход.

6. Краснодарский край как часть Кавказского макрорегиона

Начиная, продолжая и завершая тему будущего Красноярского Края нельзя не замечать, что этот регион представляет собой географические и исторические ворота на Кавказ. По кубанским дорогам маршировали на юг солдаты генерала Скобелева, германские 17-я полевая и 1-я танковая армия, шли на север и запад советские войска. Новороссийск, Туапсе, Крымск, Славянск были аренами ожесточенных боев. Краснодарский край жил в тени Кавказа, жил интересами и сюжетами битвы за Кавказ.

И именно эта близость к Кавказу, прикосновение к его западным отрогам и является наиболее значимым и интересным ресурсом Краснодарского края. Слишком значим Кавказ для России и Человечества: Кавказ с его чересполосицей фаз развития, народностей, культур, конфессий и языков, с непрерывными, длящимися тысячелетиями внутренними и внешними войнами, с его демографическими, культурными и природными богатствами.

Россия никогда не владела Кавказом в полной мере. Но в течение полутора столетий она занимала положение непререкаемого арбитра в спорах кавказских этносов, обеспечивая тем стабильность покой и процветание на Кавказе и близлежащих регионах, а также утилизацию взрывной пассионарности молодых (по фазе развития, а не числу тысячелетий истории) кавказских народов. Сейчас этот отлаженный механизм расстроен, что приводит к ряду трудностей, прямо или косвенно ощущаемых в России, Закавказье, других регионах. Успешное течение Второй Чеченской войны – прежде всего, вытеснение «Республики Ичкерия» из информационного пространства цивилизованной Ойкумены – дают основание надеяться на восстановление status qwo на Кавказе.

В решении этой задачи Краснодарский край может сыграть выдающуюся роль, превратив свои санатории и здравницы, пустующие в зимнее время, в школы-интернаты для детей Чечни (и шире всего кавказского пояса нестабильности), которые лишены возможности нормально учиться вследствие непрерывных конфессиональных, этнических и экономических конфликтов, в которые они втягиваются самим фактом рождения на кавказской земле.

В решении этой задачи Край вправе рассчитывать не только на федеральные деньги, но и на международную помощь – прежде всего, обученными специалистами.

Подведем итоги.

Уникальностью Краснодарского Края является, во-первых, его географическое положение естественных «ворот на Кавказ», и, во-вторых, долгая, бурная и сюжетная история.

Эта уникальность может быть превращена в ресурс развития при кумулятивном осуществлении двух проектов: «Голубая линия» – создание комплекса военно-исторических памятников периода Второй Мировой войны на Тамани, в районе Новороссийска, на Кубани – и «Школа для Кавказа» – развертывание в зимний период на базе бездействующих санаториев Анапы, Геленжика и пр. «военно-полевой», кризисной образовательной системы, способной «работать» с детьми «горячих точек», в том числе – с чеченскими детьми и подростками.

Осуществление этих проектов не дает Краснодарскому краю никаких гарантий на будущее, но создает базу для осуществления таких амбициозных намерений, как «Память Азова». Если же проекты «Голубая линия» и «Школа для Кавказа» не будут осуществлены, Краснодарский Край ждет медленное, но неуклонное «выключение из истории», а вслед за тем – и из экономики.

февраль 2005 г.

[1] Термин «фаза» понимается здесь как «фаза развития»: архаичная, традиционная, индустриальная, когнитивная. В настоящее время большинство развитых государств мира, в том числе и Россия переживает трудный и болезненный переход от индустриальной к когнитивной фазе. При этом на территории РФ остаются территории, принадлежащие традиционной и даже архаичной фазам.

Сергей Градировский, Сергей Переслегин

Русский Ватиканъ

Пришло время говорить о церкви. Говорить не о догмате и спасении, но об институциональном развитии вблизи Российского государства.

История взаимоотношений

Исторически эти структуры функционировали в тесном контакте, причем, начиная с эпохи Петра I, церковь была окончательно подчинена государству и представляла собой нечто вроде «министерства духовного окормления».

Какое-то время симбиоз был выгоден для обеих сторон: церковь получала от государства юридическую защиту, а при необходимости – военную и экономическую помощь[1].

В свою очередь РПЦ придавала царской власти необходимую «трансцендентную легитимность», способствовала упрочению дисциплины в армии и на флоте и – last, but not least – обосновывала претензии России на Константинополь и «зону проливов».

Эта «симфония» была разрушена в годы Первой Мировой войны. Церковь может – иногда, и должна – заниматься мирскими делами, однако ее прямое участие в войне оправдано, только если война носит «священный», подлинно народный характер. Так бывает, когда противник нарушает даже не человеческие законы, но божественные заповеди, вследствие чего борьба с ним обретает черты духовного подвига.

Первая Мировая война под определение «священной» никак не подходила. Одни христиане убивали других во имя целей, названных «империалистическими» вовсе не партией большевиков. В этой ситуации безоговорочная поддержка церковью «своего» правительства – благословление на бойню – стала прямым отступлением против заповедей Господних. Тому, для кого «несть ни эллина, ни иудея…», неуместно благословлять людей на смертоубийство.

После октябрьской революции, поскольку церковь сохранила претензии на «духовное руководство» нацией, большевики отнеслись к ней как к идеологическому конкуренту, подлежащему уничтожению. Эта политика не встретила серьезного сопротивления, тем более что РПЦ была одним из крупнейших заимодавцев страны, и ее «раскулачивание» многие восприняли с восторгом.

О тех гонениях, которые «власть Антихриста» обрушила на Святую церковь, написано невероятно много. Характерно, что руководство РПЦ, призывая народ и власть имущую к покаянию, ни разу не поставило вопрос о степени своей вины в случившемся, хотя любому христиански мыслящему человеку ясно, что в своих бедах, обычно, виновен он сам.

Есть нечто общее между Бурбонами, современными коммуно-патриотами и клиром Русской Православной Церкви: и те, и другие, и третьи «ничего не забыли и ничему не научились». Все они призывают вернуть минувшее. Некоторые из них, наверное, понимают, что это невозможно. Но даже и эти не отдают себе отчет в том, что если бы каким-то чудом возвращение в прошлое удалось, им просто пришлось бы заново пережить крах.

После революции РПЦ утратила связь с советским обществом, расслоившись на эмигрантскую, катакомбную и сергианскую церкви.

Ситуация кардинально изменилась в Отечественную войну. Причиной тому – и последовательная патриотическая позиция, занятая церковью (война, в которой речь шла о существовании уже не государства, но народа, конечно, носила священный характер), и сильнейшее нравственное потрясение, пережитое советским обществом. Так или иначе, в послевоенные годы РПЦ вновь становится частью «контура управления», в силу чего играет подчиненную по отношению к коммунистической идеологии роль.

Принято говорить о притеснениях, которым подвергалась церковь в советское время. Да, разумеется, РПЦ находилась под строгим контролем партии и госбезопасности. Однако она могла осуществлять свою деятельность в пространстве СССР практически беспрепятственно, в то время как конфессии-«конкуренты» были поставлены «вне закона»: принадлежность к ним (речь идет, прежде всего, о неподконтрольных Патриарху и Синоду «сектах» внутри самого православия, затем о протестантских общинах, наконец, католиках вне традиционного канонического пространства) считалась уголовным преступлением. В определенном смысле все вернулось на круги своя – установились «особые отношения» между русской (советской) властью и Русской Православной Церковью.

После распада СССР и краха коммунистической доктрины РПЦ «вышла из подполья», в котором, на самом деле, уже давно не пребывала. В этот период церковь получает сильнейшую поддержку посткоммунистической элиты – организационную, политическую, материальную. В первую очередь, эта поддержка объяснялась, конечно, надеждой, что РПЦ заполнит собой возникший «вакуум» и поможет создать новую версию управляемого государства (со всеми родимыми пятнами). Понятно также, что, демонстрируя свою «православность», иерархи нового режима подчеркивали разрыв с прежней атеистической традицией государства. Дело доходило до печальных анекдотов типа «крещения активной зоны ядерного реактора» или баллистических ракет подводного базирования.

Церковь воспользовалась благоприятной конъюнктурой, чтобы вернуть себе потерянную в ходе революции и последующих событий собственность. И в этом она вполне преуспела. Хотя закон о реституции в РФ не принят, и частным лицам их владения никто возвращать, кажется, не собирается.

Столь пристальное внимание к материальным активам стало серьезной ошибкой со стороны руководства РПЦ: принадлежащий церкви «человеческий капитал», далеко не беспредельный, был растрачен на решение сугубо земных проблем – юридических, экономических, организационных. Церковь улучшила свое финансовое положение, стала крупным собственником, организовала несколько капиталистических предприятий (в том числе, и стоящих на грани закона), но потеряла много времени, и во второй половине 1990-х годов столкнулась с жесточайшим кадровым голодом.

Между тем, конфессиональная обстановка на бывших советских территориях стремительно усложнялась. Римская Католическая Церковь, получив плацдарм на Украине, развернула наступление в исконном каноническом пространстве РПЦ. В Южном, Приволжском и Уральском федеральных округах активизировался ислам. Огромные средства на свою пропаганду в России выделили европейские, американские, канадские и южнокорейские протестантские организации. Усиление межконфессиональной конкуренции совпало с ростом трудностей в отношениях между РПЦ и православными церковными структурами за рубежом.

В этих условиях церковь выдвинула концепцию новой «симфонии» с российским государством. Понятно, что при возникновении этой симфонии РПЦ стала бы системообразующим элементом культуры, если не самой государственности, и надежно закрыла бы каноническое пространство страны от «чуждых влияний». По-видимому, определенные политико-идеологические дивиденды получило бы и государство[2].

Целым рядом высших православных иерархов завладела именно эта концепция: РПЦ должна достичь тесного союза с российскими правящими элитами и стать Церковью Русского Государства. Может быть, даже – господствующей Церковью. То есть, вернуть ситуацию как минимум XIX столетия, а еще лучше эпохи Никона!

Церковь много работает в этом направлении. Уже достигнуто соглашение о фактически скрытом финансировании РПЦ через налоговые льготы. Блокируется сама возможность сделать бюджет церкви прозрачным. Агрессивно насаждается бренд «русский – значит православный»[3]. Жестко ведется борьба против любых идеологических концептов элит, альтернативных православному. Ощущается недопустимость простого словоупотребления «русский протестантизм», «русский ислам» несмотря на нарастающую силу этих явлений. Непрерывные жалобы на активную деятельность католических организаций время от времени скандально поддерживаются на уровне МИДа и силовых структур. Разыгрался конфликт относительно введения курса «Основ православной культуры» в средних школах.

Заметим при этом, что на данный момент не существует объективных независимых исследований конфессионального состава российского государства. А Всероссийская перепись 2002 года этим пренебрегла.

Последствия «симфонии»

Понятно, что российские власти – будь то Дума, Администрация Президента или Совет Министров – не испытывают особых иллюзий относительно будущности «православного государства». Прежде всего, это – конец любым проектам модернизации, в том числе, модернизации экономики. Ведь со сходной проблемой столкнулся Петр Великий и разрешил ее известным способом. Затем Россию будут ждать серьезнейшие трения с зарубежными державами и главное – гегемоном современного мира США, помешанным на лозунге свободы вероисповедания. Наконец, легко прогнозировать внутренние волнения, причем особую «головную боль» доставят не протестанты с католиками, а весьма многочисленная и влиятельная атеистическая «конфессия». Сейчас именно она блокирует приход священников в школы.

Проблемы неизбежны, выгоды же гадательны. Если, конечно, считать политические соображения более важными, нежели религиозные.

Но если симфония с РПЦ не является желанной для государства, то для самой церкви она, скорее всего, обернется новой трагедией. Россия уже не является мировой империей, и в ближайшее поколение, видимо, ей не станет. Это означает, что РПЦ приобретет характер «церкви национального государства», то есть встанет в один ряд с Болгарской, Румынской, Сербской, Греческой да Грузинской церквями. Повторяя путь перечисленных исторических церквей, она немедленно потеряет всякое влияние на канонических территориях в Эстонии, Молдавии, Белоруссии, Украине.

Собственно, такие проблемы уже имеют место: по мере госстроительства в перечисленных странах, РПЦ, как церковь иного государства, выражающая интересы именно другого государства, чего не скажешь, к примеру, о Ватикане, подвергается вытеснению. Тем быстрее это происходит, чем агрессивней себя ведут околоцерковные организации типа Союза православных граждан/братств с упоением трезвонящих об «имперской роли Московского Патриархата» на территории вновь созданных государств.

Далее, понятно, что превращение в «национальную русскую церковь» делает беспочвенными любые претензии РПЦ на «особое положение» в православном мире. В условиях сильнейшего давления со стороны католицизма, в том числе – давления финансового и институционального, такое положение дел с неизбежностью приведет к усугублению раскола в православном мире.

Важно понимать адептам «симфонии» и другое. Само по себе такое решение будет с неизбежностью означать замыкание Вселенской Церкви в тесных национальных границах. Ведь пресловутая «симфония» времен Византии была симфонией с империей, причем единственной империей Ойкумены!

«Симфония» же с одним из государственных образований современности означает свертывание «вселенского качества» церкви, а, следовательно, свидетельствует об осторожном, но самопризнании решающего поражения в вековом конфликте с католицизмом и протестантизмом. Этого ли чает священство и православный люд?!

Наконец, необходимо отдавать себе отчет в том, что положение «симфонии» не продлится вечно. Рано или поздно, и скорее рано, миграционные процессы и демографический спад, помноженные на исламский, католический, протестантский и буддистский прозелитизм изменят этноконфессиональную карту страны настолько, что это приведет к смене (по крайней мере, расслоению) духовной ориентации элит. Тем более что произойдет частичная замена этих самых элит.

В этих условиях РПЦ ожидает маргинализация, этапы которой легко предсказать из истории Константинопольской, Иерусалимской, Александрийской, Антиохийской церквей. Этот процесс, естественно, будет сопровождаться переделом церковного имущества в пользу «победителей»: образцы этого процесса мы уже сейчас наблюдаем на Украине и в Эстонии.

Экстерриториальность

Деградация РПЦ и, тем более, раскол и маргинализация Православия, не отвечает стратегическим интересам России – вне всякой зависимости от того, какая (-ие) этноконфессиональная группа будет в последующие десятилетия ассоциироваться с этим «географическим понятием».

Российское государство связано с православием исторически, и деградация церкви обесценит какую-то часть русской идентичности, что может негативно сказаться – и наверняка скажется – на возможностях страны в грядущих геокультурных войнах. Высоко значение православия и как объединяющего фактора Русского Мира. Наконец, государство имеет перед церковью определенные моральные обязательства.

Поскольку современная ситуация неустойчива, а идея «симфонии» представляется фатальной ошибкой (притом, скорее, церкви, нежели государства), необходимо искать новые пути развития русской православной организованности.

В этой связи представляет интерес идея экстерриториальности Русской Православной Церкви. Иными словами, РПЦ действительно должна быть огосударствлена, но отнюдь не в смысле петрова синода. Речь идет о создании особого типа государственности, отделенной от России, не совпадающей с ней ни функционально, ни территориально.

Обратим внимание на наличие определенной общности между современным «православно-славянским миром» и позднефеодальной Европой. В эпоху Реформации, когда оформлялись национальные государства, структура мира, созданная католицизмом, была полностью разрушена. Однако, несмотря на тяжелейший идеологический кризис, особенно усилившийся в связи с секуляризационными настроениями конца XVIII – начала XIX столетия, Ватикан продолжал свое существование как штабная, организационная, финансовая структура христианства, как база подготовки миссионеров, как культурная столица католицизма, наконец, как центр христианской «разведывательной» деятельности. Имея дипломатические отношения с важнейшими мировыми державами, Ватикан оказывал влияние на мировую политику и мировую проектную культуру[4].

Сохранение – и именно Святым Престолом – принципа Универсализма в противовес господствующей идее национальной обособленности сыграло свою роль, когда в Европе возникли интегристские тенденции. Здесь важно отметить, что хотя объединение Европы и было чисто светским предприятием, идеологическую легитимность ему придал именно Ватикан. И именно светские политики-католики сдвинули и духовно подпитывали процесс объединения Европы в трудные годы начального периода.

В рамках построенной аналогии экстерриторизация РПЦ станет крайне выгодной Российскому государству на следующем этапе его существования, когда усилятся интегристские процессы в Восточной Европе и отчасти Балканах и Закавказье. Огромное значение этот государственный акт будет иметь и для развития самого Православия, как специфического типа мышления и особой формы со-организации.

Строительство собственной (теократической) государственности, конкурентной такой признанной силе как Престол Петра, откроет новый этап в тысячелетней истории Православия. Такое подлинно историческое событие вызовет к жизни новый тип церковных элит и приведет к более глубокой модернизации Православия, нежели реформы Никона[5], хотя и во многом в никоновской логике придания русскому православию достойных лидера риз.

Можно и должно предполагать, что создание «Русского Ватикана» приведет к оживлению приходской жизни и к перенесению основных организационных усилий церкви на уровень прихода. Сегодня РПЦ проигрывает своим противникам, прежде всего, в теории и практики миссионерства. Новая церковь сможет выстраивать механизмы расширения своего канонического пространства на «связке» между штабом, обладающим функциями и правами государства, и приходом, представляющим собой «точку роста» на «чужой» территории. Речь идет о создании гетерархической структуры, объединяющей исторически проверенные моноцентрические конструкты католицизма и современные сетевые организованности, характерные для политического ислама.

Русский Архипелаг

Понятно, что такие возможности не даются даром, и создание «Русского Ватикана» потребует огромных усилий и заметных капиталовложений с разных сторон и государства, и РПЦ, и общественности. Реализация проекта трансформирует с неизбежностью и светскую власть.

Это подлинное изменение статуса среди Православных Церквей. Поэтому решение такое должно быть соборным и фактически выдвигает Московский Патриархат, как и в свое время Константинопольский на позицию Первого среди Равных. Одновременно это и процесс Единения, который мог бы быть противопоставлен «западному экуменизму».

Чтобы не на словах, а на деле реализовывать альтернативные объединительные процессы под своим началом и на иных ценностных основаниях, в первую очередь необходимо выделить из состава государственных земель ту территорию, от суверенитета над которой государство добровольно отказывается. И это должна быть земля, достойная Патриарха и Святейшего Синода, с одной стороны, и Предназначенного Будущего, с другой.

Нам кажется, что в отличие от католического Ватикана Православный должен получить в собственность ряд небольших территорий, устойчиво ассоциируемых со святостью. Они-то и лягут в основание Православного Архипелага, состоящего из таких известнейших – сухопутных, озерных и морских – «островов» как Сергиев Посад, Валаам, Дивеево и Соловецкие острова.

Каждый из этих «островов» несет свои преимущества и уникальный смысл:

– «Русский Ватикан» в Загорске – это тесные личные контакты между главами духовного и светского государств, это близость к Первопрестольной, это почти что сама Москва;

– Валаам и Ладожское озеро – это связь с историей православия; в этой версии мировая столица РПЦ будет удалена от Москвы, но приближена к такому культурно-историческому центру как Санкт-Петербург;

– Дивеево, с его знаменитой канавкой Божьей Матери, будет символизировать «неприступность» Руси;

– Соловецкие острова подвели бы черту под канувшей в лету жестокой эпохой и дали бы толчок новому освоению русского Севера.

Далее следует зафиксировать международный статус передаваемых под прямое управление церкви земель, определив их как неотчуждаемую демилитаризованную территорию. Встает вопрос о правовом и имущественном статусе нынешнего населения этой территории. По опыту организации отношений Ватикана с государствами Европы здания и земли церквей и монастырей не получают статус экстерриториальности, которой должен пользоваться только Патриарший Престол[6].

Понятно, что «особые отношения» между Москвой и «Русским Ватиканом» неизбежны, и такие отношения также должны быть фиксированы юридически.

Никто не вправе лишить церковь духовной – и не менее важно, проектной – инициативы. Будучи отделенной от государства российского формальной (хотя наверняка и прозрачной) границей, РПЦ сохранит свою позицию по важнейшим вопросам русской онтологии, аксиологии и политической практике.

И Голос Церкви будет слышен.

Текст написан в 2003 году,

Москва, Санкт-Петербург

[1] Одной рукой давая и строя, другой государство обирало церковь; и тогда, когда нужен был метал для пушек (которые лили из снятых колоколов), и когда нужна была земля, чтобы награждать многочисленный служилый класс.

[2] Прежде всего, серьезно упростился бы механизм взаимодействия метрополии с первыми двумя «волнами» эмиграции.

[3] На конференции, посвященной «Русскому Мiру», пришлось услышать и негативную форму этого утверждения: если Вы не православный, Вы не имеете права называть себя русским.

[4] Возможно, именно Ватикан через зависящие от него духовные организации финансировал и идеологически «окормлял» деятельность Римского Клуба, которая привела к полному переформатированию пространства Европы.

[5] Весьма существенно, что эта реформа станет внутренним делом церкви, а не предметом проектирования со стороны светской власти.

[6] Но, может быть, следует сделать исключение для особо оговоренных святынь православия как, например, Печорский монастырь, что было бы актом справедливости в отношении церкви.

Источник: "Полит.Ру", 7 апреля 2005 г.

К оценке перспектив Европейского постиндустриального проекта

Поскольку право представляет собой "точку сборки" всех организующих ЕС институтов, деятели Евросоюза вынуждены любой ценой превращать свое детище в "правовое государство", где каждый шаг если не каждого обывателя, то каждого экономического или политического института совершается, прежде всего, в юридическом пространстве и допускает однозначную юридическую оценку

1. Краткая хронология создания Европейского Союза (ЕС)

1942 г. В качестве структурообразующего элемента послевоенного устройства Европы утвержден «План Маршалла».

1945 г. Капитуляция Германии, ее расчленение на оккупационные зоны.

1946 г. Создание франко-германского «Общества угля и стали».

1946 г. Речь У.Черчилля в Фултоне. Начало «Холодной войны».

1951 г. Парижский договор. Вступление Италии и стран Бенилюкса в «Общество угля и стали».

1957 г. Создано «Европейское сообщество по ядерной энергетике». (Римский договор).

1958 г. Создание прообраза «Общего рынка» (Франция, Германия, Италия, Бельгия, Нидерланды, Люксембург).

1967 г. Слияние исполнительных органов «Общества угля и стали», «Европейского сообщества по ядерной энергетике» и «Европейского экономического сообщества».

1973 г. «Энергетический кризис».

1973 г. Вступление в «Общий рынок» Великобритании, Ирландии, Дании.

1975 г. Хельсинские соглашения. Договор о нерушимости границ в Европе.

1981 г. Вступление в процесс европейской интеграции Греции.

1985 г. 14 июня. Подписание Шенгенских соглашений. Проектирование единого визового пространства ЕС.

1986 г. Вступление в ЕС Португалии и Испании.

1990 г. Вступление в ЕС Восточной Германии (с нарушением ряда норм, принятых в сообществе).

1990 г., 19 июня, Принята Шенгенская конвенция как развитие Шенгенских соглашений

1991 г. Беловежские соглашения. Распад СССР. Окончание «Холодной войны.

1992 г. Подписаны Маахстритские соглашения, определившие рамки создания единой валюты ЕС.

1995 г. К организации присоединились Австрия, Швеция и Финляндия. Возник «Комитет шестнадцати».

1995 г. 26 марта. Начало работы Шенгенских соглашений (для семи стран ЕС).

1997 г. Амстердамский договор, расширение сферы политического и экономического сотрудничества в Европе.

1999 г. Вводится в обращение безналичный Евро.

2002 г. Появление наличного Евро

2004 г. Самое масштабное расширение содружества: добавились Литва, Латвия, Эстония, Польша, Венгрия, Чехия, Словакия, Словения.

Сегодня ЕС – это 373 миллиона человек (США – 268 миллионов, Россия – 110 миллионов) и 9,2 триллиона долларов совокупного ВВП. По этому показателю Союз несколько уступает США с их 9,9 триллиона, но значительно превосходит Россию (чуть больше 0,5 триллиона «белого» ВВП).

ЕС не является империей, федерацией, конфедерацией или иной формой наднационального государства. Это, скорее, сложный комплекс международно-правовых договоренностей, подписантами которых является большинство европейских государств, единый ареал действия множества сервитутов, определенная «рамка», выстроенная для любых жизненных форматов.

ЕС можно представить себе как «предельный случай» правового государства: правовая система, полностью определяющая и экономику, и политику, и культуру определенной территории. В известной мере ЕС – это результат злоупотребления юридическими нормами в государственном строительстве (подобно тому как СССР был результатом злоупотребления законами политэкономии), своеобразная «экземплификация самоуправляемой прокрустики» (по Ст. Лему).

Евросоюз представляет собой единый рынок, в рамках которого выполняются четыре свободы передвижения: людей, капитала, товара и услуг. ЕС, однако, нельзя в полной мере отнести к либеральной экономической модели, потому что общеевропейский рынок является хотя и антимонопольным, но зато жестко регулируемым через систему квотирования.

2. Реализованный сегодня институт Европейского Союза представляет собой результат взаимодействия, по крайней мере, трех различных политико-экономических проектов.

2.1. Первый проект имеет геополитический и индустриальный характер. Его субъектом является Германия, а сам проект может быть охарактеризован как «Четвертый Рейх».

Речь идет о реализации идеи военно-экономического объединения Европы против того или иного сильного противника.

Исторически, первым шагом на этом пути был Наполеоновский «Декрет о континентальной блокаде». В качестве «внеевропейского врага» рассматривалась Британская Империя. Реализация проекта привела к острому экономическому кризису, неудачной войне с Россией и распаду единой наполеоновской Европы на национальные государства.

Германский проект Единой Европы, принадлежащий кайзеру Вильгельму II, был уничтожен Первой Мировой войной. Эфемерными оказались успехи гитлеровской Германии (созданная в 1940 – 1941 гг. Империя стала ядром макрорегионального Союза, соответствующего по уровню интеграции Европе Наполеона).

Новый германский проект направлен, несомненно, против США (и очень чуть-чуть против России). Этот проект выглядит более совершенным и завершенным созданием, нежели предыдущие, но он столь же уязвим политически, экономически и психологически.

2.2. Второй проект восходит в «Священной Римской Империи Германской нации», а, возможно, и к самой Римской Империи (первому и наиболее удачному примеру европейской интеграции). Автором этого (скрытого) проекта, по-видимому, является Ватикан в лице папы Иоанна Павла XXIII, одного из наиболее ярких и интересных политиков в долгой истории Римской Католической Церкви.

РКЦ всегда рассматривала европейскую интеграцию как этно-конфессиональное объединение Христианской Европы, направленное сначала против «язычников», позднее против «мусульман», еще позднее – против коммунистов. В этой связи «ватиканская составляющая» современного Евросоюза представляет собой, скорее, трансдендентальный, нежели индустриальный проект.

К несчастью для Иоанна Павла XXIII, процесс утраты христианской идентичности европейцами зашел достаточно далеко, вследствие чего современный ЕС не приобрел конфессиональной «окраски» (и вообще какого-либо трансцендентного начала) даже в условиях активного проникновения в Европу исламской идентичности.

2.3. Третий проект, вошедший составным звеном в европейскую интеграцию, является постиндустриальным (когнитивным). Источником этой проектной составляющей служат кельтские народы и, прежде всего, ирландцы. Ирландия очень недолгий срок существует, как независимое государство. Исторически, остров был первой колонией Великобритании (и одной из наиболее непокорных ее колоний). Население страны во все времена было немногочисленным. Причинами неблагоприятной демографической статистики были периодически повторяющиеся «голодные годы» и массированный миграционный отток. При всех этих обстоятельствах Ирландия создала великолепную культуру – песенную и поэтическую, стала одним из источников «магического романа». В эпоху независимости креативный потенциал Ирландской Республики резко упал, что было отрефлектировано элитами страны, вызвало тревогу и привело к созданию ирландской инновационной модели, в рамках которой Ирландия превратилась в оффшор для всякого рода творческой деятельности. По сей день в Ирландии не взимаются налоги с продуктов творческого труда.

Ирландская инновационная модель способствовала быстрому росту современных форм производства, прежде всего, AT-технологий. Инсталляция этой системы привела к быстрому росту ирландской экономики и повышению уровня жизни в стране.

Ирландское (постиндустриальное) экономическое чудо послужило прообразом реконструкции экономики восточной Германии. Хотя распространить этот опыт целиком на всю территорию бывшей ГДР не удалось, элементы когнитивного «творческого оффшора» отчетливо просматриваются в Берлине, на глазах становящегося «мировым городом».

Хотя Исландия формально не является членом ЕС, она тесно взаимодействует с Союзом. Можно предположить, что какие-то элементы исландской постиндустриальной проектности (совмещение получения образования с производительным трудом, раннее вступление детей в экономическую жизнь и пр.) будут интегрированы в «ирландскую составляющую» европейского развития.

3. Три компоненты глобального европейского интеграционного проекта: индустриальная, трансцендетная, когнитивная, – имеют различное направление и, вообще говоря, антагонистичны. Для того чтобы уравновесить их в единой политической конструкции, необходима «точка сборки». Адепты ЕС нашли ее в идее «правового государства». Выше уже говорилось, что Евросоюз представляет собой своеобразное «злоупотребление правом» в экономическом, политическом и культурном конструировании.

Право, однако, вовсе не когнитивно. Оно даже не индустриально. Единственная область, в которой оно безупречно работает, есть та, ради которой его и создавали: область феодальных прав и привилегий, и, прежде всего, обращение собственности на землю. Юридические формулы своей чеканной архаикой напоминают судейские парики, и не случайно интеллектуальную собственность они рассматривают как несколько своеобразное, но вполне узнаваемое «ленное право».

Поскольку право представляет собой «точку сборки» всех организующих ЕС институтов, деятели Евросоюза вынуждены любой ценой превращать свое детище в «правовое государство», где каждый шаг если не каждого обывателя, то каждого экономического или политического института совершается, прежде всего, в юридическом пространстве и допускает однозначную юридическую оценку.

Ирония судьбы! Элитам США пришлось изобрести политкорректность, чтобы «взрослая жизнь» отвечала тем представлениям о ней, которые создаются в школе. В известном смысле, американцы трудолюбиво выстроили на своем континенте «школьную утопию». Но и европейцам придется завести у себя ту же политкорректность и тот же харрисмент, чтобы постиндустриальная реальность стала бы отвечать средневековой юридической практике. И элиты ЕС пойдут на это.

4. Право как точка сборки политического проекта имеет тот недостаток, что сводит все личные и общественные связи к измеримым, а все социальные процессы – к аналитическим. В любой фазе развития такая редукция может рассматриваться лишь как грубое приближение. По мере приближения к постиндустриальному барьеру неизмеримые компоненты играют все большее значение, доля неаналитических процессов (в том числе, в экономике) нарастает. В этой связи сшивающие правовые институты ЕС вынуждены вводить все более и более глубокое регулирование как экономических, так и общественных отношений. При этом, во-первых, падает эффективность экономики, во-вторых, стремительно нарастает стандартизация всех сторон жизни, а в-третьих, каналы управления переполняются информацией. Можно с уверенностью сказать, что информационный автокатализ, предсказываемый для всех управленческих систем, находящихся в окрестностях постиндустриального барьера, будет носить для ЕС характер прогрессирующего производства правовых норм, институтов, стандартов.

По мере нарастания глубины правового регулирования всех сторон жизни уровень «доступной личной свободы» будет соответственно уменьшаться. На какое-то время социальная реклама сможет воспрепятствовать осознанию этого обстоятельства массами, но рано или поздно произойдет информационный прорыв, после чего западное общество начнет быстро политизироваться.

5. Второй, резервной «точкой сборки» конкурирующих европейских проектностей является экологический дискурс: воспроизводство существующих социальных институтов через воспроизводство природной среды. Необходимо иметь в виду, что «экология» уже перестала быть орудием экономической экспансии европейских товаров и стандартов. Сегодня экологические императивы тесно сцеплены с правовыми, образуя культурную оболочку ЕС, от которой европейские элиты не могут отказаться, не рискуя вызвать серьезных потрясений.

Экологические требования добавляют нагрузку на европейскую экономику.

Эта нагрузка и так является значительной вследствие:

общего падения производительности капитала, характерного для кризиса индустриальной фазы развития;

прогрессирующего старения населения, вследствие «демографической теоремы»;

высокой нормы социального и пенсионного обеспечения в ЕС;

бюрократической «зарегулированностью» экономики Сообщества;

непроизводительных расходов на «выравнивание» жизненного уровня в различных историко-географических регионах ЕС;

энергозависимости ЕС в отношении углеводородов и ядерного топлива.

Устойчивость экономики ЕС по отношению к неблагоприятным историческим и социокультурным факторам обусловлена четырьмя основными механизмами:

1. Ядром Союза являются страны с переходной (постиндустриальной) экономикой. Для таких стран характерно сочетание развитого индустриального производства и высокоэффективного инновационного сектора экономики;

2. В пределах ЕС низки транспортные издержки;

3. Экономика ЕС построена на привлечении дешевой рабочей силы с восточной и южной периферии Содружества, что позволяет обеспечить воспроизводство человеческого капитала, несмотря на кадровую аккрецию со стороны США;

4. Постоянное и быстрое расширение ЕС за счет включения новых и новых стран позволяет компенсировать растущие издержки производства ростом капитализации основных фондов.

Первые три механизма позволяют охарактеризовать экономику Союза, как «тепловой двигатель типа водяное колесо». Такой двигатель, совершающий работу за счет изменения характеристик глобального антропотока (Юго)-Восток – (Северо)-Запад, представляет собой хотя и примитивную, но все-таки когнитивную экономическую конструкцию.

Но ее высокая эффективность определяется интенсивностью миграционных процессов, которые, поэтому, не могут быть приостановлены или серьезно ограничены.

Четвертый механизм заставляет отнести Европейский Союз к «молодым» бизнес-системам, в которых первоочередную роль в образовании прибыли играет расширение «пространства доступа», а не снижение издержек. Понятно, что свободное «пространство доступа» рано или поздно будет исчерпано (уже сейчас оно практически исчерпано), что неминуемо вызовет в Сообществе тяжелый экономический кризис.

6. Подведем итоги:

Европейский постиндустриальный проект состоит из трех самостоятельных проектов различного происхождения и различной фазовой формулы. Ведущим является германский индустриальный проект «единого европейского геоэкономического пространства».

Ввиду фазовой неоднородности, европейский постиндустриальный проект неустойчив по отношению к фазовому развитию: по мере вхождения в зону постиндустриального барьера его индустриальная (германская) составляющая отстает, в то время как инновационная (ирландская) ускоряется. Этот процесс не имел бы деструктивных последствий, если бы трансцендетная (католическая) составляющая могла бы удерживать баланс проектности. Однако, судя по современному состоянию этно-конфессиональной идентичности европейцев, это абсолютно исключено.

Обе институциональные сборки европейского проекта через экологию и через правовые системы также имеют фазово-неустойчивый характер и, кроме того, нерентабельны экономически.

С экономической точки зрения европейский проект дефициентен в следующих отношениях:

Проект предусматривает нарастание зависимости по энергоносителям от России и государств Персидского залива (эта зависимость усугубляется по мере вступления в ЕС новых членов и исчерпания месторождений в Северном и Норвежском море);

Электроэнергетическая политика ЕС носит «догоняющий» характер, что обуславливает медленное, но неуклонное развитие кризиса энергосистемы (по мере выбывания генерирующих мощностей);

Эффективность экономики будет снижаться по мере неизбежного роста глубины правового и административного регулирования;

Остановка экстенсивного развития приведет к переходу экономических механизмов на альтернативную модель (снижение издержек вместо наращивания объема) и острому конфликту между экономическими и политико-юридическими императивами ЕС.

По совокупности экономических дефициентностей можно прогнозировать три кризиса ЕС: энергетический (2019 – 2025 гг., конфликты внутри Сообщества из-за нехватки электроэнергии); структурный (2008 – 2025 переход ЕС к модели «зрелого» рынка и снижения издержек, конфликты юридических институций и экономических субъектов); инновационный (2020 – 2030 гг. конфликты между «германской» и «кельтской» линиями проекта).

Кроме того, поскольку экономический механизм ЕС носит, в основном, индустриальный характер, Евросоюзу придется столкнуться со всеми проблемами «постиндустриального барьера»: образовательным кризисом, кризисом рынков, нарастанием статистики катастроф и т.д.

С политической точки зрения основной проблемой Содружества является острая необходимость в расширении миграционных потоков при отсутствии (в отличие от США) сколько-нибудь работоспособных институтов СК-переработки.

Интересно, что источником «пробоя» станут не мигранты, а именно коренные жители. Причиной станет уже функционирующий в США когнитивный «тепловой» механизм использования мигрантов для повышения рентабельности бизнеса через распределение собственности, принадлежащей среднему классу, между наиболее эффективными предпринимателями[1]. По мере повышения общей психологической и социальной нагрузки на систему, существование такого механизма, «обкрадывающего коренных тружеников». Политическим механизмом, канализирующим возмущение, станут политические партии правой направленности.

(Заметим, что уже сейчас правые политические партии набирают голоса в Австрии, Бельгии и Франции одним лишь проявлением внимания к теме миграции).

Альтернативным механизмом деструкции может стать «новое левое движение», которое, по-видимому, также будет связано с миграционными потоками.

7. Мы приходим к выводу о дефициентности европейского постиндустриального проекта и о неустойчивости Европейского Союза по отношению к фазовому движению и миграционным процессам. Само собой разумеется, такой результат не является фатальным, он лишь весьма вероятен.

«Сильная и уверенная в себе, сознательная воля главнокомандующего могла бы во много крат повысить динамику битвы, устранить помехи маневру, внести согласованность, – словом, направить события по иному руслу. Такой вариант был вполне возможен, а кто может определить пределы осознавшей себя и всю обстановку твердой и непоколебимой воли, в особенности такого могущественного аппарата, каким было германское главное командование?»

Заметим в заключение, что «распад ЕС» нельзя понимать слишком буквально. Рассыплется именно то, что скрепляет проект «Европейского дома» – единое визовое и правовое пространство. Но останется «евро», останутся и многие конструкции «общего рынка» – в конце концов, они возникли много раньше политической надстройки ЕС. Останется – какими-то своими элементами и европейский когнитивный проект.

[1] При таком механизме мигранты получают низкую зарплату, что снижает цену наемного труда на рынке рабочей силы. Однако, мигранты получают разнообразные пособия как на себя, так и на свои семьи, вследствие чего уровень их эксплуатации снижаются (в социальном тепловом двигателе они – рабочее тело). Предприниматели получают чистую выгоду за счет снижения издержек. А оплачивает все средний класс (снижение эффективных зарплат вследствие роста дешевого предложения на рынке труда, налоговые выплаты на социалку).

Культуры и цивилизации: мета-онтологическая модель

Схема «мета-онлогических вращений» показывает, что природа цивилизаций может меняться, хотя и очень медленно, поскольку изменение подразумевает многократный обход «координатной системы», накопление изменений и, затем, трансформацию господствующей технологии. Наиболее вероятен переход на другой иерархический уровень: например, развитие от ПОЛИСа к КОСМОСу, либо, напротив, деградация КОСМОСа до НОМОСа

Современный подход к понятию цивилизации отказывается от обязательной аналитической дихотомии, используя взамен сложную мыслеконструкцию, известную как мета-онтологическая система координат. Эта система представляющая собой единство трех «ортогональных» миров: «плана» идей, «плана» вещей и «плана» людей (носителей разума). В каждом из этих миров задается своя системная иерархия. Например, для «плана» людей такая иерархия может иметь вид: человек – семья – этнос – государство – Человечество.

Категория времени в этой модели не задана явно и рассматривается как мера взаимодействия мета-онтологических миров. Такое взаимодействие по построению имеет тройственную природу и разбивается на мыследействие («план» вещей «план» идей), социодействие («план» людей «план» идей), онтодействие («план» вещей «план» людей).

В рамках построенной модели технология есть любая маршрутизация, сшивающая мысле-, социо- и онтодействие. Соответственно, цивилизация определяется начальной (и она же конечная) точкой обхода, направлением обхода, уровнем иерархии, по которому производится обход.

Теоретически, таких уровней может быть сколько угодно. Практически, ни одна цивилизация не оперирует отдельными людьми или, напротив, всем человечеством, и реально выделяются три структурных уровня, соответствующих различным административным организованностям.

Наиболее простой из этих организованностей является ПОЛИС, самоуправляющаяся и самообеспечивающаяся община, жизнь которой регулируется гражданским правом, освященном религией, но не сводящимся к ней. ПОЛИСная структура тяготеет к демократичности, отделению науки и искусства от религии и права. Как правило, ПОЛИС поддерживает «принцип развития» и включает в семантический оборот понятие «личности».

Обычно, число граждан ПОЛИСа ограничено количеством людей, которые умещаются на центральной площади (71 – по Аристотелю). ПОЛИСы тяготеют к открытости, смешиванию различных деятельностей, охотно развивают торговлю.

Альтернативой ПОЛИСу служит НОМОС, для которого характерно единство физических законов (законов природы), социальных законов (права) и трансцендентных законов (воли Богов). Соответственно, различие между природой, обществом и Божеством не проводится. Высший общественный иерарх не замещает Бога на земле, он сам есть такой Бог. Он повелевает миром данного НОМОСа, дарует жизнь, обрекает на смерть, поддерживает мировое равновесие.

Жизнь в социосистемах-НОМОСах регулируется одним структурообразующим процессом, являющим собой единство природного явления и производственной деятельности. НОМОС замкнут и ограничен, как в пространстве, так и во времени.

Наконец, наиболее сложным иерархичным уровнем является КОСМОС, организованность, объединяющая в единую структуру неоднородные государства, разные области которых управляются разными смысловыми, правовыми, религиозными системами.

Характерным признаком КОСМического государства является наличие некоего зародыша «мета-права»: рамочных принципов, порождающих любое частное («областное») право. Часто космическое мета-право принимает форму идеологической или трансцендентной системы, иногда оно сводится к единой сакральной фигуре «символа империи».

КОСМические государства с неуклонностью порождают развитую бюрократию, «переводящую» мета-закон в управленческие решения. Соответственно, КОСМОС тяготеет к аристократическим системам управления, которые в каких-то случаях маскируются под демократические представительные структуры, а в каких-то – под абсолютную монархию, но во всех случаях сохраняют основополагающий принцип – существование «номенклатуры» и «ведомств».

Понятно, что КОСМические государства не имеют и не могут иметь единого структурообразующего процесса, кроме процесса управления. Динамические противоречия системы складываются из зон напряженности на областных границах – административных, экономических, смысловых – и постоянной борьбы областей с имперским мета-правом. Соответственно, КОСМические структуры динамически неустойчивы: они либо пульсируют с характерными периодами порядка поколения, либо порождают внешнюю экспансию в форме агрессии или эмиграции

Предложенная модель позволяет выделить девять возможных цивилизаций (с точностью до направления обхода), что меньше, нежели в классической дихотомической схеме (шестнадцать), но явно больше, чем наблюдается в действительности.

Схема «мета-онлогических вращений» показывает, что природа цивилизаций может меняться, хотя и очень медленно, поскольку изменение подразумевает многократный обход «координатной системы», накопление изменений и, затем, трансформацию господствующей технологии. Наиболее вероятен переход на другой иерархический уровень: например, развитие от ПОЛИСа к КОСМОСу, либо, напротив, деградация КОСМОСа до НОМОСа. Цивилизация может выстроить некий промежуточный структурный уровень. Чаще всего это свидетельствует о системной катастрофе и редукции «государственной административной картинки». Так, НОМОС может истончиться до ЛЕГОСа, цивилизационной структуры, в которой единый закон, пронизывающий все стороны жизни и порождающий внятные поведенческие стандарты, редуцируется до юридического, установленного людьми и для людей закона. Человек, существующий внутри ЛЕГОСа, считает, что «правовое общество» охватывает не только носителей разума, но также животных и даже мертвую природу. Мир НОМОСа довольно неуютен (с точки зрения КОСМического мышления), но он самосогласован и способен к развитию. Мир ЛЕГОСа можно понять как пародию, карнавал, шутку, но эта шутка повторяется из года в год, из десятилетие в десятилетие – с совершенно серьезным видом. Конечно, рано или поздно «больная» цивилизация либо выздоровеет: восстановит у себя НОМОС, создаст КОСМОС или найдет новую жизнеспособную цивилизационную структуру, – либо умрет.

Современные Западные культуры больны. ЛЕГОСом, что характерно для США и большой части Западной Европы. ТЕУСом[1] (изолированная, но вместе с тем едва ли не самая Западная из всех культура Ватикана). ТЕХНОСом[2] (исчезнувшая советская цивилизационная структура).

КОСМОС и ПОЛИС также имеют свои «больные» подуровни. Так, первый может вырождаться в ЛИНГВОС (культура, построенная на сугубо языковом формате) или ЭТНОС (это рождает совершенно фантастический, но короткоживущий оксюморон – моноэтническую империю). Второй, обычно, сводится к потерявшей трансцендентную составляющую МУНИЦИПИИ – самоуправляющейся общине, не имеющей своего информационного гения-покровителя, утратившей миссию развития и смысл существования.

В процессе естественного развития цивилизации (например, от НОМОСа к КОСМОСу) могут возникнуть весьма необычные ситуации, когда маршрутизация, задающая господствующую технологию и вместе с ней цивилизацию, проходит «план» людей на уровне КОСМОСа, в то время как мир идей еще сохраняет характерные для НОМОСа структуры. Такое противоречие есть повод и причина развития.

В этой связи нет необходимости тревожиться (в долгосрочной перспективе) поведением современного политического ислама. Он – всего лишь структура, временно пытающаяся на КОСМическом уровне оперировать НОМОСными смыслами.

[1] Подмена единого закона НОМОСа Божественным законом.

[2] Редукция всей трансценденции до законов природы.

Основания российского когнитивного проекта

Россия – одна из немногих стран, сохранивших в современном мире полную культурную самостоятельность: собственные книги (включая научную литературу и фантастику), театр, кинематограф; население страны не удовлетворено своим положением и перспективами, что может быть использовано в качестве энергетического ресурса когнитивного перехода

Четвертым глобальным проектом, оказывающим влияние на распределение геопланетарных потоков в Ойкумене, является российский. На Западе это обстоятельство учитывается только очень опытными и очень пристрастными геополитиками, такими как З.Бжезинский или С.Хантингтон. Для остальных Россия – это недавно потерпевшая тяжелое военно-политическое поражение страна, окруженная базами вероятного противника, внутренне разобщенная, практически лишившаяся индустрии (менее 0,9% мирового производства), слабо участвующая в мировой торговле (около 1% мирового оборота). Существует, однако, ряд обстоятельств, заставляющих всерьез рассматривать версию наличия у России глобального когнитивного проекта.

Во-первых, экономическая слабость страны, отнюдь, не является противопоказанием к проектной деятельности. Россия уже прошла через тот коллапс индустриальных отраслей экономики, который странам Запада еще только предстоит испытать в связи с приближением к постиндустриальному барьеру.

Во-вторых, Россия чрезвычайно удачно расположена географически: она не только контактирует с тремя мировыми цивилизациями, но и взаимодействует с глобальным проектным пространством. В таких условиях в России высока вероятность инсталляции когнитивной по своему содержанию тензорной идентичности. Будучи страной-посредником цивилизаций и проектов Россия имеет не только возможность, но и необходимость оперировать с чужими смыслами и чужими трансценденциями. Наконец, при высоком уровне информационного взаимодействия с Западом, Японией, США возможно сугубо индуктивное постиндустриальное проектирование.

Во-вторых, Россия получила в наследство от СССР грамотное население, ориентированное на приобретение высшего образования. Скорость деградации образования в РФ ниже, чем на Западе, что может быть использовано в различных геополитических играх.

В-третьих, Россия – одна из немногих стран, сохранивших в современном мире полную культурную самостоятельность: собственные книги (включая научную литературу и фантастику), театр, кинематограф.

В-четвертых, в России сложилась та гедонистическая элита, которая согласно Т.Лири и Р.Утлсона, способна к инсталляции высших контуров психики.

В-пятых, население страны не удовлетворено своим положением и перспективами, что может быть использовано в качестве энергетического ресурса когнитивного перехода[1]. Дополнительным ресурсом является сравнительно высокое качество современного российского управленческого аппарата, как на государственном, так и на региональном уровне.

В-шестых, в СССР/России на базе диалектического и исторического материализма были созданы такие сильные и действенные инструменты гуманитарного познания, как ТРИЗ и РТВ Г.Альтшуллера, мыследеятельностная методология Г.Щедровицкого, модель информационного метаболизма А.Аугустиневичуте.

Вызов со стороны Реального Будущего был практически одновременно воспринят экспертными элитами ведущих мировых культур. Осознание проблемы привело в Японии к конструированию концепции «Конца истории», а в США – к логике «Войны цивилизаций». Россия отрефлектировала вызов созданием социомеханики, социальной термодинамики и теории когнитивной фазы развития.

Необходимо, однако, иметь в виду, что, в отличие от Японии, Россия не оформила свою когнитивную проектную деятельность в виде обязывающего официального документа, в отличие от США – не создала в стране сферу бесспорного и беспрецедентного процветания, в отличие от Германии – не сумела эффективно реорганизовать окружающее геополитическое пространство.

Проектируемая сейчас транспортная система России – лучшая в мире, но пока она существует только на бумаге. Российский инновационный проект носит все черты когнитивного, но сейчас он лишь очень осторожно обсуждается на уровне экспертных сообществ. Потребуется время – и огромное везение – чтобы продвинуть эти и подобные им проекты на уровень властных структур. И понадобятся усилия всей страны, чтобы реализовать когнитивные проекты «в правовых нормах», «в земле», «в камне и металле».

Впрочем, с точки зрения классической стратегии, задача, для решения которой нужны лишь время, силы и везение, не представляет серьезных трудностей.

[1] В рамках модели социальных тепловых двигателей Россию в целом можно рассматривать как изолированную перегретую социосистему. Поскольку о внешней экспансии при сложившемся соотношении сил не может быть и речи (кроме сугубо частных интегративных операций в пространстве СНГ, в районе Прикаспия, на Дальнем Востоке), когнитивный переход оказывается предпочтительным направлением когерентной деятельности.

Пространство глобальных когнитивных проектов: Европа

Само создание ЕС не слишком впечатляет: и правовая, и административная система Союза подчеркнуто ортодоксальны и, в конечном итоге, мало пригодны для практической эксплуатации. Однако в воспитании социальной коммуникабельности архитекторы Единой Европы добились впечатляющих результатов

Хотя глубина и всеобщность кризиса индустриальной фазы развития в полном объеме не осознана мировыми элитами, демографическая, экономическая и социальная динамика последней четверти XX столетия внушает им серьезное беспокойство. Рефлексия возникших и возникающих проблем была положена в основу нескольких альтернативных стратегических замыслов, которые ныне и определяют положение на мировой шахматной доске. Эти замыслы удобно рассматривать в проектном пространстве[1].

Будем называть проект одной из национальных элит[2] глобальным, если он оперирует не только с собственными (национальными) ресурсами и смыслами, но и с заимствованными.

Будем называть проект когнитивным, если он работает с экзистенцией (трансцендентными смыслами, уникальностями). При этом локальные когнитивные проекты работают только с собственной экзистенцией – пример еврейский национальный когнитивный проект, в то время как глобальные «втягивают» в себя и преобразовывают чужие трансценденции.

Поскольку работа с чужими трансценденциями подразумевает рефлективное отношение к собственным, разумно предположить, что глобальный когнитивный проект подразумевает тензорную[3] трансценденцию.

Практически невозможно регистрировать локальные когнитивные проекты. Глобальных же, насколько можно судить, всего четыре, причем два из них носят, скорее, постиндустриальный характер.

Строго в рамках «индустриального когнитивизма» действует геоэкономический «запад». Для лидеров ЕС содержанием происходящих в мире изменений является переход от государств к негосударственным, региональным структурам, преобразование высших форм индустриальной экономики («хайтек») в первичные формы экономики постиндустриальной («хайесттек»), отказ от идентичности в пользу социальной коммунабельности. Эти задачи Германия, являющаяся сердцем и двигателем глобального европейского проекта, выполняет последовательно и методично.

Немецкие конструкторы Единой Европы, разумеется, понимают, что ЕС экономически неэффективен в долговременном масштабе и политически неустойчив. Но эта геополитическая структура позволяет Германии выиграть время и усиливает ресурсную базу глобального проекта. Распад ЕС, когда он произойдет, также будет утилизирован и использован во благо постиндустриализации.

Следует иметь в виду, что, хотя Германия и считает себя единственным субъектом проекта, ситуация в Европе достаточно сложная, и в развивающейся игре все имеют свои шансы. Ирландия создала лучшую в Европе инновационную систему и ввела у себя законодательство, практически освобождающее от налогов когнитивные формы деятельности. Великобритания дальше всех продвинулась в биоинженерии. Франция и страны Бенилюкса сосредоточили в своих руках управленческие технологии ЕС, Германия имеет наиболее развитую экономику и наиболее пассионарное население. Одна из этих стран реализует постиндустриальный проект, присвоив ресурсы остальных.

Само создание ЕС не слишком впечатляет: и правовая, и административная система Союза подчеркнуто ортодоксальны и, в конечном итоге, мало пригодны для практической эксплуатации. Однако в воспитании социальной коммуникабельности архитекторы Единой Европы добились впечатляющих результатов. Им, например, удалось естественно включить инвалидов в социальную ткань. «Определенный социальный шок у меня вызвала картина, когда компания молодежи гуляла в обществе двух девушек в колясках, причем нормально себя чувствовали и сопровождающие, и инвалиды. Проблема инвалидов решается их полной интеграцией в общество и деятельность, и наличием удобных способов передвижения на колясках во все пространства, куда обычные люди могут зайти на своих ногах. Дети-инвалиды не чувствуют себя одинокими и брошенными, напротив они «вынуждены» участвовать в жизни общества, потому что для них все условия созданы, и никто не воспринимает их неполноценными»[4].

Другим достижением европейцев может считаться компетентность и доброжелательность властей, довольно высокий уровень доверия к гражданам., стремление полиции решать проблему, а не наказывать виновных.

В рамках теоретической стратегии глобальные проекты отличаются очень высокой нагрузкой на операцию и, следовательно, содержат в себе огромный риск. Для Германии – это риск утраты национальной идентичности вследствие прогрессирующего демографического спада, нарастающей стихийной миграции, острой нехватки специалистов, вынуждающей плановую миграцию. Стремление ограничить хотя бы плановую миграцию приводит к необходимости спроектировать и осуществить реформу в среднем и высшем образовании. В более или менее отчетливой форме этот вопрос сейчас встает перед любой страной, являющейся геопланетарным субъектом.

[1] Проект есть аналитическая система, включающая совокупность ресурсов, рамок и оценочную функцию заданную на множестве позиций.

[2] Напомню, что игроками за мировой шахматной доской являются на сегодняшний день национальные государства и их управляющие корпорации. Транснациональные Корпорации (ТНК) функционируют на противоречиях между ними. Будучи «по построению» коммерческими структурами, ТНК не может брать на себя столь затратное мероприятие, как преодоление фазового барьера.

[3] Тензорная трансценденция – то же самое, что тензорная форма этно-конфессиональной идентичности.

[4] Из доклада на семинаре Санкт-Петербургской школы сценирования 13.09.2003 г.

Пространство глобальных когнитивных проектов: США

В условиях векового экзистенциального голода, вызванного жизнью среди примитивных информационных структур, американский народ оказался обреченным на свободу и попал в условия теоремы Айзека Бромберга, в соответствии с которой социум неизбежно расслаивается на две подгруппы – большую и меньшую, причем меньшая группа необратимо опережает большую по уровню развития

Государственный бюджет ничем принципиально не отличается от семейного. Доходная часть его определяется тем, как вы работаете (для страны – это уровень производительности труда). Расходная состоит из необходимых затрат, желательных затрат и «затрат на развлечения». Остаток, если он есть, идет в фонд накопления. Тратить больше, чем зарабатываешь, можно лишь взяв кредит, что чревато. (Для государства, правда, есть возможность «нарисовать» внутренний кредит, который можно и не отдавать – напечатать дополнительные деньги и взвинтить инфляцию. Последствия – за свой счет.) Ну, еще можно поторговать. Однако невосполнимые ресурсы рано или поздно кончаются, а торговый баланс при обмене продуктами труда в конечном счете опять-таки определяется производительностью этого труда. Короче, экономического «вечного двигателя» в природе не существует.

Принято считать, что государственная валюта обеспечивается «всем достоянием» нации, однако, кто и когда видел и считал это достояние? Наверное, только в фильмах о Джеймсе Бонде всерьез утверждается, что в подвалах Форт Нокса действительно лежат золотые слитки…

Современные финансы – динамическая категория, устойчивая лишь при детальном равновесии производства и потребления. Как интуитивные построения, так и конкретный анализ наводит на мысль, что данное равновесие в экономике США давно и необратимо нарушено.

Заметим, прежде всего, что производительность труда в США сегодня заведомо уступает японской и, скажем так, не превосходит западноевропейскую. Так что, уровень государственных доходов в США и, скажем, Великобритании, должен быть сравним (хотя бы по порядку величины). Разберемся в расходах.

Флот США отвечает «мультидержавному стандарту»: он превосходит флота всех остальных государств земного шара, вместе взятые. Только одних ядерных авианосцев в этом флоте десять штук. С полными авиагруппами, с системой базирования по всему миру, с высокооплачиваемыми наемными экипажами. Причем, что характерно, последняя серия из пяти экземпляров строилась уже после распада Союза, когда стало ясно, что реального боевого применения этим авианосцам не найдется. Строили «с жиру». По уровню затрат (с учетом технического и экономического прогресса) такой спурт – что-то вроде «дредноутной гонки» начала столетия. «Дредноутная гонка», однако, была обусловлена по крайней мере наличием реального противника. И она привела, сейчас это более или менее очевидно, к разорению и упадку Великобритании.[1]

Кроме надводного флота американцы полностью переоснащают подводный. Одновременно авиация переходит на новые типы боевых самолетов, созданных по стеллс-технологии. Резко меняется техническое обеспечение сухопутных сил. Ведутся колоссальные «антитеррористические» операции по всему миру. В 2001 – 2003 гг. эти операции вылились в две большие войны. Все это требует денег и – с учетом очень высокого уровня жизни в США и обусловленной этим значительной доли заработной платы в общем объеме расходов – денег немалых.

Но военными расходами дело не ограничивается.

США немало тратят на космос. В США очень дорогое (и, если верить исследователям ЮНЕСКО поразительно неэффективное) школьное образование. Кто-нибудь подсчитает доллары, валящиеся в эту финансовую «черную дыру»? Наконец. дешевый бензин в Америке. Это притом, что привозная нефть стоит столько же, сколько она стоит в Западной Европе, переработка в США – дороже (все тот же высокий уровень жизни), а сверх того США часть нефти добывает у себя дома, и эта нефть стоит заметно больше привозной. Иными словами, сырая нефть в США дороже, переработка тоже, а вот очищенный бензин оказывается дешевле.

Заметим, что дешевый бензин Штатам необходим, поскольку вся их транспортная система основана на автомобильном транспорте. Но даже страны-экспортеры нефти разорялись, когда пытались поддерживать у себя цены на бензин много ниже мировых. Пример СССР достаточно показателен.

Может быть, американцы экономят деньги на сверхэффективности своей экономики? Любая страна тратит часть своего труда совершенно непроизводительно, поэтому КПД экономики всегда меньше единицы. (Например, реальный продукт изготавливает рабочий, вытачивающий детали. Но предприятие не может обойтись без более или менее раздутого штата администрации, которая деталей не делает, но необходима для регулирования процесса производства. В данном примере КПД завода определяется долей затрат на содержание администрации в общей стоимости продукта. Для страны неизбежные, но непроизводительные – то есть, не удовлетворяющие никаких, даже самых извращенных человеческих потребностей затраты – связаны с содержанием государственных органов и налоговой службы.)

Так вот, США имеет высокие прямые налоги, и ее фискальная система весьма развита. Что же до администрации, то с учетом дублирования всех управляющих органов на уровнях Штатов и Федерации она просто безобразно раздута.

Сверх того, в США очень и очень высокие и совершенно непроизводительные расходы на медицинское обслуживание и на поддержание безбедного существования «паразитических» сословий юристов и психоаналитиков.[2]

(Понятно, что я не призываю вернуться в каменный век и вообще отказаться от психологического и медицинского обслуживания или от правового обеспечения общественной жизни. Речь идет о выходе за рамки здравого смысла, когда, обратившись к врачу по поводу элементарной ангины, получаешь назначение на рентген позвоночника или операцию аппендицита.)

В этом разделе навязчиво повторяются слова «большие», «огромные», «значительные», «недостаточные» и им подобные эпитеты, хотя говорят, что финансы любят конкретный счет, а не общие рассуждения.

С этим не приходится спорить, но у меня никаких оснований доверять официально публикуемым бюджетным цифрам больше, нежели представленному в российскую налоговую инспекцию балансу очередного мертворожденного общества с ограниченной ответственностью. Определить сколько-нибудь точно совокупный общественный доход весьма трудно. На этом основано само существование современной мировой финансовой системы, которая вся держится на необеспеченных ничем, кроме доброго имени того или иного государства, кредитах.

В общем, мы не можем подтвердить цифрами интуитивный вывод, согласно которому Штаты не могут сводить концы с концами в экономике. Зато мы может подтвердить это фактами. Фактами реального существования десяти ядерных авианосцев, дешевого бензина и сотен тысяч никому не нужных юристов.

Для того чтобы быть гегемоном мира индустриальной экономики достаточно иметь в своем распоряжении совсем небольшие производительные мощности экономики насыщающей. Внешний наблюдатель, рассматривающий ситуацию на индустриальном уровне, вообще ничего не заметит, кроме бьющего в глаза процветания. По сути вся традиционная экономика оказывается призраком, фата-морганой, «муляжом для публики и иностранных разведок», и США может строить не несчастные девять или десять, а все девятьсот ядерных авианосцев только они никому не нужны (как впрочем, не нужны и десять, но по инерции мышления этого еще не заметили.)

Но – откуда в Штатах насыщающая экономика?

Есть основания предполагать, что в условиях векового экзистенциального голода, вызванного жизнью среди примитивных информационных структур, американский народ оказался обреченным на свободу и попал в условия теоремы Айзека Бромберга, персонажа романа А. И Б.Стругацких «Волны гасят ветер». В соответствии с этой теоремой социум неизбежно расслаивается на две подгруппы – большую и меньшую, причем меньшая группа необратимо опережает большую по уровню развития. Иными словами, в Соединенных Штатах Америки реальная власть принадлежит люденам, субъектам когнитивной фазы развития, использующим плоды высоких психологических технологий для обеспечения функционирования насыщающей экономики.

В шестидесятые годы США пережили тот психологический бум, который сейчас только начинается в России. Разумеется, тогда Россию/СССР это не интересовало: коммунистический эгрегор решал проблемы межличностной коммуникации автоматически и в целом лучше, чем первые американские психотерапевты и конфликтологи начала шестидесятых. Так первые пароходы безоговорочно проигрывали парусникам и признавались годными лишь в качестве буксировщиков в портах. Но возможности эгрегориальной регуляции оказались все-таки ограниченными…

Отдельные когнитивные личности появлялись с той или иной частотой всегда, но лишь в Америке конца пятидесятых (или начала шестидесятых) они осознали себя: АУМ либо какая-то иная группа сумела разрешить «проблему скачка».

Усвоение человеком новых умений происходит только скачкообразно. Имеет место переход между двумя психическими состояниями: «я никогда не пойму, как это делается, и не смогу этого делать» и «это настолько очевидно, что я не могу понять, что здесь можно объяснять». Если не говорить о первых годах жизни ребенка, скачки данного типа происходят:

– при овладении чтением;

– при овладении письмом;

– при всех стандартных расширениях множества чисел (дробные, отрицательные, рациональные числа, но не комплексные числа);

– при овладении понятием бесконечно-малой величины и следствий из него (пределы);

– при овладении дифференцированием:

– при овладении интегрированием;

– при овладении комплексом специфических умений, образующих специальность;

– при овладении комплексом специфических умений, образующих явление информационного генерирования (иначе говоря, при переходе от изучения науки или искусства к осознанному профессиональному творчеству).

Заметим, что на любой из этих стадий по причинам, которые нам не вполне ясны, скачка может не произойти. Это означает, что некоторое умение не перешло в стадию неосознаваемого профессионального применения и не может произвольно использоваться личностью для решения возникающих перед ней проблем. При этом необходимый алгоритм вполне может быть известен. Иными словами, человек знает буквы. Он знает, как их писать. Он может складывать из них слова. Он может написать предложение. Но! Эта работа потребует от него напряжения всех умственных и большей части физических сил. В связи с тем, что все ресурсы мозга расходуются на процедуру письма, неизбежны ошибки. Очевидно, что, несмотря на формальную грамотность (знание алгоритма есть), человек не может заниматься какой бы то ни было деятельностью, для которой одним из базовых или хотя бы значимых навыков является умение писать. Подобное состояние личности широко известно в современной педагогике и называется функциональной неграмотностью. Точно так же можно говорить о функциональном неумении интегрировать (весьма частая причина отчисления студентов с 1-х, 2-х курсов физико-математических специальностей).

Любопытно, что на более высоких ступенях скачок не происходит настолько часто, что это даже считается нормальным. Формула: «Отличный студент, но неудачно выбрал себе призвание. Ну, не физик он по мышлению – что тут поделать?» (не произошел скачок, позволяющий автоматически применять определенный – в данном случае физический – стиль мышления). Что же касается автоматического творчества, то эти понятия вообще считаются несоединимыми, а людей, для которых процесс создания новых сущностей в науке и культуре есть обыденная профессиональная работа, не требующая особого напряжения сил, называют гениями. Однако же, ребенку, больному функциональной неграмотностью, сверстник, овладевший письмом настолько, что он даже в состоянии писать, не глядя в тетрадь, тоже покажется гением!

Тем самым, мы приходим к выводу, что творчество на уровне простой гениальности в принципе доступно каждому.

Современное образование транслирует учащемуся знания (90% которых, как показали исследования, благополучно и почти немедленно забываются) и очень ограниченное количество навыков, скачкообразно переводящих личность на следующую ступень интеллектуального или физического развития. Следует четко осознать, что бесконечные школьные упражнения и домашние задания, изнуряющие спортивные тренировки – все это не более чем бесконечные «броски кубика» в надежде на выпадение счастливой цифры – в надежде на «щелчок». А «щелчок» может произойти с первой попытки. Может не произойти никогда. Соответственно, принцип «повторенье – мать ученья» (или, что ближе к истине: «если зайца долго бить, он научится курить») в сущности сводится к давно и справедливо заклейменному ТРИЗовцами «методу проб и ошибок». В общем, хочется вспомнить группенфюрера Мюллера: «Разведчик или ломается сразу, или не ломается никогда – за исключением довольно редких случаев, когда его удается расколоть, используя специальные методы». Те 3-5%, на которые удается повысить характеристики обучаемого за счет долгих тренировок, как правило, не стоят и десятой доли затраченных усилий.

По сути, скачкообразный характер перехода между ин- и аут- состояниями при «щелчке» наводит на мысль, что речь идет о структурном преобразовании психики. То есть, «щелчок» требует разрушения структуры (образа мышления, картины мира) и создании другой, в которую новый навык включен “аппаратно”, чтобы использоваться автоматически. Отсюда вытекает педагогическое значение процедур временной смерти (инициационные процедуры), помещения в обедненную\обогащенную\регулируемую информационную среду, приема лекарственных средств, снижающих входное сопротивление психики. Другой вопрос, что все эти приемы в лучшем случае относятся к низким технологиям, в худшем – лежат на дотехнологической стадии…

Если не отбросить гипотезу американских метагомов по разряду «Бога из машины», придется признать, что она довольно легко объясняет все отмеченные противоречия.

Низкая эффективность образования? Люденам оно вообще не нужно. Огромные затраты на образование? Скорее всего, в реальности это – затраты на механизм отсева. И с точки зрения возможностей люденов – умеренные.

Сверхэффективная экономика? Да, насыщающая, базирующая на технологии «скачка» и, наверное, не на ней одной.

Противоречие между слоем люденов и остальной Америкой обеспечивает развитие и самое существование этого социума. За это нация платит катастрофическим оглуплением основной части населения и неспособностью выжить в отсутствие контроля и помощи со стороны люденов. Зато «народ» является носителем идеи величия Америки, которое не им создана и не за его счет существует (строго говоря, люденам – а они и есть Америка, основная масса только мешает, но существование их необходимо для процветания самих люденов, а их деградация – для дальнейшей эволюции люденов) Вместе людены и народ образуют два полюса социального двигателя.

Если эта модель верна, то Соединенные Штаты Америки уже осуществили важнейшее звено когнитивного проекта, выстроив «общество со скрытой когнитивностью». Сейчас в этой стране идет речь об изменении масштаба преобразования, о переходе через определенный масштабный порог, за которым фазовое преобразование станет неустранимым и начнет лавинообразный рост.

Следует заметить, что «платой» за возникновение очень тонкого (сотни, едва ли первые тысячи людей) когнитивного слоя оказалось «вытеснение» остальной «белой Америки» в пространство еще более жестокого, нежели в колониальную эпоху экзистенциального голода. Поэтому американский глобальный когнитивный проект не столько работает сейчас со своей трансценденцией, сколько пытается ограничивать чужие трансценденции.

[1] Пример Великобритании характерен, поскольку в начале столетия она находилась точно в таких же условиях, что и нынешние США: фунт был резервной валютой, Лондон – центром мировой торговли, и страна получала сверхприбыли, положенные гаранту системы мировой морской торговли.

[2] Наверное, хочется возразить, что медицина и юридические услуги в США платные, а затраты на образование большей частью несут конкретные штаты, а не федеральный бюджет. Так оно и есть, и ничего это не меняет. Мы же считаем интегральный баланс расходов с доходами в масштабах всей страны – составляем баланс общества, а не государства. Поэтому нам не принципиально, кто именно непроизводительно тратит деньги: федерация, штат или отдельный гражданин. В любом случае они выбрасывают на ветер превращенный в деньги труд – свой или чужой.

Страна в отсутствие любви

События на Украине вновь, со все нарастающей остротой, ставят перед нами проклятые вопросы, на которые у России никак не отыщется ответа: кто мы такие, где наше место в мировой цивилизации, как оценивать нашу историю и что нас ждет в будущем? Не пора ли нам перестать посыпать голову пеплом по поводу развала СССР или, напротив, следует смиренно готовиться к распаду России? Свои варианты ответов предлагает политолог, военный историк, гендиректор фонда "Энциклопедия" Сергей Переслегин.

– Россия еще не оформилась как цивилизация, и не очевидно, удастся ли ей это. Дело в том, что наше развитие базируется не на причинной логике, как это происходит на Востоке, и не на антипричинной, какой руководствуется Запад. Первая выглядит так: я не иду грабить банки, потому что в детстве меня учили, что это нехорошо. А вот вторая: если я ограблю банк, меня посадят в тюрьму, а мне не хочется там сидеть. Для России же характерно спонтанное действие: я делаю это потому, что делаю, – других объяснений нет. Это одна из гипотез российского бытия. Если она верна, то развитие страны действительно происходит спонтанно, а по ходу дела лишь оформляется проектно – проект Петра, проект Третьего Рима, коммуно-социалистический проект.

– То есть власть улавливает тенденцию и пытается придать ей какую-то форму?

– Не совсем так. Эти проекты заимствованы либо у Европы, либо у Византии, либо еще у кого-то. И, как правило, они оказываются неадекватны русскому мышлению. То есть развитие происходит не в рамках проектности, а до нее, а затем упаковывается в формы, понятные Западу. Или Востоку – как это было, когда мы теснее общались с ним. Интересно в этом смысле разъяснение одного влиятельного лица из ОАЭ, сделанное в частном разговоре: "Наш министр иностранных дел на самом деле не столько министр, сколько племянник эмира. И как элемент этой структуры он определенным образом позиционируется, имеет особые полномочия и возможности. А министром мы его назвали для того, чтобы Западу было легче с нами общаться". Но если элита Эмиратов, как мы видим, способна отрефлектировать ситуацию, то у нас с этим хуже. Мы создаем министерства, Думу, выбираем президента – тоже отчасти для того, чтобы нас понимали. И это хорошо. Однако сами не отдаем себе отчет в том, что эти европейские придумки означают в российской цивилизационной парадигме.

– Михаил Гефтер так представлял себе Россию: необъятное пространство, которому власть сверху пытается навязать некую форму, неадекватную ему. Попытки, естественно, терпят крах. Властная надстройка – верхушечная, живет сама по себе, а российское пространство – само по себе.

– Отчасти я согласен: в России есть мощный нижний слой, который неподвижен, и сверху – власть, подверженная внешним влияниям. Но не все так просто. Скажем, через все русские сказки проходит такой персонаж, как "надежа-царь", который есть часть народа. Между властью и народом, несмотря ни на что, существует сильная и неразрывная связь. В Ялте Сталин обсуждал с Черчиллем восточную границу Польши, Черчилль просил ее отодвинуть на восток, обещая компенсировать в другом месте. "Я не могу этого сделать, – отвечал Сталин, – у меня будут проблемы с моими избирателями". Полновластный правитель чувствовал, что он может сделать, а что – нет.

– А не будет в таком случае проблем с избирателями у Путина по поводу намерения отдать Курилы?

– Если Путин это сделает, он перечеркнет себя как правителя навеки: перед лицом угрозы присоединения к Японии Приморье готово отделиться от России. Мало кто знает, что месторождения Сахалин-1 и Сахалин-2 развиваются совместно не с японцами, что было бы логично, а с американцами. Японцев жители Сахалина туда просто не допустили. "Нельзя", – говорят на Сахалине и объясняют свою позицию. Во-первых, чисто практически: это лучшее место в Тихом океане для ловли рыбы: невероятная биологическая продуктивность Южных Курил остается научной загадкой. Дальше: на островах чего только нет – начиная с водопадов, самых крупных в нашей стране, и заканчивая залежами рения, практически единственными в мире. Я объездил почти всю Россию и скажу: нет у нас более красивой земли, чем Приморье. Более богатой и более желающей хозяина. И более чистой. Там никогда не было цивилизации – это наш дальний Запад. Вот в Америке вы можете не вытирать подоконники, и они будут чистыми – там нет пыли. И не потому, что убирают хорошо (хотя убирают хорошо), просто там не было четырех тысяч лет цивилизации с ее огнем, бумагой и так далее. Так вот: на Сахалине тоже нет пыли. Зато там есть местный олигарх Александр Верховский, который обустраивает острова: построил порт, рыбокомбинат европейского уровня, прокладывает дороги. И время от времени спрашивает у нас: может, из центра стратегию какую-нибудь предложат? То Фрадкова пригласит туда рыбу половить, то еще что-то придумает.

– В реальности никаких серьезных документов о том, что мы должны отдать Курилы, в природе нет. Но кто-то этот вопрос раз за разом поднимает.

– В чем главная проблема России сегодня? Нелегко пережить поражение, подобное тому, что мы получили в третьей мировой войне: утрачивается представление о развитии. Возникает ощущение (совершенно ложное), что все, что мы делали до сих пор – и при Петре, и при большевиках, – ошибка и надо вернуться на путь цивилизованных государств. Те, кто так думает, упускают из виду, что каждое государство шло к сегодняшнему итогу своим путем: и Голландия, и Великобритания, не говоря уж о США. И что история Германии более похоже на нашу, чем на историю Голландии или Франции. Разнообразие – важнейший фактор выживания системы, это вам скажет любой биолог. Поэтому стремление к глобализации, то есть к однообразию внутри системы, с позиций интересов человечества катастрофично.

– Русские философы писали об этом более ста лет назад.

– Это вещь очевидная. Но сегодня у нас не осталось ничего своего – все скомпрометировано. Значит, надо брать у других. Я всегда говорил, что у нас страна литературная: как социализм строили по литературным произведениям, так и капитализм строим. А между тем Запад (да и Восток тоже) видит, что в России наблюдается проектный вакуум. Идея рынка, как выяснилось, на самом деле ничего не заполняет: вещь важная, но не более того. Имеется огромное пространство, полное невероятных богатств, часто даже неисследованных. Больше таких мест в мире не осталось, не исключая и дельту Амазонки. Естественно, возникает желание прибрать все к рукам – мы бы вели себя так же. Не секрет, что уже принят проект демонтажа России и ее раздела на три-четыре государства, каждое из которых можно будет спокойно осваивать. При этом не надо думать, что там воцарится полный кошмар и русских загонят в резервации. Мы будем нормально существовать, но свое независимое место в истории потеряем. Мы перестанем быть исторической нацией, хотя жить, возможно, будем лучше, чем сейчас.

– Нам с вами тут же возразят: "Это чистая паранойя, что нас кто-то хочет погубить. Вам надо лечиться".

– Никто не хочет нас погубить, это правда. Страна имеет около процента мирового населения и девять процентов торговли, располагая при этом более чем двенадцатью процентами полезных ископаемых, а по газу – еще больше. Наши оппоненты считают (подчеркну: не без основания), что мы плохо распоряжаемся этим богатством. И хотят получить возможность его эксплуатировать – на пользу всем, и нам тоже. И это совершенно не скрывается. План разумен и даже гуманен.

– Может, есть смысл покориться? Историческая нация, ну и что? Шубы, как говорится, не сошьешь.

– Мы привыкли жить в истории, так было еще со времен татаро-монгольского нашествия. Хорошо ли, плохо ли, но мы правим шестой частью суши, и это заложено в наших генах. Отказаться невозможно физически. Жить будем хорошо, но кривая пьянства и самоубийств пойдет вверх. Для нас важно не просто жить, но и понимать, зачем живешь. Большевикам удалось взять власть, потому что они предложили ответ на этот вопрос. Плохой или хороший – другое дело. Наша пассионарность живет в народе, а вовсе не навязывается ему элитами. Если отдать Курилы, народ этого не простит. Судьба Горбачева тому яркий пример, хотя он-то как раз ничего другого сделать не мог.

– Вы действительно так думаете?

– Он мог отрубать кошке хвост в три приема, растянув катастрофу на несколько поколений, но отданное им все равно пришлось бы отдать. И отдать все сразу – это был гениальный шаг. Во-первых, чтобы прекратить откат и начать движение на развитие. А во-вторых, чтобы понять одну вещь, которая, возможно, и для него стала открытием: Запад не способен воспользоваться этим подарком так, как воспользовался бы им русский человек. Это был момент истины, который четко показал, чем мы отличаемся от Запада.

– Запад нам прозрачно намекал, что платой за Восточную Германию может быть договор о непродвижении НАТО на Восток. Но мы ответили, что договор нам не нужен, потому что "друзьям мы верим на слово".

– То, что Запад повел себя именно так, – его историческая ошибка. В мире Россия всегда играла определенную роль. Некоей необычной закваски, выдающей миру неоформленное, до конца не просчитанное, странное, местами ненужное, но в конечном счете весьма ценное интеллектуальное сырье. И в тот момент, учитывая прозападные настроения в стране, ее легко можно было сделать участником общей игры. В этом случае Запад не получил бы 11 сентября 2001 года. Если бы Россию не ослабляли намеренно, если бы между нею, США, Европой и Японией сложились нормальные отношения, то эти игроки сегодня вместе отвечали бы на возникшие вызовы, а не подсиживали друг друга. И поверьте: ни Китай, ни арабский мир, хоть в целом, хоть по кусочкам, и думать бы не могли нанести ущерб кому-то из этой четверки.

– Благородные порывы России в отношении Запада никогда не ценились. Вспомнить хотя бы хрестоматийный пример с Австро-Венгрией. Та картина, что вы нарисовали, красивая, конечно, но совершенно утопическая.

– Я знаком с людьми, занимавшимися на Западе проектом демонтажа России, и знаю, что они до последнего пытались убедить свое руководство отказаться от этих планов. Эти люди, входившие в так называемую группу Лэнгли, работали и на победу Запада в третьей мировой войне. У Азимова есть занятный рассказ "Нечаянная победа", где сценарии конца холодной войны описаны достаточно подробно. Рассказ написан в шестидесятых годах и посвящен советскому народу. Но даже из него видно, что автор предполагал совершенно иное использование плодов победы. Победа в третьей мировой – это была блестяще проведенная операция, возможно, лучшая в истории. В ней американцы показали себя по-настоящему великими. Но когда дело дошло до дележа шкуры, они переплюнули участников Версальского договора.

– Под разговоры об общих ценностях, демократии и правах человека…

– Обвинять Запад в лицемерии не совсем справедливо. Нам непонятно, почему когда мы входим в Афганистан – это агрессия, а когда США входят в Ирак – это борьба за демократию. Вроде бы налицо двойной стандарт. Но если бы это было лицемерие, Запад проиграл бы цивилизационную гонку: невозможно так долго обманывать самих себя. Психика не выдержит. Надо усвоить, что они свято верят в то, что говорят, иначе Запад с его мессианским пафосом мы не поймем никогда. Проблема не в том, что он пытается продвинуть свой образ жизни, плохо то, что он не умеет это делать, не уничтожая чужого. В отличие от России, которая умела. ЕС как интегрирующая система оказался гораздо более нивелирующим фактором, чем СССР.

– Распад СССР был неизбежен?

– Союз развалили два момента. Первый – так называемая транспортная теорема: транспорт развивался медленнее, чем экономика республик. Империя – это универсальность смыслов: внутри некоей границы объединены нации, культуры и вероисповедания. Вместе их держит защита имперских войск и возможность беспошлинной торговли на общем пространстве. И если транспорт отстает в развитии, провинции выпадают из единого пространства. Да и защитить их в случае чего трудно. Когда элита провинций поняла, что должна сама решать вопросы жизнеобеспечения, она стала дистанцироваться от центра. А второй момент – это поражение в холодной войне: проигравший платит по счетам.

– С Россией такой казус не может повториться?

– По транспортной теореме мы можем развалиться очень легко. Связь с Севером и Дальним Востоком очень низкая, с Калининградом – отрицательная. Но помимо транспортной есть связь информационная. СССР развалился бы еще в пятидесятые годы, если бы не было общего информационного пространства. Именно с этой стороны Запад к нам и подкопался в конечном итоге. Наше информационное пространство разрушали виртуозно. Были посеяны сомнения в верности нашей идеологии. Мы платили оппонентам той же монетой и в какой-то момент одержали верх – в начале шестидесятых годов, когда развалилась колониальная система. Но Запад сильно опередил нас в развитии культуры, которая является продолжением идеологии: притягательность западной культуры для советских людей обеспечили поп-музыка, новый кинематограф и литература, особенно фантастика. Вдобавок мы делали ошибки: закрыли свое идеологическое пространство. Был также вызов со стороны космоса, и здесь решающую роль сыграла американская лунная программа. Внятным ответом на нее мог стать только Марс, но на это сил у СССР уже не было. Заметьте, что после Луны никто уже никуда не летал – ответ был дан. Как правильно писал Тойнби, цивилизация – это ответ на вызов. Западный ответ на вызов космоса оказался более адекватным.

– А почему так важен был вызов космоса?

– Других не было, ислам еще не проснулся. Тогда в мире конкурировали идеологии развития, представленные двумя культурами: англосаксонской и советской. Германская еще не оправилась после войны, что жаль. Две соперничающие культуры столкнулись с проблемой вертикального развития – космос был важен как свидетельство того, что данная система позволяет развиваться быстрее. Поэтому наши успехи в 1957 году и вызвали в Америке такой шок: растерянный Эйзенхауэр сказал тогда свою знаменитую фразу: "Да, они полетели в космос, зато у нас телевизоры цветные". Кеннеди же, придя к власти, ответил: "Пока в сфере познания Россия впереди, мы не можем радоваться тому, что у нас лучше телевизоры и холодильники".

– Как вам нравится наша элита?

– С элитой у нас проблема серьезная. Наполеон как-то сказал: "Нельзя поднять народ в стране, где дворянство и духовенство были уничтожены революцией, а я уничтожил революцию". Наши элиты оказались в положении Наполеона: они сами уничтожили революцию, которая до этого уничтожила дворянство и духовенство. В итоге выяснилось, что идеологии у них нет никакой. И теологии тоже: они не верят ни в бога, ни в черта. Налицо то, что называют экзистенциальным голодом. Человек – существо разумное, но с ограниченной жизнью во Вселенной, безграничной и в пространстве, и во времени. Он чувствует Вселенную, свое малое место в ней, и возникающее противоречие снимается экзистенциальными переживаниями, обычно связанными с верой в бога. Либо с каким-то другим чувством трансцендентного экстаза. Но если у вас нет ни бога, ни познания, ни акта творчества, ни акта любви, то возникает самый страшный голод. Вы можете есть икру ложками, но ощущения, что жизнь удалась, не будет.

– Элита отдает себе в этом отчет?

– Самые умные все понимают. Они не знают, во имя чего управляют: им не на что опереться. В этом случае власть надо бы отдать, но логика борьбы за нее говорит, что просто так власть не отдают. Тогда зачем она? Чтобы взять еще денег? Они не могут любить Россию, потому что не могут любить себя. Они не могут любить себя, потому что при сильном экзистенциальном голоде чувство любви уходит первым. Ясное дело, что таким людям совершенно безразлично, у кого останутся Курильские острова.

– Очень безрадостная картина… Где же выход?

– Выход есть всегда. Вот два на выбор: быстрый и медленный. Быстрый – через левый проект. То есть через революцию. Почитайте последнюю книгу Гейдара Джемаля – он пишет о революции, основанной на ценностях ислама. Ее главный пафос – вы разучились любить своего бога, полюбите нашего. Проект страшный, но надо иметь в виду, что он существует. И двигают его люди, у которых трансценденция еще жива. Второй выход – дети: они так жить не станут. Но как они будут строить свой постиндустриальный проект, мы не знаем. Фазовый скачок с возникновением компьютерных технологий оказался так велик, что будущие формы управления цивилизацией мы сегодня и представить себе не можем. Самый серьезный вопрос, на который надо ответить нынешнему активному поколению, в том числе и элите, это вопрос детей: а что ты сделал в жизни? И ответ "я накопил для тебя много денег" здесь не пройдет. Признать, что расчленение России произошло именно при тебе, – стыдно, и этот стыд – единственное трансцендентное чувство, которое у нас еще осталось. Стыдно перед историей, то есть перед собственными детьми.

– А если все же предположить худший результат: Россия распалась?

– Даже если страна будет разделена на несколько государств, структурная основа российской цивилизации не исчезнет, она расползется по всему миру. Будут очень серьезные проблемы, но это будет означать лишь изменение формы, в которой создается национальный постиндустриальный проект. Русская идентичность очень устойчива. Психологи знают, что нейролингвистическое программирование (НЛП) – самая популярная сегодня методика зомбирования – в России не работает. Инструмент действия НЛП – язык: надо договориться так, чтобы объект принял весь блок через язык, что успешно применяется при строительстве объединенной Европы. Но русский язык для этого не годится: в отличие, скажем, от английского он является языком идентичности, а не коммуникации. Русские общаются друг с другом понятиями, а не словами. Наш человек выставляет вперед метафорический уровень сознания, более глубинный, чем нейролингвистический, и кодированию не поддается.

– Радикальная смена элит возможна только с приходом поколения детей?

– Новые люди уже появляются. Взять того же Верховского: были попытки его уничтожить – не получилось. Его позиции прочны: у него есть трансцендентное мировоззрение и кураж, чтобы его защищать. Он озабочен интересами страны и хочет, чтобы его услышали в Москве. На Курилах рассказывают, что, когда японцы увидели построенный им завод, они плакали: русские осваивают эту землю сами. И он такой не один, в глубинке новая элита потихоньку прорастает. Самое тяжелое положение в столицах – все наглухо зацементировано. Поэтому и возникла идея переноса столиц в другие города, чтобы процесс шел быстрее. Ведь что такое, в сущности, элита? Это слой людей, которые себя таковой считают. И чем больше сегодня в России будет таких людей – тем лучше. В конце восемнадцатого столетия в городе Рыльске Тульской губернии купеческий сын Григорий Шелехов почему-то решил, что развитие Дальнего Востока – его долг. Он явился в Иркутск, построил несколько торговых судов и объявил зоной российских интересов Алеуты, Аляску, Калифорнию, Гавайи, Филиппины и Индонезию. Свой план, за вычетом Филиппин и Индонезии, он выполнил: российский флаг был установлен на всех указанных территориях.

– Наши олигархи не строят торговых судов, они покупают "Челси"…

– Покупка "Челси" – самый дешевый способ покупки недвижимости в Великобритании. А если вы покупаете землю за границей, то те, кто на ней работает, начинают увеличивать российский ВВП. Чья земля – того и вера, как говорили еще в средние века. Поэтому надо такие факты не высмеивать, а пропагандировать. Кроме того, Абрамович неплохо поработал и на Чукотке. По финансовой отдаче это одна из самых тяжелых территорий в России, но Чукотка сегодня стоит гораздо дороже, чем до прихода Абрамовича. Это вполне достойный способ зарабатывать. Я не большой знаток "дела ЮКОСа", но подозреваю, что нечто подобное делал и Ходорковский. Или взять Чубайса с его идеей либеральной империи и проводкой электричества нашим братьям-корейцам. Правда, мир к перспективе экономической экспансии России относится достаточно нервно. И здесь нам может помочь проект "Русский мир". Сегодня ситуация на нуле: диаспоры с метрополией не связывает ничего.

– По-моему, наши диаспоры вообще не имеют права так называться, они не являются чем-то организованным, как в случаях с другими нациями. Русские за рубежом не любят признаваться, что они русские, сталкиваясь друг с другом в людных местах. Правда, в последнее время ситуация стала меняться.

– Русские за границей не хотели признаваться, что они русские, пока ощущали себя слабее аборигенов. Однако выясняется, что в среднем они имеют более высокую зарплату, чем местные, более квалифицированную работу. Когда говоришь с местными на политические темы, чувствуешь себя более свободным, чем собеседники. Ты действительно представитель свободной страны – сегодня в отношении России это правда.

– Запад не считает Россию свободной страной.

– Я много занимаюсь историей фашизма и знаю, что свои данные из истории второй мировой войны я могу опубликовать здесь в любом журнале совершенно свободно. И у меня не будет неприятностей с государством, если моя оценка Гитлера, Манштейна и Рокоссовского не совпадет с официальной. А в тех же Германии и Франции переоценка этой войны является преступлением, за которое могут наказать. Примеры можно множить. В этой ситуации начинаешь по-другому смотреть на себя и на других. Русские за рубежом постепенно становятся элитой Запада. Там с этим фактом уже ничего не могут поделать, бороться с более сильной энергетикой бессмысленно, и очень важно хотя бы не дать этому слою установить прочные связи с метрополией. На это тратятся огромные деньги. А смысл проекта "Русский мир" как раз и заключается в установлении такой связи. Однако мидовский корпус сегодня не только не содействует консолидации русских за рубежом, но всячески ей препятствует. Туда надо набрать совершенно новых людей.

– Какой первый шаг должна сделать Россия?

– Начинать надо с того, чтобы каждый русский мог прийти в российское посольство, где у него не спросят, гражданин ли он России, а окажут помощь только на том основании, что он говорит по-русски. Только так можно создать атмосферу доверия. Авторы проекта убеждены: чем большему количеству людей за рубежом нужна Россия, тем более прочны ее позиции в мире. Но запустить этот проект может только государство. Только оно, признав свою вину перед диаспорой, может показать русским за рубежом, что они являются частью русского суперэтноса.

– Этот термин ввел в обращение Гумилев, но уместен ли он сегодня?

– Россия – суперэтнос, у которого потенциально много партнеров и друзей в мире. Однозначных врагов у нас нет и быть не может, этот факт обеспечивается нашей ролью посредника между цивилизациями. Наша работа, за которую мы получаем часть мирового продукта, – обмен смыслами между всеми, поддержание равновесия. Если мы будем сильны и успешны в этой роли, количество друзей у нас увеличится. Россия обязана быть дружелюбной, нас могут не любить, но мы на это не имеем права. Так было на протяжении веков. Поэтому все наши прекраснодушные порывы, невыгодные вроде бы нам самим, в конечном итоге работали на Россию. Мы обогащаемся – идейно, культурно, цивилизационно. Куликовскую битву русские выиграли, построив войска классическим китайским порядком – пятизначным крестом. И это сработало против сильной монгольской армии. Такой обмен – наша мировая функция.

– Это наше прекраснодушие – оно осмысленно?

– Вряд ли. Николай Первый понимал, зачем, по большому счету, он делает такой подарок правителям Австро-Венгрии. Был договор, под которым стояла его подпись, и он действовал в соответствии с его буквой. Даже если это было невыгодно России. Это поведение принципиального человека: в этом и была ошибка Николая – личная ошибка, приведшая к жизненной трагедии. Но для России это было благо: не случись нашего поражения в Крымской войне, мы отстали бы от мира гораздо сильнее. Первая модернизация началась после нее. Так что эта стратегия – правильна.

– Если в начале девяностых мы легко отдали многое и это пошло нам во благо, то почему бы нам все же не отдать два маленьких острова?

– Сейчас другая ситуация. Речь идет уже не о признании поражения в той войне, а о проектах развития. Для нас сегодня эти острова важнее, чем, скажем, вся Прибалтика, которую мы легко отдали в начале девяностых. Я уже не говорю о том, что прибалты спали и видели, как бы от нас отделиться, чего о жителях Приморья никак не скажешь. Почему Курилы – вещь принципиальная? У России есть три возможных вектора экономического развития. Юг (Ирак, Иран), Запад (Европа, США) и Дальний Восток (Китай, Корея, Япония). Третий путь – самый перспективный с экономической точки зрения. И если Россия собирается всерьез работать в этом направлении, нельзя всуе сотрясать воздух на эту тему, порождая у кого-то ненужные иллюзии. У нас там слишком мало сил, чтобы держать этот регион. Туда, в сущности, надо переносить столицу, и, если бы Путин это сделал, он вошел бы в историю, как вошел в нее Петр.

Из досье "Эксперта": Сергей Переслегин в 1983 году окончил физфак ЛГУ, работал учителем физики в школе. Исследователь и теоретик литературы, в частности литературной фантастики, автор ряда книг, неоднократный лауреат различных премий ("Бронзовая улитка","Интерпресскон" и др.) В настоящее время работает экспертом Центра стратегических разработок "Северо-Запад", профессиональный военный историк. В 2000 году опубликовал вызвавшую большой интерес монографию "Тихоокеанская премьера", посвященную событиям Второй мировой войны. Занимается социальным проектированием, в частности проводил разработки по транспортной и социальной связности. Автор более тридцати работ по вопросам теории систем и теории стратегии. В издательстве АСТ готовится к публикации его новая книга "Международная шахматная доска" (самоучитель игры на мировой шахматной доске) – наш ответ Збигневу Бжезинскому.

Источник: "Эксперт", №46 (446) от 6 декабря 2004 г.

Война цивилизаций по С.Хантингтону, или Юг против Запада

Когда террор и "Вальс Отражений" достигнут локального максимума, наступит время для включения второго этапа "насыщающего террористического нападения": применения биологического оружия

Что может противопоставить сегодняшний Юг милитаристской машине Запада? Абсолютному превосходству западных вооружений и приемов ведения войны? Разве не доказала уже «Буря в пустыне» (не говоря уже об Афганистане и позднейшей кампании в Ираке, триумфально завершившейся пленением Саддама Хуссейна), что варварство ни при каких условиях не способно противостоять цивилизации?

Заметим, прежде всего, что ставка на превосходство в вооружении часто оказывалась битой. Лучшее оружие не помогло ни Римской Империи, ни империи Чжурдженей, ни Киевской Руси. Связано это с тремя факторами.

Во-первых, оружие имеет тенденцию к распространению. В силу самого факта взаимодействия с Империей варварская периферия – пусть с некоторым опозданием, но получает имперские военные технологии. Различие в вооружениях нивелируется – тем быстрее, чем медленнее развивается наука и техника Империи.

Во вторых, новейшие оборонные технологии требуют развитой инфраструктуры. Тем самым, они более уязвимы, нежели традиционные. Наконец, в-третьих, исход сражения не всегда может быть решен техническим превосходством.

Во всяком случае, исходить в оценке перспектив межцивилизационного конфликта только из факта технико-экономического превосходства Запада представляется опасным.

Германия после Версаля была неизмеримо слабее своих будущих противников во Второй Мировой войне. С разрушенной транспортной системой, голодающая, лишенная армии и флота, с полностью подорванными финансами, какую опасность могла она представлять для англо-французской коалиции?

Уже Кувейтский кризис 1991 г. четко показал, в чем сила Запада и в чем его слабость. Иными словами, в ходе «Бури в пустыне» была похоронена старая стратегия Юга и, возможно, родилась новая.

При непредвзятом анализе противник должен был прийти к следующим выводам:

1. Техническое превосходство европейцев является подавляющим и не может быть нейтрализовано военными средствами.

2. Запад эффективно действует в военной области, если ему удается добиться единой политической реакции на события.

3. Запад крайне медлителен. Время его реакции на события составляет несколько месяцев.

4. Запад безразлично относится к материальным потерям.

5. Запад крайне чувствителен к людским потерям.

6. Потери среди мирного населения оказывают на Запад еще более сильное воздействие, нежели потери солдат.

На основании этих выводов может быть построена новая стратегическая концепция.

Как всегда, при взаимодействии более слабой в военном отношении системы с более сильной, речь идет о партизанских действиях. Точнее – о наступательной партизанской войне. То есть о партизанских действиях на территории противника, слабые и разрозненные попытки которых называют сейчас «терроризмом».

Действия террористических групп (палестинские, алжирские боевики, ИРА и т.п.), как правило, направлены на достижение чисто тактических целей. Цели эти тривиальны. Обычно их можно свести к деньгам либо – к освобождению из тюрем других террористов. Лишь совокупность актов террора способна привести к эффекту в оперативном масштабе.

Исключение составляют действия группы Басаева в Буденновске, где террористы с самого начала ставили перед собой военно-политические цели оперативного масштаба и почти добились стратегического результата. И разумеется, исключение составляет грандиозный террористический акт, осуществленный 11 сентября 2001 года на территории Соединенных Штатов Америки и приписываемый Усаме бен Ладану и организации «Аль Каеда».

Чеченская война должна занять особое место в истории конфликта «Юг-Запад». Впервые в единоборстве с исламскими боевиками европейская армия потерпела поражение.

(По Лиддел-Гарту: выигрыш в войне есть достижение мира, который, хотя бы с вашей точки зрения, был бы лучше довоенного. Чем бы ни кончились боевые действия в Чечне, Россия, потерявшая честь, союзников, людей, деньги и престиж, войну уже проиграла.)

Тем самым изучение особенностей данного конфликта приобретает приоритетное значение для обеих противоборствующих цивилизаций.

Не подлежит сомнению то, что российская армия в Чечне действовала (и поныне действует) не лучшим образом.

Однако разве не действия противника заставили ее так действовать?

Любая армия имеет свои достоинства и недостатки. Суть военного искусства в том и заключена, что победитель создает обстановку, в которой недостатки его войск не видны, а достоинства проявляются максимально. И каковы бы ни были слабости господина Грачева, как военного министра, сделали эти слабости заметными воины и полевые командиры «республики Ичкерия».

Суть стратегии политического ислама в Чечне может быть охарактеризована следующим образом:

а) в области психологии – постоянно провоцировать противника на совершение действий, позорных для европейской армии (бомбардировка городов, убийство мирных жителей, мародерство и пр.). За счет этого способствовать международной изоляции противника и создавать у своих людей чувство превосходства над захватчиками;

б) в обороне – партизанская война, опирающаяся на тесное взаимодействие труднообнаружимых лагерей боевиков в горах и своих сторонников в населенных пунктах. В связи с этим федеральная армия постоянно втягивалась в дорогостоящие бои за эти населенные пункты. Операции либо на деле приводили к геноциду, либо могли быть истолкованы как геноцид дудаевской пропагандой;

в) в наступлении – действия террористических групп против мирного населения противника на его территории. Последнее создавало многочисленные внутриполитические проблемы и приводило к ужесточению войны, то есть к игре по правилам Юга.

Эффективность данной стратегии видна уже по истерической реакции на нее. Потери от Буденновского теракта, которые трудно назвать чрезмерными, привели к множественным скандалам, политическому кризису и требованиям мира едва ли не «любой ценой». Еще более серьезным мог оказаться эффект «Норд-Оста», если бы не высокопрофессиональные действия российского спецназа и не сильнейшее давление, своевременно и умело оказанное на российские СМИ.

Следует отметить, что война со стороны чеченских фундаменталистов носит оборонительный характер, каких-либо активных целей они перед собой не ставят.

Представляет интерес активный, «Бен-Ладеновский», вариант террористической стратегии.

Итак, пусть некоторая условная «Южная страна» стремиться военными методами добиться решения своих внешнеполитических задач и готова идти на риск столкновения с Европой. Рассмотрим стратегические приемы, которые при этом могут быть использованы.

Прежде всего адекватная стратегия должна быть не оборонительной (как в случае Кувейтского кризиса), а наступательной, то есть военные действия должны быть перенесены на территорию европейского противника. Далее, следует стремиться к максимальным людским потерям с обеих сторон, причем по возможности к потерям среди мирного населения. Наконец, по мере развития операции связность противника должна неуклонно понижаться. Все это должно привести к резкому падению морально-психологического состояния противника, к развитию паники, общественному и политическому кризису, выход из которого Запад будет искать на пути «мира на любых условиях». При благоприятном стечении обстоятельств должно предусматриваться развитие операции вплоть до крушения западной цивилизации.

Этим требованиям удовлетворяет концепция «насыщающего террористического нападения».

Суть операции состоит в организации на территории европейского противника ряда террористических актов, направленных исключительно на уничтожение мирного населения. При желании, можно «прикрыть» силовым «зонтиком» важнейшие военные и промышленные объекты, можно обеспечить охраной политическое и военное руководство, но ни армия, ни спецназ, ни госбезопасность не в состоянии защитить все детские сады, школы, больницы и родильные дома (приводится наиболее вероятный список объектов-целей).

Подготовка террористических групп, действующих против неохраняемых целей, может быть минимальной. С точки зрения «южного» менталитета, эти, состоящие из женщин и детей и убивающие женщин и детей, группы чрезвычайно дешевы и высокоэффективны. Причем они эффективны не только, когда убивают, но и когда погибают.

Массовые скоординированные действия таких групп приведут к панике. Нельзя заранее предсказать, какой будет реакция подвергнувшейся нападению европейской страны, но можно с уверенностью заключить, что она окажется неадекватной и приведет к дальнейшему усложнению обстановки.

Так, возможно резкое ужесточение пограничного контроля. Поскольку группы, естественно, будут переброшены на территорию противника до и, скорее всего, задолго до возникновения кризиса, ни к какому результату, кроме понижения общей связности транспортной сети, это не приведет. Далее, рано или поздно паника дойдет до стадии «охоты на ведьм» – со всеми вытекающими последствиями.

Попытки армии и полиции справиться с самими терактами и особенно с их последствиями, обсуждения нарастающих как снежный ком проблем в правительствах, парламентах, на уровне ООН «забьют» транспортные и информационные сети. Попытки «все прикрыть и ничего не отдать» быстро исчерпают возможности силовых структур реагировать на быстро усложняющуюся обстановку.

К дополнительным проблемам может привести оперативная схема «Вальс Отражений» – засылка на территорию противника безоружных людей, имитирующих действия террористических отрядов. Уничтожение таких групп недопустимо с позиций европейской этики и означает победу «Юга». Игнорировать же эти группы не представляется возможным, поскольку они усложняют и без того тяжелую для сил правопорядка обстановку.

Когда террор и «Вальс Отражений» достигнут локального максимума, наступит время для «включения» второго этапа «насыщающего террористического нападения»: применения биологического оружия.

Высокая связность европейской транспортной сети делает цивилизацию чрезвычайно уязвимой для нападения с использованием бактериологического оружия. Практически невозможно предотвратить появление в ряде крупнейших международных аэропортов смертников, зараженных инфекцией с длительным инкубационным периодом. Распространение болезни будет начато еще в мирный период, а случаи массовых заболеваний должны быть приурочены к пику террора.

При применении серьезных и трудноизлечимых (особенно при массовой заболеваемости) инфекционных болезней количество жертв к концу второй недели «биологической» стадии превысит десятки тысяч. Насколько можно судить, этого достаточно для того, чтобы в сегодняшней Европе пало любое правительство. Тогда наступит момент для перехода к третьей стадии – внезапному удару резервными, специально подготовленными, «дорогими» боевыми группами по военным объектам – прежде всего по аэродромам, диспетчерским центрам, транспортным узлам, атомным электростанциям, культурным и историческим центрам.

Поскольку к этому моменту возможности вооруженных сил Европы будут сведены к минимуму, этот удар имеет реальные шансы на успех. Потеря господства в воздухе означает для современной европейской армии полное и безоговорочное поражение.

Таким образом, возникает последовательное «насыщение» возможностей охранных, медицинских и чисто военных структур. За счет «эффекта насыщения» оборона полностью разваливается – с очевидным и страшным стратегическим результатом.

Итак, мы должны заключить, что, несмотря на колоссальное военное превосходство Запада, существует стратегия, позволяющая, скажем так, как минимум, заставить Запад перейти к стратегической обороне. (Что, собственно, и продемонстрировала атака «башен-близнецов»: при всей внешней активности стратегия США в конфликте носит оборонительный характер, действия в Центральной Азии и на Ближнем Востоке будут, по всей видимости, прекращены после смены Президента, войска будут выведены).

Но для основанной на экспансии Империи оборона означает поражение.

Русско-японская война

Русско-японская война оказала заметное влияние на расстановку сил в мире и тем предопределила характер многих политических процессов и военных столкновений

Как известно, для понимания шахматной стратегии анализ сыгранных партий не менее важен, чем изучение теории. К геополитической "игре" это относится в не меньшей степени.

Первым военным конфликтом, который мы рассмотрим с геополитической точки зрения, будет русско-японская война 1904 – 1905 гг.

Событийная фабула широко известна.

Впервые Россия обратила внимание на Тихий океан в конце XIX века. Очередная русско-турецкая война завершилась вмешательством Великобритании и Германии, вследствие чего геополитическая цель – Проливы – была оттеснена в неопределенную перспективу. Стало очевидно, что Россия вновь "не вписалась" в европейский контекст и не в состоянии проводить в Европе сколько-нибудь конструктивную империалистическую политику.

В этих условиях была предложена новая и весьма перспективная стратегия – переориентировать военные, политические и коммерческие интересы страны на Дальний Восток, создать крупнейший на Тихом океане флот, способный в этих отдаленных водах соперничать с британским, переформатировать в свою пользу тихоокеанскую систему международной торговли.

Новый план подразумевал, что Россия отказывается от своей сугубо "континентальной" ориентации: она строит коммерческий и военный флот, развивает у себя не "юнкерский", а "грюндерский" капитализм.

"Тихоокеанский" стратегический замысел вызревал при Александре III, но реализовать его попытались уже при следующем императоре. По итогам японо-китайской войны 1894-1895 гг. Россия получила в аренду Ляодунский полуостров с незамерзающими портами Порт-Артуром и Дальним. Опираясь на Петропавловск, Владивосток и Порт-Артур, Империя начала реализацию своей дальневосточной стратегии.

Со своей стороны Япония восприняла итоги победоносной войны с Китаем как подтверждение принятого курса, предусматривающего превращение страны в сильнейшую в военном и экономическом отношении державу Восточной Азии. Пользуясь преимуществами союза с Великобританией, Япония приступила к созданию крупного военно-морского флота.

Уже к рубежу столетий русско-японская война стала неизбежной: в ней были заинтересованы обе стороны. Для России цепь Японских островов закрывала стране выход в океан, причем русский военный флот попадал в тесную блокаду в Порт-Артуре. Развитие "тихоокеанской стратегии" Николая II подразумевало Японию слабую как в промышленном, так и в военно-морском отношении, а в идеале – Японию, зависимую от России (по китайскому образцу).

Но для Японии наличие русского флота в Порт-Артуре, русских войск в Дальяне, русского капитала в Чемульпо было совершенно нетерпимым. Россия прямо и непосредственно препятствовала японской экспансии в Китай и Корею, что было продемонстрировано при заключении Симоносекского мирного договора. Но косвенно Россия закрывала для Японии и возможность развития на юг – в сторону Филиппинских островов. Япония не могла пойти на серьезные изменения в дислокации флота, пока оставалась опасность со стороны военно-морских сил России.

К началу XX столетия Японское и Желтое моря приобрели статус "текущего Средиземноморья": они соединяли/разделяли две готовящиеся к схватке Империи. Господство на море было поводом к войне, причиной войны и ее ключевой проблемой.

Обе стороны поспешно наращивали силы на Тихоокеанском ТВД. И на этой стадии, то есть еще до начала войны, Россия допустила решающую ошибку: по финансовым соображениям ее кораблестроительная программа отставала от японской более чем на год[1].

Таким образом, Россия не ждала войны в 1904 г., предполагая отодвинуть ее на вторую половину 1905 г., если понадобится – дипломатическими способами. Японии было необходимо начать, а по возможности и закончить войну в узком временном коридоре между концом 2003 года, когда вступали в строй последние корабли текущей судостроительной программы, и началом 1905 г., когда русский Тихоокеанский флот должен был получить значительное пополнение из Балтийского моря[2]. Такая ситуация предопределяла весь план боевых действий на море: внезапный удар по стоящим на рейде русским кораблям (формируется начало войны, а русский флот связывается проблемой покалеченных, а то и потопленных кораблей), затем блокада русской Порт-Артурской эскадры и перевозка экспедиционного корпуса на материк.

Планы на суше целиком определялись обстановкой на море. Поскольку предполагалось, что русский флот не сможет покинуть Порт-Артур, крепость должна была притянуть к себе и русские, и японские войска. Понятно, что при господстве японцев на море (хотя бы локальном) Ляодунская группировка русских войск подвергалась полной блокаде. Менее очевидно, что почти в той же степени блокировалась и осадная армия генерала Ноги: до уничтожения русского флота переброска войск из ее состава не представлялась возможной.

Освободить Порт-Артур можно будет только извне. Для этого русское командование сосредоточит в Маньчжурии армию Куропаткина, поставив ей задачу наступать в направлении Ляодунского полуострова. Вернуть России господство на море должна будет эскадра Балтийского моря, которую русским придется создавать в военное время из еще не достроенных новых броненосцев. Японцы преградят Куропаткину путь армией Ойямы, что же касается ситуации на море, то для них будет жизненно важно покончить с крепостью и 1-й Тихоокеанской эскадрой до прихода второй.

Содержание войны, таким образом, образует борьба за крепость Порт-Артур, а ее исход определяется тем, смогут ли японцы действовать достаточно быстро.

В целом этот предварительный расчет оправдался.

В целях более надежного "выключения" Артурской эскадры из войны, Того предпринял ряд неудачных попыток закрыть выход из гавани путем затопления на фарватере брандеров (11 февраля, 14 марта и 20 апреля).

Наряду с чисто блокадными действиями, обе стороны прикладывают усилия к активному минированию вод окружающих Порт-Артур. Минная война активизируется с марта 1904 г. (гибель броненосца "Петропавловск", повреждение броненосца "Победа"). 15 мая минный заградитель "Амур" (под командованием капитана 2 ранга Ф.Иванова) поставил заграждение из 50 мин с расчетом пересечения вероятного курса блокирующего флота противника. 17 мая на этом заграждении подорвались броненосцы "Хатсузе" и "Ясима". "Хатсузе" погиб от детонации погребов, "Ясима" потерял ход и затонул на пути в Японию. В тот же день, прозванный "черным днем Японского флота", от столкновения с крейсером "Кассуга" затонул крейсер "Иосино".

Единственная серьезная попытка прорвать блокаду была предпринята по приказу из Петербурга 11 августа 1904 г.[3] и привела к сражению в Желтом море. Бой этот, несмотря на нерешительность результата, представляет собой важнейший момент русско-японской войны. Не потерявшая ни одного корабля русская эскадра оказалась принужденной к возвращению в Порт-Артур, что означало для нее бесславную гибель.

Интересной, но недостаточной попыткой противопоставить геополитической стратегии японцев геоэкономический ответ были действия Владивостокского отряда крейсеров К. Иессена ("Громобой", "Россия", "Рюрик", "Богатырь"). Хотя эти операции, нацеленные на борьбу с японской торговлей, проводились недостаточными силами и не привели к сколько-нибудь заметным успехам, реакция японского руководства была достаточно нервной. В результате эскадра Камимуры была отвлечена от своих непосредственных обязанностей и брошена на поиск русских крейсеров. Возможно, это повлияло на ход сражения в Желтом море, выигранного японцами случайно[4].

Камимура перехватил русскую эскадру в Корейском проливе, потопил крейсер "Рюрик" и нанес повреждения "России" и "Громобою". На этом действия против японской торговли практически прекратились, и война вернулась на рельсы японского геополитического плана.

Действия на Порт-Артурском направлении сводились к постепенному запиранию русской армии в крепости и затем осаде этой крепости. Решающим моментом был захват японцами горы Высокая, что дало возможность прицельной стрельбы 11`` осадными орудиями по акватории военно-морской базы. В течение двух суток обстрел привел к гибели Порт-Артурской эскадры и капитуляции крепости, удержание которой лишалось всякого смысла[5].

Оценивая в целом действия сторон под Порт-Артуром, приходится признать, что эта кампания производит тяжелое впечатление. Русские показали неспособность к сколько-нибудь осмысленным действиям в открытом поле и неумение согласовывать действия сухопутных и морских сил, доходящее до нежелания. Японцы проявили в организации штурма крепости крайнюю жестокость к собственным войскам и непонимание основного принципа военного искусства – принципа экономии сил. Добрых слов заслуживает лишь адмирал Того, который хотя и не безошибочно, но, по крайней мере, последовательно проводил в жизнь правильный блокадный план.

Боевые действия в Маньчжурии представляют собой пример борьбы армии слабой, с армией безынициативной. Ойяма свою оборонительную по сути задачу (изоляция Ляодунского полуострова) решал строго наступательно, Куропаткин, грамотно обороняясь, отступал. После падения Порт-Артура действия сторон приобрели несколько безадресный характер и велись, скорее, по инерции. Громкое и кровопролитное сражение под Мукденом было с японской стороны типичной "битвой за мир" – попыткой убедить противника, что продолжение военных действий будет стоить ему очень дорого. В общем и целом это Ойяме удалось, хотя сражения в Маньчжурии и подтвердили старую фразу Тарраша: "Побеждает не тот, кто играет хорошо, а тот, кто играет лучше".

Тихоокеанская стратегия России была намного ближе к успеху, чем принято считать после ее катастрофического провала в 1904-1905 гг. Атакуя эскадру Старка в Порт-Артуре, Япония шла на страшный риск, и исход войны оставался неясным почти до самого конца, до Цусимы. Даже в 1905 году, после всех громких японских побед, после взятия Порт-Артура, положение Японии было стратегически проиграно. Армии Ойямы заняли Маньчжурию и оказались перед перспективой тяжелых боев без какой-либо позитивной цели[6]. Коммуникации японцев висели в воздухе. Страна подошла к тяжелому финансовому кризису. В этих условиях поражение флота или даже сражение, закончившееся с неопределенным результатом, могло бы привести Японию к тотальному поражению. Адмирал Того заслужил вечную славу, вырвав при островах Цусима победу, сомасштабную Каннам или Аустерлицу.

С чисто технической точки зрения победа Японии в войне была обусловлена последовательно осуществленной блокадой Порт-Артура. Успех блокады в первую очередь основывался не на дерзком набеге японских миноносцев на русские корабли, а на совсем негероическом создании временной передовой базы Флота на островах Элиот. Доведенная до конца блокада привела к последовательному уничтожению, как реальной боевой силы, 1-й Тихоокеанской эскадры и Владивостокского отряда крейсеров (хотя ни одно из этих соединений не было разбито в открытом бою), что создало принципиальную возможность дать бой Второй эскадре и разгромить ее.

Русско-японская война оказала заметное влияние на расстановку сил в мире и тем предопределила характер многих политических процессов и военных столкновений.

Для Японии победа в войне означала:

Превращение страны в великую державу европейского уровня развития;

Нарастание милитаристических тенденций в ее внутренней политике, милитаризацию экономики и потерю ею сбалансированности;

"Раздвоение" внешней политики между необходимостью предотвратить реванш с севера и потребностью развивать экспансию на юг и юго-запад. Внутри страны это противоречие нашло отражение в перманентном конфликте между Армией и Флотом;

Нарастание внутренней нестабильности и, как следствие, вмешательство военных в вопросы государственного управления.

Для России поражение в войне означало:

Катастрофическое нарастание диссипативных процессов в обществе, что проявилось как "первая русская революция". Хотя к 1907 г. революционные выступления и были подавлены, от полученного удара царизм уже не оправился.

Потерю страной позиции одной из крупнейших морских держав. Отказ от "океанической" стратегии и возврат к стратегии континентальной. Как следствие, сокращение международной торговли и ужесточение внутренней политики.

Эти тенденции оказались долговременными и действовали еще в 80-х годах XX столетия. Весьма важным является вопрос: насколько они продолжают действовать сейчас, когда у России появился новый шанс реализовать тихоокеанскую стратегию развития?

Геополитический баланс в мире существенно изменился. Россия потеряла практически все позиции в Тихоокеанском регионе. Это означало, что она вынуждена отказаться от восточного (юго-восточного) направления экспансии и вновь направить свое внимание на Европу, Ближний Восток и зону Проливов. Ввиду резкого ослабления морской мощи России и возврат ее политики на "континентальные рельсы" улучшились русско-английские отношения, в результате чего окончательно оформилась Антанта.

Ослабление военной мощи России после неудачной войны временно сдвинуло баланс сил в Европе в пользу Центральных держав, что дало Австро-Венгрии возможность аннексировать Боснию и Герцоговину. Однако в целом Берлин и Вена более других проиграли от неудачного для России исхода Русско-японской войны. И не только из-за создания англо-франко-русского союза. Чувство стыда за бездарно проигранную войну привело к определенным позитивным переменам в российской армии и на флоте. Западные источники приуменьшают значение этих реформ, однако не подлежит сомнению, что на фронтах Первой Мировой Войны русская армия действовала намного более умело, нежели в 1904-1905 гг. Командование войсками стало искусным и энергичным. Младший и средний офицерский состав активно использовали накопленный боевой опыт. Заметно улучшилась боевая подготовка, что особенно ярко проявилось в артиллерии.

Япония, получив преобладание в Корее и прибрежном Китае, начала проявлять интерес к германской военно-морской базе Циндао. Это стало одной из причин вступления ее в Мировую войну на стороне противников Германии.

Дальнейшая японская экспансия в Китай послужила причиной все более усиливающихся трений между ней и США.

Получив опыт успешных действий на море (и убедившись воочию, что они могут быть прибыльными: японский флот лишь усилился за войну), Япония начала активное морское строительство, причем корабли, построенные на ее верфях, не уступали лучшим английским кораблям. К концу Первой Мировой войны Япония стала третьей морской державой мира.

Это не могло не привести к охлаждению отношений с Великобританией. После Вашингтонской конференции, когда морской союз между державами был разорван, начинает формироваться глобальный тихоокеанский конфликт между США и Великобританией, с одной стороны, и Японией – с другой.

Цусимское сражение

Начнем анализ 23 мая, в день последней угольной погрузки на русской эскадре. В этот день Рожественскому предстояло принять решение о маршруте прорыва во Владивосток.

Обстановка с точки зрения адмирала Рожественского выглядела следующим образом:

1. Целью операции является скорейшее прибытие эскадры во Владивосток.

2. Потери эскадры должны быть сведены к минимуму.

3. Личный состав эскадры после непрерывного семимесячного похода в условиях "приближенных к боевым" находится в состоянии крайнего утомления. Корабли требуют ремонта.

4. Боевая подготовка эскадры недостаточна.

5. Русская эскадра превосходит эскадру противника по числу броненосцев. Общее количество кораблей в боевой линии одинаково.

6. Русская эскадра значительно уступает неприятельской по легким силам.

Вывод: бой с японским флотом нежелателен, если же такой бой неизбежен, лучше принять его как можно дальше от японских военно-морских баз, чтобы лишить противника возможности использовать резерв, а также явное преимущество во вспомогательных силах флота.

Отсюда следует, что эскадра должна обойти Японию с востока и прорываться во Владивосток Курильскими проливами, либо – в крайнем случае Лаперузовым – проливом. Даже маршрут через Сангарский пролив приходится признать неприемлемым. Вариант же с Корейским проливом вообще не подлежит рассмотрению.

Тем не менее, Рожественский выбрал именно его, и мы вправе диагностировать это решение, как решающую ошибку. Тем не менее, если было принято именно такое решение, наверное, на это были какие-то основания? Прежде чем искать их, однако, следует рассмотреть оперативную обстановку с точки зрения адмирала Того:

1. После всех одержанных побед, после взятия Порт-Артура и уничтожения 1-й Тихоокеанской эскадры положение Японии не может считаться прочным.

Возможности Империи продолжать войну практически исчерпаны. Соответственно: основной целью всех операций, как проводимых Армией, так и организуемых Флотом, должно быть заключение мира. Можно высказать и более сильную форму этого утверждения: Империи, если она хочет существовать и дальше, необходимо любой ценой заключить победоносный мир. Именно так: любой ценой – победоносный.

2. Давно посеянные семена соперничества между Армией и Флотом, четко осознаваемая Того приоритетность скорейшего развития Флота для Островной Империи, все это приводит его к мысли, что решающий вклад в достижение этого победоносного мира должен внести Флот.

Следовательно, Флот должен одержать над Второй Тихоокеанской эскадрой победу. Победу настолько громкую, чтобы Россия под действием психологического шока немедленно пошла на мирные переговоры. Победу настолько впечатляющую, чтобы у высшего руководства страны не осталось никаких сомнений в решающем вкладе Флота в выигранную войну.

Итак, первый вывод, не вполне согласующийся с классическим описанием русско-японской войны на море: Рожественского вполне устраивала ничья, Того была нужна только победа.

3. Опыт борьбы с 1-й Тихоокеанской эскадрой не давал Того никаких оснований считать боевую подготовку русских моряков недостаточной. Авторитет Рожественского, как артиллериста, был в военно-морских кругах достаточно высок. Что касается разочаровывающих результатов стрельб 2-й эскадры у Мадагаскара, то сомнительно, чтобы Того вообще знал об этом. (А если и знал, должен был считать эти сведения дезинформацией.)

Русская артиллерия всегда вызывала уважение противников: русские бронебойные снаряды справедливо считались лучшими в мире. О "высокой влажности пироксилина" на кораблях Рожественского Того, понятно, не знал (да у нас и сейчас нет ни малейших оснований считать, что процент неразорвавшихся русских бронебойных снарядов в Цусимском бою был аномально высок).

Иными словами, Того следовало спланировать победоносный бой против эскадры, которая по своим боевым возможностям была сравнима с его флотом.

Решительная победа в такой ситуации возможна, если удастся использовать все свои боевые возможности и не дать противнику сделать этого. Поэтому крайне желательно навязать бой противнику до прихода 2-й эскадры во Владивосток.

4. Возможные действия: а) сконцентрировать эскадру в месте вероятного появления противника, б) разбить эскадру на боевые отряды, преградив все возможные пути к Владивостоку, в) сконцентрировать эскадру в "центре позиции", с помощью вспомогательных судов и судов-разведчиков вскрыть маршрут движения русских и перехватить их.

Второй вариант не профессионален и не подлежит рассмотрению. Третий на самом деле нереален.

Май на Тихоокеанском побережье Японии отличается неустойчивой погодой с дождями и туманами. Надежды, что вспомогательные суда в таких условиях своевременно найдут противника (причем главные силы, а не какой-нибудь "Урал", усиленно прикидывающийся целой эскадрой), немного. Разница в ходе – 5 узлов – существенна в эскадренном сражении, но для перехвата ее могло и не хватить, и, скорее всего, не хватило бы.

Во всяком случае, на этот вариант, столь соблазнительный для подавляющего большинства флотоводцев, Того не пошел. Осталась схема а) – изначально сконцентрировать Флот там, где пойдет противник. И молиться, чтобы он пошел именно там.

Где? Сангарский, Лаперузов, Курильские проливы – примерно равновероятны (с точки зрения Того). Но "ловить" корабли там очень неудобно – прежде всего исходя из погодных условий, и, во-вторых, потому, что из-за тех же погодных условий в операции может принять участие только ядро флота: ни старые миноноски, ни вспомогательные крейсера, ни, наконец, "Фусо" с "Чин-Иеном" в Курильские проливы не потащишь.

Цусимский пролив по вероятности выделяется (правда, тем, что эта вероятность – наименьшая). При этом со всех остальных точек зрения пролив идеален: расположен вблизи главной базы Флота (то есть все корабли, даже самые устаревшие и немореходные, могут быть использованы), широк, предоставляет возможности для эскадренного маневра, отличается сравнительно терпимой погодой.

Если русская эскадра придет сюда – все шансы на стороне японцев. Если же нет, с точки зрения интересов Флота и Империи лучше "по халатности" пропустить эскадру противника в базу (после чего начать по новому кругу блокадные действия), нежели продемонстрировать всему миру неспособность Флота осуществить перехват и разгром противника. Есть разница, между: "Ну, прозевали…" и "Попытались, но не смогли". Решение адмирала Того: Флот концентрируется для действий в Корейском проливе.

Вновь обратимся к адмиралу Рожественскому:

7. Японский флот может перехватить нас в любом из проливов, через которые мы пойдем, либо – непосредственно на подходе к Владивостоку. Последний вариант представляется наиболее реальным.

Таким образом, шансы встретить японскую эскадру примерно равны при любом выборе маршрута.

(Здесь важно понять, что Рожественский, будучи русским, считал эту войну сплошной цепью ошибок и неудач русского оружия. Он не был в состоянии понять всю тяжесть состояния Японии и всю необходимость для нее громкой морской победы. Поэтому он ошибочно исходил из того, что Того достаточно ничьей.)

8. Но всякий маршрут, кроме пути через Корейский пролив, потребует дополнительной угольной погрузки, притом в море, и лишних дней пути. С учетом того что и команды, и офицерский состав устали от длительного нахождения в море (почему-то, никто из описывающих поход 2-й эскадры не счел нужным обратить внимание на то, что одно только половое воздержание в течение семи месяцев должно было привести личный состав эскадры в невротическое состояние), всякая отсрочка с приходом в базу будет воспринята людьми крайне негативно и, вероятно, интерпретирована, как трусость командующего.

Несомненно, так оно и было бы. Небогатов, чьи отношения с личным составом были нормальными, мог бы, не вызывая острого недовольства, отправить эскадру вокруг Японии. Имидж, который создал себе Рожественский, требовал от него вести эскадру во Владивосток кратчайшим путем. Но этот анализ может быть продолжен. Посылая на Тихоокеанский ТВД явно неадекватную своим задачам эскадру, Адмиралтейство обязано было поставить во главе адмирала стиля Рожественского. Иными словами, движение через Корейский пролив было предопределено еще в октябре 1904 г. в Санкт-Петербурге. Если бы Того знал особенности личности З.П. Рожественского, он мог бы оценить, с каким уровнем невротизации команд эскадра войдет в Тихий Океан. В этом случае принять решение о развертывании всего флота в Корейском проливе ему было бы значительно легче.

Влияние психологических особенностей личности на механизм принятия решений почему-то хорошо изучено только в приложении к спорту, в частности – к шахматам. На психологическое состояние ответственных командиров – уровень усталости, степень развития неврозов, конфликтность – принято не обращать внимание. Пожалуй, только в прекрасном фильме "Красная палатка" У. Нобиле говорит на проходящем в его воображении суде: "Мне было больно" и получает отповедь от Линдберга: "Мне плевать на твою боль! Там у вас, кажется, механик ногу сломал в трех местах…"

Но человек – даже в адмиральском мундире остается всего лишь человеком. Многие поступки Рожественского, возмутившие корабельного инженера Костенко и баталера Новикова, являются просто сигналами полнейшего психологического неблагополучия. По-хорошему, адмирала нужно было списывать с эскадры по болезни. Ну, не хватило человеку запаса нервной энергии! Пусть его осудят те, кому суждено было дойти до такого же полного истощения психических сил.

Впрочем, и позиция Линдберга тоже является правильной, не так ли? Тысячи русских моряков своими жизнями заплатили за то, что их адмирал не сумел справиться со своими проблемами.

Хотелось бы заметить, что вопросы психологического обеспечения операций до сих пор в достаточной степени не разработаны. Если в "штабе", сопровождающем на ответственных соревнованиях шахматиста, достигшего уровня всего лишь международного мастера, обязательно будет профессиональный психолог, массажист-"мануальщик", может быть, и "заезжий биоэнергетик (на полставки)", если на том же соревновании спортсмена сопровождает жена – или, если это необходимо для обеспечения комфортного состояния,- несовершеннолетняя любовница, то ответственный командир, решающий на поле боя судьбу Империи, должен справляться со всеми своими проблемами без так называемых "шахматных штабов". Иногда трудно понять логику человечества).

9. Конечно, путь через Корейский пролив проходит в непосредственной близости от основных японских баз, вследствие чего усиливается опасность минных атак. Однако, опыт боев 1-й Тихоокеанской эскадры показал, что опасность таких атак невелика. (В обоих флотах ни один корабль не получил ни одного торпедного попадания в открытом море. "Севастополь" при гибели Порт-Артура, стоя на якоре, отбил несколько атак десятков японских миноносцев, повредив восемь из них. Из 180 выпущенных по нему торпед попали только две, причем броненосец остался на плаву.)

10. Возможности старых и тихоходных японских миноносок можно оценить как близкие к нулю.

11. Бой с линейными кораблями противника в Корейском проливе не более вероятен и не более опасен, чем в любом другом месте.

Рожественский несомненно учитывал, что за все предшествующие месяцы войны ни один броненосец не был потоплен артиллерийским огнем в морском бою. Из русских кораблей: "Петропавловск" подорвался на мине, остальные броненосцы были затоплены командами при сдаче Порт-Артура. Японцы потеряли оба свои броненосца от мин. Более-менее понятно, что Рожественский старался выбрать такой маршрут, при котором минимальна была бы минная опасность, и глубокий Корейский пролив отвечал этому требованию.

Решение адмирала Рожественского: флот идет через Корейский пролив – кратчайшим путем во Владивосток.

Итак, на первом – стратегическом – этапе Того добился всего, чего хотел: эскадренный бой становился неизбежностью. Оставалось выиграть этот бой.

Рожественский спокойно относился к перспективе морского сражения. С практической точки зрения оно только способствовало бы созданию определенной спайки в командах (японцы, преградившие путь во Владивосток, были бы более ненавистны матросам, нежели собственные офицеры и даже сам адмирал). С теоретической точки зрения он должен был повторять бой 28 июля/11 августа.

Рожественский учел уроки этого боя, отдав свой единственный приказ: "следовать курсом NO23, в случае выхода из строя "Суворова" эскадру ведет следующий мателот". Тем самым ситуация боя в Желтом море, когда выход из строя флагманского корабля привел к тому, что фактически удавшийся прорыв флота сорвался, эскадра распалась на части и распределилась по близлежащим нейтральным портам, исключалась.

Рожественский, вероятно, оценивал потери в один броненосец и один-два старых крейсера при практически эквивалентных потерях японцев. Это была вполне приемлемая цена за скорейший приход во Владивосток.

Еще раз подчеркнем: отсутствие всякого плана боя, нежелание что-либо обсуждать с флагманами и командирами кораблей было следствием:

1. Усталости адмирала и других командиров (для них всех бой был не более чем досадной помехой перед родным берегом),

2. Глубокой уверенности адмирала в том, что современный морской бой не выигрывается вообще, и, во всяком случае, не выигрывается маневром.

Того – на основании всего предшествующего опыта – должен был прийти к тем же выводам, но они его явно не устраивали – ему была нужна только победа.

Чудес, однако, не бывает, а граничные условия принятия решения требовали от Того придумать чудо.

Сражаться должны были корабли равных классов. В общем, в равных по силе эскадрах. Вся война до сих пор наглядно демонстрировала величайшую живучесть современных кораблей.

Единственным козырем Того было преимущество в эскадренной скорости. При правильном руководстве боем это преимущество позволяло навязать противнику дистанцию боя.

На первый взгляд Того следовало стремиться к бою на минимальных дистанциях (тем более что на этих дистанциях сказалось бы его явное преимущество в промежуточном калибре артиллерии). Я убежден, что девять из десяти командиров поступили бы на месте Того именно так: бой на малых дистанциях, беспорядочная свалка, надежда на самурайский дух и высшие силы.

Но Того исходил из того, что гораздо легче выиграть равную позицию, нежели проигранную. К тому же подставлять свои корабли на дистанции пистолетного выстрела под облегченные русские снаряды повышенной бронебойности ему совершенно не хотелось. И он предложил фантастический принцип (фантастический, исходя из поставленной цели,- полной и громкой победы) боя на сверхбольших дистанциях.

При этом, разумеется, бронебойные снаряды теряли всякий смысл: броня на таких дистанциях не пробивалась. И Того возложил свои надежды на тонкостенные фугасные снаряды, бессильные против брони, но легко сокрушающие небронированные части кораблей и вызывающие пожары.

Идею следует признать хорошей, но недостаточной для достижения результата. При существующей технике стрельбы вероятность попадания на больших дистанциях была близкой к нулю. Между тем фугасные снаряды, не пробивающие брони, могли произвести сколько-нибудь значительный эффект лишь при массированных попаданиях. И Того решает использовать преимущество в эскадренной скорости для того, чтобы добиться осуществления классического маневра "кроссинг T".

Собственно, "кроссинг Т" является основной и едва ли не единственной формой использования преимущества в эскадренной скорости. Суть маневра сводится к тому, что головной корабль противника оказывается под концентрическим огнем всей эскадры, в то время как последующие мателоты практически вообще лишены возможности участвовать в бою.

Но сосредоточение огня даже двух кораблей по одному кораблю противника требует приборов управления стрельбой, которые еще не были изобретены. И действительно, приказ Рожественского "сконцентрировать огонь по головному кораблю неприятеля" привел к тому, что море вокруг "Микасы" кипело от ударов снарядов, и различить на этом фоне всплески от падений снарядов конкретного корабля было невозможно. Тем самым невозможной оказалась пристрелка и вообще какое-либо управление стрельбой.

Идея Того сводилась к поражению кораблей неприятеля вообще без пристрелки. Эскадра вела огонь на определенную дистанцию в определенном направлении – снаряды "фокусировались" (подобно тому как фокусирует лучи сферическое зеркало). Если корабль противника пытался выйти из фокуса, смещалась вся охватывающая эскадра, добиваясь сохранения фокусного расстояния.

(Военный анекдот. Экзаменатор: а что вы будете делать, если ваше орудие даст перелет? Молодой офицер: прикажу передвинуть орудие назад.) Таким образом действуя, Того мог обойтись без пристрелки, без выделения залпов отдельных кораблей, без управления стрельбой. Таким образом действуя, он смог концентрировать огонь всей эскадры на одном корабле и добиваться массированных разрушений фугасными снарядами на больших дистанциях. Таким образом действуя, Того получил шанс выиграть бой. Рассуждая на абстрактно-теоретическом уровне, можно сказать, что Того попытался применить инновацию против традиции. Возможно, это формула и представляет собой главный секрет успеха в морском (или любом другом) сражении.

Встреча эскадр произошла 27 мая 1905 года в 13 часов 30 минут. К этому моменту Того уже знал курс, скорость и построение русской эскадры. (В любом бою кроме возвышенных оперативно-стратегических элементов есть и простая "технология". Не будет преувеличением сказать, что огромную роль в успехе Того сыграла надежная и осмысленная работа его разведывательных крейсеров.)

В морском сражении момент завязки боя имеет решающее значение. И здесь, как пишут практически все исследователи, Того совершил серьезную ошибку. Он не рассчитал маневра и был вынужден совершить поворот последовательно на 16 румбов в непосредственной близости от русской эскадры. В многочисленных описаниях Цусимского сражения указывается, что этим маневром японский флот был поставлен в опасное положение и русские корабли имели возможность едва ли не нанести ему решительное поражение, открыв огонь по неподвижной точке поворота.

Сразу же заметим, что если Того и совершил ошибку, то ошибка эта ни в коей мере не могла быть связана с просчетом или ошибочным маневром. Еще раз напомню: от своих разведчиков он совершенно точно знал курс и скорость русской эскадры. Поэтому не подлежит сомнению, что, двигаясь навстречу русским на юг, командующий японским флотом знал, что ему придется совершать на глазах у русских кораблей поворот на 16 румбов. Иными словами, "ошибка" Того была "домашней заготовкой".

А в самом деле, какие еще можно предложить варианты? Начало боя следовало ускорить, ситуацию – форсировать. Поэтому эскадра Того должна была идти на юг. Альтернативой маневру Того был краткий (и, очевидно, безрезультатный) бой на встречных курсах. После этого японская эскадра проскакивала на юг и милях в десяти от русских кораблей (чтобы не подвергнуть себя опасности!) поворачивала на север. При разности скорости хода в 4 узла Того догнал бы противника в 16 часов, и лишь к 16.30 ему удалось бы закончить "кроссинг Т", то есть навязать противнику ту структуру боя, к которой он стремился с самого начала. При этом в дело могли вмешаться любые случайности, например полоса тумана.

Своим поворотом Того сразу рисовал "кроссинг Т", добиваясь правильного построения в 13:45. Он выигрывал три часа светлого времени суток. Такой выигрыш стоил риска.

Кстати: так ли риск был велик? Время поворота составляло 15 минут. Это в лучшем случае 30 залпов. При этом противник сам совершал перестроение, и прервать его не мог. Строй русской эскадры не лучшим образом соответствовал организации огня по точке поворота. С учетом времени принятия решения (такой маневр Того явно не был предусмотрен Рожественским, раз уж и в наши дни большинство исследователей считают его из ряда вон выходящим и не соответствующим "требованиям хорошей морской практики"), времени пристрелки, количества башен, которые реально могли вести огонь по точке поворота, мы получим, что японская эскадра могла получить за время поворота около 400 снарядов. Приняв вероятность попадания за 5% (что скорее завышено, чем занижено), получим 20 попаданий, равномерно распределенных между 12 кораблями японской колонны. Если учесть, что за время боя "Микаса" получил 30 попаданий и остался в строю, то эти 20 вероятных попаданий можно смело оценить как несущественные. (Одиннадцатью годами позже английская 5 эскадра линейных кораблей совершала последовательный поворот в виду всего немецкого "Флота Открытого Моря", который по "точке поворота" стрелял. Результаты не носили решающего характера.)

К 13.45 Того закончил свой в меру рискованный и точно рассчитанный маневр, поставив флагманов русской эскадры "Суворова" и "Ослябю" в фокус концентрированного огня 12" фугасных снарядов. Уже в 14:25 эти корабли вышли из строя, утратив боеспособность. В дальнейшем русская эскадра судорожно и скорее инстинктивно, нежели осмысленно, пыталась выйти из зоны поражения, а японская прилагала все усилия для того, чтобы сохранить достигнутое выгодное положение, последовательно сосредоточивая огонь на головном русском корабле.

План Того был выполнен полностью: русская эскадра утратила управление, корабли получили тяжелые повреждения в небронированном борту, лишились вспомогательной артиллерии, потеряли много личного состава. Тушение многочисленных пожаров водой привело к образованию свободных поверхностей и резкому снижению устойчивости кораблей. В этих условиях не столь уж важно, что японцы успели потопить к исходу дневного боя не только полностью утратившие боеспособность "Ослябя" и "Суворова" (последний минной атакой), но и два следующих корабля в русской колонне: "Александра III" и "Бородино". Никуда бы они не ушли! Дневной бой создал идеальные условия для ночных действий миноносцев.

Миноносцы утопили "Сисой Великий", "Наварин", "Адмирал Нахимов" и разбросали эскадру на боевые отряды, растянувшиеся по всему Японскому морю. Капитуляция отряда Небогатова была достойным завершением оперативного плана адмирала Того.

В данном случае можно говорить не столько о поражении Рожественского, сколько о победе Того, который вложил в Цусимский бой не только ум и талант прирожденного флотоводца, но прежде всего неистовое желание победить во чтобы то ни стало.

[1] Завершение всех работ на Транссибирской железной дороге также планировалось к 1905-1906 г. К моменту начала войны участок, обходящий озеро Байкал, не был готов, что привело к значительным проблемам при переброске войск.

[2] Броненосцы "Суворов", "Александр III", "Бородино", "Орел", "Слава".

[3] По григорианскому календарю. В России – 28.07.

[4] Одно удачное попадание в боевую рубку привело к гибели командующего и нарушению управления флотом. После этого ядро эскадры возвратилось в Артур, а ряд кораблей интернировался в нейтральных портах.

[5] Российские источники осуждают Фока и Стесселя за сдачу Порт-Артура, но, думается, необоснованно. После гибели флота стратегическое значение крепости падало до нуля, японцы вовсе не обязаны были держать вокруг нее армию Ноги. Дальнейшее сопротивление привело бы только к увеличению потерь в убитых и уменьшению потерь в пленных.

[6] Армейская группа Ойямы имела единственную цель – стратегическое прикрытие армии Ноги, осаждающей Порт-Артур. После падения крепости японские войска в Маньчжурии ничего не прикрывали и ничему не угрожали. Теоретически в качестве объекта действий перед ними можно было поставить Иркутск или Читу, но практически – с учетом наличных сил – это было за гранью возможностей войск. В этих условиях Ойяме оставалось вести сковывающие действия против непрерывно усиливающегося противника, что предвещало катастрофу. С другой стороны, чтобы придать продолжению войны какой-то смысл, русским была нужна в Маньчжурии выдающаяся победа: полный разгром армий Ойямы и их отход сначала к Желтому морю, а затем в Метрополию. И даже такой успех имел бы стратегический смысл, только если бы Вторая Тихоокеанская эскадра Рождественского разгромила бы Японский флот и установила бы господство в дальневосточных морях. Вполне естественно поэтому, что Цусимское сражение привело к остановке боевых действий в Маньчжурии и затем к прекращению войны.

Источник: "Конструирование будущего", 2004 г.

Шестидесятые: ракета со старта ушла…

"Ракета со старта ушла. Красиво ушла,

картинно, это мы видели. Тут вы молодцы.

А то, что она пожелала на старт вернуться,

это, как говорится, ее личное дело".

Из кинофильма "Укрощение огня".

Шестидесятые годы остались в памяти человечества как последнее стратегическое наступление "по всему фронту". В последующие десятилетия немало было глубоких прорывов, некоторые из них (например, широкое внедрение в быт персональных компьютеров) существенно изменило жизненные форматы, но серьезных изменений в картине мира не произошло.

Резко затормозился прогресс энергетики и транспорта. Человек не посетил Марс, Венеру, Меркурий, спутники Юпитера и пояс астероидов, в орбитальных доках не сооружаются прямоточные фотонные звездолеты. До сих пор основу авиационных парков мира составляют самолеты либо непосредственно разработанные в 1960-е, либо обладающие практически теми же характеристиками. Кое-где даже пришлось отступать. Так, не удержали "лунный плацдарм". Вновь приходится делать противооспенные прививки. Не летает ТУ-144, да и "Конкордов" осталось всего 11 штук и, если не сегодня, то завтра последний пассажирский сверхзвуковик окажется на приколе.

Рассеялись многие иллюзии 1960-х годов. Не удалось построить коммунизм, да и царства Божьего на земле не получилось. Хотя опасность ядерной войны уменьшилась, мир выглядит сейчас куда более опасным и непредсказуемым, нежели в "славные шестидесятые". И почти никаких надежд на лучшее будущее: только в странах типа Туниса (а эти страны именно сейчас переживают свою эпоху 60-х годов) можно встретить радостные улыбки на лицах студентов и старших школьников.

Не получилось и "педагогической утопии": несмотря на огромные средства, вкладываемые в школу ведущими державами, на рубеже веков мир столкнулся не с "новой педагогикой", а с всеобщим кризисом образования. Уже сейчас в полный рост стоит проблема обеспечения промышленности сколько-нибудь грамотными работниками. Страшные катастрофы в Чернобыле и Бхопале продемонстрировали, сколь необходим для управления сложными системами определенный уровень подготовки. А уже очень скоро управление электросетями в крупнейших и богатейших странах мира станут осуществлять инженеры, понятия не имеющие, откуда берется электрический ток.

На сегодняшнем суматошном фоне шестидесятые годы с их черно-белой логикой и неспешным, но поступательным развитием кажутся "золотым веком". Но если кризисное состояние "рубежа столетий" рассматривать как результат некой ошибки, эта ошибка была сделана именно тогда, в шестидесятые. Недаром к концу десятилетия разительно меняется эмоциональная окраска фантастики, поэзии, живописи и музыки. Недаром семидесятые прошли под знаком наступления "новых правых" и краха "революции сознания".

Изучая 1960-е годы, трудно отделаться от мысли об их искусственности, придуманности, сделанности. Эпоха, породившая великую литературу и музыку, время прорывов в естественных науках и технике – и полный застой в психологических и социальных дисциплинах. Эпоха неоправданных ожиданий и не оправдавшихся надежд.

Сейчас, с высоты начала XXI столетия, шестидесятые видятся мне как фальстарт, неустранимая конструкционная ошибка. Попытка реализовать цели, заведомо недостижимые при имеющихся средствах. Но, может быть, все не так просто, и необходимые ресурсы были выделены?

На фоне 1960-х годов предыдущее десятилетие как-то теряется, хотя на его "счету" такое историческое явление, как первый спутник. У нас – в СССР / России принято рассматривать эпоху 1948 – 1953 года, как позднейшие и наиболее тяжелые, "темные" годы сталинского режима, время "тишины". Затем – смерть Сталина, безвременье и – запуском Спутника начинаются уже 1960-е годы. У Запада были свои причины вытеснить 1950-е годы в коллективное бессознательное – тяжелые и неожиданные потери в Корее, привыкание к угрозе ядерного нападения, осознание того, что "холодная война" окажется долгой и трудной.

Между тем, именно искусство 1950-х наполнено ощущением радости и рассвета. Именно в пятидесятые годы в Калифорнии начала формироваться гедонистическая элита, столь необходимая по Т.Лири – Р.Уилсону для инсталляции пятого, нейросоматического контура психики, контура освобождения от убеждений обыденной жизни, контура, раскрывающего человеческие "муравейники" навстречу Вселенной.

Советский Союз – под мудрым руководством товарища Сталина или вопреки этому руководству – своим путем шел к "пятому контуру". Через осмысление и переосмысление опыта войны, через понимание феномена японских "камикадзе" и собственных подпольных групп и партизанских отрядов.

Стравинский и Шостакович не писали для сытых, упростившихся до позиции силы новых буржуа и их прагматичных деток. Они писали о людях, которые бьются за свой когнитивный проект, путаясь в сетях наведенных идей, о верующих атеистах, дерзнувших строить царство Божие на Земле на одном только вдохновении и чувстве локтя. Страна подросток. Россия и сегодня осталась такой, только те, кто помнит свое детство, не дадут соврать – подросток это творчество, мечта, жестокость и произвол. Качнулся маятник.

Куда бежать от себя? В отрицание? Если человек в тринадцать неполных лет любил яростно и страстно, то, что же, с высоты своих пятидесяти – презирать себя за неадекватность избранницы? Так же и с историей. В ней был Сталин и сталинские репрессии, в это же время были Шостакович, Кобалевский, Баснер, Свиридов и Прокофьев, Гроссман, Ахматова и Пастернак, звучала музыка и рождались стихи. Уродливую форму, которую отлил Сталин, люди заполнили энергиями иных миров, и Грааль взорвался. Стенки сосуда не выдержали.

Проект "обновленного Союза" был разрушен на стадии инженерного осмысления – наверное, он не мог не быть разрушен – при столь высоком оперативном напряжении и столь различных векторах развития – но того, что удалось "собрать" и вновь пустить в дело при утилизации проекта, хватило, чтобы создать феномен шестидесятых.

Если, вместо того, чтобы искать виноватых, прослеживать с любовью линии судеб, то выяснится, что в это самое послевоенное тоталитарное время, Бог запросто гулял среди людей – иначе откуда столько музыки, стихов и восхитительной романтической прозы? От подростка с его вечным другом Зигмундом Фрейдом, таких талантов не дождешься. То ли Всевышний был как-то лоялен к коммунизму, то ли "меж оплывших свечей и вечерних молитв" бродил какой-то еще неведомый духовный пастырь, но в 1953 году, а, точнее, начиная с 1948 года, создавался пласт культуры перехода от страстей по коллективному труду к гимну индивидуальной свободы.

Паровоз взорвался: умер диктатор Сталин в один день с композитором Прокофьевым, – вагоны, набрав прежде невиданную скорость, по инерции ехали в грядущую "революцию сознания" шестидесятых, время физиков и лириков, космической гонки и расцвета полу запрещенной литературы, "где колеблется розовый, немигающий утренний свет".

Роман И. Ефремова "Час быка" вышел, но был изъят. Его, как водится, доставали и читали. Там было написано про то, что у нас в России случилось. Кому-то было выгодно закрыть простую цивилизационную истину: "лучше быть беднее, но подготовить общество с большей заботой о будущем". Кто, интересно, за ее прикрытие был даже готов рассекретить западные паттерны потребления? В восьмидесятые поезд коммунизма встал на прикол и далее был втихую сдан в металлолом.

В 2002-м на молодежном семинаре по геополитической стратегии России, юная леди с музыкальным образованием сказала, что, если эпоха не создала своей музыки, значит, никакой эпохи и не было.

Сколько времени нам будут еще светить ремейки? Хотя? Что музыке – взорвавшийся когда-то политический тягач?

Битлз ознаменовали "революцию сознания" в Америке, Американский Университет Мастеров (АУМ) в 60-е годы создал теорию постличиночной, свободной, стадии развития человечества. Российские барды 60-х лирично оплакали недостаток проектности у русской интеллигенции. Вновь объединенная Германия породила в конце 90-х имперские гимны "Rammstein". Осколки российского Рока разбились об ожидания перемен. Масс-культура, заполнившая сегодняшние стадионы, с трудом причисляется к музыке. По крайней мере – к божественной.

У нас в России во время концерта в филармонии не закусывают, а в Австралии- приносят одеяла, расстилают на свежем воздухе в парке, кушают и слушают классическую музыку. Потребление… Чья это мать? Не знаете?

2004 г

Будущее, которое мы потеряли

Альтернативность истории

Любить классическую советскую фантастику начала 60-х годов сейчас не модно. "Коммунистическая пропаганда!" – новый ярлычок надежно сменил прежние идеологические клейма. "Английский шпион" И. Ефремов в глазах нынешних либералов едва ли теоретик тоталитаризма. Недалеко ушли от него и братья Стругацкие, для творчества которых, как вдруг оказалось, характерно "пренебрежение к человеку, если он не боец передовых рубежей"[1].

Вряд ли есть надобность ломиться в открытую дверь, доказывая роль "Часа быка", "Понедельника…", "Обитаемого острова", "Улитки…" в разрушении тоталитарной идеологии. Негативное, критическое начало сейчас не столь интересно, как начало созидающее: "стандартная модель будущего" по Ефремову-Стругацким.

Коммунистическая Утопия

Идея о переустройстве мира существует столько же, сколько и сам мир. Попыткам спроектировать идеальное общество несть числа. Время от времени дело доходило и до крупномасштабных экспериментов, которые все без исключения дали резко отрицательные результаты.

На этом основании, кстати, сейчас отвергается сама идея "светлого будущего". Безнравственными – с точки зрения приоритета общечеловеческих ценностей – считаются не только практические действия, но даже размышления на подобные темы.

Между тем, с позиций нормальной (то есть, не общечеловеческой, а просто человеческой) логики, провал большевистского эксперимента ровным счетом ничего не доказывает. (Ну, кроме того, что "ежели человека не кормить, не поить и не лечить, то он, эта, будет, значить, несчастлив и даже, может, помрет. Как вот этот помер.") Если некто, нацепив восковые крылья, сиганул с колокольни, не надо писать в некрологе, что покойник доказал принципиальную невозможность создания летательных аппаратов "тяжелее воздуха"…

Желание построить идеальное общество, несомненно, имеет источником эгоистическое недовольство человека своим положением. Как и любой прогресс вообще. Но есть и объективные факторы, способствующие жизнеспособности таких устремлений. Если оценивать социальную энтропию через меру нереализованной социальной работы, окажется, что "КПД" любого современного государства пренебрежимо мал. Иными словами, подавляющая доля человеческой активности – времени, сил, материальных средств – расходуется на попытки достичь заведомо невозможных целей и на сколько-нибудь полезную (хотя бы субъективно) деятельность ресурсов почти не остается.

(Два зама претендуют на место начальника. По крайней мере одному из них это место точно не достанется. Усилия, направленные на достижение этой цели, ушли в "социальное тепло" – эмоции типа "обида, зависть, ненависть" и, в конечном счете, порождают "синдром длительного унижения", комплексы, мании".[2]" – И часто так бывает? – Всегда.")

Почти всегда, впрочем. Потому что время от времени спонтанно возникают структуры, практически не производящие социальную энтропию. Люди там работают. И этим счастливы. Естественно желание сконструировать мир, в котором негэнтропийная социальная среда была бы нормой. Хотя бы для того, чтобы иногда отдыхать там!

Фантастика "ранних шестидесятых" этот мир создала.

Для меня, как для любого ролевика, он столь же реален, как те, в которых живут Д`Артаньян, Корвин, Фреззи Грант и Белоснежка. Намного реальнее данной России – с пьяницей Брутом и нетрезвым президентом[3].

Последняя фраза не является метафорой. Вероятность существования Реальности "Россия 1995" действительно довольно мала.

Представление об однозначности (объективности) прошлого (и настоящего) основано на неявном предположении, что событие всегда может быть восстановлено по своему информационному следу, иначе говоря, что информационное усиление не искажает исходный "сигнал".

Такое предположение заведомо неверно.

Мы должны, следовательно, приписывать событиям прошлого вероятность реализации, быть может, близкую к единице (если событие оставило четкие информационные следы, либо если оно причинно связано с некоторой совокупностью высокодостоверных событий, либо, наконец, если существует значительное число информационных связей между ним и другими высокодостоверными событиями), но никогда не равную ей.

Но в таком случае вместо одной-единственной истории мы должны научиться работать со многими альтернативными историями, в идеале – с вероятностным континуумом, для которого наблюдаемая "реальность" – в лучшем случае "первая среди равных".

(В конце восьмидесятых В. Рыбаков написал прекрасную "альтернативную" миниатюру "Давние потери". Социализм, тридцатые годы. Те же все люди. Только в этой реальности они – добрые. Вместо индукции власти, насилия, смерти "прошла" индукция терпимости, любви, свободы. В спектре возможностей антитезой концлагеря оказалась утопия. Казалось бы, разумно предположить, что наша "реальность", соответствующая в "вероятностном континууме" классической траектории в квантовой механике, окажется где-то посередине. Не тюрьма, но и не рай на земле. Бросили кости, и выпала тюрьма. Вот и доказываем теперь ее неизбежность.)

Если между "подлинными" и "придуманными" событиями нет существенной разницы, то ученый-историк имеет право на художественный вымысел, а мир, созданный писателем, не менее важен и доступен для изучения, нежели мир установленных фактов, сведенных в огромные архивы.

Однако же, сколько ни бьются западные писатели, предупреждая, и советские, погружая в утопии/антиутопии, историк вкупе с политиком с достоинством отметает целую область исследований, а послушное своим богобоязненным пастухам общество прилежно наступает на неоднократно предсказанные грабли.

Совокупность альтернативных историй представляет собой "Тень", зазеркалье, существование "классической единственной истории", и взаимодействие "выдуманных" миров с Реальностью похоже на взаимодействие между сознанием и подсознанием человека.

Сказанное буквально означает, что Реальность, лишенная своей Тени, не имеет источника к дальнейшему своему развитию. Потому как развитие это строится на постоянном соперничестве между сотнями "если бы" и единственным "так есть". И самому "так есть" на протяжении всего существования приходится доказывать загнанным в иллюзорное/альтернативное бытие теням свое право на звание Реальности.

Некоторые из альтернативных миров так близки к "России 95", что мы переходим в них и возвращаемся обратно по десять раз на дню, даже не отдавая себе в этом отчета. Достичь других очень трудно, даже имея Проводника. А еще есть миры, которые мы решились забыть.

Упрощая, человек разрушает.

Наше прошлое видится сейчас сплошным кошмаром. И если оно – единственное, таким же кошмаром неизбежно окажется и будущее: равные позиции преобразуются в равные. "На Юпитере нет ремонтных станций. Это следует из всех теорий Юпитера."

Точки ветвления. Лунная программа

Теневые миры стремятся стать Реальностями.

Иногда им это удается.

"В течение последующих двенадцати дней обе стороны помышляли о втором Седане. Это были двенадцать дней, когда история колебалась между двумя путями, и немцы были так близки к победе, что даже прикоснулись к ней между Эной и Марной."[4]

Германия могла выиграть Первую Мировую Войну. Или второй ее раунд, начавшийся в 1939 г. (Реальности А. Лазарчука – "Иное небо", Ф. Дика – "Человек в высоком замке" и некоторые другие). Заметим, что к существенным изменениям структур сегодняшнего мира победа Германии не приводила.

Допустим вопрос: а есть ли среди вероятностного континуума, среди Миров-Отражений, символизирующих утраченные в нашей Реальности возможности, пути, отличающиеся от нашего не только отдельными именами, фактами политической истории или результатами? И где те критические точки истории, которые сформировали нашу действительность?

В американском сериале "Скользящие" герои, странствуя по параллельным мирам, попадают в Реальность, где СССР оккупировал Штаты. Путешественники рассказывают о своей (нашей) линии развития, где разрушена Берлинская стена, Союз распался, а США стали ведущей и единственной мировой державой. "Как, разве коммунизм можно победить?" – восклицают в ответ изумленные обитатели Тени.

Первая из "точек ветвления", выявляющаяся в анализе контекста истории, связана именно с "противостоянием двух систем". Речь шла, разумеется, не о том, какой из сверхдержав господствовать на планете. (Достаточно простые соображения, вытекающие из теории систем, убеждают, что "выигравшая" страна, будучи неразрывно связанной с "проигравшей", обязательно разделит ее участь: распад СССР неизбежно приведет к распаду США и наоборот…) Сражались не страны – идеологии, картины мира, сосуществующие в рамках единого европейского менталитета (что показал, например, В. Рыбаков в чуть ироничных построениях "Гравилета…"), но все же весьма различные.

История – это всегда аккомпанемент победителю; поражение СССР воспринимается как неизбежность и, более того, благо. Идеология Коммунизма объявляется нежизнеспособной…

Все не так просто, господа! Нет такого Мира среди Теней, над которым не сияла бы своя звезда. А великое сражение двух систем нами было проиграно, в сущности, случайно.

"Цивилизация есть ответ на вызов", – писал А. Тойнби. Европейская цивилизация есть, прежде всего, ответ на вызов бесконечности, исходящий из пустого черного Космоса. Результат столкновения систем и идеологий определялся в первую очередь тем, какая из сторон найдет более достойный ответ, кто выиграет в космической гонке, бледным и бессмысленным подобием которой была гонка вооружений.

Успех Союза с первым спутником и первым космическим кораблем поставил Штаты в тяжелое положение. Следующей очевидной целью была Луна, причем цель эта могла оказаться и оказалась решающей. ("Побить карту" лунной программы можно было только освоением Солнечной системы, а эта задача, хотя в шестидесятые годы она и выглядела более реальной, чем сейчас, была все же очень трудно разрешимой.)

С учетом довольно истеричной социальной психологии противников (впрочем, социальная психология противников всегда истерична) победу требовалось "привязать" к какой-нибудь значимой дате. Такой датой было 7 ноября 1967 г., пятидесятилетие Революции. Не зря наблюдательный А. Кларк упомянул ее в "Лунной пыли".

Увы, советская лунная программа развивалась от неудачи к неудаче. И в тот критический момент, когда надо было осознать цену поражения и, может быть, пойти на огромный риск, чтобы вырвать победу у торжествующего противника, советское руководство отказывается от лунной программы и заменяет ее паллиативом ("Луноходы", орбитальные станции etc.), лишь маскирующим отступление. Собственно, после этого можно было начинать "перестройку", демонтаж и распад системы социализма, по крайней мере, избавив собственный народ от горького зрелища двадцатилетней агонии режима.

Интересно, что фантастика шестидесятых годов (с обеих сторон) прекрасно понимала цену "лунного противостояния". И разгром "своими" редакции фантастики "Молодой гвардии" в конце шестидесятых был просто следствием поражения. Классическая советская фантастика, призванная подготовить низкоэнтропийный раннекоммунистический мир, была нужна системе, стремящейся к победе. Системе, потерявшей надежду на нее и пытающейся извечными "тоталитарными" рецептами лишь продлить свое существование, она была попросту опасна.

Внимание, вопрос: что общего между толкиеновскими эльфами Нольдора и советскими интеллигентами-шестидесятниками?

Ответ: и те, и другие смогли создать великую культуру из своих поражений.

Точки ветвления. Мировая война

"Именно преданность здравому смыслу, а вовсе не ханжество, как почему-то полагают многие, отличают викторианскую этику (…)

С первых же дней двадцатого столетия эту этику считали безнадежно старомодной и обреченной на быстрое забвение.

Однако, несмотря на все политические и эстетические сумасшествия, она выжила и, очевидно, будет жить дальше.

Более того, сейчас ее перспективы выглядят значительно лучше, чем сто лет назад."

А. Тимоффевский. Хорошо продуманное убийство всегда бывает уютным.

Коммерсантъ-DAILY, N 146, 1994 г.

Дискуссия о перспективах викторианской этики не кажется мне уместной – "пациент" скорее мертв, чем жив. У тех, кто еще помнит действительную социально-психологическую обстановку конца XIX столетия, это не вызывает огорчения. "Преданность здравому смыслу" или "ханжество" тому виной, но викторианство вызвало к жизни несколько поколений женщин (да и мужчин), практически неспособных давать и получать сексуальное удовлетворение. Кроме прочих неприятностей, сие привело к такому уродливому явлению, как движение суфражисток.

Однако, разрушив викторианскую систему этических императивов, XX век не сумел обеспечить ей приемлемую замену (если, конечно, не считать трех законов роботехники в изложении А. Азимова). Это может означать, во-первых, искусственность смены парадигм (внешнее индукционное разрушение структурной системы "викторианская этика", то есть – болезнь социума), во-вторых – проявление каких-то неизвестных факторов, связанных с взаимодействием аналитических и хаотических структур – иначе: с борьбой Образа и Логруса в терминологии Р. Желязны.

Во всяком случае, не подлежит сомнению факт слома мирового исторического процесса на рубеже десятых-двадцатых годов XX столетия. Проявляется это прежде всего в изменении ритма истории (то есть характерных частот). Затем – в прогрессирующей осцилляции этических норм (что сказалось, в частности, на характере всех трех мировых войн). Возникшие вследствие нарастания в обществе колебательных процессов волны времени резко повысили социальную энтропию – меру нереализованной социальной энергии и, как следствие, инферно – меру индивидуального человеческого страдания. Понятно, что это не могло не сказаться отрицательно на темпах социального и технического прогресса.

Возможно, утверждение о замедлении темпа научного и технического прогресса в XX столетии покажется несколько неожиданным. Однако, изучая характер поведения основных последовательностей для целого ряда технических (да и экономических) систем, нельзя не заметить искусственного занижения тангенса угла наклона кривых – системе не давали своевременно реализовывать свои потенциальные возможности. (Одним из проявлений этого были многочисленные "мирные конференции" двадцатых годов, да и, например, "договор о нераспространении ядерного оружия.) Далее, исследуя научно-техническое "зазеркалье" (благополучные по сравнению с Землей миры-отражения), наблюдаешь растущее отставание. В сущности, первый спутник мог и должен был появиться в тридцатые годы и, во всяком случае, не позднее 1944 года. Сейчас человечество обязано иметь экономически рентабельные базы на Луне, Марсе, в поясе астероидов и в системе Юпитера…

С другой стороны, в поиске форм и методов уничтожения и мучения себе подобных люди XX столетия проявили если не изобретательность, то размах. Отношение к человеческой смерти резко изменилось, и это обычно связывают с Первой Мировой войной. Но как понять саму эту войну, ее ненормально жестокий – тоталитарный – характер? Как объяснить ее – тоталитарную войну в нетоталитарном мире?

Или, другими словами, какие факторы – макро- или микроскопические, случайные или закономерные – сломали историческую определенность, создав вместо "литургийно стройного" викторианского (поствикторианского) мира хаотическую последовательность странных и темных отражений, населенных существами, пришедшими из снов?

"- Это мой сон. И я буду делать в нем все, что захочу.

– Да. Но это мой мир".[5]

[1] И. Васюченко.

[2] В. Рыбаков.

[3] Статья написана летом 1995 г.

[4] Б. Такман.

[5] Американский фильм "Кошмар на улице Вязов – 6".

Источник: "Конструирование будущего ".

Аналитическое послесловие к трагедии в Беслане

Терроризм – это форма войны, и притом очень эффективная ее форма. Далеко не каждый удар врага можно отбить без особых потерь. Существуют поражения, вызванные грубыми ошибками одной из сторон. Но гораздо чаще к поражению приводит тонкая и неочевидная "игра" противника, который сумел накопить силы, найти слабое место в обороне, нанести внезапный удар, захватить инициативу. Перефразируя морское торговое право: "поражение вследствие непреодолимой силы врага и неизбежных на войне случайностей"

1

В далеком 1996 году я написал статью «Геополитическое положение Европы»[1], в которой предсказал «наступательную партизанскую войну». Такая война, направленная против гражданского населения и ведущаяся добровольцами-смертниками, рассматривалась как форма стратегического ответа традиционных культур «Юга» на экспансию евро-атлантической цивилизации. Предельной версией войны нового типа было «насыщающее террористическое нападение», в ходе которого жизнеобеспечивающие инфраструктуры противника подвергаются полной дезорганизации.

Статья была воспринята как очередной аналитический «ужастик» типа «астероидной опасности», «глобального потепления» или «эпидемии СПИДа». До 11 сентября 2001 года едва ли где-либо в мире, кроме Израиля, терроризм воспринимали всерьез.

В действительности, к нему и сейчас не относятся достаточно серьезно.

После любого масштабного террористического акта следуют стенания в прессе, живописание допущенных ошибок и обязательные «оргвыводы». Общественное мнение требует сурового наказания виновных, под которыми понимаются не только и не столько террористы и их прямые пособники, сколько сотрудники государственных правоохранительных служб. «Да как же они могли допустить?»

Давайте договоримся: терроризм – это форма войны, и притом очень эффективная ее форма. Далеко не каждый удар врага можно отбить без особых потерь. Существуют поражения, вызванные грубыми ошибками одной из сторон (иногда такие ошибки граничат с предательством). Но гораздо чаще к поражению приводит тонкая и неочевидная «игра» противника, который сумел накопить силы, найти слабое место в обороне, нанести внезапный удар, захватить инициативу. Перефразируя морское торговое право: «поражение вследствие непреодолимой силы врага и неизбежных на войне случайностей».

Можно защитить от любых мыслимых террористов энергостанции, мосты, военные городки и важнейшие промышленные объекты, но даже это требует введения в стране «угрожающего положения» и подразумевает мобилизацию. Но даже в условиях самой тотальной мобилизации ни одна страна не в силах «прикрыть» школы, детские сады, больницы, кинотеатры и жилые дома. На это просто не хватит сил.

До нанесения удара боевик ничем не отличается от обычного гражданина. Даже в условиях гитлеровского оккупационного режима, когда порядок в тылу вермахта обеспечивали охранные дивизии, СС, гестапо, местные национал-социалистические формирования и директива «Об особой подсудности в районе «Барбаросса», советские партизанские отряды и диверсионные группы действовали вполне свободно[2]. Тем более не следует надеяться, что сегодняшней демократической России или либеральной Европе удастся создать у себя такой режим безопасности, который позволит перехватывать террористов по пути следования к объекту-цели.

Кажется, что можно избавиться от террора в рамках политики «умиротворения». Увы, столкновение цивилизаций уже произошло: оно вызвано, в частности, развитием глобализационных процессов, которые лишь на четверть проектны и на три четверти объективны. В возникших условиях взаимное «предъявление» соприкасающимися культурами своих «предельных онтологий» неизбежно. «Война идентичностей», раз начавшись, будет продолжаться.

2

С теоретической точки зрения у традиционной исламской культуры нет ни шанса в борьбе против позднеиндустриальной цивилизации Запада. В конце концов, все это мы уже проходили: индийские сипаи, китайские «боксеры», суданские махдисты, – исповедовали ту же стратегию, что нынешние вакхабиты или маджахеды. Но для борьбы с ними европейцам не приходилось даже толком напрягать силы.

Что же изменилось?

Во-первых, разумеется, резко увеличилась связность и перемешанность мира. Это резко увеличило мобильность террористов и, следовательно, количество потенциальных объектов захвата или уничтожения. Во-вторых, страх Запада перед людскими потерями, особенно, среди гражданского населения, неизмеримо вырос. Современный европеец утратил трансцедентальную составляющую своей жизни, поэтому он стал очень бояться смерти. Эта слабость, конечно, будет эксплуатироваться снова и снова. В-третьих, скорость технического, социального, экономического развития Запада к концу XX столетия резко снизилась, и принципиальный разрыв между «цивилизацией» и «варварством» сократился до минимума.

Наконец, в четвертых, а на каком основании мы решили, что столкновением европейской и исламской идентичности исчерпывается все содержание современной террористической войны?

3

Анализ событий 11 сентября 2001 г. в США привел к модели «АТ-террора»: взаимодействующих групп террористов-смертников и хорошо подготовленных аналитиков. Аналитики ставят задачи, рассчитывают логистику, обеспечивают информационное сопровождение операции, координируют действия террористов в реальном времени. Боевикам-смертникам остается только выполнить разбитый на простейшие шаги алгоритм и не забыть вовремя покончить с собой (впрочем, наверняка существует процедура «зачистки», да и не так много они знают). В современных условиях могут существовать еще и «образовательные группы», которые готовят террористов-смертников и поставляют их на мировой рынок. Такая схема более рентабельна и – с точки зрения аналитиков – более безопасна.

Сегодня Т-группы рекрутируются из чеченцев, афганцев, иракцев, таджиков и иных представителей крайнего геополитического «Юга», отброшенного глобализацией и бомбежками едва ли не в архаическую фазу. Подготовкой этих групп и поставкой их на рынок занимается «политический ислам», преимущественно с Саудовской «пропиской», то есть опять-таки «Юг», но уже не крайний. А вот деятельность аналитических групп носит все признаки рафинированного европейского военного мышления.

Проанализируем некоторые террористические акты «нового типа», совершенные на территории Российской Федерации.

1. Буденовск – Кизляр. Организатором и исполнителем акта являлся Ш.Басаев (то есть, не было разделения на аналитическую и террористическую группы). Боевики не были смертниками. Между террористами и властями велись активные переговоры. Отношение боевиков к заложникам описывается формулой: «Ничего личного». Человеческие потери значительны, но общественное мнение относит их на счет плохо организованных действий федералов. Итоги акции: завершение первой чеченской войны, то есть стратегический результат.

2. Каспийск, 9 мая 2002 г. Взрыв по время парада, посвященного Дню Победы, привел к гибели сорока человек. Смертники не использовались, целью акции был военный парад. Точечная операция была рассчитана на информационный эффект и его достигла.

3. «Норд-Ост», 25 – 27 октября. Захват большой группы заложников, принадлежащих к государственной элите. Использовались смертники. Операция блестяще спланирована. Первый этап завершился полным успехом, в дальнейшем террористы утратили всякий контроль над развитием ситуации. Переговоры с их стороны практически не велись, сколько-нибудь осмысленных требований не выдвигалось. Отношение к заложникам жестокое. При штурме террористы уничтожены, большое количество жертв среди заложников. Общественное мнение, безусловно, осуждает террористов. Цель, если она и была, не достигнута.

4. 9 мая 2004 г. Убийство Кадырова в Грозном. Успешный точечный террористический акт с явным оттенком личной мести. Смертники не использовались.

5. 24 августа 2004 г. Взрыв двух самолетов в воздухе с гибелью пассажиров и экипажа. По одним данным террористический акт совершен смертницами, по другим – наземными службами (однако, смертницы дали команду на взрыв с мобильных телефонов). Требований не выдвигалось, переговоры не велись, ответственность за теракт никто не взял.

6. Беслан, 1 – 3 сентября 2004 г. Прекрасно подготовленный захват школы с более чем 1.000 заложников, включая детей. Среди террористов есть смертники. Полное отсутствие переговоров и осмысленных требований. Отношение к заложникам крайне жестокое, сравнимое с худшими преступлениями гитлеровцев. Результат: погибло много заложников, террористическая группа уничтожена.

Не правда ли, четко просматривается два тренда? Первый составляют теракты с четко выраженной целью, ограниченные по цели и жертвам и вписывающиеся в какую-никакую, но стратегию за Чечню. В этом ряду нет или почти нет терактов с использованием смертников. Второй составляют «Норд-Ост» и Беслан – масштабные, «зрелищные», жестокие и совершенно бессмысленные с точки зрения интересов «официального Заказчика» акции. В этот же ряд вписывается самый грандиозный террористический акт «нового поколения» – Башни-близнецы.

События в Беслане показательны.

Прежде всего, отметим, что не все террористы, организовавшие убийство детей в Беслане, были смертниками. Некоторая их часть предполагала уйти по открытому коридору. Но в таком случае жизнь заложников была для террористов драгоценна. Они не могли не понимать, что если хоть один ребенок погибнет, осетины – жители Беслана будут искать их на любом краю земли. Рано или поздно найдут, и преступник очень пожалеет, что ударился в бега, вместо того, чтобы погибнуть в перестрелке с федеральными войсками.

Для чеченцев этот террористический акт означает «потерю лица» во всех западных СМИ (которые, может быть, и не любят Россию, но жестокости по отношению к детям не приемлют), расширение конфликта на Северном Кавказе с легко прогнозируемой войной всех против всех и вечную ненависть осетинов. Трудно было найти более неподходящую «цель», нежели Беслан! Поневоле возникает ощущение, что эту акцию спланировали люди, очень далекие от Кавказа, его традиций и его проблем.

И в Нью-Йорке, и в Беслане и на Дубровке непосредственные исполнители были полностью уничтожены. Что происходило в небе Америки, мы не знаем, и никогда не узнаем. Но в Беслане и Москве исполнители явно ожидали, но не получили каких-то советов или приказов – потому и не вели переговоры с властями и не выдвигали внятных требований.

Налицо нарушение взаимодействия террористической и аналитической группы. Во время штурма «Норд-Оста» я полагал, что эту связь удалось прервать. Сейчас я склонен считать, что «аналитики» просто завершили свою часть операции, дальнейшее ее течение их не интересовало.

И тогда возникает версия Нью-Йорка, Москвы и Беслана, гораздо более страшная, нежели официальная.

Нет террориста № 1, вечного врага США. Нет чеченцев, пытающихся отомстить России за свою поруганную Родину. Нет (пока!) даже «войны цивилизаций». Есть полевые испытания АТ-групп, оружия XXI века. И где-то есть испытатели этого оружия, аналитики с европейским мышлением.

[1] Опубликована в 1998 г. в журнале «Звезда» (№12).

[2] Борьба с партизанами велась с особой жестокостью; потери среди них были велики, а среди диверсантов-подпольщиков – почти абсолютны. Но немцы так не смогли «умиротворить» оккупированные территории России, Польши и Югославии и обеспечить бесперебойное функционирование железных дорог, не говоря уже о промышленных предприятиях.

Война на моем столе

Отсутствие у населения военных знаний превращает войну в нечто сакральное либо, напротив, демоническое. Поэтому массы и элиты, властители дум и СМИ относятся к войне слишком серьезно. Конечно, "война-это великое дело для государства, это почва жизни и смерти, это путь существования и гибели", но она является сугубо вспомогательной, "карнавальной" стороной функционирования социосистемы. Мирное развитие – для нации, конфессии, семьи или отдельного человека – настолько же важнее и сложнее военного противостояния, насколько жизнь интереснее и значительнее театра

Сегодня вечером начнется Первая Мировая война. Вооруженные столкновения охватят 12 квадратных метров: площадь комнаты, где на полу разложены карты, а на столе – справочники и CD-диски с тактико-техническими данными. Война будет очень реальной: почти физически будет ощущаться напряжение противостояния великих сражающихся Империй. Диктофон зафиксирует вдохновляющие дискурсы, компьютер запишет для последующего анализа судьбоносные решения. Прозрения и ошибки, вдохновение и усталость, деятельность и рефлексия станут достоянием Истории. Правда, альтернативной истории. А в Текущей Реальности три девушки в возрасте от 14 до 17 лет пройдут интеллектуальный тренинг по искусству государственного управления в условиях системного кризиса.

Целевая функция войны

Война (как и революция, которая, по своей сути, тоже война, только направленная на более близкого и более опасного противника) есть концентрированное выражение Истории, одно из основных Представлений[1] прогресса. Именно поэтому, «кто не понимает до конца всего вреда от войны, не может понять до конца и всю выгоду от войны»[2], и наоборот.

Война есть, прежде всего, информационная, а уже затем материальная деятельность. Деятельность повсеместная и очень древняя: следы войны обнаруживаются в любых человеческих культурах, где есть принципиальная возможность их регистрации. Функция войны естественно прописывается в формализме социосистемы.

Подобно тому, как жизнь существует и изначально существовала в форме замкнутых экосистем, разум с момента своего зарождения принимает форму социосистемы. Возникновение такой формы организованности требует разового преодоления очень высокого потенциального барьера, но уже появившаяся социосистема устойчива, и человек, рожденный в ней, обречен на социальное существование. Для «полуденного хищника»[3], которым является Homo, такое существование само по себе оказывается стрессовым фактором. Нормальной реакцией хищника на стресс является агрессия, но проявить ее внутри устойчивой социосистемы индивид не может. И возникает война – социально допустимый канал реализации эгоистических устремлений. Война носит «карнавальный» характер: все, что запрещается в обыденной жизни, на войне не только разрешается, но и поощряется.

Таким образом, война есть плата биологического вида Homo Sapiens за свое существование в форме социосистемы, за эффект социальности. И плата недорогая, что можно заметить, сравнивая, сколько на Земле людей и сколько биологически близких к ним крупных обезьян. Войны народов, классов, конфессий, иных социальных групп заменяют в человеческом существовании борьбу всех против всех в биологических сообществах. То В определенном смысле можно согласиться с Дж.Оруэллом: война это мир, и мир это война. Заметим, что снижение угрозы глобального противостояния в период 1986 – 2000 гг., привело к росту региональных войн и локальных конфликтов, а также уличной преступности и бытовогo насилия.

Война тысячелетиями является спутником человека, но нет оснований считать, что так будет продолжаться «из вечности в вечность». В своем развитии социосистема найдет иные способы сублимации индивидуальной агрессии (искусство, спортивные и ролевые игры, виртуальные войны и т.п.). Мы способны представить и описать такую стадию эволюции разума, но пока не в силах ее реализовать. XX век был эпохой тоталитарной войн. XXI век начался грандиозным актом террористической войны «Юг» против «Запада». За сим последовали войны в Афганистане, Ираке, Чечне. Сейчас человечество на волосок от крупных вооруженных конфликтов в Осетии, Абхазии, Приднестровье, Израиле, возможно, и в Иране. И, поскольку все сценарные модели указывают, что международная напряженность вокруг «горячих точек» будет нарастать, достигая первого пика к 2008 – 2010 году, а следующего – к началу третьего десятилетия, приходится считаться с тем, что масштаб военных действий также будет увеличиваться.

Содержание войны

Определим «войну» как любой конфликт, при котором выживание противника не рассматривается в качестве необходимого граничного условия. Под такое определение попадают и столкновения между государствами, и коммунальные «разборки», и даже семейные неурядицы. Если война – оборотная сторона «эффекта социальности», не приходится удивляться тому, что каждый из нас сталкивается с ней постоянно и повсеместно.

Следовательно, элементарные представления о военной науке, военном искусстве и военной эзотерике должны быть достоянием каждого грамотного человека. В действительности, современное образование в лучшем случае готовит из школьника солдата, обученного нескольким элементарным приемам. Хочется сказать, что высшую стратегию элиты приберегают для себя, но, увы, это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Единая система военного обучения в современных демократических государствах просто отсутствует, и воззрения большинства граждан на проблемы антагонистических конфликтов находятся на пещерном уровне. Дело несколько улучшают интеллектуальные тренинги, организационно-деятельностные, ролевые, штабные игры, но практика их проведения не является ни повсеместной, ни массовой.

Отсутствие у населения военных знаний превращает войну в нечто сакральное либо, напротив, демоническое. Поэтому массы и элиты, властители дум и СМИ относятся к войне слишком серьезно. Конечно, «война-это великое дело для государства, это почва жизни и смерти, это путь существования и гибели», но нельзя забывать, что война является сугубо вспомогательной, «карнавальной», стороной функционирования социосистемы. Мирное развитие – для нации, конфессии, семьи или отдельного человека – настолько же важнее и сложнее военного противостояния, насколько жизнь интереснее и значительнее театра.

Но, опять-таки, невозможно овладеть искусством сценирования мирной жизни, плохо разбираясь в логике войны.

Теория жестких антагонистических конфликтов довольно проста.

Целью войны является мир, который лучше довоенного хотя бы только с вашей личной точки зрения. Это определение, принадлежащее Б.Лиддел-Гарту может быть расширено: целью войны является расширение пространства решений победившей стороны. Иными словами, войны ведутся, прежде всего, за свободу (в частности, за свободу действий), то есть – за потенциальные возможности, и лишь во вторую очередь за материальные блага.

Содержанием войны является целенаправленное преобразование заданной начальной ситуации в ту конечную, в которой цель войны оказывается реализованной. Алгоритм этого преобразования называется планом войны.

Война разбивается на последовательность операций, которые, в свою очередь, дробятся на ряд боев. Соответственно, в теории войны выделяют тактику – умение выигрывать бой, оперативное искусство, в рамках которого подготавливаются и проводятся операции, и стратегию.

В своем первоначальном древнегреческом значении термин «стратегия» означал умение правильно рассчитывать и рационально организовывать движение войск. Позднее под «стратегией» начали понимать искусство выигрывать войну.

В современной теории стратегия – это умение менять масштаб управления[4]. А также – искусство добиваться поставленной цели, имея заведомо недостаточные для этого ресурсы. Последнее суждение заключает в себе сущность военного управления и логику войны, как антагонистического конфликта, поддерживающего развитие социосистемы.

В войне Вашими противниками являются люди: носители разума, способные превратить в ресурс любую материальную или информационную сущность. Поэтому никакие ресурсы, сосредоточенные Вами для ведения военных действий, не могут быть адекватными. Очень редко они оказываются избыточными (и это всегда грубый промах планирующей инстанции, заслуживающий щедринского «чижика съел»). Практически всегда ресурсы недостаточны. Именно поэтому стратегия является искусством в гораздо большей степени, нежели наукой.

Три основных принципа стратегии известны со времен Сунь-Цзы:

Стратег должен стремиться к минимизации затраченных им ресурсов, но не к максимизации ресурсов, потерянных противником (принцип наименьшего действия);

Движение к цели должно осуществляться в пространстве, не контролируемом противником (принцип непрямых действий);

При правильных действиях сторон равные позиции преобразуются в равные (принцип тождественности), следовательно, для того чтобы выиграть, приходится прибегать к действиям, заведомо неправильным.

В известной мере, стратегия – это искусство добиваться оптимального результата ошибочными действиями.

Тактику, оперативное искусство и стратегию можно рассматривать как последовательные ступени военной «лестницы». В XX столетии лестница была значительно расширена «вверх». Англо-американская военная наука ввела в рассмотрение большую стратегию или искусство выиграть мир. Чжоу -Эньлай, обратив известную формулу Клаузевица[5], добавил ступеньку политики или, вернее, геополитики. Опыт двух первых мировых войн дал понимание значения экономического превосходства[6]. Третья Мировая («холодная») война, в которой блестяще победили Соединенные Штаты Америки, выстроила верхнюю ступень «лестницы»: военную психологию, искусство создавать и поддерживать социальную связность. Наконец, на границе тысячелетий возникла «большая тактика» (искусство навязать бой армии и населению противника). Мастером этого раздела военного искусства принято считать Усаму бен Ладена, хотя крайне сомнительно, что указанный арабский террорист имел какое-то отношение к 11 сентября 2001 года.

Как правило, верхние «ступени» лестницы господствуют над нижними (то есть, правильная стратегия позволяет исправлять тактические ошибки, а высокая социальная связность более значима, нежели военное поражение), но «козыри» верхних ступени разыгрываются гораздо медленнее, и до того момента, когда они начнут действовать в полную силу, можно просто не дожить. Как, например, не дожили Афины до осуществления стратегического плана Перикла.

Всякий военный кризис означает, что интересы различных ступеней стратегической «лестницы» не совпадают. План войны теряет масштабную инвариантность, а вместе с ней целостность и жизненность. Собственно, для невоенных кризисов также характерно разрушение масштабной инвариантности. Вообще, как говорил великий британский политик У.Гладстон «Все кризисы одинаковы».

Как правило, победить в войне нетрудно. Нужно лишь иметь в виду, что ее карнавальный характер подразумевает включение Вашего триумфа в вечный сюжет «беличьего колеса». Иными словами, с неизбежностью «…победы сменяются разгромами, рушатся высокие башни, горят горделивые замки, и пламя взлетает в небеса…»[7]. Речь, однако, не идет о «дурной бесконечности». Война – Представление оператора развития: со временем меняется и ее характер, и характер мирной жизни, и структура самой социосистемы, порождающей войну для того, чтобы охранять мир.

Поэтому воевать можно хорошо и плохо, способствуя развитию общества или препятствуя ему. Можно воевать, разрушая, можно воевать, созидая, и человеческая история полна примерами и тех, и других войн.

Рефлексия войны

Этика войны не отличается от любой этики, претендующей на общечеловеческий характер. Смешно учить через две тысячи лет после Христа, что нехорошо расстреливать заложников или разрушать неприятельские города. Странно через две с половиной тысячи лет после Сунь-Цзы объяснять, что поскольку «война любит победу и не любит продолжительности», быстро проиграть антагонистический конфликт зачастую полезнее, чем медленно и мучительно его выигрывать. Но чтобы принять последнее, надо научиться рассматривать войну через призму карнавальности, то есть, не вполне серьезно относиться к ней и ее итогам. Да, на войне погибают люди. В том числе – мирные жители, никакого отношения не имеющие, ни к войне, ни к управлению социосистемами, ни даже к развитию. Да, война есть неприкрытое, разрешенное и предписываемое насилие: в этом содержание данного социального института. Однако, как правильно отмечал еще Воланд, человек смертен и, более того, внезапно смертен. Понимание этого обстоятельства не должно лишать нас чувства юмора.

Вы можете вспомнить, когда закончилась Тридцатилетняя война, и каковы были ее итоги? Каких территорий лишилась Германия по Версальскому договору? В чем содержание Вашингтонских военно-морских соглашений? Кто выиграл битву при Сольферино? Сервантес потерял руку в бою при Лепанто, чем закончилась эта битва[8]? Если Вы можете ответить на эти вопросы, Ваша осведомленность в военной истории много выше среднестатистической. Если эти войны и сражения до сих вызывают у Вас сильные эмоции (грубо говоря, Вам не все равно, кто одержал победу, кто потерпел поражение, и в чьих руках остается «устье Тары»), Вы, скорее всего, знакомы с одной из техник активизации исторического сопереживания.

Как правило, люди помнят только последнюю войну, а судьбоносной считают назревающую, но еще не наступившую. И только к этим двум войнам они относятся с леденящей душу серьезностью. А к остальным никак не относятся. Забывают. И потому шаг за шагом и век за веком повторяют одни и те же ошибки.

Стратегия чуда

Война на моем столе столь же реальна, как и война на экране моего телевизора. А для игроков даже более реальна: ведь они ее участники, а не зрители. Причем, привилегированные участники. Лица, принимающие решения.

Им, игрокам, предоставляется возможность сначала повторить все промахи, которые имели место в Текущей Реальности, а затем сделать свои собственные ошибки, чтобы, накопив опыт и инсталлировав собственные уникальные техники, научиться не ошибаться. И следовательно, обрести умение решать любые стратегические задачи в любых условиях и с любыми начальными данными. Выигрывать за Максимилиана фон Шпее бой у Фолклендских островов. Сводить к неопределенному миру Тихоокеанскую войну 1941 – 1945 гг. Водружать не позднее середины 1915 года русское знамя над Константинополем. Военное искусство все это позволяет: оно ведь сродни театру и имеет значительную трансцендентную составляющую.

Будем называть «чудом» всякое боевое столкновение, исход которого столь сильно отличается от нормального, что это не может быть объяснено с точки зрения статистической модели. Чудо свидетельствует, что виртуальные факторы оказались весомее реальных, субъективные значимее объективных. Как правило, оно означает также, что одна из сторон овладела искусством безошибочных действий, и научилось управлять вероятностями событий.

Военная история повторяет общечеловеческую историю. Время тоталитарных войн с их миллионными армиями, миллионными жертвами и элементарными «одноходовыми» ошибками прошло и более не вернется. В наступающей эпохе постиндустриализма устойчивость социосистемы (и вместе с тем интересы частных систем: государств, конфессий, транснациональных корпораций и т.п.) будут обеспечивать совсем другие войны, изначально построенные на «стратегии чуда» и тактике безошибочных действий.

Речь идет о террористических АТ-войнах.

Войны XXI века

Группа, которую не нужно сохранять после совершения террористического акта, практически неуловима. Ни Соединенные Штаты Америки с их двенадцатью атомными авианосцами, ни Советский Союз эпохи Сталина, ни современный Китай, ни Израиль не в состоянии перехватить подобную группу раньше, чем она нанесет удар. И уж тем более, не сможет сделать это сегодняшняя Россия.

Это означает, что война, как социосистемное явление, неминуемо придет в каждый дом, а события «Норд-Оста» станут одним из обычных страховых рисков. И к этому придется отнестись как к данности. Не только аристократия платит налог кровью. Демократическое большинство – тоже.

Лиц, готовых на смерть за свои убеждения или за то, что их приучили называть своими убеждениями, в мире довольно много. Широкое использование фанатиков затрудняет лишь их полная неуправляемость. Не случайно асассины «гашишного старца» были «штучной работой» и воспитывались в абсолютной преданности повелителю. В противном случае они были бы опасны, прежде всего, для своих «работодателей».

Препятствует массовому террору и то обстоятельство, что потенциальные самоубийцы за редким исключением – никуда не годный человеческий материал, не способный ни вести переговоры, ни создать сколько-нибудь сложный план, ни творчески претворить его в жизнь. В своем абсолютном большинстве – это роботы, способные выполнять простейшие команды. Ни на что иное они не претендуют, да и дорого готовить интеллектуалов из заведомых «агентов смерти».

Однако, современная «фабрика мысли» способна создать алгоритм, раскладывающий сложнейший террористический акт вроде уничтожения ВТЦ на простейшие команды. Достаточно опытный военный штаб в состоянии управлять террористами в реальном масштабе времени, координируя действия разнородных групп и поддерживая «рамку» единого плана. Наконец, «совершенный стратег», овладевший техникой управления вероятностями, может подчинить себе любых фанатиков и гарантировать их управляемость. Вырисовывается облик «войны будущего» (довольно близкого): террористические группы, действующие в глубоком тылу противника и направляемыми интеллектуалами-аналитиками, высшими транспрофессионалами, объединенными в Think Tank`и.

Такой АТ-стратегии, вновь, как в глубокой древности, низводящей войну с уровня государства на уровень отдельного гражданина, смогут противостоять только такие же АТ-группы.

Либо – общество, все граждане которого обучены искусству войны и способны воспринять ее рефлективно.

[1] Напомню, что Представлением называется метафора одной системы в понятийном поле другой. Например, Жанна д`Арк, как Представление Франции. Смотри: С.Переслегин «Дружба мушкетеров при живых королях». Со-общение № 5, 2004.

[2] Здесь и далее курсивом выделены цитаты из Сунь-Цзы

[3] Первобытный человек с его гладкой кожей, пронизанной потовыми железами, был активен круглые сутки, в связи с чем занимал пустовавшую экологическую нишу «полуденного хищника».

[4] П.Г.Щедровицкий

[5] К.Клаузевиц указал, что война есть продолжение политики иными, а именно, насильственными средствами. Чжоу-Эньлай, в свою очередь, заметил, что политика есть продолжение войны – ненасильственными средствами.

[6] С точки зрения военной науки политика есть искусство сохранять выгодное мировое равновесие. Экономика – искусство поддерживать жизнедеятельность народа во время войны и во время мира.

[7] Дж.Р.Р.Толкиен

[8] Последний вопрос принадлежит Г.С.Альтшуллеру, создателю Теории Решения Изобретательских Задач (ТРИЗа), автору целого ряда прекрасных фантастических рассказов.

Когнитивный мир вместо постиндустриального

Находясь внутри индустриальной фазы, аналитик способен правильно выстроить проекцию "следующей фазы" на индустриальное пространство. Само по себе это только полезно, но зачастую приводит исследователей к отождествлению такой проекции и самой фазы

Индустриальная фаза развития столь насыщена противоречиями, что ее преходящий характер очевиден. Первая попытка очертить контуры следующей фазы была предпринята Ф.Энгельсом, который при содействии К.Маркса предложил концепцию пролетарской революции и бесклассового общества. Модель Ф.Энгельса, длительное время остававшаяся теоретической основой социального конструирования, сыграла значительную роль в переходе от капиталистической к госмонополистической формации.

Этот переход сопровождался мировыми войнами и привел к институциализации векового конфликта между Евро-Атлантической (прежде всего, американской) и «социалистической» советской культурой. Поскольку противоборствующие стороны овладели оружием массового поражения, развитие конфликта вызвало острую тревогу, в том числе и на уровне элит.

Попыткой выйти из пространства векового конфликта стала разработанная в 1960-е годы (как несколько запоздалый ответ на модель Ф.Энгельса) теория постиндустриального общества (У.Ростоу, З.Бжезинский и др.).

Теория опиралась на концепцию «первичного», «вторичного» и «третичного» производств. Под «первичным» производством понималось непосредственное изготовление материальных благ, прежде всего, продуктов питания. «Вторичное» производство создавало условия для такого изготовления: орудия труда в самом широком смысле этого слова, в том числе – промышленные предприятия и обеспечивающую их работу инфраструктуру. Наконец, для «третичного» производства характерен переход к удовлетворению нематериальных потребностей. Речь шла, прежде всего, о преимущественном развитии сферы услуг. Позднее под «третичной экономикой» стали понимать создание информационного обеспечения любых форм производственной и непроизводственной деятельности.

В социальном плане концепция постиндустриализма предусматривала господство корпоративных структур, создание единого правового и административного пространства, преодоление прямых явных форм классового антагонизма.

В последние десятилетия XX века концепция постиндустриализма приобрела популярность, что вызвано быстрым прогрессом вычислительной техники и возникновением представлений о виртуальной реальности. В настоящее время ряд развитых государств и межгосударственных объединений поставили своей задачей преодоление противоречий индустриального мира и переход к постиндустриальному обществу.

Представляется, тем не менее, что теория постиндустриального общества неадекватно отражает особенности наступающей фазы развития.

Начнем с того, что крайне неудачным является название. Понятие «постиндустриальный» можно понять буквально. В этом случае оно означает «то, что находится за индустриальной фазой». Иными словами, семантический спектр оказывается вырожденным: предлагаемый термин, фактически, не несет в себе информации. Индустриальную фазу можно назвать «посттрадиционной»; с формальной точки зрения это верно, но такое название не содержит отсылки к ключевым особенностям фазы.

Если читать термин «постиндустриальный» в категориях постмодернизма, что наверняка не подразумевалось ни Ростоу, ни Гэлбрейтом, ни Бжезинским, он означает: «то, что заключает в себя все формы индустриализма и все индустриальные смыслы». Такое определение информативно и емко, но совершенно недостаточно. Не подлежит сомнению, что «следующая фаза» содержит все индустриальные смыслы, подобно тому, как индустриальная фаза содержала в себе все традиционные смыслы. Однако, сутью «следующей фазы» являются новые, не-индустриальные смыслы, чего термин «постиндустриальный» не отражает, вне всякой зависимости от того, в какой понятийной системе его воспринимать.

Концепция постиндустриализма, как, в значительной степени, и представления Ф.Энгельса о бесклассовом обществе, есть взгляд на будущее с позиции индустриальной фазы. С методологической точки зрения это означает ограниченность всех построений теории рамками индустриализма. Иными словами, находясь внутри индустриальной фазы, аналитик способен правильно выстроить проекцию «следующей фазы» на индустриальное пространство. Само по себе это только полезно, но зачастую приводит исследователей к отождествлению такой проекции и самой фазы.

Представим себе, что на рубеже Высокого Средневековья и Возрождения хороший европейский аналитик осознает ограниченность традиционных способов хозяйствования и попытается представить себе следующую фазу развития, как способ преодоления этой ограниченности.

Очень быстро он «просчитает» структурообразующее противоречие между владеющей землей аристократией и обрабатывающими землю крестьянами. Это противоречие проявлялось в массовых крестьянских восстаниях и, что гораздо важнее для аналитика, в неэффективности хозяйствования, слабой освоенности ряда земель, медленному внедрению новых культур и образцов техники. Особое внимание теоретик обратил бы на то, что любые эксперименты по введению товарного монокультурного производства сопровождались деградацией всех форм экономической жизни в регионе.

Это приведет аналитика к концепции «земля принадлежит тому, кто ее обрабатывает» – со всеми сопутствующими смыслами: ликвидации сословий, равенства людей перед законом, понятия о естественных правах человека, ликвидации цеховых ограничений и цеховой структуры в ремесле. Заметим, однако, что ведущую роль во всех этих процессах, будет, по мнению теоретика, играть Римская Католическая Церковь.

Понимая всю выгодность и даже необходимость монокультурного земледелия, ученый придет к выводу об активизации товарообмена. Вероятно, он сможет даже вычислить необходимость всепланетной системы обмена денежного кредита, соответствующей транспортной сети. Гениальный теоретик сможет додуматься до ассигнаций и банковских структур. При тщательном анализе экономического обеспечения Крестовых Походов подобные прозрения вполне возможны.

Иными словами, он сумеет разработать концепцию «сельскохозяйственного капитализма» и выстроить модель аграрного капиталистического государства с ведущей ролью Церкви, равенством граждан перед церковным законом и свободной торговлей.

Нет никаких сомнений в том, что подобное исследование вскрывает важные особенности индустриальной фазы развития и даже строит проекцию индустриального мира на традиционную экономику. Однако, с нашей сегодняшней точки зрения в подобной «крестьянской утопии» отсутствует главное: представление о крупном фабричном производстве и его господстве в промышленности. То есть, именно то, что делает индустриальную фазу индустриальной и структурирует все ее существование.

Россия как трансцендентная цивилизация

Домен представляет собой группу людей численностью, обычно, 10 – 20 человек, идущих по жизни как единое целое. Домен всегда имеет лидера, разумеется, неформального, и вся структура домена выстраивается через взаимодействие с лидером. Интересно, что связи внутри домена не носят национальной, религиозной, родовой, групповой, семейной окраски. Вернее, каждый человек связан с лидером (и с другими членами домена) по-разному: для каждой конкретной пары можно указать природу связующей силы, но придумать единое правило для всего домена невозможно. В отличие от кланов, домены динамически неустойчивы: они живут ровно одно поколение

Итак, «невооруженным глазом» в современном глобализованном мире можно разглядеть три основные цивилизации, причем если различие между «Западом» и «Востоком» прослеживается на протяжении всей мыслимой истории, то цивилизация «Юга» существенно более молода.

В рамках мета-онтологического подхода вырисовывается следующая картина. Запад весь лежит на КОСМическом уровне, но его культуры имеют «родимые» пятна своего различного происхождения. Если Североамериканские Соединенные Штаты изначально строили у себя КОСМОС, то средневековая Европа представляла собой царство ПОЛИСов, а Ватикан и Франция, «старшая дочь католической церкви» все время воссоздавали классические НОМОСные системы отношений. Так что, сегодняшнее единство вполне может вылиться в серьезный раскол по линии господствующей архетипической иерархии.

Для Запада начальной и конечной точкой маршрутизации является человек (ориентация на личность), направление мета-онлогического вращения рационально – онтодеятельность предшествует мыследеятельности, а последняя социодеятельности.

Для Востока маршрутизация начинается в мире идей, направление обхода рационально – от мира идей в мир людей и лишь затем в мир вещей: социодействие предшествует онтодействию, оргпроект – проекту. Характерный иерархический уровень – НОМОС.

Наконец Юг начинает технологические маршруты в мире вещей, находится на иерархии НОМОСа[1] и обходит координатную систему в том же направлении, что и все остальные – рационально. Можно себе представить Юг, овладевший космическим уровнем иерархии, но это будет уже совсем другая цивилизация, и «совсем другая история».

Итак, восемь цивилизаций С.Хантингтона свернулись в три, причем Запад остался Западом, и в этом смысле название одной из глав труда американского исследователя идеально отражает содержание: «Запад против всех остальных». Различие между замкнутыми, живущими в остановленном (с точки зрения европейца) времени буддистской и конфуцианской культурами мы определили как цивилизационно несущественное. Может быть, зря. Исторически Китай всегда придерживался «рационального» направления обхода, в то время как в культуре Индии прослеживаются трансцендентные устремления. В перспективе это может оказаться важным, но, впрочем, не в рамках стратегического подхода С.Хантингтона.

Что действительно вызывает недоумение, так это выделение в самостоятельную сущность Японской цивилизации. Даже сами японцы не скрывают, что их утонченная культура представляет собой крайнюю, «островную» форму культуры Китая, из которого Страна Восходящего Солнца заимствовала все – от иероглифов до единоборств. Если считать особенности японской культуры настолько существенными, то и Запад придется разделить на несколько фракций: различие между США и Германией заведомо сильнее, нежели между Китаем и Японией.

Относительно латиноамериканской «цивилизации» все уже сказано. Нельзя же в самом деле использовать страницы геополитического трактата для обоснования империалистических устремлений, к тому же давно удовлетворенных… Проблема Африки остается открытой. Можно согласиться с С.Хантингтоном, что «там» что-то формируется, но это «что-то» станет кризисом завтрашнего дня.

И еще остается Россия, которую С.Хантингтон, вероятно по договоренности с РПЦ, именует «православной цивилизацией», хотя едва ли 10% ее населения серьезно относится к религии, и вряд ли более 1% из числа «относящихся» способны внятно объяснить, чем православные отличаются от католиков.

Россия, в особенности – Россия Петра, как правило, претендовала на роль самостоятельной культуры в рамках Западной цивилизации. Это стремление стать частью Запада подогревали тесные контакты петербургской элиты с европейскими столицами. Как следствие, Петербург, столица и воплощение Империи, быстро приобрел имидж города, более западного, нежели сам Запад. В советское время этот образ несколько потускнел, но до конца не стерся.

Постперестроечные события похоронили надежды российской интеллигенции на действительную унию с западным миром. Во-первых, выяснилось, что никто не ждет Россию в этом мире. Во-вторых, оказалось, что именно теперь Евро-Атлантическая цивилизация вступила в период глубокого кризиса, да, к тому же, оказалась на грани войны. Наконец, в третьих, определилось, что, следуя путем «конкордата», Россия не только найдет, но и потеряет. Может быть, не столько найдет, сколько потеряет.

Исторически сложилось так, что Россия выполняет роль «цивилизации-переводчика», транслируя смыслы между Востоком и Западом (а в последние десятилетия – между Югом и Западом). Таково ее место в общемировом разделении труда. Положение «глобального переводчика» в мире, структурированном Западом, привело к своеобразному характеру российских паттернов поведения: они всегда неосознанно маскировались под чисто западные.

В результате русский поведенческий паттерн оказывается скрытым от взгляда социолога: он воспринимается – в зависимости от системы убеждений исследователя – либо как «недозападный»[2], либо же – как «перезападный».

В действительности, этот паттерн просто другой, что, как мы увидим, дает нам возможность отнести Россию к совершенно самостоятельной и уникальной культуре, имеющий предпосылки к формированию на своей основе четвертой основной цивилизации современности – Севера.

Первой из таких предпосылок является наличие в сугубо российской иерархии мира людей отдельного структурного уровня. Если Восток (а, в известной мере, и Юг) есть цивилизации этносов/НОМОСов, если Запад представляет собой цивилизацию нуклеарной семьи, развившуюся до КОСМических размеров, то характерным российским явлением является домен.

Домен представляет собой группу людей численностью, обычно, 10 – 20 человек, идущих по жизни как единое целое. Домен всегда имеет лидера, разумеется, неформального, и вся структура домена выстраивается через взаимодействие с лидером. Интересно, что связи внутри домена не носят национальной, религиозной, родовой, групповой, семейной окраски. Вернее, каждый человек связан с лидером (и с другими членами домена) по-разному: для каждой конкретной пары можно указать природу связующей силы, но придумать единое правило для всего домена невозможно. В отличие от кланов, домены динамически неустойчивы: они живут ровно одно поколение.

Структура домена выглядит довольно рыхлой, что не мешает домену реагировать на любые внешние события как единое целое. Это проявилось, в частности, после дефолта 1998 года, когда социальные паттерны восстановились удивительно быстро – примерно на порядок быстрее, чем это должно было произойти по расчетам западных социологов, ориентирующихся на иерархический уровень семьи.

Идентичность домена является скрытой, поэтому его существование можно установить только тонкими косвенными исследованиями. Очень похоже, однако, что именно доменной структуре русский этнос обязан своей эластичностью («Ванька-встанька», как известно, один из общепризнанных символов русского народа), а также высочайшим потенциалом социокультурной переработки.

Второй важнейшей особенностью России является трансцендентный характер русской культуры. В рамках трехмерной мета-онтологической модели для России, как и для Запада отправной/конечной точкой является мир людей. Однако обход осуществляется в противоположных направлениях: Евро-Атлантическая цивилизация сначала связывает мир людей с миром вещей (рациональная, предметная деятельность), а затем мир вещей с миром идей. Для русской культуры характерно первичное связывание мира людей с миром идей (иррациональная, информационная деятельность).

Таким образом, наши различия с Западом очень существенны. Но:

уровень домена лежит между ПОЛИСОМ и НОМОСОМ и, как правило, трудно обнаружим (особенно, в те периоды истории, когда Россия занимает привычную для себя нишу Империй и существует на иерархическом уровне КОСМОСА[3]);

еще сложнее определить «направление обхода» мета-онтологической доски – различается не столько сама деятельность, сколько трансцендентное обоснование этой деятельности, которое, как правило, не рефлектируется.

То есть, при минимальном желании Россию можно воспринять, как «неправильный Запад» и приступить к исправлению ошибок. Проблема, однако, в том, что исправить «ошибки», вытекающие из цивилизационной парадигмы, практически невозможно: за каждым исправлением будет вырастать новая задача.

Так, при всем желании невозможно инициализировать в России западное отношение к авторскому праву. И, равным образом, – восточное отношение к государству. Внутри некоторых пределов устойчивости (как показал опыт монголо-татарского нашествия, эти пределы очень широки) при любых операциях с русским социумом будет восстанавливаться доменная структура общества и трансцендентный характер его существования.

Это обстоятельство, наряду с выраженным кризисом Евро-Атлантической общности, ставит на повестку дня вопрос о самостоятельной русской (северной) цивилизации: ее провозглашении, ее парадигмальных принципах, ее жизненных форматов и производственных стандартов.

[1] Поэтому в мире нет единого Ислама, есть очень много разных исламов.

[2] Такова, конечно, позиция С.Хантингтона. Трудолюбиво сработанная из одного слова «православная цивилизация» – всего лишь лейбл, призванный объяснить полное отсутствие у Запада желания взаимодействовать с Россией иначе чем на условиях полной блокады транслируемых ею смыслов.

[3] Может быть, Империя для того и была разрушена, чтобы мы смогли, наконец, оказаться лицом к лицу с собой. И – понять себя

Законы движения этнокультурных плит

В каждую эпоху взаимное расположение геополитических континентов и вектора их движения обуславливают зоны и интенсивности конфликтов, а также формы этих конфликтов – от культурной экспансии до войны на уничтожение

Сопоставим условную «карту цивилизаций» и геополитический «чертеж» земного шара. Рассмотрим и ту, и другую схему в историческом развитии, обращая внимание на динамику демографических, финансовых и товарных потоков, места и даты крупных военных столкновений, динамику революций и гражданских войн.

Мы придем к выводу, что подобно геологическим континентам геополитические континенты также перемещаются. Их движение, разумеется, мгновенно в геологическом масштабе времен, но если говорить о характерных временах исторических процессов, то геополитические блоки перемещаются очень медленно, сообразуясь, словами Л.Фейхтвангера, «с часовой стрелкой истории».

Единицей геополитического «дрейфа континентов» служит «век», причем речь идет о неком условном времени смены исторических парадигм, лишь иногда приближенно совпадающим со столетием.

В каждую эпоху взаимное расположение геополитических континентов и вектора их движения обуславливают зоны и интенсивности конфликтов, а также формы этих конфликтов (от культурной экспансии до войны на уничтожение).

Прозрачная параллель с теорией «дрейфа материков» А.Вегенера приводит нас к мысли ввести некий аналог литосферной плиты.

Рассмотрим этнос с четко фиксированными цивилизационными парадигмами, отрефлектированными социокультурными «рамками» и проявленной макроскопической идентичностью (пассионарностью). Подобный этнос (суперэтнос в терминологии Л.Гумилева) с неизбежностью структурирует себя в виде империи.

В рамках аргументации Н.Данилевского суперэтнос «привязан» к определенному ландшафту, обусловившему особенности его семантики и, в конечном счете, сформировавшему архетип. Назовем этнокультурной плитой единство суперэтноса, историко-географического ландшафта, породившего суперэтнос, и присоединенного семиотического пространства, порожденного суперэтносом.

Иначе говоря, этнокультурная плита есть Представление Цивилизации в пространстве этнических групп. Заметим, что одна Цивилизация может иметь несколько Представлений, отвечающих разным культурам, но несколько Цивилизаций не могут образовывать одного Представления.

Сформулируем основные законы движения плит:

1. Этнокультурные плиты могут меняться в размерах и перемещаться по земному шару.

2. Причины роста или сокращения этнокультурных плит носят демографический характер: плиты меняются в размерах по мере естественного и миграционного изменения численности суперэтноса.

3. Источником движения этнокультурных плит является антропоток.

4. Плиты могут поглощаться «пустошью» вследствие утраты суперэтносом идентичности: общество «израсходовало» пассионарность или потеряло идентификационные культурные/цивилизационные рамки.

5. Плиты со слабо выраженной идентичностью могут ассимилироваться плитами с ярко выраженной идентичностью. В целом исторический процесс сопровождается, по-видимому, укрупнением плит с соответствующим уменьшением их числа.

6. Иногда – очень редко – плиты могут рождаться. Как правило, такие процессы происходят на грани исторических эпох и сопровождаются резким изменением характеров товарных/финансовых/демографических потоков в окрестности формирующейся плиты.

7. Под действием антропотока этнокультурные плиты свободно перемешаются по геополитическим «пустошам» – территориям, не имеющим собственной проявленной идентичности.

8. Этнокультурные плиты влияют друг на друга, причем возможны два различных варианта:

– плиты взаимодействуют в семантическом пространстве, но разделены в физическом (надвиг);

– плиты непосредственно взаимодействуют в физическом пространстве (столкновение).

9. Надвиг происходит, когда между взаимодействующими геополитическими структурами находится препятствие (океан, «пустошь», плита-посредник). При надвиге, как правило, происходит передача идентичности без физического перемещения носителей этой идентичности. Конфликты надвига чаще всего обретают форму торговой войны, иногда – культурной войны и культурной блокады.

10. Столкновения плит почти всегда сопровождаются открытой вооруженной борьбой.

11. Столкновение (а в некоторых случаях и надвиг) могут привести к расколу одной или нескольких плит. Как правило, раскол происходит по линиям наименьшей связности, определяемым «транспортной теоремой». Процесс дробления плиты в обязательном порядке сопровождается войной, чаще гражданской.

Описанные законы представляют собой фундамент глобальной этно-тектоники, современной формы геополитики.

В формализме этно-тектоники можно дать формальное объяснение процессам глобализации: глобализация есть изменение характера взаимодействия этнокультурных плит вследствие резкого сокращения площади «геополитической пустоши».

Законы, описывающие антропоток

В геополитике антропоток трактуются более узко: как социальный процесс, переносящий идентичность; иными словами, антропоток рассматривается в качестве силы, формирующей геополитическую карту мира

Важным геополитическим понятием, позволяющим строить динамические модели взаимодействия цивилизаций, является антропоток[1]. В традиционном смысле антропоток это «человеческие течения» – сезонные и вековые, локальные и глобальные миграции – от переезда в соседнюю деревню до великого переселения народов. Обобщенно антропоток есть произвольный процесс, проходящий с изменением любого из значимых (с позиции исследователя) параметров, описывающих общество.

В геополитике антропоток трактуются более узко: как социальный процесс, переносящий идентичность. Иными словами, антропоток рассматривается в качестве силы, формирующей геополитическую карту мира.

Антропоток направлен, как правило, против градиента социальной температуры[2]. При равенстве социальных температур антропоток направлен в область наибольшей капитализации.

Кратко рассмотрим современную картину антропотока:

а) «Западный перенос».

При анализе географических обусловленностей развития Евро-Атлантической цивилизации обращает на себя внимание медленный, но неуклонный процесс сдвига информационной, деловой, производственной, демографической, цивилизационной активности с востока на запад (закон Брукса Адамса). Если отложить по оси «Х» время, а по оси «Y» – долготу местонахождения социоэкономического «центра» господствующей в данное время Евро-Атлантической культуры (последовательно: Двуречье, Египет, Греция, Рим, Испания, Франция, Великобритания, восточное побережье США, западное побережье США), получится гладкая экспоненциальная кривая. Следовательно, со временем западный перенос ускоряется.

«Антропоток Брукса Адамса» переносит идентичность, но не ее носителей: «западный перенос» не является миграцией (хотя может сопровождаться ею, примером чему служит колонизация Нового Света).

В настоящее время центр деловой активности Евро-Атлантической цивилизации перемещается с Западного побережья США в Азиатско-Тихоокеанский регион, что в отсутствие выраженных миграционных процессов мы должны интерпретировать как нарастающую конфликтность, проявляющуюся в культурной и экономической областях.

б) Кадрово-демографический «пылесос».

В настоящее время на территории Земли можно выделить два основных типа воспроизводства населения. Для первого из них характерно значительное превышение рождаемости над смертностью (среднее приведенное[3] число детей в семье четыре человека). Численность населения таких этносов быстро растет[4] за счет падения жизненного уровня населения.

Для второго типа воспроизводства смертность больше рождаемости, а среднее количество детей в семье незначительно превышает единицу. Понятно, что население таких этносов падает, в то время как жизненные стандарты остаются исключительно высокими.

В результате вдоль ряда государственных и даже геополитических границ создается нестерпимое демографическое давление – по одну сторону границы катастрофическая перенаселенность, по другую – антропологическая пустыня[5].

Поскольку современные государственные границы носят «мембранный», полупроницаемый характер, через них начинают проникать легальные и просачиваться нелегальные мигранты. Образуется антропоток, выравнивающий демографические потенциалы, но разрушающий господствующие на приграничных территориях идентичности.

в) Аккреционные процессы.

Речь идет о тривиальных миграциях, направленных от периферии к крупным промышленным и культурным центрам, прежде всего – к столицам. Аккреционный антропоток ускоряют процессы урбанизации, но при этом способствуют созданию антропопустынь в демографически деградирующих этносах.

г) «Релаксационные» миграции.

Этот тип миграций возникает при любых нарушениях геополитического (и просто политического) равновесия. Речь идет о согласовании этнокультурной карты с новыми жизненными реалиями. Релаксационные миграции увеличивают устойчивость субконтинентов ценой их «социального нагрева».

д) «Индукционные» миграции.

В обществе, подвергающемуся давлению со стороны более структурированного, более развитого общества, возникает и растет слой людей, которые не могут позиционировать себя ни в рамках местной «традиционной», ни в рамках пришлой «индукционной» идентичности. Происходит скрытый раскол: создается самостоятельная «культура изгоев», не имеющая источников к существованию и поэтому избыточно пассионарная. Как следствие, общество переходит к экспансии – либо в форме эмиграции (представители «вытесненной» субкультуры покидают страну), либо в форме агрессии (они опять-таки покидают страну, но – вооруженные). В настоящее время процесс глобализации – усиление культурного и экономического давления Евро-Атлантической цивилизации на остальной мир – привел к резкой активизации индукционных миграций.

***

См. также текст Сергея Градировского и Бориса Межуева Развитие государственности в ситуации демографической трансформации мира, в котором разворачивается понятие антропотока на материале мировой динамики.

[1] Термин введен в научный оборот Сергеем Градировским.

[2] Социальной температурой называется мера беспорядочности социального движения. Социальный нагрев может быть определен по отклонению возрастно-половой пирамиды от идеальной «гауссовой» формы.

[3] С учетом младенческой смертности.

[4] Характерен пример Пакистана, население которого выросло за сто лет с 16,6 миллионов человек (1901 г.) до 148 миллионов. (2001 г.)

[5] Тип территории, возникающий вследствие ухода человека с ранее освоенных им земель.

Теорема о связности элит

Россия более всего нуждается в создании «национальной корпорации» и единой элиты. Можно формально показать, что социокультурная связность элиты есть необходимое условие социальной связности общества, то есть со-образности и со-организованности практикуемой им системы деятельностей

Рассмотрим область информационного пространства, ассоциированную с неким обществом, например, российским. Назовем эту область семантической оболочкой указанного общества. Элементы семантической оболочки («тексты»[1]) могут быть каким-то гражданам, принадлежащим этому обществу, «понятны» (то есть, иметь для них непустой семантический спектр) или же «непонятны».

Введем «расстояние» между элементами оболочки. Пусть оно равно нулю, если семантические спектры совпадают, и тем больше, чем меньше доля совпадающих значений. Если пересечение семантических спектров элементов А и В пусто, строим «трансляционный мост»: упорядоченный набор элементов Сn, такой что:

1) Со = А;

2) СN = B;

3) Пересечение семантических спектров любых двух соседних элементов не пусто (то есть, расстояние Dn между двумя соседними элементами определено).

4) Определим Di=SUMMA (1;N)Dn.

5) Назовем расстоянием между элементами А и В минимум Di при всевозможных наборах промежуточных элементов Сn.

То есть, «семантическое расстояние» есть «длина объяснения» одного текста через другие: оно тем больше, чем менее связанны тексты.

По такой же схеме может быть выстроена модель семиотической связности, имеющая дело не с измеримыми «текстами», но со «смыслами», которые не обязательно измеримы.

Введение расстояния позволяет выстроить «карту» знаков/«смыслов», обращающихся в данном обществе. На этой карте выделяется плотное социо-культурное ядро тесно связанных «смыслов» и разреженная семиотическая экзосфера.

СК-ядро может быть выпуклым: любой отрезок, соединяющий точки, принадлежащие ядру, проходит внутри ядра. Это означает существование в обществе последовательного общественного мировоззрения. Если ядро рассыпается на отдельные области, разделенные экзосферой, можно говорить о некой мультикультурности. Наконец, общество с невыпуклым ядром имеет мировоззрение, но не последовательное.

Определим социокультурную связность, как меру отношения объема СК-ядра к его диаметру (максимальному расстоянию между элементами, принадлежащими ядру).

Теперь поставим в соответствие любому «смыслу» долю тех граждан, которые могут перевести его в деятельную форму (распаковать). На полученной таким образом схеме также выделим ядро (социальное), граница которого может, в общем случае, не совпадать с границей СК-ядра. Определим социальную связность через меру отношения объема С-ядра к его диаметру.

Возможны следующие варианты:

А) СК-ядро и С-ядро совпадают, причем оба выпуклы и имеют высокую связность. Такое общество «тождественно самому себе», оно выстроено через систему общих для социума смыслов.

Б) СК-ядро и С-ядро совпадают, но оба фрагментарны. Картина предельно неустойчивого общества, представляющего собой, скорее, некий «микс», нежели социальный организм.

В) Структуры социального и социокультурного ядра различны. Общество находится в зоне «ломки» деятельных, мыследеятельных или социодеятельных парадигм.

Простым, естественным и, следовательно, «неправильным» способом повысить социальную и социокультурную связность является создание группы «абсолютных» или «универсальных идей» – то есть информационных конструктов с чрезвычайно широким информационным спектром. Альтернативой является построение универсальных переводчиков (преобразователей смыслов). К таким переводчикам относятся физико-математический язык, язык человеческих инстинктов и – last, but not least – юмор.

В отличие от Универсальных Убеждений, Универсальные Переводчики работают не только внутри семантической оболочки, но и вне ее, осуществляя, тем самым, информационную экспансию. Иными словами, общество, способное и согласное относиться к себе с должной дозой иронии, не только принципиально более прочно, нежели его аналог без чувства юмора, но и в большей степени тяготеет к информационной экспансии – внедрению своих смыслов в семантические оболочки других обществ.

Предложенная модель социальной/социокультурной связности может быть развернута в гуманитарной «рамке». Для этого достаточно перейти от знакоткани к социоткани, то есть переформулировать выводы в терминах общества и общественных отношений.

В этом языке СК-связность возникает как мера единства социокультурных кодов, обуславливающих индивидуальное поведение. Разные люди могут совершать в одних и тех же ситуациях совершенно разные поступки, но если в основе мотивации лежит схожая трансценденция, мы говорим о высокой связности данного общества.

В СК-связном обществе существуют общие для всех праздники, и их доля среди «красных дней календаря» достаточно велика. Есть общедоступный язык – хотя бы в форме нейролингвистических «сигналов доступа» (в форме «языка тела»). Есть, наконец, общие стилевые и вкусовые паттерны поведения.

Парадоксально, но можно говорить о рекламе, как о явлении, повышающем СК-связность. Вообще говоря, связность повышает любой раздражитель, устанавливающий дополнительные корреляции в поведении индивидуумов.

Социальная С-связность есть мера единства социокультурных кодов, обуславливающих групповое поведение. Иными словами, С-связность определяет, насколько со-образны[2] и со-оранизованы[3] общественно значимые формы деятельности. По Сунь-цзы: «Путь – это когда народ готов вместе с правителем умереть, готов вместе с ним жить, когда он не знает ни страха, ни сомнения».

Деятельностный подход к понятию связности прагматически полезен, поскольку отвечает на вопрос об основной причине непроизводительных потерь в социосистеме – будь то государство или небольшая частная фирма. Всякий социальный разрыв есть нарушение со-образности и со-организованности, то есть расстройство системы деятельностей. Для того чтобы получить конечный результат, разрыв должен быть преодолен, но на преодоление затрачиваются те или иные ресурсы.

Заметим, что, как правило, дело обстоит даже хуже: деятельность по преодолению разрыва сама по себе носит несообразный характер, и, ликвидируя одни разрывы, она создает другие. Понятно, что для преодоления новых разрывов потребуются новые обеспечивающие деятельности, тоже несообразные. Процесс носит характер «саморазогрева» и сопровождается созданием целой системы обеспечивающих деятельностей, которые сами по себе начинают требовать связующих технологий (например, в форме синхронизации).

Поскольку конечны общественные ресурсы, процесс «деятельностного» преодоления разрывов тоже конечен, но, как показывает, в частности, опыт России, это является слабым утешением.

Альтернативой «деятельностному подходу» может быть укрепление социоткани за счет выстраивания коммуникационных площадок. Речь идет об организации конструктивного диалога между социальными группами: со-образность и со-организованность повышается путем выстраивания «моста» между конкурирующими паттернами. Мы уже отмечали, что такой «мост» может опираться либо на универсальную идею – паттерн более высокого порядка, либо – на тот или иной механизм «перевода», «сшивающий» паттерны.

Заметим, что такая «сшивка» носит системный характер и, обычно, заключается в целенаправленной трансформации общественно практикуемых деятельностей. В этом смысле стратегия есть придание нового – и общего для всех – измерения уже существующим производствам.

Для России фундаментальной социальной и экономической проблемой является построение коммуникационных площадок между тремя основными сферами: бизнесом, властью и независимыми некоммерческими социальными структурами[4]. Эта проблема может быть решена только комплексно, ибо построение частных несистемных связей приводит, как показал опыт, к катастрофическому разрыву.

Проблема «трех социально-экономических миров» может быть переформулирована в более общей форме: с точки зрения модели связности Россия более всего нуждается в создании «национальной корпорации» и единой элиты. Можно формально показать, что социокультурная связность элиты есть необходимое условие социальной связности общества, то есть со-образности и со-организованности практикуемой им системы деятельностей.

Простейшим следствием из этой «теоремы о связности элит» является четкое разделение средств массовой информации на задающие новые паттерны поведения и системы связей (будем называть такие СМИ «элитарными», лелея надежду, что именно они участвуют в формировании мировоззрения СК-элит) – и маргинальные, способствующие разрушению со-образностей[5].

[1] Частным случаем текста может быть слово.

[2] То есть, содержащие в себя одинаковые трансцендентные образы (паттерны).

[3] Содержащие в себе одинаковые рациональные паттерны.

[4] В.Зин. «Управление межсекторным взаимодействием (по опыту общественных организаций Южно-Сахалинска)». Доклад на междисциплинарной конференции «Административные системы управления будущим». Санкт-Петербург, 25-27 сентября 2002 г.

[5] Деятельность СМИ, разрушающих со-организованности, уголовно наказуема.

Сергей Градировский, Сергей Переслегин

Русский Мир: механизмы самоосуществления

Беседа Сергея Градировского с руководителем питерской группы "Конструирование будущего" Сергеем Переслегиным – Задача состоит в необходимости научиться настолько быстро трансформировать собственное социокультурное ядро, чтобы трансформации, вызванные антропотоком, рассматривались бы как малозначащие

Сергей Градировский: Сергей Борисович, как, с Вашей точки зрения, соотносятся эмиграция и иммиграция с понятием Русского Мира? Сформируются ли в ближайшее время два Русских Мира? И если «да», то каковы между ними будут взаимоотношения? И каковы последствия возможного – проистекаемого из «полярной» природы этих двух Миров – конфликтного сценария?

Сергей Переслегин: Сергей Николаевич, а что такое Русский Мир? Когда-то я очень любил пользоваться этим понятием и даже строил на нем часть теории социального развития – понятия «фрактальная общность», «Мир миров» и т.д. Однако все это имело смысл до знакомства с реальной эмиграцией. Когда же смотришь на этих людей и слушаешь, что они говорят…

У нас не два Русских Мира – эмигрантский и иммигрантский, а, по крайней мере, дюжина таких миров, причем находящихся в состоянии непрерывной грызни друг с другом.

Сегодня у Русского Мира основная проблема – мифологическое отношение к Русской Православной Церкви и Советскому Союзу. До тех пор, пока эмиграция не поймет, что «русский» – это не значит «православный», разговаривать с ней невозможно, да и не нужно. До тех пор, пока советский период развития России будет рассматриваться эмиграцией с позиций «надругательства над русской культурой и русским народом», разговаривать с ней невозможно и не нужно.

Градировский: Тем не менее, очевидно, что Вы догадываетесь, что такое Русский Мир, раз знаете его ключевые проблемы…

Переслегин: Мне близко понятие о Русском Мире, как о языковом мире: русские – значит, говорящие по-русски. Но, заметим, чтобы такое определение начало работать (что означает: оказывать некоторое интегрирующее воздействие на массы эмигрантов и иммигрантов), метрополия должна изменить Закон о гражданстве.

Градировский: Что еще придется изменить?

Переслегин: Вопрос очень сложный… Я только что приехал из Армении, мы там ровно тот же вопрос обсуждали. «Армянский мир» – организованность, во многом подобная «Русскому Миру», но несколько лучше отформатированная: у армян все же есть несколько точек взиамного притяжения, относительно которых нет различия во мнениях (геноцид 1915 года, Спитак) В Армении также существует экономическая связь между диаспорой и метрополией – прямые инвестиции и трансферты составляют 300 миллионов долларов в год, треть бюджета. Диаспора проектна (то есть является носителем проектной культуры): снят фильм «Арарат», существует Клуб «Армения-2020», занимающийся стратегическими разработками. С другой стороны, метрополия не доверяет диаспоре и не допускает ее до каких-либо рычагов управления. Диаспора, в свою очередь, считает, что метрополии есть дело только до ее денег.

Так вот, в Армении речь идет о нескольких этапах налаживания взаимодействия метрополии и диаспоры. Там, в конечном счете, механизм взаимодействия метрополии и диаспоры был построен на понятии двойного гражданства с соблюдением основополагающего демократического принципа: «Нет обязательств без представительства». Для этого в Армении создано специальное министерство, включающее ряд функциональных департаментов (репатриации, планирования и координации, информации, работы с диаспорами) и семь региональных отделов. В компетенцию министерства входит обмен информацией между всеми диаспорами, а также диаспорами и метрополией, выработка общей позиции по важным вопросам, лоббирование этих позиций, «пиар» Армении, повышение ее имиджа. Кроме того, министерство организует участие диаспоры в выборном процессе. Министерство также работает в контакте с армянскими посольствами и консульствами.

С 2012 года диаспоральные армяне выбирают своих представителей в армянский парламент (с правом совещательного голоса) и представителей в Диаспоральный Совет при Президенте Республики Армения с правом решающего голоса. В компетенцию Совета входят вопросы гражданства, репатриации, культурного и экономического сотрудничества, защиты и привлечения инвестиций, лоббирования интересов. В рамках компетенции Диаспорального Совета в 2012 году создан телевизионный канал, вещающий одновременно на метрополию и диаспоры…

Градировский: Впечатляет. А что в России?

Переслегин: В России ситуация значительно сложнее. Прежде всего, необходимо формализовать статус принимающей страны и научиться работать с людьми, проживающими в постсоветском пространстве: они нужны России, но для страны они, тем не менее, – никто.

Сейчас (в связи с принятыми поправками к Закону о гражданстве) жители СНГ могут получать гражданство, отслужив в российской армии, – это шаг в нужном направлении. Но, очевидно, любому человеку, даже не принадлежащему к Русскому Миру, следует предоставить право получить российское гражданство после службы в армии, или инвестировав деньги в российскую экономику. Во всяком случае, это – общепринятая международная практика. Если мы хотим получить некое объединение людей, говорящих на русском языке, требуется более активная и куда более рациональная политика.

Я предпочел бы ввести понятие языкового гражданства: каждый, говорящий на русском языке и желающий получить гражданство РФ, должен его получать. Откровенно говоря, с учетом постоянного снижения численности населения страны, я совершенно не вижу разумных аргументов против такой миграционной практики. Или кто-то считает, что у нас настолько высокий уровень жизни, что мы должны отгораживать себя от жителей других стран – дабы они не прорвались к нашему сытному пирогу?

Градировский: У нас два пирога: за царским столом и за холопьим. Один пожирней, другой – попостней. Но оба под бдительным присмотром…

Переслегин: Проблемы отношения с эмиграцией еще более сложны. Если мы желаем получить от эмигрантов что-то реальное, мы должны предоставить им что-то реальное. В том числе – и некоторую долю в управлении страной. Я не представляю, как это можно сделать, не вводя понятие двойного гражданства.

Оба решения объединяются в виде формулы: гражданином Российской Федерации / Русского Мира может быть любой человек, говорящий на русском языке и обратившийся с просьбой о предоставлении ему российского гражданства…

Градировский: Хорошо, и тогда наличие гражданства иного/иных государств не препятствует получению такого модернизированного российского гражданства? «Гражданство мира» полагается поверх традиционной системы гражданств. С вызовом. Дальше что?

Переслегин: Предложенная формула должна оказаться в Конституции страны. В ней же должны быть прописаны и формулы, позволяющие представителям диаспоры, имеющим гражданство, принимать участие в выборах на территории РФ. Возможно, это следует делать по армянской схеме. Возможно, нужен радикальный подход: все граждане участвуют во всех выборах на равном основании.

Но и это еще не все. Проблемы взаимоотношений российского государства и русской диаспоры должны быть прописаны в международном законодательстве. В сущности, сейчас назрела задача создания диаспорального права, регулирующего этот тип международных отношений. В его создании заинтересованы Россия, Израиль, Китай, Армения, Ирландия, Норвегия, Япония. Страна, создавшая такое законодательство и инсталлирующая его через международные организации, получит серьезные преимущества.

Градировский: Пожалуй, самое время начать разговор о подготовленности наших элит к игре на «мировой шахматной доске». Итак, Русский Мир – это предстоящая партия, это не феномен…

Переслегин: Мне представляется, что сегодня мы должны рассматривать Русский Мир только как перспективный проект. Иными словами, я готов утверждать, что такого мира нет, но его можно построить. Причем построить методами, по преимуществу, экономическими…

Градировский: Экономическими?..

Переслегин: Именно. Такой проект, естественно, потребует вложения средств, и, я полагаю, значительных. Я оцениваю эти средства в стоимость девяти американских атомных авианосцев…

Градировский: Вы говорите о реальной цене или это метафора, доступность которой определяется знаниями военной истории?

Переслегин: Я не имел в виду ничего метафорического. На сегодня США создали свою торгово-экономическую систему, обеспечивающую их привилегированное положение в мире. Убедительным обоснованием этой системы стало господство на море. Символом этого господства – указанные 9 авианосцев. Если Россия желает установить свое господство в пространстве фрактальных миров, ей придется заплатить соответствующую (по порядку величины) цену. Ведь, по сути, предлагается через систему диаспоры получить доступ (и притом привилегированный доступ) к мировым ресурсам и ряду мировых рынков.

Градировский: Как окупятся отечественные инвестиции?

– Через создание механизма привилегированного доступа на мировые рынки.

Градировский: За какой срок?

Переслегин: А сколько нужно времени, чтобы переформатировать мир? Я полагаю, лет двадцать…

Градировский: С размахом! Масштаб?

Переслегин: Этот проект должен охватить оба Мира – эмигрантский и иммигрантский… Вообще, я не ощущаю сильной разницы между ними. Никакой конфликтный сценарий невозможен в принципе. Для этого диаспора имеет слишком низкую внутреннюю связность.

Градировский: Но для меня два Русский Мир – это две формирующиеся части метрополии (в том числе под влиянием диаспорального элемента). Одна смотрит в прошлое России идеализируя его, но и получая силы. И это не просто мечтатели. Это влиятельные группировки внутри российской власти, борющиеся за конкретный сценарий развития России, в рамках мифа о Третьем Риме. Другая, не имея такого влияния на верховную власть, является более активной, наступательной силой. Ведь в стране порядка 70% мелкого бизнеса – это представители нацменьшинств. Значение диаспорального фактора внутри самой России будет только возрастать. И это другая Россия – разноплеменная, много и внеконфессиональная по определению. Столкновение этих двух Россий – неизбежно или нет?

Переслегин: Нет. Рано или поздно (и, скорее, рано) первая группировка поймет, что ей не построить Третий Рим без людей. А этих людей не будет без «меньшинств», в том числе и тех, кого принято называть «черными». Кроме того, без них не будет нормально функционирующей городской экономики. Да и исторический опыт подскажет им именно такое решение. В конце концов, у России огромный опыт социокультурной переработки разно-, много- и внеконфессиональных групп. Второй же группировке нет никакого смысла воевать с первой – это опасно и накладно.

Градировский: Вы со своими коллегами не так давно выпустили книгу Патрика Бьюкенена «Смерть Запада». Ваше отношение к центральной мысли автора, что возросший антропоток – давление традиционного общества на постиндустриальное – приведет к смерти Запада?

Переслегин: Бьюкенен, на мой взгляд, путает причину со следствием. Западное общество потеряло способность к развитию (сначала – к развитию в форме экспансии, а сейчас и к развитию в форме структурных изменений). Оно перешло к стратегической обороне и ищет «точку равновесия», которая позволила бы реализовать концепцию «конца истории». (Здесь см. Хантингтона, Фукуяму и им подобных). Но как раз западное индустриальное общество модифицировало мир таким образом, что точки равновесия в нем нет.

Градировский: В самом мире нет точки равновесия? Вы хотите сказать, что это принципиально неостанавливаемый, неуспокаиваемый мир, эдакий вечный скиталец?

Переслегин: А что, кто-то видел индустриальное общество с нулевым темпом роста?.. Впрочем, это довольно четко прописано уже у Форрестера. Да, собственно, и много раньше – у классиков марксизма. «Нулевое решение» (нулевой экономический прирост и отсутствие экспансии) в этом мире формально неустойчиво.

И антропоток – лучшее тому свидетельство. Люди (и, как Вы справедливо указываете, ресурсы – см. Первый закон антропотока) двигаются в области с наибольшей капитализацией. Это – социальный закон. Причем, закон «естественный»: как сказал бы Тарраш, «если бы был неправилен этот ход, то были бы неправильны шахматы».

Кстати, ничего нового в факте существования антропотока нет. Он был зафиксирован уже в Римской империи. Заметим, что эта империя развалилась не тогда, когда на ее границах появились орды варваров, а тогда, когда ее государственные механизмы утратили способность к их социокультурной переработке. А до этого варвары несколько столетий рассматривались империей как источник рабочей и военной силы.

Градировский: Именно «государственные» механизмы?

Переслегин: Я не анализировал этот вопрос достаточно подробно и просто не знаю, где в Риме проходила граница между государственными и другими структурами, например, конфессиональными. Но, заметим, конфессиональная социокультурная переработка работала и после гибели империи. Так что, думаю, слово «государственные» правильное.

Градировский: Данность антропотока последних столетий в чем?

Переслегин: В давлении традиционной фазы на индустриальную, которое мы так хорошо знаем по XIX веку (хотя бы в форме оттока населения из деревни в город). Сейчас идет отток из Мировой Деревни в Мировой Город. Это интересно с точки зрения проектности, в частности, левой – но и только. К «гибели Запада» такое изменение вектора антропотока привести не может.

Другой вопрос, что возникший ныне «кризис Запада» (а мы рассматриваем этот кризис как проявление Фазового Барьера) может прийти к катастрофическому разрешению, причем антропоток в форме нового «великого переселения народов» может стать одним из механизмов «постиндустриальной катастрофы».

В общем, как писали в одной умной книжке по инфекционным болезням, «сепсис – это не появление в крови возбудителей, а обусловленная внутренними причинами прогрессирующая неспособность организма с этими возбудителями справиться».

Градировский: Представим на миг, что отечественные политические элиты стали интересоваться не только собой и приватизацией, но и глобальным сообществом. Они призвали Вас для формирования стратегии развития 1/6 части суши. Какие основания глобального политического проектирования в ситуации усиления давления со стороны антропотока (понимаемого, в первую очередь, как ускорение трансформации социо-культурных ядер традиционного мира) Вы им предложите?

Переслегин: Основания глобального политического проектирования совершенно очевидны: идее справедливого (в рамках представлений традиционной фазы развития о справедливости) перераспределения геоэкономической ренты можно противопоставить с некоторыми шансами на успех только идею развития. Причем, сегодня речь может идти исключительно о фазовом развитии, то есть об участии страны в мировом конкурсе постиндустриальных (когнитивных) проектов.

Наличие вектора развития из индустриальной в когнитивную фазу позволит России создать механизм социокультурной переработки традиционного населения, что сразу превратит антропоток из угрозы в ресурс. Задача состоит в необходимости научиться настолько быстро трансформировать собственное социокультурное ядро (в частности, в сторону тензорной идентичности), чтобы трансформации, вызванные антропотоком, рассматривались бы как малозначащие.

Градировский: Или, напротив, рассматривались как значимый конструктивный элемент инновационного процесса? Можно ли и как запустить инновационный процесс с помощью антропотока? Каким образом можно преодолевать инновационное сопротивление традиционного социума, используя эффекты, вызванные планетарным демографическим переходом?

Переслегин: На этот вопрос я ответить не могу. Строго говоря, для меня инновационный процесс порождает собственный вектор антропотока, а не наоборот. Но, конечно, я не ручаюсь, что антропоток не может быть использован для уменьшения инновационного сопротивления.

Антропоток – основа современного «левого» (или антибуржуазного) проекта, и в этом смысле он заведомо уменьшает инновационное сопротивление. Но уж слишком высока цена… Антропоток, конечно же, может «напугать» элиты, но ведь напуганные люди обычно склонны не к инноватике, а к панике…

С тактической точки зрения необходимо объяснить обществу неизбежность антропотока, что следует делать через «демографическую теорему». Затем – принять новый Закон о гражданстве, в котором вводилась бы «рамка» Русского Мира через владение русским языком.

Градировский: Как будет строиться система представительства?

Переслегин: Представительство можно строить по традиционной схеме избирательных округов (например, европейского, восточно-американского, канадского…).

На следующем этапе я выстроил бы два проекта: оборонительный проект «скрепки» российской территории через создание соответствующей системы транспортных коридоров и наступательный проект экспансии русских товаров и русских смыслов через сетевую структуру диаспоры.

Эти этапы я совместил бы с реформой ЖКХ (и т.д.), которую все равно надо делать.

К 2010 году, я надеюсь, появились бы предпосылки к выстраиванию в метрополии инновационного проекта, а в диаспоре – проектной структуры нового поколения, которую мы, русские, по традиции будем величать Русским Миром, хотя «миром» эта структура, думаю, являться не будет.

Градировский: А на что это будет похоже?

Переслегин: На колоссальную транснациональную корпорацию, выстроенную по схеме «социального теплового двигателя», перерабатывающего идентичности.

К 2020 году должно будет определиться место российского постиндустриального проекта в системе мировых проектов такого типа, но Клаузевиц учил нас, что бессмысленно выстраивать план операций за генеральное сражение. Генеральное сражение есть точка максимального приложения сил и воль обеих сторон. В этой точке система «война» терпит бифуркацию и ее дальнейшее поведение может определяться не военной логикой, но трансцендентными причинами. Можно сделать максимальной вероятность победы в этом сражении, но гарантировать эту победу нельзя!

Структура системы войны после генерального сражения меняется настолько сильно и непредсказуемо, что возникают новые предпосылки для совершенно нового планирования, старые же планы лишаются всякой разумной основы. Они уходят в абсолютное прошлое системы.

Градировский: Сергей Борисович, коллектив «Русского Архипелага» в процессе реализации проекта «Государство и антропоток» развивал идею о «геокультурном шлейфе». Мы утверждали, что любой постимперский организм оказывается в ситуации необходимого отнесения к собственной геокультурной периферии, сформированной в процессе колонизации и освоенческих программ. Мы сетовали на глупость отечественной элиты, которая не хочет (не в состоянии) замечать и использовать собственные геокультурные инвестиции в отныне чужие (оставленные) территории и народы. Подтверждение нашей позиции мы находили в истории западных держав – Великобритании, Испании и даже маленькой Голландии, не говоря уже о такой стране как Израиль – все они работают со своей геокультурной периферией, то есть с народами, в чем-то культурно родственными бывшей метрополии

Как я понимаю, Вы – развивая идею «социального теплового двигателя» – исходите несколько из других представлений, ведь интенсивность работы такого «двигателя» напрямую зависит от разности потенциалов. То есть чем разительнее культурные различия – тем выше скорость и потенциал выделения социальной энергии, необходимой, в том числе, для успешного фазового перехода.

Переслегин: Отнюдь. Тепловые двигатели могут использовать статическую энергию разности потенциалов пара в нагревателе и холодильники (паровая машина), но и динамическую энергию движения пара, вызванную этой разностью потенциалов (паровая турбина). Я предпочитаю в малых масштабах («двойки», оргдеятельностные игры) работать со статическими системами, а в больших (антропотоки) – с динамическими. Кроме того, есть еще проблема объема «рабочего тела», то есть социосистемы. При демографическом кризисе России для нее «подкачка» рабочего тела из области традиционной фазы жизненно важна. Культурные же различия, разумеется, термодинамически необходимы для ускорения развития. Но почему обязательно внутри Русского Мира, а не между Русским Миром и иными Мирами?

Градировский: Вы в последнее время много занимались футуро-исследованием когнитивной фазы развития. С точки зрения некоторых экспертов по постиндустриализму, в постиндустриальном обществе ценность трудовых ресурсов, поставляемых Третьем миром, уменьшается и даже практически потеряет смысл. Слишком сильный разрыв в капитализации человеческих ресурсов в странах Глобального Севера и Юга. Простой труд никому не нужен. Следовательно, «расколотость» цивилизации на постиндустриальный Север и традиционный Юг уже в ближайшее время окончательно оформиться политическим образом.

Сюда же можно присовокупить голос Драгунского, который считает, что уменьшение емкости рынка труда есть шанс для ускоренной модернизации. Прав ли Драгунский, можно ли надеяться на ускоренную модернизацию в ситуации «отсечения» геокультурной периферии?

Переслегин: Эксперты по постиндустриализму собираются сами выносить мусор, содержать в порядке старые дороги и строить новые, готовить еду, сажать деревья в городских парках? Они хотят сами добывать нефть и газ? Варить сталь? Если «да», я могу рекомендовать им переехать на Таймыр. Полуостров богат природными ресурсами, людей там нет, антропоток проявится там очень и очень нескоро (если вообще появится). Можно строить и постиндустриальный проект, и «Город Солнца», и «Космическую Россию», и «Царство Божье на Земле». И никому не будешь мешать, кроме святого Виссариона, занятого примерно тем же делом примерно в тех же (несколько южнее) краях и с теми же шансами на успех.

Если эксперты считают, что всю эту работу в сколько-нибудь близком будущем начнут делать автоматы, то, я боюсь, они никогда не занимались конструированием подобных технических систем. Мягко выражаясь, они очень сложны и поэтому – когда и если такие машины будут сделаны – они окажутся безумно дорогими. Грубо говоря, в ближайшие поколения заменять такими машинами людей совершенно нерентабельно.

Интересно, что эта тема подробно анализировалась в США еще в 1950-е годы. Айзек Азимов (он не только фантаст, но и ученый, член исследовательской группы «Лэнгли» при Госдепартаменте США, один из конструкторов победы США в «Холодной войне») весьма убедительно доказал: чтобы заменить человека в простом труде нужен человекоподобный робот с интеллектом, сравнимым с человеческим. Но создание такого робота вовсе не решает проблему – просто вместо «трудовых ресурсов» Третьего Мира появляется сообщество роботов, живущих по законам того же Третьего Мира.

Итак, в весьма гадательной модели, когда удается создать интеллектуального человекообразного робота для простого труда, мы получаем дополнительный искусственный Третий Мир. И, внимание, вопрос: что делать в этих условиях с реальным Третьим Миром, который существует и оказывает на развитую постиндустриальную «Ойкумену» сильное демографическое давление? Стерилизовать? Уничтожить? Кто этим будет заниматься? Опять роботы? Так для них различие между людьми по ту и по эту сторону периметра может показаться несущественным…

Наконец, последний вопрос: что будем делать с «демографической теоремой», то есть с постоянным сокращением населения индустриальной и постиндустриальной фазы в силу внутренних причин (в частности, невыгодности детей)?

Замечу в скобках, что, по-моему, модель «постиндустриализма» в рассматриваемой версии является лишь средством давления на рынок труда: обойдемся и без «лиц южной национальности». Через эту модель красной нитью проходит мысль: запретить или предельно ограничить легальную эмиграцию, поскольку нелегальная эмиграция экономически более выгодна. Словом, «самый последний земледелец имел не менее трех нелегальных эмигрантов-рабов».

Градировский: То есть, на Ваш взгляд, без «лиц полуденной национальности» России и ее экономике не обойтись, поэтому речь идет лишь о допустимых формах предельного снижения издержек в процессе использования импортируемой рабочей силы?

Переслегин: Да. Я считаю не менее важной задачей, чем «снижение издержек», расширение потребительского спроса, поэтому предпочел бы легализовать указанных лиц, включив их не только в черную, но и в белую экономики.

Градировский: А что касается Дениса Драгунского?

Переслегин: Идея Драгунского, на мой взгляд, соотносится с реальностью таким же образом. Ну, где господин Драгунский видел ускоренную модернизацию при отсутствии притока дешевой рабочей силы? Есть хоть один пример? И, заметим, здесь рассуждения об особенностях постиндустриальной фазы не проходят: ускоренная модернизация есть индустриальное действо, теория и практика этой модернизации известна нам и на своем примере и на многих чужих.

Во-первых, капиталистическая модернизация без растущего рынка труда неосуществима уже потому, что рынок труда является в то же самое время и рынком сбыта. Или господин Драгунский надеется сразу же завоевать рынки США, Европы и Китая?..

Во-вторых, социалистическая модернизация в условиях кадрового и демографического дефицита возможна, но лишь в отдельных областях и лишь сталинскими методами. Другими словами, либо иммиграция перекрыта лишь в легальном слое, тогда модернизация производится за счет нелегальных иммигрантов, или же перекрыто действительно все, страна закупорена по «входу» и «выходу». Россию все, кому не лень, обвиняют в нарушении прав человека и называют «Империей зла», а модернизация осуществляется за счет заключенных.

«По-моему, так», – как говорил Винни-Пух.

Других вариантов я не вижу.

Градировский: И на том спасибо…

Критика концепции постиндустриализма

Концепция постиндустриализма есть взгляд на будущее с позиции индустриальной фазы. С методологической точки зрения это означает ограниченность всех построений теории рамками индустриализма

Индустриальная фаза насыщена противоречиями, тем самым ее преходящий характер очевиден. Первая попытка очертить контуры следующей фазы была предпринята Ф. Энгельсом, который при содействии К. Маркса предложил концепцию пролетарской революции и бесклассового общества. Модель Ф. Энгельса, длительное время остававшаяся теоретической основой социального конструирования, сыграла значительную роль в переходе от капиталистической к госмонополистической формации.

Этот переход сопровождался мировыми войнами и привел к институциализации Векового Конфликта между Евро-Атлантической (прежде всего, американской) и «социалистической» советской культурой. Поскольку противоборствующие стороны владели огромными запасами оружия массового поражения, развитие конфликта вызывало острую тревогу, в том числе и на уровне элит.

Попыткой выйти из пространства Векового Конфликта стала разработанная в 1960-е годы (как несколько запоздалый ответ на модель Ф. Энгельса) теория постиндустриального общества (У. Ростоу, З. Бжезинский и др.).

Теория опиралась на концепцию «первичного», «вторичного» и «третичного» производств. Под «первичным» производством понималось непосредственное изготовление материальных благ (прежде всего, продуктов питания). «Вторичное» производство создавало условия для такого изготовления: орудия труда в самом широком смысле этого слова, в том числе – промышленные предприятия и обеспечивающую их работу инфраструктуру. Наконец, для «третичного» производства характерен переход к удовлетворению нематериальных потребностей. Речь шла, прежде всего, о преимущественном развитии сферы услуг. Позднее под «третичной экономикой» стали понимать создание информационного обеспечения любых форм производственной и непроизводственной деятельности.

В социальном плане концепция постиндустриализма предусматривала господство корпоративных структур, создание единого правового и административного пространства, преодоление прямых явных форм классового антагонизма.

В последние десятилетия XX века концепция постиндустриализма приобрела популярность, что было вызвано быстрым прогрессом вычислительной техники и возникновением представлений о виртуальной реальности. В настоящее время ряд развитых государств и межгосударственных объединений поставили своей задачей преодоление противоречий индустриального мира и переход к постиндустриальному обществу.

Представляется, тем не менее, что теория постиндустриального общества неадекватно отражает особенности наступающей фазы развития.

Начнем с того, что крайне неудачным является название. Понятие «постиндустриальный» можно понять буквально. В этом случае оно означает «то, что находится за индустриальной фазой». Иными словами, семантический спектр оказывается вырожденным: предлагаемый термин, фактически, не несет в себе информации (индустриальную фазу можно назвать «посттрадиционной»; с формальной точки зрения это верно, но такое название не содержит отсылки к ключевым особенностям фазы).

Если читать термин «постиндустриальный» в категориях постмодернизма (что наверняка не подразумевалось ни Ростоу, ни Гэлбрейтом, ни Бжезинским), он означает: «то, что заключает в себя все формы индустриализма и все индустриальные смыслы». Такое определение информативно и емко, но совершенно недостаточно. Не подлежит сомнению, что «следующая фаза» содержит все индустриальные смыслы (подобно тому, как индустриальная фаза содержала в себе традиционные смыслы). Однако, сутью «следующей фазы» являются новые, не индустриальные смыслы, чего термин «постиндустриальный» не отражает, вне всякой зависимости от того, в какой понятийной системе его воспринимать.

Концепция постиндустриализма (как, в значительной степени, и представления Энгельса о бесклассовом обществе) есть взгляд на будущее с позиции индустриальной фазы. С методологической точки зрения это означает ограниченность всех построений теории рамками индустриализма. Иными словами, находясь внутри индустриальной фазы, аналитик способен правильно выстроить проекцию «следующей фазы» на индустриальное пространство. Само по себе это только полезно, но зачастую приводит исследователей к отождествлению такой проекции и самой фазы.

Представим себе, что на рубеже Высокого Средневековья и Возрождения хороший европейский аналитик осознает ограниченность традиционных способов хозяйствования и попытается представить себе следующую фазу развития, как способ преодоления этой ограниченности.

Очень быстро он «просчитает» структурообразующее противоречие между владеющей землей аристократией и обрабатывающими землю крестьянами. Это противоречие проявлялось в массовых крестьянских восстаниях и, что гораздо важнее для аналитика, в неэффективности хозяйствования, слабой освоенности ряда земель, медленном внедрении новых культур и образцов техники. Особое внимание теоретик обратил бы на то, что любые эксперименты по введению товарного монокультурного производства сопровождались деградацией всех форм экономической жизни в регионе.

Это приведет аналитика к концепции «земля принадлежит тому, кто ее обрабатывает» – со всеми сопутствующими смыслами: ликвидация сословий, равенство людей перед законом, понятие о естественных правах человека, ликвидация цеховых ограничений и цеховой структуры в ремесле. Заметим, однако, что ведущую роль во всех этих процессах, будет, по мнению теоретика, играть Римская Католическая Церковь.

Понимая всю выгодность (и даже необходимость) монокультурного земледелия, ученый придет к выводу об активизации товарообмена. Вероятно, он сможет даже вычислить необходимость всепланетной системы обмена, соответствующей транспортной сети, денежного кредита. Гениальный теоретик сможет додуматься до ассигнаций и банковских структур (при тщательном анализе экономического обеспечения Крестовых Походов подобные прозрения вполне возможны).

Иными словами, он сумеет разработать концепцию «сельскохозяйственного капитализма» и выстроить модель аграрного капиталистического государства с ведущей ролью Церкви, равенством граждан перед (церковным) законом и свободной торговлей.

Нет никаких сомнений в том, что подобное исследование вскрывает важные особенности индустриальной фазы развития и даже строит проекцию индустриального мира на традиционную экономику. Однако, с нашей сегодняшней точки зрения, в подобной «крестьянской утопии» отсутствует главное: представление о крупном фабричном производстве и его господстве в промышленности. Иными словами, именно то, что делает индустриальную фазу индустриальной и структурирует все ее существование.

Нашей задачей становится, таким образом, отказ от постиндустриального подхода и построение концепции «следующей фазы» с позиции «надсистемы», то есть – последовательности (возможно бесконечной) фаз развития.

Из предварительной разработки Сергея Переслегина (при участии Елены Переслегиной, Николая Ютанова, Сергея Боровикова) «О когнитивной фазе развития».

Об авторе: Переслегин Сергей Борисович – социолог, историк, критик, публицист, эксперт исследовательской группы "Конструирование будущего" (г. Санкт-Петербург).

Авианосцы как трансляторы цивилизационных смыслов

Интервью Сергея Переслегина сотруднику исследовательской группы "Конструирование Будущего" Артуру Гавриленко – с моей точки зрения, глубинный смысл событий вокруг Ирака ровно один – испытание "геоэкономического оружия"

США живут и собираются жить на проценты от руководства миром. Сумеет ли остальной мир "наказать" Америку, причем не в военной сфере и не в экономической? У нас есть возможность наблюдать, как сегодня Америка проигрывает в информационном пространстве то, что выиграла в войне геоэкономической. Это может стать важным результатом данного эксперимента: информационные бонусы работают не всегда, лишь до столкновения с грубой реальностью.

Буш и Пауэлл сидят в баре и обсуждают план нападения на Ирак.

Подходит бармен и спрашивает:

– Чем заняты?

– Да вот – собираемся убить сто миллионов иракцев и двух евреев.

– А евреев за что?

– Ну, я же говорил, что на иракцев всем наплевать!

Вы готовы умереть за Ирак?

– Разумна ли внешняя политика России во время развития иракского кризиса? Какие цели преследует внешнеполитический аппарат, проводя в основном позитивную линию взаимодействия с тремя основными игроками – Европой, США, Ираком?

– А какую позицию можно предложить в качестве альтернативы? Встать на сторону США, войти в анти-иракскую коалицию, чтобы усилить и без того колоссальное давление? В 1991-м году, когда агрессором был Ирак, захвативший Кувейт, присоединение к американской позиции было возможно, реально и необходимо. Но в 2003 году, когда невооруженным глазом видно, что агрессию осуществляют США и Великобритания, российская дипломатия просто не может избрать проамериканскую политику. Из тех соображений, по которым когда-то Иосиф Виссарионович сказал Уинстону Черчиллю: "Знаете, а ведь у меня будут трения с моими избирателями".

Вторая альтернатива – встать на сторону Ирака. В еще более ясной форме, чем это уже сделала Россия? Это значит – объявить коалиции войну, или, по крайней мере, объявить о своем "особом статусе невоюющей страны", как сделала Америка во время Второй Мировой войны. Но готова ли Россия драться с США за Ирак, пускай даже речь идет о "холодной", экономической войне? Россияне не одобряют действий американцев, но они не влюблены поголовно в Саддама Хусейна. Предполагаю, что мало кто из нас всерьез готов "умереть за Ирак", и сомневаюсь, что такая акция была бы в интересах нашей державы в целом.

До сих пор все попытки России выступить в защиту "униженных и оскорбленных" – болгар в 1877 году, сербов в 1914 году – заканчивались для российской дипломатии весьма непродуктивно. Болгария, освобожденная от турецкого ига российским оружием, в Первой Мировой войне воевала на стороне Германии, во Второй хранила до 1944 г. нейтралитет, благожелательный по отношению к немцам. Румыния выступила как союзник фашистской Германии. Известна сегодняшняя позиция стран, некогда освобожденных от фашизма советскими войсками, таких как Чехия, Словакия, Польша. Даже если предположить невероятное: вступив в борьбу, мы добиваемся успеха в деле защиты Ирака от американской агрессии, – это лишь испортило бы наши отношения с США и не укрепило бы связей с Ираком. Который, думаю, повел бы себя в будущем так, как в прошлом повел себя Египет.

Конечно, рано или поздно России придется выбирать между двумя геополитическими противниками (теперь понятно, что противниками): ЕС, возглавляемым Германией и Францией, и Соединенными Штатами. Российский МИД и российское руководство считают, чем позже России придется делать выбор, тем лучше. Я с этим вполне согласен.

На мой взгляд, в течение всего кризиса Россия вела политику здорового политического эгоизма, отвечающего нашим интересам. При этом МИД, в отличие от большинства акций, проводимых им в последние десятилетия, действовал разумно, "не поступившись принципами", не поддержав безоговорочно режим Хусейна, не примкнув к агрессии против суверенной страны. Россия сохранила некоторое влияние в Совете Безопасности, какие-то экономические возможности, не совершила никаких необратимых шагов, которые были бы оправданы эмоциями, но в конечно счете привели бы к негативным последствиям для страны.

Испытание "геоэкономического оружия": игра не по правилам

– Какие цели преследуют США? Создать "нового Гитлера"? "Новую ось глобального противостояния"? Если США добьется своего, сможет ли Россия прописать себя в "послевоенных" контурах Ближневосточного региона?

– С моей точки зрения, глубинный смысл событий вокруг Ирака ровно один – испытание "геоэкономического оружия".

Разумеется, менее всего США нужно делать из Саддама нового Гитлера. Его проще изготовить из "любимого руководителя" Северной Кореи, тем более что, в отличие от Хусейна, у Ким Чен Ира точно есть и ядерное, и химическое оружие. Можно сконструировать фюрера и из современного руководства Германии. Ведь Германия захватила Францию, разве нет? Мы, конечно, понимаем, что они объединились, но если следовать логике Америки, согласно которой отсутствие доказательств существования оружия массового поражения у Хусейна еще не доказывает отсутствия ОМП, то в таком случае договор между Германией и Францией можно интерпретировать как "акт наглой агрессии". А у Германии есть традиции кайзера, традиции настоящего Гитлера, да еще и экономические возможности. При желании, если не Гитлера, то Сталина можно слепить из китайских лидеров: они владеют огромной страной с миллиардным населением и большим количеством неучтенного ООН оружия: и ядерного, и традиционного.

Саддам до нового Гитлера не дотягивает, и выставлять его лидером новой "оси зла" несерьезно. Как у Салтыкова-Щедрина: "От него ждали, что он великое кровопролитие учинит, а он чижика съел". Ирак – не противник, но место для проведения "учебно-тренировочной" акции. Риск минимален: в серьезную войну с Ираком и его союзниками не влезешь, а "проверку систем" можно осуществить по полной программе. Надеюсь, все это понимает и команда Джорджа Буша.

США сейчас живут и собираются жить в дальнейшем на проценты от руководства миром. Мы говорим о том, что США создали и эксплуатируют "штабную экономику", мы относим Штаты к экономическому "Дальнему Западу". А "Дальний Запад" специализируется на злоупотреблении международными юридическими нормами, на запрещенное правом конструирование мира.

США сейчас выясняют, может ли страна, пользуясь геоэкономическими рычагами давления, заставить мировое сообщество принять явный акт агрессии против суверенного государства, ничем толком не оправданный.

Говорить об угрозе для США со стороны Ирака, при разнице военных бюджетов в 400 раз, при американских оценках дальности полета иракских ракет – не более 600 километров, что "несколько меньше" расстояния между воюющими странами, как-то странно. Нет никаких сомнений в том, что в 1939 году Финляндия представляла гораздо большую угрозу для СССР, нежели сегодня Ирак для США.

Штаты продавили через мировое сообщество нелегитимное решение, тем самым легитимизируя его! 35 государств поддержали позицию США; реальную поддержку Ираку, причем поддержку чисто дипломатическую, оказали лишь три страны: Китай – в явной форме, Россия и Германия-Франция – в неявной. Резолюцию ООН, требующую от Ирака одностороннего разоружения, Америка провела. Единственное, чего не удалось, так это провести резолюцию об объявлении войны суверенному государству, без всяких на то оснований.

Однако США продемонстрировали, что могут обойтись без ООН, а при желании – и создать альтернативную организацию. США достигли своих целей и могли после этого не воевать. Но запущена машина, которую не так легко остановить, во-первых. Ну, а во-вторых, Буш – есть Буш.

Не стоило ему говорить, что он не закончит войну, пока лично не снимет Саддама с поста руководителя Ирака. Дипломат сумел бы найти более обтекаемые формулировки, например, "до изменения режима в Багдаде в лучшую сторону". В любой момент можно было бы остановиться, заявив, что "теперь режим Багдада, несомненно, изменился к лучшему". А так у нас есть возможность наблюдать, как Америка в горячей войне, в физическом пространстве проигрывает в информационном пространстве то, что выиграла в войне геоэкономической. Это сможет стать вторым и очень важным результатом данного эксперимента: информационные бонусы работают не всегда, но лишь до столкновения с грубой реальностью.

Расклад сил невероятно не в пользу Ирака, хотя история дает нам примеры успешного сопротивления в подобной ситуации. Очень сложно бороться с партизанскими действиями, трудно бороться с противником, который защищает каждый дом в городе, "каждую пядь земли". Конечно, коалиция может стереть Багдад с лица Земли вакуумными бомбами или ядерным оружием, но подобные действия вызовут в мире ужас, а это – совсем не желательно для геоэкономического сценария США. Они ведь хотят управлять через манипулирование законом; переход к полному беззаконию и праву сильного подорвет их собственную экономику. Расставить штыки по всему земному шару – не хватит ресурсов. Поэтому у Ирака есть некоторые шансы: по крайней мере, "наказать" Буша за полное нежелание последнего понимать ту роль, которая ему была отведена в данной геоэкономической кампании.

А теперь еще раз перечислим страны, которые выразили протест американской политике: Китай, Россия, Германия-Франция. Из всех стран, у которых мы диагностируем наличие когнитивного проекта, в этот список не вошла только Япония. Однозначного ответа для объяснения благожелательного по отношению к США нейтралитета Японии нет. Быть может, мудрая и по-восточному тонкая японская дипломатия считает, что чем больше связана Америка в Ираке, тем лучше для Японии. По принципу "давайте дадим им большую веревку, чтобы они сами спокойно повесились".

Итак, страны-носители когнитивных проектов выступили против США, и это означает, что послевоенная ситуация будет складываться исключительно взаимодействием со Штатами этих четырех государств, считая ЕС за единое государство. И вопрос не в Ираке с его несчастной нефтью, речь идет обо всем "мировом пространстве". Совершенно понятно, что сейчас Штаты прилагают усилия к тому, чтобы занять лидирующую позицию в постиндустриальной гонке, нарушая все "правила игры" (что они и должны делать, как "Дальний Запад"). Есть ли чем ответить у России, Китая, Германии-Франции? Если "асимметричный ответ" найдется, то выяснится, что проигрыш от иракской кампании у Америки больше, чем выигрыш. Заметьте, в геоэкономической войне американцы вели позиционную игру и действовали по определенной логике. В физическом же пространстве они играют антипозиционно, они пытаются сломать ситуацию силой, что почти всегда опровергается "правильной игрой" противников.

Сумеет ли остальной мир "наказать" Америку, причем, конечно, не в военной сфере и даже не в экономической? В конце концов, постиндустриальная гонка решается соревнованием культур и ничем другим. Отсюда ответ – Россия сможет прописать себя в послевоенных контурах всего мира и региона. Но вопрос здесь вовсе не об иракской войне в принципе! Вопрос в том, что сможет предложить сама Россия, когда она вновь столкнется с Америкой как конкурент в обустройстве проблем человечества.

Закусивший удила – проигрывает

– Война для США всегда была коммерческим предприятием, качественным финансовым трамплином для американской экономики. Бытует мнение, что в иракских событиях превалирующим является коммерческий аспект. "Сколько" в таком случае потеряет Россия?

– Если для Первой Мировой войны это мнение – более или менее справедливо, то в случае Второй ситуация сложнее. Американцы нуждались не в деньгах, они нуждались в самой войне. После 1932 года они перестраивали свою экономику на военный лад, и это могло иметь оправдание только в случае большой войны, причем по возможности – войны в Европе. Кроме того, Вторая Мировая для США была политическим проектом. После Первой Мировой войны в ходе Вашингтонской конференции произошло переформатирование мира из "версальского", то есть британского, в "вашингтонский", или американский. Но это было известно лишь высшим элитам, "лицам, принимающим решения". Для всего мира по-прежнему величайшей державой мира была Британская империя. Чтобы согласовать "мир де факто" и "мир де юре", Америке нужна была неоспоримая победа: экономическая, политическая, военная. Чисто финансовая сторона дела имела значение, но не была приоритетной.

Третья Мировая война ("холодная") велась и на территории США тоже. Единственный, быть может, раз американцы сражались не только за победу, но и за свою жизнь. Должен заметить, что "холодная война" была ими продумана и проведена с подлинным совершенством.

Есть большая разница между уровнем политической мысли администраций Кеннеди и Буша-младшего. У американцев были все возможности получить мирным путем все дивиденды от Ирака, да и режим Саддама можно было купить, и контроль над нефтью установить. Но им захотелось повоевать. Так что финансы и нефть, конечно же, не приоритет, идет новый такт войны за лидерство в мире.

Что теряет Россия?

Влияние? Оно пропало с распадом Союза. Так что ничего не потеряет. Да и закусившему удила Бушу противопоставить нечего. Какое бы правительство ни посадили американцы в Ираке, ему придется устанавливать отношения с соседями, соответственно, традиционно хорошие отношения Ирака с Россией сохранятся. А это означает, что российские корпорации будут иметь свою долю в иракском бизнесе, в том числе и в нефтяном.

Если говорить откровенно – действия американцев и в Персидском заливе, и в Центральной Азии с точки зрения геополитической "транспортной теоремы" (см. "Геополитическое положение Европы") бессмысленны и безнадежны. Они не могут удержать эту территорию по условиям низкой транспортной связности и не могут повысить эту связность, оставаясь в индустриальных рамках развития. На короткое время они подомнут территорию под себя, но потом весь результат от них "утечет".

У нас, россиян, к этой войне эмоциональное, но не финансовое отношение. Она нам отвратительна, а не убыточна.

Ниже уровня управляемости

– Означает ли вступление в "горячую войну", что США со своим набором гуманитарных технологий бессильны во взаимодействии с исламским миром? И что они не способны переводить свои смыслы для других цивилизаций? Верным ли будет наблюдение, что Америка может преследовать свои цели лишь через архаичную агрессию?

– Нет.

Американцы – великие мастера "холодной войны", и "горячая" им была не нужна. Американские гуманитарные технологи бессильны только перед фигурой Буша. Не успели еще создать гуманитарную технологию, позволяющую держать в рамках собственного неуправляемого лидера. Дело в том, что ниже определенного уровня интеллекта управляемость нельзя построить: управлять нечем.

Это транслируется и на иракские события.

Я вижу, что на данном этапе американцы войну проигрывают (имеется в виду, конечно, общий контекст событий, а не локальный Ирак), но не могу понять, что они могли бы выиграть при самом лучшем для них раскладе. Даже если война для них пошла бы сверх-успешно, а в Ираке поднялось всеобщее восстание против "гнусного режима". Даже если бы союзники нашли и заняли сорок заводов по производству плутония. Скажите, что они получили бы в этом случае сверх того, что уже имели до начала войны? Демонстрацию того факта, что Америка может раздолбать Ирак? Связался черт с младенцем: Америка вообще-то разбила Советский Союз!

Американцы показали очень высокую эффективность своих гуманитарных технологий, "продавливая" общественное мнение своей страны и мировое общественное мнение. Результаты, учитывая некоторую слабость доказательной базы, вполне приличные – 70% американцев поддерживают инициативу президента, 48 членов ООН также за агрессию, против только трое. А вот после войны мы и посмотрим, смогут ли американские гуманитарные технологи нивелировать сложнейшие – теперь! – отношения с исламским миром.

Они не ставят задачи перевода смыслов – это как раз дело России. Среди когнитивных проектов "цивилизация-переводчик" чисто российский.

– А если, скажем, не "переводить", а "транслировать"?

– Я считаю, что шесть авианосцев очень прилично транслируют цивилизационные смыслы. Может, не так идеально, как хотелось бы американцам, но не так плохо, как хотелось бы иракцам и, скажем, нам.

Далее, по вашему длинному вопросу – насчет архаичной агрессии. Никакой архаичности здесь нет, более того, в Группе «Конструирование Будущего» исходят из разработки, что война – атрибутивный признак человеческой цивилизации. Хорошо это или плохо, но это человеческая плата за эффект социальности. Мы бы хотели ее не платить, но сейчас без данной формы сублимации мы еще обойтись не можем. Вероятно, в когнитивной фазе развития Человечество научится обходиться без войны.

По поводу концептуалистов… Да, вызов есть, но он в другом – что сможет сделать Россия, российская армия, народ, наши концептуалисты, ежели Америка в интересный момент времени решит, что неплохо бы разоружить и нас? А эта задача рано или поздно перед Америкой встанет. Вот это – действительный вызов нашим концептуалистам.

Есть два новых стратегических поля. Первое – пространство геоэкономических войн. Второе – противостояние когнитивных проектов.

– "РЭНД корпорэйшн" прописала уже десяток сюжетов для будущего Ирака, а какие сюжеты в этом контексте прописывает Группа "КБ" для России?

– Будете вы писать сюжет для России, или Туркменистана, или Ирака, или Америки, по сути весь выбор сведется к двум основным сюжетам: к геоэкономически открытому миру и к геополитически закрытому миру. Сейчас все голосуют за открытость, читай – глобализацию, но это до тех пор, пока мы не столкнемся с нехваткой ресурсов, по идеологии "Римского клуба", или с постиндустриальной катастрофой, по идеологии Группы "Конструирование Будущего".

При первом, геоэкономическом, варианте с Ираком после войны будет то же, что было до нее. Задача Ирака на мировом рынке – продавать нефть, чем он и будет заниматься – с Хусейном или без него.

В варианте геополитическом ситуация более любопытная. Америка не удерживает Ирак по транспортной теореме. Соответственно, Ирак окажется в зоне влияния сразу нескольких великих держав – ЕС, имеющий давнюю традицию работы в регионе, и Россия, с проектом коридора "Север-Юг", будут тянуть Ирак в разные стороны. В этом случае крайне важен вопрос отношений России и Германии. После окончания Первой Мировой войны для американской дипломатии был крайне важен вопрос разобщения позиций России и Германии по отношению к любому серьезному геополитическому конфликту. Если это удастся сделать снова, то Ираку очень не повезло, а Америка вновь выиграет. Если позиции России и Германии будут сходны, то Ирак окажется в зоне влияния России, Китай получит компенсацию, например, в Центральной Азии. Проблемы будут уже у Америки, потому что ей будет противостоять сильный Евро-Азиатский блок. Это два основных сценария, все остальные ложатся в эти контуры.

Есть, правда, еще один уникальный сценарий. Если американцы в фазе своего полного "затмения" организуют на севере Ирака курдское государство, тут уже будет плохо всем. Эта политика в отношении нефти Персидского залива будет носить название "Так не доставайся же ты никому!".

Германия, Россия, американский шанс

– Четыре страны обладают потенциалом лидерства в постиндустриальном мире: Россия, Германия, Япония, США. Является ли война методом Америки при реализации своего постиндустриального проекта? Или война – это попытка создать клапан для выпуска пара социумов, чтобы не было энергии для совершения фазового перехода? Может ли Америка создать такой механизм, который отдалит "реальное будущее" на значительное расстояние во времени?

– Америка приняла желаемое за действительное и пытается решить постиндустриальные задачи индустриальными методами. США, несомненно, считают, что строят свой когнитивный проект, но в этом есть большая доля ошибки.

Война – крайне неудачный социальный тепловой двигатель. Фазовый кризис объективен, вопрос заключается в том, будет ли переформатирование мира когнитивным или неофеодальным? Варианта сохранения на сравнительно долгий промежуток времени (например, на столетие) индустриального мира нет ни в одной из версий развития. Форрестер показал это даже на примитивной численной модели 1970 года. Выяснилось, что экспоненциальное развитие капитала за 2020-2060 годы невозможно, а для индустриального мира капитал, не растущий экспоненциально, тоже невозможен. Поскольку глобализация завершается, сейчас ее показатель (доля индустриализированного мира в общем объеме мировой экономики) близок к единице, то переход неизбежен.

Отдалить реальное будущее Америка, естественно, не сможет. Америка может тешить себя иллюзией, что ей удастся отбросить Европу в неофеодализм, а на высвобождающейся социальной энергии (фазовый переход "наверх" требует усилий, а "падение" высвобождает запасенную энергию фазы) создать у себя когнитивный мир. Будущее, но только для себя! Однако "по построению" это не когнитивность, а квазикогнитивность, которая в Штатах и так уже есть. При этом шансы перейти от скрытой к проявленной форме когнитивного мира будут очень малы. Много меньше, чем просто подняться туда – из индустриализма или даже из неофеодализма.

– В ответ на вызов, представленный Вашингтоном, очень разные, исторически противостоявшие друг другу, игроки объединились. Какие выгоды может извлечь отсюда Россия? Что мы получим на поле внешней политики?

– Я никакого объединения не вижу. Хотя меня очень беспокоят перспективы создания союза Россия-Германия. Этот союз, когда работал, всегда был ключевым для определения положения дел на Евразийском континенте. Пока такого союза нет, и американцы сделают все, чтобы его и не было. Несомненно, создание экономического, политического, военного союза с Германией должно быть целью российской дипломатии. Германия прекрасно это осознает и займет такую позицию, при которой все инициативы должны будут исходить от России, а это, в свою очередь, невыгодно нашей стороне. Американцы будут играть на этих противоречиях, то есть делать то, что у них прекрасно получалось последние семьдесят лет.

Источник: "Конструирование Будущего", 2003 г.

Сергей Переслегин, Николай Ютанов

Версия для печати

Письмо шестое. Термодинамика социальных систем

Проблема преодоления постиндустриального барьера не может быть решена в категориях социомеханики (и, тем более, в понятийном аппарате "мировой динамики"). Для того чтобы разобраться в формах и причинах общественных движений, требуется переход в "класс" социальной термодинамики.

– 1 -

Социосистема, будучи дуальным (материально-информационным) объектом, "привязана к местности" и имеет границу. Назовем социосистему закрытой, если для данной задачи потоки через границу социосистемы (информационные / материальные / человеческие) пренебрежимо малы по сравнению с внутренними. Назовем социосистему равновесной, если ее макроскопические параметры принимают близкие значения в разных областях системы. Для абсолютного большинства социосистем предположение о равновесности является чрезмерной идеализацией, тем не менее, мы будем им пользоваться для большей прозрачности выстраиваемых термодинамических аналогий.

Состояние социосистемы может быть представлено в виде точки в некотором формальном пространстве параметров {Pi}. Будем называть социальным процессом (социальным движением) изменение со временем хотя бы одного из параметров. Понятно, что социальные процессы изображаются в виде кривых в пространстве параметров. Если кривая замкнута (система возвращается в исходное состояние), процесс называется социальным циклом.

Опишем параметры, которыми характеризуется произвольная социосистема.

Прежде всего, таким параметром является число носителей разума – N. Понятно, что речь идет об аналоге полной физической массы термодинамической системы. Следует, однако, иметь в виду, что величина N дискретна.

Термодинамическому объему V соответствует площадь V, занимаемая социосистемой в физическом пространстве.

Введем понятие обобщенной силы, как меры взаимодействий внутри социосистемы и между социосистемой и окружающей средой[1]. Отношение обобщенной силы, действующей на ту или иную границу (самой социосистемы, ее областей, ее подсистем), к длине границы назовем социальным давлением Р.

Интеграл обобщенной силы вдоль параметрической кривой будем называть социальной работой А. Если работа за социальный цикл равна нулю, можно ввести понятие потенциальной энергии состояния U и потенциала состояния f=U/N. В этом случае работа по переводу социосистемы из состояния (1) в состояние (2) равна U1-U2.

Большинство социальных процессов относятся к диссипативным (вихревым). Для таких процессов характерно превращение потенциальной энергии во внутреннюю или тепловую, иными словами – упорядоченного движения социосистемы, как целого, в беспорядочное "тепловое" движение отдельных ее элементов.

Будем называть социальной температурой Т меру беспорядочности социального движения. Данное определение носит интуитивный характер, однако, физический смысл понятия достаточно прозрачен.

Сунь-цзы сказал: "Путь – это когда достигают того, что мысли народа одинаковы с мыслями правителя, когда народ готов вместе с ним умереть, готов вместе с ним жить, когда он не знает ни страха, ни сомнения". Подобное состояние общества, характеризующееся практически полным отсутствием хаотических процессов, будем называть переохлажденным. Заметим, что в переохлажденных социосистемах группы низшего по отношению к обществу ранга (семья, цех, клан и т.п.) неустойчивы и легко разрушаются внешним воздействием. Заметим также, что предметом социальных утопий, а равным образом, и антиутопий, обычно оказываются переохлажденные социосистемы.

Напротив, общество, в котором любое упорядоченное социальное движение (например, вызванное внешним воздействием) рассыпается на беспорядочные вихревые процессы, является перегретым. К этой категории относятся социосистемы, находящиеся на грани структурных фазовых переходов или, в другой терминологии, революционных преобразований. Перегретые социосистемы в принципе не поддерживают существования любых упорядоченных структур, включая семью. "Брат встает на брата, сын на отца…"

Введем интуитивно понятный термин "нормальные условия". Для социосистемы, находящейся в таких условиях, характерна упорядоченная деятельность ("Путь") в масштабах семьи, домена, цеха, политической партии, но, как правило, не общества в целом.

Иными словами, "норма" это общество, состоящее из "кирпичиков" – социальных блоков. Переохлажденное общество – "человеческий муравейник", перегретое – собрание крайних индивидуалистов.

Большинство современных индустриальных человеческих сообществ лежит в зоне нормальных условий. Для таких обществ "социальный нагрев", вызванный внешним воздействием или внутренними процессами, сопровождается негативно окрашенными последствиями. Эффект нагрева измеряется по росту бытового, экономического и политического насилия (спровоцированного и не спровоцированного), увеличению частоты самоубийств, прогрессирующему разрушению института брака и снижению рождаемости.

Всякое отклонение от нормальных условий (и, прежде всего, нагрев) приводит к нарушению псевдогауссовой структуры "возрастно-половой пирамиды". Тем самым, изменение социальной температуры может быть формально вычислено через отношение площади "разностной пирамиды" к площади исходной пирамиды[2].

Понятие температуры, в том числе – социальной температуры, не применимо к системам, далеким от равновесия. Развивая термодинамические представления, введем понятие социальной энтропии (инферно) S как меры социальной энергии, связанной диссипативными процессами. Иными словами, инферно есть социальное движение, превращенное в беспорядочную (тепловую) форму. Как и физическая энтропия, социальная энтропия не измеряется, но вычисляется.

На практике определять инферно через соотношение беспорядочного/упорядоченного социального движения затруднительно, и мы будем использовать альтернативное определение социальной энтропии через затраченную, но не реализованную на достижение какой-либо конечной цели социальную работу.

Социальная энтропия возрастает:

– при попытке добиться физически или социально невозможного результата (экономика на алхимическом золоте, энергетика на вечных двигателях первого или второго рода или на "торсионных полях", "мир без наркотиков", "честная политика" и т.п. программы);

– при наличии "конфликта интересов", когда в рамках индивидуального или группового тоннеля реальности [3], не существует такого конечного состояния системы, при котором все конфликтующие стороны осуществили свои намерения (двое добиваются должности, которая может достаться только одному из них – вся деятельность проигравшего пошла на увеличение социальной энтропии);

– при "ошибках перевода", когда получаемая перпациентом информация существенно отличается от той, которую индуктор намеривался передать;

– при трансляции окружающим негативных эмоций (гнев, раздражение, зависть, обида).

Все перечисленные механизмы роста социальной энтропии допускают управление со стороны общества. Используя гуманитарные технологии социотерапии, можно минимизировать возрастание инферно в социосистеме.

Здесь, однако, необходимо иметь в виду, что в замкнутых социосистемах социальная энтропия не убывает в процессе динамики. Это суждение является простой метафорой второго начала термодинамики. Оно следует из опыта, но может также быть обосновано принципиальным отсутствием в замкнутых социосистемах механизмов, понижающих инферно.

Разумеется, за редкими исключениями социосистемы являются открытыми. Это позволяет регулировать социальную энтропию данной социосистемы, но всегда за счет неких "внешних" социосистем. Этим объясняется склонность переохлажденных обществ, поддерживающих у себя низкую температуру и стремящихся к наименьшему приросту энтропии, создавать внутреннего или внешнего "врага", которому передается отводимое из системы "тепло". Примерами таких "врагов" являются евреи в Третьем Рейхе, "буржуи" в СССР, исламские террористы в нынешних Соединенных Штатах, коммунисты в сегодняшней российской Думе.

Не во всех случаях энтропия отводится из социосистемы столь явно, тем не менее, следует отдавать себе отчет в том, что всякое социальное конструирование создает структуры, "отягощенные злом".

– 2 -

Будем понимать под социоглюонным взаимодействием поле, связывающее эволюционно эгоистичных крупных приматов в ту или иную единую общественную структуру – племя, народ, государство, секту и пр. Характер этого взаимодействия нам пока не ясен: возможно, оно имеет химическую (феромонную) природу, подобно соответствующему механизму у общественных насекомых. Типичными социоглюонными эффектами является "чувство локтя", "атмосфера осажденной крепости" или "братство демонстрантов". Отметим, что во всех перечисленных случаях социосистема оказывается способной на значительную "отдачу", причем для этого ее не требуется дополнительно "подогревать". Вполне очевидна связь социоглюонных процессов с пассионарностью, которую мы понимаем, как переход социальных движений в когерентное состояние.

Сформулируем гипотезу, согласно которой характер социоглюонного взаимодействия в социосистеме может быть изменен за счет механизма преобразования идентичностей. Исходной точкой этой гипотезы является известный Стэнфордский тюремный эксперимент 1971 г[4]. В ходе этого опыта в группе, разделенной случайным образом на "правых" и "виноватых", начался интенсивный "разогрев".

Стэнфордский эксперимент стал одним из тех факторов, которые привели нас к парадоксальному на первый взгляд выводу: причина "конфликта идентичностей" обычно представляется ничтожной внешнему наблюдателю[5].

Попыткой решить проблему границы пространства идентичностей (иными словами, ответить на вопрос, какие убеждения образуют идентичности, а какие являются "просто убеждениями") стала "релятивистская модель идентичностей", различающая понятия "идентичность в себе" и "проявленная идентичность". Первая предполагает отсутствие внешнего наблюдателя и, следовательно, не может быть им измерена. Она не влияет на какие-либо макроскопические социальные процессы и лишена всякого интереса для социолога. "Идентичность в себе" связана с понятиями души, миссии, сущности, то есть – описывается преимущественно в психологических и экзистенциальных терминах. Возможно, "идентичность в себе" было бы правильнее называть "аутентичностью". "Проявленная идентичность" (далее, будем называть ее просто идентичностью) существует только в процессе взаимодействия.

Разные взаимодействия проявляют разные идентичности. Тем самым, исходный вопрос: какие из убеждений формируют идентичность, – лишается смысла. Формируют те, которые конфликтны (образуют противоречия) в рамках данного взаимодействия.

Рассмотрим процесс формирования "идентичности в себе".

Ребенок рождается и формируется в некотором информационном поле, образованном текущим социумом. Его близкие (прежде всего, мать) являются проводниками этого поля. В процессе социализации ребенок сталкивается с "правилами игры", принятыми в текущем социуме. Их совокупность образует первичную онтологию ребенка (простейшие ответы на вопросы: "как устроен мир вокруг меня?", то есть, "что меня окружает?", "что я делаю?", "что я уже умею?", "что можно, что нельзя?").

Экзистенциальное обоснование первичной онтологии создает картину ценностей – первичную аксиологию ребенка.

Первичная онтология ребенка связана с повседневной жизнью родителей и определяется:

• языком (знаковой системой, поддерживающей социальные процессы познания и обучения);

• статусом родителей в социосистеме;

• местом родителей в разделении труда (профессией, родом занятий).

Идентичность есть "идентичность в себе", проявленная в процессе взаимодействия с инаковостью (иной идентичностью).

При взаимодействии людей с одинаковой аксиологией идентичность не проявляется. При взаимодействии людей с различной аксиологией Идентичность проявляется тем сильнее, чем меньше аксиологических различий, и чем эти различия онтологически существеннее.

Дело в том, что взаимодействие носителей различных аксиологий порождает пространство сравнения ценностей (оказывается, можно разбивать яйца с другого конца). Тем самым, ценности оказываются под сомнением, попадают в "зону риска". Поскольку неуверенность в аксиологии есть одновременно и сомнение в онтологии, всякое взаимодействие с носителем "чужой" аксиологии трактуется личностью как угроза своей "самости". Однако не все ценности одинаково важны для обоснования картины мира. Некоторые представляют собой стержень личности и почти "непременное условие" ее существования, другие же – не столь фундаментальны и (в принципе) могут изменяться без полного разрушения "личной Вселенной". Понятно, что угроза "стержневым ценностям" воспринимается более серьезно, нежели угроза периферии ценностного пространства.

С другой стороны, первичная аксиология всегда неполна и, тем самым, подразумевает существование других аксиологий. Именно поэтому, слишком многочисленные ценностные различия препятствуют отчетливому конфликтному проявлению идентичности. Внешний по отношению к взаимодействующим сторонам наблюдатель не видит (точнее, не видит непосредственно) в отношениях сторон момента предъявления самости, как силы, противопоставленной инаковости. При более внимательном рассмотрении он заключает, что такое предъявление есть, но оно разваливается на серию несвязанных между собой личностных реакций, среди которых превалирует удивление (формула: в каком странном мире живет этот ненормальный) и даже жалость (формула: он же, как ребенок – простейших вещей не знает). Аксиология, не имеющая или почти не имеющая точек соприкосновения с текущей, не вызывает гнева или его превращенной формы – обиды; партнер воспринимается как глупец, не понимающий реального устройства мира. При подобном взаимодействии возможен вполне бесконфликтный обмен ("стеклянных бус" на "золотые браслеты"). Существенной угрозы ценностям не возникает, пространство сравнения необозримо и не рефлектируется.

Напротив, если не совпадает только одна ценность, проблема сравнения встает со всей остротой, и эта ценность оказывается под реальной угрозой. Причем демонстративную "аморальность" партнера нельзя свалить на его глупость или неосведомленность. Ведь все остальное-то, он понимает! Следовательно, он нарочно ведет себя так! Следовательно, "на самом деле" он проявляет враждебность! Следовательно, он угрожает моим ценностям, и я должен дать ему отбор. Или в ситуации конструктивного подхода: нужно скорее переманить его на свою сторону, он уже почти со всем согласен, иначе наделает глупостей в нашем общем деле! Активно приступаем к аргументированию, убеждению, манипулированию партнером для его же блага! В обоих случаях идентичность проявляется явно и видна внешнему наблюдателю.

Подведем некоторые итоги:

1. "Идентичность в себе" есть функция первичной аксиологии.

2. Идентичность есть "идентичность в себе", проявленная в процессе взаимодействия.

3. Идентичности существуют на уровне убеждений. Идентичность всегда отвечает на вопрос "кто ты?".

4. Идентичность всегда отвечает на этот вопрос: "я – тот-то".

5. Идентичности проявляют себя превращением аксиологии в деятельную форму (идеологию).

6. Идентичности есть превращенная (деятельная) форма тех ценностей, которые различаются у взаимодействующих сторон.

7. Идентичности проявлены тем сильнее, чем уже канал их актуализации.

8. Идентичность проявляются тем сильнее, чем выше онтологическое значение той ценности, "вдоль" которой она актуализирована.

Дальнейший анализ позволяет расширить эти выводы следующим образом:

9. Проявление идентичности есть процесс спонтанного нарушения симметрии. Если в двух- или многостороннем взаимодействии один из участников проявит свою идентичность (переведет свои ценности в деятельную форму), то с неизбежностью Идентичность – не обязательно та же самая – будет проявлена и у остальных участников.

10. Усредняя идентичности по разным социальным группам (с учетом ценностных "знаков") получаем три возможных результата:

• социосистема не обладает идентичностью ни на каком уровне;

• малые группы в социосистеме обладают идентичностью, общество в целом ее лишено. Такую социальную идентичность будем называть микроскопической;

• общество, как целое, обладает макроскопической идентичностью.

11. Общество с проявленной макроскопической идентичностью не может быть стабильным (это следует из законов диалектики).

12. В обществе с проявленной микроскопической идентичностью развиваются вихревые процессы, сопровождающиеся социальным нагревом.

13. Таким образом, всякое проявление идентичности вызывает социальное движение, и мы вправе рассматривать идентичности как социальное "топливо".

14. В процессе деятельности (макро- или микроскопической), вызванной некоторой проявленной идентичностью, эта идентичность затрачивается и, в конечном счете, исчерпывается, то есть – перестает проявляться. Поэтому состояние текущего социума с проявленной макро- или микро- идентичностью является "возбужденным".

Иначе говоря, если некая нация ведет многолетнюю борьбу, например, за цивилизационные ценности, она лишается их всех, потому что они утратились, истончились в борьбе. И результатом такой борьбы может стать изменение уровня Идентичностей, как "вниз" (расслоение) так и "вверх" (укрупнение, слияние). Одной из гипотез, объясняющих процесс истончения идентичности при расходовании, является потеря некоторым аксиологическим принципом "стержневого характера": дрейф аксиологии.

– 3 -

Мы рассматриваем идентичность, как социальное топливо, причину и источник социальных движений. Например, происхождение антропотока связано с фазовой идентичностью, современный конфликт Севера и Юга имеет в своей основе цивилизационную идентичность, Мировые войны в Европе были обусловлены культурной идентичностью.

Современный "парад" этно-конфессиональных идентичностей приводит к увеличению инновационного сопротивления, и без того очень высокого на границе фаз. Вообще говоря, современная картина идентичностей позволяет легко спроектировать первичное упрощение и последующую феодализацию мира, но не дает ответа на вопрос о возможных источниках энергии для перехода к когнитивной фазе развития. Тем самым, возникает потребность в управлении идентичностями (социальными энергиями), что может быть реализовано созданием социальных тепловых двигателей.

Социальные "машины" имеют ту же принципиальную схему, что и обычные тепловые двигатели: они состоят из рабочего тела, нагревателя и холодильника. В качестве рабочего тела используется социосистема (обычно, специально сконструированная). Нагреватель сообщает социосистеме некоторое количество теплоты, для чего могут использоваться механизмы "разогрева под давлением", "конфликта идентичностей" и "плавления идентичностей". Холодильник включает в себя канал когерентной актуализации социальной активности и "свалку" избыточного "тепла", в качестве которой может использоваться окружающая среда или же – переохлажденная социосистема.

Простейшим социальным тепловым двигателем служит турбодетандер, в котором разогрев рабочей среды происходит под внешним давлением, источником которого может выступать прямое насилие, страх, корысть, честолюбие, зависть.

Рабочим телом турбодетандера является замкнутая искусственная социосистема, причем к ее элементам – людям – обязательно предъявляется требование наличия профессиональной подготовки в запланированной области актуализации (воины, ученые, инженеры и т.п.).

Эта социосистема помещается в обедненную информационную среду и доводится до перегретого состояния, не поддерживающего никаких форм общественной организации. Уровень человеческого страдания задается настолько высоким, чтобы сама жизнь потеряла для "элементов рабочей среды" свою ценность. Затем в системе инсталлируется возможность целенаправленной общей деятельности, направленной вовне и имеющей целью некий значимый конечный результат.

"Турбодетандерный эффект" приводит к быстрому охлаждению социосистемы – вплоть до ее перехода в когерентное состояние.

Турбодетандер является распространенным социальным двигателем. В своих простейших формах он использовался уже в Древнем Китае:

У-цзы сказал: "Предположите, что Вы спрятали на обширной равнине всего одного разбойника, но готового умереть. Тысяча человек станут ловить его, и все будут озираться во все стороны, как совы, оглядываться по сторонам, как волки. Ибо каждый из них будет бояться, что тот внезапно выскочит и убьет его. Поэтому достаточно одного человека, решившего расстаться с жизнью, чтобы нагнать страх на тысячу человек. А я сейчас таким решившимся на смерть разбойником сделаю всю массу в пятьдесят тысяч человек. Если я поведу их и ударю с ними на противника, ему будет поистине трудно устоять".

Турбодетандерный эффект был реализован в сталинских лагерях (прежде всего, в "шарашках"). В начале эпохи Хрущева этот эффект удалось – скорее всего, непреднамеренно – вызвать в масштабах всего государства. Заметим, что "турбодетандерный эффект" широко используется для "промывки мозгов" в тоталитарных сектах.

Основными недостатками социального турбодетандера являются:

– принципиальная незамкнутость цикла (повторное использование "рабочего тела" в подобных схемах исключено, ввиду психической и физической деградации человеческого материала[6]);

– критичность к профессиональной подготовке элементов социосистемы;

– сравнительно низкая удельная мощность.

– Последнее обусловлено большим временем "нагрева", в течение которого никакой полезной деятельности не совершается.

Развитием идеи турбодетандера может служить схема организационно-деятельностных игр, предложенная Г.Щедровицким и работающая по замкнутому трехдневному циклу.

"Рабочим телом" ОДИ также является искусственно созданная замкнутая социосистема. Эта система погружается в обогащенную информационную среду с переменным коэффициентом обогащения. Такая среда создается экспертным сообществом, действия которого жестко модерируются Игромастерами.

В ОДИ не используются внешние источники давления. Разогрев "рабочего тела" происходит за счет эффекта "плавления" господствующей Идентичности.

Дрейф аксиологии вызывается сочетанием измененного состояния сознания, вызванного нехваткой времени на сон и отдых, а также прогрессирующим непониманием людьми происходящего с ними, с контролируемостью любых транзакций и постоянным "перемешиванием" социосистемы с разрушением спонтанно устанавливающихся связей.

На вторые сутки Игры начинается "разогрев", причем, в отличие от схемы турбодетандера, стимулируется не столько аутоагрессия внутри социосистемы, сколько агрессия, направленная на экспертов и модераторов. Тем не менее, процессы внутри "рабочего тела" носят отчетливо "Стэнфордский" характер (пусть схема ОДИ и не предусматривает отчетливого перегрева системы с последующей ее деградацией).

Плавление Идентичностей в искусственно обогащенной среде приводит к спонтанной генерации новых смыслов, вдоль которых модераторы создают канал актуализации. На третьи сутки игры "Стэнфордский" разогрев сменяется когерентным охлаждением, температура резко падает, вследствие чего Идентичности игроков кристаллизуются вновь (обычно, с небольшими отклонениями).

На закрытии Игры модераторы предъявляют играющим свою Идентичность в явной форме, что приводит к локальному конфликту, небольшому нагреву и замыканию цикла.

Организационно-деятельностные игры являются перспективным методом аккумуляции социальной энергии (в форме идентичностей) и использования ее для решения конкретных технических и социоинженерных задач. Желание предельно компактифицировать игру приводит к созданию экономичной схемы организационно-деятельностных "двоек", которую мы считаем оптимальной для организации управленческой, познавательной и обучающей деятельности в окрестностях фазового барьера.

"Двойка" представляет собой организационную систему с нечеткой логикой: функциональные обязанности ее компонентов формально не разграничены. Впервые подобные бинарные механизмы управления возникли и были отрефлектированы в дореспубликанском Риме. Такие системы оказались весьма жизненными и были институализированы в римском обществе, которое смогло, таким образом, сочетать контроль над принятием ответственных решений с принципом единоначалия. После крушения царской власти принцип парности высших магистратов распространяется на все сферы управления. Наиболее известны примеры консульской власти (два консула избирались сенатом на календарный год) и командование легионом.

В XIX столетии Г.Мольтке (старшим) и А.Шлиффеном была инсталлирована бинарная система управления войсками. Обладая функцией информировать и подготавливать решения для командира, начальник штаба формировал понятийное понятие для выработки решений. Это обстоятельство, вкупе с отсутствием надлежащим образом зафиксированного (то есть, прописанного в соответствующем Уставе) разделения полномочий, породило "структуру управления с нечеткой логикой": начальник штаба получил формальное право отдавать приказы "от имени командира" в случае отсутствия или занятости последнего.

Принципиальной особенностью "двоек" является возможность постоянной рефлексии: "двойка" позволяет в любой момент времени одному из членов пары занимать рефлексивную позицию по отношению к производимой деятельности. В этой связи и правомочен подход к "двойке", как к "компактифицированной ОДИ", некоему "кванту мыследействия".

С формальной точки зрения "двойка" работает по тому же термодинамическому циклу, что и ОДИ, причем разрушению подвергаются не базовые и не ролевые, а виртуальные идентичности – методологические позиции. В некотором смысле деятельность "двойки" есть непрерывная упорядоченная смена таких позиций.

Важным и существенным с точки зрения построения когнитивного мира является неформальный и неизмеримый характер связей между элементами "двоек", что вносит элемент случайности в организованную деятельность. Эффективность "двойки" во многом основывается на психологических особенностях составляющих ее людей и не может быть предсказана: "двойка" представляет неаналитическую информационную систему. Она может успешно решать задачи, вообще не имеющие решения, но может и показать нулевую эффективность, затратив все рабочее время на согласование внутреннего языка. Различные методики позволяют отсечь особо неблагоприятные случаи, но даже уже испытанная и показавшая прекрасные результаты "двойка", может дать системный "сбой в той или иной конкретной ситуации.

В неустойчивом когнитивном мире, тем более – в непредсказуемой и хаотической ситуации окрестности постиндустриального барьера – неаналитичность "двоек" является достоинством.

– 4 -

Сейчас мы полагаем, что именно появление социальных тепловых двигателей и господство их в науке, образовании, управлении, производстве станет главной отличительной чертой когнитивной фазы развития. Вслед за использованием энергий, запасенных экосистемами в виде торфа, горючих сланцев, углей и углеводородов приходит время утилизации энергий, запасенных социосистемами в форме идентичностей.

Широкое использование социальных машин приведет – за счет турбодетандерного эффекта – к снижению среднеземной социальной температуры. Возникнет общество, сочетающее в себе "тоталитарный" уровень упорядоченности общественных движений с высокой креативностью, свойственной классической демократии, и низким инновационным сопротивлением хаотических государственных структур. В таком обществе отдельный человек будет способен оперировать экосистемами, глобальный биогеоценоз вступит в стадию "сапиентизации", а социосистема утратит замкнутый характер.

Впрочем, теория когнитивной фазы развития – тема следующих писем в Ваш адрес.

Владивосток, 9 апреля 2003 года

[1] Это определение получено путем построения последовательной аналогии с механикой. Сила в физике также есть мера взаимодействия.

[2] Пусть социосистема перешла из состояния (1) в состояние (2). Рассмотрим возрастно-половые пирамиды, отвечающие этим состояниям. Построим "разностную пирамиду" формальным графическим вычитанием пирамиды (1) из пирамиды (2). Вычислим площадь разностной пирамиды. Отнесем ее к площади исходной пирамиды (1). Полученная безразмерная величина характеризует величину социального нагрева или охлаждения. "Знак" определяется тем, приблизилась пирамида (2) к идеальной псевдогауссовой форме, отвечающей "нормальным условиям", или же удалилась от него, либо – по независимым демографическим показателям (статистика самоубийств и т.п.). Для перехода от относительных к абсолютным значениям, следует фиксировать термодинамическую шкалу. Например, по аналогии с физическим понятием температуры – поставить в соответствие переохлажденному обществу значение "ноль", а обществу "при нормальных условиях" значение 273,15.

[3] Тоннель реальности понимается здесь по Т.Лири – Р.Уилсону – как присоединенное семиотическое пространство, индивидуальная Вселенная, или, иначе говоря, гомоморфная модель мира, в которой существует сознание данного человека. Представляет собой совокупность накопленных знаний и убеждений. Тоннель реальности обеспечивает личности комфортное существование, повышая ее входное информационное сопротивление: приходящая информация объявляется ложной, если она противоречит тоннелю реальности, и избыточной, когда она с ним соотносится.

[4] Осуществлен группой Ф.Зимбардо. 24 студента-добровольца жребием разделены на "заключенных" и "тюремщиков". Игра должна была продолжаться 20 дней, но была прекращена на шестой день, ввиду катастрофического социального разогрева: случай сумасшествия, непрерывный рост насилия, издевательства, нанесение тяжких телесных повреждений.

[5] Лилипуты в романе Дж.Свифта разделились по признаку "остро- и тупоконечности" (напомним, что имелась в виду проблема: с какого конца следует разбивать яйцо). С точки зрения разумного человека убеждения такого типа не могут образовывать идентичностей. Однако противоречие между остроконечниками и тупоконечниками стало структурообразующим для всей новейшей истории Лилипутии. Тем самым, придется либо отказаться от мысли, что изменения идентичностей представляют собой источник социального движения, либо все-таки присвоить убеждениям лилипутов статус идентичностей. Данный пример может представляться казуистическим и ничтожным; проанализируем, однако, линию раскола западного и восточного христианства в вопросе: исходит ли Святой Дух только от Отца, или от Сына тоже. "Внешний наблюдатель" (во всяком случае, не христианин) ни того, ни другого, ни третьего не видел и, в лучшем случае, может судить о них, как сказал бы Перри Мейсон, "с чужих слов".

[6] Этот эффект наблюдается не только в концентрационных лагерях и "шарашках", но и в структурах, где давление создается различными формами конкуренции. Вообще говоря, социальные машины, эксплуатирующие отрицательные эмоции, не только негуманны, но также ресурсоемки и неэффективны.

О спектроскопии цивилизаций или Россия на геополитической карте мира

Послесловие к книге С.Хангтингтона "Столкновение цивилизаций". – СПб.: Terra Fantastica – М.: АСТ, 2003

Лейтмотивом этой статьи станет геополитика, хотя новому тысячелетию пристало мыслить в более современных – геоэкономических и геокультурных категориях. Да и феномен России столь сложен, что его истолкование – даже на столь примитивном смысловом уровне, как политика, – представляет серьезные трудности. Сегодня нельзя однозначно определить место, которое наша страна занимает на "мировой шахматной доске", некогда описанной польским американцем, культурологом, теоретиком постиндустриализма и политиком З. Бжезинским.

Границы русского геокультурного субконтинента

Текст С. Хантингтона, хотя он имеет некоторые черты научной работы и все "родовые признаки" публицистики, следует отнести к разряду "стратегий". В сущности, речь идет о военно-политическом планировании в запредельном масштабе, когда государство/этнос играет роль минимальной тактической единицы.

Всякая стратегия есть использование уникального ресурса системы во имя достижения уникальных целей Пользователя[1]. Ресурсы западной цивилизации используются С.Хантингтоном в полной мере, что же касается цели, то она, по сути, сводится к сохранению существующего положения дел. То есть речь идет о долговременной стратегической обороне.

Такое планирование не имеет позитивной цели, ибо представляет собой "движение от…", а не "стремление к…", характерное для живой содержательной стратегии. Можно, впрочем, согласиться с доктором З.Таррашем: "…это дело темперамента и характера – некоторым вместо прямолинейной наступательной стратегии больше подойдет ее противоположность".

Здесь следует заметить, что оборонительная стратегия возможна далеко не всегда; кроме того, в долгосрочной перспективе она представляет собой вполне ясную перспективу глобального поражения. Но, наверное, нельзя порицать С.Хантингтона за то, что он не смог предложить новые пути развития Запада, не сумел объяснить, во имя чего Западу жить. В конце концов, если уж философы пишут о "конце истории", велик ли спрос с политолога? Стратегическая оборона может быть предпринята для выигрыша времени и поиска новых структурообразующих идей.

Разговор о реалистичности оборонительной стратегии С. Хантингтона впереди. Прежде следует разобраться в ее предпосылках. Стратегия вырастает из географии, и для геополитических построений это верно вдвойне. Насколько же цивилизационная схема С. Хантингтона географически обоснована?

На мировой геополитической карте Океан представляет собой глобальное "пространство коммуникации", в то время как производство, в том числе демографическое, носит почти исключительно континентальный характер[2]. Само по себе это предопределяет деление этносов/государств/культур/цивилизаций… на преимущественно океанические (торговые) и преимущественно континентальные (производящие).

Геополитический чертеж земного шара несколько отличается от географической карты.

Понятно, что Антарктида, где нет ни постоянного населения, ни промышленности, на этом чертеже вообще отсутствует. Это в значительной степени относится и к Африке, хотя в последние десятилетия на Черном континенте явно происходит формирование самостоятельной геополитической общности.

Граница между Азией и Австралией проходит отнюдь не по побережью австралийского материка: сложнейшее переплетение островов и морей в районе Зондского и Соломонова архипелагов издавна выделяется в самостоятельную геополитическую общность – Австралазию. Несколько неожиданным может показаться то обстоятельство, что к Австралазии следует отнести также Малаккский полуостров и сопровождающие его островные дуги, а также северное побережье самой Австралии. Заметим в этой связи, что Тихоокеанская война 1941-1945 гг. включила в свою орбиту всю Австралазию и совершенно не коснулась Австралийского материка: геополитические границы охраняются значительно лучше, нежели государственные.

Обе Америки – Северная и Южная объединяются в единый суперконтинент, в границы которого попадают также Огненная Земля и острова Канадского архипелага.

В этой связи выделение С. Хантингтоном самостоятельной латиноамериканской цивилизации выглядит достаточно странно. Из его собственных построений вытекает, что при наличии цивилизационного противоречия между Северной и Южной Америкой "доктрина Монро" не могла бы претворяться в жизнь столь успешно. Между тем она более ста лет рассматривалась как структурирующий принцип для Западного полушария; американский геополитический континент сохранил единство и во всех "горячих" и "холодных" конфликтах XX века, несмотря на очевидное влияние Великобритании и Германии на ряд южноамериканских стран.

Исландия и острова Вест-Индии (Багамы, Бермуды, Большие и Малые Антильские острова, Ямайка), географически и геологически несомненно принадлежащие к американскому суперконтиненту, образуют самостоятельную структуру, которую по аналогии с Австралазией можно назвать Еврамерикой. Близость Еврамерики к американскому материку предопределяет ее роль в системе мировых противоречий наступившего столетия.

Сложнее всего обстоит дело с нашим Евроазиатским суперконтинентом, распадающимся на несколько геополитических "блоков", которые местами накладываются друг на друга, а иногда разделены тысячемильными "пустошами".

Наиболее устойчивой сущностью Евразии является длящийся "из вечности в вечность" Китай, территория которого структурирует Азиатско-Тихоокеанский регион. Зона влияния АТР включает в себя Алеутские острова, Аляску (которая в некоторых историко-стратегических "вариантах" оказывается "Русской Америкой"), Японские острова, Филиппины, Вьетнам и Таиланд.

Очень устойчивым "блоком" является Индийский субконтинент, включающий остров Цейлон (Шри-Ланка). Сегодня, как и во время Второй Мировой войны, территория Бангладеш, Бирмы, Лаоса и Камбоджи представляет собой геополитическую "пустыню", непригодную для развертывания крупных операций – неважно, военных или инвестиционных.

При всей важности Европейского субконтинента (а он представляет собой "расширенный центр" "мировой шахматной доски") вопрос о его геополитических очертаниях далеко не очевиден. Так, неясно, следует ли понимать Ирландию как часть Европы, или она должна – вместе с Фарерскими островами и Исландией – быть отнесена к Еврамерике? Рассматривая в качестве "протоевропы" территорию Римской Республики, мы приходим к выводу, что вся Северная Африка: Египет, Ливия, Тунис, Марокко, – должна быть отнесена к Европе. Что же касается "восточной границы Европы", то эта проблема уже столетиями обсуждается публицистами и политиками. Сегодня, следуя модели С. Хантингтона, принято проводить ее по линии раздела между восточным и западным христианством, то есть по границе Польши.

Заметим здесь, что, во-первых, непонятно, какая именно граница (и какой именно Польши) имеется в виду. Во-вторых, расхождения между католицизмом и православием носят в основном догматический характер, то есть они касаются, прежде всего, ритуальной стороны христианства. Соответственно, они намного менее существенны, нежели этическая пропасть между католичеством и протестантизмом. Наконец, в-третьих, с геополитической точки зрения конфессиональные "разломы" вторичны по отношению к географическим.

Естественным геополитическим барьером, замыкающим с востока европейский субконтинент, является линия Западная Двина – Днепр, стратегическое значение которой проявилось во всех войнах между Россией и европейскими государствами. Необходимо, однако, иметь в виду, что территория между меридианами Днепра и Одера прорезана крупными реками (Висла, Сан, Неман) и труднопроходимой горной системой Карпатских гор. Иными словами, она представляет собой типичный "слабый пункт", владение которым может оспариваться. Здесь русский и европейский субконтиненты накладываются друг на друга, и, подобно тому, как граница столкновения литосферных плит обозначена землетрясениями и вулканическими извержениями, зона взаимодействия геополитических субконтинентов отличается крайней нестабильностью. Здесь появляются и исчезают не только государства, но и сами народы.

Русский субконтинент продолжается на восток вплоть до Уральских гор и далее. Где-то между долинами Оби и Енисея он переходит в пустошь, простирающуюся до побережья Тихого океана. Вопрос о естественной восточной границе Руси весьма важен с исторической и этнографической точек зрения, но не представляет никакого практического интереса. Представляется правильным связать восточную границу русского субконтинента с той условной линией, восточнее которой исчезают "классические" русские города, включающие ядро, посад и контролирующую округу крепость.

Район генезиса исламской цивилизации, включающий Аравийский полуостров, Малую Азию, Переднюю Азию, Иранское нагорье, а также Сомали и Судан, является самостоятельной геополитической структурой (Афразией). В настоящее время Афразия не только достигла своих естественных границ (Инд, Нил, южное побережье Черного, Каспийского, Мраморного морей), но и проникла на территорию геополитической Европы, закрепившись в зоне Проливов и установив контроль над Северной Африкой. В районе Кавказских гор Афразия сталкивается с Русским субконтинентом.

Наконец, уже в наши дни формируется как геополитическая общность Центрально-азиатский субконтинент, включающий район Памира, территорию Афганистана и так называемые "прикаспийские страны". Вполне понятно, что эта "зона разлома" и ее непосредственное окружение обречены стать в первой половине XXI столетия полем политических и военных конфликтов.

Что касается геополитических океанов, то из водных просторов максимальное значение имеют "средиземные моря", разделяющие/соединяющие этносы, наиболее экономически развитые для данной эпохи. Последовательно роль таких "открытых линий" мировой "шахматной доски" играло собственно Средиземное море, Северное море-Ла-Манш, Северная Атлантика. В наши дни роль главной коммуникационной структуры постепенно переходит к Тихому океану; во времена нового климатического оптимума[3] возрастет (хотя и незначительно) роль Полярных морей.

Геополитические структуры, отнюдь, не являются неизменными. Они рождаются и умирают, и в этой связи современное положение русского субконтинента вызывает тревогу. На его западную и южную оконечность оказывается раскалывающее давление. Восточный край тонет в "пустоши": среди богатейших земель Сибири и Дальнего Востока – все больше антропопустынь – ландшафтов, некогда освоенных людьми и брошенных ими. Что же касается северной оконечности, то здесь судьба русских культурных и цивилизационных смыслов всецело определяется двумя обстоятельствами: функционированием Северного Морского Пути и статусом Санкт-Петербурга.

Структурообразующие принципы цивилизации: метаонтологическая "доска"

Игроками на "мировой шахматной доске" сегодня являются только Империи – государства, для которых выполняются следующие условия:

• есть осознанная и отрефлектированная ассоциированность с одной из самостоятельных геополитических структур ("Америка для американцев");

• существует один или несколько этносов, соотносящих себя с данным государством;

• хотя бы одним из этих этносов проявлена пассионарность (идентичность) в форме господствующей идеологии;

• у государства наличествует определенное место в мировой системе разделения труда;

• государство смогло сформировать собственную уникальную цивилизационную миссию, иными словами, оно способно ответить на вопрос, зачем оно существует?

Из национальных государств такими "обобщенными Империями" являются сегодня только Соединенные Штаты Америки, Япония и Китай. Региональные объединения также способны создавать имперские структуры, и не подлежит сомнению, что Европейский Союз должен рассматриваться как один из ведущих мировых игроков. Внесем в этот весьма привилегированный список также Россию, несмотря на ее крайне низкий экономический и политический статус в современном мире. Хотя бы по традиции: Россия имела все отличительные признаки Империи, по крайней мере последние двести лет. Даже если сейчас она утратила некоторые из них (что не очевидно), она должна учитываться в среднесрочном геополитическом реестре. На этом, кстати, настаивают и С. Хантингтон, и З. Бжезинский (хотя, ни того ни другого это обстоятельство не радует).

При всей важности "спектроскопии по Империям", позволяющей ввести в геополитику субъектность и назвать поименно "игроков" за "мировой шахматной доской", можно согласиться с С. Хантингтоном, что эта классификация вторична по отношению к разбиению, задаваемом понятием цивилизации.

Представление о различных цивилизациях (культурно-исторических общностях), сосуществующих на земном шаре, было введено в науку Н. Данилевским. Он же связал формирование цивилизации с особенностями господствующих ландшафтов и показал, что цивилизации не смешиваются между собой и изменяются только в исторических масштабах времен.

Для А. Тойнби цивилизации всегда являлись "ответом на вызов". Тем самым и классифицировались они по типам вызовов (вызов моря, вызов пустыни, вызов тропического леса…). К сожалению, великий английский историк не опубликовал свои представления об иерархии вызовов, поэтому построить эвристическую картину цивилизаций в рамках модели А.Тойнби затруднительно.

Но не эвристичен и С. Хантингтон, который подошел к понятию цивилизации, скорее, с позиции Н. Данилевского или О. Шпенглера, нежели А. Тойнби. Американский исследователь не определяет само понятие, вернее, определяет очень подробно и только описательно, что, по сути, одно и то же.

С. Хантингтон понимает под признаками цивилизации "культурную общность": язык, историю, религию, обычаи. В рамках такого подхода решительно невозможно объяснить, почему между Испанией и Ирландией есть "культурная общность", а между Россией и Польшей ее нет. Чтобы защититься от подобных возражений, автор выкладывает на стол следующую карту: каждый сам знает, к какой цивилизации он принадлежит. Иными словами, спектроскопия цивилизаций вытекает, по С. Хантингтону, из рамки идентичности.

Заметим, что здесь налицо формальная логическая ошибка: в лучшем случае каждый знает, к какой цивилизации он хочет принадлежать. В рамках подхода Н. Данилевского (и, насколько можно судить, С. Хантингтона) цивилизационные признаки маркируются архетипами, то есть "прописаны" на уровне коллективного бессознательного. Которое, конечно же, совершенно не обязательно согласуется с индивидуальным созданием.

Очень сложное понятие идентичности американский исследователь также не определяет. Строго говоря, он его даже не вводит. Между тем без моделирования социальной идентичности совершенно невозможно как-то разумно ввести в геополитические построения процедуру самоидентификации. Сугубо формально, идентичность есть онтологическое убеждение (личности, группы, социосистемы), проявленное в процессе взаимодействия с некоторой "инаковостью"[4]. Процессы формирования, проявления, утраты идентичности очень сложны, по-видимому, именно идентичности представляют собой социальное "горючее", источник общественных движений.

Выдвигая свой тезис, С. Хантингтон оказывается перед необходимостью, во-первых, ответить на вопрос, какие идентичности образуют, а какие не образуют цивилизаций (ибо последних в рамках модели С. Хантингтона насчитывается только восемь)[5], и, во-вторых, доказать, что никакие идентичности никогда не смешиваются. Ни того ни другого автор не делает.

По всей видимости, С. Хантингтон считает первичным признаком, порождающим расслоение Человечества на цивилизации, этно-конфессиональную идентичность. Во всяком случае, он говорит: "Можно быть наполовину арабом и наполовину французом, сложнее быть наполовину католиком и мусульманином".

Но почему? В эпохи Халифата или реконкисты такая самоидентификация была устоявшейся и довольно распространенной практикой. Да и позднее конфессиональные различия отступали перед опасностью или выгодой. Отец Мушкетона из бессмертного романа А.Дюма "избрал для себя смешанную протестантско-католическую веру". В это же время на островах Карибского моря произошло столкновение идентичностей, и ответом на фразу: "мы повесили их не как французов, а как еретиков" было: "вас повесят не как испанцев и католиков, а как бандитов и убийц". В сущности, автор делает очень далеко идущие выводы из такого случайного и преходящего явления, как развернувшийся на рубеже тысячелетий "парад конфессиональных идентичностей". И даже одной, а именно мусульманской, конфессиональной идентичности. Можно согласиться с автором, когда он настаивает на судьбоносности "мусульманского возрождения" для Запада (во всяком случае, с необходимостью учитывать современный политический ислам как стратегический фактор спорить не приходится), но вот имеет ли это социальное явление теоретическое значение? В конце концов, никто не доказал, что распространение политического ислама представляет собой естественный, а не сконструированный социальный процесс.

Вероятно, построения С. Хантингтона можно исправить и конкретизировать (в результате "Конфликт цивилизаций" превратится, скорее всего, в осовремененную форму "России и Европы" Н. Данилевского), однако и модернизированная версия будет содержать все "родовые признаки" индуктивного подхода, малопригодного для геополитического анализа.

Попытаемся мыслить в аналитической парадигме.

Определим "цивилизацию" как образ жизни, заданный в виде совокупности общественно используемых технологий и рамочных ограничений, наложенных на эти технологии. Иными словами, "цивилизация" есть способ взаимодействия носителей разума с окружающей средой.

Рамочные принципы, маркирующие цивилизации, можно выбирать различными способами. Таким образом, можно построить несколько цивилизационных разложений, которые – при одинаковом числе параметров отбора – должны быть эквивалентными. Собственно, те инварианты, которые будут оставаться неизменными при любых "вращениях" в пространстве параметров и должны рассматриваться нами как наиболее фундаментальные социальные общности, формы существования Человечества.

В рамках восьмиаспектной структуры информационного пространства, модель рамочных принципов цивилизации может быть построена дихотомическими разложениями:

• время – пространство;

• личность – масса;

• рациональное – трансцендентное;

• духовное – материальное.

Такой подход выделяет 16 возможных цивилизаций, не все из которых, однако, существуют в реальности. Эквивалентное распределение по цивилизациям предлагает анализ по мирам-экономикам А. Кондратьева; А. Неклесса использует спектроскопию, основанную на мировом разделении труда.

Современный подход к понятию цивилизации отказывается от обязательной аналитической дихотомии, используя взамен сложную мыслеконструкцию, известную как мета-онтологическая система координат. Эта система, представляющая собой единство трех "ортогональных" миров: "плана" идей, "плана" вещей и "плана" людей (носителей разума). В каждом из этих миров задается своя системная иерархия. Например, для "плана" людей такая иерархия может иметь вид: человек-семья-этнос-государство- Человечество.

Категория времени в этой модели не задана явно и рассматривается как мера взаимодействия мета-онтологических миров. Такое взаимодействие по построению имеет тройственную природу и разбивается на мыследействие ("план" вещей "план" идей), социодействие ("план" людей "план" идей), онтодействие ("план" вещей "план" людей).

В рамках построенной модели технология есть любая маршрутизация, сшивающая мысле-, социо- и онтодействие. Соответственно, цивилизация определяется начальной (и она же конечная) точкой обхода, направлением обхода, уровнем иерархии, по которому производится обход.

Теоретически таких уровней может быть сколько угодно. Практически, ни одна цивилизация не оперирует отдельными людьми или, напротив, всем человечеством, и реально выделяются три структурных уровня, соответствующих различным административным организованностям.

Наиболее простой из этих организованностей является ПОЛИС, самоуправляющаяся и самообеспечивающаяся община, жизнь которой регулируется гражданским правом, освященном религией, но не сводящимся к ней. ПОЛИСная структура тяготеет к демократичности, отделению науки и искусства от религии и права. Как правило, ПОЛИС поддерживает "принцип развития" и включает в семантический оборот понятие "личности".

Обычно, число граждан ПОЛИСа ограничено количеством людей, которые умещаются на центральной площади (71 – по Аристотелю). ПОЛИСы тяготеют к открытости, смешиванию различных деятельностей, охотно развивают торговлю.

Альтернативой ПОЛИСу служит НОМОС, для которого характерно единство физических законов (законов природы), социальных законов (права) и трансцендентных законов (воли Богов). Соответственно различие между природой, обществом и Божеством не проводится. Высший общественный иерарх не замещает Бога на земле, он сам есть такой Бог. Он повелевает миром данного НОМОСа, дарует жизнь, обрекает на смерть, поддерживает мировое равновесие. Жизнь в социосистемах-НОМОСах регулируется одним структурообразующим процессом, являющим собой единство природного явления и производственной деятельности. НОМОС замкнут и ограничен как в пространстве, так и во времени.

Наконец, наиболее сложным иерархичным уровнем является КОСМОС – организованность, объединяющая в единую структуру неоднородные государства, разные области которых управляются разными смысловыми, правовыми, религиозными системами.

Характерным признаком КОСМического государства является наличие некоего зародыша "мета-права": рамочных принципов, порождающих любое частное ("областное") право. Часто космическое мета-право принимает форму идеологической или трансцендентной системы, иногда оно сводится к единой сакральной фигуре "символа империи".

КОСМические государства с неуклонностью порождают развитую бюрократию, "переводящую" мета-закон в управленческие решения. Соответственно КОСМОС тяготеет к аристократическим системам управления, которые в каких-то случаях маскируются под демократические представительные структуры, а в каких-то – под абсолютную монархию, но во всех случаях сохраняют основополагающий принцип – существование "номенклатуры" и "ведомств".

Понятно, что КОСМические государства не имеют и не могут иметь единого структурообразующего процесса, кроме процесса управления. Динамические противоречия системы складываются из зон напряженности на областных границах – административных, экономических, смысловых – и постоянной борьбы областей с имперским мета-правом. Соответственно КОСМические структуры динамически неустойчивы: они либо пульсируют с характерными периодами порядка поколения, либо порождают внешнюю экспансию в форме агрессии или эмиграции

Предложенная модель позволяет выделить девять возможных цивилизаций (с точностью до направления обхода), что меньше, нежели в классической дихотомической схеме (шестнадцать), но явно больше, чем наблюдается в действительности.

Схема "мета-онтлогических вращений" показывает, что природа цивилизаций может меняться, хотя и очень медленно, поскольку изменение подразумевает многократный обход "координатной системы", накопление изменений и затем трансформацию господствующей технологии. Наиболее вероятен переход на другой иерархический уровень: например, развитие от ПОЛИСа к КОСМОСу, либо, напротив, деградация КОСМОСа до НОМОСа. Цивилизация может выстроить некий промежуточный структурный уровень. Чаще всего это свидетельствует о системной катастрофе и редукции "государственной административной картинки". Так, НОМОС может истончиться до ЛЕГОСа, цивилизационной структуры, в которой единый закон, пронизывающий все стороны жизни и порождающий внятные поведенческие стандарты, редуцируется до юридического, установленного людьми и для людей закона. Человек, существующий внутри ЛЕГОСа, считает, что "правовое общество" охватывает не только носителей разума, но также животных и даже мертвую природу. Мир НОМОСа довольно неуютен (с точки зрения КОСМического мышления), но он самосогласован и способен к развитию. Мир ЛЕГОСа можно понять как пародию, карнавал, шутку, но эта шутка повторяется из года в год, из десятилетие в десятилетие – с совершенно серьезным видом. Конечно, рано или поздно "больная" цивилизация либо выздоровеет: восстановит у себя НОМОС, создаст КОСМОС или найдет новую жизнеспособную цивилизационную структуру, – либо умрет.

Современные Западные культуры[6] больны ЛЕГОСом, что характерно для США и большой части Западной Европы, ТЕУСом[7] (изолированная, но вместе с тем едва ли не самая Западная из всех культура Ватикана), ТЕХНОСом[8] (исчезнувшая советская цивилизационная структура).

КОСМОС и ПОЛИС также имеют свои "больные" подуровни. Так, первый может вырождаться в ЛИНГВОС (культура, построенная на сугубо языковом формате) или ЭТНОС (это рождает совершенно фантастический, но короткоживущий оксюморон – моноэтническую империю). Второй, обычно, сводится к потерявшей трансцендентную составляющую МУНИЦИПИИ – самоуправляющейся общине, не имеющей информационного гения-покровителя своего существования, утратившей миссию развития и смысл существования.

В процессе естественного развития цивилизации (например, от НОМОСа к КОСМОСу) могут возникнуть весьма необычные ситуации, когда маршрутизация, задающая господствующую технологию и вместе с ней цивилизацию, проходит "план" людей на уровне КОСМОСа, в то время как мир идей еще сохраняет характерные для НОМОСа структуры. Такое противоречие есть повод и причина развития.

В этой связи нет необходимости беспокоиться (в долгосрочной перспективе) по поводу деятельности современного политического ислама. Он – всего лишь структура, временно пытающаяся на КОСМическом уровне оперировать НОМОСными смыслами.

Домен, социальная форма Северной цивилизации

"Невооруженным глазом" в современном глобализованном мире можно разглядеть три основные цивилизации, причем если различие между "Западом" и "Востоком" прослеживается на протяжении всей мыслимой истории, то цивилизация "Юга" существенно более молода. Заметим, что "Юг" занимает всего одну геополитическую "единицу" – Афразию, а "Восток" – две. Все остальные геополитические блоки либо находятся под прямым управлением "Запада", либо так или иначе соотносятся с ним.

В рамках традиционного дихотомического подхода Запад есть цивилизация, базисными принципами которой является развитие[9] (время), личность, рациональное и материальное. Восток отличен от Запада во всем: это цивилизация "дао" (пространство, соответствие), ориентирована на коллектив, трансцендентное и духовное. Отношения между Западом и Востоком могут быть выражены формулой "интерес, но не конфликт": этим цивилизациям нечего делить – каждая из них владеет той "половиной" мета-онтологической системы координат, которая представляет для нее ценность.

Юг гораздо ближе к Западу, чем к Востоку, и не зря ислам рассматривается рядом исследователей как христианская по своей сути цивилизационная структура. Ориентиры Юга – время, рациональность, материальность. Но – масса вместо личности.

Теория идентичностей предсказывает, что чем меньше различия в аксиологии (системе ценностей) и чем они при этом существеннее, тем ярче конфликт идентичностей. С этой точки зрения Югу есть что делить с Западом, и тревога С. Хантингтона вполне оправдана.

В рамках нового мета-онтологического подхода вырисовывается следующая картина. Запад весь лежит на КОСМическом уровне, но его культуры имеют "родимые" пятна своего различного происхождения. Если Североамериканские Соединенные Штаты изначально строили у себя КОСМОС, то средневековая Европа представляла собой царство ПОЛИСов, а Ватикан и Франция, "старшая дочь католической церкви", все время воссоздавали классические НОМОСные системы отношений. Так что сегодняшнее единство вполне может вылиться в серьезный раскол по линии господствующей архетипической иерархии.

Для Запада начальной и конечной точкой маршрутизации является человек (ориентация на личность), направление мета-онтологического вращения рационально – онтодеятельность предшествует мыследеятельности, а последняя социодеятельности.

Для Востока маршрутизация начинается в мире идей, направление обхода рационально – от мира идей в мир людей и лишь затем в мир вещей: социодействие предшествует онтодействию, оргпроект – проекту. Характерный иерархический уровень – НОМОС.

Наконец, Юг начинает технологические маршруты в мире вещей, находится на иерархии НОМОСа[10] и обходит координатную систему в том же направлении, что и все остальные, – рационально. Можно себе представить Юг, овладевший космическим уровнем иерархии, но это будет уже совсем другая цивилизация, и "совсем другая история".

Итак, восемь цивилизаций С.Хантингтона свернулись в три, причем Запад остался Западом, и в этом смысле название одной из глав труда американского исследователя идеально отражает содержание: "Запад против всех остальных". Различие между замкнутыми, живущими в остановленном (с точки зрения европейца) времени буддистской и конфуцианской культурами мы определили как цивилизационно несущественное. Может быть, зря. Исторически Китай всегда придерживался "рационального" направления обхода, в то время как в культуре Индии прослеживаются трансцендентные устремления. В перспективе это может оказаться важным, но, впрочем, не в рамках стратегического подхода С. Хантингтона.

Что действительно вызывает недоумение, так это выделение в самостоятельную сущность Японской цивилизации. Даже сами японцы не скрывают, что их утонченная культура представляет собой крайнюю, "островную" форму культуры Китая, из которого Страна Восходящего Солнца заимствовала все – от иероглифов до единоборств. Если считать особенности японской культуры настолько существенными, то и Запад придется разделить на несколько фракций: различие между США и Германией заведомо сильнее, нежели между Китаем и Японией.

Относительно латиноамериканской "цивилизации" все уже сказано. Нельзя же в самом деле использовать страницы геополитического трактата для обоснования империалистических устремлений, к тому же давно удовлетворенных… Проблема Африки остается открытой. Можно согласиться с С. Хантингтоном, что "там" что-то формируется, но это "что-то" станет кризисом завтрашнего дня.

И еще остается Россия, которую С. Хантингтон, вероятно по договоренности с РПЦ, именует "православной цивилизацией", хотя едва ли 10% ее населения серьезно относится к религии, и вряд ли более 1% из числа "относящихся" способны внятно объяснить, чем православные отличаются от католиков.

Россия, в особенности Россия Петра, как правило, претендовала на роль самостоятельной культуры в рамках Западной цивилизации. Это стремление стать частью Запада подогревали тесные контакты петербургской элиты с европейскими столицами. Как следствие, Петербург, столица и воплощение Империи, быстро приобрел имидж города более западного, нежели сам Запад. В советское время этот образ несколько потускнел, но до конца не стерся.

Постперестроечные события похоронили надежды российской интеллигенции на действительную унию с западным миром. Во-первых, выяснилось, что никто не ждет Россию в этом мире. Во-вторых, оказалось, что именно теперь Евро-Атлантическая цивилизация вступила в период глубокого кризиса, да к тому же оказалась на грани войны. Наконец, в-третьих, определилось, что, следуя путем "конкордата", Россия не только найдет, но и потеряет. Может быть, не столько найдет, сколько потеряет.

Исторически сложилось так, что Россия выполняет роль "цивилизации-переводчика", транслируя смыслы между Востоком и Западом (а в последние десятилетия – между Югом и Западом). Таково ее место в общемировом разделении труда. Положение "мирового переводчика" привело к своеобразному характеру российских паттернов (образов) поведения: они всегда неосознанно маскировались под чисто западные.

В результате русский поведенческий паттерн оказывается скрытым от взгляда социолога: он воспринимается – в зависимости от системы убеждений исследователя – либо как "недозападный"[11], либо же – как "перезападный". В действительности этот паттерн просто другой, что, как мы увидим, дает нам возможность отнести Россию к совершенно самостоятельной и уникальной культуре, имеющий предпосылки к формированию на своей основе четвертой основной цивилизации современности – Севера.

Первой из таких предпосылок является наличие в сугубо российской иерархии мира людей отдельного структурного уровня. Если Восток (а в известной мере, и Юг) есть цивилизации этносов/НОМОСов, если Запад представляет собой цивилизацию нуклеарной семьи, развившуюся до КОСМических размеров, то характерным российским явлением является домен.

Домен представляет собой группу людей численностью обычно 10-20 человек, идущих по жизни как единое целое. Домен всегда имеет лидера, разумеется неформального, и вся структура домена выстраивается через взаимодействие с лидером. Интересно, что связи внутри домена не носят национальной, религиозной, родовой, групповой, семейной окраски. Вернее, каждый человек связан с лидером (и с другими членами домена) по-разному: для каждой конкретной пары можно указать природу связующей силы, но придумать единое правило для всего домена невозможно. В отличие от кланов домены динамически неустойчивы: они живут ровно одно поколение.

Структура домена выглядит довольно рыхлой, что не мешает домену реагировать на любые внешние события как единое целое. Это проявилось, в частности, после дефолта 1998 года, когда социальные паттерны восстановились удивительно быстро – примерно на порядок быстрее, чем это должно было произойти по расчетам западных социологов, ориентирующихся на иерархический уровень семьи.

Идентичность домена является скрытой, поэтому его существование можно установить только тонкими косвенными исследованиями. Очень похоже, однако, что именно доменной структуре русский этнос обязан своей эластичностью ("ванька-встанька", как известно, один из общепризнанных символов русского народа), а также высочайшим потенциалом социокультурной переработки.

Россия как трансцендентная цивилизация

Второй важнейшей особенностью России является трансцендентный характер русской культуры. В рамках трехмерной мета-онтологической модели для России, как и для Запада, отправной/конечной точкой является мир людей. Однако обход осуществляется в противоположных направлениях: Евро-Атлантическая цивилизация сначала связывает мир людей с миром вещей (рациональная, предметная деятельность), а затем мир вещей с миром идей. Для русской культуры характерно первичное связывание мира людей с миром идей (иррациональная, информационная деятельность).

Таким образом, наши различия с Западом очень существенны. Но:

• уровень домена лежит между ПОЛИСОМ и НОМОСОМ и, как правило, очень трудно обнаружим (особенно, в те периоды истории, когда Россия занимает привычную для себя нишу Империй и существует на иерархическом уровне КОСМОСА[12]);

• еще сложнее определить "направление обхода" мета-онтологической доски – различается не столько сама деятельность, сколько трансцендентное обоснование этой деятельности, которое, как правило, не рефлектируется.

То есть при минимальном желании Россию можно воспринять как "неправильный Запад" и приступить к исправлению ошибок. Проблема, однако, в том, что исправить "ошибки", вытекающие из цивилизационной парадигмы, практически невозможно: за каждым исправлением будет вырастать новая задача.

Так, при всем желании невозможно инициализировать в России западное отношение к авторскому праву. И, равным образом, – восточное отношение к государству. Внутри некоторых пределов устойчивости (как показал опыт монголо-татарского нашествия, эти пределы очень широки) при любых операциях с русским социумом будет восстанавливаться доменная структура общества и трансцендентный характер его существования.

Это обстоятельство, наряду с выраженным кризисом Евро-Атлантической общности, ставит на повестку дня вопрос о самостоятельной русской (северной) цивилизации: ее провозглашении, ее парадигмальных принципах, ее жизненных форматов и производственных стандартов.

Санкт-Петербург – "Окно в Европу" или город-миф

Такое провозглашение может, на мой взгляд, состояться только в Санкт-Петербурге, городе инноватики, городе имперских смыслов, трансграничном городе[13].

Петербург можно и должно рассматривать в качестве примера города, который правильно размещен на мета-онтологической "доске". Как и всякий живой город, он социален и материален. Как очень немногие города, он образует собственную "астральную проекцию" на мир идей, "небесный Санкт-Петербург". Более того, Санкт-Петербург нарочито трансцендентен, нарочито литературен. Даже для наших гостей с запада Санкт-Петербург – это город-текст.

В действительности, возможно, дело обстоит даже сложнее. Применение системного оператора к миру идей позволяет выделить три уровня высокоструктурированной информации.

Простейшим из них является уровень Текста. Тексты создаются при помощи символов, обретают литературную, живописную, музыкальную или иную семиотическую форму. На уровне текстов существуют такие информационные конструкты, как голем, эгрегор, душа города. На этом уровне естественное превращается в искусственное и наоборот.

Глубже расположен уровень Мифа, заархивированного в текстах нарративами, а в коллективном бессознательном – архетипами. Известно, что структурообразующих Мифов существует всего два: о бродяге, умирающем на Голгофе, и о страннике, потерявшем свой дом и скитающемся в Средиземном море.

Мифы порождают столь сложные информационные объекты, как динамические сюжеты. И здесь более чем уместно вспомнить, что Петербург – в ряду таких городов, как Александрия и Константинополь, – сам по себе образует динамический сюжет.

Мифы смешивают возможное и невозможное, модифицируя вероятности. Создаются мифы при помощи языка образов (паттернов). Санкт-Петербург представляет собой город-миф "по построению". Он остается таковым и сегодня, и, очень может быть, скоро мы будем говорить не о реальном Петербурге вещей и зданий и не об объективном Петербурге обывателей и гениев, но о мифологическом Петербурге. Городе сюжетов и текстов.

Наконец, еще выше находится уровень сказки, о котором мы не знаем практически ничего, кроме того, что на этом уровне смешивается живое и неживое. Северная цивилизация станет явью, если Санкт-Петербург откажется от амбиций имперской столицы, от снобизма столицы культуры и даже от мифа столицы Петра. Тогда город проникнет на уровень сказки и превратит мертвые цивилизационные принципы в живую ткань бытия.

2003 г.

[1] Здесь Пользователь – это, скорее, определенная "позиция", обозначающая человека или группу людей, отождествляющих свои интересы с интересами данной системы. Это не подразумевает обязательной принадлежности к высшим политическим элитам.

[2] По материалам статьи: Переслегин С. Самоучитель игры на мировой шахматной доске. В кн.: Геополитика. СПб.: Terra Fantastica, М.: Аст, 2002.

[3] Все наблюдательные данные по так называемому "глобальному потеплению" укладываются в картину короткопериодической (около 1000) пульсации криосферы Земли: климатический оптимум – малый ледниковый период.

[4] Переслегин С., Переслегина Е., Боровиков С. Социальная термодинамика и проблема идентичностей. Тезисы к докладу. (Март 2002 г.) В сборнике: Проблемы и перспективы междисциплинарных фундаментальных исследований. Материалы Второй научной конференции Санкт-Петербургского союза ученых 10-12 апреля 2002 г. Санкт-Петербург, 2002.

[5] Утверждая, что каждый знает, к какой он цивилизации принадлежит, С. Хантингтон, конечно, не предполагает услышать в ответ на вопрос "Кто ты?" чеканный ответ "Я – представитель Западной, Православной, Конфуцианской, Мусульманской, Латиноамериканской, Японской, Буддистской, Африканской (нужное подчеркнуть) цивилизации". В лучшем случае такой ответ можно получить "наводящими вопросами". Мне неоднократно приходилось работать с системой убеждений человека (в рамках психологического тренинга), и я должен сказать, что цивилизационную идентичность люди рефлектируют и, тем более, проявляют крайне редко.

[6] Цивилизации стратифицируются в виде культур, которые различаются между собой не базовыми принципами (обычно связанными аналогом соотношения неопределенности – либо человек живет в парадигме развития/времени, либо "дао"/пространства), но всего лишь господствующими убеждениями.

[7] Подмена единого закона НОМОСа Божественным законом.

[8] Редукция всей трансценденции до законов природы.

[9] Это, кстати, сразу зачеркивает оборонительную стратегию С.Хантингтона. Время-ориентированная цивилизация либо развивается, то есть растет вглубь и вширь, осуществляет экспансию в физическом и смысловом слое, либо же – деградирует. Запад погибнет в тот момент, когда он "остановится". "Конец истории" и наступление "общества мечты", которое уже не будет меняться, поскольку и так прекрасно, станет концом для Запада.

[10] Поэтому в мире нет единого Ислама, есть очень много разных исламов.

[11] Такова, конечно, позиция С. Хантингтона. Трудолюбиво сработанная из одного слова "православная цивилизация" – всего лишь лейбл, призванный объяснить полное отсутствие у Запада желания взаимодействовать с Россией иначе чем на условиях полной блокады транслируемых ею смыслов.

[12] Может быть, Империя для того и была разрушена, чтобы мы смогли, наконец, оказаться лицом к лицу с собой. И – понять себя.

[13] Переслегин С. Санкт-Петербург как транслятор культур. Доклад на конференции "Феномен Петербурга", август, 2001 г.

Сергей Переслегин, Николай Ютанов

Версия для печати

Письмо пятое. Социомеханика: постидустриальный барьер вместо экологической катастрофы

Блистательные и в чем-то, страшноватые перспективы, описанные в предыдущем письме, носят долгосрочный характер. Пафос работ "Римского клуба" – в оценке ближне- и среднесрочных перспектив цивилизации, в прогнозировании опасностей, угрожающих человечеству на современном отрезке его существования.

Ранее нами были высказаны серьезные возражения против экологического алармизма модели Д.Форрестера. Действительно, уравнения "мировой динамики" и их численные решения в форме таблиц и графиков не доказывают неизбежность кризиса среды обитания, они лишь обосновывают невозможность неограниченно долгого экспоненциального роста параметров, описывающих человечество. Однако, в науке "презумпция невиновности" не работает, и отсутствие доказательств кризиса не доказывает отсутствие кризиса.

Успех докладов "Римского клуба", на наш взгляд, в значительной мере обусловлен тем, что из сомнительных а, зачастую, и просто неверных предпосылок Д.Форрестером, Д.Медоузом, А.Печчеи были сделаны очень правдоподобные выводы. И "лица, принимающие решения", и интеллигенция, и даже народные массы интуитивно ощущали угрозу, исходящую от Будущего. "Мировая динамика" локализовала эту угрозу периодом 2020 – 2060 г. и верифицировала, как экологический кризис. Фазовый подход дает совершенно другие по сравнению с моделью Д.Форрестера численные значения для народонаселения и величины основных фондов, но он согласен с ней в предсказании неустойчивости "мировой системы" при приближении показателя глобализации к единице. Расхождения касаются причин и характера бифуркации, но не факта ее наличия.

В наших представлениях о Реальности место "экологической катастрофы" середины XXI столетия занимает "фазовый кризис" конца первой четверти этого столетия. Само собой разумеется, среди проявлений этого кризиса окажутся и экологические, но не они будут носить структурообразующий характер.

– 1 -

Используем структуродинамический подход для того, чтобы предложить рабочее определение "мировой системы". В рамках этого подхода разум есть системное свойство, а не индивидуальная способность.

Подобно тому, как жизнь существует в виде экосистем, разум с момента своего возникновения структурируется в социосистемы. Иными словами, социосистема есть специфическая форма организации носителей разума, подобно тому, как экосистемы суть форма организации биологических сообществ.

Понятно, что в зависимости от поставленной задачи под социосистемой может пониматься любая совокупность разумных особей – от семьи до Человечества. Потребуем, однако, чтобы социосистемы отвечали структуродинамическому определению системы и обладали всеми атрибутивными признаками человеческого общества[1], а именно:

– наличием единого хозяйственного механизма;

– развитым разделением труда;

– функционированием подсистем познания, обучения, управления;

– "фрейдовским" расслоением психических процессов на сознательные и подсознательные (на уровне, как самой системы, так и любых ее подсистем, включая элементы);

– обязательным наличием трансцендентной социальной и индивидуальной деятельности.

Последнее означает с одной стороны зачатки каких-то религиозных чувств (здесь мы смыкаемся с моделью атрибутивных признаков разума, сформулированной Веркором), а с другой – войну, как обязательную форму человеческого существования.

Важно понять, что война является, отнюдь, не материальной, но духовной деятельностью. И в наши дни, и в предисторические эпохи война носила карнавальный характер, разрешая все те проявления эгоизма "абсолютного хищника", которые несовместимы с существованием социосистемы и потому запрещены и вытеснены в сферу бессознательного. Очевидный эволюционный успех Homo Sapiens Sapiens доказывает, что такая плата за эффект социальности, является умеренной.

Социомеханика, наука о наиболее общих законах динамики социосистем, рассматривает историю Человечества через последовательную смену цивилизационных фаз развития. Мы уже упоминали о фазах в связи с демографической статистикой. Рассмотрим теперь семантический спектр этого понятия подробно.

В социомеханическом формализме цивилизационные фазы являются собственными состояниями оператора сдвига социосистемы по внутреннему времени и маркируют различные типы связей между человеческим обществом и объемлющим биогеоценозом. С практической точки зрения фазы различаются характером взаимодействия социосистемы с окружающей средой, иными словами, местом Homo Sapiens в трофической пирамиде и способом присвоения пищевого ресурса.

Так в архаичной фазе социосистема занимает верхний управляющий уровень в трофической пирамиде; человек является охотником но не жертвой[2]. В традиционной фазе, когда на смену присваивающей экономике приходит производящая, социосистема выступает в качестве пользователя текущей экосистемой: она обустраивает ее под свои потребности и поддерживает в этом состоянии неограниченно долгое время. Отдельный человек, вооруженный луком, затем арбалетом и к концу фазы ружьем, занимает господствующее положение в пищевой пирамиде. Наконец, в индустриальной фазе социосистема обретает способность к свободному оперированию текущими экосистемами: она уничтожает и создает их по своей прихоти. По отношению к глобальному биогеоценозу Человек Разумный становится пользователем, а сам этот ценоз – предметом хозяйствования. Предполагается, что в следующей – постиндустриальной или когнитивной фазе – уже отдельный человек начнет манипулировать экосистемами.

В социальной термодинамике фазы трактуются как аналог агрегатных состояний вещества и различаются, прежде всего, характером взаимодействия между компонентами социосистемы.

В терминах диалектического подхода всякая последующая цивилизационная фаза есть разрешение базисных противоречий предыдущей фазы. Иными словами, фазовый переход представляет собой диалектический скачок, пресловутый "переход количества в качество". Это, в частности, означает, что при таких переходах меняются не только организующие структуры социосистемы, но и группы симметрии этих структур; функции, описывающие зависимость параметров социосистемы от времени, терпят разрыв. Кроме того, трактовка фазового перехода в терминах диалектического скачка подразумевает кризисный характер процессов, предшествующих разрушению старой / созданию новой фазы. Значительно упрощая, можно сказать, что непосредственно перед фазовым переходом общество попадает в полосу быстрых осцилляций: направление его динамики теряет определенность, в то время как интенсивность всех форм движения резко возрастает.

– 2 -

Мы уже отмечали, что главной наблюдаемой особенностью современной индустриальной фазы является фабричное производство, причем часть производительных сил с неизбежностью расходуется во "внутреннем круге кровообращения", где делаются машины, предназначенные для того, чтобы делать машины[3]. Кроме того, индустриальная фаза требует "индустриального человека": способного выживать в "человеческом муравейнике"[4], взаимодействовать с машинами и довольствоваться раз и навсегда определенной социальной ролью.

С сугубо формальной точки зрения основной "итог" индустриальной фазы это формирование техносферы и соответствующей ей информационной оболочки, структурообразующей категорией которой служит позитивистская индустриальная наука.

Трансцендентной сущностью фазы служит концепция Единого Мирового Бога, абсолютного и непознаваемого; Бога, чья антропоморфность принципиально не может быть определена.

Наличие "внутреннего круга экономического кровообращения" обуславливает инфляционный характер индустриального производства: три независимых параметра: потребление, производство средств потребления и производство средств производства, – не могут быть сбалансированы одновременно. Следовательно, индустриальная экономика является принципиально нестабильной. Она либо коллапсирует, либо должна экспоненциально расти, требуя все время новых источников сырья и рынков сбыта.

Расширение производства, освоение новых территорий, создание инноваций (новых видов товаров и форм услуг), – все это требует предварительных капиталовложений: деятельность, которая может когда-то принести прибыль (а может и не принести) должна быть оплачена уже сейчас. В индустриальную фазу товар обретает стоимость раньше, нежели полезность.

Это означает, что промышленная экономика обречена быть кредитной: рост производства не может превышать ставки рефинансирования. Это означает также, что в индустриальную фазу всякое развитие приводит к инфляции в современном значении этого термина, то есть, к росту совокупной денежной массы. Заработная плата старших офицеров трансатлантических лайнеров начала XX века составляла около 40 долларов, сейчас она примерно в сто раз больше. Следовательно, по отношению к традиционным ценностям (земля, продукты питания, золото и т.п.) цена доллара снизилась на два порядка. С другой стороны, на доллар "образца 2001 года" можно купить огромное число товаров и услуг, которые в принципе не могли быть оплачены долларом "образца 1901 года", поскольку в то время просто не существовали. То есть, в индустриальную фазу инфляция есть оборотная сторона всякой инновации: промышленная экономика производит ценности, отягощенные кредитными обязательствами.

А это означает, что индустриальная экономика нуждается в свободном, не охваченном еще промышленной инфраструктурой, пространстве. Всякий раз исчерпание очередного слоя такого пространства провоцирует кризис, поэтому параметры, описывающие индустриальную экономику, меняются циклически. Выделяются годовые колебания, среднесрочные циклы, изученные К.Марксом, долгопериодические ритмы А.Кондратьева; "мировая динамика" Д.Форрестера может быть интерпретирована, как глобальный цикл.

Развернувшаяся во второй половине XIX века борьба со "стихийностью" экономики, то есть, с принципиально циклическим ее характером, привела к резкому усилению государственного вмешательства в механизмы производства и товарообмена. Естественным ответом индустрии на такое вмешательство стало корпоративное строительство: образование крупных монополистических объединений, способных защищать свои интересы в государственных структурах. Наметившийся на рубеже столетий переход от свободной торговли к протекционизму резко повысил транспортные издержки и обусловил появление транснациональных корпораций (ТНК).

Переход от капиталистической к госмонополистической формации сопровождался структурным кризисом, принявшим форму мировой войны 1914 – 1945 гг. Эта война привела к гибели десятков миллионов людей, массовому разрушению городов, уничтожению произведений искусства, распаду и реконфигурации мировых экономических связей, созданию государственных систем и производственных объединений принципиально нового типа, но – главное – она обусловила слияние всех областей, не охваченных индустриальной экономикой, в единое планетарное пространство.

К началу нового тысячелетия это пространство оказалось исчерпанным. Экономические модели, разработанные для "бесконечной плоскости", столкнулись с ограниченностью земного шара.

Именно эта проблема, и была поставлена в 1960-е годы исследовательской группой Д.Форрестера. Ее осознание привело к существенным изменениям в индустриальной экономике. По существу, речь шла о создании нового огромного рынка, тщательно охраняемого не только государством, но и всем обществом. Рынка ресурсосберегающих и природоохраняющих технологий.

Некоторая часть экологических мероприятий была полезной – в том смысле, что она обеспечивала удовлетворение каких-то осмысленных человеческих потребностей. В своей основе, однако, природоохранительная деятельность носила сугубо иллюзорный характер: производственные цепочки индустриальной фазы в принципе не могут быть сделаны замкнутыми, следовательно, индустриальная экономика всегда будет потреблять природные ресурсы и загрязнять среду продуктами своей деятельности. Еще более бессмысленной была борьба за спасение природных экосистем, значительная часть которых была уничтожена или же радикально преобразована Человеком еще в традиционную фазу.

Всякая оплачиваемая иллюзорная деятельность приводит к увеличению коэффициента инверсии экономики и, соответственно, к падению ее коэффициента полезного действия. Проявляется это, прежде всего, в росте инфляции. Однако, как бы то ни было, емкость нового, искусственно сконструированного рынка оказалась достаточно велика, чтобы его хватило на целых двадцать пять лет. Сейчас она подошли к концу.

К рубежу тысячелетий свободное географическое пространство оказалось практически исчерпанным, и можно предложить только два выхода из этого положения.

Во-первых – космическую экспансию с экономическим освоением иных небесных тел. Такой вариант развития описан в тысячах фантастических произведениях и десятках экономических и философских трактатов, однако, по-видимому, он невозможен. Уровень технического развития, поддерживаемый индустриальной фазой, недостаточен для включения космического пространства в экономический кругооборот. При самых оптимистических предположениях о перспективах космической техники (а для оптимизма нет ни малейших экономических обоснований), эта техника в течение ближайшего столетия не сможет обеспечить достаточную связность между земной метрополией и космической периферией. А это значит, что даже в фантастической версии появления "уже завтра" ядерных или фотонных космолетов, емкость внеземного рынка будет пренебрежимо мала, и попытки работать на этом рынке лишь спровоцируют экономическую катастрофу[5].

Вторая версия была испытана группой Д.Форрестера – экспансия в семантическое пространство, создание искусственных "знаковых" рынков. Однако это пространство только кажется бесконечным. В действительности, индустриальная фаза может оперировать лишь индустриальными смыслами: только из них она может конструировать новые рынки. А эти смыслы – подобно географической карте – уже освоены.

В рамках социомеханики отсутствие решение – это тоже решение, хотя, как правило, и катастрофическое. Речь идет о глубоком кризисе индустриальной фазы развития и предстоящем завершении эпохи промышленного развития.

Проявлением этого кризиса служит пресловутая "глобализация". Метафорическое содержание этого процесса предельно просто: бегущая волна экономической экспансии "отразилась" от условных границ земного шара и устремилась обратно, вследствие чего в физическом и смысловом пространствах образовалось что-то вроде "стоячей волны". Инфинитное движение стало финитным, экспоненциальное развитие превратилось в синусоиду, а те силы, которые раньше придавали индустриальной экономике пассионарность, теперь разрушают эту экономику.

Вполне очевиден и физический смысл происходящего. Глобализация есть политика предельного снижения трансакционных издержек во имя вовлечения в индустриальное производство/потребление последних остатков свободного экономического пространства Ойкумены. Все социальные системы, препятствующие достижению этой цели, подлежат нейтрализации.

Прежде всего, это привело к тяжелому кризису национальных государств. Данная организующая структура, некогда базовая для индустриальной экономики, стремительно утрачивает значение. Национальный суверенитет все более и более ограничен; ряд прав, неизменно бывших прерогативой государства, перешли к международным организациям или спешно конструируемым интегративным блокам. "Политику стран сменила политика регионов", – говорят ныне на европейском Западе.

Однако регионы представляют собой не столько географическое, сколько проектное понятие. Перекраивая их границы и упорядочивая информационные, финансовые, материальные и людские потоки через эти границы, можно произвольно манипулировать хозяйственной жизнью целой совокупности народов. С одной стороны, это повышает эффективность индустриальной экономики и способствует ее проникновению в ранее недоступные области. С другой – подрывает саму основу индустриальной фазы развития, поскольку способствует быстрому хаотическому перемешиванию (людей, смыслов, организующих структур), что разрушает "человеческий муравейник". Оборотной стороной интегрирования стран в регионы оказался распад мира на регионы (не обязательно те же самые!) с последующей автаркией регионов и их выключением из мирового (индустриального) хозяйства. Такое "завтра" глобализации предопределено ее сегодняшним днем.

Предчувствие конца индустриальной эпохи вызвало к жизни немало странных общественных движений. Кроме упоминавшихся уже "зеленых", стремящихся остановить промышленное развитие во имя сохранения среды обитания, это "антиглобалисты", призывающие отказаться от индустриальной экономики во имя традиционных культурных ценностей, и "интегристы", проектирующие "царство Божие" в одном отдельно взятом регионе. Все эти группы сначала ставят перед собой заведомо неосуществимые цели, а затем пытаются реализовать их априори недопустимыми средствами. В общем и целом, их деятельность способствует хаотическому характеру общественной и политической жизни. Вспомним в этой связи, что на грани фаз интенсивность социальных процессов должна нарастать.

Интересно, что риторика всех перечисленных движений (а они образуют базис социального спектра современной западной Европы) построена на концепции отказа: она не подразумевает привнесения никаких новых сущностей. Иными словами, вместо активного "живого времени", определяемого как мера инновационных процессов в системе, используется "мертвое время", вычисляемое через повторяющие события: время, для которого нет и не может быть ничего нового.

Таким образом, одним из проявлений глобализации является нарастание интенсивности противоречия между "живым" и "мертвым" временем индустриальных социосистем. Невозможность синхронизировать времена приводит к тому, что эти системы "теряют настоящее": в них сосуществуют и взаимодействуют структуры, относящиеся и к абсолютному прошлому, и к абсолютному будущему [6]. Интенсивность взаимодействия тем выше, чем дальше разнесены времена, то есть, чем больше энергии "отсроченного будущего" запасено в системе.

Для индустриальной фазы характерна крайняя неравномерность развития, обусловленная наличием цепочек положительных обратных связей в локальных экономиках[7]. Неравномерность привела к стратификации мира, который раскололся на великие державы, развитые государства европейского типа и колонии. Это деление проходит через всю историю индустриальной фазы, хотя конкретные формы его, разумеется, менялись. Вопреки распространенному мнению, "вертикальная мобильность" индустриальной фазы крайне мала: социосистема, попавшая в привилегированную группу, остается в ней до конца времен. Хотя всякий индустриальный бум с неизбежностью сменяется кризисом и часто сопровождается переходом гегемонии к другой локальной экономике, накопленные за время процветания богатства позволяют прежнему лидеру "оставаться в игре". Теоретически при особо благоприятных обстоятельствах – колониальная или полуколониальная страна может "подняться наверх" и обрести статус "державы европейского класса", но за всю эпоху это удалось только Японии, которая заплатила за свой успех очень дорого.

Итогом индустриальной эпохи оказалось разделение Ойкумены на "черный" и "золотой" миллиарды, причем последний, составляя около одной пятой населения Земли, потребляет свыше 2/3 ресурсов всех видов. Понятно, что такое "распределение" воспринимается большинством населения планеты, как крайне "несправедливое": во всяком случае, поддерживать его можно лишь неоспоримым превосходством в силах. Формально, "развитые страны" это превосходство сохраняют (в некоторых отношениях оно даже возросло: так, американский флот отвечает сегодня "мультидержавному стандарту" – он сильнее всех остальных флотов мира, вместе взятых), но военная мощь Запада обесценивается низкой пассионарностью "привилегированного населения". Кроме того, доминация "золотого миллиарда" подрывается "вторичными эффектами" глобализации.

Речь идет о резком увеличении связности мира и его "перемешанности". Современные "глобализированные" социосистемы носят "фрактальный" характер: они настолько проникают друг в друга, что между двумя произвольными элементами одной из них обязательно находится элемент другой. В таких условиях использование стратегических вооружений затруднено. А поскольку глобализация привела к существенному уменьшению информационного и транспортного сопротивления мира, тактические возможности сторон быстро выравниваются. Лишь инертность военного мышления "третьего мира" поддерживает сейчас иллюзию абсолютного превосходства Запада. Заметим в этой связи, что первое же применение "черным миллиардом" (или силами, стоящими за ним) более или менее адекватной тактики привело к огромным человеческим жертвам, вызвало в странах Запада психологический шок и спровоцировало удивительно неэффективный ответ.

Показательно стремление США – и шире всех представителей Евро-Атлантической цивилизационной общности – связать события 11 сентября 2001 года с исламским фундаментализмом и, конкретно, организацией Усамы Бен Ладена. Противоречия между мирами-экономиками усугубляются расовыми, национальными, религиозными мотивами, но в данном случае оно, скорее всего, не причем. Чтобы это понять, достаточно график зависимости от времени эффективности террористических актов со стороны мусульманских организаций.

Будем понимать под "эффективностью террора" среднее число погибших граждан в расчете на одного погибшего или необратимо "выведенного из строя" боевика. Статистика показывает, что этот показатель для "исламского террора" достаточно устойчиво держится около единицы (от 0,75 до 1,5 в наиболее удачные для мусульманских фундаменталистов годы), причем переход к использованию смертников практически не повлиял на результаты. Значительно выше показатели у европейских "Красных бригад" (4-5) и у японских "камикадзе", хотя перед последними стояла неизмеримо более сложная задача воздействия на вооруженного противника, находящегося в полной боевой готовности.

Нетрудно видеть, что террористический акт против Всемирного Торгового Центра выделяется из общего ряда "исламского террора", как по статистике, так и по уровню подготовки операции. Более чем сомнительно, что такую атаку мог организовать Бен Ладен, чье мышление, насколько можно судить по его предыдущей деятельности, не выходит за чисто тактические рамки.

Но в реакции американцев, однозначно связавших разрушение "башен-близнецов" с "Аль-Каедой" и даже не исследовавших альтернативные версии, есть глубокий цивилизационный смысл. Именно такие операции, неизмеримо лучше подготовленные и осуществленные, станут основой стратегии Юга в его войне против "золотого миллиарда".

Итак, одним из структурообразующих противоречий индустриальной фазы является неравенство в распределении ресурсов между "богатыми нациями", принадлежащими преимущественно к европеоидной расе и христианскому вероисповеданию (Евро-Атлантическая цивилизационная общность), и "нациями-изгоями", группирующимися в Афро-Азиатскую "цивилизацию Ислама". Ход и исход конфликта будет зависеть от позиции стран Востока, не определившим своего места в глобальном противостоянии. Однако, вне всякой зависимости от окончательных результатов, такой цивилизационный конфликт будет означать банкротство стратегии глобализации и, следовательно, разрушение кредитной индустриальной экономики. Заметим в этой связи, что учетные ставки, ограничивающие сверху темпы экономического роста индустриальной экономики, уже снижены в ряде развитых стран до одного-двух процентов годовых.

– 3 -

Итак, кризис индустриальной фазы вызван быстрым сокращением свободного экономического пространства, нарастанием противоречий между развитыми промышленными и окраинными традиционными культурами, исчерпанием стимулов и возможностей к развитию в рамках индустриальной системы смыслов. Среди проявлений кризиса есть и экологические, хотя они не и не играют ведущей роли.

Поскольку, для индустриальной фазы не существует устойчивого состояния с нулевыми темпами роста, эта фаза с неизбежностью будет размонтирована в ближайшие десятилетия. Возможно два способа демонтажа: возвращение к традиционному миру (по мнению У.Эко и ряда других специалистов – в неофеодальной "редакции"), либо переход к следующей когнитивной фазе развития. Последнее требует преодоления постиндустриального фазового барьера.

История свидетельствует, что вблизи барьера характер исторического движения резко меняется, динамика обретает кризисный, бифуркационный характер (крушение Римского Мира, неолитическая революция и т.п.). Во всех случаях "поток событий" утрачивает "ламинарность", в результате чего существующие социальные структуры теряли способность поддерживать традиционный жизненный уклад. Общество "теряет управление", связность между его организующими структурами резко падает. Естественным системным откликом на этот процесс оказывается рост "инновационного сопротивления": общество отказывался воспринимать новое.

В рамках социомеханической картины мира основной причиной постиндустриальной катастрофы может стать потеря современной цивилизацией технологического баланса.

Мы понимаем под "цивилизацией" исторически и географически конкретный способ взаимодействия носителей разума с окружающей средой, который может быть представлен как совокупность физических (производящих) и гуманитарных (не производящих, "управляющих") технологий.

Физические технологии оперируют с физическим пространством, физическим (внешним) временем, материей и объективными, то не зависящими от наблюдателя, смыслами и в совокупности с вещественными результатами производства образуют материальное пространство цивилизации – техносферу.

Гуманитарные технологии, в свою очередь, работают с информационными сущностями, внутренним временем, цивилизационной трансценденцией и личными (субъективными) смыслами и в совокупности образуют информационное пространство цивилизации – "инфосферу", которая включает в себя культуру, религию/идеологию и науку.

Цивилизационная функция физических технологий – согласование, взаимная адаптация, человека и Вселенной. Цивилизационная функция гуманитарных технологий – согласование, взаимная адаптация, техносферы и человека. То есть, физические технологии создают техносферу (искусственный материальный мир, имеющий функции жизнеобеспечения), в то время как гуманитарные технологии с одной стороны гуманизируют техносферу, приспосабливая ее именно к человеку, а с другой – технологизируют самого человека, делая его совместимым с инновационным процессом. Тогда пространство генеральных тенденций (трендов) текущей фазы цивилизации определяется совокупностью физических технологий, а вероятность реализации этих тенденций как тех или иных версий будущего определяется гуманитарными технологиями.

Иными словами, физические технологии заключают в себе объективные возможности истории и, формируя пространство тенденций, отвечают за то, что происходит, в то время как гуманитарные технологии, заключая в себе субъективный фактор, образуют пространство решений и, управляя реализацией конкретных трендов, отвечают за то, как это происходит.

В норме пространства физических и гуманитарных технологий имеют одинаковую мощность: возможности формировать историообразующие тенденции и управлять реализацией этих тенденций взаимно уравновешиваются, и цивилизация развивается сбалансировано.

В действительности же из-за неравномерности развития культуры и техносферы мощности этих пространств не совпадают. В случае хронического дисбаланса между "физической" и "гуманитарной" составляющими цивилизации данное противоречие разрешается эволюционным путем – например, за счет развития новой управляющей или производственной технологии. Субъективно это воспринимается как преобразование общества. Острый дисбаланс составляющих с неизбежностью приводит к системным кризисам, субъективно воспринимающимся, как глобальные катастрофы.

Данная проблема может быть интерпретирована, как приближение цивилизации по крайней мере к одному из двух структурных пределов: пределу сложности или пределу бедности.

Предел сложности возникает при дефиците или неразвитости принципиально необходимой "гуманитарной" (управляющей) технологии и представляет собой ту степень структурной переизбыточности цивилизации, при которой связность ее резко падает, а совокупность "физических" технологий теряет системные свойства. В этом случае культура уже не успевает адаптировать к человеку вновь возникающие инновации, и техническая периферия цивилизации начинает развиваться, как правило, хаотическим образом. Это приводит к рассогласованию человека и техносферы, человека и государства, человека и общества результатом чего является возрастание динамики катастроф.

Предел бедности, в свою очередь, возникает при отсутствии или недостаточной развитости принципиально необходимой в данной фазе цивилизации "физической" технологии и представляет собой то крайнее состояние, при котором системную связность теряют уже "гуманитарные" технологии. Это также приводит к внутреннему рассогласованию цивилизации и, как следствие, опять-таки – к возрастанию динамики катастроф.

Оба предела образуют поверхности в пространстве решений, которые цивилизация не может преодолеть без разрушения своей жизнеобеспечивающей структуры. Если вектор развития пересекает одну из этих предельных поверхностей, глобальный структурный кризис является неизбежным.

При приближении к фазовому пределу цивилизационные пределы смыкаются, что увеличивает вероятность первичного упрощения, то есть – катастрофической социальной динамики. Лишь очень немногие общества преодолевали "границу раздела фаз", обретая – на данном историческом уровне – статус сверхцивилизации.

Изменение фазы развития подразумевает перенастройку всей совокупности общественных связей (личных, профессиональных, конфессиональных и пр.), что означает, в частности, полный слом не только юридической системы, но и положенной в ее основу морали. Такая эволюция социума требует от личности развитой инновационной толерантности, в то время как выше мы диагностировали нарастание вблизи фазового барьера инновационного сопротивления.

Суть проблемы состоит в том, что постиндустриальному обществу отвечает только "постиндустриальный" человек. Нет никаких оснований считать, что обучить и воспитать "носителя постиндустриальной культуры" проще, нежели "строителя коммунизма".

– 4 -

Итак, мы приходим к выводу, что экологический кризис следует рассматривать как одно из проявлений столкновения современной цивилизации с фазовым барьером. Преодоление этого барьера требует существенного преобразования информационной структуры современной человеческой личности, перенастройки общественных механизмов, перехода к иным формам экономической и политической жизни. Даже если удастся создать и реализовать соответствующий постиндустриальный проект, переход к когнитивной фазе развития будет носить кризисный и, в известном смысле, катастрофический характер. Однако, это будет управляемая катастрофа вторичного упрощения Реальности.

Альтернативой является отступление цивилизации в прошлое, что означает, между прочим, и демографическую катастрофу из сценария Д.Форрестера, правда, менее четко выраженную.

Демонтаж индустриальной цивилизации будет вызван прогрессирующей потерей связности между физическими и гуманитарными технологиями и приобретет характер первичного упрощения.

Прогнозируются следующие наблюдаемые проявления этого системного кризиса:

• демографические (снижение рождаемости, отрицательный прирост собственно европейского населения, прогрессирующая "мусульманизация" Европы);

• экологические (в прямой форме, либо – в превращенной – как неоправданный отказ от ряда остро необходимых технологий под предлогом их опасности для окружающей среды);

• образовательные (прогрессирующее снижение качества образования до уровня, не обеспечивающего даже поддержание индустриальной фазы);

• индустриальные (упадок "традиционных областей экономики" вследствие "перегрева" сектора "индустрии знаний");

• случайные (рост технологических, транспортных и иных катастроф, в том числе – маниакальных убийств, вследствие приближения к пределу сложности).

Разумеется, отступление будет не полным: цивилизация сохранит ряд индустриальных смыслов и, кроме того, овладеет некоторыми когнитивными техниками (например, откроет когнитивную трансценденцию). Это означает, что следующая попытка преодолеть постиндустриальный барьер может оказаться более успешной.

Но до этой "следующей" пройдут сотни лет "нового феодализма".

Сенеж, Московская область, 24 января 2003 года

[1] Таким образом, мы рассматриваем только достаточно сложные социосистемы, способные поддерживать и неограниченно долго воспроизводить специфически человеческие формы организованности / деятельности. Под "мировой системой" будем понимать объединение всех взаимодействующих между собой социосистем.

[2] Социосистема реагирует на хищника как целое, а это "целое" зверю, даже самому крупному и свирепому, определенно "не по зубам". Напротив, он сам становится предметом охоты.

[3] Индустриальную экономику можно характеризовать "коэффициентом инверсии" I, равным отношению стоимостных эквивалентов продукций групп "А" и "Б". Анализ статистических данных показывает, что "в норме" этот показатель составляет от 0,3 до 0,5. Для рада индустриальных культур, однако, характерна инверсная экономика с I› 1. Например, в СССР к концу 1970-х годов коэффициент инверсии достигал трех. Динамика коэффициента инверсии позволяет определить, к какой общественно-экономической формации индустриальной фазы относится данная культура: при классическом капитализме I медленно падает со временем, при государственно-монополистическом – растет.

[4] По терминологии Т.Лири. Смотри "История будущего". М., 2000.

[5] Разумеется, мы может придумать культуру, способную, находясь в индустриальной фазе развития, выйти в Дальний Космос. Подобная культура должна иметь естественный спутник на сравнительно низкой орбите, быть ориентированной на познание, как высшую трансцендентную ценность и пройти стадию мировых войн с меньшими затратами материальных ресурсов и человеческих жизней, нежели Homo Sapiens. В результате, социосистема получает в свое распоряжение Галактику и на столетия застывает в индустриальной фазе. Так возникают сверхцивилизации, описанные А. и Б. Стругацкими, А.Азимовым, Р.Хайнлайном. Уже в 1960-е годы было показано, что такие цивилизации могут быть обнаружены по своей астроинженерной деятельности. Поскольку следы такой деятельности не обнаружены (по крайней мере, в нашей Галактике), приходится сделать вывод, что подобная версия развития весьма маловероятна. Подробнее смотри: Ст. Лем "Сумма технологии" М., 2002 и комментарии к этой книге.

[6] Под "абсолютным будущим" данной социосистемы мы будем понимать результат разрешения ее базисных противоречий.

[7] Иначе говоря, в течение определенных интервалов времени, иногда – значительных, локальные экономики развиваются тем быстрее, чем они развиваются.

Динамическая геополитика: кризис индустриальной фазы развития

Наличие «внутреннего круга экономического кровообращения» (производство средств производства) обуславливает инфляционный характер индустриального производства. Дело в том, что три независимых параметра: потребление, производство средств потребления и производство средств производства, – не могут быть сбалансированы одновременно. Следовательно, индустриальная экономика является принципиально нестабильной. Она либо коллапсирует, либо должна экспоненциально расти, все время требуя новых источников сырья и рынков сбыта.

Расширение производства, освоение новых территорий, создание инноваций (новых видов товаров и форм услуг), – все это требует предварительных капиталовложений: деятельность, которая может когда-то принести прибыль (а может и не принести) должна быть оплачена уже сейчас. В индустриальную фазу товар обретает стоимость раньше, нежели полезность.

Это означает, что промышленная экономика обречена быть кредитной: рост производства не может превышать ставки рефинансирования. Это означает также, что в индустриальную фазу всякое развитие приводит к инфляции в современном значении этого термина, то есть, к росту совокупной денежной массы. Заработная плата старших офицеров трансатлантических лайнеров начала XX века составляла около 40 долларов, сейчас она примерно в сто раз больше. Следовательно, по отношению к традиционным ценностям (земля, продукты питания, золото и т.п.) цена доллара снизилась на два порядка. С другой стороны, на доллар «образца 2004 года» можно купить огромное число товаров и услуг, которые в принципе не могли быть оплачены долларом «образца 1904 года», поскольку в то время просто не существовали. То есть, в индустриальную фазу инфляция есть оборотная сторона всякой инновации: промышленная экономика производит ценности, отягощенные кредитными обязательствами.

Следовательно, индустриальная экономика нуждается в свободном, не охваченном еще промышленной мета-структурой производства-потребления, пространстве. Всякий раз исчерпание очередного слоя такого пространства провоцирует кризис, поэтому параметры, описывающие индустриальную экономику, меняются циклически. Выделяются годовые колебания, среднесрочные циклы, изученные К.Марксом, долгопериодические ритмы А.Кондратьева.

Развернувшаяся во второй половине XIX века борьба со «стихийностью» экономики, то есть, с принципиально циклическим ее характером, привела к резкому усилению государственного вмешательства в механизмы производства и товарообмена. Естественным ответом индустрии на такое вмешательство стало корпоративное строительство: образование крупных монополистических объединений, способных защищать свои интересы в государственных структурах. Наметившийся на рубеже столетий переход от свободной торговли к протекционизму резко повысил транспортные издержки и обусловил появление транснациональных корпораций (ТНК).

Переход от капиталистической к госмонополистической формации сопровождался структурным кризисом, принявшим форму мировой войны 1914-1945[1] гг. Эта война привела к гибели десятков миллионов людей, массовому разрушению городов, уничтожению произведений искусства, распаду и реконфигурации мировых экономических связей, созданию государственных систем и производственных объединений принципиально нового типа, но – главное – она обусловила слияние всех областей, не охваченных индустриальной экономикой, в единое планетарное пространство.

К началу нового тысячелетия это пространство оказалось исчерпанным. Экономические модели, разработанные для «бесконечной плоскости», столкнулись с ограниченностью земного шара.

Впервые эта проблема была поставлена в 1960-е годы исследовательской группой Д.Форрестера. Созданный Медоузом «по мотивам» работ Форрестера призрак экологической катастрофы был внедрен в общественное сознание, что привело к существенным изменениям в индустриальной экономике. По существу, речь шла о создании нового огромного рынка, тщательно охраняемого не только государством, но и всем обществом. Рынка ресурсосберегающих и природоохраняющих технологий.

Некоторая часть экологических мероприятий была полезной – в том смысле, что она обеспечивала удовлетворение каких-то осмысленных человеческих потребностей. В своей основе, однако, природоохранительная деятельность носила сугубо иллюзорный характер: производственные цепочки индустриальной фазы в принципе не могут быть сделаны замкнутыми, следовательно, индустриальная экономика всегда будет потреблять природные ресурсы и загрязнять среду продуктами своей деятельности. Еще более бессмысленной была борьба за спасение природных экосистем, значительная часть которых была уничтожена или же радикально преобразована Человеком еще в традиционную фазу.

Всякая оплачиваемая иллюзорная деятельность приводит к увеличению коэффициента инверсии экономики и, соответственно, к падению ее коэффициента полезного действия. Проявляется это, прежде всего, в росте инфляции. Однако, как бы то ни было, емкость нового, искусственно сконструированного рынка оказалась достаточно велика, чтобы его хватило на целых двадцать пять лет. Сейчас они подошли к концу.

Можно предложить только два выхода из этого положения:

Во-первых – космическую экспансию с экономическим освоением иных небесных тел. Такой вариант развития описан в тысячах фантастических произведениях и десятках экономических и философских трактатов, однако, по-видимому, он невозможен, как экономически, так и философски. Уровень технического развития, поддерживаемый индустриальной фазой, недостаточен для включения космического пространства в экономический кругооборот. При самых оптимистических предположениях о перспективах космической техники (а для оптимизма нет ни малейших экономических обоснований), эта техника в течение ближайшего столетия не сможет обеспечить достаточную связность между земной метрополией и космической периферией. А это значит, что даже в фантастической версии появления «уже завтра» ядерных или фотонных космолетов, емкость внеземного рынка будет пренебрежимо мала, и попытки работать на этом рынке лишь спровоцируют экономическую катастрофу[2].

Вторая версия была испытана группой Форрестера – экспансия в семантическое пространство, создание искусственных «знаковых» рынков. Однако это пространство только кажется бесконечным. В действительности, индустриальная фаза может оперировать лишь индустриальными смыслами: только из них она может конструировать рынки. А эти смыслы – подобно географической карте – уже освоены.

В рамках социомеханики отсутствие решение – это тоже решение, хотя, как правило, и катастрофическое. Речь идет о глубоком кризисе индустриальной фазы и предстоящем завершении эпохи промышленного развития.

Проявлением этого кризиса может служить пресловутая «глобализация». Метафорическое содержание этого процесса предельно просто: бегущая волна экономической экспансии «отразилась» от условных границ земного шара и устремилась обратно, вследствие чего в физическом и смысловом пространствах образовалось что-то вроде «стоячей волны». Инфинитное движение стало финитным, экспоненциальное развитие превратилось в синусоиду, а те силы, которые раньше придавали индустриальной экономике пассионарность, теперь разрушают эту экономику.

Вполне очевиден и физический смысл происходящего. Глобализация есть политика предельного снижения трансакционных издержек во имя вовлечения в индустриальное производство/потребление последних остатков свободного экономического пространства Ойкумены[3]. Все социальные системы, препятствующие достижению этой цели, подлежат нейтрализации.

Прежде всего, это привело к тяжелому кризису национальных государств. Данная организующая структура, некогда базовая для индустриальной экономики, стремительно утрачивает значение. Национальный суверенитет все более и более ограничен; ряд прав, неизменно бывших прерогативой государства, перешли к международным организациям или спешно конструируемым интегративным блокам. «Политику стран сменила политика регионов», – говорят на европейском Западе.

Однако регионы представляют собой не столько географическое, сколько проектное понятие. Перекраивая их границы и упорядочивая информационные, финансовые, материальные и людские потоки через эти границы, можно произвольно манипулировать хозяйственной жизнью целой совокупности народов. С одной стороны, это опять-таки повышает локальную эффективность индустриальной экономики и способствует ее проникновению в ранее недоступные области. С другой – подрывает саму основу индустриальной фазы развития, поскольку способствует хаотическому перемешиванию (людей, смыслов, организующих структур) и разрушению «человеческого муравейника». Оборотной стороной интегрирования стран в регионы оказался распад мира на регионы (не обязательно те же самые!) с последующей автаркией локалитетов и их выключением из мирового (индустриального) хозяйства. Такое «завтра» глобализации предопределено ее сегодняшним днем.

Сугубо формально, кризис промышленной эпохи может быть подтвержден медленным падением производительности капитала (способность денег делать деньги) и возрастанием нормы эксплуатации в наиболее успешных регионах Запада и Востока. И тот, и другой процесс устойчиво наблюдаются с середины 1970-х годов.

Предчувствие конца индустриальной эпохи вызвало к жизни немало странных общественных движений. Кроме упоминавшихся выше «зеленых», стремящихся остановить промышленное развитие во имя сохранения среды обитания, это «антиглобалисты», призывающие отказаться от индустриальной экономики во имя традиционных культурных ценностей, и «интегристы», проектирующие «царство Божие» в одном отдельно взятом регионе. Все эти группы сначала ставят перед собой заведомо неосуществимые цели, а затем пытаются реализовать их априори недопустимыми средствами. В общем и целом, их деятельность лишь повышает социальную температуру, да способствует хаотическому характеру общественной и политической жизни. Вспомним в этой связи, что на грани фаз интенсивность социальных процессов должна нарастать.

Интересно, что риторика всех перечисленных движений (а они образуют базис социального спектра современной западной Европы) построена на концепции отказа, она не подразумевает привнесения никаких новых сущностей. Иными словами, вместо активного «живого времени», определяемого как мера инновационных процессов в системе, используется «мертвое время», вычисляемое через повторяющие события: время, для которого нет, и не может быть ничего нового.

Таким образом, одним из проявлений глобализации является нарастание интенсивности противоречия между «живым» и «мертвым» временем индустриальных социосистем. Невозможность синхронизировать времена приводит к тому, что эти системы «теряют настоящее»: в них сосуществуют и взаимодействуют структуры, относящиеся и к абсолютному прошлому, и к абсолютному будущему[4]. Интенсивность взаимодействия тем выше, чем дальше разнесены времена, то есть, чем больше энергии «отсроченного будущего» запасено в системе.

Для индустриальной фазы характерна крайняя неравномерность развития, обусловленная наличием цепочек положительных обратных связей в локальных экономиках[5]. Эта неравномерность привела к стратификации мира, который раскололся на великие державы, развитые государства европейского типа и колонии. Деление проходит через всю историю индустриальной фазы, хотя конкретные формы, разумеется, менялись. Вопреки распространенному мнению, «вертикальная мобильность» индустриальной фазы мала: социосистема, попавшая в привилегированную группу, остается в ней до конца времен. Хотя всякий индустриальный бум с неизбежностью сменяется кризисом и часто сопровождается переходом гегемонии к другой локальной экономике, накопленные за время процветания богатства позволяют прежнему лидеру «оставаться в игре». Теоретически при особо благоприятных обстоятельствах – колониальная или полуколониальная страна может «подняться наверх» и обрести статус «державы европейского класса», но за всю эпоху это удалось только Японии, которая заплатила за свой успех очень дорого.

Итогом индустриальной эпохи оказалось разделение Ойкумены на «черный» и «золотой» миллиарды, причем последний, составляя около одной пятой населения Земли, потребляет свыше 2/3 ресурсов всех видов. Понятно, что такое «распределение» воспринимается большинством населения планеты, как крайне «несправедливое»: во всяком случае, поддерживать его можно лишь неоспоримым превосходством в силах. Формально, «развитые страны» это превосходство сохраняют (в некоторых отношениях оно даже возросло: так, американский флот отвечает сегодня «мультидержавному стандарту» – он сильнее всех остальных флотов мира, вместе взятых), но военная мощь Запада обесценивается низкой пассионарностью «привилегированного населения». Кроме того, доминация «золотого миллиарда» подрывается «вторичными эффектами» глобализации.

Речь идет о резком увеличении связности мира и его «перемешанности». Современные «глобализированные» социосистемы носят «фрактальный» характер: они настолько проникают друг в друга, что между двумя произвольными элементами одной из них обязательно находится элемент другой. В таких условиях использование стратегических вооружений затруднено. А поскольку глобализация привела к существенному уменьшению информационного и транспортного сопротивления мира, тактические возможности сторон быстро выравниваются. Лишь инертность военного мышления «третьего мира» поддерживает сейчас иллюзию абсолютного превосходства Запада. Заметим в этой связи, что первое же применение «черным миллиардом» (или силами, стоящими за ним) более или менее адекватной тактики привело к огромным человеческим жертвам, вызвало в странах Запада психологический шок и спровоцировало удивительно неэффективные попытки ответа.

Показательно стремление США – и шире всех представителей Евро-Атлантической цивилизационной общности – связать события 11 сентября 2001 года с исламским фундаментализмом и, конкретно, организацией Усамы Бен Ладена. Противоречия между мирами-экономиками усугубляются расовыми, национальными, религиозными мотивами, но в данном случае оно, скорее всего, не причем. Чтобы это понять, достаточно график зависимости от времени эффективности террористических актов со стороны мусульманских организаций.

Будем понимать под «эффективностью террора» среднее число погибших граждан в расчете на одного погибшего или необратимо «выведенного из строя» боевика. Статистика показывает, что этот показатель для «исламского террора» достаточно устойчиво держится около единицы (от 0,75 до 1,5 в наиболее удачные для мусульманских фундаменталистов годы), причем переход к использованию смертников практически не повлиял на результаты. Значительно выше показатели у европейских «Красных бригад» (4-5) и у японских «камикадзе», хотя, перед последними стояла неизмеримо более сложная задача воздействия на вооруженного противника, находящегося в полной боевой готовности.

Нетрудно видеть, что террористический акт против Всемирного Торгового Центра выделяется из общего ряда «исламского террора», как по статистике, так и по уровню подготовки операции. Более чем сомнительно, что такую атаку мог организовать Бен Ладен, чье мышление, насколько можно судить по его предыдущей деятельности, не выходит за чисто тактические рамки.

Но в реакции американцев, однозначно связавших разрушение «башен-близнецов» с «Аль-Каедой» и даже не исследовавших альтернативные версии, есть глубокий цивилизационный смысл. Именно такие операции, неизмеримо лучше подготовленные и осуществленные, станут основой стратегии Юга в его войне против «золотого миллиарда». Именно таким способом будет, вероятно, демонтирована «индустриальная фаза» развития.

Итак, одним из структурообразующих противоречий индустриальной фазы является неравенство в распределении ресурсов между «богатыми нациями», принадлежащими преимущественно к европеоидной расе и христианскому вероисповеданию (Евро-Атлантическая цивилизационная общность), и «нациями-изгоями», группирующимися в Афро-Азиатскую «цивилизацию Ислама». Ход и исход конфликта будет зависеть от позиции стран Востока, не определившим своего места в глобальном противостоянии. Однако, вне всякой зависимости от окончательных результатов, такой цивилизационный конфликт будет означать банкротство стратегии глобализации и, следовательно, разрушение кредитной индустриальной экономики. Заметим в этой связи, что учетные ставки, ограничивающие сверху темпы экономического роста индустриальной экономики, уже снижены в ряде развитых стран до одного-двух процентов годовых.

Мы предсказываем войну «Севера против Юга», которая будет вестись, прежде всего, террористическими, затем – юридическими и финансовыми средствами. Эта война будет направлена не против какого-либо отдельного государства (хотя первоначальные атаки будут, вероятно, сконцентрированы на Соединенных Штатах), но против глобальной индустриальной социосистемы в целом.

Необходимо еще раз со всей определенностью подчеркнуть: проблема вовсе не в том, что Западу нечего противопоставить «наступательной партизанской войне» и «юридическому террору». Просто, в условиях глобализации любая осмысленная стратегия за Запад выводит социосистему из индустриальной фазы – либо «вниз», с разрушением существующих организационных структур и откатом к традиционной экономике (это означает немедленную утрату «золотым миллиардом» своим привилегий и, скорее всего, его физическое уничтожение в течение двух-трех поколений), либо «вверх» – с созданием новой фазы развития.

Итак, индустриальная экономика вступила в полосу нарастающих затруднений и пока что реагирует на происходящее в соответствии с принципом Ле-Шателье: увеличивает норму эксплуатации (людей и экосистем) и актуализует все доступные геопланетарные ресурсы. Тем не менее, отдача капитала продолжает снижаться, а показатель экономической инверсии – увеличиваться.

Медленный, но неуклонный экономический спад сопровождается, как и на границе мезо- и неолита, экологическими проблемами[6]. Коллапс управления носит, на сей раз, самостоятельный характер и проявляется как неадекватность Вестфальской системы международного права реалиям современного глобализованного мира, кризис корпоративных форм организации бизнеса, автокаталитическое перепроизводство информации в административных структурах[7].

Как и в эпоху позднего мезолита, наиболее серьезные проблемы складываются в области образования и познания. Эти важнейшие социальные инструменты практически перестали функционировать в реальном пространстве, в то время как иллюзорная составляющая их деятельности неуклонно возрастает и поглощает все большую долю совокупных ресурсов социосистемы.

[1] В рамке фазового подхода войны 1914-1918 и 1939-1945 гг. сливаются в единое столкновение, катастрофическое по своим масштабам. Впрочем, и с методологической точки зрения обе мировые войны следует рассматривать как единый конфликт, состоящий из двух «горячих» стадий и одной холодной. Экономическим содержанием конфликта был переход от классического капитализма к государственному, политическим – распад колониальной системы Pax Britannia и строительство неоколониальной американской империи.

[2] Разумеется, мы может придумать культуру, способную, находясь в индустриальной фазе развития, выйти в Дальний Космос. Подобная культура должна иметь естественный спутник на сравнительно низкой орбите, быть ориентированной на познание, как высшую трансцендентную ценность и пройти стадию мировых войн с меньшими затратами материальных ресурсов и человеческих жизней, нежели Homo Sapiens. В результате, социосистема получает в свое распоряжение Галактику и на столетия застывает в индустриальной фазе. Так возникают сверхцивилизации, описанные А. и Б. Стругацкими, А.Азимовым, Р.Хайнлайном. Уже в 1960-е годы было показано, что такие цивилизации могут быть обнаружены по своей астроинженерной деятельности. Поскольку следы такой деятельности не обнаружены (по крайней мере, в нашей Галактике), приходится сделать вывод, что подобная версия развития весьма маловероятна. Подробнее смотри: Ст. Лем «Сумма технологии» М., 2002 и комментарии к этой книге.

[3] Все это уже было. В позднем мезолите люди таким же образом пытались «вычистить» последние остатки умирающих экосистем лесостепи. В последние века Римской Империи государство судорожными усилиями собирало налоги, доводя норму эксплуатации рабов и колонов до полной потери работоспособности экономических и социальных механизмов.

[4] Под «абсолютным будущим» данной социосистемы мы будем понимать результат разрешения ее базисных противоречий.

[5] Иначе говоря, в течение определенных интервалов времени, иногда – значительных, локальные экономики развиваются тем быстрее, чем они развиваются.

[6] Экологический кризис всегда сопутствует кризису социосистемы, поскольку социосистема является Пользователем экосистемы или некоторой линейной комбинации экосистем.

[7] С приближением фазовой границы перед управляющими системами встает все большее количество задач, вообще неразрешимых, либо неразрешимых в административной логике. Административная система реагирует на такие проблемы стереотипно: созданием комиссий и комитетов, экспертными совещаниями, обращением к выше расположенному уровню управления. В результате в системе генерируется огромное количество бесполезной информации, которая блокирует как административный, так и рефлективный каналы управления. Это явление носит название информационного автокатализа в управленческих системах вблизи фазового барьера.

Сергей Боровиков, Сергей Переслегин

Версия для печати

Плиты и мосты

Система транспортных евразийских коридоров

Данная статья отталкивается от несколько устаревшей, но зато прозрачной логики геополитики. Мы будем рассматривать существующие и конструируемые транспортные коридоры как «мосты» или «тоннели» на геополитической карте евразийского суперконтинента. Карта эта сходна с обычной географической, но, как мы увидим, отличается от нее в некоторых важных деталях.

Конечно, анализируя соответствующие реалии, мы должны иметь в виду неизбежный впоследствии переход в «класс» экономической географии, ибо вершина геополитических амбиций есть постановка задачи на оптимизацию геоэкономики.

1

Геополитический потенциал перераспределяется на морских просторах, но создается он на материках.

В приложении к конфигурации транспортной сети это подразумевает необходимость (и даже неизбежность) создания «узлов связности», структурирующих потоки через границы геополитических материков. Такие узлы зачастую захватывают территорию целых стран, а иногда даже формируют собственные географические общности (Еврамерика, Австралазия).

На геополитическом глобусе отсутствует Антарктида. Нет там, как самостоятельного континента, и Африки, северная часть которой присоединена к Европе, северо-восточная – к Азии, а Нигерия – к Еврамерике. Австралия также разделена: ее северная оконечность включена в состав Австралазии (вместе с Малаккским полуостровом, оторванным от Азии).

Чрезвычайно сложную геополитическую структуру имеет Евразиатский суперконтинент, распадающийся на несколько отдельных «блоков», которые местами накладываются друг на друга, а иногда разделены цивилизационными «пустошами». С геополитической точки зрения «пустоши» имеют, скорее, «морскую», нежели «континентальную» природу: они образуют пространство коммуникации, а не пространство производства (Великую Степь недаром называли «травяным морем»).

Наиболее устойчивой структурной единицей Евразии является «длящийся из вечности в вечность» Китай. Вне всякой зависимости от того, в руках какого государства находится цивилизационный приоритет: Монголии, Манчжурии, Японии, России, Поднебесной Империи, Великобритании, США, – именно территория Китая структурирует важнейший Азиатско-Тихоокеанский регион. Зона влияния АТР включает в себя Алеутские острова, Аляску, Филиппинские острова, Вьетнам и Таиланд.

Следующей «единицей» является Индийский субконтинент объединенный с островом Цейлон (Шри-Ланка). Сегодня, как и во время Второй Мировой войны, территория Бангладеш, Бирмы, Лаоса, Камбоджи и (в меньшей степени) Вьетнама представляет собой геополитическую «пустыню»[1], непригодную для развертывания крупных операций – неважно военных или инвестиционных.

При всей важности Европейского субконтинента, вопрос о его геополитических границах далеко не очевиден. Так, неясно, следует ли понимать Ирландию как часть Европы, или она должна – вместе с Фарерскими островами и Исландией – быть отнесена к Еврамерике? Рассматривая в качестве «протоевропы» территорию Римской Республики, мы приходим к выводу, что всю Северную Африку: Египет, Ливия, Тунис, Марокко, – необходимо причислить к Европе. Что же касается «восточной границы Европы», то эта проблема уже столетиями обсуждается экономистами и политиками. Сегодня с легкой руки С.Хантингтона Россию и Европу принято разделять по линии проникновения западного христианства то есть по границе Польши.

Заметим здесь, что, во-первых, непонятно какая именно граница (и какой именно Польши) имеется в виду. Во-вторых, расхождения между католицизмом и православием носят в основном догматический характер, то есть касаются, прежде всего, ритуальной стороны христианства. Соответственно, они намного менее существенны, нежели этическая пропасть между католичеством и протестантизмом. Наконец, в третьих, с геополитической точки зрения конфессиональные «разломы» вторичны по отношению к географическим.

Естественным геополитическим барьером, замыкающим с востока европейский субконтинент, является линия Западная Двина -Днепр, стратегическое значение которой проявилось во всех войнах между Россией и европейскими государствами. Территория между меридианами Днепра и Одера прорезана крупными реками (Висла, Сан, Неман) и труднопроходимой горной системой Карпатских гор. Иными словами, она представляет собой типичный «слабый пункт» зону, где русский и европейский субконтиненты накладываются друг на друга. Подобно тому, как граница столкновения литосферных плит обозначена землетрясениями и вулканическими извержениями, зона взаимодействия геополитических субконтинентов отличается крайней нестабильностью.

Русский субконтинент продолжается на восток вплоть до Уральских гор и далее. Где-то между долинами Оби и Енисея он переходит в пустошь, простирающуюся до побережья Тихого океана. Вопрос о «естественной» восточной границе Руси весьма важен с исторической и этнографической точек зрения, но не представляет никакого практического интереса.

Район генезиса исламской цивилизации, включающий Аравийский полуостров, Малую Азию, Переднюю Азию, Иранское нагорье, а также Сомали и Судан является самостоятельной геополитической единицей – Афразией. В настоящее время она не только достигла своих естественных границ (Инд, Нил, Южное побережье Черного, Каспийского, Мраморного морей) но и проникла на территорию геополитической Европы, закрепившись в зоне Проливов и установив контроль над Северной Африкой.

Наконец, уже в наши дни формируется, как геополитическая общность, Центрально-азиатский субконтинент, включающий район Памира, территорию Афганистана и так называемые «прикаспийские страны». Вполне понятно, что эта «зона разлома» и ее непосредственное окружение обречены стать в первой половине XXI столетия полем этнополитических и военных конфликтов.

Завершая наш беглый обзор геополитической карты, заметим, что совокупный потенциал Евразии значительно превышает возможности обеих Америк, поэтому в интересах США любыми средствами воспрепятствовать объединению суперконтинента – неважно, в политическом, экономическом или семиотическом пространстве.

2

Впрочем, на сегодняшний день такое объединение невозможно – и, не столько из-за религиозных и политических разногласий (которые становятся все более и более преодолимыми, по мере расширения «черного списка» неугодных США режимов), сколько в силу так называемой «транспортной теоремы».

Согласно этой теореме геополитическая область сохраняет единство, если скорость развития ее инфраструктуры, превышает скорость экономического роста ее регионов. В противном случае в экономике регионов нарастает автаркия. На определенной стадии издержки от существования общности (более-менее постоянные) начинают превышать коммуникационные прибыли (которые с ростом автаркии, естественно, снижаются). Соответственно, элита регионов, вынужденная – с ростом автаркии – сосредотачиваться на местных проблемах, утрачивает «имперское» мышление. Коль скоро это произошло, существование геополитической «единицы» становится метастабильным. Практически любое внешнее воздействие индуцирует фазовый переход, при котором область распадается на региональные образования.

С учетом ограничений «транспортной теоремы» утверждение о «необратимом характере» глобализации выглядит несколько преждевременными. В сущности, на сегодня глобализационные процессы на суперконтиненте требуют постоянной «подпитки» финансовым, административным и, наконец, чисто военным ресурсом, изыскивать который становится все труднее.

Альтернативой является создание сбалансированной и симметризованной единой евразийской коммуникационной системы, включающей в себя механизм развития.

3

Чтобы наметить контуры этой системы, дополним геополитический чертеж геокультурным «орнаментом». Деление по государствам и этносам является вторичным по отношению к классификации, задаваемой параметром «цивилизация».

Понятие о различных цивилизациях (культурно-исторических общностях), сосуществующих на земном шаре, было введено в науку Н.Данилевским. Он же впервые показал, что цивилизации не смешиваются между собой и изменяются только в исторических масштабах времен. Н.Данилевский связал формирование цивилизации с особенностями господствующих ландшафтов и некоторыми случайными привходящими факторами.

С.Хантингтон[2], чья трактовка термина «цивилизация» является сейчас наиболее популярной, понимает под признаками цивилизации «культурную общность»: язык, историю, религию, обычаи.

Подход С.Хантингтона опирается на рамку «идентичности»[3] и обладает всеми недостатками индуктивного метода. Переопределим «цивилизацию», используя дедуктивное дихотомическое деление.

Назовем «технологией» любой проектор информационного пространства на онтологическое. Определим «цивилизацию», как образ жизни, заданный в виде совокупности общественно используемых технологий и рамочных ограничений, наложенных на эти технологии. Иными словами, «цивилизация» есть способ взаимодействия носителей разума с окружающей средой, форма существования социосистемы.

Схему рамочных принципов цивилизации можно построить следующими бинарными разложениями:

время-ориентированная / пространственно-ориентированная;

личность-ориентированная / коллектив-ориентированная;

рациональная / трансцендентная;

духовная / материальная.

Данная дихотомическая классификация удовлетворительно описывает «хаттингтоновское разложение», объясняет его происхождение и указывает границы применимости. Тем самым, она прагматически удобна.

Она позволяет выделить три вполне сформировавшиеся, осознающие себя самостоятельные цивилизации:

Западная или Евро-Атлантическая цивилизация относится к время-ориентированным, личностным, рациональным, материальным. Иными словами, ее парадигмальные ценности: развитие – человек (свобода) – разум (познание) – богатство. Эта цивилизация составляет основу Ойкумены, она сосредоточила в своих руках более половины накопленных человечеством ресурсов и играет ведущую роль в большинстве международных организаций.

Евразийская цивилизация включает Китай, Корею, Японию, Индию, некоторые страны Юго-Восточной Азии. Эта цивилизация пространственно – и коллективно-ориентирована, духовная. Рациональность ее смешана, поскольку современная Евразийская цивилизация представляет собой суперпозицию двух очень близких культур: рационального конфуцианского Китая и трансцендентной буддистской Индии.

Евро-Атлантическая и Евразийская цивилизация взаимно дополнительны, что указывает на отсутствие почвы для серьезных конфликтов между ними. (Мир поделен, причем каждый из партнеров владеет именно той его «половиной», которая представляет для него ценность).

Напротив, Афразийская (Исламская) цивилизация подобна Западу почти во всем: она время-ориентирована, рациональна, материальна. Единственное разграничение происходит на уровне коллективности: мир Ислама – общинно-ориентирован. В данном случае никакой дополнительности нет: цивилизации ведут остро конфликтное существование и делят конечные материальные ресурсы.

Современное мировое право, индустриальное, то есть, Евро-Атлантическое по своему происхождению, не позволяет принадлежащей к другой цивилизации стране, ее лидерам или бизнесменам войти в мировую элиту без утраты внешней (проявляемой) идентичности. Это не критично для евразийской цивилизации, где идентичность носит внутренний характер, однако, исламскими народами воспринимается как вызов.

Обратим внимание на относительную бедность цивилизационной структуры мира: из шестнадцати возможных структур реализовано всего три, причем одна из них занимает пять геополитических единиц (Америка, Австралия, европейский и русский субконтиненты, Еврамерика), вторая – две единицы (АТР и индийский субконтинент) и третья – одну (Афразия).

Россия исторически принадлежит к Евро-Атлантическому сообществу, но является экзотической его культурой, что обусловлено тесными контактами с Евразийской цивилизацией в период монгольского завоевания.

Положение России на «карте цивилизаций» уникально: страна находится на пересечении векторов всех трех великих цивилизаций. Что, собственно, и делает нашу страну (при всей слабости ее нынешнего военно-экономического положения) одним из игроков на «мировой шахматной доске».

Сопоставим условную «карту цивилизаций» и геополитический «чертеж» земного шара. Рассмотрим и ту, и другую схему в их историческом развитии, обращая внимание на динамику финансовых и товарных потоков, места и даты крупных военных столкновений, революций и гражданских войн.

Мы придем к выводу, что подобно геологическим континентам геополитические континенты также перемещаются, сообразуясь, словами Л.Фейхтвангера, «с часовой стрелкой истории».

В каждую эпоху их взаимное расположение и вектора движения обуславливают зоны, формы и интенсивности политических, экономических, социокультурных конфликтов.

Прозрачная параллель с теорией «дрейфа материков» А.Вегенера приводит нас к мысли ввести некий аналог литосферной плиты.

Назовем этно-культурной плитой единство суперэтноса, историко-географического ландшафта, породившего суперэтнос, и присоединенного семиотического пространства, порожденного суперэтносом.

Плиты взаимодействуют друг с другом, – обычно конфликтно. Но вместе с тем плиты обмениваются друг с другом материей/энергией/информацией.

4

Формализм этнокультурных плит позволяет сформулировать миссию евразийских транспортных коридоров: единственный геополитический суперконтинент, в пределах которого взаимодействуют все три мировые цивилизации, нуждается в трансцивилизационных «мостах».

5

Резкому усложнению мира, подошедшего к «пределу индустриальности»[4], отвечает понятийное, а, равным образом, и физическое расширение трансцивилизационных и транскультурных «мостов». Современные транспортные потоки лишь «в принципе» исчерпываются классической тетрадой: товары/люди/деньги/информация. Описывая межцивилизационные взаимодействия, выделим также:

антропотоки[5], под которыми мы будем понимать любые процессы, переносящие идентичность, но не обязательно – людей;

информпотоки;

семиотоки, переносящие смыслы;

технотоки, транслирующие технологии;

инновотоки, перемещающие инновации.

Всякое перемещение информации между цивилизациями затруднено в силу различия парадигмальных принципов. Это означает, что коммуникационные механизмы в информационном пространстве институционально сопряжены с соответствующими механизмами в физическом пространстве. Иными словами, информационный «тоннель» должен дополняться обычным транспортным «коридором».

6

Итак, коммуникационные сети должны решать две задачи, на первый взгляд, взаимоисключающие. Во-первых, для государства, империи, геоэкономической общности транспортные «коридоры» суть механизмы, обеспечивающие экономическое и культурное единство некой территории и сохранение ее господствующих идентичностей. Во-вторых, для суперконтинента, насчитывающего несколько цивилизаций/культур/этносов, коммуникации представляют собой обобщенную систему обмена (сырьем, технологиями, смыслами…). Заметим в скобках, что «коридоры» представляют собой также «вектора движения» этно-культурных плит, обуславливающие политическую историю.

Двум задачам соответствуют две различные формы коммуникационных сетей.

Для сохранения организующих структур, «размываемых» транспортной теоремой, наиболее адекватными являются замкнутые кольцевые структуры, прорезанные сравнительно короткими радиальными ветвями («колесо и спицы»). «Идеальная» геоэкономическая карта Евразии насчитывает пять транспортных колец, и представляется достойным удивления (и сожаления) то обстоятельство, что лишь одно из них сейчас как-то функционирует.

Таким «условно действующим» кольцом является «центрально-европейское», включающее в свою орбиту страны Европейского Союза. Точкой «подключения» этого кольца к системе мировой торговли является крупнейший узел Роттердама-Европорта. Интересно, что фокус центрально-европейского кольца находится в Швейцарии, стране, не входящей в ЕС. Заметим, что одного этого обстоятельства достаточно, чтобы с юмором отнестись к ряду ультиматумов, направленных Швейцарии со стороны ЕС.

Для правильного распределения информационных/материальных/человеческих потоков центрально-европейское кольцо необходимо дополнить североевропейским (Янтарным), включающим Прибалтийские республики, Калининградскую область, Германию, Данию, Швецию, Норвегию, Финляндию, Северо-Запад России. Это кольцо также должно иметь свою точку «подключения» к мировым транспортным сетям, но, по различным причинам, ни один из существующих ныне портов для этой цели не подходит, что заставляет предложить концепцию выносного «свайного порта» в устье Финского залива.

В связи с прогрессирующим усложнением общемировой политической ситуации практически распалось на отдельные фрагменты средиземноморское транспортное кольцо, соединявшее Италию, Испанию, Португалию, Марокко, Алжир, Ливию, Египет, страны Леванта. «В теории» это кольцо должно иметь две точки «подключения» к мировой транспортной сети – Гибралтар и Суэц.

Еще хуже обстоит дело на восточной окраине континента, где сейчас развивается новый узел геополитического напряжения, чреватый региональной катастрофой. Вместо единого Дальневосточного кольца, соединяющего Корею, Китай, Манчьжурию, русский Приморский край, Сахалин, Японию исторически сложились обрывки магистралей, геополитически не ориентированные и в значительной степени бессмысленные. Это – Япония с несколькими крупными портами и экономически малоэффективной дорожной сетью, включающей совершенно нерентабельный тоннель на Хоккайдо. Это русский Приморский край с единственной железной дорогой, являющейся ответвлением Транссиба. Это – Китайская КВЖД, это отрезки железных дорог вдоль побережья Китая и Кореи. Заметим, что каждый из этих транспортных участков самостоятельно пытается «подключиться» к мировой системе коммуникаций, что затрудняет геоэкономическую балансировку транспортных потоков.

Во всяком случае, «задачей дня» в рамках СТЭК является воссоздание системы транспортных колец и вывод ее на «рабочий режим». Представляет интерес также конструирование дополнительных замкнутых структур, повышающих уровень связности регионов. Речь идет, прежде всего, о проектировании единого Каспийского кольца, включающего территории Грузии, Армении, Азербайджана, Турции, Казахстана, Ирана и Ирака.

7

Для обеспечения межкультурного и межцивилизационного диалога наиболее адекватной структурой являются линейные «мосты» – вертикальные и горизонтальные коммуникационные линии. Заметим, что в известном смысле таким «мостом» можно считать Россию в целом.

Оптимальная система линейных «коридоров» определяется расположением этно-культурных плит и соответствующих им транспортных колец. Тем самым возникает следующая коммуникативная структура:

Транссиб[6], широтный «коридор», соединяющий центрально-европейское и создающееся Дальневосточное кольцо. Узловые точки магистрали: Берлин, Варшава, Минск, Москва, Казань, Екатеринбург, Новосибирск, Иркутск, Советская гавань;

Севморпуть, кратчайшая транспортная артерия, соединяющая Северную Европу (Янтарное кольцо) и Дальний Восток. Включает в себя Беломоро-Балтийский канал и окраинные российские моря. Эта коммуникационная линия активно развивалась в советское время, но сейчас находится в упадке, хотя ее экономическое значение за прошедшие десятилетия только возросло. Узловые точки – Санкт-Петербург (вернее, проектируемый аванпорт в Финском заливе), Петрозаводск, Архангельск, Игарка, Диксон, Певек, Провидение и далее – на Камчатку, Владивосток, Алеутские острова, Аляску;

Каспийско-Тихоокеанский «коридор», соединяющий развивающееся Каспийское кольцо и азиатско-тихоокеанское побережье. Эта магистраль играет ведущую роль в процессе включения Китая в единую евразийскую систему торговли. В настоящий момент действует железнодорожная магистраль через Казахстан, станцию Дружба и далее в Китай через Урумчи на Ляньюнган. Речь идет о расширении этой транспортной артерии и включении ее в общую систему трансевразийских коридоров;

По мере восстановления Средиземноморского и развития Каспийского кольца неизбежно встанет вопрос об их соединении. В принципе, соответствующий коридор (ТРАСЕКА) уже существует и проходит по территории Украины, Болгарии, Румынии, Грузии, Азербайджана, Узбекистана, Туркменистана, Кыргызстана, Казахстана, Таджикистана. К сожалению, ввиду неоптимального функционирования соответствующих колец, политической нестабильности в Закавказье и сложных географических условий эффективность этой коммуникационной линии невысока. В сущности, на сегодняшний день ТРАСЕКА заменяет недостроенные кольцевые структуры. Так, для Азербайджана объем транзитных перевозок составляет 0,68 млн. т. или 5% от общего грузопотока, для Узбекистана соответствующий показатель – около 1%. Дополнительные проблемы создаются отсутствием современных масштабных портовых сооружений на восточном побережье Черного моря;

Особое значение мы придаем меридиональному Южному транспортному коридору, сшивающему Севморпуть (точка пересечения – Петрозаводск), Янтарное кольцо (Санкт-Петербург и его аванпорт), Транссиб (Казань), Средиземноморское кольцо (через Волго-Дон), Каспийское кольцо (Оля, Актау), ТРАСЕКА. Далее коридор уходит на юг, «подключая» к единой евразийской коммуникационной сети Афразию (через Ирак и Иран) и Индийский субконтинент (конечный терминал – Бомбей). По географическим условиям создание индийского транспортного кольца едва ли возможно, однако Южный Коридор, экономическая выгодность которого для стран-участниц очевидна, позволит поставить на повестку дипломатии, прежде всего, российской, вопрос о новой региональной структуре (Средневосточный пакт) в составе «вечных противников» Индии и Пакистана, а также России, Ирана и Ирака.

[1] Пустыня представляет собой крайнюю форму пустоши – территорию, по географическим, климатическим, этническим, эпидемиологическим или иным причинам непригодную ни для целей производства, ни для прокладывания экономически рентабельных коммуникаций.

[2] Смотри, например, http://pubs.carnegie.ru/p c/Vol2-1997/2/default.asp?n=10huntington.asp.

[3] Идентичность есть онтологическое убеждение (личности, группы, социосистемы), проявленное в процессе взаимодействия с некоторой «инаковостью». См.: Переслегин С., Переслегина Е., Боровиков С. «Социальная термодинмика и проблема идентичностей». Тезисы к докладу. (Март 2002 г.) В сборнике: «Проблемы и перспективы междисциплинарных фундаментальных исследований. Материалы Второй научной конференции Санкт-Петербургского союза ученых 10 – 12 апреля 2002 г. Санкт-Петербург, 2002 г.

[4] Индустриальное производство носит заведомо кредитный характер и подразумевает непрерывное расширение экономического пространства. Явление, называемое глобализацией, обусловлено конечностью размеров земного шара: к рубежу тысячелетий экономическое пространство земли оказалось исчерпанным, подобно тому, как столетием раньше исчерпалось политическое пространство. Полное исчерпание степеней свободы экономики будем называть «пределом индустриальности».

[5] Термин принадлежит С.Градировскому. См., например, http://www.archipelag.ru

[6] Байкало-Амурская Магистраль является, по сути, расширением Транссиба.

Динамическая геополитика: фазовые барьеры

В аналогии между эко- и социосистемами, фаза соответствует даже не геологической эре, а эону. Иными словами, фазовые переходы происходят очень редко: это самое редкое повторяющееся событие в истории человечества.

Нам известно лишь два фазовых перехода, и только один из них вполне изучен. Постараемся, тем не менее, выделить общие, типологические черты таких переходов.

Прежде всего, граница фаз маркируется общим экономическим кризисом. Такой кризис – и именно вследствие своей всеобщности – развивается достаточно медленно, и ухудшение ситуации становится заметным лишь на достаточно больших временных промежутках. Но это ухудшение происходит с пугающей необратимостью, причем любые принимаемые меры лишь усугубляют проблему[1]. Экономическая «отдача» социосистемы непрерывно снижается, возникает впечатление, что работающие веками хозяйственные механизмы функционируют все более и более неуверенно.

Разрушение архаичной фазы развития сопровождалось быстрой экологической деградацией лесостепи, преимущественной зоны дислокации социосистем: людей стало слишком много, и используемые ими техники охоты (физические и магические) стали слишком совершенными. В результате началось резкое сокращение кормовой базы социосистемы. И уже не помогали ни всеядность человека, ни надежно обеспеченный верхний трофический уровень в любой экосистеме, с которой люди взаимодействовали, ни способность распаковывать информацию, превращая ее в пищевой ресурс.

Проще говоря, мезолитические технологии достигли своего физического предела[2], большего из них было не «выжать», а растущему человечеству требовалось много, много больше. Какое-то время социосистемы могли существовать за счет интенсификации труда охотников, но эта возможность быстро оказалась исчерпанной, как и возможность регулировать экологическое давление за счет войн.

Нарастающее усложнение обстановки снизило устойчивость социосистемы, что потребовало совершенно других механизмов управления, нежели были инсталлированы в мезолитических обществах. Кризис хозяйствования усугубился кризисом управления. Опосредованно сложности с управлением вместе со снижением эффективности хозяйствования вызвала проблемы в «сфере образования».

Но, может быть, самыми грозными были процессы, происходящие на информационном «плане», в области познания. В памяти человечества – в сказках и мифах – остались лишь слабые следы неолитического информационного коллапса. В скандинавских, индийских, греческих, египетских мифах скупо и обиняками говорится о войнах между Богами.

Случилось то, что должно было случиться: как и подобает «абсолютному хищнику», мезолитическая социосистема «проела» биоту насквозь и столкнулась с всеобъемлющем, системным, кризисом. В следующие тысячелетия численность человечества сократилась (по некоторым данным – в несколько раз). Какие-то группы вымерли полностью, какие-то были отброшены в палеолит. Но нашлись и те, которые смогли принести с информационного «плана» комплекс неолитических технологий, образующий производящую экономику, а затем инсталлировали соответствующие формы организации общества и коды управления им. Практически сразу возникает новый класс социосистем («настоящие» города), создаются механизмы обучения, использующие мифологемы, рождаются первые профессиональные армии, развивается новая трансценденция. Начинается долгая история традиционной фазы развития.

Итак, первый фазовый переход был спровоцирован невозможностью увеличить нагрузку на эксплуатируемые человечеством экосистемы и информационные структуры. Переход сопровождался глобальной катастрофой, которая привела к значительному снижению численности человечества. Катастрофа имела форму медленно, но неотвратимо развивающегося кризиса хозяйствования, индукционно порождающего кризис управления, а затем и образования. К созданию следующей фазы развития оказались способны лишь некоторые общества, причем комплекс неолитических технологий эти общества получали практически сразу и целиком.

Зона, непосредственно предшествующая катастрофе, отличается политической, экономической, экзистенциальной нестабильностью, быстрым ростом характерных частот событийных рядов (эффект сгущения истории).

Аналогичные процессы на следующем этапе привели к размонтированию Римской Империи и Темным векам. Экономический кризис поздней Империи был вызван, прежде всего, падением реального плодородия земель и прогрессирующей деградацией инфраструктуры. Кризис управления привел сначала к разделению Римской Империи на Западную и Восточную, затем – к варварским завоеваниям, распаду единого мира и созданию доменной структуры Средневековья. Экологические аспекты катастрофы проявились, на этот раз, в форме чумных эпидемий. Создание индустриальной фазы произошло первоначально в одной стране – в форме инсталляции принципиально нового типа мышления (натурфилософии Ф.Бэкона).

Быстрое распространение индустриальной фазы (всего за пятьсот лет – с XV по XIX столетие – промышленная цивилизация приобрела всеобщий характер) дает возможность воочию проследить эффект фазового доминирования. Опыт показывает, что старшая фаза ассимилирует любые культуры младшей фазы, причем не только в военном, но и гражданском отношении. Это в ранних версиях «Цивилизации» С.Мейера фаланга могла сражаться с линейной пехотой. В реальности индустриальное войско проходит через доиндустриальное как нож сквозь масло, индустриальное производство либо вытесняет традиционные промыслы, либо подчиняет их себе. Если рассмотреть фазовое доминирование, как общий исторический закон (а исключения нам не известны), приходится признать, что с системной точки зрения структура социосистемы, относящейся к старшей фазе, более сложна, более динамична, более насыщена информацией / энергией, нежели предыдущие фазы. А это значит, что построение новой фазы требует преодоления потенциального барьера, величина которого равна разности социальных энергий, запасенных в базовых структурах обществ «до» и «после» фазового перехода.

Разумеется, современники никогда не воспринимают «фазовый барьер» как вызов со стороны Реального Будущего. Всякий раз он обретает форму очередного местного кризиса, отличающегося лишь тем, что попытки его разрешить последовательно сужают Пространство Решений и, в конце концов, заводят общество в «воронку», из которой нет приемлемого выхода.

Суть «фазового барьера» состоит, в частности, в том, что расплачиваться за новые возможности приходится авансом. Англия еще не стала промышленной державой, но «овцы уже съели людей», то есть страна лишилась естественной для традиционной культуры возможности обеспечивать себя зерном.

Социомеханика утверждает, что вблизи фазового барьера характер исторического движения резко меняется, динамика социосистемы обретает кризисный, бифуркационный характер. «Поток событий» утрачивает «ламинарность», в результате чего существующие социальные структуры теряют способность поддерживать традиционный жизненный уклад. Общество «теряет управление», связность между ускоряющими и управляющими технологиями[3] резко падает. Естественным системным откликом на этот процесс оказывался рост «инновационного сопротивления»: социум отказывался воспринимать инновации.

Иными словами, при приближении к фазовому пределу цивилизационные пределы[4] смыкаются, что увеличивает вероятность первичного упрощения, то есть – катастрофической социальной динамики. Лишь очень немногие общества преодолевают «границу раздела фаз», обретая – на данном историческом уровне – статус сверхцивилизации.

[1] Это – важнейшее свойство фазового экономического кризиса. Любые действия, направленные на повышение эффективности экономики, ускоряют кризис, и формально оптимальной стратегией является полное бездействие. Эта стратегия, впрочем, также не спасает: раньше или позже, но текущая система хозяйственных деятельностей перестает поддерживать существование социосистемы.

[2] До сих мало известно, что для эпохи мезолита было характерно международное разделение труда и развитый обмен: кремни, добывающиеся в Карпатах, обрабатывались на Волге и использовались в Двуречье, предметами «торговли» были зеркала, украшения, игрушки. На Мальте в позднем мезолите был построен колоссальный подземный храм, используемый, по-видимому, для подготовки жриц для всего Средиземноморья.

[3] Социомеханика различает ускоряющие (физические) и управляющие (гуманитарные) технологии. Ускоряющие технологии оперируют с физическим пространством-временем, материей и объективными, то не зависящими от наблюдателя, смыслами. В совокупности с вещественными результатами производства эти технологии образуют материальное пространство цивилизации – «техносферу».

Гуманитарные технологии работают с информационными сущностями, внутренним временем, цивилизационной трансценденцией и личными (субъективными) смыслами. Эти «технологии в пространстве технологий» создают информационное пространство цивилизации – «инфосферу», включающую в себя культуру, религию/идеологию и науку. Взаимодействие инфо- и техносферы определяет форматы организованностей, образующих социоситему. Совокупность этих форматов задает «социосферу». Можно определить стабильную, развитую цивилизационную фазу как единство техносферы, инфосферы и социосферы.

Функция физических технологий – согласование человека и Вселенной. Миссия же гуманитарных технологий – взаимная адаптация техносферы и человека. Генерализованные тенденции развития текущей фазы определяются совокупностью физических технологий, а вероятности реализации этих тенденций, как тех или иных версий истории, модифицируются гуманитарными технологиями.

Иными словами, физические технологии заключают в себе объективные возможности истории: они отвечают за то, что происходит. Гуманитарные технологии управляют субъективными вероятностями и отвечают за то, как это происходит.

В норме каждой физической технологии соответствует комплементарная ей гуманитарная – и наоборот. Эта теорема выполняется для человечества в целом, для цивилизаций и культур, для социальных групп, в том числе – семей, наконец, для отдельного человека (на этом – микрокосмическом – уровне она приобретает форму закона соответствия профессионального и личностного роста).

[4] Проблема рассогласования технологических пространств может быть интерпретирована, как приближение цивилизации к одному из двух структурных пределов: пределу сложности или пределу бедности.

Предел сложности возникает при дефиците или неразвитости принципиально необходимой управляющей технологии и представляет собой ту степень структурной переизбыточности цивилизации, при которой связность ее резко падает, а совокупность «физических» технологий теряет системные свойства. В этом случае культура уже не успевает адаптировать к человеку вновь возникающие инновации, и техническая периферия цивилизации начинает развиваться, как правило, хаотическим образом. Это приводит к рассогласованию человека и техносферы, человека и государства, человека и общества – результатом чего является увеличение числа происходящих катастроф.

Предел бедности, в свою очередь, возникает при отсутствии или недостаточной развитости принципиально необходимой в данной фазе цивилизации «физической» технологии и представляет собой то крайнее состояние, при котором системную связность теряют уже «гуманитарные» технологии. Это также приводит к внутреннему рассогласованию цивилизации и, как следствие, опять-таки – к возрастанию динамики катастроф.

Оба предела образуют поверхности в пространстве решений. Если вектор развития пересекает одну из них, глобальный структурный кризис становится неизбежным.

Динамическая геополитика: язык фаз развития

Разум, определяемый как способность перерабатывать информацию в пищевой ресурс, существует только в форме социосистем, в которых инсталлированы процессы познания, обучения, управления, задано расслоение психики, фиксируется некая форма трансценденции и осуществляется некая иллюзорная деятельность, направленная на стабилизацию системы[1].

Элементы социосистемы (носители разума) обмениваются между собой не только веществом / энергией, но и информацией, вступая, тем самым, в процесс мыслекоммуникации. Уже на самых ранних этапах своего существования социосистема выделилась из окружающих ее экосистем по двум параметрам:

Она могла включиться в любую из инсталлированных на земле экосистем, причем человек немедленно занимал в этой экосистеме управляющий трофический уровень;

В любой экосистеме человек был охотником, но не жертвой, поскольку на нападение реагировал не отдельный «носитель разума», а социосистема, как целое – со всеми своими возможностями по поддержанию гомеостаза. Понятно, что такое «целое» оказывалось «не по зубам» даже самым крупным хищникам.

В последующие эпохи Человек Разумный полностью перестраивает свои отношения с природой, сначала занимая позицию пользователя текущей экосистемой, а затем – оператора произвольными экосистемами. Этот процесс удобно описывать в формализме фаз развития.

В языке социомеханики, науки о наиболее общих законах динамики социосистем, цивилизационные фазы являются собственными состояниями оператора сдвига социосистемы по внутреннему времени и маркируют различные типы связей между человеческим обществом и объемлющим биогеоценозом. В рамках социальной термодинамики фазы трактуются как аналог агрегатных состояний вещества и различаются, прежде всего, характером взаимодействия между компонентами социосистемы. В терминах диалектического подхода всякая последующая цивилизационная фаза есть разрешение базисных противоречий предыдущей фазы. С практической точки зрения фазы различаются характером взаимодействия социосистемы с окружающей средой, иными словами, местом Homo Sapiens в трофических пирамидах и способом переработки информационного ресурса в пищевой.

Кратко рассмотрим известные нам цивилизационные фазы.

В архаичной фазе формами экономической жизни являются охота и собирательство, то есть, пищевой ресурс добывается обычными в животном мире способами. Механизм распределения добытой пищи носит, однако, социальный, а не биологический характер[2]: охотники кормят все племя, что дает возможность не только поддерживать существование социума, то есть, «оплачивать» его атрибутивные функции – познание, обучение, управление, но и совершенствовать хозяйственные механизмы. Постепенно охота – сугубо животный способ существования – становится лишь вершиной экономического «айсберга». В распоряжение первобытных охотников поступают все более и более совершенные орудия труда – с этой точки зрения «кровью» архаичной «присваивающей экономики» оказываются обработанные кремни. Усложняются способы охоты и способы управления ей, деятельность охотников получает магическую поддержку.

Демографическая статистика архаичной фазы на небольших временах носит колебательный характер, характерный для видов – компонентов стабильных экосистем. Если же усреднить динамику по временам порядка нескольких тысячелетий, обнаруживается медленный линейный рост: в природе такие решения демографических уравнений встречаются, но как очень редкое исключение.

Характерные скорости перемещения людей/материальных объектов/информации в архаичную эпоху соответствовали скорости идущего человека, то есть, составляли около 30 км в сутки; характерные энергии определялись теплотой сгорания дерева.

Неолитическая революция отделяет архаичную фазу от традиционной, в которой основой хозяйствования становится производящая экономика: земледелие и скотоводство. Социосистемы, находящиеся в этой фазе, становятся «теоретически и практически самодовлеющими», они вытесняют или преобразовывают классические природные экосистемы, формируя в них новый управляющий уровень. Человек окончательно выпадает из трофической пирамиды – он перестает быть как пищей, так и охотником.

Демографическая динамика выходит на экспоненциальный участок: очень быстро (в рамках палеонтологической летописи – мгновенно) Homo Sapiens`ы распространяются по всей поверхности Земли за исключением Антарктиды и некоторых пустынь.

Меняются характерные скорости движения – в традиционную фазу они определяются лошадиным галопом или суточным пробегом парусного корабля и достигают 150 километров в сутки. Энергетика, в основном, осталась на «дровяном» уровне, однако, в металлургии широко применяется каменный уголь.

Традиционная фаза включает в себя несколько общественно-экономических формаций (типов хозяйствования): первобытнообщинную – неолит, энеолит, рабовладение, феодализм.

Главной наблюдаемой особенностью современной индустриальной фазы, несомненно является фабричное производство. Это означает не только физическое изобретение машин, но и господство их в промышленности, то есть обязательное разделение экономики на «группу А» и «группу Б», причем первая использует машины и создает их, а вторая – только использует. В этом смысле коэффициент полезного действия индустриальной экономики всегда меньше единицы: часть производительных сил расходуется во «внутреннем круге кровообращения», где делаются машины, предназначенные для того, чтобы делать машины[3].

Кроме того, индустриальная фаза требует «индустриального человека»: способного выживать в «человеческом муравейнике»[4], взаимодействовать с машинами и довольствоваться определенной раз и навсегда социальной ролью.

Промышленная экономика включает в себя традиционные формы хозяйственной деятельности (кроме магии), придавая им подчиненный характер. «Кровью» экономики становится уже не зерно, а энергоносители: на первом этапе каменный уголь, затем нефть. Традиционное общество, не способное обеспечивать себя продовольствием, обречено. В индустриальную же фазу такое общество может неограниченно долго поддерживать свое существование за счет внешней торговли, хотя и при соблюдении ряда трудно выполнимых условий[5].

Тем самым, индустриальная фаза подразумевает, по крайней мере, одну глобальность – возникновение общепланетной системы обмена. Это означает, в свою очередь, неизбежность появления мировой валюты, соответствующих расчетных центров и плотной коммуникационной сети. Эмблемой фазы становятся железные дороги и суда с механическими двигателями, характерные скорости возрастают сразу на порядок (свыше 1200 км в сутки), характерные энергии определяются теплотой сгорания нефти (до 40 МДж/кг).

Поскольку в индустриальную фазу зерновая зависимость резко ослабляется, социосистемы теряют непосредственную связь с текущими экосистемами и обретают функцию пользователя глобальной природной среды. Так, Великобритания в XIX столетии превращает свои территориальные биоценозы в промышленную свалку, обеспечивая население за счет торговли с внешним миром: она собирает хлеб в Австралии, чайный лист – в Китае, получает мясо из Аргентины, вина из Франции.

С общетеоретической точки зрения это означает, что «человек индустриальный» становится верхним управляющим уровнем глобального биогеоценоза, что же до локальных экосистем, то их он может уничтожать или даже создавать по своей прихоти.

[1] Такая деятельность (война, отправление религиозных культов и пр.) снимает противоречие между общественным сознанием и коллективным бессознательным.

[2] Некоторые ученые определяют человека разумного, как единственный биологический вид, представители которого способны делиться пищей.

[3] Индустриальную экономику можно характеризовать «коэффициентом инверсии» I, равным отношению стоимостных эквивалентов продукций групп «А» и «Б». Анализ статистических данных показывает, что «в норме» этот показатель составляет от 0,3 до 0,5. Для рада индустриальных культур, однако, характерна инверсная экономика с I› 1. Например, в СССР к концу 1970-х годов коэффициент инверсии достигал трех.

Динамика коэффициента инверсии позволяет определить, к какой общественно-экономической формации индустриальной фазы относится данная культура: при классическом капитализме I медленно падает со временем, при государственно-монополистическом – растет.

[4] По терминологии Т.Лири. Смотри «История будущего». М., 2000.

[5] А именно: наличие высокого экспортного потенциала, мощных вооруженных сил и четко очерченной позиции в мировой системе торговли. (Великобритания, Япония).

Динамическая геополитика: постиндустриальный барьер

Мы не знаем, возрастает ли со временем величина «фазового барьера» (из общих соображений, скорее – да). Во всяком случае, исходить надо из того, что «постиндустриальный барьер» выше и круче «индустриального».

Изменение фазы развития подразумевает перенастройку всей совокупности общественных связей (личных, профессиональных, конфессиональных и пр.), что означает, в частности, полный слом не только юридической системы, но и положенной в ее основу морали. Такая эволюция социума требует от личности развитой инновационной толерантности.

«Информационная революция» с неизбежностью будет сопровождаться насыщениемобыденной жизни виртуальными конструктами. Рано или поздно это приведет к созданию мира высокой виртуальности. В таком мире выполняется принцип относительности: невозможно каким-либо экспериментом установить, находится ли наблюдатель в Текущей Реальности или в Текущей Виртуальности. Насколько можно судить, подобное смысловое перемешивание будет восприниматься обывателем, как острая форма утраты идентичности.

Суть проблемы состоит в том, что постиндустриальному обществу отвечает только «постиндустриальный» человек. Нет никаких оснований считать, что обучить и воспитать «носителя постиндустриальной культуры» проще, нежели «строителя коммунизма».

Фазовый барьер, как и любой острый системный кризис, характеризуется тем, что «естественные» действия людей и гомеостатические реакции систем оказываются направленными не на разрешение, но на развитие кризиса. Вместо инновационной толерантности во всех наблюдаемых обществах растет инновационное сопротивление, вместо борьбы за связность пространства технологий усугубляется пропасть между естественными и гуманитарными научными исследованиями. Вместо геокультурной уникальности культивируются самые архаичные формы идентичности. Вместо поиска новой трансценденции повсеместно возрождаются старые религиозные культы.

Напряженность в жизнеобеспечивающих структурах социосистем нарастает, и постепенно эти структуры начинают сдавать. С начала 1970-х годов весь рост экономики носит либо случайный, либо спекулятивный характер. Инвестиционный «перегрев» индустрии знаний привел к упадку промышленных отраслей экономики в развитых странах и переносу индустриальной «камбиевой» зоны в Китай. Огромные средства, вложенные в развитие системы образования, обернулись прогрессирующим снижением качества этого образования до уровня, не обеспечивающего поддержание индустриальных производств[1].

Это явление обернется острым «кадровым голодом»: постиндустриальные технологические цепочки, создаваемые ныне в США, Японии Западной Европе, будут потреблять высококвалифицированный потенциал во всевозрастающем количестве, в то время как система образования не сможет обеспечить грамотными выпускниками даже традиционные области производства.

Не приходится сомневаться, что этот кризис будет разрешен за счет импорта кадров. Это, однако, приведет, к ослаблению цивилизационной идентичности Европы. В конечном счете «где-то и кем-то» обязательно будет произнесена фраза: «страны, не способные обеспечить себя человеческими ресурсами, не могут считаться серьезными военными противниками[2]».

Постиндустриальный барьер» обретет форму почти Хантингтоновской войны цивилизаций.

В наиболее вероятной версии Реальности эта война будет проиграна, а индустриальное общество демонтировано.

Однако поражение не является фатальной предопределенностью. Существует вероятность того, что Евро-Атлантический Мир-экономика сумеет изыскать достаточные ресурсы и устоять в войне цивилизаций.

[1] Недостаточная подготовка управленческого персонала (который не только был плохо осведомлен об особенностях технологического процесса, но и не имел должной «школьной» грамотности) привела к крупному пожару на авианосце «Орискани» 26 октября 1966 г., взрыву в Бхопале 5 декабря 1984 г, радиационной катастрофе в Чернобыле 26 апреля 1986 г. Практически все авиационные происшествия последнего времени произошли в результате предельно неквалифицированных действий летного или наземного персонала.

[2] (с) К.Еськов

Европейская этнокультурная плита

России с ее 0,5 трл дол валового продукта не пришло время всерьез противостоять экспансии ЕС. Действительно, в 2003 году оба стратегических столкновения – в Молдавии и в Грузии были проиграны Россией. Рискну, однако, предположить, что в этих поражениях Россия сейчас заинтересована. Ресурсы ЕС не безграничны. Эти ресурсы уже связаны: в Восточной Германии, в Испании и Португалии, в Греции, – странах, к моменту вступления в Союз далеких от ЕС-овских стандартов потребления. Очень сильно связаны Польшей. Связаны экологическим законодательством. Связаны «гражданским обществом», «правами человека», «международной законностью», «международными обязательствами». Даже Киотским протоколом

Современный европейский миропорядок формировался под воздействием следующих исторических факторов:

Многовекового существования мировой Римской Империи, по отношению к которой первичные этносы, формирующие лицо континента, должны были позиционироваться. Влияние Римской Империи подразумевало также индукционное воздействие римского права и греческой культуры;

Сильнейшего, структурообразующего воздействия христианской религии в ее наиболее организованной римско-католической «редакции»;

Культурного и цивилизационного шока, вызванного падением Рима и последующими событиями, связанными с Великим Переселением народов;

Тысячелетием господства феодального миропорядка в его «классической» форме (вассалитет, личная зависимость крестьян, замковая социальная архитектура);

Расколом церкви (Реформацией) и столетием религиозных войн;

Вестфальской системой международных договоренностей, канализировавших проявления этно-конфессиональных идентичностей в социально-приемлемое русло;

Великой Французской Буржуазной Революцией, инсталлировавшей понятие демократии и переплавившие постфеодальные этносы в современные нации;

Тремя мировыми войнами (в том числе холодной), произошедшими на протяжении столетия и вовлекшими в свою орбиту прямо и косвенно практически всю Европу.

Подобная история привела к необычайно быстрому прогрессу Европейской цивилизации, которая вступила в XVI – XVII столетиях в индустриальную фазу развития и к началу XX века распространила свое влияние на весь мир. Оборотной стороной этого прогресса была политическая и военная разобщенность Европы, народы которой пользовались одним и тем же алфавитом, одной и той же культурой, одной и той же логикой.

«Сложность географического устройства европейского субконтинента обусловила необычную диверсификацию этно-культурной плиты, объединяющей множество стран. Интегрирующие структуры Европейского Союза лишь частично решают проблему разнородности континента.

К числу географических факторов политико-экономической значимости следует отнести наличие множества внутренних и внешних морей: Балтийского, Северного, Средиземного, Адриатического, Тирренского, Эгейского, Черного, Азовского, Каспийского. Свою роль играет центральная горная цепь Альпы-Балканы-Карпаты. Усложняют структуру плиты многочисленные острова и полуострова, наконец, несколько крупных рек (Эльба, Висла, Дунай, Волга, Днепр).

Несмотря на насыщенность субконтинента путями сообщения (многие из которых непрерывно функционируют со времен мезолита, то есть – пережили две фазы развития), для множества европейских стран США находятся «ближе» чем сосед на другом конце континента.

С точки зрения транспортных потоков и теории связности Европа может быть представлена как «колесо со спицами». Центральные регионы: Германия, Бельгия, Франция, Северная Италия, Австрия, Чехия образуют кольцо, движение по которому возможно в любую сторону, однако обычно, люди перемещаются по этому колесу с юга на север, а товары – с севера на юг.

Спицами «работают» периферийные страны: Британия на Северо-Западе, Испания и Португалия на Юго-Западе, Южная Италия на Юге, Греция и Турция на Юго-Востоке, Польша на Северо-Востоке, Дания, Швеция и Норвегия на Севере.

В этой картине «западное» направление принадлежит США, «восточное» – России.

Исходя из банальной теоремы о том, что сумма обобщенный потенциальных энергий этно-культурной плиты должна быть равна нулю, получаем, что подобный антропоэкономический механизм должен постоянно подвергаться воздействию «западного переноса»: потока людей, товаров и капиталов с востока на запад. Только в таком случае лишние товары из Британии и Франции могут найти покупателя (Германия стоит восточнее, она продает свои товары на запад и север).

В результате европейский круговорот представляет собой вращающуюся против часовой стрелки систему антропоэкономических потоков, причем западный регион является «зоной срыва потока», а восточный: «зоной присоединения». Это означает, что Европа представляет собой очень большой, но банальный и примитивный социальный тепловой двигатель типа «водяное колесо».»[1]

История ЕС: от «Общества угля и стали» к «комитету шестнадцати»

Основой того, что сейчас известно как Европейский Союз, стало основанное в 1946 г. «Общество угля и стали», регламентирующее перемещение этих стратегически важных товаров между Францией и Германией. В 1958 году был создан прообраз «Общего рынка», куда вошли Франция, Германия, Италия и страны Бенилюкса.

Следующее расширение Содружества произошло лишь в 1973 году, и оно стало решающим. Энергетический и экономический кризис 1973 года больно ударил по Великобритании, перечеркнув ее надежды остаться в «блестящей экономической изоляции» или даже создать свой собственный механизм европейского взаимодействия, альтернативный жестким правилам «Общего рынка». В 1973 году Великобритании пришлось на общих основаниях пройти унизительную процедуру вступления в ЕС. Одновременно, членами европейского интеграционного процесса стали Ирландия и Дания.

В последующие годы Сообщество продолжало расширяться: 1981 г. – Греция, 1986 г. – Испания и Португалия. Важное событие произошло в 1990 г., когда в ЕС вошла Восточная Германия, страна бывшего соцлагеря, экономические структуры которой на тот момент стандартам ЕС не соответствовали.

В 1995 г. к ЕС присоединились Австрия, Швеция, Финляндия, в результате чего сложился современный «комитет» из шестнадцати членов. Успешно решен вопрос о крупнейшем за всю историю расширении Союза на восток: в 2004 г. в его состав приняты Литва, Латвия, Эстония, Польша, Венгрия, Чехия, Словакия, Словения. Кандидатами на вступление в 2008 г. являются Болгария, Румыния, Турция, а также Мальта и Кипр, которые экономически и политически отвечают требованиям ЕС.

На начало XXI столетия Европа – это ЕС. Пусть Швейцария, Норвегия и Исландия формально не входят в эту макрорегиональную структуру, но они взаимодействуют с ней по ее, а не своим правилам.

Европейский Союз сегодня: тренд на экстенсивное развитие

Проанализировав зависимость количества стран – членов европейского интеграционного процесса от времени, можно разделить историю ЕС на два этапа. С 1946 до 1991 г. в состав содружества каждые четыре года вступала, в среднем, одна страна. С 1991 по 2008 г. угол наклона кривой резко увеличивается: теперь в ЕС вступают за четырехлетний цикл три страны. Не удивительно, что графики пересекаются в 1991 г.: Беловежские соглашения, которые «подвели черту» под историей СССР, предоставили Евросоюзу обширное поле деятельности.

Сегодня ЕС – это 373 миллиона человек (США – 268 миллионов, Россия – 110 миллионов) и 9,2 триллиона долларов совокупного ВВП. По этому показателю Союз несколько уступает США с их 9,9 триллионами, но значительно превосходит Россию (чуть больше 0,5 триллиона «белого» ВВП).

ЕС не является империей, федерацией, конфедерацией или иной формой наднационального государства. Это, скорее, сложный комплекс международно-правовых договоренностей, подписантами которых является большинство европейских государств, единый ареал действия множества сервитутов[2], определенная «рамка», выстроенная для любых жизненных форматов.

Евросоюз представляет собой единый рынок, в рамках которого выполняются четыре свободы передвижения: людей, капитала, товара и услуг[3]. ЕС, однако, нельзя в полной мере отнести к либеральной экономической модели, потому что общеевропейский рынок является хотя и антимонопольным, но зато жестко регулируемым через систему квотирования.

Для того чтобы представить геополитические перспективы ЕС, необходимо понять, за счет чего Европейский Союз живет, и что обеспечивает ему конкурентные преимущества в современном мире.

Прежде всего, отметим, что объединение (ресурсов, рынков, территорий) само по себе никаких выгод не дает. Напротив, с ростом размеров управляемой системы увеличиваются непроизводительные затраты на управление – тем быстрее, чем выше степень неоднородности системы. Собственно, именно этим обстоятельством был обусловлен процесс распада колониальных империй (в т.ч. Советского Союза), характерный для второй половины XX века.

Это утверждение, однако, справедливо только в статике, когда система перестает расширяться и начинает нуждаться в снижении издержек на управление. В стадии же экспансии возникает столь значительный разовый выигрыш за счет падения трансграничного транспортного сопротивления, что он перекрывает любые издержки. Надо также иметь в виду, что растущая система способна получать конкурентные преимущества, управляя ценами на мировом рынке, или же поглощая «чужие» не до конца оформленные производственные кластеры[4].

Европейский Союз, как и всякое общество, в котором экономика подчинена чуждой ей формальной логической схеме (в данном случае – правовой) представляет собой неэффективный хозяйственный механизм. Когда рост ЕС – реальный или потенциальный – прекратится, начнут проявляться имманентные недостатки европейского интеграционного механизма: бюрократичность системы управления квотами, зарегулированность локальных рынков, неадекватность коммуникационных форматов, плохая логистика транспортных потоков.

Следовательно, элиты Европейского Союза сделают все, чтобы расширение ЕС продолжалось. «Общий рынок», такой, какой он сейчас, обречен на экспансию, на экстенсивное развитие.

Структурообразующие проблемы ЕС

Одной из таких проблем является формальный географический характер Европы. Принято понимать под этим названием часть евроазиатского суперконтинента, ограниченную Северным Ледовитым Океаном, Уральскими горами, рекой Урал, побережьем Каспийского моря, Главным Кавказским Хребтом, Черным, Мраморным и Средиземным морем, Атлантическим океаном. Если Британские острова издревле воспринимались как часть Европы, то уже относительно Ирландии и Исландии этого сказать нельзя. Не определен и статус островов Средиземного Моря, хотя сейчас их принято относить к Европе.

В любом случае, если не считать России, после 2004 года останется не слишком много земель, на которые ЕС может претендовать, оставаясь Европейским Союзом. Украина с Белоруссией и Молдавией, Болгария и Румыния, островные государства Мальта и Кипр, которые то присоединяются к интеграции, то отказываются от нее, наконец, Турция, которая имеет территории в Европе[5].

Значительная часть этих земель всегда относилась к российской сфере влияния, и, естественно, восстанавливая свой геополитический статус, Россия стремится выстроить с ними адекватную систему экономических связей. Тем самым, ее логика возвращения в круг великих держав сталкивается с логикой Европейского Союза, вынужденного играть в экстенсивное развитие.

Важную роль среди проблем ЕС играет перегруженность экономики Содружества политическими и экологическими обязательствами. В течение какого-то времени Союз «выжимал» из экологии конкурентные преимущества[6]. Но сейчас возможности в этом направлении почти исчерпаны… если только Россия не согласится сама по доброй воле подписать Киотский протокол[7].

Наибольшее значение имеют для судеб ЕС этнические и конфессиональные проблемы. Страны Западной Европы находятся под двойным демографическим давлением. С юга на их территорию проникают представители афроазиатской (исламской) цивилизации, причем алжирцы и марокканцы обосновались на территории Франции, в то время как турки все более меняют демографический облик Германии. С востока антропоток, переносит в развитые страны ЕС эмигрантов из стран СНГ, дальних «задворков» Восточной Европы и даже из Центральной Азии. Между тем, социальные структуры ЕС уже потеряли способность к быстрой социокультурной переработке масс пришельцев. В результате иммигранты не ассимилируются, образуя в физическом или фазовом (например, профессиональном) пространстве своеобразные анклавы. Как следствие, Европейский Союз теряет ту свою идентичность, которая выражена в форматах, стандартах, правилах, законах и, по сути, представляет главный предмет европейского экспорта.

Сегодня Германия и Франция сложными путями, сплошь и рядом нарушающими букву и дух смыслообразующих документов Содружества, удерживают миграционные потоки в определенных рамках. Но в 2008 году Турция может формально войти в ЕС, тогда ее граждане получат полную свободу перемещения в пределах Содружества, и трудолюбиво выстроенная немцами система миграционных «стяжек и противовесов» рухнет.

Проблемно обстоят в ЕС дела с кровью индустриальной экономики – с энергоносителями. На территории содружества сосредоточено 0,7% мировых запасов нефти, 2,5% газа, 7,3% угля, но – 16% мировых мощностей по переработке нефти и 17% – по выработке электроэнергии.

С годами эта диспропорция будет увеличиваться, поскольку новые, принимаемые в ЕС, страны ресурсонедостаточны, а месторождения Северного и Норвежского морей близки к истощению.

Еще более опасной выглядит ситуация с производством электроэнергии. Здесь ЕС попал в собственную ловушку природоохранительных принципов и выйти из нее самостоятельно, по-видимому, не сможет.

В связи с радиофобией, спровоцированной у европейцев Чернобыльской катастрофой и собственными СМИ, в ЕС действует мораторий на строительство новых атомных электростанций. Этот мораторий не носит характер закона, и может быть отменен. Однако никто не хочет брать на себя ответственность за его отмену, поскольку с учетом господствующих настроений сегодня это равносильно политическому самоубийству. С другой стороны, защитники окружающей среды возражают против строительства ГЭС (да и в Европе их почти негде строить). Нефти и газа не хватает, а угольные энергоцентрали во-первых, малорентабельны, и во-вторых, действительно зримо загрязняют природу. Как следствие, принципиальное решение о путях развития энергетики ЕС не принято до сих пор, что заставляет предположить серьезный кризис в конце 2010-х годов. Принципиальную схему развития такого кризиса можно наблюдать на примере летней (2003 г.) катастрофы в США и Канаде – с той разницей, что там был нарушен локальный баланс текущего производства/потребления электроэнергии, а в странах Европейского Союза будет, по-видимому, образуется глобальный энергетический дефицит.

К структурообразующим проблемам ЕС следует отнести структурную и транспортную неоднородность организации, провоцирующую – при определенных обстоятельствах – выделение в отдельный рынок Северной Европы и замыкание Южной Европы на рынки Магриба и Леванта. Фраза Рамсдорфа о «старой Европе» воспринята немецкими лингвистами как одна из важнейших семантических находок года. Это означает, что уже сейчас – до формального вступления Польши, Прибалтики, Венгрии, Чехии, Словакии и Словении в ЕС – начинает формироваться противоречие между «малой Антантой» (заметим, политически ориентирующейся в большей степени на США) и ядром Европейского Союза, то есть – Францией и Германией. Четвертым Рейхом.

Проблемы ЕС в геополитическом Представлении

На 2004 год, играющий, как уже указывалось, особую роль в стратегии развития ЕС, европейская этно-культурная плита находится под действием нескольких нарастающих напряжений.

С юга она подвергается раскалывающему давлению афро-азиатской плиты, включившей в себя южное побережье Средиземного моря. Образованный этим столкновением плит антропоток имеет три составляющие: из Алжира и Мавритании – во Францию, из Турции – на Балканы и в Германию. Югославия, по-видимому, будет рассматриваться будущими поколениями историков как первое государство, погибшее при расколе европейской этно-культурной плиты.

В конце 2003 года впервые за постперестроечный период открыто проявились противоречия между Европейским Союзом и Россией. Уже указывалось, что Европейская плита отделена от Русской междуречьем линий Сан – Висла и Днепр – Западная Двина. Эта территория (Припятские болота, Полесье, Мазурские озера) до самого последнего времени была бедна дорогами и представляла скорее преграду, нежели коммуникационную линию. Народы, живущие здесь, извлекали выгоду из своего расположения между Россией и Европой, но и оказывались заложниками постоянных военных и экономических конфликтов[8]. После поражения в Третьей Мировой (холодной) войне Россия оказалась отброшена за стратегический рубеж Днепра, а на ее западной границе возникли новые (или хорошо забытые) государства – Молдавия, Украина, Белоруссия, Литва, Латвия, Эстония.

Поскольку, несмотря на потерю внешних «имперских земель», Россия сохранила за собой территориальный и геополитический ресурс, поскольку она по-прежнему богата практически всеми полезными ископаемыми, поскольку созданный в советское время ракетно-ядерный щит способен прикрыть ее от традиционных форм агрессии, современная экономическая ремиссия означает возвращение России в неформальный клуб великих держав, который она никогда и не покидала.

А это значит, что перед Россией встает проблема политической и экономической организации постсоветского пространства и геополитически родственных ему территорий.

Следовательно, уже сейчас на западной границе России сталкиваются два альтернативных интеграционных плана: российский, не имеющий даже своего названия, и европейский, воплощенный в сотнях томов документов, в миллиардах евро, в историческом опыте, в адекватной инфраструктуре.

Понятно, что России с ее 0,5 триллионами долларов валового продукта не пришло время всерьез противостоять экспансии ЕС. Действительно, в 2003 году оба стратегических столкновения – в Молдавии и в Грузии были проиграны Россией. Рискну, однако, предположить, что в этих поражениях Россия сейчас заинтересована. Ресурсы ЕС не безграничны. Эти ресурсы уже связаны: в Восточной Германии, в Испании и Португалии, в Греции, – странах, к моменту вступления в Союз далеких от ЕС-овских стандартов потребления. Очень сильно связаны Польшей. Связаны экологическим законодательством. Связаны «гражданским обществом», «правами человека», «международной законностью», «международными обязательствами». Даже Киотским протоколом[9].

России стратегически выгодно, чтобы Европейский Союз втянулся на ближайшие несколько лет (2004 – 2010 гг.) в трудноразрешимые внутренние проблемы российской периферии.

За временные жертвы в Грузии, Молдавии и на Украине Россия может вознаградить себя в Литве и Польше. Вся сложность положения Европейского Союза на востоке в том и заключается, что давление, которое ЕС оказывает на территорию лимитрофа, возвращается обратно в форме геополитического напряжения между Восточной Европой и Западной.

Это напряжение неоднократно прорывалось летом 2003 года в речах европейских политиков по неприятному для них иракскому поводу. В декабре 2003 (после событий в Молдавии, Грузии и на Украине!) противоречия между «старой» и «новой» Европой оформилось протокольно.

Раскол по малосущественному иракскому вопросу, возникший между «старой Европой», то есть Германией и Францией, и «малой Антантой», группирующейся вокруг Польши, неожиданно трансформировался в проблему «различного подхода» к конституции Содружества.

Конфликт вспыхнул вокруг проблемы распределения голосов при голосовании. Вновь «германскому союзу» (Германия Франция) противостояла Польша, слишком поздно разглядевшая в ЕС все тот же СЭВ с «Варшавским договором», с единственной разницей, что место Советского Союза занимает Германия.

Испания поддержала Польшу. Великобритания заняла нейтральную позицию, но давление на Польшу оказывать не стала, чем, по сути, и определила срыв переговорного процесса. Вопрос о новой европейской конституции отложен, видимо, на год, но отложить назначенный на 2004 г. прием в ЕС новых членов весьма затруднительно. Это заставляет предположить серьезный кризис исполнительных механизмов Единой Европы во второй половине 2004 г.

Совершенно неожиданно свой вклад в усложнение геополитической обстановки в Европе внесла Швейцария. Парламентарии этой страны сначала под давлением финансового бизнеса в резкой форме отказались предоставлять ЕС, Европейскому Суду или каким бы то ни было иным инстанциям сведения о хранящихся на территории страны вкладах. Хотя трудно было ожидать чего-то иного – вся швейцарская экономика построена на принципе абсолютной независимости банковской системы – формальная резкость ответа стала для комиссаров Европейского Союза неприятной неожиданностью.

Швейцария воспользовалась своими связями в мире бизнеса и исключительно удачным географическим положением: страна представляет собой «выколотую точку» в политическом пространстве ЕС и важнейший в содружестве узел коммуникаций.

Ввиду важности вопроса о вкладах, ЕС оказала на швейцарское правительство и парламент значительное давление, опираясь, в основном, на аргументацию относительно «отмывания денег», «наркобизнеса», «грязных сделок с оружием», «государств-изгоев» и «примата международного права над государственным суверенитетом». Поскольку это давление оказалось безрезультатным, возникает впечатление, что этот участок общеевропейской позиции также приобретает черты слабости[10].

Серьезность каждой из перечисленных проблем не следует переоценивать. Но их сочетание приводит к медленному распаду единой европейской системы антропоэкономических потоков на ряд местных систем. Другими словами, европейская плита, сжимаемая с трех[11] сторон, начинает раскалываться. И в этом отношении ЕС попадает в классический сюжет любой многонациональной империи: такая империя начинает распадаться прежде, чем завершается ее создание.

[1] Совместная разработка с Р.А.Исмаиловым. Социальным двигателем называется искусственно организованная социосистема, выполняющая полезную (с точки зрения проектировщика) работу.

[2] По В.Л.Глазычеву: закон есть ареал действия определенного сервитута. ЕС можно представить себе как «предельный случай» правового государства: правовая система, полностью определяющая и экономику, и политику, и культуру определенной территории. В известной мере ЕС – это результат злоупотребления юридическими нормами в государственном строительстве (подобно тому, как СССР был результатом злоупотребления законами политэкономии), своеобразная «экземплификация самоуправляемой прокрустики». ((с) С.Лем).

[3] На сегодняшний день единый рынок энергоносителей и электроэнергии отсутствует. К 2005 г. Предполагается создать такой рынок для газа и электроэнергии, но не для нефти. Движение же сырьевого и обогащенного урана контролируется Законом о нераспространении ядерного оружия, то есть, носит принципиально нерыночный характер.

[4] В небольшом масштабе с этим явлением сталкивался почти каждый, работающий в частной фирме времен генезиса «нового русского капитализма». На первом этапе деятельность фирмы осуществляется при практическом отсутствии реальных конкурентов, и мерой успеха служит развитие, захват доли рынка, присоединение дочерних структур. Издержки не считают: выигрыш от экспансии заведомо больше. На втором этапе, когда фирма перестает расти, проблема издержек приобретает убийственную остроту. Во многих случаях она приводит к распаду фирмы и во всех – к изменению состава сотрудников (то есть, к массовым увольнениям менеджеров «предыдущего» поколения).

[5] Причем, этими территориями Турция владеет по праву завоевания.

[6] Например, вытеснение из европейского воздушного пространства «шумных» российский самолетов и «грязных» российских автомобилей. Немало средств заработала экономика ЕС и на борьбе с фреонами.

[7] Увы, в конце 2004 года согласилась…

[8] Представляет интерес политика руководящих деятелей Антанты, которые на Парижском конгрессе создали в пустоши систему государств-лимитрофов, тем самым оформив разделение этно-культурных плит в пространстве. Впрочем, геополитическая неустойчивость этой системы была очевидна.

[9] Киотский протокол был одним из интереснейших стратегических замыслов ЕС, но выполнялся этот замысел совершенно антипозиционно. К концу 1990-х годов экологическая лихорадка заметно спала (не последнюю очередь в этом отрезвлении сыграл ряд «природоохранительных экспериментов», бесшабашно поставленных на бывшем советском пространстве после победы демократии), и было трудно рассчитывать, что документ, требующий от целого ряда стран сократить тепловые выбросы в атмосферу, встретит благосклонный прием.

Сама идея глобального потепления не была подкреплена сколько-нибудь убедительными доказательствами. В еще меньшей степени была обоснована опасность потепления. И уж совсем невнятным выглядело предположение, что потепление связано с хозяйственной деятельностью человека, а именно – с производством так называемых «парниковых газов», и прекратится при снижении этих выбросов.

США формально отказались подписать Киотское соглашение, а Россия до последнего времени «колебалась». В Страсбурге В.В.Путин, однако, заявил, что подписание Киотского протокола на тех условиях, которые предлагает Европа, невыгодно для России. Явственно угадывалось, что Россия сформулировала свою позицию относительно Протокола, вовсе не считает его соблюдение «долгом каждой цивилизованной страны», но может вернуться к обсуждению этой проблемы после приема страны в ВТО.

Колебаниям России пришел конец, и часть глобальной стратегической позиции ЕС, связанная с лоббированием Киотского Протокола, зафиксирована на «мировой шахматной доске» как слабость. Согласие России подписать Соглашение было оформлено со значительным количеством оговорок, причем именно в отношении научной обоснованности документа и «силового» характера его подписания. Тем самым, геополитическая слабость осталась зафиксированной.

[10] Понятно, что борьба за международное право (равно как и за качество окружающей среды) ресурсоемка. До сих пор Европейскому Союзу удавалось превращать эти вложения в инвестиции и на следующем шаге окупать их – за счет кого-то. Но сделать это за счет Швейцарской Конфедерации неожиданно не удалось.

[11] Третьей силой, оказывающей давление на Европейскую этно-конфессиональную плиту, являются Соединенные Штаты Америки. США являются естественным экономическим конкурентом Альянса.

Земной шар глазами геополитика: климат

В настоящее время повсеместно предсказывается глобальное потепление, но представляется, что основания для такого прогноза недостаточны. Попытки экстраполировать среднедлительные климатические кривые приводят к неоднозначным результатам. Похоже, что на рубеже II и III тысячелетия н.э. климат находится в неустойчивом равновесии и может измениться как в ту, так и в другую сторону

В рамках геополитического подхода нас будут интересовать только глобальные климатические факторы, смещающие границы субконтинентов и тем провоцирующие экспансию в форме торговли или войны. Таких факторов всего два. Это режим Гольфстрима (обусловленный океанскими регрессиями и трансгрессиями, то есть температурной динамикой современного межледниковья) и режим центрально-азиатского антициклона[1]. Ни тот, ни другой не поддается управлению со стороны человека.

Историю глобальных изменений погоды в Европе за последнюю тысячу лет мы можем уверенно проследить, выделив «климатический оптимум» (IX – XIII века) и «малый ледниковый период» (конец XVI – начало XIX века)[2]. Резкое потепление, сделавшие Гренландию «зеленым островом» и превратившее побережье Ньюфаундленда в «Винланд», сопровождалось экспансией викингов на севере Европы и монгольскими завоеваниями по всему евроазиатскому суперконтиненту. К той же эпохе относится столь ключевой момент истории, как Крестовые походы, что вряд ли случайно.

Малый ледниковый период характеризуется снижением численности населения европейского субконтинента (по другим геополитическим регионам нет надежной статистики) и внутренней политической нестабильностью, сменой парадигм духовной и социальной жизни.

В настоящее время повсеместно предсказывается глобальное потепление, но представляется, что основания для такого прогноза недостаточны[3]. Попытки экстраполировать среднедлительные (порядка сотен лет) климатические кривые приводят к неоднозначным результатам. Похоже, что на рубеже II и III тысячелетия н.э. климат находится в неустойчивом равновесии и может измениться как в ту, так и в другую сторону.

Представляет значительный геополитический интерес современное поведение азиатского антициклона. В течение последних лет над Центральной Азией, Индией и Индийским океаном возникло так называемое «бурое облако» – двухкилометровый слой, состоящий из продуктов сгорания.

«Бурое облако» снижает количество солнечной энергии, достигающей земной поверхности, на 10-15%, одновременно перегревая нижние слои атмосферы. В результате центрально-азиатский антициклон расширился, что привело к перманентным засухам в Афганистане, Пакистане, на севере Индии. Напротив, окраины Евроазиатского суперконтинента (Западная Европа, Китай, южная Индия и Бангладеш) подверглись крупнейшему за последние сто пятьдесят лет наводнению.

Если новые очертания центрально-азиатского антициклона обретут стабильность (что представляется весьма вероятным), подобная «карта погоды»: засуха в центре Евразии и летний «сезон дождей» на ее периферии, – будет повторяться из года в год.

Понятно, что такое глобальное изменение погоды, даже если оно не будет сопровождаться общим потеплением или похолоданием, приведет к изменению равновесия между геополитическими структурами. Это вновь заставляет нас предсказать затяжной вооруженный конфликт в Центральной Азии, где сталкиваются интересы ряда крупных «игроков» на «мировой шахматной доске».

[1] В последние годы была выдвинута модель, объясняющая крупномасштабную структуру погоды на земном шаре особенностью поведения течения Эль-Ниньо. Пока не удалось получить сколько-нибудь достоверных подтверждений данной гипотезы.

[2] В разных источниках цифры несколько варьируются, что связано с различием статистических методов, применяемых исследователями для выделения климатических эпох.

[3] Концепция «глобального потепления» заслуживает более подробного рассмотрения, поскольку сама по себе является геополитическим оружием. В настоящее время речь идет, чаще всего, об антропогенном потеплении, вызванном выбросом в атмосферу так называемых «парниковых газов» (СО, СО2 и некоторые другие). «Киотский протокол» регламентирует выброс этих газов различными государствами и тем самым устанавливает неявный, но действенный контроль над развитием их промышленности.

Существование «парникового эффекта», строго говоря, не доказано. Такой эффект наблюдается в теплицах, но там ключевую роль играет не газовый состав атмосферы парника, а эффекты отражения/преломления света на границе парника. Связь высокой температуры поверхности Венеры с парниковым эффектом, по крайней мере, неочевидна. С другой стороны, данные палеонтологии в целом подтверждают концепцию, согласно которой на земле тем холоднее, чем больше свободного кислорода в ее атмосфере, и с этой точки зрения «парниковые газы», связывающие кислород в оксидах углерода и азота, действительно способствуют нагреву земного шара. Но характерные для палеонтологии темпы изменения температуры составляют единицы градусов в миллиарды лет.

В рамках гляциологического подхода современность – это последняя четверть довольно холодного межледниковья, разделяющего два последовательных катастрофических оледенения. Поскольку сохраняются не только ледниковые щиты Антарктиды и Гренландии, но и морские льды Арктики (во время предыдущего межледниковья Северный Ледовитый Океан был открыт), ни о каком «глобальном потеплении» не может быть и речи.

Для климатолога ситуация выглядит несколько иной. Действительно, последние сто – сто пятьдесят лет Земля теплеет (примерно на полтора градуса в столетие), но этот процесс никак не связан с антропогенной деятельностью и просто свидетельствует о том, что «малый ледниковый период» сменяется очередным «климатическим оптимумом».

Геологи замечают, что ледниковые периоды связаны с дрейфом континентов: необходимо, чтобы географический полюс находился на материке, но в достаточной близости от моря. В нашем случае роль «холодного континента» играет Антарктида, а подпитка ледникового щита влагой осуществляется за счет цуркульантарктического течения. Для того, чтобы началось «глобальное потепление» необходимо либо переместить Антарктиду, либо закрыть против Дрейка. Ни то, ни другое не в человеческих силах.

Для биолога непонятна сама проблема «глобального потепления»: в теплые «термоэры» биологическая продуктивность Земли выше, чем в современную эпоху, тем самым повышение среднеземной температуры полезно для человечества.

Наконец, с точки зрения физика самое быстрое, катастрофическое, таяние ледяных щитов потребует нескольких тысяч лет. Таким образом, в самом худшем случае подъем уровня мирового океана не будет превышать 0,5-0,7 сантиметров в год. Такая опасность не выглядит актуальной.

В этой ситуации понятно нежелание ряда стран, в т.ч. США и России, компрометировать себя подписанием Киотского протокола и ставить развитие своей индустрии в зависимости от доброй воли европейских государств.

Земной шар глазами геополитика: народы и государства

Россия имела все отличительные признаки Империи, по крайней мере, последние двести лет. Даже если сейчас она утратила некоторые из них, она должна учитываться в среднесрочном геополитическом реестре

Следующим важным элементом геополитического планирования являются этносы, рассматриваемые как источник демографического ресурса. Вслед за Л.Гумилевым современная геополитика характеризует этнические группы их пассионарностью. На данном уровне исследования учитывается также общая численность населения и его плотность, половозрастная структура населения, знак и величина прироста, средневзвешенный уровень образованности.

Существование этносов структурируется национальными государствами, большинство из которых, однако, не являются субъектами геополитического планирования. Вообще говоря, современная геополитика принимает положение теории глобализации, согласно которому на смену «политэкономии стран» приходит интегральная «политэкономия макрорегионов».

Игроками на «мировой шахматной доске» являются только Империи – государства, для которых выполняются следующие условия:

есть осознанная и отрефлектированная населением и\или элитами ассоциированность с одной из самостоятельных геополитических структур («Америка для американцев»);

существует один или несколько этносов, соотносящих себя с данным государством;

хотя бы одним из этих этносов проявлена пассионарность в форме господствующей идеологии;

у государства наличествует определенное место в мировой системе разделения труда;

государство смогло сформировать собственную уникальную цивилизационную миссию, иными словами, оно способно ответить на вопрос, зачем оно существует?

Из национальных государств такими «обобщенными Империями» являются сегодня только Соединенные Штаты Америки, Япония и Китай. Заметим, что, играй мы на карте двадцатого столетия – игроком был бы Советский Союз, а на карте девятнадцатого – Великобритания. Региональные объединения также способны создавать имперские структуры, и не подлежит сомнению, что Европейский Союз должен рассматриваться как один из ведущих мировых игроков. Внесем в этот весьма привилегированный список также Россию, несмотря на ее крайне низкий экономический и политический статус в современном мире. Хотя бы по традиции: Россия имела все отличительные признаки Империи, по крайней мере, последние двести лет. Даже если сейчас она утратила некоторые из них (что неочевидно), она должна учитываться в среднесрочном геополитическом реестре[1].

Весьма интересная ситуация сложилась в афразийском регионе. Ни одно из государств этой геополитической общности не имеет ни собственного места в мировом разделении труда, ни уникальной миссии. Но все вместе – страны Афразии обладают и тем, и другим! Можно с уверенностью прогнозировать в этом регионе напряженную борьбу за субъектность, в ходе которой выделится сила (государство, группа стран либо социальная структура внегосударственного типа, например, династия), способная «возглавить регион», утилизировав его ресурсы под свои задачи. Одной из таких задач станет, несомненно, ассимиляция Центрально-азиатского субконтинента.

Недавнее решение ряда африканских лидеров о создании собственного Союза вряд ли приведет (по крайней мере, в рассматриваемой нами среднесрочной перспективе) к появлению нового мирового «игрока». Весьма вероятно, однако, что изменится стратегический статус центральной и южной Африки, где возникнет новый геополитический субконтинент[2].

[1] Крупнейшие западные геополитики, в т.ч. З.Бжезинский и С.Хантингтон признают за Россией статус «игрока», хотя это обстоятельство вовсе их не радует.

[2] В значительной мере это будет определяться позицией Кении, единственной африканской страны, утвердившей свои собственные жизненные форматы

Земной шар глазами геополитика: океаны и материки

Виртуальность текущих цивилизаций все еще пренебрежимо мала по сравнению с их материальностью, поэтому традиционные географические императивы сохраняют ведущую роль в системе геополитических обусловленностей

Понимая геополитику, как превращенную (деятельную) форму географии, мы приходим к необходимости рассмотреть под этим углом зрения «мировую шахматную доску», выделив ее «центральные поля», «вертикали», «горизонтали», «диагонали», обозначив априори сильные пункты «позиции» и ее потенциальные слабости.

Сразу же отметим, что современное прочтение дискурса геополитики подразумевает исследование не только географических, но и любых иных пространственных отношений. Во второй половине XX столетия коммуникативные линии начали отрываться от поверхности земного шара, проникая в околоземный космос и виртуальные миры. Современная геополитика опирается на представление об «обобщенной географии», как об описании Земли вместе с присоединенными ею пространствами. Необходимо вместе с тем учитывать, что виртуальность текущих цивилизаций все еще пренебрежимо мала по сравнению с их материальностью, поэтому традиционные географические императивы сохраняют ведущую роль в системе геополитических обусловленностей.

Первый же взгляд на глобус позволяет определить важнейшую геополитическую константу, а именно соотношение воды и суши на земном шаре. В том обстоятельстве, что 70,8% поверхности нашей планеты занимает океан, уже заключается «влияние морской силы на историю». Априори, то есть «при прочих равных», стратегия, оперирующая морем, будет эффективнее сухопутной в 2,4 раза[1].

Преимущество «владения морем» может быть реализовано в сугубо экономической области, иначе говоря, на «мировой шахматной доске» оно простыми способами превращается в «материал». Английский пират эпохи Елизаветы I Релей писал: «Тот, кто владеет морем, владеет мировой торговлей. А кто владеет мировой торговлей, владеет богатствами земли и ею самой». Иначе говоря, держава, преобладающая на море, всегда может вынудить своего континентального противника сражаться против ресурсов всего мира. Это было убедительно продемонстрировано Франции при Людовике XIV и Наполеоне, Германии при Вильгельме II и Гитлере, России при Николае I, Советскому Союзу в годы «холодной войны».

Господство на море есть также важнейшая форма преимущества в пространстве. Почти всегда сторона, владеющая морем, может построить коммуникационные линии под ту или иную конкретную тактическую задачу, обеспечив развертывание и снабжение войск в любой области любого театра военных действий (и при необходимости – быструю эвакуацию этих войск).

Наконец, господство на море позволяет выигрывать любое количество темпов в «счетной игре». В эпоху парусного флота это преимущество было разительным: при легком бризе суточный пробег транспортного корабля составлял более 300 километров, тогда как дневной переход сухопутной армии редко превышал 30 километров. Изобретение железных дорог изменило ситуацию, но не кардинально[2].

С геополитической точки зрения особое значение имеют водные пространства, разделяющие/соединяющие наиболее развитые в экономическом и военном отношении страны.

Исторически первым таким пространством было Средиземное море. Даже сегодня его геополитическое значение соответствует центральным полям обычной шахматной доски: исход Первой и Второй мировых войн в значительной мере был предопределен «преобладанием союзников в центре».

В течение трех тысячелетий борьбы за Средиземное море ценность отдельных его пунктов менялось в зависимости от уровня развития техники, но неизменно особое оперативное напряжение возникало вокруг четырех критических областей: Гибралтарского пролива, Суэцкого перешейка, Туниса (Карфагена) и, наконец, острова Сицилия, оперативного центра региона[3].

В эпоху Реформации резко возросло значение Северного моря и соответствующей группы проливов: Большой и Малый Бельт, Тэ-Хол, Пентленд-Ферт, Ла-Манш. В течение четырех столетий после разгрома «Непобедимой Армады» Англии удавалось удерживать эти жизненно важные для нее ключевые позиции. В этот период геополитические ориентиры Великобритании были очень просты:

безусловное господство в Северном море;

оспаривание контроля над Средиземным морем у любой континентальной державы (для чего в обязательном порядке сохранять за собой Гибралтар, а после 1869 года и Суэц);

развитие колониальной системы и мировой океанской торговли.

Последнее привело к тому, что с начала XIX века статус «средиземного моря» переходит к Атлантическому океану, ставшему столетием позже главной оперативной магистралью «мировой шахматной доски», ее «открытой вертикалью».

Поскольку борьба за Атлантику развернулась уже в эпоху пара и электричества, особую ценность обрели крупные порты (прежде всего, Лондон и Нью-Йорк), что, отнюдь, не обесценило «критические» острова и островные группы: Исландию, Вест-Индию и Азоры[4].

Бурное развитие стран Азиатско-Тихоокеанского региона и перенос «камбийной» зоны экономики США с Восточного на Западное побережье страны обуславливают ожесточенную борьбу за Тихий океан, оказавшийся последним «Средиземноморьем» индустриальной цивилизации. В связи с огромными размерами этого океана и слабой заселенностью его территорий эта борьба далеко еще не закончена, и соответствующая «вертикаль» мировой шахматной доски остается в лучшем случае «полуоткрытой»[5]. И, конечно, почти полностью геополитически «закрыты», невзирая на современные ледоколы и атомный подводный флот, покрытые льдом полярные моря.

Если Океан представляет собой мировое «пространство коммуникации», то производство, в том числе демографическое носит почти исключительно континентальный характер. Геополитический потенциал («материал») лишь перераспределяется на морских просторах. Создается он на материках.

Геополитический чертеж земного шара несколько отличается от географической карты.

Прежде всего, Антарктида, где пока нет ни постоянного населения, ни промышленности на этом чертеже вообще отсутствует. Это в значительной степени относится и к Африке. Далее, граница между Азией и Австралией проходит не по побережью Зеленого континента и даже не по зоогеографической линии Уоллеса. Сложнейшее переплетение островов и морей в районе Зондского и Соломонова архипелага издавна выделяется геополитиками в самостоятельную геополитическую общность – Австралазию. Несколько неожиданным может показаться то обстоятельство, что к Австралазии следует отнести также Малаккский полуостров и сопровождающие его островные дуги, а также северное побережье самой Австралии. Заметим в этой связи, что Тихоокеанская война 1941 – 1945 гг. включила в свою орбиту всю Австралазию и совершенно не коснулась Австралийского материка: геополитические границы охраняются значительно лучше, нежели государственные.

Обе Америки – Северная и Южная объединяются в единый суперконтинент, в границы которого попадают также Огненная Земля и острова Канадского архипелага.

Исландия и острова Вест-Индии (Багамы, Бермуды, Большие и Малые Антильские острова, Ямайка), географически и геологически, несомненно, принадлежащие к американскому суперконтиненту, образуют геополитическую структуру, которую по аналогии с Австралазией можно назвать Еврамерикой. Близость Еврамерики к американскому материку предопределяют ее роль в будущей системе мировых противоречий.

Американский континент с геополитической точки зрения совершенно однороден, и выделение С.Хантингтоном латиноамериканских государств в отдельную структуру вызывает удивление. Единство обеих Америк было понято в самом начале XIX столетия; это обстоятельство было положено в основу известной «доктрины Монро», неизменно – вплоть до наших дней – контролирующей внешнюю и внутреннюю политику США.

Взаимодействие американского суперконтинента и Атлантического океана определило геополитическую роль США – «ладьи» на «мировой шахматной доске». На протяжении всей истории страны в ее стратегии переплетались две линии: «меридиональная» – обеспечение избыточного контроля над материком и замыкание в его границах, и «широтная» – экспансия американских товаров и смыслов в Европу и в Азиатско-Тихоокеанский регион.

Сложнее всего обстоит дело с Евроазиатским суперконтинентом, распадающимся на несколько геополитических «блоков», которые местами накладываются друг на друга, а иногда разделены стратегическими «пустошами».

Наиболее устойчивой сущностью Евразии является длящийся «из вечности в вечность» Китай. Вне всякой зависимости от того, в руках какого государства находится цивилизационный приоритет (Монголии, Манчжурии, Японии, России, Поднебесной Империи, США), именно территория Китая структурирует важнейший Азиатско-Тихоокеанский регион. Зона влияния АТР включает в себя Алеутские острова, Аляску (которая в некоторых историко-стратегических «вариантах» оказывается «Русской Америкой»), Филиппинские острова, Вьетнам и Таиланд.

Следующим «блоком» является Индийский субконтинент, включающий также остров Цейлон (Шри-Ланка). Сегодня, как и во время Второй Мировой войны, территория Бангладеш, Бирмы, Лаоса и Камбоджи представляет собой геополитическую «пустыню», непригодную для развертывания крупных операций – неважно военных или инвестиционных.

При всей важности Европейского субконтинента, а он представляет собой «расширенный центр» «мировой шахматной доски», вопрос о его геополитических границах далеко не очевиден. Так, неясно, следует ли понимать Ирландию как часть Европы, или она должна – вместе с Фарерскими островами и Исландией – быть отнесена к Еврамерике? Рассматривая в качестве «протоевропы» территорию Римской Республики, мы приходим к выводу, что вся Северная Африка: Египет, Ливия, Тунис, Марокко, – должна быть отнесена к Европе[6]. Что же касается «восточной границы Европы», то эта проблема уже столетиями обсуждается публицистами и политиками. Сегодня с легкой руки С.Хантингтона принято проводить ее по линии раздела между восточным и западным христианством, то есть по границе Польши.

Заметим здесь, что, во-первых, непонятно какая именно граница (и какой именно Польши) имеется в виду. Во-вторых, расхождения между католицизмом и православием носят в основном догматический характер, то есть они касаются, прежде всего, ритуальной стороны христианства. Соответственно, они намного менее существенны, нежели этическая пропасть между католичеством и протестантизмом. Наконец, в третьих, с геополитической точки зрения конфессиональные «разломы» вторичны по отношению к географическим.

Естественным геополитическим барьером, замыкающим с востока европейский субконтинент, является линия Западная Двина – Днепр, стратегическое значение которой проявилось во всех войнах между Россией и европейскими государствами. Необходимо, однако, иметь в виду, что территория между меридианами Днепра и Одера прорезана крупными реками (Висла, Сан, Неман) и труднопроходимой горной системой Карпатских гор. Иными словами, она представляет собой типичный «слабый пункт», владение которым может оспариваться. Здесь русский и европейский субконтиненты накладываются друг на друга, и, подобно тому, как граница столкновения литосферных плит обозначена землетрясениями и вулканическими извержениями, зона взаимодействия геополитических субконтинентов отличается крайней нестабильностью. Здесь появляются и исчезают не только государства, но и сами народы.

Русский субконтинент продолжается на восток вплоть до Уральских гор и далее. Где-то между долинами Оби и Енисея он переходит в пустошь, простирающуюся до побережья Тихого океана. Вопрос о естественной восточной границе Руси весьма важен с исторической и этнографической точек зрения, но не представляет никакого политического интереса.

Район генезиса исламской цивилизации, включающий Аравийский полуостров, Малую Азию, Переднюю Азию, Иранское нагорье, а также Сомали и Судан является самостоятельной геополитической структурой – Афразией. В настоящее время Афразия не только достигла своих естественных границ (Инд, Нил, Южное побережье Черного, Каспийского, Мраморного морей), но и проникла на территорию геополитической Европы, закрепившись в зоне Проливов и установив контроль над Северной Африкой.

Наконец, уже в наши дни формируется, как геополитическая общность, Центрально-азиатский субконтинент, включающий район Памира, территорию Афганистана и так называемые «прикаспийские страны». Вполне понятно, что эта «зона разлома» и ее непосредственное окружение обречено стать в первой половине XXI столетия полем политических и военных конфликтов.

Завершая наш беглый обзор мировой геополитической карты, заметим, что при всей неоднородности Евроазиатского суперконтинента его объединение вполне возможно. В этом случае совокупный потенциал Евразии значительно превысит возможности обеих Америк, поэтому в интересах США любыми средствами воспрепятствовать такому повороту событий[7].

[1] Для северного полушария этот показатель составляет 1.56, для южного – 4,26.

[2] Для железнодорожных перебросок характерно высокое транспортное сопротивление узлов (точек пересечения нескольких магистральных узлов). Грузы, в том числе войска, застревают в узлах. Несколько упрощенно время переброски воинского соединения железными дорогами можно определить как T (сутки) = N 2 [L/v 1], где N – количество узлов, через которые проходит эшелон, L – расстояние переброски, v – среднесуточный пробег эшелона, квадратными скобками обозначается целая часть. В сущности, речь идет о том, что сутки уходят на погрузку войск, сутки на разгрузку и сутки эшелон проводит в каждом узле.

[3] Меньшей ценностью обладали Мальта, Кипр и Родос. Крит играл важную роль только на раннем этапе формирования греческой цивилизации, поэтому проведение операции «Меркурий» невыгодно аттестует понимание штабом ОКВ тонкостей игры на «мировой шахматной доске». Что же касается значения Сицилии, то оно было полностью осознано и отрефлектировано еще до первой Пунической войны (содержание которой, собственно, и заключалось в борьбе за остров Деметры). В этой связи забавно читать о дезинформационных мероприятиях союзников в 1943 году, когда была поставлена задача убедить противника в неизбежности вторжения крупных сил англо-американской коалиции на остров Сардинию, являющуюся стратегическим «зазеркальем» Средиземноморского ТВД.

[4] К сожалению (для искусства стратегии) переход господства на море от Великобритании к Соединенным Штатам Америки произошел мирным путем, поэтому значение этих ключевых пунктов не было в должной мере проявлено.

[5] О ключевых точках тихоокеанской «позиции» смотри С. и Е. Переслегины. «Тихоокеанская премьера». М., АСТ, Terra Fantastica, 2001.

[6] Этой точки зрения придерживается известный историк Ф.Бродель (во всяком случае, в отношении Западной Африки и Средиземноморского Ла-Манша: «Можно считать катастрофой в истории Испании тот факт, что после взятия Мелильи в 1497 году. Мерс-эль-Кабира в 1505-м, Пеньон де Велеса в 1508-м, Орана в 1509-м, Мостагенема, Тлемсена, Тенеса и алжирского Пеньона в 1510-м эта новая гранадская война не была продолжена со всей решительностью, и что итальянские химеры и относительная легкость захвата Америки заслонили собой эту малопривлекательную, но важнейшую цель. (…) Как отмечал один эссеист, Испания, которая наполовину принадлежит Европе, а наполовину – Африке, уклонилась таким образом от своей географической миссии, и впервые в истории по Гибралтарскому проливу «прошла политическая граница». Ф.Бродель. «Средиземное море и средиземноморской мир в эпоху Филиппа II». М. 2002.

[7] Мало известно, что Наполеону I удалось-таки нанести смертельный удар Великобритании. Это произошло в 1803 году, когда Первый Консул продал Северо-Американским Соединенным Штатам Луизиану. Вместе с междуречьем Миссури и Арканзаса (оперативным центром Североамериканского континента), САСШ приобрели реальную возможность установления гегемонии над обеими Америками. В перспективе это приводило к утрате Британской Империей цивилизационного лидерства. Так оно и случилось, хотя реализация достигнутого геополитического преимущества заняла у американцев 150 лет.

Кольца и мосты: евроазиатские транспортные коридоры 2004-2025 гг.

«Идеальная» геоэкономическая карта Евразии насчитывает пять транспортных колец, и представляется достойным удивления и сожаления то обстоятельство, что лишь одно из них сейчас как-то функционирует

Хотя это кажется парадоксальным, в ближайшие десятилетия азиатский континент будет меняться менее ощутимо, чем европейский. Быстрое развитие экономики Китая с неизбежностью приведет к распаду страны на промышленный Восток, переходной Север и аграрный Центр, но этот, обусловленный «транспортной теоремой» процесс будет развиваться медленно, и в течение 2000-10-х годов не вступит в стадию лавинообразного распада. В Центральной Азии и Закавказье практически вся социальная энергия будет затрачена на формирование новых этнокультурных плит. Русская плита, потерявшая свою прочность, находится в очень сложном положении, но наличие сразу нескольких каналов сбыта излишней пассионарности, видимо, позволит сохранить ее неизменной (если только экономика российского Дальнего Востока не начнет развиваться слишком быстро).

Сегодня глобализационные и постглобализационные процессы на евроазиатском суперконтиненте требуют постоянной «подпитки» финансовым, административным и, наконец, чисто военным ресурсом. Изыскать такой ресурс в необходимом количестве достаточно трудно. Альтернативой является создание сбалансированной и симметризованной единой евразийской коммуникационной системы, способной к развитию.

Не будет преувеличением сказать, что все евразийские геополитические конфликты ближайших десятилетий будут «привязаны» к этой формирующейся системе.

Коммуникационные сети должны решать две задачи, на первый взгляд, взаимоисключающие. Во-первых, согласно «транспортной теореме» для государства транспортные «коридоры» суть механизмы, обеспечивающие экономическое и культурное единство некой территории и сохранение ее господствующих идентичностей. Во-вторых, с позиций здравого смысла для суперконтинента, насчитывающего несколько цивилизаций/культур/этносов, коммуникации представляют собой обобщенную систему обмена (сырьем, технологиями, смыслами…).

Двум задачам соответствуют две различные формы коммуникационных сетей. Для сохранения организующих структур, «размываемых» транспортной теоремой, наиболее адекватными являются замкнутые кольцевые структуры, прорезанные сравнительно короткими радиальными ветвями: «колесо и спицы».

«Идеальная» геоэкономическая карта Евразии насчитывает пять транспортных колец, и представляется достойным удивления и сожаления то обстоятельство, что лишь одно из них сейчас как-то функционирует. Таким «условно действующим» кольцом является «центрально-европейское», включающее в свою орбиту страны Европейского Союза. Точкой «подключения» этого кольца к системе мировой торговли является крупнейший узел Роттердама-Европорта. Интересно, что фокус центрально-европейского кольца находится в Швейцарии, стране, не входящей в ЕС. Заметим, что одного этого обстоятельства достаточно, чтобы с юмором отнестись к ряду ультиматумов, направленных Швейцарии со стороны ЕС.

Если наши предположения о предстоящем распаде ЕС верны, то центрально-европейское кольцо в ближайшие десятилетия редуцируется в западноевропейское.

Для правильного распределения информационных/материальных/человеческих потоков центрально-европейское кольцо необходимо дополнить североевропейским (Янтарным), включающим Прибалтийские республики, Калининградскую область, Германию, Данию, Швецию, Норвегию, Финляндию, Северо-Запад России. Это кольцо также должно иметь свою точку «подключения» к мировым транспортным сетям, но, по различным причинам, ни один из существующих ныне портов для этой цели не подходит, что заставляет предложить концепцию выносного «свайного порта» в устье Финского залива.

В связи с прогрессирующим усложнением общемировой политической ситуации практически распалось на отдельные фрагменты средиземноморское транспортное кольцо, соединявшее Италию, Испанию, Португалию, страны Магриба – Марокко, Алжир, Тунис, Ливию и страны Леванта – Египет, Израиль, Сирию и т.д. «В теории» это кольцо должно иметь две точки «подключения» к мировой транспортной сети – Гибралтар и Суэц. Можно ожидать, что в среднесрочной перспективе это кольцо полностью попадет под контроль ислама (афроазиатской цивилизации).

Еще хуже обстоит дело на восточной окраине континента, где сейчас развивается новый узел геополитического напряжения, чреватый региональной катастрофой. Вместо единого Дальневосточного кольца, соединяющего Корею, Китай, Маньчжурию, русский Приморский край, Сахалин, Японию исторически сложились обрывки магистралей, геополитически не ориентированные и в значительной степени бессмысленные. Это – Япония с несколькими крупными портами и экономически малоэффективной дорожной сетью, включающей совершенно нерентабельный тоннель на Хоккайдо. Это русский Приморский край с единственной железной дорогой, являющейся ответвлением Транссиба. Это – Китайская КВЖД, это отрезки железных дорог вдоль побережья Китая и Кореи. Заметим, что каждый из этих транспортных участков самостоятельно пытается «подключиться» к мировой системе коммуникаций, что затрудняет геоэкономическую балансировку транспортных потоков.

Во всяком случае, «задачей дня» в рамках СТЭК является воссоздание полной системы транспортных колец суперконтинента и вывод ее на «рабочий режим». Представляет интерес также конструирование дополнительных замкнутых структур, повышающих уровень связности регионов. Речь идет, прежде всего, о проектировании единого Каспийского кольца, включающего территории Грузии, Армении, Азербайджана, Турции, Казахстана, Ирана и Ирака.

Заметим здесь, что стремление коммуникационных систем к замкнутости есть отражение стремления Евразии к экономической регионализации. ЕС представляет собой один из форматов такой регионализации, не обязательно лучший.

Для обеспечения межкультурного и межцивилизационного диалога в одном Представлении и для оптимизации межрегиональных экономических связей в другом наиболее адекватной структурой являются линейные «мосты» – вертикальные и горизонтальные коммуникационные линии. Заметим, что в известном смысле таким «мостом» можно считать Россию в целом.

Оптимальная система линейных «коридоров» определяется расположением этнокультурных плит и соответствующих им транспортных колец. Тем самым возникает следующая коммуникативная структура:

– Транссиб (Байкало-Амурская Магистраль является, по сути, расширением Транссиба) – широтный «коридор», соединяющий центрально-европейское и создающееся Дальневосточное кольцо. Узловые точки магистрали: Берлин, Варшава, Минск, Москва, Казань, Екатеринбург, Новосибирск, Иркутск, Советская гавань;

– Севморпуть, кратчайшая транспортная артерия, соединяющая Северную Европу (Янтарное кольцо) и Дальний Восток. Включает в себя Беломоро-Балтийский канал и окраинные российские моря. Эта коммуникационная линия активно развивалась в советское время, но сейчас находится в упадке, хотя ее экономическое значение за прошедшие десятилетия только возросло. Узловые точки – Санкт-Петербург (вернее, проектируемый аванпорт в Финском заливе), Петрозаводск, Архангельск, Игарка, Диксон, Певек, Провидение и далее – на Камчатку, Владивосток, Алеутские острова, Аляску;

– Каспийско-Тихоокеанский «коридор», соединяющий развивающееся Каспийское кольцо и азиатско-тихоокеанское побережье. Эта магистраль играет ведущую роль в процессе включения Китая в единую евразийскую систему торговли. В настоящий момент действует железнодорожная магистраль через Казахстан, станцию Дружба и далее в Китай через Урумчи на Ляньюнган. Речь идет о расширении этой транспортной артерии и включении ее в общую систему трансевразийских коридоров;

– По мере восстановления Средиземноморского и развития Каспийского кольца неизбежно встанет вопрос об их соединении. В принципе, соответствующий коридор – ТРАСЕКА – уже существует и проходит по территории Украины, Болгарии, Румынии, Грузии, Азербайджана, Узбекистана, Туркменистана, Кыргызстана, Казахстана, Таджикистана. К сожалению, ввиду неоптимального функционирования соответствующих колец, политической нестабильности в Закавказье и сложных географических условий эффективность этой коммуникационной линии невысока. В сущности, на сегодняшний день ТРАСЕКА заменяет недостроенные кольцевые структуры. Так, для Азербайджана объем транзитных перевозок составляет 0,68 млн. т. или 5% от общего грузопотока, для Узбекистана соответствующий показатель – около 1%. Дополнительные проблемы создаются отсутствием современных масштабных портовых сооружений на восточном побережье Черного моря;

– Южный транспортный коридор – важнейший меридиональный коридор, сшивающий Севморпуть (точка пересечения – Петрозаводск), Янтарное кольцо (Санкт-Петербург и его аванпорт), Транссиб (Казань), Средиземноморское кольцо (через Волго-Дон), Каспийское кольцо (Оля, Актау), ТРАСЕКА. Далее коридор уходит на юг, «подключая» к единой евразийской коммуникационной сети Афразию (через Ирак и Иран) и Индийский субконтинент (конечный терминал – Бомбей). По географическим условиям создание индийского транспортного кольца едва ли возможно, однако Южный Коридор, экономическая выгодность которого для стран-участниц очевидна, позволит поставить на повестку дипломатии, прежде всего, российской, вопрос о новой региональной структуре (Средневосточный пакт) в составе «вечных противников» Индии и Пакистана, а также России, Ирана и Ирака.

Социальная спектроскопия: идентичности

Идентичность возникает только в процессе взаимодействия с некой инаковостью, причем разные взаимодействия проявляют разные идентичности. Идентичность проявляется тем сильнее, чем конфлектнее взаимодействие

Известно, что муравей, изолированный от своего муравейника, умирает, даже если все его витальные потребности удовлетворяются. Для человека воздействие «эффекта толпы», демонстрации или «осажденной крепости» не столь наглядно, но также вполне измеримо. Этот эффект может быть описан в терминах «социоглюонного поля», создаваемого большими человеческими коллективами и оказывающего интегрирующее воздействие на поведение людей. Подобными эффектами объясняется сравнительная простота массового гипноза по сравнению с индивидуальным. Способность человека улавливать связующее поле, несомненно, носит паранормальный характер

Сформулируем гипотезу, согласно которой свойства «поля связи», описывающего «бесконтактное» и дальнодействующее воздействие человеческой массы на личность, могут быть изменены за счет механизма преобразования идентичностей. Исходной точкой гипотезы является известный Стэндфордский тюремный эксперимент 1971 г[1]. В ходе этого опыта в группе, разделенной случайным образом на «правых» и «виноватых», начался интенсивный «разогрев» с катастрофическими социальными эффектами.

Влияние изменения идентичности на характер динамики социальных связей позволяет рассматривать идентичность как источник и причину любых общественных процессов, скрытую форму пассионарности. Рождение/уничтожение идентичностей, переход идентичности из одной формы в другую маркирует состояние геополитической системы, и, равным образом, развитие геополитической позиции.

Тем самым, «идентичность» является ключевым понятием в современном прочтении геополитического дискурса.

Идентичность возникает только в процессе взаимодействия с некой инаковостью, причем разные взаимодействия проявляют разные идентичности. Идентичность проявляется тем сильнее, чем конфлектнее взаимодействие, то есть чем более аксиологически значимы различия между «своими» и «чужими» убеждениями и чем меньше таких отличий.

1. Идентичности существуют на уровне убеждений. Идентичность всегда отвечает на вопрос «кто ты?».

2. Идентичность всегда отвечает на этот вопрос: «я – тот-то»[2].

3. Идентичности проявляют себя превращением аксиологии в деятельную форму (идеологию).

Проявление идентичности есть процесс спонтанного нарушения симметрии. Если в двух- или многостороннем взаимодействии один из участников проявит свою идентичность (переведет свои ценности в деятельную форму), то с неизбежностью идентичность – не обязательно та же самая – будет проявлена и у остальных участников.

Примером такого спонтанного проявления идентичностей, безусловно, является Стэнфордский эксперимент.

Усредняя идентичности по разным социальным группам (с учетом ценностных «знаков») получаем три возможных результата:

социосистема не обладает идентичностью ни на каком уровне рассмотрения;

малые группы в социосистеме обладают идентичностью, общество в целом ее лишено. Такую социальную идентичность будем называть микроскопической;

общество, как целое, обладает макроскопической идентичностью.

Общество с проявленной макроскопической идентичностью не может быть стабильным (это следует из законов диалектики[3]), оно обречено на развитие.

В обществе с преобладающей микроскопической идентичностью развиваются вихревые процессы, сопровождающиеся социальным нагревом. Речь идет, по сути, просто о борьбе малых групп с предъявлением и разрушением взаимных идентичностей.

Иными словами, проявление идентичности вызывает социальное движение, и мы вправе рассматривать идентичности как социальное «топливо».

В процессе деятельности (макро- или микроскопической), вызванной некоторой проявленной идентичностью, эта идентичность затрачивается и, в конечном счете, исчерпывается, то есть – перестает проявляться. В применении к национальной динамике этот механизм был частично исследован В.Бранским в модели имперских ритмов[4].

[1] Осуществлен группой Ф.Зимбардо. 24 студента-добровольца жребием разделены на «заключенных» и «тюремщиков». Игра должна была продолжаться 20 дней, но была прекращена на шестой день, ввиду катастрофического социального разогрева: случай сумасшествия, непрерывный рост насилия, издевательства, нанесение тяжких телесных повреждений. Подробнее смотри: www.prisonexp.org

[2] В зависимости от контекста ответа идентичности могут быть разделены на скалярные, векторные и тензорные. Скалярная идентичность подразумевает ответ: стою на том, и не могу иначе. Векторная идентичность ситуационна: сейчас и здесь я католик. Тензоная идентичность интеграционна: в доступных вам терминах я одновременно, и католик, и протестант, и православный, и буддист. На самом деле, моя идентичность не сводится к этим понятиям и обозначаемым ими сущностям.

[3] «Наличие противоречий в системе или между системой и окружающей средой приводит к движению, направленному на разрешение данного противоречия» (первый закон диалектики в структурной формулировке). Проявленная макроскопическая идентичность подразумевает взаимодействие и конфликт аксиологий, переведенный в деятельную форму – то есть, наличие противоречия.

[4] Бранский В.П. Социальная синергетика и теория наций: Основы этнол. акмеологии. – СПб.: С.-Петерб. акмеол. акад., 2000.

Социальная спектроскопия: культуры и цивилизации

Современное мировое право, Евро-Атлантическое по своему происхождению, не позволяет принадлежащей к другой цивилизации стране, ее лидерам или бизнесменам войти в мировую элиту без утраты внешней (проявляемой) идентичности. Это не критично для евразийской цивилизации, где идентичность носит внутренний характер, однако, исламскими народами воспринимается как вызов

Хотя «спектроскопия» по государствам и этносам позволяет ввести в геополитику субъектность (поименно назвать «игроков» за «мировой шахматной доской»), она является вторичной по отношению к классификации, задаваемой параметром «цивилизация».

Представление о различных цивилизациях (культурно-исторических общностях), сосуществующих на земном шаре, было введено в науку Н.Данилевским. Он же связал формирование цивилизации с особенностями господствующих ландшафтов и показал, что цивилизации не смешиваются между собой и изменяются только в исторических масштабах времен.

Для А.Тойнби цивилизации всегда являлись «ответом на вызов». Тем самым и классифицировались они по типам вызовов (вызов моря, вызов пустыни, вызов тропического леса…). К сожалению, великий английский историк не опубликовал свои представления об иерархии вызовов, поэтому построить эвристическую картину цивилизаций в рамках модели А.Тойнби затруднительно.

Но не эвристичен и популярный ныне С.Хантингтон, который подошел к понятию цивилизации, скорее, с позиции Н.Данилевского или О.Шпенглера, нежели А.Тойнби. Американский исследователь не определяет само понятие, вернее, определяет – и очень подробно, но чисто описательно, что, по сути, одно и то же.

С.Хантингтон понимает под признаками цивилизации «культурную общность»: язык, историю, религию, обычаи. В рамках такого подхода решительно невозможно объяснить, почему между Испанией и Ирландией есть «культурная общность», а между Россией и Польшей ее нет. Чтобы защититься от подобных возражений, автор выкладывает на стол следующую карту: каждый сам знает, к какой цивилизации он принадлежит[1]. Иными словами, спектроскопия цивилизаций вытекает из рассмотренной выше рамки идентичности.

Выдвигая этот тезис, С.Хантингтон оказывается перед необходимостью, во-первых, ответить на вопрос какие идентичности образуют, а какие не образуют цивилизаций (ибо последних в рамках модели С.Хантингтона насчитывается только восемь), и, во-вторых, доказать, что никакие идентичности никогда не смешиваются. Ни того, ни другого автор не делает.

С.Хантингтон считает первичным признаком, порождающим расслоение Человечества на цивилизации, этноконфессиональную идентичность. Во всяком случае, он говорит: «Можно быть наполовину арабом и наполовину французом, сложнее быть наполовину католиком и мусульманином».

Но почему? В эпохи Халифата или реконкисты такая самоидентификация была устоявшейся и довольно распространенной практикой. Да и позднее конфессиональные различия отступали перед опасностью или выгодой. Отец Мушкетона из бессмертного романа А.Дюма «избрал для себя смешанную протестантско-католическую веру». В это же время на островах Карибского моря произошло столкновение идентичностей, и ответом на фразу: «мы повесили их не как французов, а как еретиков» было: «вас повесят не как испанцев и католиков, а как бандитов и убийц». В сущности, автор делает очень далеко идущие выводы из такого случайного и преходящего явления как развернувшийся на рубеже тысячелетий «парад конфессиональных идентичностей». И даже одной, а именно мусульманской, конфессиональной идентичности. Можно согласиться с автором, когда он настаивает на судьбоносности «мусульманского возрождения» для Запада (во всяком случае, с необходимостью учитывать современный политический ислам как стратегический фактор спорить не приходится), но вот имеет ли это социальное явление теоретическое значение? В конце концов, никто не доказал, что распространение политического ислама представляет собой естественный, а не сконструированный социальный процесс.

Вероятно, построения С.Хантингтона можно исправить и конкретизировать (в результате «Конфликт цивилизаций» превратится, скорее всего, в осовремененную форму «России и Европы» Н.Данилевского), однако и модернизированная версия будет содержать все «родовые признаки» индуктивного подхода, малопригодного для геополитического анализа.

Попытаемся мыслить в аналитической парадигме.

Назовем «технологией» любой проектор информационного пространства на онтологическое. Определим «цивилизацию», как образ жизни, заданный в виде совокупности общественно используемых технологий и рамочных ограничений, наложенных на эти технологии. Иными словами, «цивилизация» есть способ взаимодействия носителей разума с окружающей средой.

Рамочные принципы, маркирующие цивилизации, можно выбирать различными способами. Таким образом, можно построить несколько цивилизационных разложений, которые – при одинаковом числе параметров отбора – должны быть эквивалентными. Собственно, те инварианты, которые будут оставаться неизменными при любых «вращениях» в пространстве параметров и должны рассматриваться нами как наиболее фундаментальные социальные общности, формы существования Человечества.

В рамках восьмиаспектной структуры информационного пространства[2], модель рамочных принципов цивилизации может быть построена дихотомическими разложениями:

время – пространство;

личность – масса;

рациональное – трансцендентное;

духовное – материальное.

Такой подход выделяет 16 возможных цивилизаций, не все из которых, однако, существуют в реальности. Эквивалентное распределение по цивилизациям предлагает анализ по мирам-экономикам А.Кондратьева[3]; А.Неклесса[4] использует спектроскопию, основанную на мировом разделении труда.

Стороны каждого бинарного разложения связаны некоторым аналогом принципа неопределенности В.Гейзенберга и не могут быть совмещены в рамках одной психики. Человек, во всяком случае, человек с сегодняшней структурой высшей нервной деятельности, не в состоянии интегрировать своим мышлением картины мира, отвечающие принципу развития (время-ориентированная цивилизация) и принципу соответствия, известному как «дао» (пространственно-ориентированная цивилизация). Просто потому, что семантический спектр понятия «дао» на любом время-ориентированном языке пуст: «Дао, которое можно выразить словами, не есть подлинное дао».

Предложенная выше дихотомическая классификация удовлетворительно описывает «хаттингтоновское разложение», в парадигме которого осуществляется современное американское геополитическое планирование. Тем самым, она прагматически удобна.

Инфопсихологическая модель позволяет выделить три вполне сформировавшиеся, осознающие себя самостоятельные цивилизации.

Западная или Евро-Атлантическая цивилизация относится к время-ориентированным, личностным, рациональным, материальным. Иными словами, ее парадигмальные ценности: развитие – человек (свобода) – разум (познание) – богатство. Эта цивилизация составляет основу Ойкумены, она сосредоточила в своих руках более половины накопленных человечеством ресурсов и играет ведущую роль в большинстве международных организаций.

Евразийская цивилизация включает Китай, Корею, Японию, Индию, некоторые страны Юго-Восточной Азии. Эта цивилизация пространственно – и коллектив-ориентирована, духовная. Рациональность ее не определена, поскольку современная Евразийская цивилизация представляет собой суперпозицию двух очень близких культур: рационального конфуцианского Китая и трансцендентной буддистской Индии.

Евро-Атлантическая и Евразийская цивилизация взаимно дополнительны, что указывает на отсутствие почвы для серьезных конфликтов между ними. (Мир поделен, причем каждый из партнеров владеет именно той его «половиной», которая представляет для него ценность).

Напротив, Афразийская (Исламская) цивилизация подобна Западу почти во всем: она время-ориентирована, рациональна, материальна. Единственное разграничение происходит на уровне коллективности: мир Ислама – общинно-ориентирован. В данном случае никакой дополнительности нет: цивилизации ведут остро конфликтное существование и делят конечные материальные ресурсы.

Современное мировое право, Евро-Атлантическое по своему происхождению, не позволяет принадлежащей к другой цивилизации стране, ее лидерам или бизнесменам войти в мировую элиту без утраты внешней (проявляемой) идентичности. Это не критично для евразийской цивилизации, где идентичность носит внутренний характер, однако, исламскими народами воспринимается как вызов.

Понятно, что евразийская цивилизация «привязана к месту»: диаспоральные китайцы, корейцы, индусы и т.п. не принадлежат к ней (обычно, они включены в жизнь цивилизации страны пребывания). Напротив, Евро-Атлантическая и Афразийская цивилизации носят фрактальный характер: каждый эмигрант служит в данном случае каналом экспансии, «квантом-переносчиком» атрибутивных признаков своей цивилизации.

Цивилизации структурируются в виде культур, отличающихся друг от друга граничными условиями. Например, интерпретацией исходных цивилизационных принципов (свобода для всех или свобода для элит? свобода материальная или свобода духовная?).

Цивилизации разделяются структурообразующими принципами, связанными соотношением неопределенности. Вследствие этого взаимопонимание цивилизаций или их представителей – чрезвычайно сложный и длительный процесс, обычно сопровождающийся построением специфической культуры-транслятора. Культуры, сосуществующие в рамках одной цивилизации, различаются только убеждениями, поэтому возможен любой, сколь угодно сложный их синтез.

Обратим внимание на относительную бедность цивилизационной структуры мира: из шестнадцати возможных структур реализовано всего три, причем одна из них занимает пять геополитических единиц (Америка, Австралия, европейский и русский субконтиненты, Еврамерика), вторая – две единицы (АТР и индийский субконтинент) и третья – одну (Афразия)[5].

Заметим здесь, что положение России на «карте цивилизаций» уникально: страна находится на пересечении векторов всех трех великих цивилизаций. Что, собственно, и делает нашу страну одним из пяти или шести игроков на «мировой шахматной доске».

[1] Даже сугубо формально это не верно. В лучшем случае человек знает, к какой цивилизации он хочет принадлежать. В рамках подхода Н.Данилевского (и, насколько можно судить, С.Хантингтона) цивилизационные признаки маркируются архетипами, то есть «прописаны» на уровне коллективного бессознательного. Которое, конечно же, совершенно не обязательно согласуется с индивидуальным созданием. Утверждая, что каждый знает, к какой он цивилизации принадлежит, С.Хантингтон, конечно, не предполагает услышать в ответ на вопрос «Кто ты?» чеканный ответ «Я – представитель Западной, Православной, Конфуцианской, Мусульманской, Латиноамериканской, Японской, Буддистской, Африканской (нужное подчеркнуть) цивилизации». В лучшем случае такой ответ можно получить «наводящими вопросами». Мне не однократно приходилось работать с системой убеждений человека (в рамках психологического тренинга) и, я должен сказать, что цивилизационную идентичность люди рефлектируют и, тем более, проявляют крайне редко.

[2] См. Р.Седых «Информационный психоанализ». М., 1996.

[3] М.Кожаринов. Попутный ветер будет завтра. Графики Кондратьева: ретроспектива и прогноз» М., 2001.

[4] Смотри, например: «Россия в новой системе координат: цивилизационных, геоэкономических, геополитических». – Научный альманах “Цивилизации и культуры”. Вып.3. Россия и Восток: геополитика и цивилизационные отношения. М.: Институт востоковедения РАН, 1996, с.56-72

[5] То, что Австралазия не занята на данный момент ни одной цивилизацией, будет иметь весьма важные геополитические последствия. Относительное спокойствие в этом районе мира сохраняется лишь до тех пор, пока одна из сторон не нарушит сложившиеся равновесие. Таким «игроком» могут стать Соединенные Штаты, которым выгодно расширить пространство «борьбы с терроризмом», включив в него Малайзию и Индонезию. Неожиданные резкие действия в экономической плоскости может предпринять Япония, издавна рассматривающая Южные Моря как зону своих жизненных интересов и возможное направление экспансии. Наконец, недавние высказывания премьер-министра Малайзии Махатхира Мохаммада, заявившего, что «мусульманский мир безнадежно слаб и отстал в развитии», можно рассматривать как определенную геополитическую заявку. Для афразийской цивилизации жизненно важно установить контроль над районом Южных морей. С другой стороны для Малайзии, которая сейчас создает новую исламскую культуру, не менее значимы связи с традиционным исламом

Стратегия за Белоруссию, или Рыночная цена независимости

Для России выгодно всячески тормозить развитие Союзного государства, препятствуя его трансформации в федеративную структуру. На данном этапе, конечно. Очень похоже, что именно такими соображениями руководствовуется Президент Путин. «Мяч» находится на белорусской стороне, и Лукашенко сейчас очень непросто отбить его. По внутриполитическим соображениям он не может ни отказаться от идеи интеграции ни принять условия Москвы. Это значит, что решение будет отложено, хотя это отвечает только интересам России

Республика Беларусь – может быть, самое странное из политических образований, возникших на руинах Советского Союза. За более чем тысячелетнюю историю белорусского народа (первое упоминание города Полоцк в летописях относится к 862 году) независимое национальное государство просуществовало только девять месяцев – с 25 марта 1918 года по 1 января 1919 года. Заметим, что в течение этих 282 «дней свободы» большая часть страны была оккупирована кайзеровскими войсками, и реальное административное управление территории Белоруссии находилось в руках немецкой военной администрации.

Отсутствие реального опыта государственности не помешало Верховному Совету Республики Беларусь принять 27 июля 1990 года Декларацию о суверенитете и начать строительство новой территориально-административной системы. Очень быстро выяснилось, что никаких ресурсов для такого строительства на территории Белоруссии нет.

Из всех известных человечеству полезных ископаемых в пределах «белорусского балкона» встречаются поваренная и калийная соль, а также торф. Торфа много: на территории страны располагаются 9.000 болот[1], но экспортным потенциалом этот ресурс не обладает. Даже если недавно созданная технология «коксования» торфа имеет какие-то экономические перспективы (а это более чем сомнительно), «продвинуть» белорусское сырье на мировой рынок не удастся, поскольку единственным возможным покупателем этого товара является Россия, которая сама владеет промышленными запасами торфа.

Белоруссия – равнинная страна. Перепад высот между Дзержинским холмом в Минской области и долиной Немана составляет менее 250 метров. Таким образом, несмотря на большое количество рек, Белоруссия практически лишена гидроэнергии.

Из общей площади в 20,7 млн. гектаров только 6,2 млн. гектаров относится к пахотным землям и 3,1 млн. – к «иным сельскохозяйственным угодьям»[2]. В Белоруссии развито мясное и молочное животноводство, выращивается лен, картофель, сахарная свекла, зерно. Однако, сельское хозяйство соседей Белоруссии более товарно. Белорусская сахарная свекла не может конкурировать с украинской, продукция молокозаводов уступает по объему и ассортименту прибалтийской. Значение белорусского агропромышленного комплекса, таким образом, ограничивается местными рамками.

В свое время Советский Союз вложил огромные средства в развитие белорусского машиностроения. Руководителям Беларуси, в отличие от лидеров прибалтийских государств, хватило здравого смысла сохранить это наследие. Они даже сумели приумножить его, своевременно вложив средства в модернизацию технологических линий.

Белоруссия производит автомобили, телевизоры, подшипники, станки, выпускает ряд уникальных электротехнических изделий. Однако белорусское машиностроение создавалось как элемент общесоюзной экономики и сохранило все ее «родовые признаки». Оно принципиально незамкнуто. Иными словами, оно не только требует дешевого сырья, но и ориентировано на единственный рынок сбыта.

Эта экономическая реалия (незамкнутость экономики относительно сырья, энергоносителей и рынков сбыта) обусловила всю социальную эволюцию Республики Беларусь. Обретя независимость, Белоруссия оказалась перед выбором: пойти по пути Латвии и полностью демонтировать советские индустриальные производства либо, напротив, всячески поддерживать промышленный потенциал, тем самым, сохраняя на территории своей страны Советский Союз. Первое решение во всех вариантах приводило Минск к полной экономической катастрофе, тем более что в отличие от Прибалтийских Республик Беларусь не могла рассчитывать на серьезные западные инвестиции. Альтернативный выбор был меньшим злом, но, как будет показано ниже, он поставил под сомнение необходимость белорусской государственности.

Дальнейшие события развивались форсированно. «Советская» экономика (скажем осторожнее, «многоукладная экономика со значительными пережитками социализма») подразумевала жесткое валютное и финансовое регулирование, государственный контроль над «жизненно-важными областями производства», патерналистскую социальную политику. Эта система могла быть реализована только при авторитарном управлении, опирающемся на информационную блокаду. Последнее означало непременный конфликт власти с либеральной интеллигенцией, а в перспективе ухудшение отношений с США и ЕС и дипломатическую изоляцию страны. Данное обстоятельство – с учетом того, что все промышленное производство Беларуси было изначально замкнуто на российских потребителей – привело к созданию Союзного государства. Все эти «ходы» правительства А.Лукашенко вынужденные, и обвинять Президента РБ в «фашистских взглядах» – значит, не понимать всей сложности ситуации, в которой перманентно находилась республика.

Но точно также бессмысленно искать в действиях руководства Республики какую-то стратегию. Даже в сравнении с Украиной бросается в глаза отсутствие целеполагания у правительства А.Лукашенко. Вся история белорусской государственности в 1990 – 2002 годах – одна сплошная тактика.

Отсутствие стратегической «рамки» привело республику в экономический и социальный тупик. Сегодня главная проблема Белоруссии заключается в том, что Россия, являющаяся ее основным торговым и политическим партнером, отнюдь, не консервировала на своей территории советские производственные отношения – если у кого-то и были на этот счет иллюзии, дефолт 1998 года их развеял. Современная российская экономика носит значительно более открытый и рыночный характер, нежели белорусская, следовательно ни о каком равноправном взаимодействии не может быть и речи. Сложилась парадоксальная ситуация: в финансово-экономической «пищевой пирамиде» Россия, являющаяся экспортером сырья, стоит выше, нежели Белоруссия, производящая продукцию точного машиностроения.

Со временем такое положение дел только усугубится. Следовательно, для Беларуси выгодно форсировать создание Союзного государства, а в интересах России не спешить с принятием на себя определенных обязательств по этому вопросу. Чем больше пройдет времени, тем выгоднее для России будет Договор о союзе. Собственно, уже сегодня речь идет только об одной версии интеграции: Белоруссия присоединяется к России, образуя в ее составе шесть (или семь, если Минск будет выделен в отдельную административную единицу) субъектов Федерации. На встрече Президентов это было высказано «прямым текстом», что вызвало раздражение А.Лукашенко. Его можно понять – помимо того, что такой исход означает бесславный конец национального проекта «Республика Беларусь», он еще и приводит к резкому ослаблению позиций белорусской политической элиты и самого А.Лукашенко.

Однако предложить разумную альтернативу «интеграции по-русски» не в состоянии никто, и меньше всех – лидер Белоруссии. Конечно, несколько лет назад, в период максимального ослабления России, в польской прессе всерьез обсуждалась тема воссоздания древней Речи Посполитой – от Одера до Смоленска. Но, во-первых, сейчас эта политическая химера «несколько утратила актуальность», а во-вторых, статус Белоруссии в объединенном Польско-Литовском государстве будет даже ниже, нежели в Российской Федерации. Можно, конечно, замкнуться в своих границах, провозгласить автаркию, придумать что-то вроде идей Чучхе и какое-то время «строить социализм в одной отдельно взятой стране», но перспектив у такой стратегии нет, и рано или поздно Беларуси придется снова обратиться к России и реанимировать концепцию Союзного государства.

Это вполне очевидно, и резкие протесты А.Лукашенко не произвели особого впечатления на Президента В.Путина. Кремлю ясно, что Белоруссия не может избежать присоединения к РФ, и что обсуждению со стороны Минска подлежат только детали «интеграционного процесса». Вопрос, требующий стратегического анализа, заключается совсем в другом.

Может ли Россия избежать присоединения к себе Республики Беларусь?

В действительности, те экономические ресурсы, которыми владеет Белоруссия, уже находятся в полном распоряжении России. Интеграция, конечно, упростит оформление транзакций и ускорит товарооборот, но с позиции крупного российского бизнеса такой результат вряд ли окупит вложения.

Присоединение Белоруссии – это очень большие затраты. Речь идет о реструктуризации развитой, но старомодной экономики (причем, далеко не только тех ее отраслей, в которых нуждаются российские производители), о приведении в порядок белорусских финансов, об упорядочивании банковской системы, о переходе к единой денежной единице. Последнее может быть чревато серьезными последствиями ввиду растущей неустойчивости мировой валютной системы. Вероятно, российский ЦБ, сравнительно благополучно выпутавшийся из такой сложной ситуации, как дефолт, сумеет правильно организовать обмен «зайчиков» на рубли, но это опять-таки потребует ресурсов, по крайней мере, организационных.

Следующей проблемой являются люди. Население Белоруссии составляет почти десять миллионов человек: это дешевая, но весьма квалифицированная рабочая сила. Поскольку уровень жизни в республике ниже, чем в Российской Федерации, придется либо поднимать его, либо смириться с возникновением значительного антропотока, направленного из Полесья в Москву и Московскую область. Такой антропоток приведет к росту социальной напряженности (что несущественно) и вызовет долговременный экономический спад на всей белорусской территории. Это означает, что поставки машиностроительной продукции из Белоруссии в Россию могут упасть, а не возрасти.

Следует также учитывать существование белорусского национализма – тому, что сейчас проявления этой социальной болезни видны только под микроскопом западных СМИ, мы обязаны исключительно авторитарности режима А.Лукашенко.

Наконец, присоединение Белоруссии обострит международные отношения, поскольку немедленно «всплывет» проблема восточной границы Польши.

Все эти трудности разрешимы, но не видно ради чего их разрешать. Что выиграет Россия, взяв на себя груз социальных, экономических и политических проблем Республики Беларусь?

Подразумевается ответ: «престиж». Ближайшей задачей российской государственности считается новое «собирание русских земель», и с этой позиции присоединение Белоруссии станет крупным политическим успехом правительства В.Путина. В ряде источников указывается даже, что российско-белорусская интеграция создаст политическое давление на Украину и государства Прибалтики, способствуя облегчению положения русского/русскоязычного населения в этих странах.

Отрицать наличие у России такой цели было бы странно. Можно согласиться и с тем, что присоединение Белоруссии будет (при правильных действиях со стороны российского руководства) стимулировать интеграционные процессы по всему «ближнему зарубежью». Однако с моей точки зрения подобное развитие событий преждевременно и потому не отвечает стратегическим интересам России.

«Новая Российская Империя» может возникнуть, только если предварительно будут выполнены следующие «непременные условия»:

создана международная обстановка, при которой ресурсы США и стран Европейского Союза ни при каких условиях не могут быть обращены против России;

российская экономика растет настолько быстро и устойчиво, что прибыли от включения в состав государства новых территорий заведомо превосходят издержки на освоение этих земель;

существует осмысленное и содержательное целеполагание такой Империи.

В среднесрочной перспективе эти задачи будут решены, но на сегодняшний день ни одно из перечисленных условий не выполнено.

Мы вновь приходим к сформулированному выше общему правилу: для России выгодно всячески тормозить развитие Союзного государства, препятствуя его трансформации в федеративную структуру. На данном этапе, конечно.

Очень похоже, что именно такими соображениями руководствовуется Президент В.Путин. «Мяч» находится на белорусской стороне, и А.Лукашенко сейчас очень непросто отбить его. По внутриполитическим соображениям он не может ни отказаться от идеи интеграции ни принять условия Москвы. Это значит, что решение будет отложено, хотя это отвечает только интересам России.

Это значит также, что Белоруссии все-таки придется создавать собственную позитивную стратегию.

Всякая национальная стратегия есть способ утилизации уникальных ресурсов страны для достижения государственной цели. Эти два фактора – цель и уникальный ресурс – образуют ту ось, вокруг которой вращается процедура планирования.

В нашем случае ситуация вырождена, поскольку единственной приемлемой государственной целью республики Беларусь является объединение с Россией. Само по себе это означает, что провозглашение белорусского суверенитета было стратегической ошибкой: стоило ли добиваться независимости, если через двенадцать лет приходится решать задачу, как бы эту независимость отдать или при особо благоприятных обстоятельствах продать?

Что же касается уникальных ресурсов, то, по крайней мере, один такой ресурс у страны имеется. Речь идет о ее географическом положении. Белоруссия представляет собой, по терминологии Сунь-Цзы, типичную «местность-перекресток».

Территория «белорусского балкона» необходима для развертывания давления запада на Россию. Это суждение, впервые сформулированное полководцами Речи Посполитой, было блестяще аргументировано в 1941 году танками Г.Гота и Г.Гудериана.

Территория «белорусского балкона» может также быть использована Россией для оказания воздействия на Европу. В 1944 году эта геополитическая истина была продемонстрирована К.Рокоссовским в ходе блестящей операции «Багратион».

Хотя почти все белорусские дороги вытянуты в широтном направлении, территория «белорусского балкона» предоставляет возможность быстрого и неожиданного маневра вдоль меридиана. Примерами подобных операций служат сосредоточение 2-й (неманской) русской армии против Восточной Пруссии в августе 1914 г., поворот 2-й танковой армии Г.Гудериана на Киев летом – осенью 1941 г., развертывание войск И.Баграмяна и И.Черняховского против Прибалтики в 1944 г. Можно сформулировать общее правило, согласно которому при любом конфликте России и Европы стороне, захватившей инициативу, выгодно владение Белоруссией. Понятно, что хотя здесь приведены военные примеры, как более наглядные, это правило выполняется также при торговых, конфессиональных, идеологических и цивилизационных конфликтах.

Тем самым оказывается, что маленькая Белоруссия, лишенная природных ресурсов и обладающая совершенно недостаточной дорожной сетью (к тому же сильно поляризованной) имеет отчетливое геополитическое значение. По крайней мере, так обстоит дело сейчас, когда мир в значительной мере потерял стабильность, а создание новых региональных государственных объединений находится в зачаточном состоянии. Сегодня минская автострада – ключ к Москве, Вильнюсу и Киеву. Но, прежде всего, она – ключ к Польше.

Стратегическое планирование за любые страны Восточной Европы (в том числе, за Россию) неизменно сталкивается с «проблемой Польши». Эта страна, образующая самостоятельную культурную страту Евро-Атлантической цивилизации[3], связывает западную и восточную ветви христианства, что определяет выдающуюся роль Варшавы в современном многополюсном мире. К сожалению, исторический опыт Польши делает ее враждебной России, что может привести к ряду проблем и даже поставить под сомнение русский национальный проект. В этой связи значение для России территории Республики Беларусь, возможно, придется переоценить.

К сожалению, сама Белоруссия не является и в ближайшее время не станет субъектом проектирования мирового пространства. Поэтому Минск не может самостоятельно сконструировать такую международную обстановку, в которой Россия будет отчаянно нуждаться в белорусских коммуникациях. Но, насколько можно судить, эта обстановка сложится «естественно» – в силу уже сформировавшейся политической инерции. Белорусское руководство обязано грамотно распорядиться этим шансом.

Следует еще раз подчеркнуть: военные аналогии используются здесь только для наглядности построений. Современная стратегия подразумевает торговую экспансию, информационное давление, семантическую блокаду, юридическую дискриминацию. Война XXI столетия есть столкновение проектов, а не армий.

Но если информационно-проектное взаимодействие есть «сознание» современной стратегии, то «вещественная война» – танковые рейды, воздушные удары, пехотные прорывы – образует ее «подсознание». Необходимо в обязательном порядке учитывать, что «географическое место точек»: плацдарм, пригодный для физического развертывания материальных армий, всегда можно использовать для виртуального развертывания информационных армий.

Таким образом, геополитический ресурс Республики Беларусь есть в то же время и ее информационный ресурс.

Мы пришли к выводу, что основой стратегического планирования за Белоруссию, СГ или за те круги в России, которые заинтересованы не только в самом союзе с Белоруссией, но и в тех шагах, которые логически вытекают из такого союза (а речь может идти только о создании русского цивилизационного проекта, как альтернативы ЕС, и включении Польши в орбиту этого проекта) должна быть концепция виртуальной геополитики.

Эта концепция использует такие семантические конструкты, как «собирание русских земель», «новая Империя», «естественные границы России», «возрождение сверхдержавы», но лишь в качестве информационного прикрытия подлинной русской проектности. Разворачивая в мировом проектном пространстве виртуальные геополитические смыслы, Россия отвлекает внимание Запада от своих действий по конструированию на евразийском континенте новой геоэкономической и геокультурной общности, имея в виду в подходящий момент «обменять» согласие дезавуировать свои «имперские амбиции» в Европе на признание «де-юре» сложившего положения вещей в Азии.

Стратегия «виртуализации геополитики» требует от Минска быстро насытить свое информационное пространство новыми смыслами. Поскольку русский (наряду с белорусским) является государственным языком Белоруссии, эта задача не вызывает трудностей. Более того, она позволяет придать Беларуси государственную уникальность и определить место страны в мировом/федеральном разделении труда.

Белоруссия должна приобрести статус страны – испытателя социальных технологий. Прежде всего, речь идет о российских социальных технологиях[4]. Для подобных экспериментов государство с небольшой плотностью и значительной однородностью населения, с полностью зависимой экономикой и централизованной политической системой подходит как нельзя лучше.

Практически речь идет об использовании Белоруссии как «вынесенной площадки» социальных (постиндустриальных) производств. Аналогичным образом, Индия и страны Юго-Восточной Азии использовались как площадка индустриальных производств. При всей опасности соответствующих предприятий для природной и культурной среды такая политика привела к быстрому экономическому подъему и превратила Индию в третью военную державу мира, а азиатских «тигров» – в самые динамически развивающиеся страны Ойкумены.

Предоставив свою территорию для российского социального экспериментирования, Белоруссия извлечет тройную прибыль:

во-первых, подобные эксперименты, разумеется, оплачиваются, если не в мировой валюте, то в форме тех или иных преференций;

во-вторых, Белоруссия займет определенное место на формирующемся рынке социальных (постиндустриальных) технологий;

в-третьих, те технологии, которые окажутся успешными, будут бесплатно развернуты на территории Республики.

Следует также учесть, что подобная «концессионная практика» насыщает белорусское информационное пространство русскими смыслами, притом – инновационными смыслами, а также «привязывает» Россию к Белоруссии, что является, как отмечалось выше, основной целью любой разумной стратегии за Беларусь.

[1] А также свыше 10.000 озер и 20.800 рек и ручьев.

[2] Значительный ущерб земельному фонду Белоруссии был нанесен плохо продуманной мелиорацией в 1970-е годы.

[3] Для сравнения: Франция, например, вообще не смогла образовать собственную страту. Германия сумела сформировать уникальную культуру, но потеряла ее в ходе мировых войн.

[4] Так, российскую (Грефовскую) реформу среднего образования просто необходимо проверить на «стране, которую не жалко». (с) О. фон Бисмарк

Теорема Мэхена

Россия/Советский Союз никогда не имели экономических или географических предпосылок для перехода к «океанической стратегии». Единственная попытка, предпринятая при Николае II, закончилась национальной катастрофой. Однако, определенное давление на мировые торговые пути Россия, с ее традиционно высоким геополитическим потенциалом, оказывала, оказывает и должна оказывать в будущем

На поверхности материка транспортные операции осуществляются только по дорогам, соединяющим транспортные узлы, что позволяет точно считать инфраструктурное сопротивление и рассматривать позицию как конечную сумму узлов. На море практически через любую точку поверхности можно провести коммуникационную линию. При этом средняя скорость движения грузов на море, обычно, выше, чем на суше[1].

Таким образом, море следует понимать как «континуум узлов»: инфраструктурную сеть с пренебрежимо малым транспортным сопротивлением. В рамках геополитического «близкодействия» страны, разделенные судоходным морем, должны рассматриваться в качестве региональных соседей.

Соответственно, геополитическая позиция, опирающаяся на морские коммуникации, всегда имеет преимущество над чисто материковой позицией. Это утверждение было обосновано А.Мэхеном в его трудах: «О влиянии морской силы на историю» и «О влиянии морской силы на французскую революцию и империю».

«Океаническая стратегия» является слишком привлекательной, чтобы не быть соответственно очень дорогой. Морские позиции тоже имеют свои центры связности, потеря или блокада которых обесценивает всю систему коммуникаций. Создание подобных инфраструктурных узлов и их содержание очень ресурсоемко, да и не в любом месте побережья может быть создан коммерческий порт или военно-морская база.

Кроме портов, «океаническая стратегия» требует флота, причем, не только гражданского, который всегда рентабелен, но и сугубо затратного – военного. Практически, затраты на постройку и содержание боевых кораблей и средств их базирования необходимо включать в оценку коммерческой эффективности морской торговли.

Россия/Советский Союз никогда не имели экономических или географических предпосылок для перехода к «океанической стратегии». Единственная попытка, предпринятая при Николае II, закончилась национальной катастрофой. Однако, определенное давление на мировые торговые пути Россия, с ее традиционно высоким геополитическим потенциалом, оказывала, оказывает и должна оказывать в будущем.

Все, что говорилось о море справедливо и для «Пятого океана», причем в гипертрофированной форме. Скорость самолета более чем на порядок превосходит скорость поезда или океанского лайнера. Любая точка неба обладает высокой связностью… для страны, имеющей достаточный авиационный парк и средства его базирования.

Увы, стоимость современных аэродромных комплексов столь же велика, как и у океанских портов, и точно так же их нельзя разместить в произвольной местности. Авиалайнеры дороги в производстве и эксплуатации: практически, они рентабельны лишь при перевозке жизненно важных товаров. И, разумеется, – людей, которые во все эпохи остаются наиболее дорогим и ценным грузом.

Самолеты весьма уязвимы от атак с неба и земли, от террористических актов, погодных условий, наконец, просто от несчастных случаев. Это обусловило крайнюю нестабильность рынка авиаперевозок[2].

Тем не менее, сегодня «воздушная связность» вносит значительный вклад в обеспечение общей региональной и государственной связности. В первую очередь это касается стран с большой территорией, таких как США, Канада, Австралия, Россия. Заметим, что Соединенные Штаты, имея превосходную дорожную сеть и огромное количество автотранспорта, широко пользуются среднемагистральными авиалайнерами для переброски людей и дорогих грузов на расстояние порядка 1.000 километров.

Для России с ее крайне низкой плотностью дорожной сети (особенно на северо-востоке) гражданская авиация представляет собой не столько транспортную систему, сколько инструмент национальной безопасности, и понятно то внимание, которое уделяло авиатранспорту имперское коммунистическое правительство.

В 1960-х годах Н.Хрущев предпринял интересную в геополитическом отношении попытку ответить на преимущество противника на море и в воздухе захватом господства в космосе. Вероятность реализации такой «космической стратегии» в условиях экономического, научного и технического отставания СССР от Западных держав была минимальна, тем не менее, замысел Н.Хрущева следует признать правильным, ибо при использовании стандартных геополитических приемов никаких шансов не было вообще.

[1] Разумеется, суточный пробег железнодорожного вагона много выше, нежели самого быстроходного коммерческого судна. Но если пассажирские составы действительно следуют со скоростью 60 км/час и выше, то грузовой железнодорожный транспорт «застревает» на всех узловых станциях, в результате чего реальная средняя скорость перемещения грузов редко превышает 20 км/час.

[2] Несмотря на помощь со стороны государства, крупные американские авиакомпании так и не оправились от удара, который был нанесен им террористическим актом 11 сентября 2001 г. Их убытки за 2001 г. и три квартала 2002 года носят катастрофический характер и исчисляются миллиардами долларов.

Теорема о "естественных границах"

Вопреки установившемуся мнению, глобализация не отменяет "теоремы о естественных границах". Просто с развитием индустриализма "естественные границы" некоторых держав расширились до пределов земного шара, и этим империям удалось навязать мировому сообществу свою концепцию "ограничения государственных суверенитетов"

Назовем «геополитической позицией» систему взаимодействия региональных экономик (локальный рынок) вместе со средствами инфраструктурного обеспечения.

Задачей геополитической стратегии является анализ позиции и определение методов ее преобразования в желательную для Пользователя[1] сторону.

Позиции называются «эквивалентными», если при переходе между ними структура региональной экономики не меняется. Позиция является «выигрышной», если она эквивалентна конечной позиции, в которой реализуется поставленная Пользователем текущая цель. Позиция оказывается «проигрышной», если любое ее преобразование приводит к «фатальной воронке»[2]. Поскольку геополитика есть игра с ненулевой суммой, позиция, выигрышная для одной из сторон, не обязательно является проигрышной для другой.

Позиции, не принадлежащие к классу выигрышных или проигрышных, называются «неопределенными». Неопределенная позиция является равной, если для нескольких конфликтующих сторон[3] мощности пространства решений, не ухудшающих позицию, совпадают. В противном случае можно говорить о преимуществе одного или нескольких участников конфликта.

При оценке позиции исходным фактором является сравнение геополитических потенциалов[4] взаимодействующих регионов. Следует иметь в виду, что, во-первых, мир пока еще остается индустриальным и материальным: тем самым, речь идет о контактном трансграничном взаимодействии, – и, во-вторых, что учитывается потенциал региона, а не всей, стоящей за ним государственной системы.

Геополитическое взаимодействие носит характер близкодействия.

Следующим по важности фактором является связность геополитического региона s. Позиция является тем более связной, чем выше отношение стоимостного эквивалента грузовых/информационных/пассажирских потоков внутри региона к стоимостному эквиваленту произведенных товаров/услуг/информации/рабочей силы внутри региона. (Иными словами, связность определяется отношением перемещаемого внутри региона геополитического потенциала к производимому).

Степень открытости региона w вычисляется через отношение геополитического потенциала, переносимого через границу региона, к внутрирегиональным трансакциям. Разумеется, может быть измерена дифференциальная открытость – вдоль того или иного пространственного вектора[5].

Конкретный региональный геополитический анализ включает, прежде всего, вычисление внутренней связности региона и его степени открытости. Далее следует изменить масштаб стратегирования, имея в виду построение новой региональной «карты». Понятны требования к этой «карте», изображающей геополитически преобразованный регион:

степень открытости w стремится к единице;

открытость анизотропна, она максимальна в направлении на центр государства и минимальна в направлении зарубежных стран;

связность s максимальна при условии соблюдения предыдущих правил.

Если перейти от регионального к национальному уровню, третье требование сохранит свою форму, а первые два редуцируются: всякое государство стремится к позиции, при которой его геополитическая связность максимальна, а открытость минимальна.

Данная геополитическая теорема служит идеологической основой стратегии борьбы за «естественные экономические границы». На практике указанная стратегия весьма агрессивна: ни этнические, ни государственные границы, как правило, не совпадают с естественными, что порождает понятное желание их исправить[6].

Вопреки установившемуся мнению, глобализация (неважно, понимаем ли мы этот термин как обозначение проекта или явления) не отменяет «теоремы о естественных границах». Просто, с развитием индустриализма «естественные границы» некоторых держав расширились до пределов земного шара, и этим империям удалось навязать мировому сообществу свою концепцию «ограничения государственных суверенитетов».

Поскольку, несмотря на развитие различных эфирных сетей, мир остается индустриальным и материальным, геополитические связности, подобно топологическим, в значительной мере определяются инфраструктурной насыщенностью территорий. В этой связи можно говорить об «узлах геополитической позиции», владение которыми резко меняет связность территории.

Для сугубо сухопутных трансакций общий оборот геополитического потенциала внутри региона может быть представлен в виде суммы оборота узлов. Тогда общая (интегральная) связность региона аддитивна и определяется только конфигурацией узлов.

Некоторые области лишь уменьшают связность территории, заставляя государство прикладывать огромные и (в средне- и долгосрочной перспективе) бесполезные усилия, для того чтобы включить эти области в общий экономический оборот[7]. В большинстве случаев выгодно избавляться от таких геополитических «черных дыр».

[1] Здесь и далее под «Пользователем» понимается позиция лица или группы лиц, ассоциирующих себя с некоторой социальной системой, например, национальным государством, и осуществляющих явное или скрытое, прямое, интерпретационное или контекстное управление этой социальной системой.

[2] «Воронкой» называется ситуация, в которой каждый шаг развития уменьшает размерность пространства решений. Если в пределе какое-либо решение, отвечающее исходной цели, отсутствует, воронка называется фатальной.

[3] Речь может идти как о внутреннем конфликте: различные внутренние силы, представленные в руководстве страны, видят будущее региона по-разному, – так и о трансграничном межнациональном конфликте.

[4] Геополитический потенциал можно определить как суммарную капитализацию региона (с учетом человеческого, социального капитала и иных виртуальных форм капитализации).

[5] Можно ввести также степень автаркии региона a, как отношение производимого геополитического потенциала к потенциалу, переносимому через границу. Понятно, что по построению swa=1.

[6] Если применение «теоремы о геополитической связности» в международных отношениях не всегда желательно и возможно, то внутренние, региональные границы государств должны при всех обстоятельствах отвечать ее требованиям. Рационально выбранное областное деление минимизирует издержки на существование государства. Практически совершенным в этом отношении является устройство Соединенных Штатов Америки. Заметим здесь, что известная теорема Кристаллера, описывающая идеальную иерархию коммуникационных узлов на бесконечной плоскости, является частным случаем «теоремы о естественных границах».

[7] Иногда говорят, что такие области имеют отрицательную связность. Это выражение имеет простой физический смысл: включение их в общую инфраструктурную сеть повышает суммарное транспортное сопротивление, вызывает задержку грузов в узлах и, следовательно, снижает общие оборот и связность. Можно интерпретировать эту ситуацию, представив, что исходная сеть осталась неизменной, но к ней подсоединились «отрицательные» узлы.

"Закон серии" и сражение у атолла Мидуэй

Американский континент, очевидно, неуязвим для вторжения. Набеговые операции против метрополии США также нереальны: слишком велик риск попасть под сокрушительный удар базовой авиации. С другой стороны, американцы не могут прикрыть район Панамского канала, возникают некоторые трудности и с обороной Аляски. Гавайские острова удержать вообще невозможно: даже если японцы не пойдут на прямой штурм Перл-Харбора, поддержание коммуникационной линии Сан-Диего – Гонолулу будет стоить непозволительно долго

Анализируя сражение у атолла Мидуэй, принято адресовать адмиралу Ямамото упреки в «чрезмерном рассредоточении сил», недооценке противника и плохо организованной разведке. Рассмотрим эти обвинения вне характерного для официальной и официозной истории контекста предопределенности свершившихся событий.

Разумеется, не составляло никакого труда захватить Мидуэй, собрав в центральном секторе Тихого океана весь Объединенный флот. Но даже в шахматах «принцип сосредоточения сил» не следует понимать, как скучивание всех фигур в одном углу доски.

С.Далл и С.Моррисон[1] строят свою критику на утверждении, что командующий японским флотом был обязан исходить в своих планах из возможности наличия у атолла Мидуэй всех американских "Task Forces". Рассуждение выглядит методологически безупречным, но из него определенно вытекает необходимость прикрывать Объединенным флотом любую, сколь угодно мелкую десантную операцию. Ведь если следовало опасаться заблаговременного развертывания авианосцев Нимица в окрестностях Мидуэя, то почему не ожидать подобного сюрприза при атаке Гуама, Уэйка, Кваджелейна, Андамантских островов, не говоря уже о Филиппинах, Индонезии или Рабауле? Соблазнительно для военачальника любой школы постоянно держать флот сосредоточенным, чтобы всегда быть готовым к генеральному сражению, но размеры Тихого океана и размах задач как первого, так и второго этапа войны такую стратегию начисто исключали.

У Ямамото не было оснований предполагать наличие в районе Мидуэя сколько-нибудь значительных неприятельских сил. Представим на секунду, что Нимиц не получил бы исчерпывающей информации от службы криптоанализа. До середины мая все внимание штаба Тихоокеанского флота США было привлечено к Южным морям, оборона Мидуэя рассматривалась как задача третьестепенной важности. И вот к острову, где дежурит батальон морских пехотинцев и в самом лучшем случае стоит дюжина "уайлдкетов", подходит "спроектированный" уважаемыми историками флот: пять тяжелых авианосцев, включая "Дзуйкаку", четыре легких, в том числе "Дзуйхо" и "Рюхо", четыре гидроавиатранспорта, одиннадцать линкоров, двадцать тяжелых крейсеров, около ста эсминцев и миноносцев и очень много эскадренных танкеров и судов снабжения…

В сущности, С.Далл и С.Моррисон предлагают отказаться от непрямых действий, которые подразумевает многофакторное развертывание с его тончайшим рисунком вспомогательных, промежуточных, отвлекающих и главных ударов, в пользу совершенно прямого наступления "соединенными силами". Между тем Ямамото, за спиной которого не было американской индустриальной империи, не мог позволить себе стратегию, в лучшем случае приводящую к массовому "размену фигур".

При несоизмеримости ресурсов противников трудно предложить позитивный план за слабейшую сторону. Замысел операции MI был, по-видимому, некорректным – равным образом, опровергались (при правильных действиях англо-американских союзников) и схема кампании в Южных морях, и геометрия удара по Перл-Харбору, и вся стратегия Тихоокеанской войны вообще. Операции Объединенного флота с первого и до последнего дня этой войны напоминали попытки разыграть "дырявый" мизер; захват атолла Мидуэй не был исключением из общего правила. В такой интерпретации критические замечания Далла и других историков воспринимаются набором "полезных" советов на тему: как лучше всего играть оный мизер, если твои карты подсмотрел противник.

"Чувство опасности" подсказало Ямамото сосредоточить против Мидуэя избыточные силы. В центральном секторе Тихого океана была собрано все, что Объединенный флот мог выделить, не компрометируя операции на других направлениях. Самый неприятный для японской стороны сценарий, предусмотренный при моделировании операции MI, допускал появление в районе Мидуэя двух-трех американских авианосцев. Против них могли действовать 1-я и 2-я дивизии соединения Нагумо – четыре авианосца с несколько меньшими, чем у кораблей противника авиагруппами. То есть, даже в этом гипотетическом и маловероятном случае силы сторон были бы примерно равны.

Можно ли назвать неправильно сбалансированным стратегический замысел, который при наиболее неблагоприятном стечении обстоятельств приводит к равному бою? Заметим, что командование Объединенного флота весьма точно предсказало возможности американских ВМС: в реализовавшемся "наихудшем варианте" против соединения Нагумо Нимиц действительно задействовал три тяжелых авианосца.

Проигрывая на картах разнообразные версии предстоящего сражения, Ямамото, Кондо, Нагумо не учли ту возможность, что американскому командованию в деталях известен весь японский план. Но подобное предположение граничило бы с паранойей; уважать врага – это не означает приписывать ему сверхъестественную проницательность или фантастическую осведомленность.

Более обоснованным является обвинение в плохой организации разведки. Японская сторона не сумела получить никакой информации относительно планов Нимица. Американские авианосцы были "потеряны" службой радиоперехвата: на начало июня аналитики предполагали нахождение "Энтерпрайза" и "Хорнета" в Южных морях, "Йорктаун" числился "потопленным или тяжело поврежденным".[2] Ничего не удалось узнать о структуре оперативных соединений противника, об обороне Мидуэя, об интенсивности транспортных потоков между Перл-Харбором и Сан-Диего, о доставке большого количества грузов на Мидуэй. Иными словами, сражение выявило полное банкротство японской стратегической разведки.

Ямамото попытался получить информацию о намерениях противника на своем – оперативном – уровне. Для целей разведки были задействованы субмарины и гидросамолеты. Используя данные криптоанализа, американцы сорвали "операцию "К", что же касается завесы подводных лодок, то они запоздали с выходом на рубеж наблюдения и поэтому не смогли вскрыть развертывание соединений Спрюэнса и Флетчера.

Не подлежит сомнению, что командующий Объединенным флотом несет ответственность за эту ошибку своих подчиненных. Заметим здесь, что операция MI требовала от ответственных исполнителей абсолютной точности, подлинной безупречности в действиях и решениях. Война продолжалась уже полгода, люди месяцами не покидали информационных постов и боевых рубок, и Ямамото должен был учесть вероятность "человеческой ошибки". Сакияма Сако, погубивший в сравнительно спокойной обстановке свой крейсер[3], заслуженно считался одним из лучших командиров японского флота…

В ряде аналитических работ высказывается мнение, что было необходимо резко усилить тактическую разведку и, в частности, произвести предварительную рекогносцировку Мидуэя. С этими рекомендациями трудно согласиться. Операция рассчитывалась на внезапность: между тем, согласно принципу неопределенности в разведке, невозможно получить информацию о противнике, не предоставив ему эквивалентной информации о своих намерениях. (Так, например, в галлиполийской кампании 1915 года именно рекогносцировочные рейды англичан побудили турецкое командование усилить укрепления Дарданелл.)

Японская сторона планировала внезапность и, в соответствии с законами диалектики, получила ее со знаком "минус". В этой связи встает вопрос о "недопустимо широком использовании радиосвязи" или о плохом обеспечении скрытости при подготовке операции.

Как уже отмечалось, первые сведения о предстоящем японском наступлении в Центральном секторе Тихого океана криптоаналитическая служба предоставила Нимицу в середине мая. Таким образом, у командующего американским флотом оставалось не более двух недель, чтобы разработать план сражения и претворить его в конкретные боевые приказы. При предельном напряжении всех штабных и организационных структур такого запаса времени "впритык" хватало, но, обычно, руководящие инстанции относятся к неожиданным для них выводам разведчиков весьма скептически: по логике вещей, несколько дней должны были уйти у Рочфорта на "уговаривание" Нимица.

Далее, как правило, в штабе образуется две партии: одна из карьерных соображений верит в полученные сведения, другая (по той же причине) объявляет их дезинформацией. Командующему приходится маневрировать между этими группировками, страхуясь на случай любого исхода. В результате с опозданием принимается "взвешанное", а на самом деле – половинчатое решение. (Например, усилить гарнизон Мидуэя и числа второго послать к атоллу 16-е оперативное соединение – "посмотреть".)

С этой точки зрения утечка информации, подобная той, что имела место перед Мидуэеем, не могла привести к сколько-нибудь серьезным последствиям. В конце концов, она происходила и перед Перл-Харбором, и перед сражением за Индонезию, и перед рейдом в Индийский океан.[4]

И лишь в данном случае ситуация развивалась нестандартно. Хотя "партия альтернативы" и существовала (более того, имела поддержку в высших вашингтонских штабах), она не оказала никакого влияния на выработку оперативных решений. Адмирал Нимиц игнорировал все ее предостережения и полностью поддержал разведывательный отдел. Иными словами, Рочфорт не только расшифровал японские коды, но и каким-то загадочным способом сумел убедить командующего в абсолютности своего анализа. Надо отдать Нимицу должное: по окончании сражении он заявил в присутствии всех офицеров штаба, что победой они обязаны блестящей работе подразделения военно-морской разведки, возглавляемого Рочфортом.

Во всяком случае, глубокая убежденность Нимица в безупречности реконструкций криптографов остается одной из загадок Мидуэя, может быть, главной.[5]

Очень трудно однозначно оценить решения, принятые главнокомандующим Японским флотом поздним вечером 4-го июня. Хотя в отличие от Нагумо Ямамото сохранил видимое спокойствие, не подлежит сомнению, что он был потрясен внезапностью катастрофы и ее масштабом. Прежние планы рухнули, новых не было. Единственным приходящим в голову шансом был артиллерийский бой, предпочтительно – ночной. Для этого следовало довести операцию по захвату Мидуэя до логического конца.

Возможность захватить атолл у Объединенного флота оставалась и 5-го, и 6-го июня.[6] Но действовать вопреки свершившимся событиям – означало для японцев противопоставить себя воле Неба. На это не оставалось внутренних сил ни у Нагумо, ни у Кондо, ни у самого Ямамото.

"Алеутский проект"[7] показался им более обнадеживающим. Новые корабли, иной сектор Тихого океана… речь шла о другом сражении – не о попытке "переиграть" вчистую проигранный Мидуэй. Но, конечно, у японцев не было оснований предполагать, что, имея журавля в руках, американцы бросятся ловить синицу в небе.

Ретроспективно, отказ вечером 4-го июня от продолжения операции MI следует рассматривать, как очень серьезную ошибку командования Объединенным флотом. Конечно, после потери соединения Нагумо вопрос о блокаде Гавайев не вставал. Американцы сохраняли господство в Центральном секторе Тихого океана, это означало, что Мидуэй, даже если он будет захвачен, не удастся удержать на достаточно долгий срок. Но за его возвращение Нимицу пришлось бы уплатить настоящую цену.

Промахи главного исполнителя операции MI вице-адмирала Нагумо Тюити стали предметом изучения уже во время войны. Но за обилием "вопросительных знаков", поставленных комментаторами едва ли не ко всем "ходам" командующего авианосным соединением, остались неосвещенными два взаимосвязанных вопроса: почему Нагумо принимал именно такие решения, и как ему надлежало действовать в той ситуации, которая сложилась утром 4-го июня 1942 года к северу от острова?

Первым замечанием в адрес Нагумо является плохая организация разведки. Действительно, выглядит странным, что он, имея в своем распоряжении около трехсот палубных самолетов с опытными экипажами, накопившими опыт ночных и сумеречных полетов, использовал для поиска противника всего семь ГСМ.

Не приходиться отрицать, что Нагумо имел предвзятую оценку обстановки. Хотя он и говорил офицерам своего штаба, что в районе Мидуэя могут находиться крупные силы противника, эти слова были, скорее, "заклинанием от сглаза", нежели выражали действительную точку зрения командующего. От воздушной разведки Нагумо ожидал лишь подтверждения своей уверенности в отсутствии в оперативной зоне американских надводных кораблей.

Иными словами, секторный поиск был организован "на всякий случай" и рассматривался всеми – от командующего соединением до непосредственных исполнителей – как сугубо формальное исполнение уставных требований. Заметим в этой связи, что Хелси в набеге на Джалуит-Кваджелейн (и в Токийском рейде) вообще не вел воздушной разведки.

Нагумо, как и Ямамото, придавал огромное значение скрытости развертывания своего соединения. И именно поэтому он не использовал для предварительной разведки палубную авиацию. Появление японского гидросамолета в окрестностях Мидуэя не обозначало ничего: такой разведчик мог вылететь с Кваджелейна (с дозаправкой от ПЛ). В самом худшем случае он навел бы американцев на мысль, что где-то неподалеку находится тяжелый крейсер противника. Но "колесный самолет" с красными кругами на крыльях, обнаруженный какой-нибудь рыбацкой лайбой в пятистах милях к западу от Уэйка, указывал на обязательное присутствие в центральном секторе Тихого океана по крайней мере одного японского авианосца.

Нагумо использовал разведчики с авианосцев только в пустынных южных секторах; поиск в направлениях на запад и северо-запад вели ГСМ кораблей прикрытия. Их было достаточно для организации однофазного наблюдения – чем японцы и ограничились. Решение это, чреватое поздним обнаружением противника, снижало до минимума риск случайно демаскировать операцию. Нагумо, разумеется, не имел представления о том, что Спрюэнсу точно известны его силы и намерения.

В военной литературе большое внимание уделяется эпизоду с получасовой задержкой вылета гидросамолета с "Тоне". Конечно, будь этот ГСМ запущен вовремя, он приблизительно в семь часов утра прошел бы над американским соединением и, возможно, увидел бы его. Учитывая слабую мотивацию наблюдателей, условия погоды, освещенность и, наконец, то, что корабли были бы встречены не в секторе поиска, а на обратном пути, вероятность обнаружения оценивается в 10-15 процентов. Сражение у атолла Мидуэй было все-таки не настолько хаотическим, чтобы его исход определился таким незначительным мотивом, как обнаружение противника на полчаса раньше, нежели это произошло в действительности.

Нагумо легко мог "подстраховать" ситуацию и восстановить график разведки. Для этого достаточно было запустить второй самолет с "Тикумы". И не приходится сомневаться, что в рейде на Перл-Харбор командующий соединением поступил бы именно так. Однако, к четвертому июня 1-я и 2-я дивизии авианосцев уже полгода находились в непрерывном оперативном режиме. Нагумо, офицеры его штаба и командиры кораблей устали, пилоты вымотались. Война утратила для них ощущение новизны, опасность перестала быть стрессовым фактором, обеспечивающим мобилизованность и концентрацию внимания, которые только и являются гарантией от случайных ошибок.

В 1944 году американцы научатся бороться с психологическим утомлением, создавая сменные оперативные командования: соединение имеет два учетных номера и два руководящих штаба, из которых один управляет кораблями в море, а другой занимается организационно-отчетной деятельностью на берегу. Через какое-то время эти штабы меняются местами. В результате у ответственных командиров постоянно поддерживается высокий уровень информационной активности, они не успевают "привыкнуть" к войне. Но такая система подразумевает демократию с ее сакраментальной формулой "незаменимых людей нет". Полуфеодальное японское общество не признавало разделения ответственности в своей элите. Даже простому матросу с "Акаги" трудно было представить себе, что ударным авианосным соединением полгода командует Нагумо и, полгода, например, Одзава. Японский военачальник мог быть смещен с должности или мог умереть.

Адмирал Нагумо не стал беспокоиться из-за мелкой неисправности на "Тоне" и незначительного нарушения графика. Разведка все равно ведется лишь для проформы…

Серьезной ошибкой командования авианосным соединением считается использование для атаки Мидуэя лишь половины наличных сил. Тактическим обоснованием этого решения было, очевидно, желание сэкономить боеприпасы, которых могло не хватить на последующее за оккупацией острова генеральное сражение. Кроме того, подготовленная к удару по кораблям противника вторая волна считалась страховым полисом на случай разнообразных неожиданностей. И главное: серьезного воздушного сопротивления над атоллом не ожидалось, с этой точки зрения количество самолетов, выделенных для удара по пустой скорлупе, выглядело более чем достаточным.

Но точно поставить задачу летчикам Томонаги Нагумо, конечно, был обязан. Прежде всего, это касалось взлетно-посадочных полос Мидуэя: следовало ли разрушить их, чтобы вывести из строя "непотопляемый авианосец", или, напротив, они должны были остаться нетронутыми? Второй налет на атолл понадобился именно потому, что отсутствовало надлежащее целеуказание для первой волны.

Хотя разделение палубной авиации на "штурмовую" и "противокорабельную" группы было тактически обоснованным, оно послужило катализатором дальнейших ошибок. Наличие двух ударных волн, ориентированных на разные цели, привело к раздвоению оперативной мысли командующего. Сама структура воздушных сил провоцировала решение вести одновременно два разных сражения.

В сложившейся обстановке это стало бы наименьшим злом, но Нагумо был слишком опытным командующим, чтобы пойти на такой вариант. В результате оперативная раздвоенность вылилась в последовательность приказов и контрприказов: убрать торпеды, подвесить бомбы, снова снарядить торпеды…

"Снять ордена, упечь в остроги, вернуть, простить, дать ордена…"

Каждый приказ Нагумо вытекал из оперативной обстановки – какой она в тот момент представлялась командующему, но все вместе они производят уродливое впечатление. Так генеральные сражения не выигрываются! "Вам следовало придерживать вашего первоначального плана. Или вашего второго плана. Или третьего. Собственно говоря, вам надо было держаться чего-то одного. Чего бы то ни было".

Однако, Нагумо тоже можно понять. Оперативное соединение противника неожиданно появилось на его фланге, словно бы материализовалось из пустоты и ночных кошмаров. Причем – и для подобных ситуаций это характерно – степень опасности осознавалась ступенчато, пройдя за полтора часа все стадии: от "незначительной помехи" до "вероятной катастрофы". Первый воздушный флот оказался под действием центробежных сил: инерция влекла его к Мидуэю, в то время как внезапная фланговая угроза требовала сосредоточить все усилия против нее.[8]

Насколько можно судить, Нагумо полностью разобрался в ситуации около половины девятого утра. И здесь им было принято решение, которое – вслед за Ямагути – порицают все. Нагумо задержал подъем самолетов до приема первой волны и перевооружения второй. Тем самым, вне всякой зависимости от его субъективного мнения на этот счет объективно он принимал на себя обязательство отбить атаку палубной авиации противника.[9]

В самом деле, если бы Нагумо отразил последнюю атаку пикировщиков (а она была действительно последней – по крайней мере, на несколько ближайших часов), он оказался бы хозяином положения. Психологический настрой на американских кораблях упал в этот момент до очень низкого уровня. Превосходство в количестве и качестве самолетов, в уровне подготовки летчиков было всецело на стороне японцев. Для полноты счастья воздушная атака пришлась бы на момент приема американскими авианосцами своих самолетов.[10]

Однако, решение Нагумо избрать оборонительную тактику было, во-первых, бессознательным и во-вторых, непоследовательным. Следовало озаботиться не поспешной подготовкой самолетов к вылету (все равно не успевали!), но насыщением воздушного патруля истребителями и очисткой полетной и ангарной палуб от бомб и торпед. Возможно, в воздухе надлежало задержать часть "вэлов" группы Томонаги, возложив на них задачи дальнего обнаружения и борьбы с торпедоносцами. [11]

Если управление палубной авиацией трудно поставить в актив вице-адмиралу Нагумо (хотя, на мой взгляд, оно было на более высоком уровне, чем при атаке Перл-Харбора и Коломбо), то маневрирование соединения было выше всяких похвал. В течение всего боя у японских пилотов не возникало проблем с "местом" своих авианосцев, иными словами, Нагумо в мешанине неприятельских атак точно выдерживал генеральный курс и эскадренную скорость. Поворот на 90 градусов, последовавший в 9.17., был предпринят в самый подходящий момент: "каталины" временно потеряли контакт с японскими кораблями, палубная авиация "Хорнета", "Энтерпрайза" и "Йорктауна" находились в воздухе и была ориентированы на прежний маршрут авианосного соединения. Этот поворот позволил Нагумо уклониться от пикировщиков "Хорнета" а, не вмешайся случайность, вывел бы из боя и авиагруппу "Энтерпрайза", практически исчерпавшую неприкосновенный запас горючего. В иной ситуации столь блестящий "ход" мог привести к выигрышу сражения.

Подводя итог, заметим, что главной ошибкой и Ямамото, и Нагумо было нежелание прислушаться к языку совпадений и предчувствий, к шестому, нейрогенетическому контуру психики, инициация которого в рамках «Стратегии чуда» неизбежна. Американцы могли позволить себе подобную невнимательность – их разведка вышла уже на уровень технологии. Японская же сторона исповедовала опору на Хаос, как на альтернативу всеобщему западному порядку. Но в рамках этой стратегии знаки Судьбы надлежало читать и учитывать.

Если анализировать управление операцией с американской стороны, приходится вновь и вновь удивляться безупречному руководству со стороны адмирала Нимица. Он не сделал ни одной ошибки: все его решения, действия (и бездействие) были оптимальными. Нимиц сумел навязать всему флоту и вашингтонским стратегам свое прочтение криптографических экзерсисов Рочфорта, организовал молниеносный ремонт "Йорктауна", способствовал "резонансному" подъему боевого духа на кораблях 16-го и 17-го оперативных соединений. Для командующего, чья роль рассматривалась, как чисто административная, неплохой послужной список!

Напротив, Спрюэнс и Флетчер, кажется, поставили перед собой задачу совершить все ошибки, которые только можно сделать, управляя авианосным соединением, и ни в коем случае не пропустить ни одной. Начать с того, что Флетчер, назначенный командовать обеими "Task Forses", самоустранился от задач общего руководства и полностью сосредоточился на "своем" "Йорктауне".[12] В результате 16-е и 17-е О.С., находясь в десяти милях друг от друга, вели – с одним и тем же противником – два разных сражения и использовали при этом две разные тактики.

Заметим, что задача, стоящая перед американским тактическим командованием, была на самом деле очень простой. Спрюэнс и Флетчер заранее знали силы противника, а с 5.30. утра – его "место", курс и скорость. Они могли взаимодействовать с базовой авиацией Мидуэя, а также – что даже более важно – использовать его аэродромы для дозаправки палубных самолетов. Рочфорт и Нимиц создали идельную ловушку, и Нагумо, раз уж он в нее попался, был обречен. При сколько-нибудь правильных действиях американцев вопрос об ошибках Нагумо даже не встал бы: его соединение было бы уничтожено где-то около семи часов утра совместной атакой самолетов с Мидуэя и трех авианосцев.

Но Флетчер и Спрюэнс не сумели организовать взаимодействие между флотом и воздушной армией, дислоцированной на атолле Мидуэй. Не смогли они обеспечить и согласованное использование хотя бы одной только палубной авиации: авиагруппы "Йорктауна", "Хорнета" и "Энтерпрайза" искали противника самостоятельно и атаковали его порознь. Более того, не была предусмотрена даже "уставная" тактическая взаимосвязь между эскадрильями, поднявшимися в воздух с одного авианосца!

Подъем самолетов осуществлялся с недопустимой медлительностью, доразведка целей не производилась. Вместо единой системы ПВО адмиралы организовали два независимых воздушных патруля, каждый из которых решал свои задачи порознь. В результате – неполной авиагруппе с одного "Хирю" удалось дважды прорвать зонную оборону, выстроенную тремя авианосцами.

Каждая из этих ошибок могла (и должна была) привести Спрюэнса и Флетчера к разгрому. Однако, в сражении у атолла Мидуэй информационная составляющая преобладала над материальной, и преимущество американской стороны в радиоразведке оказалось более весомым фактором, нежели превосходство японцев в тактике и оперативном искусстве. Так что, возможно, С.Моррисон имел некоторые основания написать: "Флетчер действовал неплохо, но Спрюэнс был великолепен. Спокойный, собранный, решительный, всегда готовый прислушаться к совету, держащий в уме всю картину с разбросанными по океану соединениями, смело использующий любую возможность, Раймонд Э. Спрюэнс вышел из этой битвы одним из величайших адмиралов американского флота".

Последним вопросом, вытекающим из анализа перипетий сражения у атолла Мидуэй, является сакраментальное: "Что было бы, если бы…" Победа "звезд и полос" носила полуслучайный характер (этого не отрицает и американская историография), так что поиск альтернативных версий истории в данном случае не только представляет интерес, но и методологически вполне оправдан.

Большинство источников сходятся на том, что война "изрядно бы затянулась", но ее результат бы не изменился. Иными словами, конечная победа Соединенных Штатов Америки была предопределена заранее. При этом, однако, никто не указывает не только конкретных оперативных схем, но и стратегических планов "игры" на выигрыш.

Сражение у атолла Мидуэй могло быть выиграно японцами в одном из трех основных вариантов:

1. Американским криптоаналитикам не удалось вскрыть замысел операции MI, и она осуществляется в соответствии с первоначальными расчетами адмирала Ямамото;

2. Ямамото обращает внимание на неблагоприятные приметы и откладывает начало операции на 10 – 15 дней;

3. Нагумо удается отбить атаку пикирующих бомбардировщиков с "Йорктауна" и "Энтерпрайза".

Существенной разницы между этими версиями нет: во всех случаях американцы теряют Мидуэй и какое-то количество авианосцев. Первая возможность соответствует "главному варианту" стратегического плана Ямамото[13] и минимизирует потери японской стороны. [14]

"Второй вариант" приводит к полной потере доверия между штабом Нимица и криптоаналитическим отделом. Развертывание американского флота оказывается беспредметным; проутюжив центральный сектор Тихого океана, 16-е и 17-е О.С. возвращаются в Перл-Харбор – как раз в тот момент, когда авианосцы Нагумо подходят, наконец, к Мидуэю. Прогноз потерь почти такой же, как в основной версии – за тем исключением, что Алеутское соединение, вынужденное долгое время действовать изолировано от главных сил, подвергается значительному риску. [15]

Последняя возможность максимизирует американские потери: сомнительно, что в этом варианте Флетчеру и Спрюэнсу удастся сохранить хотя бы один свой авианосец. Можно согласиться с расчетами математических ожиданий, проделанными Угаки и Гэндой во время штабной игры: "Энтерпрайз", "Хорнет" и "Йорктаун" должны обойтись адмиралу Нагумо в один потопленный и один поврежденный авианосец.

Эта версия событий является для американцев наихудшей. Расшифровать неприятельские коды, заранее развернуть флот, "поймать" противника на подготовленный "дома" вариант, первым обнаружить противника и первым нанести удар, иметь в своем распоряжении все мыслимые тактические преимущества – от большей живучести кораблей до возможности взаимодействовать со своей базовой авиацией, от наличия радиолокатора до выстроенной "каталинами" системы дальнего оповещения, – и все-таки проиграть сражение! Подобный исход мог привести к психологическому "слому" даже уверенное в себе американское руководство.

"Маршалл был деморализован, потерял надежду победить – не то, что в матче, но, похоже, даже в одной партии". Во всех трех "альтернативных версиях" у американцев возник бы психологический "комплекс Мидуэя" (подобный тому, который в Текущей Реальности диагностируется у японцев), но только в последней он мог привести к созданию "сценария поражения".

Во всех вариантах ближайшие "ходы" сторон предопределены.

Ямамото создает временную базу на Мидуэе, принимая на себя неудобства, связанные с регулярными налетами тяжелых бомбардировщиков В-17, базирующихся на Гавайских островах. Американцы эвакуируют Алеутские острова и отводят корабли из района Южных морей. С этого момента коммуникационная линия между американским континентом и Австралией стратегически "затенена", и использовать ее в интересах союзников более не представляется возможным: начинают проявляться первые стратегические последствие решающего поражения.

В США с неизбежностью возникает кризис доверия. Макроскопических политических последствий он, понятно, иметь не будет, но Рузвельту придется отстранить от командования весь или почти весь руководящий состав Тихоокеанского флота. Здесь надо заметить, что душевный подъем, с которым американские моряки пошли 4-го июня 1942 года в генеральное сражение, был вызван Нимицем искусственно и нуждался в обязательным подкреплении реальными боевыми достижениями. Поражение и последующая "чистка" вернут флот в психологическое состояние "после Перл-Харбора", причем справиться с упадком безобидными и безопасными средствами (вроде нескольких удачных реплик нового командующего и тактики "кусай и беги") на сей раз не удастся.

Пока американский флот будет бездействовать, занятый внутренними проблемами, Ямамото завершит создание обеих блокадных линий: внешнего оборонительного периметра (Алеуты – Мидуэй – Маршалловы острова – Восточные Соломоновы острова) и его ответвления на юго-восток (Маршалловы острова – Гильбертовы острова – Фиджи и/или Самоа).

Теперь скрытое проникновение американских кораблей в Западный сектор Тихого океана едва ли возможно: японские гидросамолеты, патрулирующие вдоль блокадной линии, наблюдают и сам Перл-Харбор, и все коммуникационные линии между Гавайскими островами и Австралией. Тихоокеанская транспортная сеть фактически распадается, резко затрудняется снабжение Австралии нефтью и военным снаряжением. В этих условиях у американского командования не будет иной стратегии, кроме контрнаступления на северном оперативном направлении – на Алеуты – Курилы.

Японская сторона ответит на это усилением давления в центре: на повестку дня встанет использование подводных лодок и крейсеров на коммуникации Перл-Харбор – Сан-Диего. Это приведет к созданию американцами "гавайского экспресса" и ожесточенным морским боям, преимущественно, ночным.

Весь этот вариант форсированный, и не видно, как американское командование может уклониться от него.[16] Здесь еще не идет речь о поражении США, но разгром Великобритании уже может быть поставлен на повестку дня. Тем более, что если антигитлеровская коалиция и не испытывает (пока) "тенденции к распаду", то о Британской Империи этого сказать никак нельзя.

Дальнейшее развитие событий всецело зависит от того, удастся ли командованию Объединенного флота и Министерству Иностранных Дел Японии инициировать переговоры между Германией и СССР, используя в качестве "приманки" перспективу дележа "британского наследства". Если нет – то союзники рано или поздно выиграют, почти до конца израсходовав материальные ресурсы США и людские резервы России. В противном случае в мире 1942 – 1943 года сложится своеобразный "пат": ни одна из сторон не может уничтожить другую.

Американский континент, очевидно, неуязвим для вторжения. Набеговые операции против метрополии США также нереальны: слишком велик риск попасть под сокрушительный удар базовой авиации. С другой стороны, американцы не могут прикрыть район Панамского канала, возникают некоторые трудности и с обороной Аляски. Гавайские острова удержать вообще невозможно: даже если японцы не пойдут на прямой штурм Перл-Харбора, поддержание коммуникационной линии Сан-Диего – Гонолулу будет стоить непозволительно долго.

Итак, к концу 1943 года США и, возможно, Соединенное Королевство противостоят "Оси" Берлин – Токио[17], при нейтралитете Советского Союза. Вооруженные силы противников разделены океанами, причем союзники господствуют на Атлантике, а Объединенный флот контролирует Тихий океан. Подобная межконтинентальная война, очевидно, не имеет ни для одной стороны позитивной цели. Продолжаться же – с переменным успехом – она может десятилетиями. Наверное, ее достаточно быстро переведут в "холодную" стадию; в любом случае – это будет уже другая война.[18]

[1] С.Далл. Боевой путь императорского японского флота. Екатеринбург, 1997 г. С.Моррисон Американский флот во Второй Мировой Войне. Екатеринбург, 1999 г.

[2] Интересно, что "Саратогу", которая ремонтировалась на Западном побережье, и "Уосп", действующий на южном направлении, японские разведчики считали находящимися в Перл-Харборе. Кроме того, высказывалась гипотеза, что в районе Гавайев может действовать и "Рейнджер" (этот корабль американцы справедливо считали в принципе не пригодным для Тихоокеанского ТВД; всю войну "Рейнжер" провел на Атлантике, прикрывая конвои). Таким образом, аналитики "угадали" количество авианесущих кораблей в Центральном секторе Тихого океана, но не сумели правильно определить ни один из них.

[3] Речь идет о тяжелом крейсере «Микума», столкнувшимся с крейсером «Могами» из-за ошибки в маневрировании.

[4] Граф А.Шлиффен незадолго до своей смерти опубликовал в открытой печати статью, в которой подвергал критике изменения, внесенные Г.Мольтке в его стратегический план. Статья подробно анализировала и общий рисунок будущего "шлиффеновского маневра", и отдельные тонкости развертывания и сосредоточения. Тем не менее, осуществление "плана Шлиффена" летом 1914 года оказалось полной неожиданностью для союзников. Аналогичным образом, французское руководство в 1940 году имело представление о плане "Гельб", советское – о развертывании "Барбаросса", английское – о малайской операции. Вообще скрыть подготовку акции стратегического масштаба невозможно. Речь идет лишь о том, чтобы противник получал информацию, во-первых, противоречивую, во-вторых, запаздывающую. Как правило, этого совершенно достаточно для маскировки своих замыслов.

[5] За все время сражения адмирал Нимиц отдал только три распоряжения, включая основополагающую директиву, отправившую Флетчера и Спрюэнса к Мидуэю. Все они основывались на некритическом отношении к выводам разведывательного отдела и оказались чрезвычайно удачными и своевременными. (Ориентировка относительно юго-западной группы японских кораблей, приказ о прекращении операции и возвращении флота в Перл-Харбор.)

[6] Следует, однако, иметь в виду, что остров был подготовлен к позиционной обороне. По-видимому, СМДЧ при помощи артиллерии линкоров смогли бы разгромить американский гарнизон, несмотря на отсутствие поддержки с воздуха, но это потребовало бы времени и привело бы к большим потерям.

[7] Шестого-седьмого июня командование Объединенного флота попыталось сымпровизировать новое генеральное сражение – на сей раз в северной части Тихого океана. Для этого сначала был обозначен кратковременный поиск американских кораблей шестью японскими крейсерами, затем операция была отменена, и Объединенный флот получил приказ возвратиться в Куре. Это делалось не демонстративно, но и не очень скрытно. Ямомото рассчитывал, что американское командование в условиях отхода японских военно-морских сил продолжит свою операцию в направлении на север – дабы вслед за соединением Нагумо уничтожить и мобильные силы Какуты.

Спрюэнс действительно избрал именно такой план: вечером 7 июня корабли 16-го оперативного соединения поворачивают на север. Однако, несколькими часами позже Главнокомандующий Тихоокеанским флотом Нимиц приказал прекратить операцию и немедленно возвращаться в Перл-Харбор.

Между тем, в районе Алеут могла сложиться довольно интересная обстановка. Одновременно со Спрюэнсом в этот район выходили авианосцы «Дзуйкаку» и «Дзуйхо», срочно покинувшие порты Метрополии, а также линейные крейсера «Конго» и «Хией» и тяжелые крейсера «Тоне», «Тикума», «Хагуро», «Миоко» из состава Объединенного флота, который, таким образом, отнюдь не возвращался в Куре.

[8] В подобной ситуации оказался 6-го сентября 1914 г. фон Клюк, командующий 1-й германской армией, принужденный вести два сражения: на Марне и на реке Урк. (См. М.Галактионов "Париж, сентябрь 1914 г.") Клюк в целом действовал более последовательно, нежели Нагумо, но у него и кризис развивался намного медленнее: характерное время принятия решения составляло часы, а не минуты. Тем не менее, торможение маневра, обусловленное "ступенчатым" восприятием угрозы, привело 1-ю армию к поражению.

[9] В японской историографии говорится о "пяти роковых минутах", на которые Нагумо опоздал с выпуском своей авиагруппы. Однако, ситуация сложилась столь драматическим образом только вследствие низкого качества работы штабов Спрюэнса и Флетчера и недостаточной подготовки американских пилотов. Обнаружив японские корабли в 5.30 утра, американцы имели все возможности атаковать их не позднее 8.30. Нагумо, получивший донесение об авианосце противника лишь в 8.20., и зная, что его соединение наблюдается "каталинами" с самого раннего утра, должен был заключить, что "игра на опережение" заведомо бессмысленна: самолеты противника появятся с минуту на минуту.

[10] И что бы мы тогда читали в источниках? "Успех сражения был обусловлен нестандартным решением адмирала Нагумо. Отказавшись от обязательного стереотипа: "во что бы то ни стало, нанести удар первым", он создал непроницаемую истребительную завесу над своими авианосцами. В то время как американские адмиралы в нескоординированных прямых атаках истратили весь цвет палубной авиации 16-го и 17-го оперативных соединений…"

[11] Пикирующие бомбардировщики "Вэл" были способны вести маневренный бой с "Уайлдкетами". "Девастейторы" без прикрытия оказались бы для них легкой добычей.

[12] Такому поведению командующего трудно даже подыскать аналогию. Впрочем, 19 мая 1940 года, когда немецкие танки прорвались к Ла-Маншу, и над Францией нависла угроза разгрома, главнокомандующий французскими войсками генерал Гамелен издал "Личную и секретную инструкцию № 12", которая открывалась следующими словами: " Не желая вмешиваться в руководство происходящим сражением, которое осуществляется командующим Северо-Восточным фронтом, и одобряя все принятые им решения, я считаю…"

[13] Гипотетический «маятниковый» план установления контроля ад двумя океанами – Тихим и Индийским – при помощи одного авианосного соединения. Предусматривал выход Великобритании из войны и использование атолла Мидуэй, как стратегического форпоста, при проведении «дальней блокады» Гавайских островов. (Подробнее см. С.Переслегин, Е.Переслегина «Тихоокеанская премьера»).

[14] При правильном осуществлении этой схемы Объединенный флот сохраняет свои авианосцы; прогнозируемые потери американской стороны составят один авианосец потопленными и один-два поврежденными.

[15] Вероятно, повторился бы "размен", аналогичный случившемуся в Коралловом море: "Рюдзе" и "Дзунье" – на "Хорнет" и "Йорктаун" (при поврежденном "Энтерпрайзе").

[16] Если, конечно, не рассматривать всерьез самоубийственную стратегию "Армагеддона" – собрать все корабли с обоих океанов, залить горючее в один конец и отправиться искать эскадренного боя с "Ямато" и тремя дивизиями авианосцев.

[17] Италия к концу 1943 года в любом случае выйдет из войны.

[18] Разумеется, развитая индустрия позволит США построить не только второй Тихоокеанский флот (авианосцы класса "Эссекс", линкоры типов "Саут Дакота" и "Айова"), но, наверное, и третий – уже из кораблей с ядерными энергетическими установками. Очень сомнительно, однако, что Конгресс позволит вооруженным силам бездействовать, в то время как противник будет атаковать Гавайи, Панаму, Аляску. Поэтому новые авианосцы придется вводить в бой "по мере готовности" – с очевидным результатом. В любом случае потеря Мидуэя ставит США перед реальной перспективой затяжной и очень дорогостоящей войны, которая даже в случае конечной победы дорого обойдется американской экономике. Можно ли быть уверенным в том, что деловые круги страны не окажут на правительство давление в пользу компромиссного мира на приемлемых условиях?

Геополитика Тихоокеанской войны 1941-1945 гг.

До продажи Аляски весь регион находился в полном распоряжении России, что обеспечивало стране идеальные стартовые условия в предстоящей борьбе за Тихий океан, правда, лишь при наличии достаточной транспортной связности района с европейской Россией. После утраты «Русской Америки» в Беринговом море возник стратегический баланс, который благополучно пережил все мировые войны и просуществовал до распада СССР: две симметричные базы, расположенные всего в 1.250 милях друг от друга, то есть в масштабах Тихого океана очень близко, – Петропавловск и Датч-Харбор – нейтрализовывали друг друга

Великая война на Тихом океане интересна во многих отношениях: она иллюстрирует устойчивость геополитических задач, прочность установившихся позиций, диалектику морской/воздушной и сухопутной войны, логику борьбу за связность, блеск и нищету стратегии, построенной на модели «естественных границ», неумолимость «транспортной теоремы». Само собой разумеется, в ограниченном объеме «комментированной геополитики» мы можем коснуться лишь некоторых, наиболее простых проблем Великой войны на Тихом океане[1].

Напомним, что Япония вышла из войны с Россией, имея более сильный флот, чем в начале войны, ослабленную армию и почти катастрофическое финансовое положение. Портсмутский мир не признал права сторон на контрибуцию, что вызвало охлаждение в отношениях между Японией и Соединенными Штатами, выступившими в роли посредника между воюющими сторонами.

Первая Мировая война перевела намечающийся конфликт в иную плоскость. Ослабление Британской Империи при резком усилении позиций США поставило на повестку дня вопрос о замене Версальского (читай: Лондонского) миропорядка на Вашингтонский. Однако в начале 1920-х годов США, будучи второй морской державой мира, были не готовы воевать на двух океанах против коалиции первого и третьего мировых флотов – британского и японского. Расторжение англо-японского альянса становилось, таким образом, приоритетной задачей американской дипломатии.

На Вашингтонской конференции 1921 – 1922 гг. американцам удалось добиться большего: не только англо-японский морской договор был расторгнут, но и предельные размеры флотов США, Великобритании и Японии были фиксированы в пропорции 5:5:3. Кроме того, стороны обязались прекратить «гонку водоизмещений» линейных кораблей и авианосцев. Это решение, казалось бы одинаково выгодное (или невыгодное) для всех ставило в привилегированное положение США: вся американская военно-морская стратегия была основана на возможности маневра силами между Атлантическим и Тихоокеанским ТВД через Панамский канал. Но Панамский канал имел ограничения по осадке и длине проходящих кораблей, и Вашингтонские соглашения подозрительно точно соответствовали этим ограничениям[2].

Япония справедливо восприняла Вашингтонские соглашения как тяжелое дипломатическое поражение. Ухудшилось также экономическое положение страны: как союзница Великобритании, Япония не испытывала проблем с нефтью, легирующими металлами, каучуком. Теперь такие проблемы возникли. Практически, предоставленная сама себе Япония не обеспечивала себя ни одним из видов сырья, необходимого промышленности.

Такое сырье было – и в избытке – к югу от Японских островов в Индонезии. География диктовала Японии стратегию: надежно удерживать за собой центральный сектор западной части Тихого океана (Японское море, Восточно-Китайское море) и продвигаться на юг – на американские Филиппины, в Голландскую Вест-Индию и британский Бруней. Такая стратегия рано или поздно приводила к войне с США и Великобританией.

Армия, менее чем флот страдавшая от нефтяного голода, пользовалась иной геополитической логикой. Ее целью был избыточная защита Кореи, для чего предполагалось установить контроль над Китаем и создать альтернативное китайское государство в Манчжурии. Такая стратегия постулировала необходимость войны с Китаем, создавала угрозу нового столкновения с Россией/СССР и, опять-таки, делала весьма вероятным вмешательство США и Великобритании, хотя и в ограниченных масштабах.

Практически – 1920 – 1930-е годы в Японии – это холодная гражданская война между Флотом и Армией.

Со своей стороны Соединенные Штаты Америки отдавали себе отчет в том, что свои «заморские территории» – Гавайи, Филиппины и даже Аляску они могут удерживать либо с согласия Англии, либо овладев Тихим океаном вопреки воле Англии. Однако империалистическая война с Англией была бы крайне непопулярна в США. В результате возникла здравая стратегическая идея – выиграть войну у Великобритании, имея эту страну своим зависимым союзником. В качестве «общего врага» предполагалось использовать Японию – одну или в союзе… с Россией.

Эта стратегия рассматривалась американским истеблишментом как одна из многих эвентуальных возможностей (в Конгрессе США в 1920-е годы было больше убежденных изоляционистов, нежели сторонников экспансии, а Вашингтонская конференция обеспечила интересы сравнительно немногочисленных «империалистов») и более интересовала писателей и журналистов, нежели политиков. Ситуация изменилась после катастрофического экономического кризиса 1928 – 1932 гг. Новому президенту США Ф.Рузвельту было понятно, что альтернативой новому экономическому спаду может быть только переформатирование мира, полный отказ от колониальной британской модели и создание нового – сугубо американского – миропорядка. «Непременным условием» этого миропорядка было господство над Тихим океаном.

Само по себе, это решение Ф.Рузвельта имело геополитическое обоснование. Политика США – ладьи на мировой шахматной доске – строилась как сумма двух векторов: южного, обеспечивающего избыточный контроль над американским геополитическим суперконтинентом, и западного, обустраивающего информационно свободное пространство великого материка и великого океана. Экономика, внешняя и внутренняя политика США были тем более динамичными и свободными, чем более «западным» был результирующий вектор. Ф.Рузвельт искал разрешение кризиса на пути построения более агрессивной, более открытой экономики. Тем самым он нуждался в «открытой Америке» и открытых мировых рынках. Последнее означало необходимость ликвидации «старой» колониальной системы и, следовательно, уничтожение или значительное ослабление Великобритании.

Напряжение в Тихом океане дополнительно усиливалось невероятной бедностью этого региона оборудованными базами. Для океана, занимающего почти четверть земного шара, для театра военных действий размером шесть на двенадцать тысяч миль, количество узлов связности было катастрофически мало.

«В результате великая и могущественная Англия вынуждена была довольствоваться одной хорошо оборудованной базой – Сингапур на Малаккском полуострове стал символом Империи и оплотом ее могущества в дальневосточных водах. Флот САСШ базировался на Сан-Диего, но, начиная с эпохи Теодора Рузвельта, американские адмиралы все с большим вожделением засматриваются на Гавайские и Алеутские острова; в межвоенный период некие подобия баз создаются на Уэйке и Мидуэе. Впрочем, по критериям Атлантики, даже Перл-Харбор в сороковые годы может называться оборудованной базой лишь очень условно.

Китай и Россия делили почти непригодный для базирования кораблей Порт-Артур. Владивосток и Петропавловск (в межвоенный период также попавшие в сферу пристального интереса американцев, что характерно) замерзали зимой, да и оборудованы эти базы были немногим лучше Артура.

Великий Флот страны Восходящего солнца базировался на Сасебо и Майцзуру. Попытка построить что-то вроде базы на «подмандатных территориях» провалилась полностью: даже сами японцы называли эти пункты «якорными стоянками».

Была также удобная Манильская бухта (без всяких следов ремонтных мощностей) и еще менее пригодные для серьезных боевых кораблей порты Индонезии. И на 179.79 тыс. км2 более не было ничего!

Со стратегической точки зрения такая необорудованность театра военных действий должна была привести с одной стороны к ожесточеннейшим сражениям за немногочисленные базы, якорные стоянки и угольные/нефтяные станции, а с другой – к необычайно маневренному характеру боевых действий.

Конечно, нельзя утверждать, что оборонительная стратегия на просторах Тихого океана обязательно обрекалась на поражение. Но, во всяком случае, она приводила к значительным трудностям, едва ли в полной мере преодолимым.

Оперативные линии Тихого океана скрещиваются под тупым углом.

Первая идет от Берингова пролива через побережье Камчатки, восточную Японию, Филиппины на Джакарту. Она задает естественное направление экспансии для Империи Восходящего солнца.

Вторая, соединяя Сан-Диего, Гавайи, Марианские острова, Филиппины и британский Сингапур, определяет вектор движения Империи Соединенных Штатов.

Линии пересекаются в британском Брунее (Калимантан, Индонезийский архипелаг). К югу от этой точки располагается Австралия – материк, который целиком находится внутри тупого угла, образованного скрещением силовых линий. В неэвклидовой геометрии войны огромная «тяготеющая масса» «зеленого континента» искривляет оперативные вектора, отклоняя их соответственно к востоку и югу. Потому считается, что контроль над Австралией, даже косвенный, дает решающее военное преимущество. (Суть дела не столько в дополнительной «точке опоры», сколько в возможности разрушать геометрию операций противника.) В 1941 – 1943 годах эта «модель первостепенной стратегической важности Австралии», вообще говоря, далеко не бесспорная, оказала определяющее воздействие и на ход, и на исход боевых действий.

Вновь раскроем карту Театра и изучим ее, следуя ходу силовых линий.

«Обрамление впадины Тихого океана образуют подводные окраины материков с их материковыми отмелями (шельфами) и склонами, а также со сложными комплексами островных дуг и связанными с ними глубоководными желобами, которые в свою очередь отделяют от океана котловины окраинных морей».[3]

«Японская» линия проходит по окраинным морям.

Северный район образован Беринговым морем, которое отделено от океана стратегически непроницаемым барьером Алеутских и Комондорских островов. Значение этого региона, во-первых, во-вторых и в-третьих в том, что через него идут самые короткие коммуникации между Азиатским и Американским материками иными словами – между СССР/Россией и США. По сравнению с этим обстоятельством меркнет даже невероятное природное богатство Аляски и Чукотки, где добывается золото, серебро, полиметаллы, лес, пушнина, нефть.

До продажи Аляски весь этот регион находился в полном распоряжении России, что обеспечивало стране идеальные стартовые условия в предстоящей борьбе за Тихий океан,правда, лишь при наличии достаточной транспортной связности района с европейской Россией. После утраты «Русской Америки» в Беринговом море возник стратегический баланс, который благополучно пережил все мировые войны и просуществовал до распада СССР: две симметричные базы, расположенные всего в 1.250 милях друг от друга, то есть в масштабах Тихого океана очень близко, – Петропавловск и Датч-Харбор – нейтрализовывали друг друга.

К югу от Берингова располагается Охотское море, названное русским геологом и путешественником Обручевым скверным углом Тихого океана.

Военного значения этот район туманов, дождей, сильных и нерегулярных ветров не имеет, так как сколько-нибудь важные коммуникации в «колымском краю» напрочь отсутствуют, а от открытого океана море отделено цепочкой Курильских островов.

Охотским морем начинается Центральный район западной части Тихого океана.

Далее к югу Японские острова сменяются архипелагом Рюкю (Нансей), а на смену Японскому приходит следующее окраинное море – Восточно-Китайское. Северная часть его, более мелководная, традиционно называется Желтым морем. В 1904 – 1905 гг. оно было ареной сражений, определивших судьбу всего Центрального района.

К тридцатым годам Япония установила полный контроль над регионом. Все выходы в океан были в ее руках. И русский-то флот влачил жалкое существование, не говоря уже о китайском. Порт-Артур и Циндао были захвачены, Владивосток нейтрализован: отныне все значимые военно-морские базы и якорные стоянки Центрального района принадлежали Империи.

В Центральном районе сосредоточена аграрная и индустриальная база Японской державы. Сырьем и продовольствием острова метрополии снабжаются в основном с материка, потому Корейский пролив представляет собой важнейшую транспортную артерию Страны Восходящего Солнца. С проникновением американских подводных лодок в район островов Цусима война для Японии должна была закончиться.

Центральный район включает остров Тайвань (Формоза), экономическое значение которого убедительно проявилось в наши дни. До войны это был по преимуществу аграрный остров, военное значение которого исчерпывалось сомнительной якорной стоянкой и более убедительной базой ВВС.

Далее к югу морфология Тихого океана резко меняется. Если Филиппинский архипелаг, знаменитая «страна ста тысяч островов», сказочно богатая оловом, медью и другими цветными металлами, еще может рассматриваться, как классическая островная дуга, отделяющая от открытого океана очередное окраинное море (Южно-Китайское), то Малакско-Индонезийский барьер, образовавшийся в зоне взаимодействия австралийской плиты и евроазиатского суперконтинента, представляет собой причудливое нагромождение едва ли не всех известных геологических структур. «Здесь наблюдаются самые большие на планете контрасты рельефа: превышение горных вершин суши над близлежащими впадинами дна океана достигает почти 15.000 м.»[4]

Южный район является драгоценным бриллиантом в короне Тихого океана, и трудно сказать, какими природными ресурсами он обделен. С военно-стратегической точки зрения особое значение имеют нефтяные поля Борнео – главная цель и одновременно – необходимое средство войны для задыхающейся без топлива японской метрополии.

Именно здесь, в мешанине бесчисленных островов и проливов, сталкиваются «японская», «английская» и «американская» оперативные линии, что с неизбежностью превращает регион в арену кровопролитных боев.

Сказать, что Южный район плохо оборудован в военном отношении, значит приукрасить реальность. В действительности, он не оборудован никак, и даже гидрографическое описание его берегов и проливов оставляет желать лучшего.

Единственной настоящей военно-морской базой здесь является Сингапур. Впрочем, за отсутствием гербовой бумаги пишут на простой, и голландцы называли базой флота Батавию (Джакарту), американцы пользовались Манилой, а японцы довольно долго ориентировались на Рабаул и мечтали о Дарвине и Порт-Морсби.

Сингапур расположен на крайнем западе Тихого океана. К северо-востоку от этой крепости располагается Южно-Китайское море, отделенное от океана Филиппинским архипелагом и островом Борнео (Калимантан). К юго-востоку лежат Суматра и Ява.

Между Калимантаном и Зондскими островами находится Яванское море, господство в водах которого определяет судьбу голландской Ост-Индии. Двигаясь из Яванского моря на север (через Макасарский пролив) корабли попадают в цепочку морей Сулавеси и Сула и далее на Филиппины. Направление на восток – вдоль «американской» оперативной линии – приведет в причудливое переплетение почти не исследованных морей: Бали Флорес, Банда, Серам, Хальмахер, Молуккское море.

К югу от Зондского барьера (море Саву, Тиморское и Арафурское моря) ощущается сильное стратегическое влияние Австралии: эти акватории контролируются авиацией, базирующейся на Дарвин.

Мелководный и крайне опасный для мореплавания Торресов пролив отделяет Австралию от Новой Гвинеи и разграничивает Арафурское и Коралловове море.

Новая Гвинея в известном смысле уникальна: опыт войны показал, что ее транспортная связность в меридиональном направлении строго равна нулю.

В течение почти всей войны северное побережье острова не только находилось в руках японцев, но и представляло собой их передовую базу. Южным же побережьем неизменно владели союзники. Однако, ни той, ни другой стороне не удалось преодолеть пятикилометровый горный хребет, заросший непроходимыми джунглями. Хотя попытки были.

Еще дальше к востоку располагаются Соломоновы острова и острова Санта-Крус, отделяющие (вместе с Новыми Гебридами) Коралловое море от Тихого океана. Здесь, вокруг небольшого острова Гуадалканал, вся «вина» которого заключалась в том, что на его побережье была расчищена от джунглей небольшая взлетно-посадочная площадка, разыгрались самые кровопролитные сражения войны.

Восточная часть Тихого океана устроена совсем иначе, нежели западная. Здесь нет окраинных морей и островных дуг: Кордильеры и Анды круто спускаются к открытому океану, и далее к западу на тысячи морских миль нет ничего, кроме воды.

На тихоокеанском побережье Америки всегда дуют ветра, разгоняя и обрушивая на берег огромные, длинные (с периодом до 60 секунд) волны. Они почти никогда не бывают ниже 1,5 – 2 метров, но нередко достигают высоты многоэтажного дома. В наши дни калифорнийское побережье – излюбленное место любителей серфинга.

Стабильные и сильные ветра порождают устойчивые течения и противотечения. Некоторые из них – южное пассатное и течение Куросао, прозванные «течениями смерти», поскольку рыбацкие лодки, бальсовые плоты и легкие парусники, попав в их объятия, уходили от родной земли и никогда уже не возвращались обратно, – вероятно, сыграли решающую роль в освоении Океании человеком.

Если ветра тропосферы как-то зависят от времени года и прочих привходящих и случайных причин, то на высотах 9 – 12 километров неизменно господствует струйное течение со скоростью ветра до 64 м\сек, называемое «западным переносом». Во время войны японцы сделали столь же оригинальную, сколь и бесполезную в оперативном отношении попытку использовать его для бомбардировки американского побережья с помощью воздушных шаров. В результате в штате Орегон, возможно, сгорело несколько гектаров леса.

Западное побережье США не слишком богато оборудованными портами, однако Сиэтл и Сан-Франциско уже к началу столетия играли существенную роль в международной торговле. Южнее Сан-Франциско располагается главная база американского тихоокеанского флота – Сан-Диего, отправная точка «американской» силовой линии.

Линия идет через весь океан к Филиппинам, пересекая Гавайские и Марианские острова.

Гавайи были аннексированы Соединенными Штатами в 1898 году. С 1908 года на острове Оаху начал создаваться Перл-Харбор, передовая база американского Тихоокеанского флота. Работы шли медленно, поскольку решительно все материалы приходилось доставлять с материка. Когда десятилетием позже непосредственно в гавани Гонолулу затонула подводная лодка, ее поднимали несколько месяцев, поскольку в крупнейшем порту архипелага не оказалось портовых кранов, газосварочных аппаратов, лихтеров, понтонов и водолазного снаряжения… К тридцатым годам положение несколько улучшилось, но все равно Перл-Харбор лишь с очень большой натяжкой можно было назвать вполне оборудованным военно-морским портом. Относительная слабость материальной и ремонтной базы Гавайских островов оказала значительное влияние на предвоенное планирование, прежде всего – японское.

Архипелаг, вытянувшийся на 3.600 километров с запад-северо-запада на восток-юго-восток, кажется земным раем. Среднемесячная температура меняется здесь от 18 градусов в феврале до 25 градусов в августе. На вершинах потухших вулканов зимой лежит снег. Осадки почти целиком сосредоточиваются на наветренных склонах гор (на острове Кауаи выпадает до 12.500 мм осадков в год), в то время как на остальной территории почти всегда стоит хорошая солнечная погода. На островах растут ананасы, кофе, сахарный тростник. Промышленность и в наши дни сводится к сахарной и фруктоперерабатывающей. Тогда, в тридцатые годы, острова не были туристской Меккой, но посещались уже изрядно, что при господствующей на островах атмосфере доверия, благожелательности и курортной суеты затрудняло сохранение в тайне хоть каких-то сведений, относящихся к тихоокеанскому флоту. Собственно, о перемещении американских боевых кораблей не знали на Гавайях только самые ленивые или совсем нелюбопытные.

После Оаху линия отклоняется к северо-западу, «притянутая» стратегическим «весом» Японской метрополии, и в 1.200 милях от Гавайского архипелага проходит через атолл Мидуэй, остров «на полпути». Трудно переоценить влияние, который этот клочок земли, единственный между Токио и Гонолулу (Сасебо и Перл-Харбором), оказал на развитие Тихоокеанской войны.

От Мидуэя «американская» силовая линия сворачивает на юг и через Уэйк идет к Марианским островам. Здесь «геометрическая стратегия» начинает резко расходиться с «физической». Геометрия ведет американскую экспансию на запад – через Филиппинское море (арену ожесточенных морских битв в 1944 году), юг Филиппинского архипелага, Бруней – на Сингапур, оплот Британского владычества в Южных морях. Воздействие Австралийского континента, однако, отклоняет линию к югу, даже к юго-западу, заставляя сделать полупетлю к группе Соломоновых островов и Новой Гвинее, и лишь затем вернуться в русло «оперативной геометрии». Здесь, в Южном районе западной части Тихого океана, силовые линии противников, как мы уже отмечали, тесно переплетаются.

Привходящие обстоятельства (прежде всего, участие Британской Империи в войне на стороне США, в то время как ее геополитические интересы требовали поддерживать Японию) привели к тому, что оказалась «незадействованной» южная или «английская» операционная линия, протянувшаяся от Сингапура на Рабаул, Брисбен, (с возможным отклонением к Новой Зеландии), Фиджи, острова Общества, Панаму.

Природные условия вдоль «английской противолинии» примерно те же, что и на идущей ей антипараллельно американской. Следует упомянуть лишь Австралийский Большой Барьерный Риф, который затрудняет навигацию вдоль восточного побережья «зеленого континента», и Панамский канал, являющийся нервным центром американского военного организма»[5].

[1] См. С.Переслегин, Е.Переслегина. «Тихоокеанская премьера». М., СПб, АСТ- Terra Fantastica, 2003.

[2] Отметим для полноты, что основная часть Вашингтонских соглашений была направлена против проникновения Японии в Китай.

[3] Атлас океанов. Тихий океан.

[4] Атлас океанов. Тихий океан.

[5] С.Переслегин, Е.Переслегина. «Тихоокеанская премьера». М., СПб, АСТ – Terra Fantastica, 2003.

Стратегия за Украину, или Мизер без прикупа

По ходу политической «игры» Украине придется пожертвовать Крымом, связность которого с восточноевропейским блоком еще меньше, нежели с самой Украиной, и переориентировать свое законодательство – в областях авторского права, прав человека и корпоративных прав – на создающийся сейчас «русский формат»

«Князь У-хоу спросил:

– Если у противника есть войско и очень многочисленное, если он воинствен и храбр,

если в тылу у него высокая гора, перед ним – пропасть, если справа у него гора, слева вода, если рвы у него глубокие,

валы высокие, если защищаются они большими самострелами, если его отступление подобно движению гор,

если его наступление подобно ветру и дождю, если у него съестных припасов также много

и мне трудно держаться долго против него,- как в этом случае поступить?

У-цзы отвечал:

– Замечательный вопрос! Тут дело уже не в силах боевых колесниц и коннице,

здесь нужен ум совершенного мудреца».

У-Цзы

Памятуя о «недавно случившихся» выборах[1], обсуждение региональных стратегий начнем с республики Украина. Выбор оптимальной стратегии за эту страну относится к задачам повышенной сложности.

Прежде всего, Украина, хотя она и обладает соответствующей атрибутикой, не является государством. При определенном стечении обстоятельств, она может стать им – через несколько поколений. Сейчас речь должна идти, скорее, о «массогабаритной модели»: у Украины нет ни уникальной цивилизационной миссии, ни определенного места в мировой системе разделения труда.

Исторически, Украина никогда не была субъектом международных отношений. Попытки современного руководства республики возвести родословную своего квазигосударственного новообразования к Киевской Руси могут вызвать только грустную улыбку. Ничто не ново под луной. Болгарский царь Фердинанд, например, считал себя прямым потомком византийских императоров и на этом основании претендовал на Стамбул/Константинополь, Далмацию, Грецию, Сирию и Палестину. Н.Чаушеску убедительно доказывал, что современные румыны произошли от ромеев, то есть, римлян (впрочем, одновременно была выстроена альтернативная дако-фракийская версия). Встречаются любители доказывать этрусское происхождение славян…

Украинцы не имеют национального языка[2]. Само по себе это не существенно: без собственного языка живут канадцы, американцы, австралийцы, швейцарцы, австрийцы, мексиканцы, – список можно продолжать бесконечно. Однако украинское руководство на радостях по поводу удачно обретенной независимости захотело, чтобы все самостийные граждане пользовались теперь исключительно «ридной мовой». В результате две трети населения вынуждены говорить на языке, который для них не родной и которого они толком не знают[3]. Польза от этого (даже с точки зрения антирусски настроенных элит) сомнительна, вред очевиден, но сделать ничего нельзя, поскольку власть, поощряя украинских националистов, попала от них в полную политическую зависимость.

Эта зависимость, практически лишающая руководство пространства маневра, как на международной арене, так и внутри страны, является основным (структурообразующим) фактором, форматирующим «проблемное поле» республики.

Не являясь полноценным государством, не имея своего внешнеполитического проекта (если не воспринимать, как проект антирусскую риторику), Украина оказывается объектом влияния внешних сил, носящих центробежный характер.

Так, Западная Украина (прежде всего, Галиция) находится в сфере влияния Польши. В ряде сценариев Польша присоединяет Галицию если не «де юре», то «де факто». Восточная Украина – Харьковский район, Донбасс – тяготеют к России.

Наибольшие сложности для Украины создает Крым. Права Киева на эту территорию сомнительны, ее международный юридический статус неясен. Исторически на Крым претендует Россия, фактически полуостров все более подвергается воздействию исламистских структур. Крым совершенно не нужен Польше, но может весьма заинтересовать Турцию. Наконец, в Крыму весьма влиятельны преступные группировки.

Следует заметить, что на полуострове наблюдается нехватка пресной воды, причем доставка ее сопряжена с трудностями, обусловленными низкой транспортной связью Крыма с материком. В целом, полуостров не дает Украине ничего, кроме проблем, но отказаться от него республика не может «по религиозным соображениям».

Три разнонаправленных «вектора влияния» разрывают украинскую территорию и кладут предел существованию единого государства. Согласно «транспортной теореме» область теряет связь с метрополией, как только темпы развития области начинают превышать темпы роста связности между областью и метрополией. Для Крыма, Галиции и Харьковской области это условие заведомо выполняется; тем самым, мы предсказываем распад Украины за время порядка поколения, то есть, за 20-25 лет[4].

Геокультурные и геополитические проблемы республики настолько серьезны, что на их фоне теряются трудности, переживаемые украинской экономикой. К этим трудностям относятся, прежде всего:

перманентная зависимость от России по энергоносителям;

нехватка энергетических мощностей;

малая емкость внутреннего рынка;

перегруженность бюджета социальными обязательствами;

слабая конкурентоспособность промышленности.

Практически, при стратегическом планировании за Украину не на что опереться: республика имеет огромное количество нескомпенсированных слабостей, но у нее нет своих сильных (хотя бы, на общем фоне) сторон. Единственным внешнеполитическим козырем Украины было наличие ядерного оружия, что формально причисляло страну к великим державам. Это оружие, однако, было ликвидировано в ответ на «одобрение» со стороны США и не чрезмерную экономическую помощь, давно и бездарно истраченную.

Заметим здесь, что, вопреки мнению большинства обывателей по обе стороны российско-украинской границы, Украина не имеет такого «аварийного ресурса», как реинтеграция с Россией: российская экономика не настолько сильна, чтобы взваливать на себя дополнительный груз.

При «естественном» развитии событий можно предложить три основных сценария развития событий.

В наиболее вероятной версии республика Украина последовательно теряет свои окраинные территории, начиная с Крыма. На первой стадии речь будет идти об «особом правовом статусе» области и обеспечении прав проживающих там национальных меньшинств. Далее область обретет определенную экономическую самостоятельность от центра, что приведет к изменению картины товарных и денежных потоков в масштабах республики. Несколько упрощая, можно сказать, что вместо одной «конвективной финансовой ячейки» с фокусом в Киеве возникнет несколько таких ячеек, причем часть из них будет иметь зарубежные точки аккреции. По завершении этого процесса Украина лишится реального суверенитета над АРК. Произойдет ли отделение также и в формальном политическом пространстве – этот вопрос будет зависеть от текущей международной конъюнктуры. Скорее всего, произойдет.

Надо заметить, что эта версия является еще относительно благоприятной.

В следующем сценарии «первую скрипку» играет перегруженность украинского бюджета социальными обязательствами. Из-за резкого увеличения цен на энергоносители и отказа России поставлять их по льготным ценам страна оказывается перед необходимостью дефолта. Надо сказать, что в связи с откровенно популистской политикой руководства Киев не сможет подготовить это мероприятие должным образом. В результате события будут развиваться не по российскому, а по аргентинскому образцу. Экономическая катастрофа в сочетании с политической нестабильностью приведет к взрывному «социальному разогреву» и неизбежному отпадению окраинных регионов. При особо неблагоприятном стечении обстоятельств этот сценарий заканчивается «ползучей» гражданской войной и полным разрушением страны.

Третий сценарий исходит из значительного ужесточения международных отношений в Европе вследствие сокращения американского присутствия, глобального экономического спада и активизации «векового конфликта» Север – Юг. В этой версии очень интенсивны «человеческие течения», и в гибели Украины важную роль играют миграционные процессы.

Республика оказывается под тройным давлением. Прежде всего, речь идет о непосредственном проникновении на ее территорию пассионарных исламистских элементов – скорее всего, через крымский плацдарм и район Донбасса. Далее, Западная Европа, сама подвергающаяся сильному демографическому воздействию («кадровый пылесос» со стороны США, легальная и нелегальная иммиграция), передаст это давление Украине. Наконец, Украина находится в мощном силовом поле со стороны России, которое в этой версии дополнительно возрастет.

Источники давления будут в этой модели рассматривать Украину как дешевый источник неоприходованных ресурсов, прежде всего, человеческих. Утилизация этих ресурсов может проводиться экономико-дипломатическими методами – при слабой Украине, либо силовыми методами, если к власти в республике законным путем или через механизм переворота придет сильный лидер правой ориентации. В любом случае страна станет «местностью-перекрестком» в терминологии Сунь-Цзы, иными словами – полем столкновения сил.

Поскольку любая задача стратегии принципиально разрешима, Украина может избежать этих сценариев, сделав несколько трудно вычисляемых (и еще более трудно осуществимых) политических ходов.

Прежде всего, руководство республики должно понять, что в сегодняшнем мире есть только одна страна, заинтересованная в существовании Украины. Речь, разумеется, идет о России. Все три сценария, приведенные выше крайне неблагоприятны для Киева, но и Москву они тоже никак не устраивают, поскольку подразумевают создание перманентного очага нестабильности вблизи русских границ. Кроме того, в ряде вариантов России придется оказывать срочную помощь если не самой Украине, то ее русскоязычному населению, а в наиболее неблагоприятном случае – «брать на баланс» все то, что останется от страны.

Тем самым, вырисовывается возможности взаимопонимания между «великими славянскими державами». Здесь необходимо учесть, что для России предпочтительнее сильная независимая Украина, даже если она будет проявлять враждебность[5], нежели союзное, но умирающее государство.

Вторым благоприятным для Украины обстоятельством является глобализация, иначе говоря, переход от «политики стран» к «политике регионов». Республика, по всей видимости, не сможет выжить, как страна. Но она способна существовать, как структурообразующий центр восточноевропейского региона.

Сразу же скажем, что Украина не сможет присоединиться к исламскому глобальному проекту в связи со структурой ее экономики, а к проекту Китая вследствие крайне низкой транспортной связности с Поднебесной. В проект Единой Европы Украину, как и Россию, никто не приглашает. И не пригласит.

Тем самым, украинская стратегия может строиться или на создании собственного глобального проекта, для которого не видно никаких предпосылок, либо – на подключении к той программе развития, которая сейчас создается в России. И если Россия считает возможным взять на себя функции «цивилизации-переводчика», связывающей в когнитивное единство все три мировые цивилизации, то Украина может занять в этом проекте значимую нишу «культуры-переводчика», использующей в качестве источника развития противоречие между западным и восточным христианством.

В рамках этой модели целью украинской внешней политики должно стать создание сильного восточноевропейского регионального блока, ядро которого образуют Польша и Украина. Тем самым, Киев должен резко сменить авторитеты, отказавшись как от ориентации на США, так и от «оглядки» на Россию. Заметим здесь, что, несмотря на тяготение Польши к НАТО, Украине следует оставаться нейтральной: ее ценность, как элемента регионального строительства, заключается именно в ее нейтральности.

Украина остается «местностью-перекрестком», меняется лишь ее состояние: из объекта международной политики она превращается в субъекта, пусть слабейшего и зависимого, но субъекта региональной политики.

Одной из необходимых в этой связи мер является изменение образовательных программ. Понятно, что выбросить из школьного курса украинский язык невозможно, но необходимо трезво смотреть на вещи: в эпоху регионализации этот язык жителям страны не понадобится. Зато им (во всяком случае, элитам) будет необходимо знать польский и русский.

Далее, школьную программу следует насытить социокультурными материалами. Речь идет, прежде всего, об обязательном знакомстве с догматами католицизма и православия, о понимании соотношения этих великих культур.

Дальнейшая политика должна быть направлена на расширение регионального блока и углубление связей внутри него. Естественными союзниками польско-украинского проекта являются Словакия, Румыния, Венгрия. Возникающая структура будет обладать сильным интегрирующим воздействием и может привлечь к себе некоторые осколки Югославской Федерации.

Комплементарные цели России и Украины будут достигнуты, если восточноевропейское региональное объединение достигнет связности ЕС (кстати, довольно низкой) и станет некой альтернативой Евросоюза. Со своей стороны Россия должна будет завершить к этому моменту свой региональный проект – Южный коридор[6], реализация которого, разумеется, тоже столкнется со значительными трудностями.

По ходу политической «игры» Украине придется пожертвовать Крымом, связность которого с восточноевропейским блоком еще меньше, нежели с самой Украиной, и переориентировать свое законодательство (в областях авторского права, прав человека и корпоративных прав) на создающийся сейчас «русский формат». Кроме того, придется, хотя и в скрытой форме, проводить непопулярную политику снижения социальных расходов. Проще всего использовать для этих целей инфляцию, которая все равно будет.

Украине следует в демонстративной форме отказаться от участия в Киотском протоколе, возобновить работу Чернобыльской АЭС в полном объеме и, в идеале, начать строительство еще одной-двух крупных атомных электростанций.

Предложенная стратегия подразумевает автократическую (бонапартистскую, абсолютистскую – нужное подчеркнуть) внутреннюю политику. Иначе говоря, центральная власть должна поддерживать равновесие между правыми и левыми, между националистами и интеграционистами, между православными и католиками, причем достигается это равновесие не столько компромиссами, сколько силовым давлением на противоборствующие стороны. Такая политика потребует создания принципиальной новой техники взаимодействия исполнительной и законодательной ветвей власти.

Жесткость внутренней политики должна сочетаться с максимальным либерализмом: свобода совести, свобода языка, свобода печати и т.п. вплоть до свободы легких наркотиков. И, само собой разумеется (это не шутка!), Черноморск должен получить статус «вольного города».

Понятно, что описать такую стратегию гораздо проще, нежели провести ее в жизнь – особенно, имея «под рукой» столь странный конструкт, как украинское государство. Но каждой стране играть приходится только теми картами, которые ей сдали.

[1] Речь идет о выборах народных депутатов в Верховную Раду Украины, которые состоялись 31 марта 2002 года.

[2] Так называемый «украинский язык» – искусственный конструкт, созданный из элементов старославяской речи и местных «днепровских» диалектов. Его инсталляция, как литературного языка относится к первой четверти XIX столетия, но лишь к концу этого века он приобрел некую распространенность.

[3] В городе Трускавце, Западная (!) Украина, 75% общедоступных еженедельников и 66% ежедневных газет выходят на русском языке. Украинскоязычные издания дотируются.

[4] Считая с момента формального создания независимого украинского государства в 2001 г.

[5] Россия сможет тонко регулировать степень этой враждебности ценами и квотами на энергоносители.

[6] Речь идет о региональном объединении стран, пронизанных единой транспортной артерией «Север – Юг»: России, Ирана и Индии. Для России крайне желательно участие в этом союзе также и Пакистана. Последнего добиться очень трудно, но возможно.

Руслан Исмаилов, Сергей Переслегин

Версия для печати

Этика войны и непрямые действия

В рамках европейской парадигмы мир будет лучше довоенного, только если он обеспечивает более оптимальные условия для развития при сохранении традиционных европейских ценностей: свободы и познания – уже поэтому обе мировые войны были проиграны всеми участвовавшими сторонами

I

Исследуя этическую сторону вооруженного конфликта, мы сталкиваемся с терминологической проблемой, когда для интуитивно ясных понятий нет общепринятых четких определений. В ситуации, логически очевидной, подобный недостаток не есть существенное ограничение, так как необходимое определение всегда можно дать. Однако, ситуации, возникающие при изучении моральных, то есть связанных с взаимоотношениями между людьми вопросов, логически очевидными быть не могут: необходимость в физическом насилии сталкивается с наличием ограничителей, образующих социопсихологическую структуру общества.

Таким образом, желательность четких "логических определений" вытекает из нелогичности предмета обсуждения. И, значит, прежде всего необходимо определить предмет обсуждения – войну.

Сразу отметим, что подобное определение не должно содержать исключений, ибо исключения не подтверждают правила, а опровергают его. Следовательно, определение должно содержать только всеобъемлющие понятия, связанные со словом "война". К числу последних относятся: "конфликт", то есть система противоречий между сторонами, рассматриваемая в динамике, то есть – в процессе разрешения их тем или иным способом, "противник", рассматриваемый как одна из антагонистических сторон в конфликте, а также "уничтожение", как форма воздействия одной стороны на другую. Хотелось бы определить войну как такой конфликт, в котором основным способом решения является уничтожение противника. Тем не менее, даже подобное определение порочно, ибо оно не описывает, к примеру, большинство войн средневековья, в которых применение военной силы и "уничтожение" силы противника не являлось самоцелью, а лишь одним из способов политической игры. Кроме того, так называемая холодная война также не попадет под такое определение, в силу того, что "уничтожение" в этой войне является синонимом использования атомного оружия, следовательно, глобальной атомной войны. С другой стороны, хорошо известно, что в атомной войне не может быть победителей. Итак, "уничтожение" не может считаться основополагающим признаком войны. Однако, война допускает применение подобной формы решения. Таким образом, мы приходим к выводу, что свойством войны будет отмена закона "не убий", для большинства людей являющегося императивом к действию (точнее, к бездействию). Следовательно, мы пришли к следующему определению:

Определение: войной называется такой способ разрешения конфликта, при котором выживание противника не рассматривается в качестве граничного условия.

С позиции такого определения становится очевидно, что уничтожение противника не есть "лучшее из лучших". Даже наоборот – "наилучшее сохранить армию противника". В идеальной войне, построенной исключительно на непрямых действиях, вообще может не быть ни одного столкновения.

Последнее положение далеко неочевидно. В каждой новой войне мы можем наблюдать очередную попытку решить исход войны применением самого прямого из действий – физического уничтожения противника. Примеров обратного, гораздо меньше. Таким образом, данное положение следует доказать.

II

Аксиома Лиддел Гарта: Цель войны – добиться лучшего состояния мира, хотя бы только с вашей точки зрения.

Война, целью которой является что-то другое – априори проиграна. Действительно, если послевоенный мир окажется хуже для участника этой войны, чем был довоенный, то можно утверждать, что этот участник проиграл. Например, страны Антанты, "выигравшие" Первую Мировую войну, не получили из своей победы ничего, кроме ухудшения своего положения. Англия затратила на войну 8 миллиардов фунтов, что в десятки раз больше стоимости всего ее флота. За деньги, потраченные только Англией, Францией и Россией на войну, можно было купить всю германскую армию "на корню", чем избежать мучительной агонии, породившей впоследствии демографические, экономические и морально-этические кризисы ("дьявольские тридцатые"). Победитель во Второй Мировой войны, Советский Союз, оказался в худшем экономическом положении, чем даже расчлененная проигравшая Германия.

В силу того, что война есть конфликтная ситуация, можно с большой долей уверенности утверждать, что целями, не являющимися главными, пренебрегут для достижения основных целей. Таким образом, с большой долей уверенности можно утверждать, что войны, которые ведутся не в соответствии с аксиомой Лиддел Гарта, приводят к ухудшению состояния государства, к его обнищанию, экономическому, моральному и политическому, и, даже в случае военной победы, такие войны оказываются проигранными.

Отсюда сразу же следует принцип ограниченности войны: глобальная война не может иметь цели и изначально проиграна всеми сторонами.

Попытки выиграть глобальную войну не увенчались успехом – ни первая великая война человечества, незначительным эпизодом которой была воспетая Гомером осада, и которая привела к крушению средиземноморской цивилизации на долгие шесть столетий, ни тридцатилетняя война в 17 веке, ни семилетняя в 18, ни Наполеоновские войны в 19, ни обе мировых войны – не принесли никому из их участников ничего, кроме несчастий. Формальные победители и побежденные после таких войн оказывались вынуждены помогать друг другу (если только вообще оставались какие-то ресурсы, которые можно было обратить на помощь – себе ли, противнику ли), так как разрушения, вызванные войной, приводили к уничтожению не только государства-противника, но, в первую очередь, системы межгосударственных связей и, значит, в сущности и собственного государства (победителя), как субъекта такой системы. В любом случае, выгоднее иметь с бывшим противником хорошие отношения, не отягощенные ненавистью за прошедшую войну.

Итак, можно считать доказанными следующий тезис:

Следствие (Лиддел-Гарт): сегодняшний противник завтра станет вашим покупателем, а послезавтра – союзником.

Внимательное изучение коалиционных войн 16-19 веков поражает разнообразием комбинаций союзов. То Англия с Францией борется против Голландии в Голландской войне 1672-79, а всего через 22 года, в 1701-14 начинается война за Испанское наследство, в которой Англия выступает вместе с Голландией против Франции. В Семилетней войне 1756-63 Австрия сражается вместе с Францией, через тридцать лет во время Наполеоновских войн Франция сражается против Австрии, а еще через десять лет они опять в союзе.

Возникает вопрос – а сколь часто бывшие враги становятся союзниками? Практически всегда. Успешная война должна иметь экономические результаты, а это означает, что бывший противник становится экономическим партнером. Очень показателен пример Германии после Первой Мировой войны. Когда "выигравшая" сторона была вынуждена помогать Германии восстановить экономику хотя бы ради того, чтобы получить с нее репарации и возможность торговать. А от экономического союза до политического один шаг. Отсюда видно, что уничтожение экономики противника приводит к необходимости потом ее восстанавливать.

Следствие: всякое использование средств массового поражения (от опустошения полей и вырезания крестьян до стратегических бомбардировок и ядерного оружия) удаляет обе стороны от цели войны.

Итак, нам осталось только сделать вывод. Если мы ведем войну с целью обеспечить себе лучший мир, чем довоенный, то должны признать, что верно следующее:

Вывод (Сунь-Цзы): "сто раз сразиться и сто раз победить – это не лучшее из лучшего; лучшее из лучшего – покорить чужую армию, не сражаясь".

Нужно отметить, что в рамках европейской парадигмы мир будет лучше довоенного, только если он обеспечивает более оптимальные условия для развития при сохранении традиционных европейских ценностей: свободы и познания. Уже поэтому обе мировые войны были проиграны всеми участвовавшими сторонами.

III

Итак, мы согласились с тезисом, что лучше победить, не сражаясь. Теперь желательно определить, как достичь этого? Ответ на это дает следующая

Теорема Сунь-Цзы: "самая лучшая война – разбить замыслы противника; на следующем месте – разбить его союзы; на следующем месте – разбить его войска. Самое худшее – осаждать крепости".

Отметим, что первые два способа ведения войны являются идеалом. Тем более, что разрушение замыслов и союзов противника задача не только армии, но и политического руководства страны. Очень хороший пример показал Бисмарк в Датской, Австро-прусской и Франко-прусских войнах. Пруссия, справедливо воспринимающаяся всеми как страна-милитарист, Пруссия, которая ставила целью создание Германии, как великой державы и единого государства с ведущей ролью Бранденбургского дома, умудрилась организовать три последовательно-оборонительных войны. На мирную маленькую Пруссию поочередно (по видимому, чтобы не помешать друг другу) напали "воинственная" Дания, "экспансивная" Австро-Венгрия и "милитаристская" Франция.

История Второй Мировой войны дает нам пример разрушения замыслов противника. И этот пример – операция "Зеелеве". В 1940 году Англия была на грани поражения. Практически, от победоносного Вермахта ее отделял только пролив, о котором Гальдер в своих дневниках написал: "Характер операции – форсирование большой реки". Противопоставить немецкому десанту англичане могли флот, авиацию и ополчение. Английская армия, только что с большим трудом избежавшая окружения под Дюнкерком, не могла восприниматься как существенная угроза "покорителям Европы". Авиация была большей проблемой. Анализу "Битвы над Британией" посвящены целые работы, но нам достаточно будет заметить, что немцы могли обеспечить господство в воздухе над проливом. Единственным серьезным аргументом Англии мог стать ее флот. Но английский флот 1940 года был слаб. По сравнению с 1914 годом количество кораблей основных классов уменьшилось почти вдвое. Норвежская десантная операция показала, что английский флот не успевает перехватить десант. А угроза рейдеров отвлекала силы англичан на второстепенные ТВД.

Реально, в проливе могло оказаться лишь соединение из двух-трех крейсеров и нескольких десятков эсминцев. Даже несмотря на потери и серьезные повреждения, полученные немецким флотом, его сил было достаточно для противодействия подобной крайне небольшой английской эскадре.

Таким образом, десант в Англию был возможен. И, скорее всего, он был бы удачным. (Заметим в скобках, что командиры на местах, например, Э.Манштейн, который тогда командовал армейским корпусом, относились к операции очень спокойно и считали ее вполне реальной.) Подготовка к десанту шла достаточно успешно. Десантных средств было сосредоточено даже больше, чем было предусмотрено по плану. Война в воздухе "медленно и методично" выигрывалась немцами. Но вот угроза английского флота висела дамокловым мечем над немецким десантом. Проявлением этой угрозы были споры между Вермахтом и флотом о ширине полосе высадки. Армия настаивала на широкой полосе, более удобной для дальнейших действий, а флот – на узкой, которую проще прикрыть. Решение было за политическим руководством страны. И решение не было принято. "Мощь" английского флота, в сочетании с упорным сопротивлением английской авиации, сделали свое дело. Немецкое вторжение не состоялось. Несуществующая угроза оказалась причиной разрушения планов противника.

К сожалению, самая лучшая (то есть, бескровная) победа не приносит полководцу "ни славы ума, ни подвигов мужества". Поэтому очень часто у командующего появляется желание разрешить проблемы прямым способом – битвой.

Написав, "самое худшее – осаждать крепости", Сунь-Цзы остался на уровне знаний своего времени. С тех пор мы существенно продвинулись вперед в определении "самого худшего".

Поправка 1: самое худшее – бомбить неприятельские города.

Поправка 2: еще хуже – расстреливать мирное население.

Легко видеть, что эти принципы следуют из аксиомы Лиддел Гарта, а также из следующего утверждения:

Аксиома Христа: жизнь человека обладает ценностью – в том числе и на войне.

Принципиальное уточнение: противника всегда следует считать человеком.

Заметим, что неочевидность данного вывода привела к появлению "метода устрашения" (который ошибочно приписывается Клаузевицу). Эта военная "теория" предполагала использовать террор по отношению к мирному населению противника для его запугивания. На деле же подобные действия неизменно приводили к появлению у мирных жителей противника причины к оказанию сопротивления. Таким образом можно считать доказанным принцип:

Принцип гуманности: из двух альтернатив имеет смысл выбирать самую гуманную.

Применение этого принципа Юлием Цезарем в Гражданской войне в Риме неоднократно критиковалось с точки зрения успешности операции. Однако расчет оказался верен – именно гуманность действий позволила Цезарю решить основную задачу – сохранить римское государство единым. Из этого принципа уже несложно получить следующие утверждения:

Вторая теорема Сунь-Цзы: Наилучше – сохранить государство противника, на втором месте – сокрушить это государство. Наилучшее – сохранить армию противника в целости, на втором месте – разбить ее.

Комментарий Ли-Вэй-Гуна: убитый солдат противника – всего лишь один мертвый враг. Живой, но зараженный паникой, может подорвать боеспособность всей его армии.

Еще один комментарий: нет человека – нет возможности его использовать.

И этому есть множество примеров. В историю вошли триста спартанцев, погибших при обороне перевала Фермопил. Они стали символом стойкости перед лицом численно превосходящего неприятеля.

Итак, наблюдается противоречие – война есть конфликт, а наилучшее ее решение – бесконфликтное. Мы должны признать, что:

Третья теорема Сунь-Цзы: "война – это путь обмана".

Однако есть еще один принцип, понимание которого могло бы прекратить множество ненужных потерь:

Четвертая теорема Сунь-Цзы: "война любит победу и не любит продолжительности".

Строго говоря, это вытекает из определения социальной энтропии, как меры нереализованной на личное или общественное благо, но затраченной работы. Всякая война увеличивает социальную энтропию (и, как следствие, меру страдания людей) тем больше, чем она продолжительнее. А потому:

Следствие: если нет возможности быстро выиграть войну, следует найти способ быстро проиграть ее, иными словами – быстрый проигрыш приводит к цели войны вернее, чем медленный выигрыш.

Данное утверждение совершенно неочевидно. Даже наоборот, большинство людей привыкло считать, что поражение есть синоним гибели. А это не так.

Следствие: поскольку своевременный мир может быть заключен только при сохранении нормальных психологических отношений между воюющими сторонами, эмоциональная пропаганда враждебности к противнику недопустима.

IV

Подобно тому, как логика войны завязана на металогику принятия решения, этика войны также допускает выход в надсистему. И эти две надсистемы – этическая и логическая – оказываются совпадающими.

Собственно, в этом нет ничего удивительного. И этика, и логика – лишь стороны одного и того же процесса познания. Обе эти дисциплины изобретены для того, чтобы дать человеку четкие ориентиры поведения в мире. Решая одну и ту же задачу, они не могут не приводить в схожих ситуациях к схожим ответам. Именно поэтому в этически неоднозначной ситуации следует поступать, исходя из логического анализа; в ситуации, неоднозначной логически, правильным будет самое нравственное решение.

Следствием этого можно считать некую разновидность закона кармы: всякие неэтичные действия (на войне) не могут привести к полезному результату, поскольку у противника обязательно найдется опровержение. Сам факт нарушения законов этики означает, что такое опровержение существует. Дело командира – его найти. К примеру, Помпей, убегая из Италии во время Гражданской войны, объявил, что всякого, кто останется в Риме, он будет считать своим врагом, этим он пытался вовлечь в войну всех граждан Рима. Цезарь смог найти опровержение – он, в свою очередь, объявил, что всякий, кто останется в Италии будет рассматриваться им (Цезарем), как союзник. Нужно ли говорить, что количество оставшихся намного превышало количество ушедших с Помпеем.

Отметим, что закон кармы обратим – этичные действия могут привести к полезным результатам. Так, к примеру, разумное решение вопроса убиев и свебов Юлием Цезарем помогло ему в дальнейшем – германские племена охотно сдавали ему внаем свою конницу, которая была для него очень важна особенно во время общегальского восстания 52 года до н.э. А переход на сторону Цезаря общин в Гражданской войне во многом был связан именно с политикой "милосердия" по отношению к врагу.

Таким образом, непрямое действие, которое призвано прежде всего избежать прямого столкновения, и как следствие, сохранить в целости как свои силы, так и силы противника, является наиболее предпочтительным.

Источник: "Конструирование Будущего", 2002 г.

Комментарии к работам профессора Сэмюэля Хантингтона

Оставаясь последовательным, Хантингтон должен предсказать серию гражданских войн, которая положит конец западной цивилизации. Этот вывод сделал за него Умберто Эко

…От усердья, с каким интеллекты,

Измеряют миры близоруко,

До завидной манеры мерзавца

Что угодно считать чем угодно…

М. Щербаков

Доктрина «in action»

Как известно, в основу внешнеполитической доктрины администрации Дж.Буша положена статья «Война цивилизаций» профессора С.Хантингтона, директора Института стратегических исследований им. Ж.Олина при Гарвардском университете. После крушения небоскребов Всемирного торгового центра мы получили возможность наблюдать эту доктрину «in action»: война цивилизаций началась.

Едва ли не в «День Д», 11 сентября, президентом США была выдвинута «исламская версия» и названо имя «террориста № 1». Было произведено несколько арестов, которые не дали «следственных результатов»: спецслужбы США так и не смогли добиться от задержанных нужных показаний. Средний американец, может быть, и поверит в легенду о «несгибаемых воинах Аллаха», но люди, осведомленные о возможностях современной химии, объясняют молчание подследственных тем, что им не о чем говорить.

Версии терактов, альтернативные «исламской», даже не были рассмотрены, хотя многие из них аргументированы не хуже официальной. Простой вопрос «кому выгодно?» заставляет подозревать в причастности к случившемуся тех деловых людей, которые нажились на трагедии (список их был представлен Ассоциацией американских банков). С другой стороны, технологичность действий террористов указывает на евро-атлантический стиль планирования операции и заставляет вспомнить о перманентном конфликте между долларом и евро. Есть еще Югославия, есть заинтересованный в разгроме талибов Северный альянс. Есть, наконец, колумбийские наркобароны, которые также имели и возможности, и мотив для нападения на США.

То, что американский истэблишмент игнорировал все эти версии (с точки зрения долговременных интересов Соединенных Штатов адекватная отработка некоторых из них куда предпочтительнее нынешней затяжной афганской компании), – во многом заслуга теоретика С.Хантингтона.

Вас повесят не как испанцев…

Основой «модели Хантингтона» является понятие «цивилизации». Указывается, что евро-атлантическая фаза истории подошла к концу, и что отныне ход истории будет определяться конфликтами между «западом» и «не-западом».

Цивилизаций Хантингтон выделяет восемь:

западную;

конфуцианскую (китайскую);

японскую;

исламскую;

индуистскую;

славяно-православную;

латиноамериканскую;

африканскую (последняя находится под вопросом).

Этот список вызывает серьезные сомнения. Китай оказывал индуктивное воздействие на Японию на протяжении целых исторических эпох, японская культура определена многими исследователями как островное Представление китайской. «Расстояние» в цивилизационном пространстве между Японией и Китаем меньше, нежели между Великобританией и материковой Европой. Поневоле приходишь к выводу, что Япония выделена в отдельную «цивилизацию» лишь потому, что эта страна с начала ХХ столетия рассматривается американскими промышленными кругами как конкурент.

Так же трудно оправдать вычленение Латинской Америки: ее связь со средиземноморскими культурами Европы столь же очевидна, как связь между САСШ/США и Великобританией. О «славяно-православной» цивилизации пока умолчим.

С.Хантингтон не дает определения цивилизации, но предлагает описательную форму такого определения.

По С.Хантингтону под объективными признаками цивилизации следует понимать «культурную общность»: язык, историю, религию, обычаи. В рамках такого подхода решительно невозможно объяснить, почему между Испанией и Ирландией есть «культурная общность», а между Россией и Польшей ее нет. Чтобы защититься от подобных возражений, автор выкладывает на стол следующую карту: принадлежность к цивилизации определяется самоидентификацией людей или, как говорят методологи, вытекает из рамки идентичности.

Теория идентичности/аутентичности еще только создается, причем ее развитие наталкивается на почти непреодолимые методологические трудности. (Так, до сих пор не удалось четко показать, что идентичность бытийна, а не проектна.) Но, «если бы Великий комбинатор знал, что играет такую мудреную партию и сталкивается со столь испытанной защитой, он очень бы удивился»…

Далее речь заходит о процессах глобализации, о разрушении национальных государств, о десекуляризации и, в конце концов, делается вывод о примате «конфликта идентичностей» (прежде всего, конфессиональных) перед классовыми, национальными, расовыми и любыми другими конфликтами. «Можно быть наполовину арабом и наполовину французом, сложнее быть наполовину католиком и мусульманином», – говорит Хантингтон.

Но почему? В эпохи Халифата или реконкисты такая самоидентификация была устоявшейся и довольно распространенной практикой. Да и позднее конфессиональные различия отступали перед опасностью или выгодой. Как известно, отец Мушкетона из бессмертного романа А.Дюма «избрал для себя смешанную протестанстко-католическую веру». В те же времена, но в другом романе, на островах Карибского моря произошло столкновение идентичностей, и ответом на фразу: «мы повесили их не как французов, а как еретиков», – было: «вас повесят не как испанцев и католиков, а как бандитов и убийц».

Границы цивилизаций: обратная задача

Важнейшей цивилизационной границей С.Хантингтон считает восточную границу западного христианства, которая проходит между Россией и Финляндией, Россией и Белоруссией, Россией и Польшей (имеется в виду, скорее, административная граница Царства Польского в составе Российской Империи), между Австро-Венгрией и Оттоманской Империей. (Украина и Белоруссия разрезаются примерно в отношении 2:1, от Румынии отделяется Трансильвания, Югославия пересекается «границей раздела» сложным образом.) По одну сторону от этой условной линии – люди, приобщенные к европейской культуре, по другую – экономически слаборазвитые народы, «без энтузиазма принимающие перспективы создания стабильных демократических систем».

Кровавую границу «межцивилизационного поверхностного натяжения» рисует «мусульманский полумесяц». Китай объявил США «новую холодную войну» и одновременно начал вести активную ассимиляционную политику в Тибете. Нарастают японо-американские противоречия. («В то время как, – поучает С.Хантингтон, – противоречия между Америкой и Европой не имеют такой политической отчетливости и эмоциональной интенсивности») Короче говоря, именно границы цивилизаций структурируют мировые конфликты.

Понятно, что если цивилизации определены совершенно произвольно, то столь же произвольными являются их границы. Возникает устойчивое впечатление, что С.Хантингтон решает «обратную задачу». Вместо дедуктивного пути: структурное определение цивилизации – классификация цивилизаций – границы этих цивилизаций – характер трансграничного взаимодействия, он использует индуктивный подход: ищем «зоны разломов», называем их границами цивилизаций, отсюда выводим спектроскопию и пытаемся сконструировать отвечающее этой спектроскопии определение. Такая методология, конечно же, возможна, но она, во-первых, не имеет предсказательной силы и, во-вторых, не фальсифицируема (принципиально не может быть опровергнута опытным путем), то есть, не является научной.

Впрочем, она, по крайней мере, может быть объективной. Увы, доктрина С.Хантингтона создавалась в рамках исследовательского проекта «Изменения в глобальной безопасности и американские национальные интересы». Таким образом, даже тот невысокий уровень научности, который задан рамками индуктивного подхода, выдержать не удалось.

Доктрина Хантингтона отрицает трансцивилизационные государственные образования: неоднородные страны, вроде СССР и Югославии, обречены на распад. Империи в самом деле смертны, как и все на этом свете, но они столетиями существуют в статусе Текущей Реальности, отбрасывая Тени на будущие тысячелетия. Нет никаких оснований считать Австро-Венгерскую империю образованием более эфемерным, нежели США, не так давно отметившие двухсотлетнюю годовщину.

Но и после распада СССР и уничтожения Югославии остались страны, рассеченные цивилизационными границами С.Хантингтона. Их автор называет «разорванными» (torn country). Эта ситуация интерпретируется как социальная неоднородность страны, где руководство занимает прозападную позицию, которая не находит опоры в истории и культуре страны. К таким государствам относятся Турция, Мексика, Россия (но не Польша и Саудовская Аравия). Судьба «разорванных государств» незавидна – в наступающей «войне цивилизаций» они будут не субъектами политики, но полем боя. Впрочем, С.Хантингтон считает важным присоединение России (желательно, ценой раскола этой страны) к западной коалиции.

Выводы на будущее: Запад против всех

Далее С.Хантингтон рисует динамический сценарий развития событий и делает выводы на будущее. Прогнозируется мировой конфликт: Запад против всех остальных, причем ударной силой этих «остальных» является конфуцианско-мусульманский блок, от которого необходимо оторвать Россию. В рамках предложенных автором построений невозможно объяснить, как вообще может возникнуть (и сколько-нибудь разумное время существовать) «трансцивилизационный блок». Вполне понятно все же, что интересы США требуют обязательного втягивания Китая (или, по крайней мере, Индии) в развертывающуюся войну с «исламскими террористами». С этой точки зрения построения автора вполне логичны.

Более интересен, однако, другой вопрос. На сегодняшний день ни одна из спроектированных автором цивилизаций, за исключением японской, не сосредоточена внутри своих цивилизационных границ. В каждой европейской стране (и в США) проживают сотни тысяч мусульман, значительна китайская диаспора. Так что, в географическом пространстве межцивилизационные границы имеют, скорее, фрактальный характер. А это возвращает нас к концепции «разделенных» (ТВ-так или см.выше «разорванных»?) и даже «трансцивилизационных» стран.

Оставаясь последовательным, С.Хантингтон должен предсказать серию гражданских войн, которая положит конец западной цивилизации. Этот вывод сделал за него У.Эко в статье «Несколько сценариев глобальной войны».

Источник: "Конструирование Будущего", 2002 г.

Сергей Градировский, Сергей Переслегин

Версия для печати

География нового освоения

Москва перегружена не только государственными функциями, но и смыслами. Она превратилась в совершенно отдельный мир, не столько возглавляющий Россию, сколько противопоставленный ей

Иногда совмещение вполне традиционных и даже очевидных утверждений приводит к нетривиальному результату.

Великая Французская Революция поставила в основу политической жизни народов принцип разделения властей, оформленный конституционно. Собственно, вся история демократии – это эпизоды войны властей за свой суверенитет…

Другой интересующий нас принцип носит еще более древний характер. По-видимому, на интуитивном уровне он был ясен политикам энеолитического Иерихона, хотя точная всеобъемлющая формулировка принадлежит Древнему Риму и прописана в структуре Вечного Города: полис существует одновременно в двух мирах – реальном и идеальном, дольнем и горнем, – соединяя их. Так, Храм (Церковь, Собор) соединяет пространство города с трансценденцией данной культуры, Университет проектирует на местность Вселенную универсальных смыслов, а Столица является материальным выражением идеи государства, будь то замкнутое национальное образование или открытая Космосу Империя.

Тем самым принцип разделения властей подразумевает и такое следствие: у государства должно быть несколько столиц.

Многостоличье

Эту социо-географическую схему Россия уже опробовала.

На заре века Просвещения Петр Великий возводит Петербург, мечтая создать вторую Венецию или Амстердам, но строит государь третью Александрию. Подобно городу, основанному македонским завоевателем, подобно полису, план которого, образующий крест, приснился некогда императору Константину, Санкт-Петербург был воздвигнут на самой границе освоенной Ойкумены и варварской (в смысле иноверной) Окраины, воздвигнут, чтобы впитывать в себя культуру окружающего мира и преобразовывать его. Александрия Египетская, Константинополь, Санкт-Петербург – новые столицы древних государств – создавались как проводники смыслов Империи во внешний мир. И наоборот: они распаковывали для Империи темные смыслы Периферии, с неизбежностью попадая под очарование внеимперского культурного окружения, в результате чего незаметно менялись сами и меняли душу Империи, привнося в нее иные идеи и образы.

Такие города несут в себе Будущее, но за это не имеют прошлого, так как именно разрыв с традицией и приводит к их появлению. В действительности они даже не имеют настоящего, существуя "здесь и сейчас" только как проекция динамического сюжета[1].

Такие города всегда лежат у моря. Империя не мыслима без морского могущества и Герой, создавая новую столицу, неизменно строит ее на границе Тверди и Хляби, на границе Будущего и Прошлого, на границе Ойкумены и Окраины[2]. Петербург обрел граничный статус и в этих измерениях, стал переводчиком между языками Континента и Океана, постоянным напоминанием об атлантизме, метафорой внешней Вселенной. России, никогда не имевшей заморских колоний, подобный посредник был особенно необходим. Как ни удалена была Сибирь, до нее можно было дойти пешком (что время от времени и происходило). Питер же был окном в тот мир, до которого "дойти" было нельзя. И "окно в Европу" становилось гаванью внешней Вселенной. "Нет другого места в России, где бы воображение отрывалось с такой же легкостью от действительности".

Столица выполняет множество ролей, среди которых одна из важнейших – роль посредника между властью и страной. Власть почти всегда воспринимает страну через ближайшее окружение, через столичных жителей. Но и провинция воспринимает столицу как ядро, которое организует все бытие Империи. То есть столица является одновременным отражением государственности и народа[3].

Весьма важным является тот факт, что, хотя Санкт-Петербург и создавался Петром как столичный город, прежняя столица – Москва – также сохранила свой статус. Управление Империей осуществлялось с берегов Невы, но отдельные важнейшие государственные акты (в частности династические) по-прежнему свершались в Белокаменной.

Планируя кампанию 1812 года, Наполеон определяет Москву "сердцем России", а Санкт-Петербург ее "головой". Позднее Бисмарк обращает внимание на ту устойчивость, которую придает Империи наличие двух равновеликих управленческих центров. В действительности, конечно, центры не были равновеликими и система управления страной была резко поляризована.

Скорее всего, первоначально невская столица мыслилась Петром достаточно утилитарно: как вынесенная вперед "ставка верховного главнокомандования". В конце концов, наступательные операции Империи велись в то время в Латвии, Эстонии и Финляндии, и управлять ими из Петербурга просто было удобнее, чем из Москвы. Кроме того, в новом, еще не обустроенном городе легче принимать "нетрадиционные решения" и иметь дело с неожиданными последствиями. Московские бюрократы стали слишком тяжелы на подъем, слишком "толстозады", чтобы последовать за царем-плотником в дельту Невы; в результате "птенцы гнезда Петрова" обрели власть не только "де юре", но и "де факто". В целом, это дало хорошие результаты, хотя период "учебы" реформаторов обошелся стране недешево.

К концу Северной войны окончательно сложилась система разделения властей, которую по аналогии с радиотехническими схемами можно назвать "пушпульной"[4]. На северо-западе Санкт-Петербург исполнял роль "центра развития" (push). В центре тяжести русского геополитического субконтинента располагалась альтернативная столица – Москва, средоточие традиции, "выя" тяглового государства.

Этот механизм успешно проработал два столетия, хотя со временем инновационная идентичность Санкт-Петербурга истончилась.

Можно предположить, что к началу XX столетия функции центра развития должны были перейти к самому западному из великих городов Империи – Варшаве. Этого, к сожалению, не произошло[5]. В ходе революции и последующей Гражданской войны границы страны изменились и царство Польское оказалось за их пределами.

Возможен был и другой сценарий развития: перенос столичных функций в юго-западные пределы, в Севастополь, и тогда Проливы – болезнь и мечта русской геополитической мысли – становились следующим рубежом Империи.

Пришло новое время. Разворачивая Проект в рамках новой мировой идеи, большевики отчаянно нуждались в новой столице. Такой столицей должен был стать новый Град, расположенный на границе государства. Альтернативой было придание принципиально нового смысла уже существующему городу, но как раз для этой цели Москва была совершенно не пригодна.

До сих пор страна ощущает последствия совершенной в двадцатые годы ошибки. "Двухтактный механизм", созданный Петром, продолжает работать, но в совершенно "нештатном режиме". Москва вынуждена исполнять одновременно две взаимоисключающие функции – привнесение инноваций и сохранение традиций. Такое "совмещение ролей" приводит Москву к ожесточенной борьбе с собой: мегаполис преодолевает возникающее противоречие либо путем вооруженных столкновений, либо с помощью грандиозного монументального строительства (ведь строительство памятника – одна из метаморфоз, превращающих новацию в традицию).

Один – это уже слишком!

Итак, Москва перегружена не только государственными функциями, но и смыслами. Она превратилась в совершенно отдельный мир, не столько возглавляющий Россию, сколько противопоставленный ей. Культурный, финансовый, экономический, образовательный потенциал столицы превосходит возможности любого федерального округа и сопоставим с ресурсами страны в целом.

Исторически сложилось так, что и транспортные сети России, и государственные земли организовывались по иерархическому принципу. В результате информационные и материальные потоки страны оказались централизованными (однополярными): почти любая трансакция с неизбежностью проходила через региональный, областной, окружной или государственный центр. Понятно, что это обстоятельство резко повышало издержки, делая российское хозяйствование неэффективным.

По мере развития средств транспорта и связи степень централизации только нарастала, сейчас она дошла до инфраструктурного предела: Москва перестала справляться с тем количеством транспорта, который необходим, чтобы обеспечить исполнение городом взваленных им на себя столичных функций[6]. Помимо того, что централизация власти обременительна для городских служб, она также противоречит дискурсу развития. Система "одного центра" была хороша для классических имперских структур XIX – начала XX веков (и то не всегда), сегодня она уже не является адекватным ответом на обращенные к России вызовы. В сущности, эта система сама стала таким вызовом.

Колоссальный "властный центр" – Москва – играет роль всероссийского "кадрового пылесоса"; причем, отбирая "человеческий ресурс" у провинций, столица не может его корректно использовать и в результате обесценивает[7]. При этом отдаленные округа оказываются в условиях жесточайшего кадрового, финансового и инфраструктурного голода, что затрудняет развертывание на их территории любых форм проектности. В Москве же подобное развертывание также невозможно из-за избыточной плотности проектного пространства, вызывающей острую конкуренцию и взаимную блокировку путей развития.

В политическом пространстве большая часть энергии Москвы направлена на нейтрализацию сепаратистских импульсов. Последние же неизбежны как форма протеста, обращенного против чудовищной централизации[8].

Система разделения властей

Осмысление логики развития российской государственности приводит нас к концепции нескольких центров власти (и тем самым – нескольких "точек роста"), разделенных не только функционально, но и разнесенных географически. Такое решение позволяет, с одной стороны, развернуть и противопоставить информационные, финансовые и кадровые потоки, а с другой – получить дополнительные ресурсы для нового освоения страны за счет возникновения неизбежной конкуренции между новыми центрами аккреции.

Очертим контуры возможной альтернативной политической географии Российской Федерации.

В настоящее время в стране сложилась достаточно разветвленная структура власти. С некоторых пор Россия "позиционирует себя" как правовое государство и помимо традиционных законодательной и исполнительной ветвей власти инсталлирует действительно самостоятельную судебную власть. Пока эта власть имеет малый авторитет, но она активно наращивает свое влияние.

Подобно Соединенным Штатам Америки, с их "не вполне государственной" Федеральной резервной системой, Россия рассматривает свой Центральный банк как самостоятельную властную структуру, практически не зависимую и обладающую весьма значительными реальными полномочиями (финансовая власть).

Российская традиция самодержавия (авторитарности) нашла отражение в самостоятельном характере президентской власти. На сегодняшний день эта ветвь воспринимается как ведущая населением страны, промышленниками и зарубежными политическими деятелями, являя собой образ российской государственности.

В чем логика дееспособности власти?

Мы исходим из гипотезы существования мирового проектного пространства [9]. Поэтому перед каждой страной и ее элитой встает вопрос о власти, оспособленной к стратегированию, в смысле умения прорисовать страну и нацию на карте нового миропорядка, указав Путь и цивилизационную миссию (то есть ответить на вопрос: для чего это государство существует и во имя чего эта нация живет?). Следующим шагом, полученные ответы необходимо увязать с доступными ресурсами, новыми типами вызовов и угроз и новыми формами институциализации мышления.

Согласно российской инновационной традиции, именно президентской власти предстоит овладеть новым навыком и утвердить за собой право на стратегирование, которое всегда оборачивается ответственностью за Будущее. Президенту и его Администрации придется открывать новейшие горизонты национальных достижений и поощрять новые формы дерзания, а следовательно, очерчивать контуры очередного шага развития.

Противовесом президентской власти с ее инновационным видением и – неизбежно – личным характером является власть законодательная, по своей сущности представляющая большинство и, следовательно, стоящая на страже существующего. Это крайне важный баланс: "личного и общественного", "развития и воспроизводства". Поэтому ставка и на развитие, и на консервацию предполагает рачительное отношение к Государственной Думе, а всякая политика Кремля по ее "приручению" приводит в стратегическом плане к стагнации всех ветвей власти. Очевидны и другие трудности, испытываемые президентской ветвью власти: соотнесение с мировым контекстом развития приходится начинать в момент, когда в России не произведено даже картографирование современного мира (мы, конечно же, не ведем речь о сделанном еще во времена СССР, речь идет о создании новейших инструментов, в частности, геоэкономического и геокультурного атласа).

После получения указания на горизонты и приоритеты законодательная власть нормирует представления развития, переводя их на всеобщий язык права. Затем исполнительная власть раскручивает и удерживает маховик организационного действия, судебная в это время стоит на страже соблюдения Закона, а Центральный банк определяет независимую кредитно-денежную политику.

География власти

Поскольку именно президентская власть очерчивает сейчас контуры инновационного развития страны, пребывание ее в Москве, городе сосредоточения традиции, представляется нелогичным. В сущности, географический выбор нынешней "президентской столицы" предопределяет приоритеты внешней и внутренней политики России, ее вектор развития.

Может быть, самым красивым и необычным, более того, самым дерзким и вместе с тем самым перспективным решением стало бы размещение "президентской столицы" в пределах Дальневосточного федерального округа. Потому что, будем говорить откровенно, на сегодня это единственная сколько-нибудь реальная возможность хотя бы продемонстрировать, что у страны есть свои интересы в перспективном Азиатско-Тихоокеанском регионе. А также, наверное, уже единственная возможность дать импульс к новому освоению российского Дальнего Востока. Есть великая польза в том, что Россия перенесет часть тяжести своего "тела" на противоположенный край евразийского поля: Европейский выбор России невозможен без Азиатского – так Америка "скатывается" сегодня к обоим своим океаническим побережьям.

Итак, столица на берегу не моря, но Океана – на границе Тверди и Хляби, – первая в истории России.

Перемещая свою столицу на самый край освоенного Империей пространства, Россия берет на себя значительные обязательства. Исторический опыт показывает, что такое административное решение статически не устойчиво, зато оно часто оказывается устойчивым динамически, вынуждая элиту страны создавать новые территориально-производственные общности, новые форматы жизни, новые коммуникации и новые стандарты политики. Удаление же от традиционных культурных пространств, столкновение с новыми идентичностями АТР – лучшая позиция для глобального стратегирования[10].

Поскольку далеко не каждый город способен удержать в себе государственные, системные, имперские смыслы, проблема выбора в пределах Дальнего Востока решена исторически. Всем необходимым условиям удовлетворяет лишь Владивосток, столица российского Тихоокеанского флота. Именно этот город и должен стать новой "президентской столицей". Не навсегда – только на ближайшие пятьдесят-семьдесят лет[11].

Центром становления исполнительной власти должен стать новый российский "хоумленд" – Волго-Уральский регион[12] с его девятью городами-миллионниками, построенными и проектируемыми широтными и меридиональными транспортными коридорами, нарастающими антропотоками. ВУР – зона столкновения российской (европейской) государственности с наиболее пассионарными элементами исламской цивилизации, что чревато перманентной политической и социокультурной нестабильностью, но одновременно и повышенной "социальной температурой" – провозвестницей предпринимательской активности. Территория региона важна и в том отношении, что ядро его, Приволжский федеральный округ, является символом новой русской проектности – кадровой, гуманитарной и управленческой.

Вопрос: где именно? Нам видятся два варианта.

Первый. "Министерской столицей" России должна стать Казань, имевшая некогда статус столицы независимого государства и сохранившая историческую и культурную память об этом. Перенос в Казань Кабинета министров и сопутствующих ему структур даст толчок к развитию города и поставит решительный заслон сепаратистским тенденциям, которые в новых условиях войдут в резкое противоречие с интересами бизнеса и крупнейших чиновничьих корпораций.

Другой вариант – Самаро-Тольяттинская агломерация, также не нуждающаяся в представлениях.

Законодательная власть, обреченная примирять инновационное развитие с традиционными формами государственного существования, может и должна оставаться в Москве.

Место пребывания судебной власти не имеет существенного значения. Пока не имеет. Эта ситуация, однако, будет меняться, но во всяком случае нет никаких оснований оставлять структуры Верховного Суда в "законодательной столице". Разумно разместить их в центре страны – на том же Урале (Екатеринбург) либо, что предпочтительнее, в Сибири (Томск).

Наконец, Центробанк должен размещаться как можно ближе к европейским финансовым столицам. Этим будет продемонстрировано, что страна отнюдь не собирается замыкаться на проблемах Центрально-Азиатской геополитической "плиты" и Тихоокеанского региона, но напротив, поворачивается лицом к Европейскому Союзу[13]. К сожалению, нельзя перенести российский Центральный Банк в Варшаву. Остается самый "европейский", самый западный из столичных городов России – Санкт-Петербург.

Следующим "слоем" российской государственности являются федеральные округа. Из общих соображений следует, что размещение полномочных представительств Президента РФ в столичных городах не оправданно.

На Российском Северо-Западе столица округа должна быть максимально сдвинута в сторону Европы. Интересы страны требуют, чтобы она была перенесена в Калининград или Мурманск. Первое предпочтительнее с внешнеполитической точки зрения (и во многом усилило бы позиции России в ее непростом диалоге с "ошенгениваемым" Западом), второе – с точки зрения интересов бизнеса.

Подобная же альтернатива существует в Центральном ФО, где вариантами выбора являются миллионник Воронеж и Смоленск – город, связывающий Россию и европейский Запад[14].

Столицей ПФО, по всей видимости, останется удачно расположенный Нижний Новгород (замыкающий исторически сложившуюся аккреционную ось Москва-Нижний); аналогично, нет существенных оснований переносить куда бы то ни было столицу ДВФО (Хабаровск) и ЮФО (Ростов-на-Дону[15]). Заметим, однако, что центром притяжения миграционных токов на юге являются сегодня Краснодарский и Ставропольский края, формирующие новую активность и призванные выполнять аккреционную функцию для населения "перегретого" Кавказа. Если, как мы предполагаем, миграционные процессы в ЮФО будут усиливаться, встанет вопрос о переносе столицы округа.

На Урале проблема выбора пока не может быть решена, так как не определился вектор развития региона. А вот ситуация в Сибири выглядит очень интересно: кроме Томска, обретающего в нашей концепции статус одной из федеральных столиц, на роль окружного центра претендуют – на примерно равных основаниях – Иркутск, Новосибирск, Красноярск, Барнаул и даже Якутск.

Для полноты представления необходимо упомянуть и другие власти – конфессиональные структуры, в первую очередь православие и ислам.

Речь идет прежде всего о Священном Синоде и иных руководящих органах Русской Православной Церкви. Возможно, наиболее естественной православной религиозной столицей стал бы город Владимир, близко расположенный к Москве и связанный с ней удобными коммуникационными путями, относящимися к агломерационной "оси" Москва-Нижний. Необходимо также учесть, что Владимир является историческим центром российской государственности.

Впрочем, гораздо больше пользы России принесло бы размещение ключевых административных структур РПЦ в Киеве, тем более что мирские границы не представляют сколько-нибудь значимой преграды для Церкви, а понятие "каноническая территория" позволяет это правовым образом обосновать.

Более того, РПЦ – достаточно мощная структура, которая также нуждается в географическом разделении своих собственных "ветвей власти". Так, ОВЦС – Отдел внешних церковных сношений, МИД Патриархии, – размещенный в Севастополе, колыбели русского, восточнославянского православия, приблизил бы РПЦ к кафедрам четырех древнейших православных Церквей – Константинопольской, Антиохийской, Иерусалимской и Александрийской, а также к Эчмиадзину и Ватикану. Миссионерский центр должен быть в обязательном порядке перемещен на Дальний Восток: в противном случае доминирующей конфессией там станет протестантизм[16].

Можно указать и на другой аспект церковного картографирования: пять Духовных академий, особенно после их усиления, станут являть собой пять связанных друг с другом центров православной власти (а это фактически европейская сетка – Москва, Санкт-Петербург, Киев, Минск, Кишинев, – свидетельствующая о реальных границах пространственного контроля со стороны РПЦ).

Ислам имел при Советах несколько альтернативных административных центров[17], на что не посягал даже Сталин. Сегодня эта ситуация сохраняется: российский ислам – это ряд конкурирующих "кафедр". Уфа, Казань и Дагестан (условно Махачкала) останутся в ближне и среднесрочной исторической перспективе "столицами" российского ислама. А вот Москва при раскассировании столичных функций утратит свою привлекательность и перестанет быть средоточием интересов мусульманского духовенства.

Не ясным (но перспективным) представляется будущее российского протестантизма и иудейства, а следовательно, их вес и возможности (как и необходимость для них самих) сосредоточения в какой-либо точке географического пространства. Хотя относительно протестантизма можно уже сегодня предположить наличие нескольких центров, тяготеющих (а) к европейским (шире – западным) протестантским центрам и (б) к наращивающему свою мощь на Дальнем Востоке корейскому.

Разделение властей во времени

Постараемся объять необъятное и зафиксируем на бумаге еще один принцип разделения властей – во времени, а не в пространстве. Подобное управленческое решение выглядит беспрецедентным и даже безумным, но в действительности оно уже было однажды опробовано, причем с самыми недурственными последствиями.

"…Своей волей и стечением обстоятельств получив неограниченный "карт-бланш" от военного и политического руководства страны, командующий Тихоокеанским флотом [США] мог наконец позволить себе осуществить давно задуманную реорганизацию. Новое штатное расписание нарушало все морские и военные традиции. До сих пор подобная управленческая структура не рассматривалась даже в теоретических разработках.

Нимиц создал новый штаб ординарного флота и разделил свои корабли – но не в пространстве, как делалось всегда, а во времени. Сейчас, во время битвы на Марианских островах[18], основными силами руководил Спрюэнс, назначенный командующим 5-м флотом. Хэлси и его штаб должны были готовить следующую операцию, исходя из текущих предположений о результатах действия Спрюэнса. К концу сражения за Сайпан Хэлси уже должен был иметь разработанный и просчитанный план, готовый к немедленному исполнению. И тогда 5-й флот становился 3-м флотом, TF.58 превращалось в TF.38, Спрюэнс отправлялся на берег писать отчеты и создавать следующий план, а Хэлси выходил в море"[19].

Ч.Нимиц использовал принцип разделения командования во времени, дабы обеспечить непрерывность американского наступления на Тихом океане. Проблема заключалась в том, что реальная "боевая работа" командующего целиком занимает все его время, не оставляя возможности заниматься перспективным планированием или, говоря языком развития, стратегированием.

Управление мирным развитием страны – задача более сложная, более неопределенная и, в конечном счете, более трудоемкая, нежели командование войсками. Современные информационные потоки, идущие через центры принятия решений, столь велики, что в действительности не только ответственные руководители, но и сотрудники их аппарата не могут позволить себе отвлечься от конкретных, сиюминутных задач ради перспективного планирования.

Таким планированием занимаются различные стратегические центры, которых в мире и в стране создано довольно много. Разумеется, власти прислушиваются к прогнозам аналитиков и даже пытаются иногда провести в жизнь ту или иную стратегическую разработку. Беда в том, что у них нет времени на глубокое проникновение в суть этой разработки. Так или иначе, формат ежедневной практической работы управленцев с неизбежностью инсталлирует в их среду своеобразную "клиповую культуру": всякое проектное предложение должно быть изложено в виде текста, объемом "не более трех страниц четырнадцатым кеглем".

Это означает, что смыслы, изложение которых превышает 4-5 тысяч знаков, не могут быть восприняты управленческой элитой, притом вне всякой зависимости от качества этой элиты и ее желания. "Три страницы четырнадцатым кеглем" – не признак расслабленности, слабоумия или лени, но категорический императив: ежедневно лица, принимающие решения, обрабатывают около сотни документов такого формата. А сотрудники администраций им эти документы усердно готовят.

Разделение власти во времени на "powerinbeing" – власть действующую – и "powerinthinking" – власть думающую – могло бы разрешить острейшее противоречие между стратегированием, требующим неспешного обдумывания, и постоянным тактическим цейтнотом.

Действующая власть принимает частные ситуационные решения в рамках существующих стратегических установок. Думающая власть избавлена от необходимости вылетать в штаб Северного флота по случаю потери связи с подводной лодкой, руководить освобождением заложников, подписывать указы о компенсациях пострадавшим в связи с наводнением, участвовать в бесконечных внешних и внутренних совещаниях. Зато у нее есть возможность не только подробно ознакомиться с очередным шедевром аналитической мысли, но и принять деятельное участие в его разработке, придав будущей государственной стратегии свое личностное измерение.

И раз в полгода два компонента одной власти меняются местами.

Такая схема не только позволит восстановить баланс между тактическим и стратегическим управлением, но и повысит тонус властных структур за счет регулярной смены характера деятельности и неизбежной конкуренцией между командами.

Понятно, что разделению во времени должна быть подвергнута в первую очередь стратегическая, то есть президентская, ветвь власти.

Атлас власти

Итак, географию нового освоения России будут определять:

(а) пять городов, имеющих федеральный столичный статус и размещающих на своей территории соответствующие административные и политические структуры:

Владивосток, город Президента, его администрации и верховной российской власти, центр импульсов развития страны. Очевидно, что с собой Президент заберет и весь силовой блок;

Казань или Самара, столица Премьер-министра, средоточие исполнительной власти РФ, центр практического управления страной;

Москва, демократическая столица России, место пребывания обеих палат Федерального Собрания, центр нормирования и публичных дебатов, университетов и практикующих мыслителей. А вот Совет Законодателей, если данная институциональная новация приживется, может собираться где угодно, более того, имеет смысл утвердить ротационную (в смысле смены мест) программу заседаний данного органа. Напротив, заседания Госсовета в Кремле стоит сохранить;

Томск, город российской юриспруденции, с высоко развитой правовой школой, географический центр страны, место "сшивки" ее правовой системы с реальностью правоприменения;

Санкт-Петербург, российский "Уолл-Стрит", финансовый и расчетный центр государства;

(б) семь городов, имеющих окружной "столичный" статус: Калининград или Мурманск, Воронеж или Смоленск, Ростов-на-Дону, Нижний Новгород, Екатеринбург, а также, видимо, Новосибирск и Хабаровск;

(в) сеть городов, имеющих статус конфессиональных "столиц":

Владимир или Киев, церковная столица РПЦ, место пребывания Священного Синода и Патриарха, Севастополь – центр внешнеполитической активности РПЦ, Благовещенск – центр миссионерского служения (с весьма подходящим именем);

Уфа, Казань, Махачкала (как минимум) – столицы фикха и управления уммой.

Выгоды

Предлагаемый проект разнесения в пространстве российской ойкумены столичных функций потребует больших затрат и значительных организационных и деятельностных усилий, а еще больше – исторической прозорливости и решительности, но приведет с неизбежностью к оптимизации управления, что повысит эффективность государственной машины в целом (но не радикально и не сразу), и ускорению развития. Это неминуемо, ибо появятся новые центры роста и раздвинется физическое пространство, в котором придется, как минимум, еженедельно перемещаться. При всей простоте исполнения это сформирует новое фундаментальное качество современных элит, которое должно быть вменено всякой туземной элите в ситуации, если мы хотим добиться ее соразмерности мировым историческим процессам. Чтобы России не выпасть из Истории на очередном крутом повороте, придется менять самое себя, менять антропные качества элит и населения, менять формы мышления и характер деятельности, менять привычки и представления.

Не следует думать, что "на самом деле ничего не изменится" и все структуры все равно останутся в Москве, лишь обретя статус представительств. Огромную роль в России играет личность руководителя, поэтому при любом "раскладе" реальные властные структуры окажутся там, где будет находиться кабинет руководителя и его аппарат. Культура принятия решений в бане или ее аналоге никуда не испарится. Поэтому, если такой кабинет и "баня" окажутся на Волге, то и управление будет осуществляться с Волги, а московский "нарост" будет неизбежно терять свой политический и административный вес.

Само собой разумеется, что разворачивание проекта и выведение его в режим воспроизводства приведет к росту аппарата. Впрочем, этот рост в любом случае неизбежен[20]…

Не менее интересными результатами будут:

(а) создание в стране рынка защищенных телекоммуникаций, причем покупателями на этом рынке станут далеко не только государственные структуры. При физическом разделении властей в пространстве система государственного управления будет безупречно функционировать только в том случае, если будут созданы безупречные протоколы дистанционного взаимодействия этих властей, а эта задача имеет – кроме чисто технической – психологическую и юридическую составляющие;

(б) даже при наличии идеальной телекоммуникационной системы между перечисленными столицами, покрывающими страну от Тихого до Северного океана и Черноморья, будут регулярно перемещаться "особо важные персоны", что потребует создания соответствующей VIP-инфраструктуры. А это и элитный жилищный фонд, и терминальная инфраструктура, и даже такой проект, как гиперзвуковой пассажирский самолет…

Нижний – Казань – Санкт-Петербург

ноябрь 2002 г.

[1] Заметим здесь, что данный динамический сюжет не исчерпывается указанными тремя произведениями. Карл Великий, достраивая свою империю, переносит столицу из Ингельгейма в Аахен, на самый край освоенных земель. Впоследствии его наследники понесут свет христианской веры еще дальше, на Восток. В какой-то степени и северная столица Поднебесной – Пекин – появилась в рамках того же сюжета. Жаль только, что последняя из великих Империй не смогла найти в себе силы сделать из Сингапура второй Лондон и принять культуру Большого Океана так же, как она приняла культуру Большого Полуострова.

[2] Речь идет, конечно, о традиционных и индустриальных культурах. В наши дни, на смену морскому могуществу может прийти господство в воздухе, в Космосе или, наконец, в информационном пространстве. Впрочем, до сих пор не появилось ни мировых Империй, отказавшихся от моря, ни мировых Городов, построенных на границе Земли и Космоса.

[3] "Базиса и надстройки", как еще совсем недавно можно было услышать с любой кафедры великой страны.

[4] "Push-pull", то есть "тяни-толкай".

[5] Хотя строительство первых железных дорог свидетельствовало о намерениях: первая железнодорожная ветка – Москва-Санкт-Петербург, вторая – Санкт-Петербург-Варшава, третья и замыкающая – Варшава-Москва.

[6] Практически в любое время суток по Москве быстрее передвигаться на метро, нежели на личном автомобиле, даже с очень хорошим водителем. Транспортные артерии города поражены тяжелой формой "склероза", и строительство новых магистралей, в том числе трех концентрических колец, практически не меняет положения дел.

[7] Речь не идет, разумеется, о чьей-то "злой воле". Существует социальный феномен аккреции населения крупными городами: пассионарные элементы стремятся туда, полагая, что обретут большие возможности для реализации своих способностей. Легко формально показать, что при этом суммарная стоимость человеческого капитала падает (см. Антропотоки и демографические особенности фаз развития: на примере Северо-Западного федерального округа http://antropotok.archipelag.ru/text/a006.htm). Для России Москва представляет абсолютный аккреционный центр.

[8] Москва оказалась в нелепом положении, критикуя США за моноцентризм: она ведь и сама кладет в основу государственного устройства именно его. У Москвы те же фобии, что и у Вашингтона; разница лишь в том, что последний мыслит глобально и потому его моноцентризм носит планетарный характер, а Москва – аутентично и ее моноцентризм весьма провинциален.

[9] Понятие В.Княгинина.

[10] При этом можно предполагать, что "скатывание" русского населения в Приморский край на первом этапе будет максимальным из Сибири, зато в пространство открывающихся возможностей устремится восточный (китайский, корейский, вьетнамский и др.) элемент. И тогда придется отвечать по "гамбургскому счету": утрачена ли историческая способность к социокультурной переработке по превращению инакового и чуждого в собственное или нет?

[11] Здесь же придется "приземлять" ведущий мозговой центр "Русского Мiра" и редакцию нового федерального ежедневника. В целом, давно назрела необходимость "сведущего голоса" с тихоокеанского побережья – другого, отличного мнения.

[12] В его основе – Приволжский федеральный округ плюс Екатеринбургская и Челябинская области, а также Волгоград и Астрахань.

[13] Вернее, перекладывает кошелек из одного кармана в другой, находящийся поближе к Европе…

[14] Хотя исторически именно Харьков был и во многом остается "городом-сваей".

[15] Которому предстоит вытянуть на себя Донецкую агломерацию.

[16] О чем иерархи Церкви прекрасно осведомлены, но несмотря на это, к сожалению, Миссионерский отдел РПЦ предпочитает отсиживаться в тихом, спокойном городке на границе с Украиной – Белгороде.

[17] Волго-Уральский, Кавказский, Закавказский и Среднеазиатский.

[18] Июнь 1944 г.

[19] Переслегин С., Переслегина Е. Тихоокеанская премьера. – М., СПб.: АСТ – Terrafantastica, 2001.

[20] Ввиду постоянного повышения информационной нагрузки на аппарат, во-первых, и в силу собственных императивов административных структур, во-вторых.

Сергей Переслегин, Николай Ютанов

Версия для печати

Письмо четвертое. Человек как фактор биологической эволюции. Ноозой

До сих пор речь шла о принципах построения "мировой модели". В этом письме мы хотим рассмотреть идеологию, положенную в основу моделирования.

После основополагающих работ Д.Форрестера и знаменитых докладов "Римского клуба" возникла тенденция противопоставлять Человека Природе и рассматривать человеческие формы деятельностей и организованностей, как безусловно враждебные "всему живому". Такой подход придал системному взаимодействию вида Homo Sapiens с объемлющими биоценозами характер трагически неразрешимой коллизии. В исторической перспективе это способствовало перерождению экологического мышления в природоохранительное, то есть запретительное.

Представляется, однако, что чувство вины "за загубленную нами природу" не имеет под собой оснований. Как и любой биологический вид, человек выделяет в окружающую среду продукты своего метаболизма. Продукты утилизируются и перерабатываются другими видами, и в этом смысле природную среду невозможно "загрязнять". Другой вопрос, что биомасса людей, сосредоточенных на ограниченной площади, влияет на объемлющий биоценоз, тем самым, побуждая к действию гомеостатические механизмы биоты. Применение принципа Ле-Шателье к демографическому уравнению приводит, как уже говорилось, к превращению экспоненциального решения в логистическое. Такой формальный гомеостатический механизм может быть назван статическим. Более содержателен динамический случай, когда рассматривается "уравнение эволюции" и предполагается, что эволюционный стресс, вызванный быстрым ростом численности и плотности обитания вида Homo, приводит сначала к возрастанию смертности индивидуумов, относящихся к разным видам, а затем к взрывному видообразованию.

Если прогнозы экологов верны, и человек действительно становится видообразующим фактором (а пока для такого вывода нет должных оснований, поскольку с эволюционной точки зрения наша эпоха вполне заурядна и никак не подходит под лейбл "великого вымирания"), то возникающие виды будут преимущественно вредны или опасны для вида Homo, их численность будет какое-то время расти быстрее экспоненты, и установление равновесия приведет к снижению рождаемости и уменьшению средней продолжительности жизни у человека. Этот динамический эволюционный гомеостатический механизм объясняет действие "стрелы Аримана". Есть, конечно, искушение связать со "стрелой Аримана" разнообразные "новые инфекции", начиная со СПИДа, но, во-первых, такой вывод будет неоправданной генерализацией, а во-вторых, ничего принципиально катастрофического он не несет.

Еще более иррациональными являются протесты против уничтожения человеком животных ради пропитания или одежды. В сложной системе взаимосвязей, образующей современные биоценозы, каждый вид использует столько ресурсов, сколько в состоянии использовать. Так что, лакомясь панцирной щукой или черной икрой, покупая шубку из норки или горностаевое манто, мы играем по правилам, установленным природой. А шумно выступая в защиту вегетарианства или искусственного меха – восстаем против ее законов.

Понятно, что человек вовсе не обязан следовать логике эволюции. Будучи разумным, он выбирает линию поведения, исходя из собственных императивов. В числе таких императивов может быть и охрана всего живого на Земле. Но, принимая подобные обязательства, мы должны отдавать себе отчет в их трансцендентном характере: проблема "пределов роста" лежит в области религиозной философии, а не экологии или эволюционной биологии.

Во всяком случае, представляется разумным перейти от конфликтной схемы "Человек против Природы, Природа против Человека" к изучению подлинной экологии вида Homo и того места, который этот вид занимает в глобальном биогеоценозе.

– 1 -

Прежде всего, надо уяснить, что структурность человеческого сообщества меньше, нежели структурность Природы в целом (хотя, конечно, выше, нежели структурность любого иного биологического вида). Поэтому Человек – это не субъект, а объект эволюции. Во всяком случае, до точки Перехода. Он вовсе не "эксплуатирует" Природу, "выжимая из нее все соки". Напротив, разумно предположить, что это Природа использует Человека для решения некоторого специфического круга проблем, оказавшихся непреодолимыми для биоты, не обладающей разумом[1].

Любой биогеоценоз (в том числе – глобальный биогеоценоз, охватывающий всю Землю) развивается в направлении установления динамического равновесия с внешним миром[2]. Это подразумевает стремление к нулевому балансу в обмене с окружающей средой по веществу и к предельной минимизации энергетического обмена. При характерных временах эволюции такое стремление приводит к включению любых невосполнимых ресурсов (пока не будем относить к таковым ресурсам солнечное излучение) в общий биологический круговорот, то есть к неограниченному повторному использованию этих ресурсов.

Однако за все предшествующие эпохи, периоды, эры и эоны природе не удалось добиться замкнутости циклов по кислороду и углероду. Известно, что практически весь кислород на земле имеет биогенное происхождение. "В норме" кислород, выделяющийся в процессе фотосинтеза, расходуется на дыхание и окисление продуктов распада (в этом можно усмотреть содержание "кислородной революции" с точки зрения стремления биоты к замкнутым циклам: анаэробная жизнь носила принципиально незамкнутый характер и сравнительно быстро привела к необратимому отравлению среды обитания свободным кислородом). Но если продукты распада выводятся из обратимой реакции дыхания – фотосинтеза, в атмосфере начинает расти количество кислорода, в то время как углерод и высшие углеводороды накапливаются в захоронениях, образуя угольные и нефтегазоносные пласты и навсегда выключаясь из процессов биологического кругооборота[3].

Поскольку эпохи массового захоронения неокисленной органики периодически повторялись в истории жизни на Земле, к началу неогена сложилась кризисная ситуация, чем-то напоминающая "кислородную революцию". Количество свободного кислорода в атмосфере возросло до двадцати объемных процентов, а значительные объемы органического вещества оказались в захоронениях.

Прежде всего, это означало снижение биологической продуктивности Земли, что само по себе было эволюционным кризисом. Но более существенным было то обстоятельство, что вследствие антипарникового эффекта средняя эффективная способность глобального биогеоценоза усваивать солнечную энергию заметно упала. Этот эффект сложился с наступлением очередной криоэры и привел к тяжелому оледенению. Экстраполируя, мы приходим к выводу, что биота имела реальные шансы не пережить криоэру: в течение ближайших сотен миллионов лет одна из ледниковых эпох могла перейти "предел устойчивости" и привести к полному оледенению земной поверхности.

Данные рассуждения позволяют понять назначение человечества, как специфического орудия, созданного природой для того, чтобы извлечь из захоронений органическое топливо и сжечь его, вновь включив его в природный кругооборот. На настоящий момент эта задача частично решена, вследствие чего глобальная ледниковая зима отодвинута в неопределенное будущее (если только она вообще теперь возможна). По всей видимости, предстоящие столетия завершат "классическую технологическую эпоху", содержанием которой "с точки зрения Ее Величества эволюции" является восстановление глобального О2 – СО2 равновесия в природе.

– 2 -

Конечно, "конструируя Человека Разумного", Природа не руководствовалась разумными соображениями (во всяком случае, "разумными" – в нашем понимании этого термина). В результате возможности созданного ею биологического вида превзошли потребности решения хотя и весьма важной, но в целом достаточно узкой и конкретной задачи обеспечения устойчивости биологической жизни по кислород-углеродному равновесию.

"Запустив в крупную серию" млекопитающее с большим объемом мозга, переменным суточным ритмом ("совы" и "жаворонки") и наиболее совершенной системой терморегуляции, Природа получила очередного "абсолютного хищника", максимально приспособленного к эксплуатации современной ему биоты. Человек действительно очень быстро (в биологическом масштабе времени) занял верхнюю позицию в трофической пирамиде и приступил к планомерному преобразованию Мира Обитаемого под свои потребности.

"Экологически настроенные" публицисты видят в этом, во-первых, нечто уникальное, а во-вторых – страшное и недопустимое. Между тем, эволюция неоднократно встречалась с проблемой "абсолютного хищника" и "научилась" очень спокойно на нее реагировать.

Разумеется, "абсолютный хищник" необратимо нарушает устойчивость экосистемы, в которой он появляется. Из этого почему-то делается вывод, что таковой хищник "съест" всю экосистему, после чего умрет от голода. Далее, в зависимости от того, насколько "алармистскими" являются представления данного специалиста, рассматривается три сценария: полная гибель экосистемы, дегенерация экосистемы с последующим медленным восстановлением, быстрое восстановление ценоза, но уже без абсолютного хищника, который вымирает во всех вариантах.

Опыт показывает, что ничего подобного не происходит: устойчивость не является абсолютной характеристикой природных экосистем: кроме сил Ле-Шателье, в них действуют также силы индукции. Мы говорим об "абсолютном хищнике", если индуктивное воздействие со стороны возникшего вида превосходит компенсационные возможности "старой" экосистемы, и она разрушается, создавая (в согласии с третьим законом диалектики) новый эволюционный порядок. Такой механизм реализовывался в истории жизни на Земле неоднократно, например:

– Зоопланктон размерного класса "циклоп", возникший на грани Венда и Кембрия, вызвал "скелетную революцию";

– Стрекозы, появившиеся в Карбоне, переформатировали всю экологию крылатых насекомых, положив начало эволюционному процветанию этого класса;

– Архозавры Триаса определяли структуру биологических сообществ в течение всей Мезозойской термоэры.

В ответ на появление "абсолютного хищника" экосистема меняется и именно таким образом, что хищник теряет свойство абсолютности[4]. При этом он остается важным элементом экосистемы, чаще всего – господствующим и во всех случаях – процветающим. Разумеется, за долгую историю биологической эволюции некоторая часть "абсолютных хищников" вымерла, но через сотни миллионов лет после появления в палеонтологической летописи и по совершенно "внешним" причинам. Кроме того, к моменту вымирания данный вид уже никак не мог считаться "абсолютным хищником".

История жизни на Земле подсказывает, что "абсолютный хищник", отнюдь не является видом-самоубийцей. В еще меньшей степени он может считаться "разрушителем природной среды обитания". Его эволюционная роль носит совершенно иной характер: "абсолютный хищник" есть катализатор биологической эволюции, едва ли не ее Представление[5].

Поэтому Человек Разумный может более чем спокойно реагировать на алармистские высказывания "экологистов". Вид Homo представляет собой значительно меньшую угрозу современной биоте, нежели в свое время зоопланктон. То есть, мы не можем погубить не только природу, но даже и себя.

Заметим в этой связи, что даже "бактериологический отклик" на появление абсолютного хищника (защитники окружающей среды, как правило, игнорируют такую возможность, в то время как "системщики" видят особую опасность в "новых болезнях" и, в частности, в ретровирусных и преонных инфекциях) не должен нас беспокоить. Во-первых, в эволюционной биологии "все это уже было", и никогда инфекции не были в состоянии положить предел развитию "абсолютного хищника". Во-вторых, мы анализируем взаимодействие систем "Homo" и "объемлющий биогеоценоз" на больших временах. Уже в наше время Человек Разумный поставил ряд надежных барьеров против бактериальных и вирусных инфекциях. Не подлежит сомнению, что ретровирусы, "медленные инфекции", рак, аллергии, наследственные заболевания представляют собой более серьезного противника, так что, борьба с этим классом заболеваний может потребовать еще некоторого (минимального в эволюционном масштабе) времени. Скажем, пятидесяти или ста пятидесяти лет…

Точно так же в эволюционном масштабе времен бесполезны попытки "экологистов" как-то остановить или замедлить развитие Человечества. Та или иная Культура или даже Цивилизация может поставить своей целью сохранение редких и исчезающих биологических видов и даже построение гармоничных отношений общества и природы, но культуры и цивилизации преходящи. То есть, "завтра" или через тысячу лет, или, в самом крайнем случае через десять тысяч глобальный биогеоценоз в обязательном порядке придет в "естественное состояние": все так называемые невосполнимые ресурсы включены в биотехнологический круговорот, биота полностью подчинена потребностям "абсолютного хищника".

Именно тогда следует ожидать "естественного" отклика эволюции на господство Человека Разумного над природной средой.

Этот отклик довольно легко себе представить. Поскольку эволюционная стратегия использования разума (причем, именно человеческого разума – разума, в нашем понимании) привела довольно "сомнительный" по ряду параметров биологический вид к неоспоримому процветанию, эта стратегия станет активно использоваться Природой. Иными словами, мы должны ожидать быстрого (в эволюционном смысле) возвышения целого ряда биологических видов – начиная с естественных спутников людей: крыс, собак и кошек. Сейчас невозможно сказать, какую именно форму примет процесс "сапиентизации" (по аналогии с "маммализацией" или "цефализацией") млекопитающих. Возможно, в целом ряде случаев будет создаваться "распределенный разум" (разумная стая неразумных собак и т.д. – вплоть до разумных биоценозов, разумных ландшафтов и, наконец, разумной Земли/Геи).

Скорость "сапиентизации" будет достаточно велика – вследствие индукционного давления уже созданного (человеческого) разума и наличия развитого информационного поля.

– 3 -

Эволюционный процесс, описанный выше, можно интерпретировать, как генезис нового биологического класса, принадлежащего к типу позвоночных. Возможно, через какое-то количество лет, четвертичный период – антропоген – будет рассматриваться не как завершение Кайнозоя, но как начало новой эры (если не эона) – времени разумной жизни или Ноозоя.

В самом деле, насколько можно считать человека млекопитающим?

Плацентарная беременность уже сейчас должна рассматриваться как биологический предрассудок. Сочетание прямохождения матери и высокого объема головного мозга плода привело к тому, что беременность у людей протекает тяжело и оказывает (по крайней мере, на последних месяцах) негативное влияние на работоспособность матери. Роды болезненны и даже опасны, при этом ребенок все равно рождается биологически недоношенным. Наконец, плацентарный барьер не носит абсолютного характера: ребенок отравляет организм матери продуктами своей жизнедеятельности, но и сам получает с кровью матери вредные для его развития вещества (и это – не только алкоголь, табак и антибиотики). Следует учесть также, что плацентарная беременность накладывает принципиальные ограничения на размеры головы ребенка, что тормозит биологическую эволюцию.

Сочетание этих широко известных факторов с неизбежностью приведет к появлению (био)технологии внешней беременности. Технически маточные репликаторы не слишком сложны и могут быть созданы уже сейчас. Биологически же их производство означает, что Homo Sapiens теряет один из атрибутивных признаков класса млекопитающих.

Заметим, что отказ от вынашивания плода и родов, по всей видимости, приведет также к отказу от грудного вскармливания (или во всяком случае – к резкому ограничению его) – таким образом, будет утерян еще один атрибутивный для класса признак.

Сочетание маточного репликатора и процедуры клонирования расширит границы способа размножения вида Homo, который кроме обычного полового сможет использовать также вегетативное размножение (клонирование) и даже однополое размножение.

Управление геномом (что должно стать конечным результатом нынешней биологической революции) приведет к отказу от обязательной антропоморфности и породит видовой полиморфизм Homo Sapiens. Заметим в этой связи, что при наличии искусственной среды обитания человек может отказаться даже от теплокровности.

Таким образом, мы приходим к выводу, что естественное развитие вида Homo приводит этот вид к отказу от ряда (если не от всех) маммальных признаков. Если учесть также, что атрибутивный признак данного вида – создание искусственной среды обитания – дает Человеку Разумному выйти за границы земной атмосферы и – шире – биосферы Земли, тем самым расширяя эту биосферу – в перспективе до Вселенной, как целого, мы с неизбежностью приходим к выводу, что антропогенез – есть первый пример естественной сапиентизации, приводящей к созданию существ с внешней беременностью, социальной формой организации жизни, полиморфных, способных к созданию собственной среды обитания. Представляется естественным отнести таких существ к новому биологическому классу – классу Разумных.

остров Мальта, 4 ноября 2002 года

[1] Точнее, для природных биогеоценозов, не способных создавать организующие структуры, насыщенные неживой техникой.

[2] Нетрудно видеть, что это суждение есть форма принципа Ле-Шателье – Брауна.

[3] Как иронично заметил писатель и палеонтолог К.Еськов, вовсе не тропические леса, а болота, где происходят захоронения органических останков в условиях отсутствия свободного кислорода для их окисления, являются подлинными "легкими планеты". Тропический же лес, равно как и океанский планктон, поглощает ровно столько кислорода во время дыхания, сколько производит его в реакции фотосинтеза.

[4] То есть, механизм Ле-Шателье действует – но не в статической, а в динамической моде.

[5] Представление есть метафора одной системы в понятийном аппарате другой.

Сергей Боровиков, Сергей Переслегин, Елена Переслегина

Версия для печати

Социальная термодинамика и проблема идентичностей

Задачей данной статьи является развитие "термодинамического" подхода к социальным движениям. Такая цель предполагает последовательное использование естественнонаучной методологии и, равным образом, терминологии. Подобный подход несет печать редукционизма, но мы не будем стремиться к построению всеобъемлющего "пространства аналогий". В конфликте "гуманитарного" и "естественного" знания мы предпочитаем занимать нейтральную позицию проектировщика.

1. Понятие социосистемы

Отправным пунктом наших построений является понятие социосистемы. Подобно тому, как жизнь существует в виде экосистем, разум с момента своего возникновения структурируется в социосистемы. Иными словами, социосистема есть специфическая форма организации носителей разума, подобно тому, как экосистемы суть форма организации биологических сообществ.

Понятно, что в зависимости от поставленной задачи под социосистемой может пониматься любая совокупность разумных особей – от семьи до Человечества. Потребуем, однако, чтобы социосистемы отвечали обычным системным требованиям (положительная энергия связи, наличие корреляций в динамике элементов). Потребуем также, чтобы социосистемы обладали всеми атрибутивными признаками человеческого общества, а именно:

наличием единого хозяйственного механизма;

развитым разделением труда;

функционированием подсистем познания, обучения, управления;

"фрейдовским" расслоением психических процессов на сознательные и подсознательные (на уровне, как самой системы, так и любых ее подсистем, включая элементы);

обязательным наличием трансцендентной социальной и индивидуальной деятельности.

Таким образом, мы будем рассматривать только достаточно сложные социосистемы, способные поддерживать и неограниченно долго воспроизводить специфически человеческие формы существования[1].

Социосистема, будучи дуальным (материально-информационным) объектом, "привязана к местности" и имеет границу. Такая граница, обычно, представляет собой замкнутую не самопересекающуюся кривую, но возможны и более сложные версии, когда социосистема разбивается на несвязные области.

Назовем социосистему закрытой, если для данной задачи потоки через границу социосистемы (информационные/материальные/человеческие) пренебрежимо малы по сравнению с внутренними.

Назовем социосистему равновесной, если ее макроскопические параметры принимают близкие значения в разных областях системы. Для абсолютного большинства социосистем предположение о равновесности является чрезмерной идеализацией[2], [3], тем не менее, мы будем им пользоваться для большей прозрачности выстраиваемых термодинамических аналогий.

2. Описание социосистемы с помощью термодинамических параметров. Социальная температура и социальная энтропия

Состояние социосистемы может быть представлено в виде точки в некотором формальном пространстве параметров {Pi}. Будем называть социальным процессом (социальным движением) изменение со временем хотя бы одного из параметров. Понятно, что социальные процессы изображаются в виде кривых в пространстве параметров. Если кривая замкнута (система возвращается в исходное состояние), процесс называется социальным циклом.

Опишем параметры, которыми характеризуется всякая социосистема.

Прежде всего, таким параметром является число носителей разума – N. Понятно, что речь идет об аналоге полной физической массы термодинамической системы. Следует, однако, иметь в виду, что величина N дискретна.

Термодинамическому объему V соответствует площадь V, занимаемая социосистемой в физическом пространстве.

Введем понятие обобщенной силы, как меры взаимодействий внутри социосистемы и между социосистемой и окружающей средой. Отношение обобщенной силы, действующей на ту или иную границу (самой социосистемы, ее областей, ее подсистем), к длине границы назовем социальным давлением Р.

Социомеханика [4] – наука о наиболее общих законах динамики социосистем разделяется, как и физическая механика, на кинематику и динамику. Следуя классической диалектике, социомеханика считает источником социального движения взаимодействие (наличие нескомпенсированных обобщенных сил), а причиной взаимодействия – противоречия внутри социосистемы, а также между социосистемой и окружающей средой.

Анализируя социосистему, можно выделить произвольное число "структурообразующих противоречий". Фиксируя уровень исследования (то есть, принимая те или иные факторы за "несущественные в рамках поставленной задачи"), мы ограничиваем количество источников движения. Однако и в этом случае возникает проблема "принципиальных" и "непринципиальных" противоречий: первые из них вызывают макроскопические социальные движения, вторые же – не вызывают. Или, точнее: в каких-то случаях вызывают, в каких-то – нет.

Таким образом, социомеханика подразумевает необходимость социальной термодинамики – науки об источниках социального движения. В идеале социальная термодинамика должна не только давать ответ на вопрос, какие противоречия наиболее существенны для описания развития данного состояния социосистемы, но и позволять проектировать "социальные тепловые двигатели", то есть, социосистемы, способные совершать за счет своих внутренних ресурсов ту или иную полезную деятельность.

Интеграл обобщенной силы вдоль параметрической кривой будем называть социальной работой А. Если работа за социальный цикл равна нулю, можно ввести понятие потенциальной энергии состояния U и потенциала состояния f =U /N. В этом случае работа по переводу социосистемы из состояния (1) в состояние (2) равна U 1-U 2.

Большинство социальных процессов относятся к диссипативным (вихревым). Для таких процессов характерно превращение потенциальной энергии во внутреннюю или тепловую, иными словами – упорядоченного движения социосистемы, как целого, в беспорядочное "тепловое" движение отдельных ее элементов.

Будем называть социальной температурой Т меру беспорядочности социального движения. Данное определение носит интуитивный характер, однако, физический смысл понятия достаточно прозрачен.

Сунь-цзы сказал: "Путь – это когда достигают того, что мысли народа одинаковы с мыслями правителя, когда народ готов вместе с ним умереть, готов вместе с ним жить, когда он не знает ни страха, ни сомнения". Подобное состояние общества, характеризующееся практически полным отсутствием хаотических процессов, будем называть переохлажденным. Заметим, что в переохлажденных социосистемах группы низшего по отношению к обществу ранга (семья, цех, клан и т.п.) неустойчивы и легко разрушаются внешним воздействием. Заметим также, что предметом социальных утопий, а равным образом, и антиутопий, обычно оказываются переохлажденные социосистемы.

Напротив, общество, в котором любое упорядоченное социальное движение (например, вызванное внешним воздействием) рассыпается на беспорядочные вихревые процессы, является перегретым. К этой категории относятся социосистемы, находящиеся на грани структурных фазовых переходов или, в другой терминологии, революционных преобразований. Перегретые социосистемы в принципе не поддерживают существования любых упорядоченных структур, включая семью. "Брат встает на брата, сын на отца…"

Введем интуитивно понятный термин "нормальные условия". Для социосистемы, находящейся в таких условиях, характерна упорядоченная деятельность ("Путь") в масштабах семьи, домена, цеха, политической партии, но, как правило, не общества в целом.

Иными словами, "норма" это общество, состоящее из "кирпичиков" – социальных блоков. Переохлажденное общество – "человеческий муравейник", перегретое – собрание крайних индивидуалистов.

Большинство современных человеческих обществ лежит в зоне нормальных условий. Для таких обществ "социальный нагрев", вызванный внешним воздействием или внутренними процессами, сопровождается негативно окрашенными последствиями. Эффект нагрева измеряется по росту бытового, экономического и политического насилия (спровоцированного и не спровоцированного), увеличению частоты самоубийств, прогрессирующему разрушению института брака и снижению рождаемости.

Всякое отклонение от нормальных условий (и, прежде всего, нагрев) приводит к нарушению псевдогауссовой структуры "возрастно-половой пирамиды". Тем самым, изменение социальной температуры может быть формально вычислено через отношение площади "разностной пирамиды" к площади исходной пирамиды. Разумеется, при современном уровне социальной статистики проводить такие вычисления в реальном времени невозможно.

"Социальный нагрев" затрудняет управление обществом, способствует росту заболеваемости, усугубляет демографический кризис, наконец, просто повышает сумму человеческого страдания. Нельзя недооценивать и влияние этого фактора на производительность труда.

Понятие температуры, в том числе – социальной температуры, не применимо к системам, далеким от равновесия. Развивая термодинамические представления, введем понятие социальной энтропии (инферно) S как меры социальной энергии, связанной диссипативными процессами. Иными словами, инферно есть социальное движение, превращенное в беспорядочную (тепловую) форму. Как и физическая энтропия, социальная энтропия не измеряется, но вычисляется.

На практике определять инферно через соотношение беспорядочного/упорядоченного социального движения затруднительно, и мы будем использовать альтернативное определение социальной энтропии через затраченную, но не реализованную на достижение какой-либо конечной цели социальную работу.

Социальная энтропия возрастает:

при попытке добиться физически или социально невозможного результата (экономика на алхимическом золоте, энергетика на вечных двигателях первого или второго рода или на "торсионных полях", "мир без наркотиков", "честная политика" и т.п. программы);

при наличии "конфликта интересов", когда в рамках индивидуального или группового тоннеля реальности, не существует такого конечного состояния системы, при котором все конфликтующие стороны осуществили свои намерения (двое добиваются должности, которая может достаться только одному из них – вся деятельность проигравшего пошла на увеличение социальной энтропии);

при "ошибках перевода", когда получаемая перпациентом информация существенно отличается от той, которую индуктор намеривался передать;

при трансляции окружающим негативных эмоций (гнев, раздражение, зависть, обида).

Все перечисленные механизмы роста социальной энтропии допускают управление со стороны общества. Используя гуманитарные технологии социотерапии, можно минимизировать возрастание инферно в социосистеме.

Здесь, однако, необходимо иметь в виду, что в замкнутых социосистемах социальная энтропия не убывает в процессе динамики. Это суждение является простой метафорой второго начала термодинамики. Оно следует из опыта, но может также быть обосновано принципиальным отсутствием в замкнутых социосистемах механизмов, понижающих инферно.

Разумеется, за редкими исключениями социосистемы являются открытыми. Это позволяет регулировать социальную энтропию данной социосистемы, но всегда за счет неких "внешних" социосистем. Этим объясняется склонность переохлажденных обществ, поддерживающих у себя низкую температуру и стремящихся к наименьшему приросту энтропии, создавать внутреннего или внешнего "врага", которому передается отводимое из системы "тепло". Примерами таких "врагов" являются евреи в Третьем Рейхе, "буржуи" в СССР, исламские террористы в нынешних Соединенных Штатах, коммунисты в сегодняшней российской Думе.

Не во всех случаях энтропия отводится из социосистемы столь явно, тем не менее, следует отдавать себе отчет в том, что всякое социальное конструирование создает структуры, "отягощенные злом".

3. Социоглюонное взаимодействие. Стэнфордский эксперимент

"Термодинамический" анализ общественных явлений позволяет получать практически полезные результаты и даже конструировать простейшие социальные "тепловые машины" – турбодетандеры (смотри Приложение). Дальнейшее развитие естественнонаучного подхода в социологии приводит к построению некоторого аналога "молекулярно-кинетической теории".

Если термодинамика (как физическая, так и социальная) не делает никаких предположений о структуре исследуемой системы и характере взаимодействия между ее элементами, то "молекулярно-кинетический формализм" эксплуатирует определенные модели системы. Тем самым, "молекулярный подход" выигрывает в конструктивности, но проигрывает в общности построений.

Социосистему нельзя рассматривать как аналог "идеального газа" (ни в каком приближении). Речь идет даже не о том, что межличностное взаимодействие носит дальнодействующий характер и не сводится к парным "столкновениям". Эффекты переохлаждения и существование упорядоченных (когерентных) социальных процессов указывает на существование особого информационного поля, присущего социосистемам.

Будем понимать под социоглюонным взаимодействием поле, связывающее эволюционно эгоистичных крупных приматов в ту или иную единую общественную структуру – племя, народ, государство, секту и пр. Характер этого взаимодействия нам пока не ясен: возможно, оно имеет химическую (феромонную) природу, подобно соответствующему механизму у общественных насекомых. Типичными социоглюонными эффектами является "чувство локтя", "атмосфера осажденной крепости" или "братство демонстрантов". Отметим, что во всех перечисленных случаях социосистема оказывается способной на значительную "отдачу", причем для этого ее не требуется дополнительно "подогревать". Вполне очевидна связь социоглюонных процессов с пассионарностью (эффектом перехода социальных движений в когерентное состояние).

Сформулируем гипотезу, согласно которой характер социоглюонного взаимодействия в социосистеме может быть изменен за счет механизма преобразования Идентичностей. Исходной точкой этой гипотезы является известный Стэнфордский тюремный эксперимент 1971 г. В ходе этого опыта в группе, разделенной случайным образом на "правых" и "виноватых", начался интенсивный "разогрев", причем в обеих подгруппах наблюдались ярко выраженные социоглюонные эффекты. Следует подчеркнуть, что никаких реальных противоречий между подгруппами не было, а рациональные интересы участников эксперимента требовали максимальной толерантности.

4. Понятие идентичности. Идентичности как источники социального движения

Стэнфордский эксперимент стал одним из тех факторов, которые привели нас к парадоксальному на первый взгляд выводу: причина "конфликта идентичностей" обычно представляется ничтожной внешнему наблюдателю.

Попыткой решить проблему границы пространства идентичностей (иными словами, ответить на вопрос, какие убеждения образуют идентичности, а какие являются "просто убеждениями") стала "релятивистская модель идентичностей", различающая понятия "идентичность в себе" и "проявленная идентичность". Первая предполагает отсутствие внешнего наблюдателя и, следовательно, не может быть им измерена. Она не влияет на какие-либо макроскопические социальные процессы и лишена всякого интереса для социолога.

"Идентичность в себе" связана с понятиями души, миссии, сущности, то есть – описывается преимущественно в психологических и экзистенциальных терминах. Возможно, "идентичность в себе" было бы правильнее называть "аутентичностью".

"Проявленная идентичность" (далее, будем называть ее просто Идентичностью) существует только в процессе взаимодействия.

Разные взаимодействия проявляют разные Идентичности. Тем самым, исходный вопрос: какие из убеждений формируют Идентичность, – лишается смысла. Формируют те, которые конфликтны (образуют противоречия) в рамках данного взаимодействия.

Рассмотрим процесс формирования "идентичности в себе".

Ребенок рождается и формируется в некотором информационном поле, образованном текущим социумом. Его близкие (прежде всего, мать) являются проводниками этого поля. В процессе социализации ребенок сталкивается с "правилами игры", принятыми в текущем социуме. Их совокупность образует первичную онтологию ребенка (простейшие ответы на вопросы: "как устроен мир вокруг меня?", то есть, "что меня окружает?", "что я делаю?", "что я уже умею?", "что можно, что нельзя?").

Экзистенциальное обоснование первичной онтологии создает картину ценностей – первичную аксиологию ребенка.

Первичная онтология ребенка связана с повседневной жизнью родителей и определяется:

языком (знаковой системой, поддерживающей социальные процессы познания и обучения);

статусом родителей в социосистеме;

местом родителей в разделении труда (профессией, родом занятий).

Идентичность есть "идентичность в себе", проявленная в процессе взаимодействия с инаковостью (иной Идентичностью).

При взаимодействии людей с одинаковой аксиологией Идентичность не проявляется. При взаимодействии людей с различной аксиологией Идентичность проявляется тем сильнее, чем меньше аксиологических различий, и чем эти различия онтологически существеннее.

Дело в том, что взаимодействие носителей различных аксиологий порождает пространство сравнения ценностей (оказывается, можно разбивать яйца с другого конца). Тем самым, ценности оказываются под сомнением, попадают в "зону риска". Поскольку неуверенность в аксиологии есть одновременно и сомнение в онтологии, всякое взаимодействие с носителем "чужой" аксиологии трактуется личностью как угроза своей "самости". Однако не все ценности одинаково важны для обоснования картины мира. Некоторые представляют собой стержень личности и почти "непременное условие" ее существования, другие же – не столь фундаментальны и (в принципе) могут изменяться без полного разрушения "личной Вселенной". Понятно, что угроза "стержневым ценностям" воспринимается более серьезно, нежели угроза периферии ценностного пространства.

С другой стороны, первичная аксиология всегда неполна и, тем самым, подразумевает существование других аксиологий. Именно поэтому, слишком многочисленные ценностные различия препятствуют отчетливому конфликтному проявлению Идентичности. Внешний по отношению к взаимодействующим сторонам наблюдатель не видит (точнее, не видит непосредственно) в отношениях сторон момента предъявления самости, как силы, противопоставленной инаковости. При более внимательном рассмотрении он заключает, что такое предъявление есть, но оно разваливается на серию несвязанных между собой личностных реакций, среди которых превалирует удивление (формула: в каком странном мире живет этот ненормальный) и даже жалость (формула: он же, как ребенок – простейших вещей не знает). Аксиология, не имеющая или почти не имеющая точек соприкосновения с текущей, не вызывает гнева или его превращенной формы – обиды; партнер воспринимается как глупец, не понимающий реального устройства мира. При подобном взаимодействии возможен вполне бесконфликтный обмен ("стеклянных бус" на "золотые браслеты").

Существенной угрозы ценностям не возникает, пространство сравнения необозримо и не рефлектируется.

Напротив, если не совпадает только одна ценность, проблема сравнения встает со всей остротой, и эта ценность оказывается под реальной угрозой. Причем демонстративную "аморальность" партнера нельзя свалить на его глупость или неосведомленность. Ведь все остальное-то, он понимает! Следовательно, он нарочно ведет себя так! Следовательно, "на самом деле" он проявляет враждебность! Следовательно, он угрожает моим ценностям, и я должен дать ему отбор. Или в ситуации конструктивного подхода: нужно скорее переманить его на свою сторону, он уже почти со всем согласен, иначе наделает глупостей в нашем общем деле! Активно приступаем к аргументированию, убеждению, манипулированию партнером для его же блага! В обоих случаях идентичность проявляется явно и видна внешнему наблюдателю.

Подведем некоторые итоги:

1. "Идентичность в себе" есть функция первичной аксиологии.

2. Идентичность есть "идентичность в себе", проявленная в процессе взаимодействия.

3. Идентичности существуют на уровне убеждений. Идентичность всегда отвечает на вопрос "кто ты?".

4. Идентичность всегда отвечает на этот вопрос: "я – тот-то".

5. Идентичности проявляют себя превращением аксиологии в деятельную форму (идеологию).

6. Идентичности есть превращенная (деятельная) форма тех ценностей, которые различаются у взаимодействующих сторон.

7. Идентичности проявлены тем сильнее, чем уже канал их актуализации.

8. Идентичность проявляются тем сильнее, чем выше онтологическое значение той ценности, "вдоль" которой она актуализирована.

Дальнейший анализ позволяет расширить эти выводы следующим образом:

9. Проявление Идентичности есть процесс спонтанного нарушения симметрии. Если в двух- или многостороннем взаимодействии один из участников проявит свою идентичность (переведет свои ценности в деятельную форму), то с неизбежностью Идентичность – не обязательно та же самая – будет проявлена и у остальных участников.

Примером спонтанного проявления Идентичностей, безусловно, является Стэнфордский эксперимент. Другим очевидным случаем является олимпиада в Солт-Лейк-Сити и реакция россиян на нее.

10. Усредняя Идентичности по разным социальным группам (с учетом ценностных "знаков") получаем три возможных результата:

социосистема не обладает Идентичностью ни на каком уровне;

малые группы в социосистеме обладают Идентичностью, общество в целом ее лишена. Такую социальную Идентичность будем называть микроскопической;

общество, как целое, обладает макроскопической Идентичностью.

11. Общество с проявленной макроскопической Идентичностью не может быть стабильным (это следует из законов диалектики).

12. В обществе с проявленной микроскопической Идентичностью развиваются вихревые процессы, сопровождающиеся социальным нагревом.

13. Таким образом, всякое проявление Идентичности вызывает социальное движение, и мы вправе рассматривать идентичности как социальное "топливо".

14. В процессе деятельности (макро- или микроскопической), вызванной некоторой проявленной Идентичностью, эта Идентичность затрачивается и, в конечном счете, исчерпывается, то есть – перестает проявляться. Поэтому состояние текущего социума с проявленной макро- или микро- Идентичностью является "возбужденным".

Иначе говоря, если некая нация ведет многолетнюю борьбу, например, за цивилизационные ценности, она лишается их всех, потому что они утратились, истончились в борьбе. И результатом такой борьбы может стать изменение уровня Идентичностей, как "вниз" (расслоение) так и "вверх" (укрупнение, слияние). В применении к национальной динамике этот механизм был частично исследован В.Бранским (модель имперских ритмов[5].

Одной из гипотез, объясняющих процесс истончения Идентичности при расходовании, является потеря некоторым аксиологическим принципом "стержневого характера": дрейф аксиологии.

К сожалению, наше понимание процесса "расходования социальной Идентичности" пока не позволяет перейти к конструктивным решениям.

15. Более всего социальной энергии выделяется при "плавлении Идентичности": когда социальное движение, порожденное некоторой идентичностью, приводит к полному изменению аксиологии, то есть, к уничтожению исходной "идентичности в себе".

Механизм "плавления идентичностей" приводит к схеме социальной "тепловой машины", способной работать по замкнутому контуру, то есть – многократно используя одних и тех же людей в качестве "топлива" (смотри Приложение).

Приложение: простейшие социальные "тепловые двигатели"

Простейшей "тепловой машиной", позволяющей производить полезную (с точки зрения конструктора или пользователя) работу за счет "тепла", накопленного обществом, является турбодетандер.

Искусственно создадим замкнутую социосистему и "перегреем" ее тем или иным способом до социальной температуры, при которой социосистема не может поддерживать даже простейшие способы общественной организации. В такой системе мера индивидуального человеческого страдания будет очень велика. Самая жизнь, являясь невыносимой, потеряет значительную часть своей ценности.

Теперь создадим в оболочке (границе) такой системы "выход", канализируя всю накопленную социальную энергию в определенном направлении. Говоря иначе, инсталлируем в системе возможность целенаправленной общей деятельности, направленной вовне и имеющей своей целью определенный значимый результат.

Опыт показывает, что при определенном подборе параметров такая схема может произвести значительную работу, причем по мере ее совершения социальная температура будет быстро падать. В некоторых случаях система может даже перейти в переохлажденное (когерентное) состояние.

У-цзы сказал: "Предположите, что Вы спрятали на обширной равнине всего одного разбойника, но готового умереть. Тысяча человек станут ловить его, и все будут озираться во все стороны, как совы, оглядываться по сторонам, как волки. Ибо каждый из них будет бояться, что тот внезапно выскочит и убьет его. Поэтому достаточно одного человека, решившего расстаться с жизнью, чтобы нагнать страх на тысячу человек. А я сейчас таким решившимся на смерть разбойником сделаю всю массу в пятьдесят тысяч человек. Если я поведу их и ударю с ними на противника, ему будет поистине трудно устоять".

Подобный же механизм был реализован и в знаменитых сталинских "шарашках". Его основными недостатками являются принципиальная незамкнутость цикла, критичность к "рабочему материалу" и сравнительно низкая удельная мощность. Последнее обусловлено большим временем "нагрева", в течение которого никакой полезной деятельности не совершается.

Некоторые из этих недостатков устранены в практике организационно-деятельностных игр, предложенных Г.П.Щедровицким и использующих механизм преобразования Идентичностей[6].

В ОДИ эффект плавления Идентичностей достигается за счет жесткого модерирования транзакций, резкого ограничения времени на сон и отдых, многократного насильственного перемешивания составов подгрупп общения и совместной деятельности. За счет прогрессирующего изменения Идентичности начинается "разогрев", достигающий своего максимума к концу вторых суток игры.

Возникает рабочая среда с высокой социальной температурой и низким инновационным сопротивлением – оба эффекта достигаются за счет плавления идентичности. В этой среде происходит спонтанная генерация новых смыслов. Модераторы игры выстраивают вокруг некоторых из этих смыслов канал актуализации, то есть формируют рабочий механизм турбодетандера. На третьи сутки игры совершается полезная работа; температура группы падает ниже исходной, вследствие чего Идентичности играющих кристаллизуются вновь (иногда – с незначительными вариациями относительно первоначальных). При подведении итогов игры предъявление Идентичностей модераторами способствует небольшому социальному нагреву: социосистема приводится к нормальным условиям, и цикл замыкается.

Основными недостатками этого типа социального двигателя являются:

высокая ресурсоемкость;

постепенное истончение Идентичности модератора, что со временем приводит к уменьшению КПД "цикла Щедровицкого"

необходимость очень тонкой, ручной, регулировки параметров игры (подготовка игромастера требует нескольких лет);

высокий риск, как для участников, так и для игромастеров.

ОДИ-технология была создана вне представлений о социальной термодинамике. Использование "модели Идентичности" позволяет существенно упростить "цикл Щедровицкого" за счет отказа от силового разрушения Идентичностей в пользу более тонких психологических, конфликтологических и информационных методов. В настоящее время идет работа над схемами компактных, безопасных и надежных "социальных тепловых машин".

2002 г.

[1] Моисеев Н.Н. "Человек, среда, общество". М.; 1982.

[2] Пригожин И. "От существующего к возникающему". М.; 1971.

[3] Пригожин И. Стенгерс И. "Порядок из хаоса". М.; 1986.

[4] Переслегин С., Столяров А., Ютанов Н. "О механике цивилизаций". НТР № 7 (51) 2001 – 1 (52) 2002.

[5] Бранский В.П. Социальная синергетика и теория наций: Основы этнол. акмеологии. – СПб.: С.-Петерб. акмеол. акад., 2000.

[6] Щедровицкий Г.П. Организационно-деятельностная игра как новая форма организации и метод развития коллективной мыследеятельности. Опубликовано: Системные исследования. Ежегодник. М.:1986.

Сергей Переслегин, Николай Ютанов

Письмо третье. От "системной модели" к структуродинамике

Смысл нашей критики системного подхода в версии Д.Форрестера заключается, конечно, не в перечне формальных неточностей, допущенных при проектировании моделей "Мир-1" – "Мир-3". Гораздо больше возражений вызывает сама идеология моделирования.

Хотя автором неоднократно подчеркивается, что предметом описания является "мировая система", "как она есть и безо всяких ограничений", предложенные им уравнения справедливы только для индустриальной фазы развития (и даже не для всех периодов этой фазы). Используемая Д.Форрестером методология не позволяет преодолеть эту ограниченность, поскольку неявно предполагает, что структура модели неизменна.

В рамках подхода И.Пригожина модель, не включающая в себя автокаталитических петель, является термодинамически мертвой: она замкнута на сделанные априорные предположения, и ее содержание ими полностью исчерпывается. Иными словами, модель позволяет красиво обосновать те или иные гипотезы, придать им убедительность в глазах публики, но предсказывать будущее она не может. В действительности, расходимости, отмеченные Д.Форрестером, вовсе не требуют развернутого анализа: что они значат, и как ведут в себя при варьировании исходных параметров. Расходимость просто является императивным требованием перейти к другой модели.

Итак, простейшим обобщением "мировой динамики" является модель, которая является собственным динамическим уровнем: при определенных значениях параметров меняется ее структура и "генерал-закон", описывающий систему логических взаимосвязей.

Попытка создать такую модель привела нас к разработке структуродинамики, теории, представляющей собой своеобразный синтез системного подхода и классической диалектики.

– 1 -

Определим понятия системы и структуры системы.

Совокупность элементов является системой, если она имеет положительную энергию связи или если в динамике составляющих её объектов существуют корреляции.

Любое противоречие внутри системы или между системой и окружающей средой будем называть структурным фактором. Совокупность всех структурных факторов, порожденных отношениями внутри системы, является её in-структурой, остальные факторы образуют out-структуру. In- и out-структуры вместе составляют структуру системы.

Поскольку количество противоречий в любой системе бесконечно, данное определение подразумевает выбор определенного уровня исследования, фиксируя который мы абстрагируемся от большинства структурных факторов, сосредотачивая своё внимание на немногих оставшихся.

Практически, в модели Д.Форрестера рассматривается только один структурный фактор: противоречие между практической ограниченностью обобщенного ресурса и теоретической неограниченностью обобщенного потенциала развития.

Концепция уровней исследования позволяет корректно ввести важные понятия изо- и гомоморфизма: системы называются изоморфными на определенных уровнях исследования, если совпадают их структуры, и гомоморфными – если одна структура образует подмножество другой.

Существует естественный изоморфизм, облегчающий анализ разнообразных системных моделей природы и общества: на определенном уровне исследования системы, описывающие личность и социум, изоморфны.

В этой связи представляет интерес приложение модели Д.Форрестера к ребенку. Маленький ребенок питается молоком, которое представляет собой некий ограниченный ресурс. При этом он растет, по мере увеличения размеров ему требуется все больше молока. Продуктами своей жизнедеятельности он загрязняет пеленки, количество которых в помещении конечно. Составив и численно решив систему уравнений, мы выясним, что ребенок неминуемо умрет – или оттого, что кончится молоко, или ввиду прогрессирующего загрязнения комнаты отходами его жизнедеятельности, или, наконец, из-за того, что позвоночник не выдержит растущей массы тела.

Пример удачен в том отношении, что ясно видна принципиальная ошибка системного моделирования по Д.Форрестеру: подобно маленькому ребенку, общество проходит в своем развитии определенные фазы, и динамические законы, управляющие разными этапами, вообще говоря, совершенно различны. Иначе говоря, "мировая динамика" принципиально игнорирует то обстоятельство, что ребенок рано или поздно становится подростком, а затем и взрослым. И, например, взрослые не растут.

В предложенной системе определений классические законы диалектики записываются следующим образом:

– Структурность системы на данном уровне исследования представляет собой необходимое и достаточное условие её динамичности на том же уровне (закон единства и борьбы противоположностей, закон динамики системы);

– Структурные факторы системы квазиустойчивы: если ti – время жизни i-того структурного фактора, а Т – время существования системы, то для любого i ti/T много больше нуля, близко к единице, но всегда меньше ее (закон взаимного перехода количества и качества, закон динамики структуры);

– Структурность системы, то есть мера количества противоречий в ней, не убывает в процессе динамики (закон отрицания отрицания, закон сохранения структурности).

Из системы законов диалектики могут быть выведены закон всеобщей связи явлений, закон взаимного превращения противоположностей, а также принцип изоморфизма.

Можно так выбрать уровень исследования, что любой фазовый переход в системе окажется несовместным ее существованием. Такие системы называются примитивными: они слишком просты для системного подхода, поскольку их динамика может быть вычислена обычными аналитическими приемами. Любая система может быть редуцирована до примитивной, но, обычно, с потерей содержания.

В модели Д.Форрестера "мировая система" рассматривается, как примитивная. Это означает, во-первых, что все ее нетривиальные выводы ошибочны: они связаны с особенностями механизма моделирования, а не самой системы. Во-вторых, что эта модель может быть точно исследована аналитически, причем для этого не обязательно делать априорные предположения об обратных связях в системе.

Предположив, что единственным фазовым переходом в "мировой системе" является смена фаз развития, мы получим модель, способную к некоторым формам нетривиального поведения. Так, в ней зависимость величины фондов от численности населения носит сложный характер и определяется показателем глобализации, равным отношению экономически освоенного пространства к общему объему доступного для хозяйственной деятельности пространства. Такая модель предсказывает серьезные изменения динамических зависимостей по мере приближения показателя глобализации к единице. Таким образом, в простейшей структуродинамической модели системный кризис наступает на тридцать – пятьдесят лет раньше, чем в схеме Д.Форрестера, и носит несколько иной характер. Так, причиной демографического регресса оказывается не перенаселенность / голод / нехватка ресурсов, а банальные людские потери в перманентной борьбе за передел глобализованного мира[1].

– 2 -

Структуродинамический подход позволяет подойти к поиску обратных связей в сложных системах с несколько иных позиций, чем это происходит в системном моделировании. Структуродинамика полагает, что поведение произвольной системы сводится к диалектическому единству двух разнонаправленных процессов – гомеостаза и индукции.

– Динамика всякой системы, находящейся вблизи равновесного состояния, подчиняется обобщенному принципу Ле-Шателье – Брауна: система препятствует любому изменению своего состояния, вызванному как внешним воздействием, так и внутренними процессами, или, иными словами, любое изменение состояния системы, вызванное как внешними, так и внутренними причинами, порождает в системе процессы, направленные на то, чтобы скомпенсировать это изменение.

Интересно проанализировать, исходя из принципа Ле-Шателье, процесс перехода к новой структуре. Понятно, что качественный скачок является значительным и, строго говоря, бесконечным, изменением состояния. Следовательно, он должен вызывать сравнимое по величине противодействие. Поскольку качественные изменения всё-таки происходят, приходится заключить, что по мере приближения качественного скачка устойчивость системы уменьшается. Это явление можно интерпретировать, как возрастание времени жизни флуктуации – отклонений от состояния равновесия. Постепенно оно оказывается сравнимым со временем нахождения системы в основном состоянии: в системе возникают точки "как бы равновесия". В какой-то момент асимметрия системы, вызванная существованием выделенного основного состояния, пропадает, и, соответственно, исчезают силы Ле-Шателье. Именно тогда и происходит смена структуры, после чего создается новое состояние равновесия. Как и всякий процесс изменения симметрии, описанный переход носит скачкообразный характер.

Согласно закону Ле-Шателье-Брауна, решающую роль в изменении структуры системы играют флуктуации. Этот вывод находится в полном соответствии с результатами, полученными И. Пригожиным:

"За пределами линейной области устойчивость уже не является следствием общих законов физики. Необходимо специально изучать, каким образом стационарные состояния реагируют на различные типы флуктуаций, создаваемых системой или окружающей средой. В некоторых случаях анализ приводит к выводу, что состояние неустойчиво. В таких системах определенные флуктуации вместо того, чтобы затухать, усиливаются и завладевают всей системой, вынуждая её эволюционировать к новому режиму, который может быть качественно отличным от стационарных состояний…"

Процессы Ле-Шателье носят в устойчивых системах самодовлеющий характер. Это означает, что система сама ограничивает свое развитие. Применительно к "мировой системе" это надо понимать как отсутствие демографической расходимости и вообще любых разрывов первого рода (сингулярностей). Разрывы второго рода (бифуркации) возможны, но лишь в области растущих флуктуаций, то есть вблизи фазового перехода.

При всей важности гомеостатических процессов такие процессы не исчерпывают эволюции сложных систем. Диалектический характер развития подразумевает, что стремление к равновесию не является абсолютным: наряду с устойчивостью существует также изменчивость, наряду с отрицательными – положительные обратные связи. Как указывает Н. Н. Моисеев:

"… понимание того, что развитие, эволюция организационных структур любой физической природы определяется противоречивыми тенденциями, прежде всего двумя основными типами обратной связи (…) является, безусловно, одной из важнейших характеристик мирового процесса самоорганизации".

Мы будем говорить, что система S1 имеет большую структурность, нежели система S2, если они рассматриваются на одном уровне исследования и выполняется хотя бы одно из следующего набора требований:

– структура системы S2 гомоморфна, но не изоморфна структуре системы S1;

– удельная энергия связи системы S1 много больше удельной энергии связи системы S2;

– все структурные факторы S1 суть внешние по отношению к соответствующим структурным факторам S2[2].

Разумеется, в процессе развития уровень структурности системы может меняться. Так, вблизи точки фазового перехода резко падает удельная энергия связи.

Общая формулировка закона, обеспечивающего возникновение положительных обратных связей в процессе взаимодействия систем, имеет следующий вид:

– Более структурная система индуцирует свою структуру в системы, с которыми она взаимодействует.

Назовем данное утверждение, образующее диалектическое единство с принципом Ле-Шателье – Брауна, законом индукции структур. Примеры индукционных явлений широко известны в науке. Так, именно индукцией обусловлены корреляции между солнечными ритмами и процессами в биосфере, а также существование в природе недавно обнаруженного глобального 90 минутного цикла[3].

В физике четко выраженным примером индукции служат фазовые переходы. Они возможны лишь при наличии зародышей новой фазы, которые, будучи при данных условиях энергетически более выгодными, начинают развиваться за счет старой, индуцируя в неё свою структуру. Аналогичным образом происходит рост кристаллов, перемагничивание ферромагнетиков, переориентация сегнетоэлектриков. Индуктивными являются также процессы распространения волн.

В термохимии примером действия интересующего нас закона служат автокаталитические реакции вида А 2Х ® 3Х. В таких реакциях, как указывает И. Пригожин, "…нам необходимо иметь X, чтобы произвести ещё X".

И. Пригожину удалось разрешить кажущееся противоречие между законом индукции, действие которого, обычно, приводит к усложнению структуры системы, и вторым началом термодинамики, постулирующие деградацию структуры и переход системы к равновесному стационарному состоянию. "Разрушение структур, – подчеркивает он, – наблюдается, вообще говоря, в непосредственной близости к термодинамическому равновесию. Напротив, рождение структур может наблюдаться /при определенных нелинейных кинетических закономерностях за пределами устойчивости т.д. ветви". Причем: "устойчивости стационарных состояний могут угрожать только стадии, содержащие автокаталитические петли, т.е. такие стадии, в которых продукт реакции участвует в синтезе самого себя"[4].

Иными словами, усложнение организации происходит исключительно путем индукции структур. Напомню, что, определив структурный фактор, как динамическое противоречие, мы тем самым постулировали, что структурные системы термодинамически неравновесны даже в основном состоянии.

И. Пригожину принадлежат многочисленные примеры индукции структур в биологии. Так, синтез АТФ представляет собой типичную автокаталитическую реакцию: "…молекула аденозинтрифосфата, необходимая для метаболизма живых систем, является конечным продуктом последовательности реакций в гликолитическом цикле, в самом начале которой находится молекула АТФ. Чтобы получить АТФ, нам необходима АТФ!" Аналогично, "чтобы получить клетку, необходима клетка".

Заметим, что с позиции закона индукции может быть легко объяснена наблюдающаяся повторяемость организационных форм материи, распространенность в природе явления изоморфизма между различными системами.

Заметим, что с точки зрения построенного понятийного аппарата модель Д.Форрестера вообще не системна: отрицательные обратные связи вводятся в нее априори и не поддерживают гомеостаз, положительные обратные связи не носят индуктивного характера. Пожалуй, из всех системных рамок эта модель удерживает лишь рамку развития, и то, понимаемого лишь как количественное изменение параметров.

– 3 -

Структуродинамика позволяет ввести принципиально новую классификацию систем по степени их устойчивости.

Выше было дано определение примитивной системы, для которой изменение любого структурного фактора подразумевает разрушение. Примитивные системы изучаются классической наукой и не нуждаются в специфическом аппарате теории систем.

Если в какой-то системе происходит лишь счетное количество фазовых переходов, будем называть ее аналитической. Такие системы почти все время жизни имеют фиксированную структуру: S dti ‹‹ T, где dti – время i-того фазового перехода.

В очень сложных системах количество противоречий может быть столь велико, что, хотя каждый структурный фактор, по-прежнему, остается квазиустойчивым, в каждый момент времени совершается хотя бы один фазовый переход. Такие системы разумно назвать хаотическими.

"Мировая система" Д.Форрестера считается в моделях "Мир-1" – "Мир-3" примитивной системой. В действительности, даже представление ее в качестве аналитической является чрезмерным и неоправданным упрощением. Современный мир обретает все черты системного хаоса, и в этой связи особенности дискретных демографических моделей с их непредсказуемостью на больших временах, получают внятное объяснение.

Представление о хаотических системах приводит к весьма нетривиальной трактовке "форресторовского кризиса", навязчиво возникающего во всех версиях "мировой динамики между 2020 и 2060 годами. Фазы развития можно маркировать самыми различными способами[5], но при любом разумном их описании длительность фазы со временем падает. Простейшая экстраполяция позволяет вычислить предельную точку эволюции, в которой длительность фазы стремится к нулю. Разумеется, эта сингулярность является точкой бифуркации и маркирует переход системы из аналитической в хаотическую стадию развития. Мы не можем сегодня судить, какие изменения произойдут с социумом, но полагаем, что они будут носить фундаментальный характер.

Американский математик и писатель В.Виндж называет "точку сгущения" фазовых сдвигов Переходом и указывает, что осуществившая Переход цивилизация становится Силой космического масштаба. Так вот, все формальные расчеты момента Перехода дают результаты, попадающие все в тот же "форресторовский" промежуток 2020 – 2060 гг[6].

Цахкадзор, Республика Армения, 30 октября 2002 года

[1] Понятно, что это суждение, подобно прогнозам Д.Форрестера, носит сугубо модельный характер. Реальная динамика "мировой системы", намного сложнее.

[2] В данном определении использована простая классификация структурных факторов системы. Структурные факторы могут быть подразделены на стационарные существование которых обусловлено самим определением данной системы, способом вычленения её из окружающего мира, и динамические – изменяющиеся в ходе эволюции. Структурные факторы, образованные противоречиями между совокупностями элементов системы, называются конкретными, остальные – абстрактными. Например, в модели Д.Форрестера противоречие между промышленным и сельскохозяйственным капиталом образует конкретный, а противоречие между качеством жизни и загрязнением среды – абстрактный структурный фактор. Пусть система S разбита на две подсистемы S1 и S2, противоречие между которыми порождает структурный фактор А, а S1 – в свою очередь – на подсистемы S11 и S12, противоречие между которыми порождает структурный фактор В. Тогда фактор А называется внешним по отношению к В.

[3] Анализируя подобные соответствия, В. М. Сарычев сформулировал общее утверждение: "…ритмические процессы, происходящие в масштабах времени T0ёТ, индуцируют процессы соответствующих ритмов в системе". См. И.Пригожин, И.Стенгерс, "Порядок из хаоса", М., 1986. С.259

[4] И.Пригожин. "От существующего к возникающему". М.

[5] Через характерные скорости, через формы производства, через господствующие информационные модели и т.п.

[6] Скорее всего, цифра очень сильно занижена. Расчет Перехода экстраполяцией срока жизни фаз носит все черты "форресторовского" подхода, то есть, не учитывает гомеостатических процессов. В данном случае речь идет даже не о гомеостазе фазы, но о сохранении типа системы и характерных законов ее динамики. Учет процессов Ле-Шателье отдаляет момент перехода и растягивает его.

Сергей Переслегин, Николай Ютанов

Письмо второе. "Демографическая теорема" в контексте фаз развития.

В этом письме речь пойдет о демографической статистике.

Как известно, исходное уравнение имеет вид dN/dt = (b – d)N, где N – текущая численность населения, b – рождаемость, d – смертность. Если рождаемость и смертность постоянны, решением этого уравнения является экспонента: N = N0exp((b – d)t). Этому закону, отвечает, например, рост населения Пакистана в XX столетии[1].

Если предположить, что смертность есть возрастающая функция суммарной численности или плотности населения, динамика приобретает более сложный вид. В линейном приближении, когда d = d0 cN, получаем логистическое решение: N = Nlim/(1 exp(-(b-d0)t), где Nlim – установившееся значение численности.

В предположении, что существует биологический вид, паразитирующий на человеке и обладающий способностью к практически неограниченному росту популяции (этим условиям обладает любой возбудитель инфекционного заболевания, если заболевание не поддается этиотропному лечению и не предотвращается вакцинированием[2]), получаем цепочку сцепленных уравнений "хищник – жертва", где человек оказывается в несвойственной ему роли жертвы:

dN1/dt = (r1 – 1N2)N1

dN2/dt = (r2 2N1)N2

(здесь r1 и r2 – "естественный" прирост видов 1 и 2: ri = bi – di; 1N2 2N1 – соответственно – прибавка к смертности вида 1 за счет паразитирующего вида 2 и прибавка к рождаемости вида 2 за счет изменения его кормовой базы – вида 1). Эти уравнения[3] исследованы, при "правильных" знаках параметров они имеют колебательные решения.

Понятно, что во всех трех случаях речь идет о грубых моделях, которые, однако, удовлетворительно описывают динамику популяций. В работах Д.Форрестера считалось, что динамика "мировой системы" может быть построена подобным же образом. В действительности, оказалось, что это не так.

– 1 -

Суть проблемы заключается в том, что человек является существом социальным, и демографические модели должны учитывать эту степень свободы: в противном случае модель дает ошибку не только в величине, но и в знаке изменения численности, предсказывая прирост, в то время как население сокращается.

Простейшим образом эффект социальности учитывается через рамку фазы развития [4].

В архаичной фазе формами экономической жизни являются охота и собирательство: пищевой ресурс добывается обычными в животном мире способами с тем существенным различием, что, если как субъект охоты человек остается животным, то объектом ее он быть перестает.

Неолитическая революция отделяет архаичную фазу от традиционной, в которой основой хозяйствования становится производящая экономика: земледелие и скотоводство. Человеческие сообщества, находящиеся в этой фазе, вытесняют или преобразовывают классические природные экосистемы, формируя в них новый управляющий уровень.

Традиционная фаза включает в себя несколько общественно-экономических формаций (типов хозяйствования): первобытнообщинную, рабовладение, феодализм. Важно иметь в виду, что вне всякой зависимости от общих тенденций экономической жизни в данном обществе, индивидуальное крестьянское хозяйство всегда относится к традиционной фазе развития.

Особенностью современной индустриальной фазы развития является фабричное производство. Это означает не только физическое изобретение машин, но и господство их в промышленности, то есть обязательное разделение экономики на "группу А" и "группу Б", причем первая использует машины и создает их, а вторая – только использует. В этом смысле коэффициент полезного действия индустриальной экономики всегда меньше единицы: часть производительных сил расходуется во "внутреннем круге кровообращения", где делаются машины, предназначенные для того, чтобы делать машины. "Кровью" экономики становится уже не зерно, а энергоносители: на первом этапе каменный уголь, затем нефть.

Индустриальная фаза подразумевает возникновение общепланетной системы обмена. Это означает, в свою очередь, неизбежность появления мировой валюты, соответствующих расчетных центров и плотной коммуникационной сети. Эмблемой фазы становятся железные дороги и суда с механическими двигателями.

Модель, предложенная Д.Форрестера в "Мировой динамике", "по построению" описывает индустриальную фазу развития. Однако рассматриваемые в модели демографические уравнения относятся к традиционной фазе, что приводит к ряду принципиальных ошибок.

В традиционной фазе развития биологический императив: "плодитесь и размножайтесь", соответствуют экономическим потребностям крестьянской семьи. Появление ребенка почти не сказывается на материальном положении семьи (так как традиционное хозяйство тяготеет к натуральности) и достаточно слабо – на потреблении продуктов питания. Уже с четырех-пяти лет ребенок может выполнять ряд работ, простых, но необходимых для нормального существования хозяйства: выпас скота, уборка помещений, валяние шерсти и т.п. Таким образом, ребенок заменяет наемного работника, затраты на которого превышают стоимость содержания ребенка в несколько раз. Вырастая, ребенок берет на себя все больший объем работ, способствуя процветанию хозяйства. Несколько упрощая, можно сказать, что каждый ребенок в патриархальной традиционной семье может рассматриваться как практически бесплатная рабочая сила. Соответственно, рост семьи означает рост числа работников, то есть увеличение зажиточности хозяйства.

Демографическая динамика фазы носит (при отсутствии пространственных ограничений[5]) экспоненциальный характер. Эффективное, с учетом детской смертности, число детей в крестьянской семье составляет 4-5 человек, что соответствует годовому приросту населения до 6% и даже до 10% в год[6].

Как только возникают реальные товарно-денежные отношения и возможность тратить деньги, ребенок из подспорья в производстве, бесплатного наемного работника, превращается в обузу. В индустриальной фазе демографический кризис выступает с беспощадной остротой: рождение детей не только не выгодно индивидуальной семье, но и прямо приводит к ее непосредственному обнищанию.

"Невыгодность детей" проявляется тем сильнее, чем более развиты товарно-денежные отношения и индустриальная фаза в целом, и чем выше изначальный доход семьи. В рамках наиболее простой модели рождение первого ребенка отбрасывает семью к границе "своего" исходного имущественного класса, рождение второго – переводит в более низкий класс. Как правило, при трех детях или еще большем их количестве происходит деклассирование семьи.

Необходимо иметь в виду, что затраты на развитие, воспитание и образование ребенка в индустриальной фазе очень велики, и период детства продолжается до 16, 18 и даже 23 лет. Если учесть, что между 18 и 23 годами молодые люди создают собственные семьи, становится понятно, что родители не получают никакой непосредственной отдачи на свой огромный "вложенный капитал".

В результате демография индустриальной фазы определяется "точкой равновесия" двух противоположных императивов: биологического (инстинкт продолжения рода) и экономико-социального (инстинкт социального выживания). Опыт и моделирование показывают, что это равновесие наступает при среднем значении детей в семье между показателями "один" и "два". В современной индустриальной России он близок к единице и нигде не поднимается выше значения 1,2. Такой показатель соответствует сокращению титульного индустриального населения на 0,7% в год в линеаризованной модели, и на 3-5% в год в модели, учитывающей старение населения и соответствующее повышение смертности.

– 2 -

Литургийно простая демография Д.Форрестера с экспоненциальным ростом и перспективой кризиса перенаселенности заменяется совсем другой моделью, в котором увеличивается население традиционной Периферии, а в индустриальной Ойкумены идет совершенно противоположный процесс демографической деградации.

Понятно, что такая ситуация не может быть устойчивой. Следовательно, модель должна учитывать антропоток[7] направленный из областей с преобладанием традиционного хозяйства в индустриальные регионы. Тогда фазовая структура региона (и, тем самым, его демографическая статистика) определяется масштабом антропотока, скоростью социокультурной переработки[8], темпами роста/деградации населения соответственно в традиционной/индустриальной фазах развития. Вместо статического равновесия рождаемости и смертности в модели "пределов роста" получаем динамический фазовый баланс.

Преобладание традиционной фазы приводит к тому, что индустриальное производство не успевает ассимилировать поступающие кадры. Так создаются огромные индустриальные застройки (городами они, разумеется, не являются) с крайне низким жизненным уровнем и незначительным развитием индустрии: Бангладеш, в меньшей степени Бразилия, Пакистан, Нигерия. Нехватка традиционной фазы приводит к сильнейшей концентрации населения в индустриальных центрах и возникновению вокруг них "антропологических пустынь"[9].

Итак, фазовый демографический анализ приводит к иным выводам, нежели экспоненциальная гипотеза "мировой динамики". Прежде всего, становится понятно, что численность населения не может расти беспредельно. Индустриальная фаза развития сама по себе понижает численность населения: в исходной модели Д.Форрестера должна, как минимум, присутствовать отрицательная обратная связь между рождаемостью и фондами. Далее, оказывается, что рождаемость не является гладкой функцией своих аргументов: при изменении фазы развития она меняется скачкообразно, поэтому об изменении рождаемости на 30% при росте качества жизни в пять раз не может быть и речи.

"Фазовая модель" содержит две бифуркации. Во-первых, теоретически мыслимо полное перерождение традиционной фазы в индустриальную. В этом случае общество целиком попадает под действие теоремы о демографической деградации и, видимо, постепенно вымирает. Однако длительность такого процесса заведомо выходит за "область определения" исходной модели.

Во-вторых, возможно разрушение и деградация индустриальной фазы. Это вызовет быстрый рост смертности (отсутствие лекарств, нехватка продовольствия), после чего традиционные общества перейдут к апробированным формам контроля численности населения.

Этот вариант является катастрофическим, но падение численности населения начинается много раньше "предельных цифр", полученных "Римским клубом".

– 3 -

В последние годы появились исследования, указывающие, что фазовый подход, хотя он и значительно точнее уравнений, используемых в "Мировой динамике", также содержит принципиальную ошибку. Дело в том, что в действительности демографическая динамика описывается не дифференциальными уравнениями, а уравнениями в конечных разностях: поколения дискретны.

Это обстоятельство было, конечно, хорошо известно, но до недавнего времени считалось, что различие между непрерывной и дискретной демографическими моделями не носит принципиального характера. При небольших значениях времени они практически совпадают. Однако когда было проведено исследование асимптотики, оказалось, что при некоторых значениях параметров дискретная модель начинает вести себя хаотически: численность населения, казалось бы, установившаяся на определенном уровне, внезапно начинает резко и совершенно непредсказуемо меняться[10]. Есть основания полагать, что такое поведение отражает какие-то стороны действительности, а не является артефактом модели. Если это так, то "точки равновесия" в модели Д.Форрестера не существует вообще, а в модели фазового баланса равновесие является нестабильным. Перефразируя начало предыдущего письма: демография человека не только сложнее, чем мы ее себе представляем, но и сложнее, чем мы ее можем себе представить.

Телецкое озеро, Алтай, 7 июля 2002 года

[1] 1901 г. – 16,6 млн., 1947 г. – 46,5 млн., 1971г. – 65,5 млн., 1992 г. – 117 млн.1999 г. – 146,5 млн., 2001 г. – 148, 0 млн. человек, линеаризованный рост составляет 7,9% в год.

[2] СПИД и другие ретроинфекции, рак, если считать его инфекционным заболеванием с чрезвычайно низкой заразностью (как, видимо, полагал И.Ефремов). В этом случае рост числа раковых заболеваний должен коррелировать с плотностью населения, что похоже на правду. Другой вопрос, что с этой плотностью коррелирует и загрязнение среды так называемыми канцерогенами".

[3] Уравнения Вольтерра-Лотки.

[4] Фазы развития маркируют различные типы связей между человеческим обществом и объемлющим биогеоценозом. С практической точки зрения фазы различаются характером взаимодействия человечества с окружающей средой, иными словами, местом Homo Sapiens в трофической пирамиде и способом присвоения пищевого ресурса.

[5] Если такие ограничения есть, традиционное общество вводит строжайший контроль над рождаемостью. В Японии вплоть до последних десятилетий XIX столетия в некоторых областях убивали новорожденных девочек, а старики, не способные работать, принуждались к самоубийству. Эти жесткие меры стабилизировали численность населения.

[6] В линейном приближении число детей в семье связана Антропоток: проблематизация понятия

Переслегин Сергей Борисович,

cоциолог, критик, историк, публицист, эксперт исследовательской группы "Конструирование будущего" (Санкт-Петербург).

1. Как Вы относитесь к понятию "антропоток"?

Моя первоначальная реакция была, скорее, ехидно-отрицательной, но со временем я убедился, что термин очень удачен. Сейчас я широко использую его в собственных публикациях (со ссылкой на С.Н. Градировского).

Вносит ли это понятие новый смысл по отношению к принятым в науке понятиям "миграция", "перемещение людей"?

Разумеется. Антропоток в наиболее широком смысле этого понятия есть изменение любого параметра, значимого для исследователя. Например, старение населения или повышение его образовательного потенциала. Я, обычно, понимаю антропоток несколько уже – как перенос идентичности. Но и в этом узком определении антропоток не сводится к миграциям (смотри, например, христианизацию Римской Империи). То есть понятие миграции есть частный случай антропотока. Замечу в связи с этим, что революционные социальные изменения всегда сопровождаются антропотоками, но далеко не всегда соответствующими по масштабу миграциями.

Какие виды управленческой деятельности должна, на Ваш взгляд, использовать политика по управлению антропотоками?

Конструирование антропотоков. Конструирование контекста естественных антроптоков.

2. В какой мере правильно организуемая и осуществляемая миграционная политика может представлять ресурс для развития государства?

Практически, у индустриального государства нет другого ресурса для поддержания численности своего населения. Необходимо также иметь в виду, что миграции с обобщенного геоэкономического Юга и Востока, как правило, несут с собой новую пассионарность, а миграции на обобщенный Запад создают новые связности. Более того, даже "неправильно организуемая" миграция, лучше чем запретительные меры. Миграционные потоки есть дыхание нации.

3. Каково, по Вашему мнению, должно быть оптимальное направление российской миграционной политики? К какому варианту она должна тяготеть – либеральному (ориентированному на поощрение миграции), консервативному (ориентированному на сдерживание миграции), стабилизационному (направленному на поддержание миграционного притока на определенном уровне)?

К максимально либеральному варианту, предусматривающему развитие как иммиграции, так и эмиграции, работу в рамке "Русского Мiра", институт двойного гражданства.

4. Нужно ли учитывать при разработке миграционного законодательства и планировании миграционной политики идентичность принимающей страны?

Вопрос непонятен. Если можно ее отрефлектировать и учесть, то, конечно, да.

Может ли считаться одной из приоритетных целей данной политики сохранение социокультурного ядра страны?

Я не знаю (пока), что такое социокультурное ядро. Интуитивный ответ, "да".

Как Вы относитесь к перспективе формирования вокруг российского государства особого геокультурного мира по типу британского Содружества наций?

Это – очевидная задача, которую нужно решать. И как можно быстрее.с рождаемостью простой формулой: r =(n/2T)100%, где r – рождаемость (отношение числа родившихся детей к численности населения, выраженное в процентах), n – среднее число детей в семье, T – средняя продолжительность репродуктивного периода жизни женщины. Для традиционной фазы n принимаем за 4,5; T считаем равным 30 лет. Тогда характерная рождаемость составляет 7.5%, а прирост населения (при смертности 2,4%) – 5,1%.

[7] Термин введен С.Градировским. См. www.antropotok.archipelag.ru. Вообще говоря, антропоток не сводится только к миграциям и включает также перенос идентичностей без непосредственного перемещения людей.

[8] Речь идет, разумеется, о переработке "традиционного" кадрового сырья в индустриальных работников.

[9] Тип территории, возникающей вследствие ухода человека с ранее освоенных им земель. Заметим, что в России, да и в некоторых государствах Европы антропопустыни являются гораздо более насущной проблемой, нежели загрязнение среды.

[10] М.Н.Либенсон, ГОИ, Санкт-Петербург. Частное сообщение на Второй междисциплинарной конференции СПб Союза Ученых 10 -12 апреля 2002 г.

Антропоток: проблематизация понятия

Переслегин Сергей Борисович,

cоциолог, критик, историк, публицист, эксперт исследовательской группы "Конструирование будущего" (Санкт-Петербург).

1. Как Вы относитесь к понятию "антропоток"?

Моя первоначальная реакция была, скорее, ехидно-отрицательной, но со временем я убедился, что термин очень удачен. Сейчас я широко использую его в собственных публикациях (со ссылкой на С.Н. Градировского).

Вносит ли это понятие новый смысл по отношению к принятым в науке понятиям "миграция", "перемещение людей"?

Разумеется. Антропоток в наиболее широком смысле этого понятия есть изменение любого параметра, значимого для исследователя. Например, старение населения или повышение его образовательного потенциала. Я, обычно, понимаю антропоток несколько уже – как перенос идентичности. Но и в этом узком определении антропоток не сводится к миграциям (смотри, например, христианизацию Римской Империи). То есть понятие миграции есть частный случай антропотока. Замечу в связи с этим, что революционные социальные изменения всегда сопровождаются антропотоками, но далеко не всегда соответствующими по масштабу миграциями.

Какие виды управленческой деятельности должна, на Ваш взгляд, использовать политика по управлению антропотоками?

Конструирование антропотоков. Конструирование контекста естественных антроптоков.

2. В какой мере правильно организуемая и осуществляемая миграционная политика может представлять ресурс для развития государства?

Практически, у индустриального государства нет другого ресурса для поддержания численности своего населения. Необходимо также иметь в виду, что миграции с обобщенного геоэкономического Юга и Востока, как правило, несут с собой новую пассионарность, а миграции на обобщенный Запад создают новые связности. Более того, даже "неправильно организуемая" миграция, лучше чем запретительные меры. Миграционные потоки есть дыхание нации.

3. Каково, по Вашему мнению, должно быть оптимальное направление российской миграционной политики? К какому варианту она должна тяготеть – либеральному (ориентированному на поощрение миграции), консервативному (ориентированному на сдерживание миграции), стабилизационному (направленному на поддержание миграционного притока на определенном уровне)?

К максимально либеральному варианту, предусматривающему развитие как иммиграции, так и эмиграции, работу в рамке "Русского Мiра", институт двойного гражданства.

4. Нужно ли учитывать при разработке миграционного законодательства и планировании миграционной политики идентичность принимающей страны?

Вопрос непонятен. Если можно ее отрефлектировать и учесть, то, конечно, да.

Может ли считаться одной из приоритетных целей данной политики сохранение социокультурного ядра страны?

Я не знаю (пока), что такое социокультурное ядро. Интуитивный ответ, "да".

Как Вы относитесь к перспективе формирования вокруг российского государства особого геокультурного мира по типу британского Содружества наций?

Это – очевидная задача, которую нужно решать. И как можно быстрее.

Андрей Столяров, Сергей Переслегин

В защиту тени

Нынешняя российская экономика полна загадок. Не будем касаться сейчас наиболее сенсационных из них – тех, которые прежде всего будоражат общественное внимание: загадок быстрого обогащения, итогом которого стало возникновение множества «русских миллионеров», загадок крупных аукционов, загадок перемещения громадных денежных средств в зарубежные страны. Это – тайны не столько экономики, сколько политики. Их анализом будут заниматься историки, основываясь, вероятно, на материалах ныне скрытых архивов.

Однако существуют тайны гораздо менее очевидные, тайны, не бросающиеся в глаза и не находящиеся в фокусе прессы, тайны, о которых мало кто даже подозревает, но касающиеся зато глубинных закономерностей жизни и деятельности современного общества. Раскрытие этих тайн не породит череду громких судебных процессов, по результатам своим почти всегда являющихся деструктивными, но оно способно обозначить те внутренние резервы, которыми сейчас располагает Россия. Оно способно продемонстрировать реальный исторический вектор развития, скрытый от современников, и сопоставить его с тенденциями, только еще начинающими проявлять себя в постиндустриальной эпохе.

Эти тайны, на наш взгляд, гораздо важнее.

Суть дела заключается в следующем.

Классическая рыночная экономика принципиально не способна погасить автоколебания системы после мгновенного и сильного вывода этой системы из равновесия. Экономическая катастрофа (дефолт) 18 августа 1998 г. носила глобальный характер: прежде всего была уничтожена громадная «пирамида» ГКО (государственных краткосрочных обязательств), составляющая основу финансовой «пищевой цепи»: деньги, которые вкладчик нес мелкой кампании, та – крупной фирме, последняя – в банк, а он, в свою очередь, – в банк рангом выше, в конечном итоге всегда оказывались вложенными опять-таки в ГКО, как максимально ликвидный, обеспечивающий их оборот, краткосрочный и среднесрочный актив. «Замораживание ГКО», объявленное правительством С. Кириенко, обязано было обернуться мгновенным кризисом всей банковской системы страны и вылиться в нарастающую лавину банкротств и общий распад финансового оборота России. Такова, по крайней мере, была в те дни точка зрения работников крупных и средних банков, специалистов в области финансовой сферы. Преобладало мнение, что это конец и что от такой катастрофы Россия, скорее всего, уже не оправится.

Общий кризис ликвидности совпал с острым кризисом доверия всех ко всем: если уж государство не платит по своим обязательствам, то чего можно требовать от простых физических и юридических лиц? Им уже сам бог велел никому ничего не платить. А кризис доверия, в свою очередь, привел к вполне прогнозируемой взрывной инфляции «третьего типа», когда спрос на валюту увеличивается пропорционально ее цене, то есть включается на полную мощность уже не рыночный, а антирыночный, скорее психологический, механизм. И вот здесь обнаруживается первая тайна.

Инфляция «третьего типа» должна была поднять цену доллара по крайней мере в раз десять, однако вопреки всем прогнозам он вырос «только» в четыре раза. После этого взрывная энергия «долларового цунами» иссякла, и инфляционный процесс вернулся в рамки обычных параметров.

Впрочем, для полного разорения российских граждан и коллапса платежеспособного спроса на рынке должно было с избытком хватить и этого. Достаточно вспомнить, что цены на товары первой необходимости при сохранении той же зарплаты выросли за несколько дней тоже в четыре-пять раз. Теоретически следовало ожидать, что покупаться в ближайшие месяцы будут только продукты питания, кое-какие необходимые медикаменты и сигареты. Остальная же продукция осядет невостребованной на складах, что обратным ударом приведет к параличу как легкой, так и тяжелой промышленности.

Однако в действительности ничего подобного не случилось. Более того, реакция социума на «дефолт» была просто парадоксальной. Произошло, скорее, оздоровление ситуации, нежели прогнозируемый по аналогии с Мексикой и Индонезией социальный взрыв. Во всяком случае, баррикады на улицах и проспектах столицы не выросли, продовольственных магазинов в крупных городах и промышленных центрах никто не громил, многочисленные толпы не собирались на Красной площади и не требовали отставки правительства и президента. Более того, социальная дисциплина даже несколько стабилизировалась: прекратились забастовки и акции гражданского неповиновения, население перестало выходить на рельсы, останавливая поезда, и – что кажется уж вовсе невероятным – увеличилось заполнение театров и концертных залов.

Далее восстановление первичного уровня жизни, если судить об этом по спросу на книги, вычислительную технику, электронику, элитные пищевые продукты, по посещаемости ресторанов и дорогих мест развлечений, произошло удивительно быстро и заняло, по разным оценкам, от трех месяцев до полугода.

Официальные показатели экономического возрождения были, конечно, значительно ниже, но едва ли кто-нибудь, кроме правительства, обращал на это внимание.

То есть, перед нами – проявление некоего особого экономического (социально-экономического) механизма, вероятно, способного вывести социум из кризисного состояния. Этот механизм, очевидно, не носит рыночного характера, так как весь опыт истории показывает, что рынок не способен подавить инфляционные процессы «третьего типа». Но он точно так же не связан ни с плановым хозяйством, которое к моменту дефолта было полностью демонтировано, ни с государственными методами регулирования экономики, которых в данном случае просто не было.

Исторический анализ позволяет привести еще ряд примеров такого рода, однако не будем сейчас останавливаться на этом слишком подробно. Важен вывод: подобный экономический механизм существует, он никем не создан и никем сознательно не управляется. Включается он, по-видимому, самопроизвольно и выключается также – когда критическое состояние социума преодолено. Его возможности, тем не менее, велики: без всяких чрезвычайных усилий глобальная экономическая катастрофа превращается в кризис, окрашенный скорей позитивно.

Вот – действительная загадка, ответ на которую много значит как для России, так и для всего мира.

Не меньшую тайну, если судить беспристрастно, представляет собой и современная экономика США.

Правда, здесь дело обстоит несколько иначе.

Государственный бюджет ничем не отличается от семейного. Доходная часть его определяется тем, как человек работает (для страны – это уровень производительности труда), а расходная часть состоит из «необходимых затрат», «затрат желательных» и – уже в незначительной степени – «затрат на отдых и развлечения». Остаток, если он есть, идет в фонд накопления. Тратить больше, чем зарабатываешь, можно, лишь взяв кредит, что в перспективе всегда чревато банкротством. Для государства, правда, существует возможность «нарисовать» лишние деньги, то есть их напечатать, что однако приводит к скачку инфляции – к тому же банкротству только в больших масштабах. Ну, есть еще доходы от международной торговли и от торговли сырьем, за счет которой обычно развертывается начальная экономика. Однако невосполнимые ресурсы рано или поздно заканчиваются, а торговый баланс при международном торговом обмене опять-таки определяется производительностью труда.

Короче, экономического «вечного двигателя» в природе не существует.

Правда, принято полагать, что государственная валюта обеспечивается «всем достоянием нации». Вместе с тем, кто и когда видел или подсчитывал это мифическое достояние? Наверное, только в приключенческих фильмах о Джеймсе Бонде можно всерьез утверждать, что в подвалах Форт Нокса действительно лежат пронумерованные золотые слитки. Современные финансы – это вовсе не золото, которое ныне играет роль лишь вспомогательного инструмента. Современные государственные финансы – это прежде всего динамическая категория, устойчивая только при равновесии производства и потребления. И вот это равновесие в экономике США давно и необратимо нарушено.

Производительность труда в Соединенных Штатах заведомо уступает японской, держащей сейчас пальму первенства, и, по крайней мере, не превосходит нынешнюю западноевропейскую. Так что уровень государственных доходов на душу населения в США и, скажем, в Великобритании (или другой высоко развитой европейской стране) должен быть примерно сравним – каковым он в действительности и является. Зато с государственными расходами дело обстоит совершенно иначе.

Флот США отвечает требованиям так называемого «мультидержавного стандарта»: он превосходит флота всех остальных развитых государств вместе взятые. Только одних ядерных авианосцев у США девять штук – с полными авиагруппами, с системой базирования во всему миру, с высоко оплачиваемыми наемными экипажами. Причем характерно, что последняя серия из пяти таких кораблей строилась, если можно так выразиться, «в пустоту», строилась уже после распада СССР, строилась, когда стало ясно, что реального боевого применения этим авианосцам в ближайшем будущем не найдется. Строили, потому что были «лишние деньги». Строили, чтобы продемонстрировать всему миру растущую боевую мощь новой империи. И по масштабу затрат – с учетом технического и экономического прогресса – такая гонка вооружений сопоставима с известной «дредноутной гонкой» начала прошлого века. Однако «дредноутная гонка», в которой участвовало тогда большинство развитых западных стран, была обусловлена хотя бы наличием реальных противников: австро-германского блока с одной стороны и англо-французского блока – с другой. И вместе с тем, как это сейчас уже более-менее очевидно, она привела к разорению и упадку громадной Британской империи.

Кроме надводного флота американцы полностью переоснащают подводный флот, и он тоже становится сопоставимым с суммарным подводным флотом лидирующих держав. Одновременно авиация США переходит на новые типы боевых самолетов, созданных по стеллс-технологии, и уже приступает к развертыванию качественно новой системы ПРО. Резко усиливается техническое обеспечение «классических» сухопутных сил, и растут количественно и качественно «силы быстрого реагирования». Затраты же на содержание громоздких спецслужб США вообще превосходят любые мыслимые пределы. Все это требует колоссальных денег, которые изымаются из экономики страны, и, – учитывая высокий уровень жизни в Соединенных Штатах, – заметной доли оплаты труда в общем объеме расходов.

Однако только военными тратами дело не ограничивается. Соединенные Штаты также несут громадное бремя расходов по освоению космоса. Здесь и «шаттлы», каждый запуск которых обходится в 500 млн. долларов, и беспилотные аппараты для дальней разведки, и масштабное наземное обеспечение, и чрезвычайно затратная орбитальная станция «Альфа». А президент Клинтон даже говорил что-то американским трудящимся насчет планируемой экспедиции на Марс.

Кроме того, в США весьма дорогое и, если верить исследованиям ЮНЕСКО, исключительно не эффективное школьное образование. Не случайно там так высоко ценятся российские специалисты. Кто-нибудь подсчитывал доллары, проваливающиеся в эту финансовую трясину?

И, наконец, самый поразительный факт. Бензин в Америке – почти в два раза дешевле, чем в большинстве западноевропейских стран. И это при том, что привозная нефть стоит здесь примерно столько же, а переработка ее – чуть выше, поскольку сказывается все тот же чуть более высокий уровень жизни. Та же часть нефти, которую США добывают на своей территории, превосходит по ценам (и по тем же причинам) нефть привозную. Вот великая экономическая загадка: сырая нефть в США дороже, чем в других развитых странах, переработка – тоже, свое сырье не слишком рентабельно, а вот очищенный товарный бензин оказывается гораздо дешевле.

Заметим, кстати, что дешевый бензин Соединенным Штатам необходим, поскольку вся их территориальная связность основана на автомобильном транспорте. Но ведь даже страны-экспортеры нефти, как правило, разорялись, если пытались поддерживать у себя цены на топливо ниже, чем мировые. Пример СССР здесь достаточно показателен.

Сверх того, в США чрезвычайно высокие и совершенно непроизводительные расходы на медицинское обслуживание населения, на его страхование и на поддержание безбедного существования всякого рода «паразитических» страт: юристов, психоаналитиков, безработных. А если еще учесть раздутость американской администрации, дублирующей на уровне Штатов и Федерации все основные органы управления, то нельзя не признать вполне очевидный факт: непроизводительные расходы в Соединенных Штатах выше всяких разумных пределов. Такая экономика не может существовать даже в принципе, и тем не менее она существует, более того – представляет собой одну из самых мощных мировых экономик.

Вот – вторая историческая загадка, ответ на которую, вероятно, тоже многое означает для человечества.

Свободный рынок как стихийная сила, регулирующая экономику, образовался вовсе не в древности, когда великие деспотии Востока и Юга – Древний Шумер, Древний Египет, Древний Китай, Древний Вавилон и другие – самым тираническим образом регламентировали не только хозяйственную, но и бытовую деятельность человека. В этих великих цивилизациях у человека в принципе не было ничего своего: и земля, которую он обрабатывал, и результаты его труда, и его дом, и он сам принадлежали государству в лице обожествленного правителя.

Подлинно свободный рынок в глубокой древности возникнуть не мог, потому что тогда государству пришлось бы торговать самому с собой.

Подлинно свободные рыночные отношения начали по-настоящему возникать только с появлением демократии: сначала в Греции, а потом – в воспринявшей эллинизм Римской империи. Не случайно обе эти страны сразу же выделились среди других древних народов.

Однако собственно рынок – то, что мы сейчас под ним понимаем, – образовался лишь после распада Католического мира в Европе, в результате религиозных войн, вызванных движением Реформации, в результате духовного освобождения человека, названного Возрождением. Протестантское мировоззрение, которое отрицало как церковь, регламентирующую повседневную жизнь, так и цеховые структуры, регламентирующие, а в действительности уже давно сковывающие экономику, очистило поле деятельности для социальных пассионариев. Впервые в истории человечества образовалось пространство индивидуальной свободы, где человек мог почти без препятствий реализовать практически любые свои намерения. Это был колоссальный толчок прогресса, открывший дорогу Новому времени. Это был решающий мировоззренческий поворот от государственных интересов к интересам личности. С этого момента европейская цивилизация перешла к стремительному технологическому развитию и начала заметно опережать «застывшие» этнические культуры Востока и Юга.

Наиболее благоприятные условия для такого развития сложились на Северо-Американском континенте. В отличие от Европы, где даже после образования мощного Протестантского мира, человек был все равно погружен в незыблемые традиции прошлого, которые форматировали, а, в сущности, и законодательно, и психологически ограничивали его жизнедеятельность, первые поселенцы на пустынных землях Америки оказывались людьми «без корней», людьми, фактически, «без законов», людьми в новом мире, который даже еще не был ими назван. Здесь все нужно было начинать заново: устанавливать правила, по которым им придется существовать, создавать и организовывать власть, пекущуюся о них, а не о своих интересах, строить дома, молиться, растить детей, зарабатывать деньги. Меньше рассуждать – больше действовать, меньше мечтать – больше предсказывать, меньше верить – зато больше знать.

Благодаря изоляции от Европы, Америка обрела групповую солидарность в борьбе за свое величие и процветание. Люди, избавленные от тягот традиционных социальных программ, наделенные огромной землей и необыкновенной свободой, создали на слабо заселенном материке форму цивилизации, основанную только на двух экзистенциальных базисах: эрзаце религии, способствующем необходимости выжить, и необходимости выжить, способствующей эрзацу религии. Обременительные комплексы европейской культуры их больше не мучили. Американцы уехали с древней земли, где жил бог, в землю обетованную, где бога как такового еще не было. Католицизм Европы мог вызывать любые нарекания в доктринальной жестокости, но он породил Боттичелли и Микеланджело, Рафаэля и Тинторетто, блестящую литературу и гениальную музыку, он породил величественную архитектуру, даже у атеистов вызывающую преклонение перед богом. Культура Европы существовала в сомнениях и противоречиях, в сублимации страха, в медленном философском осознании реального и ирреального. Она вдохновляла человека на великие творческие свершения, но она же и обессиливала его, ставя в иерархии ценностей ту жизнь выше этой. Культура Америки же родилась как прикладная необходимость первооткрывателей, только как ремесло, а не как экстатическое служение непостигаемой вечности. Подобно древним художникам, создавшим наскальную живопись во имя удачной охоты, творцы Американского континента смогли создать, в основном, только массовую культуру, культуру, потребляемую, а не сопереживаемую, культуру конкретного результата, а не обманчивых и бесплодных мечтаний. Первопоселенцы Америки не просто заменили землю с корнями предков на пустынные и безымянные территории, не обладающие для них никаким «внутренним содержанием», но и небо с сияющим Иисусом – на холодный, рассудочный космос, который управляется прагматичным богом, приветствующим лишь деятельность и здравый смысл. Искусство было почти полностью замещено технологиями, экзистенция – товарным, то есть продаваемым, результатом труда.

Аналогичным образом строилась и первоначальная американская экономика. Она исходила не из традиций, которые были порождены сомнительными трансцендентными смыслами, практически не переводимыми в сферу материальных благ, а из вещественной пользы, определяемой, прежде всего, земными потребностями человека. Это была действительно «новая» экономика, и темпы роста ее ограничивались лишь темпом человеческой жизни. Отсутствие накладных, «духовных» и «социальных», расходов сделало ее одной из самых производительных экономик мира, а наличие громадных неосвоенных территорий позволило ей развиваться свободно, то есть наиболее естественным образом. Вероятно, ранее ни одна экономика мира не находилась в таких благоприятных условиях, и, вероятно, более никогда история не ставила подобный эксперимент, овеществивший экономическую свободу в форме прогресса. В результате возникла огромная Северо-Американская цивилизация, по своей технологической мощи превосходящая целые континенты. В этом, несомненно, заслуга именно рыночной экономики, впервые получившей возможность самой определять ход развития.

По аналогии с быстро растущими камбиальными клетками высших растений, из которых путем дальнейшей специализации образуются затем соответствующие тканевые системы, мы можем назвать такой тип экономики «камбиальным» и с достаточной уверенностью предположить, что именно «камбиальная», то есть по-настоящему свободная экономика представляет собой источник всех «специализированных» экономик мира. И «плановая экономика» СССР, где ни о каких свободах даже не помышляли, и «регулируемая экономика» современных западных стран, и «государственная экономика» Китая или Северной Кореи являются лишь производными от экономики «камбиальной». Разница заключена только в специализации камбиальных структур, каковая, по-видимому, и определяет конечное состояние национального хозяйствования. Все экономики, по сути, едины. Их отличия созданы лишь культурой – как регулятором первичных экономических отношений. Проще говоря, каково национальное самосознание данного государства, какой тип культуры и фундаментального знания ему исторически соответствует, какую конфигурацию психики оно в тот или иной период порождает, таковой и будет в конечном счете его экономика.

Итак, формат экономики определяется типом культуры. Американская массовая культура, ориентированная на потребление, идеально соответствовала стихийно сложившемуся в ранний период истории США «камбиальному состоянию» экономики. Она не ставила практически никаких ограничений хозяйственной деятельности человека, и «чувство собственности» – животный инстинкт агрессии, переведенный в экономические координаты – мог быть реализован здесь целиком и полностью. Именно эта экономическая свобода, сопряженная со свободами политическими и духовными, и привлекала в Америку такое количество иммигрантов.

Однако подобная свобода существования имеет и обратную сторону. Всякая неравновесная, стихийно развивающаяся система испытывает неизбежное структурирование, которое пытается перевести ее в стабильную форму. Она начинает постепенно дифференцироваться внутри себя, приобретает гетерогенность и устойчивые функциональные связи между различными своими частями. Эта закономерность является отражением фундаментальной особенности развития, именно движения от простого к сложному. Причем, если эта структуризация не конвергируется оператором с некоего более высокого функционального уровня – богом, например, или самим человеком (в данном случае это не важно) – то она приобретает тоже стихийный, как правило, диспропорциональный характер.

Первичная структуризация «камбиальной экономики» США также происходила в значительной мере стихийно. Одни ее части были регламентированы целиком, так что дальнейшее их развитие было уже невозможно без ломки существующих юридических норм, другие оставались абсолютно свободными и развивались без всякого соответствия с первыми, третьи же были регламентированы лишь частично, но таким странным образом, который противоречил и «структурному», и «свободному» состояниям.

Наконец, дело зашло так далеко, что различные экономические образования начали разрушительно «втискиваться» друг в друга, и тогда разразился Великий экономический кризис 1929 – 1933 гг. Промышленное производство в Соединенных Штатах сократилось в этот период почти в два раза, а количество безработных только по официальной статистике достигло 14 млн. человек.

Мировая депрессия 1929 – 1933 гг. ясно продемонстрировала, что «камбиальная экономика», то есть экономика абсолютно свободная, экономика, развивающаяся стихийно, может регулировать самое себя только одним-единственным, катастрофическим образом – разрушая не только уродливые структуры, мешающие развитию, но и, фактически, весь сопровождающий их социум.

С этого момента начались попытки сознательного регулирования экономики, попытки создания такого постоянно действующего мета-оператора в лице, например, государства, который мог бы и согласовывать специализирующиеся экономические структуры, и в значительной степени направлять стихию «свободного рынка». И теорию Дж. М. Кейнса, который впервые оценил роль субъективного фактора в развитии экономических отношений, и теорию «рациональных ожиданий» М. Фридмена, основанную на разности информационных потоков между субъектами экономики, и современную практику «таргетирования» (то есть, установление целевых ориентиров общей денежной массы), и «рейганомику», и «тетчеризм» можно рассматривать именно как разного рода попытки «договориться с камбием». Нельзя сказать, что такие попытки были полностью безуспешными. Напротив, и в Европе, и в США они способствовали значительной стабилизации рыночного развития. Они обозначили некоторые экономические «приоритеты устойчивости» и создали механизм компенсации экстремальных рыночных дисбалансов. Иными словами возник тот тип экономики, который принято называть «либеральной». Эта «либеральная экономика» преобладает сейчас практически во всех развитых западных странах, и именно она, вероятно, и обеспечивает технологическое преимущество Запада перед цивилизациями Востока и Юга.

Однако у либеральной экономики есть одна существенная особенность. Дело в том, что независимые параметры, образующие ее функциональную сущность: собственно потребление, производство средств потребления и производство средств производства – не могут быть сбалансированы одновременно. Расширение производства, освоение новых промышленных территорий, внедрение инноваций (новых видов товаров и форм услуг) неизбежно требует предварительных капиталовложений: деятельность, которая может принести прибыль лишь в перспективе (а может, кстати, и не принести), должна быть оплачена уже сейчас. В «либеральном формате» товар приобретает стоимость раньше, чем полезность. Это означает, что либеральная экономика просто обречена быть кредитной. Рост промышленного производства не может превышать ставки рефинансирования. Это означает также ее принципиально инфляционный характер: всякое развитие здесь приводит к возрастанию совокупной денежной массы, а она, в свою очередь, требует реального товарного обеспечения. То есть, либеральная экономика в принципе нестабильна. Она либо коллапсирует, что приводит к депрессии или кризису, либо должна экспоненциально расти, вовлекая в себя все больше сырьевых территорий и рынков сбыта. «Инфляционный зазор» покрывается за счет освоения нового экономического пространства и поэтому либеральная экономика может существовать исключительно в форме экспансии.

Вторая мировая война была не только противостоянием двух принципиально не совместимых социальных систем: демократической и тоталитарной, она еще обусловила и слияние множества самостоятельных регионов в единый индустриальный рынок. Нынешняя глобализация, осуществляемая Западом, прежде всего – США, преследует те же цели: ввести единые правила производства и потребления во всем мировом пространстве.

Фактически, это – попытка продлить агонию западной экономики.

В значительной мере огосударствив «камбий» (свободную рыночную стихию), а также армировав ее вертикалями транснациональных корпоративных структур, либеральная экономика может развиваться теперь только за счет агрессии, и вся мощь ее в последние годы отдана достижению именно этой цели. Однако пределы самой мировой экономики достаточно ограничены, и нарастающая экспансия, отразившись от реальных планетарных границ, образовывает в настоящее время нечто вроде «стоячей волны». Инфинитное движение становится полностью завершенным, экспоненциальное развитие превращается в синусоиду, свидетельствующую о тотальном кризисе. Те силы, которые раньше придавали либеральной экономике пассионарность, теперь эту экономику разрушают.

Плановое социалистическое хозяйство, существовавшее в СССР, представляло собой следующую за «либеральной моделью» попытку создать работающий мета-экономический регулятор. Сутью ее являлось полное огосударствление рынка, по крайней мере в пределах «мира социализма», и тотальный контроль плановых органов за экономической, в том числе бытовой (потребительской), деятельностью человека. Таким образом «стихийность», свойственная «камбиальной составляющей» экономики, исключалась как факт, а «экономическое бессознательное» самыми жесткими средствами приводилось в соответствие с «научной моделью».

Подобная экономика не могла реально существовать по вполне очевидным причинам.

Во-первых, характерное время получения исходной экономической информации для построения «хозяйственной матрицы», то есть действенного и разумного «плана», соответствующего реальности, было здесь много больше, чем время, отпущенное для принятия нужных решений. «Сознательное» всегда работает медленнее «инстинктивного», и социалистический план неизменно опаздывал по отношению к стихийно возникающим явлениям в экономике.

Во-вторых, размерность системы уравнений, требующихся для внятной экономической аналитики «бессознательного», была слишком уж велика, чтобы ее можно было решить вычислительными средствами того времени. Даже современные компьютерные системы, обрабатывающие в секунду невероятное количество единиц информации, не в состоянии точно исчислить и вывести результирующую всех стихийных процессов, образующихся в экономике. Возможно, эта задача даже в принципе невыполнима. А уж что говорить о техническом оснащении «зрелого социализма». Безумная попытка исчислить сразу всю картину хозяйства привела лишь к патологическому разрастанию учитывающих и контролирующих инстанций. Это тяжелым бременем ложилось на экономику и делало ее еще более громоздкой и неэффективной. Идея социалистического планирования опережала эпоху.

В-третьих, данные «на вводе» в систему были, как правило, ненадежны. В худшем случае значительная их часть была либо заведомо ложной, либо отсутствовала вообще, поскольку в экономике есть зоны, «непрозрачные» для человека, но даже при самой тщательной подготовке исходных данных погрешность требуемых параметров все равно была достаточно велика, чтобы «облако» возможных решений заполнило собой все фазовое пространство. В обоих случаях мета-экономический оператор переставал выдавать однозначные предписания исполнительным органам, нарастали те же самые диспропорции, и система постепенно теряла управление.

«Инфляционный зазор» в социалистической экономике также никуда не исчез. Только если в экономике либеральной, где «камбий» все-таки сохранялся, этот зазор покрывался за счет экспансии и потому ведущие страны Запада уже с момента образования подлинного рыночного пространства сидели на «игле агрессии»: они были вынуждены непрерывно расширять поле индустриального мира, то в экономике «зрелого социализма», откуда «камбий» был вытеснен и которая для настоящей торговой экспансии была слишком слаба, тот же зазор покрывался за счет доходов от экспорта необработанного сырья: уже в семидесятых годах Советский Союз прочно сел на «нефтяную иглу» и как только мировые цены на нефть упали ниже определенного уровня, советское плановое хозяйство было ввергнуто в необратимый коллапс.

Теперь становятся понятными загадки двух экономик. Именно наличие мощного «камбия» – «стихийной экономики», «экономики естественного развития» – поддерживало опережающие темпы индустриальной эволюции США в течение почти двух столетий, компенсируя даже колоссальные непроизводительные расходы, которых никакая другая страна, вероятно, просто не выдержала бы, и именно наличие такого же мощного «камбиального слоя», проще говоря, «теневой экономики», образовавшейся после крушения социализма, позволило современной России пережить грандиозный дефолт практически без ощутимых социальных коллизий. «Теневая экономика» составляет сейчас в России, по разным данным, от 40 до 60% всей торговли и производства, это и есть классический «камбий», во всяком случае в значительной своей части, и его динамическая устойчивость, обусловленная устойчивостью «естественных» стихийных процессов, вероятно, и помогла в данном случае избежать катастрофы континентальных масштабов.

Отсюда следует весьма важный вывод. Наличие в экономике «камбия» – неорганизованной, свободной стихии, которая внутри определенных границ развивается как бы «сама по себе», – обеспечивает такой экономике устойчивые количественные и, что важнее, качественные темпы роста, компенсируя те отклонения, которые привносятся в нее «гуманизирующим» человеческим фактором. Структурирование же свободного «камбиального слоя» – государственно-корпоративное, как в экономике либеральной, или государственно-административное, как в экономике социалистической, приводит к вытеснению «камбия» из реального экономического пространства и тяжелому социальному кризису всего государства.

Вероятно, сохранение «камбия» и даже сознательное культивирование его будет представлять собой одну из главных задач складывающейся сейчас экономики будущего.

С момента возникновения настоящего свободного рынка, который ныне, в общем, не без оснований называется «диким», все государства мира, по крайней мере так называемые «цивилизованные государства», стремились к тотальному уничтожению теневой экономики. Считается, и опять таки не без оснований, что экономика, находящаяся «в тени», порождает теневые же социальные, сильно криминализованные образования и уже одним этим разрушающе воздействует на социум. Борьбу с «теневой экономикой ведут все нынешние правительства и многочисленные межправительственные организации. Сведение ее к минимуму рассматривается как победа культуры над варварством, законности над преступностью, порядка над хаосом и так далее. По степени подавления «теневой экономики» мировое сообщество судит о «цивилизованности» государства.

Это в значительной степени правильно. Являясь «внегосударственным социумом», то есть системой, которая в принципе развивается вне официальных законов, «теневая экономика» действительно порождает преступность. Она порождает ее хотя бы в силу того, что само ее скрытое существование является внезаконным. Ни одно государство не хочет, чтобы внутри него действовали полностью независимые структуры и пытается их подавить, руководствуясь просто инстинктом самосохранения.

Вместе с тем, «камбиальная экономика» имеет ряд очевидных преимуществ перед экономикой официальной. Она гораздо более динамична, поскольку мгновенно реагирует на любые изменения социальных потребностей, она сверхэффективна, поскольку обходится не только без документов, но и без разорительных бюрократических процедур – накладные расходы в теневой экономике сведены к минимуму – и она гораздо ближе к собственно человеку, поскольку ориентирована именно на него, а не на удовлетворение «мертвых», часто противоестественных интересов государственного аппарата. Конечно, прибыль, образующаяся в теневой экономике, как правило, не досягаема для государства, что, по-видимому, и составляет главный источник его раздражения. Однако довольно существенная часть «теневой» прибыли тратится на производство и потребление, то есть остается в стране, и потому играет заметную роль в увеличение национального достояния. Рост доходов российских граждан за последние годы обусловлен в первую очередь ростом скрытого сектора экономики.

К тому же криминальность теневых отношений сильно преувеличена. Теневые структуры, возникнув именно как структуры, обеспечивающие строго технологические процессы, рождающие сверхприбыль, быстро социализируются, вписываясь в окружающие их «бытовые понятия», и от агрессии переходят к защите существующего порядка. Они вовсе не заинтересованы ни в открытых криминальных разборках, снижающих их доходы, ни в нестабильности общества, грозящей их «мирному» существованию. Напротив, именно организованный криминалитет является наиболее последовательным и упорным противником «стихийной преступности». Там, где есть мафия, там мало уличных инцидентов. Мафии нужен порядок, а не дебильное, разрушительное хулиганство. Если в современной России криминальные, в том числе и уличные, катаклизмы составляют пока значительную и тревожную часть повседневной жизни, то это лишь потому, что российский экономический криминалитет еще далеко не полностью осознал свои интересы. Как только в российской теневой экономике возникнут по-настоящему иерархические структуры, как только они поделят зоны влияния и установят между собой «нормальные» горизонтальные связи, как только будут прояснены «понятия», по которым внутри этой зоны можно работать, уровень «дебильной преступности», кстати, больше всего пугающей обычных законопослушных граждан, резко уменьшится и приблизится к «цивилизованным» показателям. Причем, «анархический беспредел» будет подавлен не средствами государства – милиции или других внутренних органов – а средствами, прежде всего, самого «организованного криминала», который гораздо лучше, чем государство, ориентируется в этих вопросах и которому анархическая преступность просто мешает.

Сказанное, разумеется, не означает какое-либо оправдание криминала. Не означает оно и попытку легализовать существующую экономическую преступность в России. Вопрос здесь стоит несколько шире. Стихийность, рождающая «камбиальную экономику», лежит, вероятно, в основе всех процессов развития. Стихийным является мутационный процесс, определяющий эволюцию жизни на нашей планете. В значительной мере стихийна история, складывающаяся как из сознательных действий людей, так и из «естественного», непредусмотренного развертывания событий. Стихийна, наконец, личность самого человека, образуемая, с одной стороны, свободой и возможностью выбора, а с другой стороны – природной или социальной необходимостью.

Вероятно, без «камбиальной», то есть собственно рыночной экономики человечеству не обойтись. Это та имманентная область экономических отношений, где зарождается все остальное. Попытки жестко ее структурировать или даже вовсе исключить из хозяйственной жизни приводят к стагнации, уродливому развитию и последующей катастрофе. Энергия природной стихийности, энергия первоначального хаоса пробьется сквозь любые государственные препоны.

Это – оборотная сторона свободы. Тотальное государство, разумеется, может практически полностью подавить экономическую и бытовую преступность. Однако при этом оно само действует незаконными, репрессивными средствами и в глазах человека становится преступником номер один. Если же мы вводим демократические свободы, пусть даже в уродливой форме, как это сейчас происходит в России, то должны отчетливо понимать, что пользоваться ими будут все, в том числе и преступники. Солнце не выбирает, кто лучше. Оно светит каждому – и полезным растениям, и чертополоху.

«Камбиальная экономика» будет существовать всегда. Всегда будет существовать область экономических отношений, где люди станут действовать не по законам, а «по понятиям». Это – в природе вещей, противиться такому порядку бессмысленно. И, видимо, здесь остается только одно: цивилизовать сами «понятия», чтобы избавить их от насильственной, собственно криминальной начинки.

Это, конечно, задача достаточно трудная. Не огосударствить «камбий», который при этом просто прекращает существование, не уничтожить его, а – гуманизировать теневую часть экономики. Создать принципиально новый сектор экономического развития – такой, где действуют не государственные, а исключительно «человеческие» законы. Государству не следует вмешиваться в данный сектор, пытаясь взять его под контроль, но ему точно также не следует и предоставлять этому сектору никаких социальных гарантий. Это та область экономических отношений, где человек действует только на свой страх и риск: сам устанавливает правила жизни и сам соблюдает их, пока они себя не исчерпывают.

Единственное, что государство может себе позволить – это следить, чтобы «правила» и «понятия» не переходили в прямое насилие. Все остальное должно находиться вне его компетенции, формируя абсолютно свободную, действительно рыночную экономику.

Может быть, подобная экономика явится прообразом «свободной экономики» будущего. Может быть, она образует собой переходный период к тому, о чем у нас еще нет никаких представлений.

Во всяком случае, энергия «камбия» выглядит пока очень заманчивой, и, скорее всего, может оказаться источником быстрого и устойчивого развития.

Источник: Журнал «Знамя» № 12, 2002 г.

Сергей Переслегин

"Того, что достаточно для Геродота, мало для Герострата…"

«Такие проделки, царевна, и правда больше никому не удаются, но я могу поклясться, что никакой он не бог еще и потому,

что все его чудеса не имеют никакого смысла. Он нас поражает, но когда удивление проходит, мы испытываем разочарование.

В первые дни мы просили у него все новых и новых чудес – нам было интересно; но потом они нам приелись,

и говоря по правде, нам даже стало стыдно, да и ему тоже, потому что фокусы эти просто забава и никакого толку от них нет.

А разве бог станет стыдиться своих чудес? Станет себя спрашивать, какой в них смысл?»

Т. Уайлдер. «Мартовские иды»

(1) Шестидесятые и двухтысячные

«Сумма технологии» была создана в самом начале шестидесятых годов ХХ века и вобрала в себя мироощущение предыдущего десятилетия. Может быть, это было и самое счастливое время в долгой истории городской европейской культуры, но сегодня она кажется слишком уж простой – эпоха ламповой электроники и реактивной авиации.

Позитивистский подход господствовал безраздельно, хотя в построениях теоретиков проступали контуры совершенно иных Вселенных. «Ум истончался в преньях о вампире…» Все же, мир оставался четким, как черно-белая фотография. Прошлое было фиксировано, настоящее – известно, а неопределенность в картине будущего создавалась лишь угрозой термоядерной войны. Война была вероятной, и, следовательно, вероятностной: это слово должно было напоминать о волновой механике, квантовом дуализме, соотношении Гейзенберга, «копенгагенской трактовке», – о всем том понятийном аппарате, который архивирован нарративом «вероятность». Подобных параллелей, однако, не проводили. Наверное, потому, что техника анализа семантических спектров, позволяющая находить неочевидные метафорические соответствия, будет создана В.Налимовым лишь спустя два десятилетия.

«Сумма технологии», как и любая хорошая научная работа, в чем-то выходит за рамки своего времени, в чем-то соотносится с ним. «За первое – мое уважение, за второе – улыбка»[1].

Проблема состоит не в том, чтобы указать на те или иные ошибки Ст.Лема -это уже сделано в редакционных примечаниях. За сорок лет изменилось само «пространство решений», да и понятие истинности стало иным. В известном смысле, эта статья – просто добавочная глава к «Сумме…», призванная оттранслировать ее смыслы на язык нулевых годов XXI столетия.

1

Время безраздельного господства традиционной науки завершилось на рубеже 1970-х. К этому времени физический мир казался уже изученным, и предметом естественнонаучного познания стала высшая психическая деятельность. После ряда беспомощных и бесполезных экспериментов (у Ст.Лема описаны опыты О.Тихомирова, якобы доказывающие, что интуитивное видение есть иллюзия и самообман) выделилось два основных направления исследования.

«Парапсихологи» начали изучать «нечеткие способности», присущие человеку[2]. В результате был получен огромный массив статистических данных, ничего не доказывающих и не опровергающих. По сей день одни и те же экспериментальные серии по-разному интерпретируются адептами и противниками экстрасенсорного восприятия. Можно предположить, что как первые, так и вторые кардинально недооценивают сложность проблемы.

Статистические законы не применимы к «единичным случаям» и физически точны, когда число событий сопоставимо с числом Авогадро, то есть, порядка 1023. Экспериментальный материал в области парапсихологии образуют сотни тысяч испытуемых и десятки миллионов опытов (таким образом, грубая оценка «сверху» дает число измерений порядка 107). При такой разреженности «облака событий» степень пригодности статистических законов неочевидна и, в сущности, определяется процедурой интерпретации. Всякая экспериментальная серия будет давать некое отклонение от случайного распределения. Такое отклонение можно объяснить теорией вероятности, а можно – существованием «парапсихологических полей». Но «вероятность» всегда намекает на квантовые эффекты и рождает призрак «проблемы скрытых параметров» или ее близкого аналога. Если парапсихологические явления представляют собой макроскопические квантовые эффекты, то для их регистрации требуется эксперимент, много более точный, нежели средневековое убожество с угадыванием карт Зенера. Понятно, что «квантовый» характер парапсихологии – это лишь простейшая догадка, в то время как реальный механизм может быть намного сложнее. Если, конечно, он существует.

Таким образом, тридцать с лишним лет исследований принесли лишь два «реперных факта», которые не согласуются между собой. Вся индустрия азартных игр работает «против» гипотезы о «нечетких способностях». С другой стороны сравнительная надежность прогнозов общественного мнения (а в широком смысле – вся индустрия рекламы) доказывают существование парапсихологических сил и их родство с социоглюонным взаимодействием[3]. Между этими крайностями имеется огромное количество «единичных» случаев ясновидения или телепатии, которые не могут быть исследованы статистически, но создают – у непредвзятого человека – вполне определенное впечатление.

Второе направление исследования было в чем-то комплементарно парапсихологии, а в чем то альтернативно ей. Речь идет об открытии и исследовании измененных состояний сознания. На этом пути наука Запада непосредственно столкнулась с трансценденцией Востока и обнаружила, что Вселенная не сводима к физическому миру.

Это открытие сначала вызвало шок, потом – ливень исследований (инициированных армией и ею же запрещенных, как только выяснилась их абсолютная военная бесполезность) и, наконец, обернулось «революцией сознания». Государства подавили первый опыт предельного раскрепощения психики ради новых горизонтов восприятия мира (и не случайно по обе стороны «железного занавеса» это обернулось тотальным наступлением реакции), но некоторая часть накопленного опыта была сохранена и востребована.

Когда создавалась «Сумма Технологии» господствовало всеобщее убеждение, что существует «правильная» картина мира. Одни видят ее лучше (понятно, что это ученые), другие – хуже, есть и совсем «слепые» – они целиком и полностью находится в плену заблуждений. Последовательная позитивистская трактовка мироздания настаивала на объективности Истины. «Революция сознания» разрушила этот мираж, заменив единую картину мира совокупностью личных Тоннелей Реальности[4].

Тоннель Реальности – это тоже чертеж Мироздания, но Мироздания субъективного, отвечающего убеждениям данного конкретного человека и только для этого человека существующего. Все Тоннели хотя бы в чем-то различны, но некоторые из них могут перекрываться в значительной информационной области: так возникают идентичности, структурирующие социумы.

Тоннели Реальности могут быть шире или уже, но ни один из них не охватывает Вселенную. Поэтому нет «правильной картины мира», есть элементы мозаики, из которых эта картина может быть составлена теми, кто научится интегрировать Тоннели. (Метафора мозаики, возможно, не вполне точна. Правильнее было бы назвать индивидуальный Тоннель Реальности фрагментом голограммы. По такому фрагменту можно восстановить всю картину, но чем он меньше, тем хуже качество изображения).

Естественнонаучное понимание мира, в рамках которой создавалась «Сумма», воспринимается сейчас, как один из фрагментарных Тоннелей.

2

Хотя Тоннелей Реальности сколь угодно много, способов познания известно всего три, и с этой точки зрения статус науки остается очень высоким. Лишь она распаковывает смыслы природы и общества, предлагая Человечеству устойчивое, воспроизводимое, транслируемое знание. Но только искусство (субъективное, личное, эмоциональное познание) распаковывает смыслы человеческой жизни. И лишь трансцендентное, экзистенциальное познание способно переносить информацию между индивидуальными Вселенными, объединяя миры и рождая идентичности.

Так это видится сейчас, на пороге XXI столетия от рождества Христова.

3

Современное прочтение «Суммы Технологии» должно опираться на представление о Тоннелях Реальности, на равноправие форм познания и, наконец, на фундаментальное для экзистенциальной психологии понятие контуров сознания.

В работах Т.Лири[5] и Р.Уилсона рассматривается восемь таких контуров, но лишь первые шесть из них вполне доступны для восприятия. Согласно данной модели поведение человека (в том числе и высшая форма этого поведения – познание) может быть представлено как результат взаимодействия жестко заданных (импринтированных) программ, образующих паттерны поведения. Наиболее древним является биовыживательный контур, связанный с образом Матери. Этот контур «отвечает» за биологическую «просто жизнь», и, в частности, за питание. Он инициирует чувство безопасности и инстинкт самосохранения. В известном смысле он связывает данную личность со всей предшествующей историей биологической жизни на Земле.

Территориально-эмоциональный контур метафорически замыкается на образ Отца. Контур «отвечает» за агрессивное и уступчивое поведение, за контроль над определенной территорией, порождает понятие иерархии и служит паттерном для таких фундаментальных организующих структур, как армия и национальное государство.

Семантический контур первый, который можно назвать «специфически человеческим». Он «отвечает» за членораздельную речь и определяет наличие у индивидуума разума и его ограничений. Семантический контур «аппаратно поддерживает» логическое и математическое мышление и является Образом науки.

Социополовой контур прорисовывает характер взаимодействия людей в больших организованных группах. Часто ошибочно полагают его простоту, древность и повсеместную импринтированность. В действительности, социополовой контур возник (как социальное, а не индивидуальное «изобретение») не ранее Средневековья. Он обуславливает принципиальную возможность существования больших городов, тоталитарных идеологических структур и современной индустриальной цивилизации.

Эти четыре контура образуют первый Круг психики и относятся к прошлому и настоящему. Следующие четыре должны или могут быть инсталлированы в будущем.

Пятый, нейросомантический контур, есть некий аналог биовыживательного, но на ином – информационном, метагалактическом уровне. Он пассивен и инстинктивен, но речь идет об инстинкте мыслесохранения, пассивном проникновении в тайны мироздания через интуитивные «проколы сути» и трансцендентные практики. Сутью «революции сознания» была случайная или принудительная инсталляция пятого контура при помощи галлюциногенов. В наше время использование таких препаратов строго запрещено, взамен разработаны трудоемкие, но, как будто бы, безопасные тренинговые упражнения[6].

Людей, свободно оперирующих понятиями шестого, нейрогенетического, контура, очень мало. Насколько можно судить, этот контур управляет связью индивидуума и коллективного (в том числе, видового) бессознательного. Мы не знаем, какими возможностями овладевает человек, полностью инсталлировавший у себя этот поведенческий паттерн. Во всяком случае, Боги и Демоны, похоже существуют именно на этом уровне.

Предыдущий, пятый контур позволяет излечивать целый спектр соматических болезней. Шестой, по-видимому, дарует телесное бессмертие. Высшие контура (нелокальный квантовый и контур метапрограммироваия) обеспечивают связь индивидуума со Вселенной, но на сегодняшний день представляются очень далекой от Homo Sapiens абстракцией.

4

Контурная модель четко высвечивает противоречие: наука, как метод познания мира, пронизывает все уилсоновские контура, но наука, рассматриваемая как основа картины мира (акцептованного Тоннеля Реальности) целиком лежит на третьем, семантическом уровне; она не только ограничена, но и гордится своей ограниченностью.

Это противоречие, осознанное, отчасти отрефлектированное в последней четверти XX века, привело к серьезным социальным и цивилизационным последствиям.

Прежде всего, необратимо нарушилось равновесие между наукой и лженаукой.

Связано это было с процессом огосударствления науки, который начал развиваться в конце XIX века и ускорился после создания атомной бомбы. Государственное финансирование сначала привело к росту исследований, но затем случилось неизбежное: официальная наука, охваченная административным управлением, потеряла креативность[7]. Так наука постепенно покинула позицию «творца» – «распаковщика истинных смыслов», и заняла позицию «критика» – «ниспровергателя смыслов ложных».

В концу ХХ столетия наука приобрела замкнутый, более того – кастовый характер, а процесс познания был полностью регламентирован, дабы удовлетворять сакраментальной формуле «отрицательный результат – тоже результат». Тогда наука быстро разделилась на государственную, которая сейчас получает преимущественно отрицательные результаты и очень скоро начнет получать только их, и корпоративную, в чью задачу, отнюдь, не входит выяснение истины.

С другой стороны, информационное поле цивилизации стало настолько насыщенным, а методы работы с информацией (компьютер, сеть, поисковые системы) настолько технологически простыми и удобными, что познание перестало нуждаться в методологической организации. Иными словами, возродилось индивидуальное мыслетворчество доиндустриальной эпохи, когда просвещенные аристократы играли в вист и в перерывах между робберами обсуждали упругие свойства идеального газа.

В результате, четкая дихотомия науки и лженауки, характерная для эпохи 1960-х, потеряла смысл. Сейчас, скорее, противопоставлены две формы научного познания – креативное(движение к) и критическое(бегство от).

5

Наука в узком смысле этого термина, наука индустриального общества, содержит обязательную отсылку к опытному знанию (формула: «…следует из опыта существования человечества»), таким образом, она включает базовые конструкты четвертого, социо-полового, психического контура. В ряде случаев такие взаимосвязи могут модифицировать поведение науки вплоть до потери ею атрибутивного свойства объективности. Примеры тому многочисленны. Это и выполнение «научных обоснований» по заказу государства или бизнесструктур, и, например, модификация результатов исследования в соответствии с текущим состоянием общественной морали.

В 1963 году пространство технологий было непосредственно связано с «камбиевым слоем» науки. Сейчас выделился целый класс исследователей, которые не занимаются наукой. Они либо конструируют технологии (объясняют, «как сделать»), либо работают в креативном слое – занимаются философией/религией/трансценденцией/эзотерикой, то есть, в конечном итоге тем, что в XIX столетии было принято именовать метафизикой.

Согласно их утверждениям, технология может опираться на науку, но это, вообще говоря, совершенно не обязательно. Так, ряд вполне работоспособных технологий древнего мира эксплуатирует трансцендентное познание в форме религии; катапульты и баллисты, равно как и корабли, серийно строились задолго до появления соответствующих разделов фундаментальной и прикладной науки.

Метафизика же вообще не может опираться на науку. Дело в том, что она напрямую «работает» с теми парадигмами, постулатами и аксиомами, которые рассматриваются в науке, как априорная данность. Наука принципиально не способна ответить на вопрос о своих иррациональных основаниях – хотя бы потому, что ответ будет субъективен и иррационален «по построению».

Кроме того, метафизика явно включает субъективные элементы. Например, в процедуре квантово-механической «зашнуровки» прямо учитывается влияние личности исследователя на предмет исследования.

Метафизика очень скептически относится к понятию доказательства. В самом деле, математический вывод есть приемлемое доказательство для личности, у которой импринтирован третий контур. Но приказ (или прямое проявление силы) служит доказательством на уровне второго контура. Общественная мораль, выраженная в законах, есть «доказательство истинности» на четвертом контуре. Индивидуальное прозрение (видение) – на пятом. Первый контур не содержит в себе противоречий, преодолением которых являются доказательства, а «старшие контура», начиная с шестого, по-видимому, преобразуют противоречия автоматически.

Таким образом, очень трудно найти убедительную причину, по которой обязательно следует приводить доказательства суждений, отвечающие определенному научному стандарту: наличие математической модели, ссылки на предшественников, опытные обоснования и пр. Замечу в этой связи, что уравнение Шредингера, например, не доказано. Оно было написано, и с тех пор им пользуются. Равным образом, не доказан принцип неопределенности Гейзенберга. Менее известен тот факт, что все так называемые «доказательства» справедливости общей теории относительности (смещение перигелия Меркурия, отклонение луча света в поле солнца и т.д.) могут быть интерпретированы в рамках ньютоновской механики, причем для этого строится один-единственный эпицикл, являющийся для любого астронома истиной в последней инстанции: признается, что Солнце имеет нетривиальную внутреннюю структуру.

Конечно, такое положение дел порождает проблему «критерия истинности», в общем виде неразрешимую.

(2) Информационное пространство и информационные объекты

Когда создавалась «Сумма Технологии», предполагалось, что возможности Человечества оперировать энергиями будут развиваться экспоненциально. Это подразумевало ионные и атомно-импульсные ракетные двигатели к концу шестидесятых, термоядерные электростанции – в восьмидесятых, первые опыты с фотонным приводом в начале девяностых. Во всяком случае считалось очевидным, что к рубежу веков будет полностью освоена «Малая Система», а в зоопарках появятся марсианские животные. Сегодня мы знаем, что никаких «прорывов» в двигателестроении и топливной энергетике не произошло: по прежнему «кровью» экономики является нефть, самолеты не стали ни на йоту быстрее, безопаснее или вместительнее, а вывод грузов на орбиту все еще осуществляется с помощью химического топлива.

Не оправдались и предположения, что после окончания «Холодной войны» жизнь станет более безопасной, а политика – предсказуемой. В точности наоборот: крушение биполярного миропорядка привело к структурному хаосу в международных отношениях и резкому возрастанию напряженности. Прогрессирующий распад некогда единого мира на домены, поглощение этих доменов религиозными идентичностями разных толков, нарастающие этно-культурное перемешивание, – все это дало У.Эко основание говорить о приходе «нового феодализма»[8].

В рамках тех временных масштабов, которыми оперирует «Сумма Технологии», подобное развитие событий может рассматриваться как малосущественная флуктуация. Речь идет не в том, что Ст. Лем что-то предсказал «неправильно» – «Сумма…» – это не пророчество Нострадамуса, а, скорее абрис тех далеких берегов, «о которых в лоции нету». Автор создал блок-схему цивилизационных паттернов, развернутую на тысячелетия. Но «все, что мы читаем, мы читаем про себя», и в наши дни контекст восприятия сильно переменился.

Нас гораздо больше интересуют информационные и духовные аспекты развития цивилизации, нежели материальные и энергетические.

«Гипотеза о выращивании информации» задает самый многообещающий (на сегодняшний день) вектор развития из числа предлагаемых «Суммой Технологии». Понятно, что трудолюбиво выстроенные Ст.Лемом эволюционные схемы годятся только в качестве «доказательства существования». Действительность оказалась и проще, и интереснее.

1

Способность информации порождать новую информацию (то есть, в терминах неравновесной термодинамики – образовывать автокаталитические кольца) была известна задолго до первых публикаций по синергетике. Строго говоря, таким производством новой информации «из ничего»[9] является вся история жизни на Земле, и не удивительно, что «эволюционный подход» столь широко использовался в «Сумме Технологии».

С совершенно других позиций к проблеме выращивания информации подошли математики. Надо сказать, что в отличие от естественных наук (и даже от философии) математика не опирается на опытное знание. Следовательно, в ее построениях нет ничего, что не содержалось бы в исходной аксиоматике. «Математическая костюмерная», о которой писал Ст.Лем, не нуждается в «ткани». Ей требуется только работа «портного».

Долгое время считалось, что эта особенность математики связана с ее «умозрительностью» и не может быть использована в реальной жизни. Такая точка зрения господствовала и после того, как нашли практическое применение неэвклидовы геометрии, тензорное исчисление, некоммутативные группы. Ключевым термином было именно «нашли применение»: предполагалось, что те или иные «наряды из костюмерной» оказались востребованными по причинам, в значительной мере случайным.

Ситуация изменилась в связи с разработкой в семидесятые годы «аналитической теории S-матрицы», когда сугубо математические преобразования были непосредственно «переведены» на язык физики. Следует подчеркнуть, речь идет не о формальном использовании математического аппарата для решения физической задачи. Суть теории в том, что из очевидных математических требований к матрице рассеяния (она должна быть аналитической комплексной функцией своих переменных) выводятся нетривиальные физические следствия.

«Аналитическая теория S-матрицы» позволила довести некоторые простейшие задачи рассеяния до стадии численных ответов. В более сложных случаях вычислительные трудности оказались непреодолимыми, однако, принципиальная возможность самоструктурирования информации не только в идеальном мире математических абстракций, но и в физическом пространстве была доказана.

2

Следующий принципиальный шаг был сделан в области лингвистики, где русским ученым и философом В.Налимовым был предложен принципиально новый подход к «проблеме значения»[10].

В.Налимов ввел фундаментальное понятие «семантического спектра». В узком смысле этот термин обозначает совокупность всех значений того или иного понятия. В широком – меру неоднозначности при любых преобразованиях семантического пространства.

Понятно, что можно говорить о спектре не отдельных слов, но согласованных мыслеконструкций. На этом пути удалось сформулировать три важнейших закона:

– семантический спектр системы включает в себя спектры всех понятий, образующих систему, но не обязательно сводится к ним;

– чем более связаны семантические спектры систем, тем ближе друг к другу законы, описывающие онтологию этих систем;

– поведение системы может быть описано через последовательный анализ ее семантического спектра.

Последнее утверждение представляет собой базис технологии «распаковки смыслов»[11]. На практике оно означает, что языковая среда может играть в науке ту же роль, которую играет математический аппарат: кроме «аналитической» возможна «лингвистическая теория S-матрицы» (или синтеза макромолекул).

Труды В.Налимова были созданы в первой половина XX столетия (в значительной мере, как обобщение опыта квантовой механики: В.Налимов обратил внимание на то, что «нечеткая логика» разговорного языка соответствует «копенгагенской трактовке» волновой механики). Однако, идеалистическая теория семантических спектров, настаивающая на существовании взаимосвязи между материальным и информационным миром, не могла быть использована до расширения представлений о познании, вызванного успехами экзистенциальной психологии.

3

Дальнейшее развитие идей, предложенных В.Налимовым, привело в 1980 – 1990-е годы к построению теории информационных объектов. Современный подход к информобъектам использует аппарат теории множеств, но здесь разумно ограничиться описательной лексикой, характерной для первых публикаций.

Будем понимать под «информационным пространством» совокупность результатов семантической деятельности Человечества, «мир имен и названий», сопряженный онтологическому. Строго говоря, будучи первичным понятием, информационное пространство не может быть строго определено и задается в виде диалектического противопоставления материальному, физическому, предметному пространству.

Известно, что в материальном мире существуют живые объекты, обладающие свободой воли, интерпретируемой как поведение. Из симметрии пространств аналогичные конструкты должны существовать и в информационном мире. Такую, обладающую собственным поведением «живую информацию» будем называть информационным объектом.

Информационный объект можно также понимать, как самовозрастающую (самоструктурирующуюся) информацию, как Представление[12] автокаталитического кольца И.Пригожина.

Будучи «живыми», информационные объекты могут рождаться и умирать. Их физическим воплощением являются устройства, хранящие и перерабатывающие информацию – люди, группы людей, вычислительные системы, сети. Материальные носители могут заменяться без ущерба для информационного объекта, который, таким образом, представляет собой в терминах кибернетики программный, а не аппаратный комплекс. Следует различать физический носитель информационного объекта и воплощение этого объекта в материальном пространстве (Представление). Последнее обязательно существует – из той же симметрии пространств, обладает поведением и связано со «своим» объектом информационно и энергетически.

Простейшим способом получить информационный объект является схематический: берется схема искусственного интеллекта и проецируется на систему, в которой физическими носителями являются люди, группы людей, компьютеры. Полученная система «по построению» является апсихичной, однако, она способна пройти тест Тьюринга.

Информационные объекты такого типа называются Големами и известны издавна. Описаны, в частности, Гоббсом, Волошиным, Иоанном Лествиничником. Современная трактовка Голема, как искусственного интеллекта, логическими элементами которого служат люди, замкнутые в иерархическую организационную структуру, дана в статье А.Лазарчука, П.Лелика[13].

«Големы Лазарчука-Лелика» обладает весьма простым поведением, которое сводится к питанию, то есть, расширению контролируемой области информационного пространства и выживанию (сохранению и умножению своей «элементной базы»), по этим признакам Големы и идентифицируются.

Не все Големы суть государства и структурно эквивалентные им конструкты, но все иерархически организованные системы суть Големы. Заметим, что к данному классу информационных объектов относятся «гомеостатические регуляторы экономики», анализируемые Ст.Лемом.

Многочисленные эксперименты по сокращению управленческого аппарата всякий раз либо приводили к расширению этого аппарата, либо заканчивались крахом реформ и гибелью пользователя – физической или политической. Этот эффект не следует связывать с осознанными интересами бюрократии: ее пассионарная часть выигрывает от любых реформ, поведение же непассионарных элементов активного воздействия на динамику системы не оказывает. Но Голем, разумеется, не видит разницы между своими логическими элементами и воспринимает всякое сокращение их количества как непосредственную угрозу существованию.

Вновь подчеркнем, Голем, будучи информационным объектом, не сводим к своим элементам (чиновникам, если речь идет о национальным государстве). Соответственно, даже многократная замена аппарата не меняет характера информационных процессов в системе.

С другой стороны, Големы ни в коем случае не надо демонизировать. Это – обыкновенные гомеостатические регуляторы, возникшие естественным (эволюционным) путем. Их психика содержит миллионы, в крайнем случае – десятки миллионов клеток, то есть является весьма примитивной[14]. Големы поддаются управлению со стороны создателя (пользователя), приказы которого выполняются «во чтобы то ни стало», если только они не воспринимаются Големом, как угрожающие его существованию. В отсутствие распоряжений со стороны Пользователя Голем поддерживает существующее равновесие и перераспределяет информационные и финансовые потоки таким образом, чтобы обеспечить свой рост. Любой квалифицированный специалист, осведомленный о «программном коде» подобного «бесхозного» Голема, может занять позицию пользователя.

Отрицательное отношение к административным Големам, распространенное в среде интеллигенции, не оправдано. Стремление государственных Големов к безусловному выживанию, вероятно, спасло мир во время Карибского кризиса[15]. Конечно, сознание Големов ничего не знало об атомной бомбе и опасности ядерной войны. Но зато их подсознание имело доступ к психике «элементов» – чиновников и генералов, вполне отдающих себе отчет о возможных последствиях. И Големы, измученные «страшными снами», приняли все необходимые меры. (Среди многих странностей этого кризиса обращает на себя внимание безупречная работа связи, что для СССР 1960-х годов было очень необычно).

Важным свойством государственно-административных информационных структур является потенциальное всемогущество. Голем способен выполнить любое распоряжение, записанное в терминах его «программного кода» (разумеется, не угрожающее его существованию). Но он ничего не будет додумывать сам. Получив приказ произвести индустриализацию без привлечения иностранного капитала, советская административная система быстро и точно выполнила его. Мы говорим «ценой огромных человеческих жертв», однако Голем заботится только о количественной мере своей элементной базы, все остальное нужно оговаривать отдельно[16].

Големы интересны также с той точки зрения, что на их базе можно организовать систему управления экономикой, альтернативную рынку и даже самим товарно-денежным отношениям. Как известно, плановое хозяйство нельзя реализовать на практике, хотя с формальной точки зрения задача сводится к тривиальному решению системы линейных уравнений – размерность системы велика настолько, что в реальном времени уравнения не могут быть даже составлены. Однако, если население страны целиком включено в информационную структуру Голема, последний знает (на уровне подсознания) все необходимые коэффициенты в любые моменты времени. Но тогда «бессознательно» Голем знает и алгоритм, позволяющий с любой потребной степенью точности согласовывать матрицы производства и потребления, и такой алгоритм может быть распакован эволюционно.

Включим этот алгоритм в пространство смыслов, с которыми оперирует Голем, и вновь поставим ту же самую задачу: выровнять спрос и предложение. Найдем соответствующий алгоритм и опять поместим его в «бюрократическое пространство», которым оперирует Голем. «Намылить! смыть! повторить!» В общем случае получим бесконечную последовательность нерыночных регуляторов экономики, удовлетворяющих самым различным граничным условиям. Среди элементов этой последовательности наверняка найдутся и те, которые позволят построить «земной рай»: экономику, удовлетворяющую любые личные и общественные потребности.

4

Кратко коснемся других типов информационных объектов.

Научная теория, даже самая примитивная, обладает собственным поведением[17]. Она воздействует на ту информационную область, в которой определена, модифицируя вероятности: факты, отвечающие теории, обретают большую истинность. Если речь идет о классических философских и научных доктринах, способных создавать собственные Представления Универсума[18], воздействие настолько интенсивно, что должно быть интерпретировано как «рождение» и «уничтожение» фактов. Со временем такая доктрина замыкает информационное пространство на себя. Это приводит к формированию в обществе соответствующей идентичности и порождает макроскопический социальный эффект: общество теряет способность воспринимать какую-либо информацию, отвергаемую «господствующей теорией».

«Классические научные теории» представляют собой искусственный интеллект, логическими элементами которого служит организованное научное сообщество. Иными словами, эти информационные объекты структурно подобны Големам, но отличаются от них областью элементной базой и ее информационной организацией, а также – типом деятельности. Такие объекты называют Левиафанами. С технологической точки зрения они интересны, прежде всего, возможностью инициировать искусственную эволюцию науки, то есть, могут быть применены непосредственно для «выращивания» научной информации[19].

Весьма интересным классом информационных объектов являются эгрегоры, которые проще всего описываются в социопсихологическом формализме. Наличие глубокой, хотя и не очевидной связи между социальной и индивидуальной психикой дает возможность построить коллективный аналог разложения по субличностям. Такие «субличности социума» и называются эгрегорами. По построению они психичны и, разумеется, способны пройти тест Тьюринга.

Эгрегоры могут быть рассмотрены как типичные «квазичастицы»: члены разложения коллективной психики в ряд по той или иной совокупности «ортогональных функций». Никто, однако, не мешает рассматривать эгрегор и как объект, существующий в обыденном смысле.

Рассмотрим взаимодействие человека с эгрегором. Понятно, что эгрегор модифицирует человека уже тем, что по-разному взаимодействует с различными субличностями. Если личность не держит свои субличности «в узде» (а это происходит практически всегда), эгрегор рано или поздно вызовет индуктивный «поворот личности в пространстве субличностей». При этом поведение человека модифицируется очень сильно. В некоторых случаях он может, например, умереть.

Человек, «правильно ориентированный» в информационном поле эгрегора усиливает это поле. С другой стороны, эгрегор по определению обеспечивает социализацию, то есть, импринт четвертого контура и функциональную работоспособность Тоннеля Реальности. Кроме того, эгрегор, как правило, поддерживает существование той или иной универсальной идеи, следовательно, его существование повышает семантическую связность.

Будучи структурно подобным (суб)личности, эгрегор способен осуществлять те же операции над информацией, что и человек – например, распаковывать смыслы или рождать новые.

В рамках концепции «выращивания смыслов» особый интерес представляют Динамические Сюжеты. Элементной базой таких объектов являются социумы, рассматриваемые в своем историческом развитии[20]. Сюжеты существуют в неизменном виде с мифологических времен, тем самым необходимо предположить, что «время» производится внутри Сюжета и определяется его императивами (Сюжеты обладают времясвязывающей функцией). Для наблюдателя, живущего во внешнем времени (то есть, не принадлежащего к данному сюжету), сюжет может передавать информацию из абсолютного будущего.

(3) Эволюция и антропогенез

Стержневой идеей «Суммы Технологии» является широкое применение эволюционного подхода. Ст.Лем анализирует неочевидные параллели между развитием жизни на земле и техноэволюцией, исследует марковские цепи для гомеостатов и сложных химических соединений, маркирующих информацию.

Минувшие со времени создания «Суммы…» десятилетия никак не отразились на общих представлениях о процессе эволюции, в то время как история жизни на Земле была в значительной степени переписана. С современной точки зрения в палеонтологических отступлениях Ст.Лема неправильно почти все[21].

Прежде всего, резко обострилась ситуация вокруг проблемы происхождения жизни. Парадоксально, но сейчас Человечество знает о биогенезе меньше, чем сорок лет назад, когда безраздельно господствовала концепция медленной эволюции макромолекул в «первичном бульоне».

Сейчас мы понимаем, что эта модель не работает.

Во-первых, для приготовления «бульона» отчаянно не хватает времени. Собственно, для производства спирали ДНК методом случайного синтеза ничтожно малым кажется даже возраст Вселенной (по современным представлениям 18 миллиардов лет). Но после того, как были обнаружены следы жизни возрастом 3,8 миллиарда лет при датировке древнейших горных пород в 4,2 миллиарда лет, иллюзии на этот счет исчезли окончательно. Жизнь появляется на Земле одновременно с водой, так что ни о какой эволюции «первичного бульона» не может быть и речи.

Во-вторых, возникнуть должна была не ДНК, не клетка, не «первобактерия», но устойчивая, замкнутая относительно органического вещества экосистема: гетеротрофы и автотрофы, соединенные в пищевую цепь. В противном случае накопленная в «бульоне» органика за геологически ничтожное время утилизируется возникшими организмами (для гетеротрофов конечными продуктами будут углекислый газ и вода, для автотрофов – нерастворимые высокоуглеродные соединения), после чего эти организмы вымирают, и жизнь необходимо создавать заново.

Наконец, в третьих, органический синтез смешивает оптические изомеры, в то время как жизнь на Земле «кирально чиста» – состоит только из левовращающих аминокислот и правовращающих сахаров.

Последнее обстоятельство ставит под сомнение и гипотезу космического происхождения жизни: метеоритное органическое вещество кирально симметрично.

Таким образом, на сегодняшний день не существует сколько-нибудь разумной рабочей гипотезы, позволяющей объяснить биогенез и «запуск» механизма биологической эволюции.

1

Представления о самом эволюционном механизме, как уже отмечалось, практически не изменились за последние полвека. Считается, что:

– наследуется только генетическая информация;

– видогенез носит мутационный характер, то есть новые признаки возникают вследствие модификации исходного генома каким-то внешним воздействием (радиоактивное излучение, химические вещества);

– мутации стохастичны;

– благоприятные для выживания вида мутации закрепляются механизмом естественного отбора.

Не будет преувеличением сказать, что научное сообщество разделено на два лагеря по признаку отношения к этой группе аксиом. Большинство биологов считают их истиной в последней инстанции. Напротив, те представители точных наук, которые интересовались теорией эволюции, хотя бы на любительском уровне, подозревают, что предложенный механизм видообразования работать не может (по крайней мере, если речь идет не об эволюции простейших).

Начнем с того, что естественный отбор носит, несомненно, статистический характер: благоприятный признак повышает долю выживших и давших потомство индивидуумов. Однако, статистические законы не применимы даже к человеческому сообществу, тем более, они не должны «работать» в популяциях меньшей численности. Так что, с формальной точки зрения механизмом естественного отбора можно объяснить только эволюцию простейших.

Это замечание носит, в известной степени, казуистический характер: пример Ст.Лема с «эволюционной эстафетой» выглядит вполне убедительным даже при численностях порядка сотен особей. Но, внимание! если стохастичен не только естественный отбор, но и мутагенез, благоприятный признак первоначально появится только у одного индивидуума. Даже если новый «благоприятный» ген доминантен, это ничего не меняет: ни один математик, находящийся в здравом уме, не применит статистический механизм естественного отбора к единичному случаю. Иными словами, мутации, даже самые благоприятные, в момент своего возникновения не дают никаких видообразующих преимуществ.

Следующая проблема возникает в связи со стохастичностью самих мутаций. «Генетический мониторинг» привел врачей к твердой уверенности, что благоприятных мутаций не бывает: всякое повреждение генома приводит к болезни, обычно, очень тяжелой. Вряд ли это должно удивлять. Представьте себе развернутую на приборной доске сложную электрическую схему (например, лампового цветного телевизора). Будем случайным образом капать на нее расплавленным оловом, разрушая одни соединения и создавая другие (аналог мутагенного воздействия). Испортить схему таким образом очень просто, но вот «перевести ее с метрового на дециметровый диапазон» вам вряд ли удастся.

Проблема в том, что число значимых признаков весьма велико, генетические последовательности очень длинны, и информация в них «запакована» нелинейным способом. При таких условиях стохастический видогенез требует очень больших времен, сравнимых с возрастом Вселенной, в то время как палеонтологическая летопись свидетельствует о возможности очень быстрой эволюции – примером тому, взрывное видообразование млекопитающих в начале Кайнозойской эры.

Интересно, что очень грубая модель (сотня признаков, несколько десятков элементов генетического кода, однозначная зависимость между «геном» и «признаком») эволюционирует очень правдоподобно[22], причем нетрудно подобрать параметры модели, при которых реализуются наблюдаемые темпы эволюции.

Еще одной проблемой классической теории эволюции является неравномерный характер видообразования. Для объяснения «эволюционных взрывов» был выдвинут целый ряд предположений, среди которых, как обычно, фигурирует непосредственное вмешательство Божие в форме близких вспышек сверхновых.

Критику «классической теории эволюции» можно продолжать и далее. Следует, однако, сказать прямо, что альтернативного механизма пока не предложено. Применение к эволюционному процессу аппарата теории систем позволило получить ряд любопытных результатов, но все они носят «гомеостатический характер», то есть, описывают устойчивость, а не изменчивость экосистем.

2

В связи с проблематикой «Суммы Технологии» представляет интерес системный подход к эволюции Homo Sapiens.

После основополагающих работ Римского клуба возникла тенденция противопоставлять Человека и Природу, рассматривая человеческую деятельность, как нечто безусловно враждебное биоте. Такой подход, разумеется, не оправдан: структурность человеческой популяции меньше, нежели структурность Природы в целом, поэтому Человек есть не управляющий, а управляемый фактор эволюции. Иными словами, вовсе не Человек «эксплуатирует» Природу, «выжимая из нее все соки». Напротив, Природа использует Человека для решения некоторого специфического круга проблем, которые оказались неразрешимыми для «неразумного» (выразимся точнее: не создающего техносферу) крыла биоты.

Любой биогеоценоз (в том числе – глобальный биогеоценоз, охватывающий всю Землю) стремится к нулевому балансу в обмене с окружающей средой по веществу и минимальному обмену по энергии. В больших масштабах времени это приводит к включению любых невосполнимых ресурсов (пока не будем относить к таковым ресурсам солнечное излучение) в общий биологический круговорот, то есть, к много- (бесконечно-) кратному использованию этих ресурсов.

Однако за все предшествующие эпохи периоды эры и эоны природе не удалось добиться замкнутости циклов по кислороду и углероду. Известно, что практически весь кислород на земле имеет биогенное происхождение. «В норме» кислород, выделяющийся во время фотосинтеза, расходуется на дыхание и окисление продуктов распада (в этом можно усмотреть содержание «кислородной революции» с точки зрения стремления биоты к замкнутым циклам: анаэробная жизнь носила принципиально незамкнутый характер и сравнительно быстро привела к необратимому отравлению среды обитания свободным кислородом). Однако, если продукты распада выводятся из обратимой реакции дыхания – фотосинтеза за счет угле- и нефтеобразования, в атмосфере начинает расти количество кислорода, в то время как углерод и высшие углеводороды накапливаются в захоронениях, навсегда выключаясь из процессов биологического кругооборота.

Поскольку эпохи захоронения неокисленной органики периодически повторялись, к началу неогена сложилась кризисная ситуация: количество свободного кислорода в атмосфере возросло до 20%, значительные объемы органического вещества оказались связанными в захоронениях.

Вследствие антипарникового эффекта, эффективная способность земного биогеоценоза усваивать солнечную энергию начала падать. Этот эффект сложился с наступлением криоэры и вызвал четвертичное оледенение. Экстраполируя ситуацию на будущее, приходим к выводу, что земная биота имела реальные шансы не пережить данную криоэру: в течение ближайших сотен миллионов лет одна из ледниковых эпох должна была привести к полному оледенению поверхности земли.

Данные рассуждения позволяют понять назначение Человека, как специфического орудия, созданного Природой для того, чтобы извлечь из захоронений органическое топливо и сжечь его, вновь включив в природный кругооборот. На настоящий момент эта задача частично уже решена, вследствие чего глобальная ледниковая зима отодвинута в неопределенное будущее (если только вообще возможна). По всей видимости, предстоящие столетия завершат «классическую технологическую эпоху», содержанием которой «с точки зрения Ее Величества эволюции» является восстановление глобального О2 – СО2 равновесия в природе.

3

Конечно, «конструируя» Человека, Природа не руководствовалась разумными соображениями (по всяком случае, «разумными» – в нашем смысле этого слова). В результате возможности созданного ею биологического вида превзошли потребности узкой и конкретной задачи обеспечения замкнутости биологической жизни по кислород-углекислотному равновесию.

«Запустив в крупную серию» млекопитающее с большим объемом мозга, переменным суточным ритмом («совы» и «жаворонки») и наиболее совершенной системой терморегуляции, Природа получила очередного «абсолютного хищника», максимально приспособленного к эксплуатации биоты. Человек действительно очень быстро (в биологическом масштабе времени) занял верхнюю позицию в трофической пирамиде и приступил к планомерному преобразованию Мира Обитаемого под свои потребности.

«Экологически настроенные» публицисты видят в этом во-первых, нечто уникальное, а во-вторых – страшное и недопустимое. Между тем, эволюция неоднократно встречалась с проблемой «абсолютного хищника» и «научилась» очень спокойно на нее реагировать.

Разумеется, «абсолютный хищник» необратимо нарушает устойчивость экосистемы, в которой он появляется. Из этого почему-то делается вывод, что таковой хищник «съест» всю экосистему, после чего умрет от голода. Далее, в зависимости от того, насколько «алармистскими» являются взгляды данного специалиста, рассматривается три сценария – тотальная гибель экосистемы, дегенарация экосистемы с последующим медленным восстановлением, быстрое восстановление ценоза, но уже без абсолютного хищника, который вымирает во всех вариантах.

Опыт, однако, показывает, что на самом деле ничего подобного не происходит. Просто экосистема меняется – таким образом, что хищник теряет свойство абсолютности. При этом он остается важным элементом экосистемы, чаще всего – господствующим и во всех случаях – процветающим. Разумеется, за долгую историю биологической эволюции некоторая часть «абсолютных хищников» вымерла, но через сотни миллионов лет после появления в палеонтологической летописи и по совершенно «внешним» причинам. Кроме того, к моменту вымирания данный вид уже никак не мог считаться «абсолютным хищником».

В целом история жизни на Земле подсказывает, что «абсолютный хищник», отнюдь не является видом-самоубийцей. В еще меньшей степени он может считаться «разрушителем природной среды обитания». Его эволюционная роль носит совершенно иной характер: «абсолютный хищник» есть катализатор биологической эволюции.

Таким образом, Человек Разумный может более чем спокойно реагировать на алармистские высказывания «экологистов». Вид Homo представляет собой значительно меньшую угрозу современной биоте, нежели в свое время зоопланктон. То есть, мы не можем погубить не только природу, но даже и себя.

Заметим в этой связи, что «бактериологический отклик» на появление абсолютного хищника (защитники окружающей среды, как правило, игнорируют такую возможность, в то время как «системщики» видят особую опасность в «новых болезнях» и, в частности, в ретровирусных и преонных инфекциях) не должен нас беспокоить. Во-первых, в эволюционной биологии «все это уже было», и никогда инфекции не были в состоянии положить предел развитию «абсолютного хищника». Во-вторых, мы анализируем взаимодействие систем «Homo» и «Остальная биота» на больших временах. Уже в наше время Человек Разумный поставил ряд надежных барьеров против бактериальных и вирусных инфекциях. Не подлежит сомнению, что ретровирусы, «медленные инфекции», рак, аллергии, наследственные заболевания представляют собой более серьезного противника, так что, борьба с этим классом заболеваний может потребовать еще некоторого (минимального в эволюционном масштабе) времени. Скажем, пятидесяти лет…

Точно так же в эволюционном масштабе времен бесполезны попытки «экологистов» как-то остановить или замедлить развитие Человечества. Культура или Цивилизация может поставить своей целью сохранение редких и исчезающих биологических видов и даже построение гармоничных отношений общества и природы, но культуры и цивилизации преходящи. То есть, «завтра» или через тысячу лет, или, в самом крайнем случае через десять тысяч глобальный биогеоценоз в обязательном порядке придет в «правильное состояние»: все так называемые невосполнимые ресурсы включены в биотехнологический круговорот, биота полностью подчинена потребностям «абсолютного хищника».

Именно тогда следует ожидать «естественного» отклика эволюции на господство Человека Разумного над природной средой.

Этот отклик довольно легко себе представить. Поскольку эволюционная стратегия использования разума (причем, именно человеческого разума – разума, в нашем понимании) привела «сомнительный» по всем остальным характеристикам биологический вид к процветанию, именно эта стратегия станет активно использоваться Природой.

Иными словами, мы должны ожидать быстрого (в эволюционном смысле) возвышения к разуму целого ряда биологических видов – начиная с естественных спутников людей: крыс, собак и кошек. Сейчас невозможно сказать, какую именно форму примет процесс «сапиентизации» (по аналогии с «маммализацией» или «цефализацией») млекопитающих. Возможно, в целом ряде случаев будет создаваться «распределенный разум» (разумная стая неразумных собак и т.д. – вплоть до разумных биоценозов, разумных ландшафтов и, наконец, разумной Земли/Геи).

Скорость «сапиентизации» будет велика – вследствие индукционного давления уже созданного (человеческого) разума и наличия развитого информационного поля.

4

Эволюционный процесс, описанный выше, может быть представлен как генезис нового биологического класса, принадлежащего к типу позвоночных. Возможно, через какое-то количество лет, четвертичный период – антропоген – будет рассматриваться не как завершение Кайнозоя, но как начало новой эры (если не эона) – времени разумной жизни.

В самом деле, насколько можно считать человека млекопитающим?

Плацентарная беременность уже сейчас должна рассматриваться как биологический предрассудок. Сочетание прямохождения матери и высокого объема головного мозга плода привело к тому, что беременность у людей протекает тяжело и оказывает негативное влияние на работоспособность матери. Роды болезненны и даже опасны, при этом ребенок все равно рождается биологически недоношенным. Наконец, плацентарный барьер не носит абсолютного характера: ребенок отравляет организм матери продуктами своей жизнедеятельности, но и сам получает с кровью матери вредные для его развития вещества (и это – не только алкоголь, табак и антибиотики). Следует учесть также, что плацентарная беременность накладывает принципиальные ограничения на размеры головы ребенка, что тормозит биологическую эволюцию.

Сочетание этих широко известных факторов с неизбежностью приведет к появлению биотехнологии внешней беременности. Технически, маточные репликаторы не слишком сложны и могут быть созданы уже сейчас. Биологически же их производство означает, что Homo Sapiens потеряет один из атрибутивных признаков класса млекопитающих.

Заметим, что отказ от вынашивания плода и родов по всей видимости приведет также к отказу от грудного вскармливания (или во всяком случае – к резкому ограничению его) – таким образом, будет утерян еще один атрибутивный для класса признак.

Сочетание маточного репликатора и процедуры клонирования расширит границы способа размножения вида Homo, который кроме обычного полового сможет использовать также вегетативное размножение (клонирование) и даже однополое размножение.

Управление геномом (что должно стать конечным результатом нынешней биологической революции) приведет к отказу от человеческого тела и видовой полиморфности человека. Заметим в этой связи, что при наличии искусственной среды обитания человек может отказаться даже от теплокровности.

Таким образом, эволюция Homo будет сопровождаться отказом от ряда (если не от всех) маммальных признаков. Если учесть, что атрибутивная характеристика данного вида – создание искусственной среды обитания – дает Человеку Разумному возможность выйти за границы земной атмосферы и расширить область своего существования до пределов Вселенной, мы с неизбежностью заключаем: антропогенез есть первый пример естественной сапиентизации, приводящей к созданию существ с внешней беременностью, социальной формой организации жизни, полиморфных, способных к конструированию собственной среды обитания. Представляется естественным отнести таких существ к новому биологическому классу – классу Разумных.

(4) Заключение: постиндустриальный барьер и принцип баланса технологий

Наш анализ «векторов развития», построенных «Суммой Технологии» в 1963 году, практически закончен. Разумеется, он неполон, но попытка оттранслировать на современный язык все Откровения «Суммы…» превратилась бы в переписывание учебника новейшей истории.

Из наиболее принципиальных для Ст.Лема тем мы не коснулись только двух.

Феноменология сверхцивилизаций заметно продвинулась за прошедшие десятилетия – больше усилиями фантастов, нежели футурологов, но наиболее интересным результатом, полученным на этом пути, стала гипотеза, согласно которой классические «сверхцивилизации Лема-Карташова» (оперирующие энергиями масштаба своей звезды или звездного скопления и занятые астроинженерной деятельностью) если и встречаются в Галактике, то как редчайшее исключение.

Дело в том, что классические «сверхцивилизации Лема-Карташова» должны принадлежать индустриальной фазе развития (это следует из «энергетической» ориентированности подобных культур и характера приписываемой им деятельности). Между тем, индустриальное общество, по-видимому, не способно к космической экспансии.

Индустриальное общество живет «в кредит» и, следовательно, на каждом этапе своего существования нуждается в свободных, не включенных в промышленный оборот территориях. После раздела мира и краткого (в исторической перспективе) этапа великих войн наступает еще более краткий этап глобализации. Его завершение ставит индустриальную цивилизацию перед лицом системного кризиса, который – в зависимости от тех или иных привходящих параметров – может восприниматься, как демографическая, экологическая, транспортная, промышленная, политическая, социальная или иная катастрофа.

Если индустриальное общество не в силах справиться с этим кризисом, оно «размонтируется», история откатывается назад. Преодоление кризиса означает наступление новой фазы развития. Эта фаза (назовем ее постиндустриальной за отсутствием лучшего термина) подчиняется своим собственным императивам развития и, во всяком случае, «классических астроинженерных культур» не образует.

В «модели постиндустриального барьера» «окно» космической экспансии практически отсутствует. Можно, конечно, придумать сочетание граничных условий (медленность процесса глобализации, опережающее развитие космических технологий, наличие естественного спутника на низкой орбите и т.п.), позволяющее цивилизации очень быстро развернуть промышленное освоение Космоса. Лишь в этом – крайне маловероятном – случае катастрофа откладывается на неопределенный срок, и может возникнуть промышленная сверхцивилизация.

Для Земли такой сценарий, во всяком случае, не реализовался. Может быть, именно поэтому «астроинженерные культуры» воспринимаются сейчас, как некая экзотика, лежащая вдали от магистрального направления развития.

Второе замечание касается фантоматики и всех производных от нее научных дисциплин. Сейчас, в связи с развитием вычислительной техники, идея создания искусственной игровой Вселенной (ВИРТУ[23]) выглядит весьма актуальной. По-видимому, рано или поздно будет построена «культура высокой виртуальности», и различие между «реальным» и «выдуманным» миром исчезнет: нельзя будет каким либо экспериментом различить, находитесь вы в данный момент в ВИРТУ или в Реальности.

Подобное общество столкнется с рядом проблем (некоторые из них намечены на страницах «Суммы Технологии»). Возможно, наиболее серьезной трудностью окажется «потеря идентичности» – разрушение личности в интенсивных информационных полях. Исследование этой темы приводит к необычной модели «социальной плазмы», анализ которой лежит вне рамок данного обзора.

Последнее замечание, которое необходимо сделать в рамках «современного прочтения» «Суммы…», касается проблемы баланса технологий. В своем труде Ст.Лем пользуется обыденным определением технологий и не проводит разграничения между различными их типами. Сейчас принято выделять технологии физические, работающие с физическим пространством-временем, объективными смыслами, вещественными результатами производства, и гуманитарные, соотнесенные с информационным пространством, внутренним временим, субъективными смыслами[24]. Физические (развивающие) технологии есть ответ Человека на вызов со стороны Вселенной, гуманитарные (управляющие) гармонизируют отношения между личностью и обществом.

Физические технологии задают Пространство «возможного Будущего».

Гуманитарные технологии управляют вероятностями реализации тех или иных версий этого Будущего.

По современным представлениям физическая и гуманитарная составляющие цивилизации «в норме» должны быть сбалансированы: возможность сформировать новую историообразующую тенденцию уравновешивается способностью управлять реализацией этой тенденции.

В течение всей истории человечества нарушения правила «технологического баланса» оборачивались катастрофами – тем более глобальным, чем ближе общество подходило к очередному фазовому барьеру. Причина этих катастроф может быть интерпретирована, как потеря социумом смысловой связности. Для Евро-Атлантической культуры (частью которой является Россия) данный процесс начался в 1960-е годы и дополнительно ускорился в новом тысячелетии.

Таким образом, проблема интеграции технологий, сформулированная Ст.Лемом на шестистах страницах «Суммы Технологии, ныне представляется даже более важной, нежели сорок лет назад.

[1] Р.Желязны. «Дворы хаоса». СПб, «Terra Fantastica», 1996.

[2] Речь идет о телепатии, психокинезе, ясновидении. И.Ефремов в «Часе Быка» назвал эти паранормальные явления «способностями Прямого Луча».

[3] Известно, что муравей, изолированный от своего муравейника, умирает, даже если все его витальные потребности удовлетворяются. Для человека воздействие «эффекта толпы» не столь наглядно, но вполне измеримо. Этот эффект может быть описан в терминах социоглюонного поля, создаваемого большими человеческими коллективами и оказывающего интегрирующее воздействие на поведение людей. Именно социоглюонными эффектами объясняется сравнительная простота массового гипноза по сравнению с индивидуальным. Способность человека улавливать социоглюонное поле, несомненно, носит паранормальный характер.

[4] Р.Уилсон Психология эволюции. СПб, Янус, 1999.

[5] Т.Лири «История будущего». СПб, Янус, 1999.

[6] Например, управляемое дыхание – ребефинг. (см. работы Ст.Грофа). Но, может быть, один из самых многообещающих способов оперирования пятым контуром предлагает Р.Бах («Рожден, чтобы летать», «Чужой на Земле», «Чайка по имени Джонатн Лингвистон»).

[7] Функции управления (администрирования) и познания не могут сочетаться в одной цивилизационной структуре, поскольку подразумевают несовместную организацию информационных потоков. Жизнесодержащая функция Управления носит с точки зрения Познания паразитный характер – и наоборот.

[8] У. Эко. Средние века уже начались, Иностранная литература, 1994, № 4.

[9] С точки зрения второго начала термодинамики следовало бы сказать «за счет взаимодействия с надсистемой «Вселенная».

[10] В.Налимов. Спонтанность сознания. М., Прометей, 1986

[11] В рамках построений В.Налимова аналитическую теорию S-матрицы можно считать примером «распаковки смыслов». Здесь роль онтологического пространства играет физический мир, а математика рассматривается как формальный «язык».

[12] В рамках теории информационных объектов Представлением называется метафора сложной системы в ином понятийном пространстве.

[13] А.Лазарчук. П.Лелик «Голем хочет жить». Официально опубликована только в 2001 году («Мир Интернет», № 9), однако с начала 1990-х годов представлена в сети Интернет.

[14] Административный Голем является информационным объектом, оперирующим бюрократическими смыслами. Продуктами его деятельности являются распоряжения, представленные в виде документов, оформленных соответствующим образом. Такая деятельность выглядит высокоразумной, однако, Голем не создает смыслы, он лишь перемешивает их, используя тот или иной конечный алгоритм. Как и любой информационный объект, Голем содержит рефлективную петлю, которая позволяет сравнивать Текущую Реальность с целевыми установками и при необходимости модифицировать алгоритм. Таким образом, развитие Голема сопровождается эволюцией программного кода. Заметим, что наиболее удачные алгоритмы могут быть включены в пространство бюрократических смыслов, то есть – в «область определения» административного Голема. Само собой разумеется, данная деятельность является творческой и осуществляется вне механизма Голема – юристами, историками, чиновниками, изучающими процесс администрирования.

[15] Данный кризис носил аномальный характер по целому ряду параметров. Например, его хронологическая развертка зеркальна по отношению к абсолютному большинству политических конфликтов: вместо быстрого нарастания и медленной релаксации постепенное развитие и почти мгновенная нормализация обстановки. При анализе последних суток кризиса возникает устойчивое ощущение, что сработала не зависимая от чьей либо сознательной воли «аварийная защита» военно-политического «реактора».

[16] Эту проблему Ст.Лем адресовал Будущему, наметив контуры ее исследования в главе, посвященной автоматическим регуляторам.

[17] Смотри Переслегин С. «История – метаязыковой и структурный подходы». В кн. К.Макси «Вторжение». М., Спб, АСТ, Terra Fantastica, 2001 г. Представлена в сети «Интернет» с середины 1990-х.

[18] Дихотомии онтологического и информационного пространства соответствует противопоставление «наблюдаемой» и «фундаментальной» структуры системы, причем считается, что «наблюдаемое» поведение определяется процессами в фундаментальной области. Примерами классических научных теорий могут служить ньютоновская механика, дарвинизм, исторический материализм с его сакраментальной формулой, связывающей общественное бытие (фундаментальный уровень) и общественное сознание (наблюдаемый уровень).

[19] Необходимым условием является модификация «классической теории» с привнесением в нее квантовомеханической составляющей. Проще всего добиться этого, рассмотрев формальное воздействие «наблюдаемого» уровня на «фундаментальный» и связав уровни мыследеятельностной процедурой «зашнуровки». См. Переслегин С. Институты развития. Доклад на методологической школе 24 августа – 2 сентября 2001 г. в г. Трусковец.

[20] Иными словами, элементами сюжета являются не сами люди, а определенные паттерны поведения этих людей. В том плане, в котором Голем или Эгрегор «паразитирует» над человеческим сообществом, Динамический Сюжет «паразитирует» над историей. Подробнее смотри Переслегин С. «Кто хозяином здесь?» В кн. Переслегин С., Переслегина Е. «Тихоокеанская премьера». М., Спб, АСТ, Terra Fantastica, 2001 г.

[21] Современные представления о палеонтологии изложены в книге К.Еськова «История Земли и жизни на ней». М.: МИРОС – МАИК «Наука/Интерпериодика», 2000. Материалы этого «учебного пособия для старших классов специализированных школ» широко использовались при комментировании «Суммы Технологии».

[22] Это было использовано в целом ряде компьютерных игр.

[23] Термин принадлежит Р.Желязны. («Доннерджек», М., АСТ, 1999).

[24] Переслегин С., Столяров А., Ютанов Н. «О механике цивилизаций». «Конструирование Будущего», Т.1., выпуск 1, 2000.

Демографическая теорема

Весьма важным следствием модели фаз развития является «демографическая фазовая теорема», носящая рамочный характер по отношению к геополитическим, геоэкономическим и даже геокультурным построениям.

В традиционной фазе развития общие биологические императивы («плодитесь и размножайтесь») соответствуют экономическим потребностям крестьянской семьи. Появление ребенка в такой семье почти никак не сказывается на финансовых затратах (просто в связи с тем, что традиционное хозяйство тяготеет к натуральности) и достаточно слабо – на общем потреблении. Уже с четырех-пяти лет ребенок может выполнять ряд дел, простых, но необходимых для нормального существования хозяйства: выпас скота, уборка помещений, валяние шерсти и т.п. Таким образом, он заменяет собой значительно более дорогого наемного работника. Вырастая, ребенок берет на себя все больший объем работ, способствуя процветанию хозяйства. Несколько упрощая, можно сказать, что каждый ребенок в патриархальной традиционной семье может рассматриваться как практически бесплатная рабочая сила. Соответственно, рост семьи означает рост числа работников, то есть увеличение зажиточности хозяйства.

Как следствие, демографическая динамика фазы носит экспоненциальный характер. Эффективное (с учетом детской смертности) число детей в крестьянской семье составляет 4-5 человек, что соответствует годовому приросту населения до 6% и даже до 10% в год[1].

Возникновение «торгового капитализма» приводит (даже в традиционной стадии) к быстрому сокращению прироста населения. Как только возникает возможность тратить деньги, ребенок из подспорья в производстве, бесплатного наемного работника, превращается в очень дорогостоющую игрушку. Во времена позднего Рима императоры прилагали титанические усилия к нормализации демографической динамики, однако вырождение сначала патрицианских, а затем и плебейских семейств продолжалось до падения империи.

В индустриальной фазе демографический кризис выступает с беспощадной остротой: рождение детей не только не выгодно индивидуальной семье, но и прямо приводит к ее непосредственному обнищанию.

«Невыгодность детей» проявляется тем сильнее, чем более развиты товарно-денежные отношения и индустриальная фаза в целом, и чем выше изначальный доход семьи. В рамках простейшей модели рождение первого ребенка отбрасывает семью к границе «своего» исходного имущественного класса, рождение второго – переводит в более низкий класс. Как правило, при трех детях или еще большем их количестве происходит деклассирование семьи.

Необходимо иметь в виду, что затраты на развитие, воспитание и образование ребенка в индустриальной фазе очень велики, и период детства продолжается до 16, 18-ти и даже 23-ти лет. Если учесть, что между 18 и 23 годами молодые люди создают собственные семьи, становится понятно, что родители не получают никакой непосредственной отдачи на свой огромный «вложенный капитал».

В результате демография индустриальной фазы определяется «точкой равновесия» двух противоположных императивов: биологического (инстинкт продолжения рода) и экономико-социального (инстинкт социального выживания). Опыт и моделирование показывают, что это равновесие наступает при среднем значении детей в семье между показателями «один» и «два». В современной России, например, он близок к единице и нигде не поднимается выше значения 1,2. Этот показатель соответствует сокращению индустриального населения на 3-5% в год. Всякие отклонения от этой цифры вызваны примесью традиционной фазы развития.

[1] Например, население Пакистана (страны полностью относящейся к традиционной фазе, по крайней мере, до 1970-х годов), увеличилось за период 1901-2001 г. с 16,6 до 148 миллионов человек, что соответствует эффективному линеаризованному росту на 7,9% в год.

Теорема о фазовом балансе

Демографическая ситуация устойчива лишь при вполне определенном равновесии между традиционной и индустриальной фазами развития. Преобладание традиционной фазы приводит к тому, что индустриальное производство не успевает ассимилировать поступающие кадры. Так создаются огромные города трущоб[1] с крайне низким жизненным уровнем и незначительным развитием индустрии (Бангладеш, в меньшей степени Бразилия). Напротив, подавление традиционной фазы приводит к сильнейшей концентрации населения вокруг индустриальных центров и возникновению вокруг них «антропологических пустынь»[2].

Это означает, что современное геополитическое/геоэкономическое/геокультурное управление с неизбежностью включает в себя конструирование миграционных потоков.

«Теорема о фазовом балансе» указывает, что «экономика человечества» с необходимостью носит многоукладный характер: в ней причудливо сочетаются объекты, принадлежащие к разным фазам развития.

[1] Социальное явление, которое может быть охарактеризовано как псевдоурбанизация.

[2] Тип территории, возникающей вследствие ухода человека с ранее освоенных им земель.

Сергей Переслегин, Елена Переслегина

Тихий океан

США и Япония разделены Тихим или Великим океаном.

Жорж Блон в своей книге "Великий час океанов" писал: "Что бы вы ни собирались сказать о Тихом океане, вам прежде всего нужно сказать о его величине. И потом вам опять придется вспомнить о ней, и так без конца. Это она определяет силу и направление его ветров и течений, особенности его климата, характерные черты островитян и жителей побережий"[1]. В еще большей степени определяет она характер, ход и исход боевых действий, тактику и стратегию сторон.

Стратегия есть превращенная форма географии (как тактика – топографии). В нашем случае место географии занимает океанография: описание Тихого океана, его окраинных морей и островных дуг, течений и противотечений, климата и рельефа. Глобальной тектоники его плит, определяющих сейсмику. Пропускной способности портов. Протяженности операционных линий. "На огромном пространстве Тихого океана могла бы разместиться вся суша Земли, материки и острова, и еще оставалось бы свободное место. Когда летишь на реактивном самолете с острова Таити в Лос-Анджелес, через двадцать минут после вылета внизу появляются острова Туамоту, а потом за весь восьмичасовой путь до самой посадки вы уже не увидите под собой ничего, ни единого клочка земли. А вот и еще более длинный перелет: Новая Зеландия-Сан-Франциско, 10.800 километров, свыше четверти земной окружности, но на протяжении половины этого пути вы не заметите внизу ничего – ничего, кроме водной пустыни"[2].

Проще всего почувствовать размеры Тихоокеанского театра военных действий, сравнив его с Европейским ТВД.

От мыса Лизард на западе Корнуолла до Сталинграда 2.100 морских миль. Если включить в орбиту боевых действий Исландию и Уральские горы (оба эти региона оказывали значительное воздействие на структуру войны, а при определенных обстоятельствах могли быть вовлечены в непосредственные боевые действия), протяженность европейского театра по широте составит 80 градусов, или 3.200 морских миль, считая по пятидесятой широте.

От мыса Нордкап до Каира 2.500 миль, еще 1.200 миль от Каира до южной границы Эфиопии.

Итак, в узком смысле Европейский ТВД имеет размеры 2.100 на 2.500 миль, в широком – 3.200 на 3.700 миль, 38.36 тыс. кв.км.

Между Токио и Сан-Франциско 4.550 морских миль (по дуге большого круга). И 4.400 миль отделяют Алеутские острова от островов Санта-Крус. Но Токио отнюдь не может считаться крайней западной точкой театра – боевые действия развертывались и в Японском море, и в Индонезии, и на Малаккском полуострове. Так что за характерное расстояние по широте следует взять пространство между Сингапуром и Панамой, превышающее 12.000 миль.

Распространяя "тень" зоны боевых действий на Австрало-Новозеландский регион (а лишь полуслучайным поражением Объединенного флота при Мидуэе можно объяснить то, что дыхание войны не коснулось Веллингтона, Окленда, Перта, Аделаиды, Брисбена), получаем протяженность по долготе 6.000 миль.

Исключая сравнительно узкую антарктическую полосу, боевые действия в 1941-1945 гг. прямо или косвенно захватили Тихий океан целиком. "Площадь Тихого океана равна 179.79 тыс. кв. км, что составляет половину площади мирового океана и более 1/3 поверхности земного шара"[3].

Но и эти цифры не окончательные. В начале 1941 года соединение Нагумо вырвалось в Индийский океан и атаковало Цейлон. Маршрут Сингапур – Коломбо составляет еще 1.570 морских миль.

Откройте карту Тихого океана, посмотрите на нее глазами ответственного командира тридцатых годов, и прежде всего вы увидите пустоту, подобную межзвездной.

Средиземное море стало ареной развертывания армий и флотов еще в античное время: столетиями и финикийцы, и греки, и римляне, и византийцы, и арабы, и венецианцы, и французы, и итальянцы, и – last, but not least – "просвещенные мореплаватели" обстоятельно и любовно подготавливали для будущих поколений "пространство войны".

Северная Атлантика была освоена по-другому. Почти сразу вслед за Колумбом десятки кораблей устремились через океан в обоих направлениях. Сначала это были "золотые" и "серебряные" флота и пиратские эскадры будущей "Владычицы морей", вдребезги разбивающие морское и экономическое могущество "жадной и фанатичной" Испании[4]. Потом шли корабли с пилигримами: галеоны, пакетботы и стимера. Три столетия Америка, САСШ, собирали с Европы "сливки", самую пассионарную часть населения. И вместе с промышленностью Нового Света рос трансокеанский грузо- и пассажиропоток, и вместе с лайнерами-трансатлантиками, "утюгами"-"угольщиками", "судами для доставки керосина" и "трампами" – перевозчиками генгруза Атлантику обживали военные корабли. В основном – английские.

Уже к середине XIX столетия острова и побережья покрылись сетью угольных станций. В кратчайший срок распространились они и на Южную Атлантику (чему не в последней степени способствовали якобы "игрушечные" южно-американские войны). Развитые экономики Великобритании, Франции, США да и латиноамериканских республик способствовали быстрому превращению портов и угольных станций в военно-морские базы.

… с углем исчезла красота,

Когда иду я в океан,

Рассчитан каждый взмах винта…[5]

– великий Атлантический океан, конечно, не стал ручным, безопасным, но к Первой Мировой Войне он, несомненно, был привычен, а сетка заправочных станций и оборудованных баз сделала это водное пространство обжитым – по крайней мере для одной из сторон.

Тихий океан очень долго – до самого конца прошлого века – казался безмерно далеким от центров цивилизации. Для Европы его западное побережье было Дальним Востоком (оба слова – обязательно с большой буквы). До открытия Суэцкого канала любые маршруты из Европы на Дальний Восток обозначались пятизначным числом, да и после 1868 года ситуация изменилась не принципиально.

"Грейт Истерн" великого Брунеля, спущенный на воду в 1860 году, был попыткой переориентировать восточные перевозки с паруса на пар[6]. Но и в конце столетия тон на дальневосточных и тихоокеанских маршрутах задавали "выжиматели ветра".

"К северу от экватора существует полоса штилей, наводившая некогда страх на парусники. Там почти всегда стоит изнурительная духота. Плотный пар висит над морем – облачное кольцо, говорят моряки, – и заволакивает горизонт. В странном рассеянном свете мерцает гладкая поверхность моря. Редко в такие дни неустойчивый шальной ветерок всколыхнет это оцепенение, и опять все застынет"[7].

Для американских поселенцев восточное побережье Тихого океана было Дальним Западом. В период Реконструкции[8], когда Вифлеемские сталелитейные заводы САСШ уже начали соперничать с Бирмингемом и Эссеном, Калифорния оставалась сельскохозяйственным придатком Восточных Штатов, а Сан-Франциско представлял из себя поселок золотоискателей.

Австралия была континентом-тюрьмой, населенной по преимуществу деклассированными элементами, которым не нашлось места внутри Британской Империи. Говорить об австралийской промышленности тех времен не приходится.

Новая Зеландия даже во времена "детей капитана Гранта" была дикой землей, населенной людоедами.

Китай и Япония, страны с древней и великой историей, по причинам, не вполне очевидным и для современной науки, замкнулись в собственных границах, не проявляя ни малейшего энтузиазма к делу колонизации Великого океана.

Был еще русский Дальний Восток с сомнительной (однако же, как выяснилось, неуязвимой) крепостью Петропавловск-Камчатский и гордым городом Владивосток, неизменно со дня основания и до нынешних времен исполняющим обязанности главной русской военно-морской базы на Дальнем Востоке.

Случись Вам попасть во Владивосток в начале семидесятых, город, ярусами вздымающийся над бухтой Золотой Рог, предстал бы перед Вами одним из красивейших уголков земного шара. Тайга начиналась в десятке метров от многоэтажек, а в магазинах продавались кедровые орехи, медвежатина и мясо изюбра. В музее Арсеньева оккупировали витрины ордовикские трилобиты, в центральном зале напружинил мягкие лапы уссурийский тигр.

Из Владивостока вела железная дорога на Хабаровск. Там она разделялась на ветку до Комсомольска-на-Амуре и Совгавани (и – паромом – на Сахалин) и основную ветвь Транссиба- на Читу – Иркутск и далее через Западную Сибирь и Урал в Европейскую Россию.

Эти магистрали – единственные. Даже центральный для всего Приморского Края аэропорт Артем не связан с Владивостоком железной дорогой, как и военно-морские базы в заливе Петра Великого, которые, кажется, и сейчас еще нельзя называть и обозначать на географической карте.

А в девятнадцатом веке на русском Дальнем Востоке не было ни одной железной дороги. На американском Дальнем Западе – одна.

Оперативная напряженность на Тихом океане с неизбежностью должна была нарастать. На севере стреляли друг в друга русские и американские китобои. Япония, претворившая себя в государство европейского типа, заинтересовалась Кореей, Китаем, да и русским Дальним Востоком. В Индонезии и Малайе, в Индокитае, на Филиппинах, на бесчисленных островах бесчисленных архипелагов сталкивались интересы колониальных держав – Великобритании, Испании, Голландии, Франции, Германии. Таким образом, и на этом Театре началось конструирование пространства войны.

Это произошло сравнительно недавно – в самом конце XIX столетия.

"Подробность и достоверность информации, представленной на картах атласа, неодинакова из-за различной степени изученности района Тихого океана (…) многие изолинии, как недостаточно достоверные, изображены пунктиром. В некоторых районах из-за отсутствия наблюдений специальная нагрузка не показана; такие места на картах имеют светло-голубую окраску"[9].

Во второй половине прошлого века визитной карточкой научно-технического прогресса, мерилом экономических и промышленных возможностей государства стал военный корабль. Броненосцы, затем дредноуты и, наконец, авианосцы были безумно дороги. Но многократно дороже были оборудованные военно-морские базы – с противоторпедными сетями, с углубленными фарватерами, с защищенными якорными стоянками, с могущественной береговой артиллерией, с сухими доками, способными вмещать крупные корабли с ремонтной и строительной базой, с развитой инфраструктурой, поддерживающей существования десятков тысяч моряков, гражданских специалистов и членов их семей. Даже богатые индустриальные области с большим трудом могут позволить себе создать "с нуля" подобную базу.

Берега Тихого океана представлялись европейцу далекими, как поверхность Луны.

И всё – кроме воды да некоторых сельскохозяйственных культур,- нужно было ввозить в эти земли из Европы (либо – с Атлантического побережья США). Япония не была исключением: ее экономика, по крайней мере до рубежа столетия, не могла обеспечить функционирование флота европейского уровня и соответствующих ему военно-морских баз.

В результате великая и могущественная Англия вынуждена была довольствоваться одной хорошо оборудованной базой – Сингапур на Малаккском полуострове стал символом Империи и оплотом ее могущества в дальневосточных водах. Флот САСШ базировался на Сан-Диего, но начиная с эпохи Теодора Рузвельта американские адмиралы все с большим вожделением засматриваются на Гавайские и Алеутские острова; в межвоенный период некие подобия баз создаются на Уэйке и Мидуэе. Впрочем, по критериям Атлантики, даже Перл-Харбор в сороковые годы может называться оборудованной базой лишь очень условно.

Китай и Россия делили почти непригодный для базирования кораблей Порт-Артур. Владивосток и Петропавловск (в межвоенный период также попавшие в сферу пристального интереса американцев, что характерно) замерзали зимой, да и оборудованы эти базы были немногим лучше Артура.

Великий Флот страны Восходящего солнца базировался на Сасебо и Майцзуру. Попытка построить что-то вроде базы на "подмандатных территориях" провалилась полностью: даже сами японцы называли эти пункты "якорными стоянками".

Была также удобная Манильская бухта (без всяких следов ремонтных мощностей) и еще менее пригодные для серьезных боевых кораблей порты Индонезии. И на 179.79 тыс. кв. км более не было ничего!

Со стратегической точки зрения такая необорудованность театра военных действий должна была привести, с одной стороны, к ожесточеннейшим сражениям за немногочисленные базы, якорные стоянки и угольные/нефтяные станции, а с другой – к необычайно маневренному характеру боевых действий.

Конечно, нельзя утверждать, что оборонительная стратегия на просторах Тихого океана обязательно обрекалась на поражение. Но, во всяком случае, она приводила к значительным трудностям, едва ли в полной мере преодолимым.

Оперативные линии Тихого океана скрещиваются под тупым углом.

Первая идет от Берингова пролива через побережье Камчатки, восточную Японию, Филиппины на Джакарту. Она задает естественное направление экспансии для Империи Восходящего солнца.

Вторая, соединяя Сан-Диего, Гавайи, Марианские острова, Филиппины и британский Сингапур, определяет вектор движения Империи Соединенных Штатов.

Линии пересекаются в британском Брунее (Калимантан, Индонезийский архипелаг). К югу от этой точки располагается Австралия – материк, который целиком находится внутри тупого угла, образованного скрещиванием силовых линий. В неэвклидовой геометрии войны огромная "тяготеющая масса" "зеленого континента" искривляет оперативные вектора, отклоняя их соответственно к востоку и югу. Потому считается, что контроль над Австралией, даже косвенный, дает решающее военное преимущество. (Суть дела не столько в дополнительной "точке опоры", сколько в возможности разрушать геометрию операций противника.) В 1941 – 1943 годах эта "модель первостепенной стратегической важности Австралии", вообще говоря, далеко не бесспорная, оказала определяющее воздействие и на ход, и на исход боевых действий.

Вновь раскроем карту Театра и изучим ее, следуя ходу силовых линий.

"Обрамление впадины Тихого океана образуют подводные окраины материков с их материковыми отмелями (шельфами) и склонами, а также со сложными комплексами островных дуг и связанными с ними глубоководными желобами, которые в свою очередь отделяют от океана котловины окраинных морей"[10].

"Японская" линия проходит по окраинным морям. Северный район образован Беринговым морем, которое отделено от океана стратегически непроницаемым барьером Алеутских и Комондорских островов. Значение этого региона во-первых, во-вторых и в-третьих в том, что через него идут самые короткие коммуникации между Азиатским и Американским материками, иными словами – между СССР/Россией и США. По сравнению с этим обстоятельством меркнет даже невероятное природное богатство Аляски и Чукотки, где добывается золото, серебро, полиметаллы, лес, пушнина, нефть.

До продажи Аляски весь этот регион находился в полном распоряжении России, что обеспечивало стране идеальные стартовые условия в предстоящей борьбе за Тихий океан (правда, лишь при наличии достаточной транспортной связности района с европейской Россией). После утраты "Русской Америки" в Беринговом море возник стратегический баланс, который благополучно пережил все мировые войны и просуществовал до распада СССР: две симметричные базы, расположенные всего в 1.250 милях друг от друга, то есть в масштабах Тихого океана очень близко, – Петропавловск и Датч-Харбор – нейтрализовывали друг друга.

К югу от Берингова располагается Охотское море, названное русским геологом и путешественником Обручевым скверным углом Тихого океана.

Военного значения этот район туманов, дождей, сильных и нерегулярных ветров не имеет, так как сколько-нибудь важные коммуникации в "колымском краю" напрочь отсутствуют, а от открытого океана море отделено цепочкой Курильских островов.

Охотским морем начинается Центральный район западной части Тихого океана. В конце XIX-начале XX века он был предметом спора трех держав, претендующих на будущее величие Китая, России и Японии. Китай, впрочем, уступил почти без борьбы. Тогда уступил…

Оперативные противоречия концентрировались в Японском море.

Для России, островная дуга Кюсю – Хонсю – Хоккайдо перекрывала выход в океан, обесценивая Тихоокеанский флот и его главную базу – Владивосток. Лишь слабая, более слабая, нежели Турция, а в идеале – зависимая Япония могла предоставить России свободу действий в Южных морях.

Для Империи Восходящего Солнца Россия была нестерпимой фланговой угрозой. Над экспансией в Китай и Корею нависали с севера русские сухопутные силы. Продвижение к югу контролировалось с запада русским флотом. При любом раскладе без нейтрализации Японского моря территориальное развитие Империи было исключено: история пересмотра Симоносекского мирного договора[11] продемонстрировала это достаточно наглядно.

Далее к югу Японские острова сменяются архипелагом Рюкю (Нансей), а на смену Японскому приходит следующее окраинное море – Восточно-Китайское. Северная часть его, более мелководная, традиционно называется Желтым морем. В 1904-1905 гг. оно было ареной сражений, определивших судьбу всего Центрального района.

К тридцатым годам Япония установила полный контроль над регионом. Все выходы в океан были в ее руках. И русский-то флот влачил жалкое существование, не говоря уже о китайском. Порт-Артур и Циндао были захвачены, Владивосток нейтрализован: отныне все значимые военно-морские базы и якорные стоянки Центрального района принадлежали Империи.

В Центральном районе сосредоточена аграрная и индустриальная база Японской державы. Сырьем и продовольствием острова метрополии снабжаются в основном с материка, поэтому Корейский пролив представляет собой важнейшую транспортную артерию Страны Восходящего Солнца. С проникновением американских подводных лодок в район островов Цусима война для Японии должна была закончиться.

Центральный район включает остров Тайвань (Формоза), экономическое значение которого убедительно проявилось в наши дни. До войны это был по преимуществу аграрный остров, военное значение которого исчерпывалось сомнительной якорной стоянкой и более убедительной базой ВВС.

Далее к югу морфология Тихого океана резко меняется. Если Филиппинский архипелаг, знаменитая "страна ста тысяч островов", сказочно богатая оловом, медью и другими цветными металлами, еще может рассматриваться как классическая островная дуга, отделяющая от открытого океана очередное окраинное море (Южно-Китайское), то Малаккско-Индонезийский барьер, образовавшийся в зоне взаимодействия австралийской плиты и евроазиатского суперконтинента, представляет собой причудливое нагромождение едва ли не всех известных геологических структур. "Здесь наблюдаются самые большие на планете контрасты рельефа: превышение горных вершин суши над близлежащими впадинами дна океана достигает почти 15.000 м"[12].

Южный район является драгоценным бриллиантом в короне Тихого океана, и трудно сказать, какими природными ресурсами он обделен. С военно-стратегической точки зрения особое значение имеют нефтяные поля Борнео – главная цель и одновременно необходимое средство войны для задыхающейся без топлива японской метрополии.

Именно здесь, в мешанине бесчисленных островов и проливов, сталкиваются "японская", "английская" и "американская" оперативные линии, что с неизбежностью превращает регион в арену кровопролитных боев.

Сказать, что Южный район плохо оборудован в военном отношении, значит, приукрасить реальность. В действительности он не оборудован никак, и даже гидрографическое описание его берегов и проливов оставляет желать лучшего.

Единственной настоящей военно-морской базой здесь является Сингапур. Впрочем, за отсутствием гербовой бумаги пишут на простой, и голландцы называли базой флота Батавию (Джакарту), американцы пользовались Манилой, а японцы довольно долго ориентировались на Рабаул и мечтали о Дарвине и Порт-Морсби.

Сингапур расположен на крайнем западе Тихого океана. К северо-востоку от этой крепости располагается Южно-Китайское море, отделенное от океана Филиппинским архипелагом и островом Борнео (Калимантан). К юго-востоку лежат Суматра и Ява.

Между Калимантаном и Зондскими островами находится Яванское море, господство в водах которого определяет судьбу голландской Ост-Индии. Двигаясь из Яванского моря на север (через Макасарский пролив) корабли попадают в цепочку морей Сулавеси и Сула и далее на Филиппины. Направление на восток – вдоль "американской" оперативной линии – приведет в причудливое переплетение почти не исследованных морей: Бали Флорес, Банда, Серам, Хальмахер, Молуккское море.

К югу от Зондского барьера (море Саву, Тиморское и Арафурское моря) ощущается сильное стратегическое влияние Австралии: эти акватории контролируются авиацией, базирующейся на Дарвин.

Мелководный и крайне опасный для мореплавания Торресов пролив отделяет Австралию от Новой Гвинеи и разграничивает Арафурское и Коралловое моря.

Новая Гвинея в известном смысле уникальна: опыт войны показал, что ее транспортная связность в меридиональном направлении строго равна нулю.

В течение почти всей войны северное побережье острова не только находилось в руках японцев, но и представляло собой их передовую базу. Южным же побережьем неизменно владели союзники. Однако ни той ни другой стороне не удалось преодолеть пятикилометровый горный хребет, заросший непроходимыми джунглями. Хотя попытки были.

Еще дальше к востоку располагаются Соломоновы острова и острова Санта-Крус, отделяющие (вместе с Новыми Гебридами) Коралловое море от Тихого океана. Здесь, вокруг небольшого острова Гуадалканал, вся "вина" которого заключалась в том, что на его побережье была расчищена от джунглей небольшая взлетно-посадочная площадка, разыгрались самые кровопролитные сражения войны.

Теперь мы окончательно покидаем "японскую" силовую линию, значительно отклонившуюся, как мы и предупреждали, к востоку. Но прежде чем, следуя "американской" линии, повернуть на север, скажем несколько слов о сейсмологии западной части Тихого океана.

"Тихоокеанский тектонический пояс, простирающийся от краевых океанических желобов до окраин древних материковых платформ, начал формироваться приблизительно 1,5 миллиарда лет назад". Здесь "происходит около 80% всех наиболее сильных поверхностных землетрясений мира, большая часть промежуточных и почти все сравнительно немногочисленные глубокофокусные землетрясения. Землетрясения с глубиной очагов более 300 км наблюдаются южнее островов Фиджи, в морях Банда, Яванском, Сулавеси и Южной Америке. Пояс глубокофокусных землетрясений проходит также через северную часть Японского и южную часть Охотского морей"[13]. Собственно, на всем Земном шаре лишь в этом регионе данные вулканологии и сейсмологии непосредственно учитываются при оперативном планировании.

Восточная часть Тихого океана устроена совсем иначе, нежели западная. Здесь нет окраинных морей и островных дуг: Кордильеры и Анды круто спускаются к открытому океану, и далее к западу на тысячи морских миль нет ничего, кроме воды.

На тихоокеанском побережье Америки всегда дуют ветра, разгоняя и обрушивая на берег огромные, длинные (с периодом до 60 секунд) волны. Они почти никогда не бывают ниже 1,5 – 2 метров, но нередко достигают высоты многоэтажного дома. В наши дни калифорнийское побережье – излюбленное место любителей серфинга.

Стабильные и сильные ветра порождают устойчивые течения и противотечения. Некоторые из них – южное пассатное и течение Куросао, прозванные "течениями смерти", поскольку рыбацкие лодки, бальсовые плоты и легкие парусники, попав в их объятия, уходили от родной земли и никогда уже не возвращались обратно, – вероятно, сыграли решающую роль в освоении Океании человеком.

Если ветра тропосферы как-то зависят от времени года и прочих привходящих и случайных причин, то на высотах 9-12 километров неизменно господствует струйное течение со скоростью ветра до 64 м/сек, называемое "западным переносом". Во время войны японцы сделали столь же оригинальную, сколь и бесполезную в оперативном отношении попытку использовать его для бомбардировки американского побережья с помощью воздушных шаров. В результате в штате Орегон, возможно, сгорело несколько гектаров леса.

Западное побережье США не слишком богато оборудованными портами, однако Сиэтл и Сан-Франциско уже к началу столетия играли существенную роль в международной торговле. Южнее Сан-Франциско располагается главная база американского тихоокеанского флота – Сан-Диего, отправная точка "американской" силовой линии.

Линия идет через весь океан к Филиппинам, пересекая Гавайские и Марианские острова.

Гавайи были аннексированы Соединенными Штатами в 1898 году. С 1908 года на острове Оаху начал создаваться Перл-Харбор, передовая база американского Тихоокеанского флота. Работы шли медленно, поскольку решительно все материалы приходилось доставлять с материка. Когда десятилетием позже непосредственно в гавани Гонолулу затонула подводная лодка, ее поднимали несколько месяцев, поскольку в крупнейшем порту архипелага не оказалось портовых кранов, газосварочных аппаратов, лихтеров, понтонов и водолазного снаряжения… К тридцатым годам положение несколько улучшилось, но все равно Перл-Харбор лишь с очень большой натяжкой можно было назвать вполне оборудованным военно-морским портом. Относительная слабость материальной и ремонтной базы Гавайских островов оказала значительное влияние на предвоенное планирование, прежде всего – японское.

Архипелаг, вытянувшийся на 3.600 километров с запад-северо-запада на восток-юго-восток, кажется земным раем. Среднемесячная температура меняется здесь от 18 градусов в феврале до 25 градусов в августе. На вершинах потухших вулканов зимой лежит снег. Осадки почти целиком сосредоточиваются на наветренных склонах гор (на острове Кауаи выпадает до 12.500 мм осадков в год), в то время как на остальной территории почти всегда стоит хорошая солнечная погода. На островах растут ананасы, кофе, сахарный тростник. Промышленность и в наши дни сводится к сахарной и фруктоперерабатывающей. Тогда, в тридцатые годы, острова не были туристской Меккой, но посещались уже изрядно, что при господствующей на островах атмосфере доверия, благожелательности и курортной суеты затрудняло сохранение в тайне хоть каких-то сведений, относящихся к тихоокеанскому флоту. Собственно, о перемещении американских боевых кораблей не знали на Гавайях только самые ленивые или совсем нелюбопытные.

После Оаху линия отклоняется к северо-западу, "притянутая" стратегическим "весом" Японской метрополии, и в 1.200 милях от Гавайского архипелага проходит через атолл Мидуэй, остров "на полпути". Трудно переоценить влияние, которое этот клочок земли, единственный между Токио и Гонолулу (Сасебо и Перл-Харбором), оказал на развитие Тихоокеанской войны.

От Мидуэя "американская" силовая линия сворачивает на юг и через Уэйк идет к Марианским островам. Здесь "геометрическая стратегия" начинает резко расходиться с "физической". Геометрия ведет американскую экспансию на запад – через Филиппинское море (арену ожесточенных морских битв в 1944 году), юг Филиппинского архипелага, Бруней – на Сингапур, оплот Британского владычества в Южных морях. Воздействие Австралийского континента, однако, отклоняет линию к югу, даже к юго-западу, заставляя сделать полупетлю к группе Соломоновых островов и Новой Гвинее, и лишь затем вернуться в русло "оперативной геометрии". Здесь, в Южном районе западной части Тихого океана, силовые линии противников, как мы уже отмечали, тесно переплетаются.

Привходящие обстоятельства (прежде всего участие Британской Империи в войне на стороне США, в то время как ее геополитические интересы требовали поддерживать Японию) привели к тому, что оказалась "незадействованной" южная, или "английская", операционная линия, протянувшаяся от Сингапура на Рабаул, Брисбен, (с возможным отклонением к Новой Зеландии), Фиджи, острова Общества, Панаму.

Природные условия вдоль "английской противолинии" примерно те же, что и на идущей ей антипараллельно американской. Следует упомянуть лишь Австралийский Большой Барьерный Риф, который затрудняет навигацию вдоль восточного побережья "зеленого континента", и Панамский канал, являющийся нервным центром американского военного организма.

Вся военно-морская стратегия США построена на возможности свободно маневрировать флотом между Тихоокеанским и Атлантическим Театрами Военных Действий. Почти вся судостроительная промышленность страны сосредоточена на Восточном побережье, и вновь построенные корабли могут в приемлемые сроки попасть в Калифорнию и на Гавайи только через Панамский канал. (Плавание вокруг американского континента с учетом особенностей южноамериканских портов и характерных для Огненной Земли погодных условий представляет собой мероприятие, сравнимое с походом русской Второй Тихоокеанской эскадры.) Поэтому выход Панамского канала из строя поставил бы США перед необходимостью разрабатывать – в условиях уже ведущейся войны – новую доктрину использования ВМС.

В 1941-1942 годах японцы пытались организовать диверсионный акт или набеговую операцию против шлюзов Панамского канала, но без особой настойчивости.

[1] Ж. Блон. Великий час океанов. Тихий океан. М.: Мысль, 1979.

[2] Ж. Блон.

[3] Ж. Блон

[4] "Он не позволил себе и своей команде бездельничать на Тортуге, решив сделать Испанию козлом отпущения за все свои муки. Это вело к достижению двоякой цели: удовлетворяло кипящую в нем жажду мести и приносило пользу – конечно, не ненавистному английскому королю Якову II, но Англии, а с нею и всей остальной части цивилизованного человечества, которая жадная и фанатичная Испания пыталась не допустить к общению с Новым Светом". – Сабатини Р. Одиссея капитана Блада. М., 1969.

[5] Киплинг Р. М., 1975

[6] "Грейт Истерн", водоизмещением 18.915 тонн (главные измерения 210,4х25,2х14,7х9,1 м) в течение полувека оставался крупнейшим из когда-либо построенных судов. При пассажировместимости, составляющей около 4.000 человек, "Грейт Истерн" мог принимать запасы угля на 22.000 миль. Серьезные затруднения, возникшие при спуске корабля на воду и последующей достройке, привели к смерти главного конструктора и разорению судовладельца. Новые хозяева поставили лайнер на трансатлантическую линию, позднее "Грейт Истерн" использовался как кабелеукладчик. (См. Белкин С. Голубая лента Атлантики. Л.: Судостроение, 1990 г.).

[7] Ж. Блон.

[8] 1865 – 1879 гг.

[9] Атлас океанов. Тихий океан. Главное управление геодезии и картографии при министерстве обороны СССР. М., 1974.

[10] Атлас океанов. Тихий океан.

[11] Симоносекский договор между Японской Империей и Китаем был заключен 17 апреля 1895 года. Потерпев поражение в войне, Китай был вынужден отказаться от своего сюзеренитета над Кореей и выплатить контрибуцию в размере 200 миллионов лянов. Японии передавались Формоза, Пескадорские острова (о-ва Пэнхуледао) и Ляодунский полуостров с военно-морской базой Порт-Артур. Уже 23 апреля Россия при дипломатическом содействии Франции и Германии потребовали вернуть Ляодунский полуостров Китаю (за дополнительные 30 миллионов лянов контрибуции). В благодарность китайское правительство передало Ляодун России на правах бесплатной и бессрочной аренды (очевидно, добровольно).

[12] Атлас океанов. Тихий океан.

[13] Атлас океанов. Тихий океан.

Сергей Переслегин, Елена Переслегина

Япония

Изо дня в день, как из вечности в вечность – раз за разом, обыденно и волшебно,- восходит солнце над маленькой страной, и лучи его, озаряя скудную землю, предвещают ей хотя бы одно – прекрасный рассвет…

Эстетику жизни Японии определила природа, монументально-суровая: дышащие огнем горы, узкие, иссеченные ветрами террасы, холодное бурное море. Мысли о тех, кто населяет внешний мир, туманила головы редко, когда приходили корабли и "земля полнилась слухами…" С древних времен японцы, словно дети, вынужденные расти без родителей, сверстников и старших по духу и знанию, формировали культуру интровертную, ориентирующуюся на внутренний опыт, да еще, при случае – на откровения Богов. Потратив немереные физические силы на добывание пищи и едва ли не большие – на соблюдение традиций и исполнение ритуалов, японец, будь он "пеший или конный", не спешил расширить орбиту приложения сил духовных. Потому что сил этих было уже неоткуда взять. Излишков энтузиазма для обеспечения экспансии, попросту не было, так что молодежь, вкусив соли земли, строила в недолгое свободное время изящные воздушные замки из обычных человеческих чувств, творила внутрь и вглубь, закрепляя почти прекраснодушное – в пересказах – самурайское бусидо, а позже – и сменившее его интеллигентное конфуцианство; украшая красноречивые сплетения мыслей и устоев чудными трехстишиями и танка, где сакура, цикады и непревзойденный восход над Фудзи завершали Круг от исчезающего к несбывшемуся.

Конечно, случались войны дворов и убеждений и подобно тому, как это делалось у нас в Европе, опустошали страну. И когда, наконец, низкородный Тоетоми Хидэёси завершил свою работу по созданию централизованного государства, интеграция японской жизни пошла опять-таки внутрь, лишь укрепив традиции и вновь напомнив о неисполненных обетах…

А на планете, частично уже обжитой, бушевала эпоха географических открытий. И, между прочим, японские мореплаватели достигали Европы. А Китай, Корея, Филиппины – к тому времени были для них уже чем-то хорошо изученным. Однако торговля – знак взаимного влияния миров – еще и два столетия спустя не окажет на Страну Рассветов никакого влияния. Закрытый для внешнего мира, японец унесет с собой знания, опыт и продукты чужого труда и искусства словно бы затем, чтобы положить это все на циновку перед дверью: видишь, женщина, был я в дальних странах, но все так же прекрасен твой сад…

Тремя веками позже японская разведка в отличие от подобных служб всего мира будет обладать невероятной особенностью – все, что нужно, чужое – взять и при этом ничего своего не потерять.

Бурное море, надежно ограждавшее Японию от внешнего мира, сделавшее ее во времена утлых суденышек недостижимым островом, сотворило единственное в мире воистину островное государство. Государство, в котором традиции, служившие прикрытием и от чужестранцев, и от их богов, и даже от самого времени, проросли как "крестоформ"[1] на поколения вперед, и нынешние японцы, радостно бросившиеся в американо-европейский рай, неизбежно несут на себе проклятие одухотворенных строгой культовой эстетикой предков. Как "Непрошеная повесть", история Японии, с большим или меньшим толком озвученная падкими на диковины европейцами, полна сокрытых от наших глаз внутренних таинств. Она – словно легенда о затонувшем корабле, вольно и вульгарно пересказанная пронырливыми газетчиками.

Порой, когда смотришь на Японию – в разрезе всех ее долгих времен и всех немногих земель,- приходит в голову провокационная для европейца мысль об особом назначении этого хрупкого шедевра, вобравшего в себя закостенелую в безупречных пропорциях Красоту. А если пойти в своих галлюцинациях немного дальше, то можно подсмотреть, как в театре Кабуки, торжественно соблюдая законы жанра, без устали проигрывается жизнь ушедшая, и под знаком этой жизни современность становится плохо отредактированной пьесой, и мертвые начинают незаметно и размеренно влиять на живых. На кругах культуры – от сливового календаря и прибауток Нидзё до Токутоми Роко, Акутагавы Рюноске и Юхио Мисимы – прорастает древняя суть японского мироощущения: жизнь трудна, смерть прекрасна, и лишь красота – вечна.

В правильных и объективных учебниках аналитики от истории сухо напишут: "Крах старой феодальной системы и перемены в жизни общества, последовавшие за революцией Мэйдзи, нанесли школам икэбаны серьезный удар…", а вневременная сказка добавит "… и город Осгилиат был разрушен до основания, и в его развалинах появились тени, призрачные ночью и прозрачные днем…"[2]

Историко-географический очерк, посвященный Японии, проще всего начать с цифр. Более 4 тысяч островов, протянувшихся на 3,5 тысячи километров с северо-востока на юго-запад. Невероятной длины береговая линия: более 30 тысяч километров при площади всего 372 тысячи кв. км (для сравнения: у США 22 тысячи километров береговой линии при площади 7,2 миллиона кв.км). Три четверти территории заняты горами. Японские низменности – край Канто и район Кинки открыты тайфунам с Тихого океана.

"Самый сильный тайфун в истории Японии разразился 26 сентября 1959 года на острове Хонсю. Город Нагоя, третий по величине в стране, оказался практически полностью разрушенным.

Все восточное побережье острова Хонсю, от Нагойи до Токио, было омыто десятиметровой волной, пришедшей со штормом. В Токио скорость ветра достигала 165 километров в час. Воздушное и железнодорожное сообщение было полностью остановлено. После этого тайфун повернул к северу, по направлению к центру Хонсю, пройдя через провинции Тойама, Ямагата, Акита и Ниигата.

В Нагойе, городе с населением более миллиона, скорость ветра превысила 200 километров в час. Объединенная сила волн и ветра выбросила на берег стоявшее в заливе судно “Шаншай” водоизмещением 7.000 тонн. (…) Жертвы тайфуна "Вера" составили 4.464 погибших, 2.000 пропавших без вести, 10.000 раненых и 400.000 оставшихся без крова."[3]

Ежегодно Япония встречает от 15 до 30 тайфунов. По преимуществу – в сентябре-октябре, когда на Дальний Восток приходит совершенно особенная – прозрачная – осень. Этот регион (Япония, Сахалин, русское Приморье) находится на границе континентального массива Евразии и чаши Тихого океана, отсюда – муссонный характер климата. Осенью материк быстро охлаждается, и над районом Оймякона формируется устойчивый и с каждым днем все более холодный Восточно-Сибирский антициклон. Ветра с северо-запада, прохладные и сухие, приносят звенящую тишину; воздух абсолютно чист; и горизонт отодвигается, кажется, на десятки километров; склоны гор, заросшие кустарниками, окрашиваются в кармин и золото, образуя невесомое цветное покрывало, складками спускающееся к морю. Здесь нет дождей, столь характерных для европейской осени, а все "положенные" осадки выливаются в один-два дня, когда приходит Тайфун.

А потом наступает зима, длинная, холодная и малоснежная. Еще и в конце XIX столетия каждая зима была для японских крестьян (по крайней мере на Хоккайдо и северном Хонсю) игрой в рулетку со смертью. Обледенелые горные склоны, ветер, вымерзшая и вымершая природа, невероятная нищета… Зимами в японские горные деревни, отрезанные друг от друга, от побережья и городов, возвращалась, спускаясь с вершин, носящих гордые имена: Асахи, Адзумо, Ивате, Абакума, – культура раннего неолита, и вновь и вновь, как десятки тысяч лет назад, старики уходили в горы и там умирали, увеличивая остальным шансы пережить зиму.

В марте погода меняется, теплые влажные ветры с Тихого океана несут туманы и частые моросящие "сливовые" дожди. Температура воздуха быстро переходит через ноль, а потом на два-три месяца замирает где-то около плюс десяти градусов. Так что сезоны на Дальнем Востоке сдвинуты: лето начинается в конце июня, уже после солнцестояния, и заканчивается не ранее равноденствия.

С геологической точки зрения Япония представляет собой типичную островную дугу, отделяющую континентальную евразийскую плиту от океанической коры Тихого океана. Соответственно, вся территория страны, вся без исключения, оказывается сейсмоопасной зоной. Япония уверенно держит первое место в мире по количеству землетрясений и действующих вулканов.

"Эпицентр землетрясения 1923 года в Токио (известного как Канто-даи-шинсаи – великое землетрясение Канто) находился в заливе Сагами рядом с островом Ошима, в 70 километрах южнее Токио. Как и в сицилийской Мессине, в Токио не произошло предварительных слабых, толчков. Основной толчок был зафиксирован в полдень, когда деловая активность сворачивалась и токийцы готовились к уик-енду, а тысячи домохозяек готовили субботний обед.

Жилища большинства людей в японской столице были выстроены из легкой древесины и картона и находились тесно друг к другу, что вполне разумно там, где существует постоянная сейсмическая нестабильность. Разрушенный дом легко восстановить, а жителям проще выбраться из под обломков. Но такие дома чрезвычайно пожароопасны. Сильные ветры, сопровождающие землетрясение, разносили пламя от кухонных плит, газ из разорванного газопровода подхватывал его, и в результате во многих точках города начались пожары, которые постепенно объединились в один большой погребальный костер. Нефтяные танки на морских базах в Йокогаме треснули, выливая тысячи галлонов горящей нефти на улицы города и в залив. Горящая масляная пленка превратила морскую поверхность в сущий ад, погубив множество людей, которые прыгали в воду, ища спасения от огня."[4]

В Йокогаме и Токио погибло 143.000 человек, а всего в краю Канто лишились жизни более 200.000 японцев. Этот рекорд не был перекрыт атомной бомбардировкой Хиросимы и Нагасаки.

Разрушительные силы природы господствуют на японской земле безраздельно, и если цивилизация есть ответ на вызов[5], то культура Ямато представляет собой ответ на вызов со стороны стихийных бедствий.

Во всяком случае, две черты японского национального характера, особенно резко проявившиеся в Тихоокеанской Войне, – фатализм и неприхотливость, доходящая до стоицизма, – обязаны своим происхождением сейсмической нестабильности страны.

С землетрясением нельзя бороться. От него невозможно спасти жизнь, не говоря уже о накопленных богатствах. И Япония не знала сокровищниц, циклопических стен, грандиозных дворцов и величественных храмов. Но равным образом Япония не знала героев бого- и тираноборцев, ее легенды не прославляли безумцев, дерзающих бросить вызов судьбе. Японцы точно знали, что непреодолимую силу нельзя преодолеть…

Это породило культуру утонченную и жестокую, ориентированную на смерть, а не на жизнь. Слов нет, и для европейца героическая смерть часто служит достойным завершением жизненного пути. Но для японца она представляет собой единственную возможность придать жизни высший смысл.

Р.Киплинг сказал: "Запад есть запад, Восток есть Восток, И вместе им не сойтись…" Но, однако, есть Японский Дальний Восток, где слиты в единой культуре "дао", пришедшее с материка, и "время", принесенное волнами Тихого океана; неизменность древней суровой природы гор и изменчивость тайфунов и землетрясений. В этом отношении современная Япония, в которой уживаются "сады камней" с парками аттракционов и сейсмоустойчивые небоскребы с бамбуковыми храмами, должна восприниматься, как причудливое переплетение знаковых структур Запада и Востока.

Конструкторы, создававшие перед Второй Мировой Войной японские ударные авианосцы, стремились воплотить в этих кораблях дух западного прагматизма и практицизма. Ни одной лишней тонны водоизмещения, ни одного "пустого" квадратного метра полезной площади. Все было направлено на обеспечение еще одного узла скорости или размещение дополнительного самолета на ангарной палубе… гигиену команды сводили к обливанию матросов водой из шланга, размеры камбуза ограничивали так, что "усиленный рацион" пилотов начинал напоминать паек заключенного в тюрьме умеренного режима. И, тем не менее, в проектах обязательно предусматривалось специальное помещение для медитации.

Жесткость природных условий объясняет японскую привычку довольствоваться малым и ставить духовное выше материального. Даже советские эсминцы и немецкие подводные лодки времен Второй Мировой Войны превосходили по обитаемости современные им японские линкоры и авианосцы (достаточно сказать, что рабочее межпалубное расстояние на семидесятитысячном линкоре "Ямато" нигде не превосходило 160 см). Великолепные боевые характеристики японских кораблей, прежде всего – тяжелых, так называемых "вашингтонских", крейсеров – были получены во многом за счет экономии на удобствах экипажа. С другой стороны, привычка недооценивать материальные факторы дорого обошлась японцам. В войне это проявилось и как неумение организовать сколько-нибудь приемлемое медицинское и вещевое обеспечение войск (офицеры-летчики в тропиках не имели противомоскитных сеток), и как патологическая склонность к атакам, не имеющим даже теоретических шансов на успех.

В отличие от США, население которых представляет собой сплав всевозможных национальностей и народностей, японский этнос подчеркнуто мононационален и оставался таковым на протяжении всей "видимой" истории страны.

Мы достаточно слабо представляем себе древнейшее население Островов. Принято считать, что это были айны, пришедшие, видимо, с севера – через Камчатку и Курильские острова, и полинезийцы, осколки великой Тихоокеанской цивилизации. Судя по малочисленности, Японию первого тысячелетия до нашей эры населяли, скорее всего, потомки рыбаков, унесенных от родных берегов течениями и ветрами.

В середине тысячелетия страна встречает первую и единственную в своей истории волну завоевания: с юга Корейского полуострова пришли племена, носители энеолитической Яеи-культуры. В дальнейшем будет возрастать мирное влияние материка на Японию: с Запада в страну проникнет буддизм и конфуцианство, железо, иероглифическое письмо, – но на протяжении двух с половиной тысячелетий Острова не испытают ужасов и "ломки" военных нашествий. Даже монголам, не привыкшим к поражениям, придется признать, что с военной техникой Средневековья десантные операции через Японское море и Корейский пролив не могут иметь успеха.

Японию принято сравнивать с Англией. Но с Дуврских скал в ясный день виден французский берег, что же касается пролива между Страной Восходящего Солнца и Страной Утренней Свежести, то он имеет в ширину около ста восьмидесяти километров и представляет собой "ворота", через которые тихоокеанские тайфуны прорываются в Японское море. В результате Япония как нельзя лучше была защищена от неприятельского нашествия, но вместе с тем была обречена на изоляцию. Только полинезийская тихоокеанская культура может рассматриваться как более яркий пример цивилизации-изолянта.

Японская мифология этно- и топоцентрична. Идзанаги, младший из пяти поколений Древних богов, стоя на небесном мосту со своей супругой, взбаламутил Океан длинным копьем; капли воды, стекающие с копья, породили Острова. Из левого глаза Идзанаги создал затем солнечную богиню Аматерасу, которая стала матерью первого японского императора Дзимму. С тех пор (VII столетие до н.э.) по глубочайшему убеждению японцев императорский род не прерывался: поныне страной правят прямые потомки Создателя Вселенной, его дочери – богини Солнечного Света и объединителя страны тенно Дзимму. Собственно, в очень хорошем приближении эта формула передает для европейца (но, конечно, не для японца) все содержание исконной религии народа Ямато – синтоизма.

Позднее "Путь местных богов" слился с буддизмом (в неортодоксальной традиции, близкой, насколько можно судить, к современному понятию "дзен"). Хотя лингвисты находят в японском языке какие-то следы синто-буддистского антагонизма, в душах японцах эти религии соединились вполне гармонично. Попытки великого Мейдзи запретить буддизм и полностью вернуться к вере предков встретили в народе не то чтобы противодействие, но полное непонимание того, о чем идет речь. Промучившись двадцать лет, живой бог махнул на все рукой и объявил свободу вероисповедания (1889 г.).

Если в истории Европы почти всегда можно разделить политические, религиозные, идеологические и культурные императивы (Испания при Филиппе II – исключение, которое лишь подтверждает правило), то японская картина мира удивительно синтетична. В декабре 1941 г. японские летчики плакали от счастья, узнав о предстоящем налете на Перл-Харбор. Им предстояло достичь просветления и погибнуть за Императора в одном из самых красивых сражений в Истории. И тогда на родине предков в их честь возведут храмы.

Историки связывают образование японского этноса с возникновением в III веке н.э. (через тысячу лет после Дзимму) племенного союза Ямато. Под влиянием ли Китая и Кореи, под давлением ли местных условий, но формирование государства пошло в Японии по феодальному (причем едва ли не западноевропейскому феодальному) типу. И дальше на протяжении тысячелетия с лишним в стране уживались черты раннего, развитого и позднего феодализма с элементами чего-то напоминающего не то ленную, не то номовую, не то полисную систему.

Тяжелые природные условия привели к тому, что в Японии прибавочный продукт был очень низок (по европейским или даже китайским меркам). Соответственно власть при всем желании не могла изымать много людей из производства и поддерживать огромные регулярные армии. В результате в стране выделился тонкий слой профессиональных воинов, вся жизнь которых в буквальном смысле от дня рождения до минуты смерти была связана с боевыми искусствами и подчинена строжайшему кодексу чести. Фатализм и бесстрашие, вообще свойственные японскому народу, развились в среде самураев в яростное пренебрежение к своей и чужой жизни.

Сеппуку есть не просто ритуальное самоубийство, но самоубийство, поставленное самураям в обязанность, и притом нарочито мучительное. И мальчиков-самураев в пятилетнем возрасте обучали, как не потерять сознание от боли, когда вспарываешь себе живот деревянным ножом.

(Заметим, однако, что самурайская практика ритуального самоубийства вкупе с непрерывными внутренними "разборками" отнюдь не привела к физическому уничтожению военной касты. В отличие, например, от Франции, где аристократическая культура дуэли всего за два столетия свела в могилу почти всю феодальную знать.)

После эпохи географических открытий Япония попала в сферу влияния европейских государств. Пытаясь сохранить неизменным жизненный уклад (прежде всего, конечно, свою власть), сёгуны из рода Токугава приняли в 1633, 1636 и 1639 годах три указа о "закрытии страны". Ограниченная торговля – с Китаем и Голландией – отныне была разрешена только в Нагасаки, под страхом смерти сёгунат запретил въезд иностранцев в Японию и выезд японцев за границу, равно как и строительство больших судов.

Как и предполагалось, эти меры привели страну к жесточайшему кризису, и двумя столетиями позже под дулами корабельных орудий эскадры коммандора Перри Япония была принуждена заключить соглашения, открывающее страну для американской и европейской торговли.

Здесь мы вступаем в эпоху Мейдзи и этап реконструкции Японии.

Менее чем за пятьдесят лет страна преодолевает трехвековое отставание. В 1895 году, разбив Китай, присоединив к себе Тайвань и начав проникновение в Корею, Япония вступает в неофициальный "европейский клуб".

Как и для САСШ, для Японии выделяются два направления экспансии – южное и западное. Первое следует тихоокеанской операционной линии, "продолжающей" дугу японских островов на север и на юг. Второе в каждой точке ортогонально этой линии и обращено к континенту, "естественной" сырьевой базе Империи.

К концу эпохи реконструкции в стране была построена индустриальная экономика европейского типа, которой требовались для дальнейшего развития рынки сбыта и источники сырья. В Японии эта обыденная капиталистическая проблема усугублялась острой нехваткой природных ресурсов: земли Островов по большей части не годятся для земледелия и почти не содержат полезных ископаемых.

К началу девяностых годов XIX века контроль над Кореей начал рассматриваться в Империи как "непременное условие" существования страны. Рано или поздно это должно было привести к конфликту с Китаем, а затем и с Россией, европейской державой первого класса. Трагедия Японии в том и заключалась, что к западу от Островов лежал не пустой мир американской Ойкумены, а богатые земли, принадлежавшие воинственным странам.

Япония была вынуждена развиваться через войну. Лишь после разгрома Китая она была причислена к государствам "европейского уровня развития". Только после победы над Россией Страна Восходящего Солнца была признана великой державой.

Исход войны с Россией определялся тем, обернутся ли все многочисленные "если…" в пользу Японской Империи. Чуть меньше везения на суше, на море, в "надсистемах" внешней и внутренней политики, и страна оказалась бы на краю гибели. Трудно сказать, насколько осознавали это рядовые исполнители, но, во всяком случае, ответственные командиры отдавали себе отчет в запредельности риска… Именно после Русско-Японской войны высшее руководство Империи приходит к выводу о непобедимости страны, находящейся, очевидно, под особым покровительством Богов и самой Судьбы.

Русско-Японская война предопределила характер политических процессов и военных столкновений в тихоокеанском регионе на четыре десятилетия вперед.

Для Японии победа означала нарастание милитаристских тенденций в политике, милитаризацию экономики и потерю ею сбалансированности, увеличение внутренней нестабильности и, как следствие, все более интенсивное вмешательство военных в вопросы управления государством.

Страна, получив преобладание в Корее и прибрежном Китае, начала проявлять внимание к немецкой военно-морской базе Циндао. Этот "интерес" привел Японию к вступлению в Первую Мировую Войну на стороне противников Германии. Под "шумок" общеевропейской войны Япония не только получила в свое распоряжение Циндао, но и, предъявив Китаю знаменитые "Двадцать одно требование", обеспечила себе юридическую и экономическую базу для дальнейшей экспансии на запад.

Приобретя опыт успешных действий на море и убедившись воочию, что они могут быть прибыльными,- японский флот за войну лишь усилился, Япония начала активное морское строительство, причем корабли, построенные на ее верфях, не уступали лучшим английским образцам. К концу Первой Мировой Войны Япония становится третьей морской державой мира.

Теперь японские крейсера и линкоры конструируют уже не для действий на ограниченном театре Японского и Желтого морей – после 1905 года руководство Флотом начинает ориентироваться исключительно на океанские корабли, на нефть и на южное направление экспансии.

Армия, однако, продолжает считать, что судьба страны решится на западе. С этого времени японская внешняя политика раздваивается, и вплоть до катастрофы 1945 года главным содержанием внутренней жизни страны оказывается перманентная борьба между Армией и Флотом.

На прилавках японских лавочек остались тени вещей и знаки культуры: нэцке и веера, маски богов и бамбуковые вазочки, шестиугольные блюда и, конечно, причудливые бансай. Японская йена, прежде устойчивая и даже взлетающая к высотам доллара стабильная валюта, ныне стремительно падает. Добрососедское братство японцев, скрепленное вековой необходимостью совместного противостояния грозной природе, превратилось в искусственное полусолдатское братство огромных фирм. Трехвековая японская сдержанность на примерках чужих одежд и чуждых культур сменилась бешеной активностью трудовых коллективов, дисциплинированно замирающих в музеях Европы у европейских шедевров. Что с нами делает время? – вопрос, характерный для всех народов, идущих вперед по цивилизационной спирали. Уходят в небытие традиции, ставшие сегодня оправданием бездействию, прикладное искусство, служившее прекрасным галлюциногеном, спасающим от трудностей жизни, литература, сменившая мифологичность на идеологичность. Так происходит с каждой культурой и в каждой стране. Но чем дольше эта культура существовала отдельно, изолированно, тем более собрала она в себе опыт несравненной самобытности, тем более она ценна как ритуальный знак уснувшего на время вселенского Хаоса, ресурса Силы, той Силы, которая только и определяет предназначение или миссию народа.

[1] См.: Симмонс Д. Гиперион (М., 1995).

[2] Дж. Р.Р.Толкиен М., 1982 г.

[3] XX век: от катастрофы к катастрофе. М., 1998

[4] ХХ век: от катастрофы к катастрофе.

[5] А.Тойнби.

Источник: "Конструирование будущего", 2001 г.

Сергей Переслегин, Николай Ютанов

Письмо первое. "Мировая динамика" в исторической ретроспективе.

Говорят, что "отшумевшие битвы, как и мертвые генералы, держат своей мертвой хваткой военные умы"[1]. Это в полной мере относится и к научным баталиям. Сегодня, когда "Мировой динамике" исполнилось тридцать лет, и эта работа стала классикой науки и ее историей, она оказывает большее влияние на практику, чем когда-либо.

– 1 -

Призрак "экологической катастрофы" бродит по дорогам глобализованного мира, предстает перед писателями и политиками, учеными и промышленниками, современной аристократией и обывателями. Массовые выступления "зеленой" общественности утратили первоначальный истерический характер и превратились в своего рода "политтехнологию". Озабоченные правительства и послушные парламенты штампуют постановления, направленные на охрану окружающей среды. Адвокаты защищают интересы "дикой природы" в Верховных Судах.

Возникла целая индустрия, удовлетворяющая потребности природоохранительного движения; ее оборот составляет ныне миллиарды долларов. Этим долларам нельзя сопоставить какие-то реальные произведенные ценности. Речь идет об административном контроле над финансовыми потоками, о возможности перераспределять заработанные другими деньги.

Как только сверхзвуковой "Конкорд" становится серьезным конкурентом другой, более традиционной пассажирской авиации, сразу же выясняется, что шум от его двигателей чрезвычайно беспокоит птиц. И почти все крупные международные аэропорты немедленно закрываются для "Конкордов". Сейчас, тридцать лет спустя, "нормы шумности" стали главным оружием борьбы крупных авиастроительных концернов Запада с дешевыми и надежными российскими самолетами[2].

Десять лет назад развернулась "мировая война" с фреонами, послужившая причиной передела рынка холодильных установок и аэрозолей различного назначения. Эта история заслуживает того, чтобы ее вспомнить.

Исследователи обнаружили над Антарктидой "озоновую дыру" – локальное уменьшение толщины озонового слоя, защищающего Землю от солнечной радиации. Немедленно была организована кампания в прессе: речь шла не более и не менее, как о гибели "всего живого" от ультрафиолетового облучения. Медики дисциплинированно предъявили статистику заболеваемости раком кожи. Заболеваемость, понятно, непрерывно росла, как это происходит со всеми редкими болезнями, неожиданно попавшими в поле зрения общественности[3]. Как-то очень быстро выяснилось, что озон разлагается фреонами, которые попадают в атмосферу при утилизации отслуживших свой срок холодильников (используются фреоны и в аэрозольных баллончиках). В результате и холодильники, и аэрозоли запретили. Какие-то концерны заработали очень хорошие деньги, а неизбежные потери других были компенсированы из государственных карманов.

Озон образуется в верхнем слое тропосферы в ходе реакции 3О2 = 2О3, протекающей под воздействием ультрафиолетового излучения. Вопрос для восьмого класса средней школы: что происходит с обратимой химической реакцией, когда уменьшается концентрация одного из находящихся в динамическом равновесии веществ? Правильно – равновесие смещается в сторону образования этого вещества. Иными словами, чем больше озона разлагается (например, фреонами), тем больше его производится в верхних слоях атмосферы. И ни реактивные самолеты, ни холодильники, ни аэрозольные духи не могут здесь ничего изменить.

Само собой разумеется, со временем выяснилось, что озоновый слой не постоянен: его толщина все время меняется. Зависит это от различных геофизических факторов (прежде всего, от текущей активности солнца), но никак не от человеческой деятельности.

На рубеже тысячелетий развернута новая кампания, еще более позорная для мыслящего человечества, нежели полузабытая теперь война с "озоновыми дырами". Я говорю о борьбе с глобальным потеплением, вызванным "парниковыми газами". Заметим в этой связи, что если фреоны в "Мировой динамике" никак не упоминались, то о возможном влиянии человеческой деятельности на климат в книге говорилось – и довольно много.

Эта очередная "экологическая тревога" привела к подписанию рядом правительств "Киотского протокола", регламентирующего тепловое загрязнение среды. В данном случае следует говорить о прямом обмане "лиц, принимающих решения", со стороны "экологического" экспертного сообщества.

Гляциологи в резкой форме возражали против самой концепции "глобального потепления", указывая, что вообще-то на Земле продолжается ледниковый период; текущая климатическая эпоха является межледниковьем, причем довольно холодным. К тому же это межледниковье заканчивается: последние четыре-пять тысячелетий назад началось новое наступление ледников. Небольшое повышение температур, фиксирующееся последние двести лет, носит локальный характер и связано с хорошо известным короткопериодическим климатическим циклом[4].

Палеонтологи попытались объяснить, что современное расположение материков соответствует в геологической истории Земли холодной криоэре, и никаких изменений в ближайшие миллионы лет не предвидится. Если бы, однако, криоэра внезапно сменилась термоэрой, это было бы не катастрофой, но благодеянием для человечества, поскольку потеря плодородных земель вследствие повышения уровня океанов более чем компенсируется увлажнением пустынь, полупустынь и степей: биологическая продуктивность Земли в термоэру заметно выше, чем в криоэру, климат – ровнее и с человеческой точки зрения – лучше.

Наконец физики доказывали, что пугающее обывателей таяние ледников (даже если оно каким-то чудом произойдет) – явление, отнюдь, не мгновенное. "Катастрофическая" его версия занимает около 5.000 лет, более взвешенные оценки дают 7 – 8 тысячелетий. Так что, вода будет прибывать, самое быстрое, по сантиметру в год, что, право же, не требует срочных административных решений.

Все было напрасно. "Защитники среды" в очередной раз настояли на своих ультимативных требованиях.

Экологическое движение с самого начала было "бегством от…", а не "движением к…", то есть его позиция всегда являлась "неконструктивной по построению". В настоящее время это движение следует рассматривать как основной источник инновационного сопротивления: именно защитники "окружающей среды" тормозят все сколько-нибудь "продвинутые" технологические разработки[5]. Они выступают за "глобальное равновесие" и совершенно не желают отдавать себе отчет в его недостижимости.

Современное экологическое движение: необразованное, уродливое, насквозь политизированное, давно купленное бизнесом и сцецслужбами, – находит оправдание своего существования и своей деятельности в пионерских работах "Римского клуба". Критический апостериорный анализ этих работ и основополагающего труда Д.Форрестера "Мировая динамика", лежащего в их основе, представляется ныне насущной необходимостью, поэтому я счел возможным обратиться к Вам с настоящим письмом.

– 2 -

Заслуги "Римского клуба" неоспоримы. Именно динамическая модель "мировой системы", выполненная Д.Форрестером по заказу группы А.Печчеи и представленная в популярной форме Д.Медоузом, ввела в политическое и экономическое обращение группу смыслов, связанных с понятием "среды обитания". Если сегодня восстановлена экология Великих Американских Озер, очищены Рейн, Дунай и Байкал, снабжены очистными сооружениями целлюлозно-бумажные заводы и химические комбинаты, то этим мы во многом обязаны Д.Форрестеру и Д.Медоузу.

Они же несут ответственность за природоохранительную истерию газет, парламентов и лабораторий. Именно "Римский клуб" построил и "засветил" информационную голограмму экологической катастрофы.

Возможно, экологическая обстановка, сложившаяся в конце 1960-х годов, оправдывала логику "алармистов" и их методы. Возможно даже, что все они какое-то время, а некоторые из них – все время верили в свои результаты. Но трудно предположить, что такой специалист по математическому моделированию, как Д.Форрестер, мог серьезно отнестись к "мировой системе" из пяти (!) динамических уровней.

Чем проще система, чем меньше у нее степеней свободы, тем примитивнее, в конечном счете, ее эволюция. Поставьте задачу на динамику численности человеческой популяции на бесконечной плоскости при неограниченном продовольствии, и вы получите классическую экспоненту. Теперь ограничьте пространство, и вместо экспоненциального возникнет логистическое решение. Введите в модель положительную обратную связь между численностью и смертностью, и появятся гармонические колебания. Каждое из этих решений "как-то" соотносится с Реальностью, но ни одно из них ее не отражает. Поэтому бесполезно спрашивать, какая кривая "правильная" (и, равным образом, какая из них "лучше").

Настоящая популяция неизмеримо сложней этих простейших динамических схем, хотя ее динамика может с хорошей точностью может какое-то время описываться любой из них. Потом расхождения теоретической кривой с данными наблюдений начинают быстро нарастать. Проблема системного моделирования в том и состоит, что всегда есть искушение экстраполировать модель на недопустимые значения параметров.

Модель при этом становится весьма "содержательной", но утрачивает смысл: ее выводы по-своему интересны, но заведомо неверны.

В простейших случаях можно с большой точностью установить границы применимости той или иной модели. В сложных задачах, таких как исследование "мировой системы", мы можем с уверенностью сказать лишь, что они наверняка есть. И если модель "вдруг" предсказывает катастрофическое поведение системы, то, скорее всего, это свидетельствует о непригодности модели именно в этой области параметров. Во всяком случае, эта версия наиболее вероятна: "если ваши вычисления показывают, что моделируемая система теряет устойчивость, это, прежде всего, повод усомниться в модели, а не в поведении реальной системы.

…К примеру, если исследователь, живущий во времена Менделеева, обнаруживает неограниченный рост параметра "количество органических отходов" системы "транспорт", то правильный вывод, который он обязан сделать, заключается в том, что источник этих отходов будет заменен (в силу малой экономической эффективности, конечно) на другое, более совершенное средство"[6].

В модели Д.Форрестера катастрофически ведут себя многие параметры, в частности – смертность. Между 2020-м и 2060-м годом численность населения Земли достигает максимума, который представляет собой очень острый, "резонансный" пик. Затем – вследствие нехватки ресурсов, загрязнения среды, нехватки продуктов питания или сочетания указанных причин происходит быстрое падение численности – в три-пять раз за время жизни поколения. Смертность достигает чудовищных величин, здание цивилизации разваливается. Грядущая катастрофа практически неизбежна: предотвратить ее созданием новых технологий или даже контролем рождаемости не удастся. Ее можно лишь оттянуть на некоторое время строжайшими экологическими мерами.

Из самых общих соображений понятно, что эта версия слишком проста и очевидна, чтобы реализоваться с заметной вероятностью. Динамика таких сложных систем, как мировая, отличается высокой неопределенностью: сведение всех вариантов Будущего к примитивной мальтузианской катастрофе противоречит всему накопленному аналитическому опыту. "Будущее не только сложнее, чем мы его себе представляем, но и сложнее, чем мы его можем представить".

Кроме того, предсказание о неизбежности экологической катастрофы, отнюдь, не было продуктом машинного моделирования "мировой системы". В действительности, это предсказание было введено в модель априори – при проектировании системы положительных обратных связей. Если численность населения зависит от рождаемости и смертности, обе эти величины зависят от загрязнения, а загрязнение – от численности населения, мы с неизбежностью получаем "резонансный пик" на демографической кривой.

Если вы закладываете в модель, ограниченную в пространстве, экспоненциальный пространственный рост какого-либо параметра, в этой модели с неизбежностью разовьются катастрофические напряжения, которые ее разрушат. Считать это с помощью ЭВМ совершенно не обязательно.

Задавая те или иные формы обратных связей, можно получить любые, наперед заданные, динамические соотношения для параметров модели. Для студентов третьего-четвертого курса такое упражнение является полезной практикой, но научное значение подобной деятельности, разумеется, равно нулю.

Наша критика носит направленный характер и относится не к конкретным результатам, полученным Д.Форрестером, даже не к самой модели, но к самой идеологии системного моделирования глобальных процессов. Несколько утрируя, можно сказать, что данная идеология порождает модели, которые тривиальны там, где они априори верны, и содержательны там, где они заведомо ошибочны.

Основные претензии к принятой "Римским клубом" схеме моделирования сводятся к следующему:

– Отсутствует определение и формальное описание исследуемой системы.

– Выбранное число параметров недостаточно для содержательного анализа этой системы.

– Обратные связи между параметрами и потоками (уровнями и темпами) задаются искусственно и не отражают ни общесистемных закономерностей, ни свойств конкретной исследуемой системы.

Как результат, границы применимости глобальных системных моделей не определены, статус возникающих в них расходимостей совершенно неясен, а прогнозы и рекомендации к действиям носят все черты "подгонки" под заранее заданный ответ.

– 3 -

Во второй половине 1970-х годов глобальное моделирование широко использовалось в качестве идеологического оружия. Поскольку "Мировая динамика" была первой альтернативной марксизму моделью, оперирующей нетривиальными смыслами Будущего, она пользовалась громадной популярностью среди советской интеллигенции. Эта популярность дополнительно подогревалась не совсем уверенными попытками КГБ внести работы Д.Форрестера и Д.Медоуза в реестр запрещенных книг.

Я далек от мысли обвинить "Римский клуб" в "заговоре с целью подрыва дела социализма", но его роль в идеологическом обеспечении заключительного этапа "холодной войны" еще ждет своего исследователя.

Примечательно, что советские исследования по экологическому прогнозированию вызвали гораздо меньший резонанс, нежели работы Д.Форрестера, хотя первые эскизные разработки появились в СССР на два года раньше. В 1968 году в журналах "Техника молодежи" и "Молодая гвардия" вышла сокращенная версия романа "Час быка", созданного писателем и ученым-палеонтологом И.Ефремовым. В этом романе анализировалось, в частности, поведение демографической статистики вблизи "пределов роста", рисовалась реалистическая версия переполнения экологической ниши вида Homo ("Век Голода и Убийств" на планете Торманс) и демонстрировались различные способы выхода из этой ситуации[7]. И.Ефремов рассмотрел механизмы обратной связи между системами "человек" и "природа", ввел принципиальное понятие "стрелы Аримана", обуславливающей преимущественное выживание вредных для человека биологических видов в условиях экологического "стресса" биоты, вызванного неконтролируемым ростом человеческой популяции.

Между прочим, в "Часе быка" была сделана попытка понять пределы применимости предположений, лежащих в основе концепции гипотезы глобального экологического кризиса. Оказалось, что принципиальное значение имеет культурная однородность: по И.Ефремову, Торманс, где произошла демографическая катастрофа с падением численности населения более чем на порядок, был искусственно заселенной монокультурной планетой и с этой точки зрения представлял собой систему, заведомо более простую, нежели Земля. Тем самым, ее динамика была примитивнее и "катастрофичнее". Для нашей планеты с ее огромными различиями в культуре и экономике, резонансные пики кривых, даже в моделях "пределов роста" оказываются сглаженными отрицательными обратными связями: кризисы перенаселенности, загрязнения и ресурсов, во-первых, не синхронизированы между собой и, во-вторых, носят локальный, а не глобальный характер – разнесены по месту и времени. Такая динамика тоже сулит мало радости, но, во всяком случае, она принципиально управляема.

В своих прогнозах И.Ефремов пользовался, видимо, не компьютерным, а обычным математическим моделированием, тем более что тенденции легко прослеживались на простейших моделях, а делать точные прогнозы с реальными датами не представлялось возможным ни аналитически, ни численно.

Позже Н.Моисеев предпринял попытку точно решить численную задачу, создав реалистическую модель "мировой системы". Оказалось, естественно, что поведение этой системы очень сложно и практически непредсказуемо; оно, однако, не носит катастрофического характера. Вернее, "мировую систему" можно "загнать" в форрестеровско-медоузский глобальный экологический кризис, но при очень специфическом подборе численных значений параметров[8]. И именно потому, что результаты не были катастрофическими, а, следовательно, сенсационными, они не получили широкой известности. Ни на Западе, где вовсю разворачивалось экологическое движение, ни в СССР, где всякое сомнение в неизбежности предстоящего кризиса воспринималось молодыми интеллектуалами как свидетельство работы на КГБ. Эпоха мировых войн заканчивалась. Мир вступал в век посттоталитарных демократий, и озабоченная страхом перед загрязнением среды общественность походила этому миру во всех отношениях.

После распада СССР на бывших советских территориях образовалось множество партий и группировок экологической направленности. Все они быстро продемонстрировали свою полную политическую и экономическую неэффективность. Рекомендации по немедленному закрытию "грязных" производств и атомных электростанций были хороши в теории, на практике же такие действия привели к экономическому коллапсу в масштабе регионов и целых независимых государств. В конечном счете, практически все выведенные из эксплуатации энергетические и производственные мощности пришлось задействовать вновь: полгода жизни без тепла и света ликвидировали у населения всякий страх перед "мирным атомом".

Ольгино, Ленинградская область, 2 июля 2001 года

[1] Б.Такман "Первый блицкриг: август 1914".

[2] Вопреки распространенному мнению, Ил-86 является на сегодня самым безопасным пассажирским самолетом в мире, да и Ту-154 последних модификаций по уровню надежности превосходит "евроаэробусы" всех модификаций.

[3] В действительности растет не число заболевших, а число зарегистрированных случаев заболевания.

[4] На XVII век приходится пик "малого ледникового периода". С конца этого столетия средние температуры начали возрастать, за триста лет они поднялись почти на градус. В конце XXII века начнется "малый климатический оптимум": средняя температура возрастет еще примерно на градус и, как и в "эпоху викингов" в Гренландии будут расти леса, а на Ньюфаундленде появятся виноградники. Затем температура снова начнет падать. Длительность этого цикла составляет 1.200 лет, амплитуда колебаний температуры от 2 до 2,5 градусов.

[5] Что не помешало им инициировать целый ряд откровенно уродливых и безумно дорогих проектов, вроде австралийской "солнечной башни": "Башня диаметром 130 метров [и высотой 1 километр] будет производить электричество, используя для этого восходящие потоки воздуха, нагреваемого лучами Солнца. У подножия башни раскинется огромная теплица диаметром семь километров; воздушные массы, нагретые в ней, будут устремляться в трубу, вращая попутно турбины электрогенераторов, установленные в ее основании. Благодаря теплозащитным материалам, использованным в конструкции теплицы, воздух будет продолжать нагреваться даже ночью. Мощность станции должна составить до 200 МВт. Ее гигантская башня, более чем в два раза превосходящая самые высокие в мире башни-близнецы Petronas Towers Городского центра в Куала-Лумпуре, будет видна с расстояния в 80 километров. Австралийская компания EnviroMission планирует построить очередное чудо света в пустыне на границе штатов Новый Южный Уэльс и Виктория. Стоимость проекта оценивается в $308 млн. (около €595 млн.)".

[6] Р.Исмаилов "Парадоксы когнитивизма".

[7] Кроме очевидной для советского исследователя идеи замены стихии рынка плановым хозяйством, была предложена совершенно неортодоксальная схема контроля численности населения. После Века Голода на Тормансе сложилась особая "посткатастрофическая" культура, с высокой статистической частотой молодежных самоубийств. Такая культура в условиях государственно-монополистического капитализма привела к созданию классового общества, причем низший класс – КЖИ (короткоживущие) в возрасте 26 лет уходили во Дворцы Нежной Смерти. Регулируя соотношение между КЖИ и долгоживущей интеллигенцией, правительство добивалось идеального демографического баланса, при этом рождаемость на планете оставалась на довольно высоком уровне, что позволяло в полной мере эксплуатировать "пирамиду таланта", где на одного гения "наверху" приходится миллиард новорожденных детей "внизу". В известном смысле, Торманс – идеальная реализация предложенной Д.Форрестером стратегии установления глобального равновесия. Другой вопрос, что это равновесие навсегда зафиксировало "посттравматический синдром" в масштабе целой планеты, а культура Торманса, отличающаяся замкнутостью, жесткостью, сравнительно низким уровнем жизни и неравномерностью в распределении материальных благ, вызывает мало позитивных эмоций.

[8] Позднее эта технология расчетов была использована для компьютерного моделирования термоядерного конфликта, что привело к созданию гипотезы "ядерной зимы".

Сергей Переслегин, Елена Переслегина

"Того, что достаточно для Геродота…"

"Такие проделки, царевна, и правда больше никому не

удаются, но я могу поклясться, что никакой он не бог еще и

потому, что все его чудеса не имеют никакого смысла. Он

нас поражает, но когда удивление проходит, мы

испытываем разочарование. В первые дни мы просили у

него все новых и новых чудес – нам было интересно; но

потом они нам приелись, и говоря по правде, нам даже

стало стыдно, да и ему тоже, потому что фокусы эти просто

забава и никакого толку от них нет. А разве бог станет

стыдиться своих чудес? Станет себя спрашивать, какой в

них смысл?"

Т. Уайлдер. "Мартовские иды".

(1) Шестидесятые и двухтысячные

"Сумма технологии" была создана в самом начале шестидесятых годов ХХ века и вобрала в себя мироощущение предыдущего десятилетия. Может быть, это было и самое счастливое время в долгой истории городской европейской культуры, но сегодня она кажется слишком уж простой – эпоха ламповой электроники и реактивной авиации.

Позитивистский подход господствовал безраздельно, хотя в построениях теоретиков проступали контуры совершенно иных Вселенных. "Ум истончался в преньях о вампире…" Все же, мир оставался четким, как черно-белая фотография. Прошлое было фиксировано, настоящее – известно, а неопределенность в картине будущего создавалась лишь угрозой термоядерной войны. Война была вероятной, и, следовательно, вероятностной: это слово должно было напоминать о волновой механике, квантовом дуализме, соотношении Гейзенберга, "копенгагенской трактовке", – о всем том понятийном аппарате, который архивирован нарративом "вероятность". Подобных параллелей, однако, не проводили. Наверное, потому, что техника анализа семантических спектров, позволяющая находить неочевидные метафорические соответствия, будет создана В.Налимовым лишь спустя два десятилетия.

"Сумма технологии", как и любая хорошая научная работа, в чем-то выходит за рамки своего времени, в чем-то соотносится с ним. "За первое – мое уважение, за второе – улыбка"[1].

Проблема состоит не в том, чтобы указать на те или иные ошибки Ст.Лема -это уже сделано в редакционных примечаниях. За сорок лет изменилось само "пространство решений", да и понятие истинности стало иным. В известном смысле, эта статья – просто добавочная глава к "Сумме…", призванная оттранслировать ее смыслы на язык нулевых годов XXI столетия.

1

Время безраздельного господства традиционной науки завершилось на рубеже 1970-х. К этому времени физический мир казался уже изученным, и предметом естественнонаучного познания стала высшая психическая деятельность. После ряда беспомощных и бесполезных экспериментов (у Ст.Лема описаны опыты О.Тихомирова, якобы доказывающие, что интуитивное видение есть иллюзия и самообман) выделилось два основных направления исследования.

"Парапсихологи" начали изучать "нечеткие способности", присущие человеку[2]. В результате был получен огромный массив статистических данных, ничего не доказывающих и не опровергающих. По сей день одни и те же экспериментальные серии по-разному интерпретируются адептами и противниками экстрасенсорного восприятия. Можно предположить, что как первые, так и вторые кардинально недооценивают сложность проблемы.

Статистические законы не применимы к "единичным случаям" и физически точны, когда число событий сопоставимо с числом Авогадро, то есть, порядка 1023. Экспериментальный материал в области парапсихологии образуют сотни тысяч испытуемых и десятки миллионов опытов (таким образом, грубая оценка "сверху" дает число измерений порядка 107). При такой разреженности "облака событий" степень пригодности статистических законов неочевидна и, в сущности, определяется процедурой интерпретации. Всякая экспериментальная серия будет давать некое отклонение от случайного распределения. Такое отклонение можно объяснить теорией вероятности, а можно – существованием "парапсихологических полей". Но "вероятность" всегда намекает на квантовые эффекты и рождает призрак "проблемы скрытых параметров" или ее близкого аналога. Если парапсихологические явления представляют собой макроскопические квантовые эффекты, то для их регистрации требуется эксперимент, много более точный, нежели средневековое убожество с угадыванием карт Зенера. Понятно, что "квантовый" характер парапсихологии – это лишь простейшая догадка, в то время как реальный механизм может быть намного сложнее. Если, конечно, он существует.

Таким образом, тридцать с лишним лет исследований принесли лишь два "реперных факта", которые не согласуются между собой. Вся индустрия азартных игр работает "против" гипотезы о "нечетких способностях". С другой стороны сравнительная надежность прогнозов общественного мнения (а в широком смысле – вся индустрия рекламы) доказывают существование парапсихологических сил и их родство с социоглюонным взаимодействием[3]. Между этими крайностями имеется огромное количество "единичных" случаев ясновидения или телепатии, которые не могут быть исследованы статистически, но создают – у непредвзятого человека – вполне определенное впечатление.

Второе направление исследования было в чем-то комплементарно парапсихологии, а в чем-то альтернативно ей. Речь идет об открытии и исследовании измененных состояний сознания. На этом пути наука Запада непосредственно столкнулась с трансценденцией Востока и обнаружила, что Вселенная не сводима к физическому миру.

Это открытие сначала вызвало шок, потом – ливень исследований (инициированных армией и ею же запрещенных, как только выяснилась их абсолютная военная бесполезность) и, наконец, обернулось "революцией сознания". Государства подавили первый опыт предельного раскрепощения психики ради новых горизонтов восприятия мира (и не случайно по обе стороны "железного занавеса" это обернулось тотальным наступлением реакции), но некоторая часть накопленного опыта была сохранена и востребована.

Когда создавалась "Сумма Технологии" господствовало всеобщее убеждение, что существует "правильная" картина мира. Одни видят ее лучше (понятно, что это ученые), другие – хуже, есть и совсем "слепые" – они целиком и полностью находится в плену заблуждений. Последовательная позитивистская трактовка мироздания настаивала на объективности Истины. "Революция сознания" разрушила этот мираж, заменив единую картину мира совокупностью личных Тоннелей Реальности[4].

Тоннель Реальности – это тоже чертеж Мироздания, но Мироздания субъективного, отвечающего убеждениям данного конкретного человека и только для этого человека существующего. Все Тоннели хотя бы в чем-то различны, но некоторые из них могут перекрываться в значительной информационной области: так возникают идентичности, структурирующие социумы.

Тоннели Реальности могут быть шире или уже, но ни один из них не охватывает Вселенную. Поэтому нет "правильной картины мира", есть элементы мозаики, из которых эта картина может быть составлена теми, кто научится интегрировать Тоннели. (Метафора мозаики, возможно, не вполне точна. Правильнее было бы назвать индивидуальный Тоннель Реальности фрагментом голограммы. По такому фрагменту можно восстановить всю картину, но чем он меньше, тем хуже качество изображения).

Естественнонаучное понимание мира, в рамках которой создавалась "Сумма", воспринимается сейчас, как один из фрагментарных Тоннелей.

2

Хотя Тоннелей Реальности сколь угодно много, способов познания известно всего три, и с этой точки зрения статус науки остается очень высоким. Лишь она распаковывает смыслы природы и общества, предлагая Человечеству устойчивое, воспроизводимое, транслируемое знание. Но только искусство (субъективное, личное, эмоциональное познание) распаковывает смыслы человеческой жизни. И лишь трансцендентное, экзистенциальное познание способно переносить информацию между индивидуальными Вселенными, объединяя миры и рождая идентичности.

Так это видится сейчас, на пороге XXI столетия от рождества Христова.

3

Современное прочтение "Суммы Технологии" должно опираться на представление о Тоннелях Реальности, на равноправие форм познания и, наконец, на фундаментальное для экзистенциальной психологии понятие контуров сознания.

В работах Т.Лири[5] и Р.Уилсона рассматривается восемь таких контуров, но лишь первые шесть из них вполне доступны для восприятия. Согласно данной модели поведение человека (в том числе и высшая форма этого поведения – познание) может быть представлено как результат взаимодействия жестко заданных (импринтированных) программ, образующих паттерны поведения. Наиболее древним является биовыживательный контур, связанный с образом Матери. Этот контур "отвечает" за биологическую "просто жизнь", и, в частности, за питание. Он инициирует чувство безопасности и инстинкт самосохранения. В известном смысле он связывает данную личность со всей предшествующей историей биологической жизни на Земле.

Территориально-эмоциональный контур метафорически замыкается на образ Отца. Контур "отвечает" за агрессивное и уступчивое поведение, за контроль над определенной территорией, порождает понятие иерархии и служит паттерном для таких фундаментальных организующих структур, как армия и национальное государство.

Семантический контур первый, который можно назвать "специфически человеческим". Он "отвечает" за членораздельную речь и определяет наличие у индивидуума разума и его ограничений. Семантический контур "аппаратно поддерживает" логическое и математическое мышление и является Образом науки.

Социополовой контур прорисовывает характер взаимодействия людей в больших организованных группах. Часто ошибочно полагают его простоту, древность и повсеместную импринтированность. В действительности, социополовой контур возник (как социальное, а не индивидуальное "изобретение") не ранее Средневековья. Он обуславливает принципиальную возможность существования больших городов, тоталитарных идеологических структур и современной индустриальной цивилизации.

Эти четыре контура образуют первый Круг психики и относятся к прошлому и настоящему. Следующие четыре должны или могут быть инсталлированы в будущем.

Пятый, нейросомантический контур, есть некий аналог биовыживательного, но на ином – информационном, метагалактическом уровне. Он пассивен и инстинктивен, но речь идет об инстинкте мыслесохранения, пассивном проникновении в тайны мироздания через интуитивные "проколы сути" и трансцендентные практики. Сутью "революции сознания" была случайная или принудительная инсталляция пятого контура при помощи галлюциногенов. В наше время использование таких препаратов строго запрещено, взамен разработаны трудоемкие, но, как будто бы, безопасные тренинговые упражнения[6].

Людей, свободно оперирующих понятиями шестого, нейрогенетического, контура, очень мало. Насколько можно судить, этот контур управляет связью индивидуума и коллективного (в том числе, видового) бессознательного. Мы не знаем, какими возможностями овладевает человек, полностью инсталлировавший у себя этот поведенческий паттерн. Во всяком случае, Боги и Демоны, похоже существуют именно на этом уровне.

Предыдущий, пятый контур позволяет излечивать целый спектр соматических болезней. Шестой, по-видимому, дарует телесное бессмертие. Высшие контура (нелокальный квантовый и контур метапрограммироваия) обеспечивают связь индивидуума со Вселенной, но на сегодняшний день представляются очень далекой от Homo Sapiens абстракцией.

4

Контурная модель четко высвечивает противоречие: наука, как метод познания мира, пронизывает все уилсоновские контура, но наука, рассматриваемая как основа картины мира (акцептованного Тоннеля Реальности) целиком лежит на третьем, семантическом уровне; она не только ограничена, но и гордится своей ограниченностью.

Это противоречие, осознанное, отчасти отрефлектированное в последней четверти XX века, привело к серьезным социальным и цивилизационным последствиям.

Прежде всего, необратимо нарушилось равновесие между наукой и лженаукой.

Связано это было с процессом огосударствления науки, который начал развиваться в конце XIX века и ускорился после создания атомной бомбы. Государственное финансирование сначала привело к росту исследований, но затем случилось неизбежное: официальная наука, охваченная административным управлением, потеряла креативность[7]. Так наука постепенно покинула позицию "творца" – "распаковщика истинных смыслов", и заняла позицию "критика" – "ниспровергателя смыслов ложных".

В концу ХХ столетия наука приобрела замкнутый, более того – кастовый характер, а процесс познания был полностью регламентирован, дабы удовлетворять сакраментальной формуле "отрицательный результат – тоже результат". Тогда наука быстро разделилась на государственную, которая сейчас получает преимущественно отрицательные результаты и очень скоро начнет получать только их, и корпоративную, в чью задачу, отнюдь, не входит выяснение истины.

С другой стороны, информационное поле цивилизации стало настолько насыщенным, а методы работы с информацией (компьютер, сеть, поисковые системы) настолько технологически простыми и удобными, что познание перестало нуждаться в методологической организации. Иными словами, возродилось индивидуальное мыслетворчество доиндустриальной эпохи, когда просвещенные аристократы играли в вист и в перерывах между робберами обсуждали упругие свойства идеального газа.

В результате, четкая дихотомия науки и лженауки, характерная для эпохи 1960-х, потеряла смысл. Сейчас, скорее, противопоставлены две формы научного познания – креативное(движение к) и критическое(бегство от).

5

Наука в узком смысле этого термина, наука индустриального общества, содержит обязательную отсылку к опытному знанию (формула: "…следует из опыта существования человечества"), таким образом, она включает базовые конструкты четвертого, социо-полового, психического контура. В ряде случаев такие взаимосвязи могут модифицировать поведение науки вплоть до потери ею атрибутивного свойства объективности. Примеры тому многочисленны. Это и выполнение "научных обоснований" по заказу государства или бизнесструктур, и, например, модификация результатов исследования в соответствии с текущим состоянием общественной морали.

В 1963 году пространство технологий было непосредственно связано с "камбиевым слоем" науки. Сейчас выделился целый класс исследователей, которые не занимаются наукой. Они либо конструируют технологии (объясняют, "как сделать"), либо работают в креативном слое – занимаются философией/религией/трансценденцией/эзотерикой, то есть, в конечном итоге тем, что в XIX столетии было принято именовать метафизикой.

Согласно их утверждениям, технология может опираться на науку, но это, вообще говоря, совершенно не обязательно. Так, ряд вполне работоспособных технологий древнего мира эксплуатирует трансцендентное познание в форме религии; катапульты и баллисты, равно как и корабли, серийно строились задолго до появления соответствующих разделов фундаментальной и прикладной науки.

Метафизика же вообще не может опираться на науку. Дело в том, что она напрямую "работает" с теми парадигмами, постулатами и аксиомами, которые рассматриваются в науке, как априорная данность. Наука принципиально не способна ответить на вопрос о своих иррациональных основаниях – хотя бы потому, что ответ будет субъективен и иррационален "по построению".

Кроме того, метафизика явно включает субъективные элементы. Например, в процедуре квантово-механической "зашнуровки" прямо учитывается влияние личности исследователя на предмет исследования.

Метафизика очень скептически относится к понятию доказательства. В самом деле, математический вывод есть приемлемое доказательство для личности, у которой импринтирован третий контур. Но приказ (или прямое проявление силы) служит доказательством на уровне второго контура. Общественная мораль, выраженная в законах, есть "доказательство истинности" на четвертом контуре. Индивидуальное прозрение (видение) – на пятом. Первый контур не содержит в себе противоречий, преодолением которых являются доказательства, а "старшие контура", начиная с шестого, по-видимому, преобразуют противоречия автоматически.

Таким образом, очень трудно найти убедительную причину, по которой обязательно следует приводить доказательства суждений, отвечающие определенному научному стандарту: наличие математической модели, ссылки на предшественников, опытные обоснования и пр. Замечу в этой связи, что уравнение Шредингера, например, не доказано. Оно было написано, и с тех пор им пользуются. Равным образом, не доказан принцип неопределенности Гейзенберга. Менее известен тот факт, что все так называемые "доказательства" справедливости общей теории относительности (смещение перигелия Меркурия, отклонение луча света в поле солнца и т.д.) могут быть интерпретированы в рамках ньютоновской механики, причем для этого строится один-единственный эпицикл, являющийся для любого астронома истиной в последней инстанции: признается, что Солнце имеет нетривиальную внутреннюю структуру.

Конечно, такое положение дел порождает проблему "критерия истинности", в общем виде неразрешимую.

(2) Информационное пространство и информационные объекты

Когда создавалась "Сумма Технологии", предполагалось, что возможности Человечества оперировать энергиями будут развиваться экспоненциально. Это подразумевало ионные и атомно-импульсные ракетные двигатели к концу шестидесятых, термоядерные электростанции – в восьмидесятых, первые опыты с фотонным приводом в начале девяностых. Во всяком случае считалось очевидным, что к рубежу веков будет полностью освоена "Малая Система", а в зоопарках появятся марсианские животные. Сегодня мы знаем, что никаких "прорывов" в двигателестроении и топливной энергетике не произошло: по прежнему "кровью" экономики является нефть, самолеты не стали ни на йоту быстрее, безопаснее или вместительнее, а вывод грузов на орбиту все еще осуществляется с помощью химического топлива.

Не оправдались и предположения, что после окончания "Холодной войны" жизнь станет более безопасной, а политика – предсказуемой. В точности наоборот: крушение биполярного миропорядка привело к структурному хаосу в международных отношениях и резкому возрастанию напряженности. Прогрессирующий распад некогда единого мира на домены, поглощение этих доменов религиозными идентичностями разных толков, нарастающие этно-культурное перемешивание, – все это дало У.Эко основание говорить о приходе "нового феодализма"[8].

В рамках тех временны х масштабов, которыми оперирует "Сумма Технологии", подобное развитие событий может рассматриваться как малосущественная флуктуация. Речь идет не в том, что Ст. Лем что-то предсказал "неправильно" – "Сумма…" – это не пророчество Нострадамуса, а, скорее абрис тех далеких берегов, "о которых в лоции нету". Автор создал блок-схему цивилизационных паттернов, развернутую на тысячелетия. Но "все, что мы читаем, мы читаем про себя", и в наши дни контекст восприятия сильно переменился.

Нас гораздо больше интересуют информационные и духовные аспекты развития цивилизации, нежели материальные и энергетические.

"Гипотеза о выращивании информации" задает самый многообещающий (на сегодняшний день) вектор развития из числа предлагаемых "Суммой Технологии". Понятно, что трудолюбиво выстроенные Ст.Лемом эволюционные схемы годятся только в качестве "доказательства существования". Действительность оказалась и проще, и интереснее.

1

Способность информации порождать новую информацию (то есть, в терминах неравновесной термодинамики – образовывать автокаталитические кольца) была известна задолго до первых публикаций по синергетике. Строго говоря, таким производством новой информации "из ничего"[9] является вся история жизни на Земле, и не удивительно, что "эволюционный подход" столь широко использовался в "Сумме Технологии".

С совершенно других позиций к проблеме выращивания информации подошли математики. Надо сказать, что в отличие от естественных наук (и даже от философии) математика не опирается на опытное знание. Следовательно, в ее построениях нет ничего, что не содержалось бы в исходной аксиоматике. "Математическая костюмерная", о которой писал Ст.Лем, не нуждается в "ткани". Ей требуется только работа "портного".

Долгое время считалось, что эта особенность математики связана с ее "умозрительностью" и не может быть использована в реальной жизни. Такая точка зрения господствовала и после того, как нашли практическое применение неэвклидовы геометрии, тензорное исчисление, некоммутативные группы. Ключевым термином было именно "нашли применение": предполагалось, что те или иные "наряды из костюмерной" оказались востребованными по причинам, в значительной мере случайным.

Ситуация изменилась в связи с разработкой в семидесятые годы "аналитической теории S-матрицы", когда сугубо математические преобразования были непосредственно "переведены" на язык физики. Следует подчеркнуть, речь идет не о формальном использовании математического аппарата для решения физической задачи. Суть теории в том, что из очевидных математических требований к матрице рассеяния (она должна быть аналитической комплексной функцией своих переменных) выводятся нетривиальные физические следствия.

"Аналитическая теория S-матрицы" позволила довести некоторые простейшие задачи рассеяния до стадии численных ответов. В более сложных случаях вычислительные трудности оказались непреодолимыми, однако, принципиальная возможность самоструктурирования информации не только в идеальном мире математических абстракций, но и в физическом пространстве была доказана.

2

Следующий принципиальный шаг был сделан в области лингвистики, где русским ученым и философом В.Налимовым был предложен принципиально новый подход к "проблеме значения"[10].

В.Налимов ввел фундаментальное понятие "семантического спектра". В узком смысле этот термин обозначает совокупность всех значений того или иного понятия. В широком – меру неоднозначности при любых преобразованиях семантического пространства.

Понятно, что можно говорить о спектре не отдельных слов, но согласованных мыслеконструкций. На этом пути удалось сформулировать три важнейших закона:

– семантический спектр системы включает в себя спектры всех понятий, образующих систему, но не обязательно сводится к ним;

– чем более связаны семантические спектры систем, тем ближе друг к другу законы, описывающие онтологию этих систем;

– поведение системы может быть описано через последовательный анализ ее семантического спектра.

Последнее утверждение представляет собой базис технологии "распаковки смыслов"[11]. На практике оно означает, что языковая среда может играть в науке ту же роль, которую играет математический аппарат: кроме "аналитической" возможна "лингвистическая теория S-матрицы" (или синтеза макромолекул).

Труды В.Налимова были созданы в первой половина XX столетия (в значительной мере, как обобщение опыта квантовой механики: В.Налимов обратил внимание на то, что "нечеткая логика" разговорного языка соответствует "копенгагенской трактовке" волновой механики). Однако, идеалистическая теория семантических спектров, настаивающая на существовании взаимосвязи между материальным и информационным миром, не могла быть использована до расширения представлений о познании, вызванного успехами экзистенциальной психологии.

3

Дальнейшее развитие идей, предложенных В.Налимовым, привело в 1980 – 1990-е годы к построению теории информационных объектов. Современный подход к информобъектам использует аппарат теории множеств, но здесь разумно ограничиться описательной лексикой, характерной для первых публикаций.

Будем понимать под "информационным пространством" совокупность результатов семантической деятельности Человечества, "мир имен и названий", сопряженный онтологическому. Строго говоря, будучи первичным понятием, информационное пространство не может быть строго определено и задается в виде диалектического противопоставления материальному, физическому, предметному пространству.

Известно, что в материальном мире существуют живые объекты, обладающие свободой воли, интерпретируемой как поведение. Из симметрии пространств аналогичные конструкты должны существовать и в информационном мире. Такую, обладающую собственным поведением "живую информацию" будем называть информационным объектом.

Информационный объект можно также понимать, как самовозрастающую (самоструктурирующуюся) информацию, как Представление[12]автокаталитического кольца И.Пригожина.

Будучи "живыми", информационные объекты могут рождаться и умирать. Их физическим воплощением являются устройства, хранящие и перерабатывающие информацию – люди, группы людей, вычислительные системы, сети. Материальные носители могут заменяться без ущерба для информационного объекта, который, таким образом, представляет собой в терминах кибернетики программный, а не аппаратный комплекс. Следует различать физический носитель информационного объекта и воплощение этого объекта в материальном пространстве (Представление). Последнее обязательно существует – из той же симметрии пространств, обладает поведением и связано со "своим" объектом информационно и энергетически.

Простейшим способом получить информационный объект является схематический: берется схема искусственного интеллекта и проецируется на систему, в которой физическими носителями являются люди, группы людей, компьютеры. Полученная система "по построению" является апсихичной, однако, она способна пройти тест Тьюринга.

Информационные объекты такого типа называются Големами и известны издавна. Описаны, в частности, Гоббсом, Волошиным, Иоанном Лествиничником. Современная трактовка Голема, как искусственного интеллекта, логическими элементами которого служат люди, замкнутые в иерархическую организационную структуру, дана в статье А.Лазарчука, П.Лелика[13].

"Големы Лазарчука-Лелика" обладает весьма простым поведением, которое сводится к питанию, то есть, расширению контролируемой области информационного пространства и выживанию (сохранению и умножению своей "элементной базы"), по этим признакам Големы и идентифицируются.

Не все Големы суть государства и структурно эквивалентные им конструкты, но все иерархически организованные системы суть Големы. Заметим, что к данному классу информационных объектов относятся "гомеостатические регуляторы экономики", анализируемые Ст.Лемом.

Многочисленные эксперименты по сокращению управленческого аппарата всякий раз либо приводили к расширению этого аппарата, либо заканчивались крахом реформ и гибелью пользователя – физической или политической. Этот эффект не следует связывать с осознанными интересами бюрократии: ее пассионарная часть выигрывает от любых реформ, поведение же непассионарных элементов активного воздействия на динамику системы не оказывает. Но Голем, разумеется, не видит разницы между своими логическими элементами и воспринимает всякое сокращение их количества как непосредственную угрозу существованию.

Вновь подчеркнем, Голем, будучи информационным объектом, не сводим к своим элементам (чиновникам, если речь идет о национальным государстве). Соответственно, даже многократная замена аппарата не меняет характера информационных процессов в системе.

С другой стороны, Големы ни в коем случае не надо демонизировать. Это – обыкновенные гомеостатические регуляторы, возникшие естественным (эволюционным) путем. Их психика содержит миллионы, в крайнем случае – десятки миллионов клеток, то есть является весьма примитивной[14]. Големы поддаются управлению со стороны создателя (пользователя), приказы которого выполняются "во чтобы то ни стало", если только они не воспринимаются Големом, как угрожающие его существованию. В отсутствие распоряжений со стороны Пользователя Голем поддерживает существующее равновесие и перераспределяет информационные и финансовые потоки таким образом, чтобы обеспечить свой рост. Любой квалифицированный специалист, осведомленный о "программном коде" подобного "бесхозного" Голема, может занять позицию пользователя.

Отрицательное отношение к административным Големам, распространенное в среде интеллигенции, не оправдано. Стремление государственных Големов к безусловному выживанию, вероятно, спасло мир во время Карибского кризиса[15]. Конечно, сознание Големов ничего не знало об атомной бомбе и опасности ядерной войны. Но зато их подсознание имело доступ к психике "элементов" – чиновников и генералов, вполне отдающих себе отчет о возможных последствиях. И Големы, измученные "страшными снами", приняли все необходимые меры. (Среди многих странностей этого кризиса обращает на себя внимание безупречная работа связи, что для СССР 1960-х годов было очень необычно).

Важным свойством государственно-административных информационных структур является потенциальное всемогущество. Голем способен выполнить любое распоряжение, записанное в терминах его "программного кода" (разумеется, не угрожающее его существованию). Но он ничего не будет додумывать сам. Получив приказ произвести индустриализацию без привлечения иностранного капитала, советская административная система быстро и точно выполнила его. Мы говорим "ценой огромных человеческих жертв", однако Голем заботится только о количественной мере своей элементной базы, все остальное нужно оговаривать отдельно[16].

Големы интересны также с той точки зрения, что на их базе можно организовать систему управления экономикой, альтернативную рынку и даже самим товарно-денежным отношениям. Как известно, плановое хозяйство нельзя реализовать на практике, хотя с формальной точки зрения задача сводится к тривиальному решению системы линейных уравнений – размерность системы велика настолько, что в реальном времени уравнения не могут быть даже составлены. Однако, если население страны целиком включено в информационную структуру Голема, последний знает (на уровне подсознания) все необходимые коэффициенты в любые моменты времени. Но тогда "бессознательно" Голем знает и алгоритм, позволяющий с любой потребной степенью точности согласовывать матрицы производства и потребления, и такой алгоритм может быть распакован эволюционно.

Включим этот алгоритм в пространство смыслов, с которыми оперирует Голем, и вновь поставим ту же самую задачу: выровнять спрос и предложение. Найдем соответствующий алгоритм и опять поместим его в "бюрократическое пространство", которым оперирует Голем. "Намылить! смыть! повторить!" В общем случае получим бесконечную последовательность нерыночных регуляторов экономики, удовлетворяющих самым различным граничным условиям. Среди элементов этой последовательности наверняка найдутся и те, которые позволят построить "земной рай": экономику, удовлетворяющую любые личные и общественные потребности.

4

Кратко коснемся других типов информационных объектов.

Научная теория, даже самая примитивная, обладает собственным поведением[17]. Она воздействует на ту информационную область, в которой определена, модифицируя вероятности: факты, отвечающие теории, обретают бо льшую истинность. Если речь идет о классических философских и научных доктринах, способных создавать собственные Представления Универсума[18], воздействие настолько интенсивно, что должно быть интерпретировано как "рождение" и "уничтожение" фактов. Со временем такая доктрина замыкает информационное пространство на себя. Это приводит к формированию в обществе соответствующей идентичности и порождает макроскопический социальный эффект: общество теряет способность воспринимать какую-либо информацию, отвергаемую "господствующей теорией".

"Классические научные теории" представляют собой искусственный интеллект, логическими элементами которого служит организованное научное сообщество. Иными словами, эти информационные объекты структурно подобны Големам, но отличаются от них областью элементной базой и ее информационной организацией, а также – типом деятельности. Такие объекты называют Левиафанами. С технологической точки зрения они интересны, прежде всего, возможностью инициировать искусственную эволюцию науки, то есть, могут быть применены непосредственно для "выращивания" научной информации[19].

Весьма интересным классом информационных объектов являются эгрегоры, которые проще всего описываются в социопсихологическом формализме. Наличие глубокой, хотя и не очевидной связи между социальной и индивидуальной психикой дает возможность построить коллективный аналог разложения по субличностям. Такие "субличности социума" и называются эгрегорами. По построению они психичны и, разумеется, способны пройти тест Тьюринга.

Эгрегоры могут быть рассмотрены как типичные "квазичастицы": члены разложения коллективной психики в ряд по той или иной совокупности "ортогональных функций". Никто, однако, не мешает рассматривать эгрегор и как объект, существующий в обыденном смысле.

Рассмотрим взаимодействие человека с эгрегором. Понятно, что эгрегор модифицирует человека уже тем, что по-разному взаимодействует с различными субличностями. Если личность не держит свои субличности "в узде" (а это происходит практически всегда), эгрегор рано или поздно вызовет индуктивный "поворот личности в пространстве субличностей". При этом поведение человека модифицируется очень сильно. В некоторых случаях он может, например, умереть.

Человек, "правильно ориентированный" в информационном поле эгрегора усиливает это поле. С другой стороны, эгрегор по определению обеспечивает социализацию, то есть, импринт четвертого контура и функциональную работоспособность Тоннеля Реальности. Кроме того, эгрегор, как правило, поддерживает существование той или иной универсальной идеи, следовательно, его существование повышает семантическую связность.

Будучи структурно подобным (суб)личности, эгрегор способен осуществлять те же операции над информацией, что и человек – например, распаковывать смыслы или рождать новые.

В рамках концепции "выращивания смыслов" особый интерес представляют Динамические Сюжеты. Элементной базой таких объектов являются социумы, рассматриваемые в своем историческом развитии[20]. Сюжеты существуют в неизменном виде с мифологических времен, тем самым необходимо предположить, что "время" производится внутри Сюжета и определяется его императивами (Сюжеты обладают времясвязывающей функцией). Для наблюдателя, живущего во внешнем времени (то есть, не принадлежащего к данному сюжету), сюжет может передавать информацию из абсолютного будущего.

2001 г.

Написана в конце 2001 г. Опубликована в качестве послесловия к изданию Ст.Лем "Сумма технологии", серия Библиотека философской мысли (М.-СПб, АСТ, Terra fantastica, 2001). Здесь статья сокращена, приведены только те ее главы, которые касались языковых проблем.

[1] Р.Желязны. "Дворы хаоса". СПб, "Terra Fantastica", 1996.

[2] Речь идет о телепатии, психокинезе, ясновидении. И.Ефремов в "Часе Быка" назвал эти паранормальные явления "способностями Прямого Луча".

[3] Известно, что муравей, изолированный от своего муравейника, умирает, даже если все его витальные потребности удовлетворяются. Для человека воздействие "эффекта толпы" не столь наглядно, но вполне измеримо. Этот эффект может быть описан в терминах социоглюонного поля, создаваемого большими человеческими коллективами и оказывающего интегрирующее воздействие на поведение людей. Именно социоглюонными эффектами объясняется сравнительная простота массового гипноза по сравнению с индивидуальным. Способность человека улавливать социоглюонное поле, несомненно, носит паранормальный характер.

[4] Р.Уилсон Психология эволюции. СПб, Янус, 1999.

[5] Т.Лири "История будущего". СПб, Янус, 1999.

[6] Например, управляемое дыхание – ребефинг. (см. работы Ст.Грофа). Но, может быть, один из самых многообещающих способов оперирования пятым контуром предлагает Р.Бах ("Рожден, чтобы летать", "Чужой на Земле", "Чайка по имени Джонатн Лингвистон").

[7] Функции управления (администрирования) и познания не могут сочетаться в одной цивилизационной структуре, поскольку подразумевают несовместную организацию информационных потоков. Жизнесодержащая функция Управления носит с точки зрения Познания паразитный характер – и наоборот.

[8] У. Эко. Средние века уже начались, Иностранная литература, 1994, № 4.

[9] С точки зрения второго начала термодинамики следовало бы сказать "за счет взаимодействия с надсистемой "Вселенная",

[10] В.Налимов. Спонтанность сознания. М., Прометей, 1986

[11] В рамках построений В.Налимова аналитическую теорию S-матрицы можно считать примером "распаковки смыслов". Здесь роль онтологического пространства играет физический мир, а математика рассматривается как формальный "язык".

[12] В рамках теории информационных объектов Представлением называется метафора сложной системы в ином понятийном пространстве.

[13] А.Лазарчук. П.Лелик "Голем хочет жить". Официально опубликована только в 2001 году ("Мир Интернет", № 9), однако с начала 1990-х годов представлена в сети Интернет.

[14] Административный Голем является информационным объектом, оперирующим бюрократическими смыслами. Продуктами его деятельности являются распоряжения, представленные в виде документов, оформленных соответствующим образом. Такая деятельность выглядит высокоразумной, однако, Голем не создает смыслы, он лишь перемешивает их, используя тот или иной конечный алгоритм. Как и любой информационный объект, Голем содержит рефлективную петлю, которая позволяет сравнивать Текущую Реальность с целевыми установками и при необходимости модифицировать алгоритм. Таким образом, развитие Голема сопровождается эволюцией программного кода. Заметим, что наиболее удачные алгоритмы могут быть включены в пространство бюрократических смыслов, то есть – в "область определения" административного Голема. Само собой разумеется, данная деятельность является творческой и осуществляется вне механизма Голема – юристами, историками, чиновниками, изучающими процесс администрирования.

[15] Данный кризис носил аномальный характер по целому ряду параметров. Например, его хронологическая развертка зеркальна по отношению к абсолютному большинству политических конфликтов: вместо быстрого нарастания и медленной релаксации постепенное развитие и почти мгновенная нормализация обстановки. При анализе последних суток кризиса возникает устойчивое ощущение, что сработала не зависимая от чьей либо сознательной воли "аварийная защита" военно-политического "реактора".

[16] Эту проблему Ст.Лем адресовал Будущему, наметив контуры ее исследования в главе, посвященной автоматическим регуляторам.

[17] Смотри Переслегин С. "История – метаязыковой и структурный подходы". В кн. К.Макси "Вторжение". М., Спб, АСТ, Terra Fantastica, 2001 г. Представлена в сети "Интернет" с середины 1990-х.

[18] Дихотомии онтологического и информационного пространства соответствует противопоставление "наблюдаемой" и "фундаментальной" структуры системы, причем считается, что "наблюдаемое" поведение определяется процессами в фундаментальной области. Примерами классических научных теорий могут служить ньютоновская механика, дарвинизм, исторический материализм с его сакраментальной формулой, связывающей общественное бытие (фундаментальный уровень) и общественное сознание (наблюдаемый уровень).

[19] Необходимым условием является модификация "классической теории" с привнесением в нее квантовомеханической составляющей. Проще всего добиться этого, рассмотрев формальное воздействие "наблюдаемого" уровня на "фундаментальный" и связав уровни мыследеятельностной процедурой "зашнуровки". См. Переслегин С. Институты развития. Доклад на методологической школе 24 августа – 2 сентября 2001 г. в г. Трусковец.

[20] Иными словами, элементами сюжета являются не сами люди, а определенные паттерны поведения этих людей. В том плане, в котором Голем или Эгрегор "паразитирует" над человеческим сообществом, Динамический Сюжет "паразитирует" над историей. Подробнее смотри Переслегин С. "Кто хозяином здесь?" В кн. Переслегин С., Переслегина Е. "Тихоокеанская премьера". М., Спб, АСТ, Terra Fantastica, 2001 г.

"Северный гамбит"

Для Черчилля и Айронсайда высадка оказалась полнейшей неожиданностью, и в течение какого-то времени они были склонны даже рассматривать ее, как некий отвлекающий маневр. Лишь к середине дня, когда стало ясно, что немцы ведут боевые действия почти по всей южной оконечности Англии – от мыса Лизард до Ярмута, когда на Корнуолле и в заливе Лайм уже обозначился явный успех атакующих, которые соединили тактические плацдармы в оперативный и начали проникновение вглубь английской территории, когда попытка Портсмутской флотилии обстрелять плацдарм и уничтожить высадочные средства обернулась гибелью двух эсминцев, попавших под удары пикирующих бомбардировщиков из Шербура, когда выяснилось, что английские истребители отсутствуют в воздухе, – только тогда высшее руководство Великобритании убедилось, что оно имеет дело с серьезной операцией противника

Эта операция – высадка вермахта на Британские острова поздней осенью 1940 года – никогда не имела места в текущей Реальности. Она проведена в ходе стратегической ролевой игры и может рассматриваться, как одна из альтернативных версий истории, интересная для нас именно тем, что вся построена на «стратегии риска». Рассказ об операции опубликован в книге «Иные возможности Гитлера», здесь мы сохраняем структуру оригинального документа, стилизованного под популярную военно-историческую статью.

I. Совещания (1)

История изменения оперативных концепций, положенных ОКХ, ОКЛ и ОКМ в основу Английской кампании, может быть прослежена по стенограммам июльских «совещаний на высшем уровне» руководителей Вермахта. Мы уже отмечали, что командование сухопутными силами практически не интересовалась вопросами вторжения на Британские острова (шире – войны с Англией) по крайней мере, до падения Парижа и Вердена. В оправдание Гальдера и Браухича следует сказать, что до захвата бельгийского и нормандского побережья и выхода Франции из войны подобные авантюры действительно не входили в круг первоочередных задач ОКХ.

Первого июля Гальдер встречается со Шнивиндом из главного командования военно-морских сил и обсуждает с ним общие вопросы предстоящего вторжения. Впрочем, за весь разговор не высказано ни одной мысли, которая не являлась бы трюизмом. «Высокие договаривающиеся стороны» согласовали свои позиции в том, что для высадки потребуется абсолютное господство в воздухе, 1.000 малых судов и до 100.000 человек в первом эшелоне. Со вздохом облегчения было констатировано: если все необходимое будет обеспечено, «десантная операция, возможно, вообще не потребуется». В тот же день излишне осведомленный фон Лееб сообщает Гальдеру, что «высадка десанта в Англии, кажется, не предполагается». Несколько растерянно начальник штаба ОКХ объясняет, что какие-то оперативные разработки «должны быть сделаны в любом случае».

Третьего июля свои соображения представил начальник оперативного отдела ОКХ. Хотя операцию предполагалось назвать «Морской Лев», в этой, первоначальной, версии речь шла, скорее, о «Речном Льве»: «Характер операции – форсирование большой реки». В этот же день Г.Геринг, озабоченный потерей темпа в великом наступлении на западе, обратился к фюреру с просьбой «придать новый импульс борьбе германского народа» и срочно наметить стратегические цели летне-осенней кампании 1940 года.

Фюрер высказал серьезную озабоченность позицией Англии, которая, насколько можно было судить, не проявила каких-либо признаков готовности к переговорам. По его мнению, Рейх не заинтересован в окончательном разгроме Великобритании, поскольку это вызовет неизбежный распад Империи.

– Результат будет достигнут за счет бесценной немецкой крови, но Германия, не обладающая господством на море, не сможет воспользоваться плодами победы, которые сами упадут в руки Соединенных Штатов. Такая стратегия с нашей стороны кажется мне близорукой, вот почему я хочу обратиться с предложениями мира – если не к правительству Черчилля, то к королю Георгу.

– Однако можем ли мы быть уверенными, что в политике Англии возобладает здравый смысл, а не присущее этому нордическому народу упорство? Между тем, время работает против нас. Если Рузвельт победит на предстоящих выборах, союз между Великобританией и США станет еще более тесным. Со временем Сталин переварит оккупированную Советами часть Польши и получит плацдарм для прямого нападения на Рейх. С этой точки зрения разрушение «санитарного кордона» едва ли должно рассматриваться нами, как позитивный итог войны. Кроме того, какое бы уважение не питали бы мы к Дуче, оно не распространяется на итальянскую армию и королевский итальянский флот, не говоря уже об авиации. Если война затянется, Италия станет такой же обузой для «Оси», какой была Австро-Венгрия для кайзеровской Германии.

– Во всяком случае, – сказал А.Гитлер после минутного раздумья, – крайне желательно, чтобы план десантной операции против Англии был разработан в ближайшие дни – еще до того, как мы примем по этому вопросу политическое решение и независимо от того, какое решение будет принято.

Вечером того же дня Г.Геринг собрал совещание высших руководителей ОКЛ. Речь шла об итогах французской кампании и предстоящем развертывании авиационного наступления против Англии. Сразу же выяснилось, что о немедленном «воздушном блицкриге» не может быть и речи – слишком велики были потери, понесенные «люфтваффе» в мае-июне. Кроме того, состояние французских коммуникаций не позволяло быстро переместить операционную зону к побережью. По мнению командующих флотами, создание новой инфраструктуры было возможно не ранее середины августа.

– И это мое воздушное оружие? – воскликнул Геринг, ознакомившись со сводками численности истребительных авиагрупп.

Г.Герингу предстояло принять трудное решение. В связи с предстоящим десантом в Англию приоритет должен быть отдан производству высадочных средств, транспортных самолетов, десантных планеров. Это означало, что накануне самого тяжелого испытания, предстоящего «люфтваффе», придется сократить выпуск боевых самолетов и, прежде всего, истребителей. Ресурсов Германии (даже с учетом оккупированных территорий) было недостаточно для ведения большой войны.

Совещание ОКЛ 3 июля 1940 года пришло к двум весьма важным для дальнейшего хода событий выводам. Прежде всего, Ешоннек предложил немедленно передать фирмам Мессершмитта и Юнкерса заказ на срочное конкурсное изготовление тяжелого десантного планера, способного перенести через Ла-Манш груз весом до 20 тонн. Предлагалось в течение двух недель разработать проект и немедленно начать серийное производство «Гигантов[СБП1]». Кроме того, Геринг, испытывающий сильное недоверие к «рейхсмарине», приказал конструкторам «люфтваффе» разработать простой, надежный и технологичный десантный паром.

В этот же памятный событиями день 3 июля английский флот нанес предательский удар по разоруженным французским боевым кораблям. Сама по себе эта акция раскрыла желание англичан сражаться до конца и развеяла всякие сомнения высшего военного и политического руководства Рейха насчет необходимости высадки на Острова. Кроме того, «Катапульта» создала совершенно новую политическую обстановку в мире. Отныне возникала возможность достичь некоего взаимопонимания между Германией и Францией. Четко определилась линия США, как невоюющего союзника Великобритании.

Вскоре в ОКХ было выработана единая позиция относительно предстоящей десантной операции: высадка на широком фронте от залива Лайм до Фолкстоуна, шесть отборных дивизий в первом эшелоне, срок – август сентябрь. С 7-го июля штабы приступают к детальному планированию, начинаются специальные тренировки войск. Тринадцатого июля происходит отчетное совещание в Фонтенбло в присутствии фюрера, который прибыл самолетом из Бергхофа, подчеркнув тем самым особую значимость обсуждаемых вопросов[СБП2].

Доклад руководителя ОКХ звучал уверенно, но носил обтекаемый характер: флот должен обеспечить «мосты» от воздействия подводных лодок и надводных кораблей противника, борьбу с последними следует также возложить на авиацию и железнодорожные орудия. Выяснилось, что высадочные средства могут быть собраны не ранее, чем в течение восьми недель, причем самоходные паромы и баржи, только и пригодные для десантирования первого эшелона «все равно будут в совершенно недостаточном количестве

Шнивинд, представляющий Флот, заявил, что предложения армии «все еще изучаются» в штабе ОКМ, но, во всяком случае, высадка возможна только в определенные, строго фиксированные дни. Ближайшим таким днем будет 15 августа, затем – 15 сентября. В последующие месяцы проведение десантных операций представляется невозможным вплоть до поздней весны 1941 года.

По результатам этого совещания была отдана Директива № 16, содержащая концепцию высадки на южном побережье Британии (с проведением отвлекающих операций на острове Уайт и в Корнуолле), и началась конкретная тактическая подготовка к «Речному Льву». Она была ускорена, когда на мирные инициативы Гитлера, содержащиеся в его речи 19 июля, Галифакс, выступивший от имени правительства Его Величества, дал исчерпывающе холодный ответ.

Двадцать восьмого июля, в воскресенье, в ОКХ поступил любопытный документ, разработанный в штабе Редера. Шнивинд вежливо сообщал, что погрузку (да и выгрузку) десантных войск можно производить только и исключительно в гаванях, о каких-либо действиях с открытого берега не может быть и речи, и переправа первого эшелона займет не менее десяти дней. Прочитав это «экспертное заключение», Гальдер немедленно позвонил Браухичу и потребовал нового совещания в присутствии Редера и Геринга.

Это совещание началось 30 июля и растянулось на трое суток.

Прежде всего, определилось, что никакими человеческими и нечеловеческими усилиями подготовить десантную операцию к августу или даже сентябрю невозможно. Для нее просто не хватало тоннажа, и, предполагая, что его удастся в течение нескольких недель собрать и привести в сколько-нибудь годное состояние, ОКХ просто обманывало себя. Кроме того, Геринг не мог гарантировать полное подавление английской авиации. Воздушная война над Островами, хотя и складывалась в пользу немцев, протекала очень тяжело и не обещала быстрых результатов. Шнивинд (Редер вновь отсутствовал) настаивал на оперативной концепции ОКМ: высадка на узком участке фронта – желательно от Маргета до Фолкстоуна, и не более двух дивизий в первом эшелоне.

Грейфенберг возразил, что с тактической точки зрения это предложение неприемлемо: проще просто пропустить высаживающие войска через мясорубку. Шнивинд пожал плечами: ОКМ ничего другого обеспечить не может; даже такая операция возможна только при полном господстве в воздухе и все равно «будет сопровождаться истреблением германского флота». Фюрер сохранял молчание.

На следующий день он предложил идею, которая сначала вызвала изумление, а потом яростное, хотя и вежливое неприятие всех трех Командований.

– В связи с тем, что осуществить операцию в августе и сентябре не представляется возможным по организационным причинам, а задержка операции до весны 1941 года исключена по военным и политическим соображениям, я считаю единственным выходом провести операцию поздней осенью 1940 года – в дни туманов и штормов на Ла-Манше.

II. Игры спецслужб (1)

Как вспоминает Вальтер Шелленберг, в середине июля он обратился к рейхсфюреру СС:

– Мне совершенно не нравится операция «Виндзор». Кроме дипломатических осложнений с Португалией, она не сулит ровно никаких результатов.

– Вальтер, это приказ фюрера.

– Все равно. Представь себе, что англичане решили выкрасть кайзера Вильгельма второго.

– Ну и что? – поднял брови Гиммлер.

– Вот и я спрашиваю: ну и что?

Через несколько дней Шелленберг предложил свой собственный план тайных операций, важнейшее место в котором занимала «Ось».

«Надежность Италии, как союзника, вызывает серьезные сомнения. Следует помнить, что во время Данцигского кризиса Дуче отказался выступить на нашей стороне; итальянская армия открыла военные действия против Франции только тогда, когда поражение Третьей Республики стало свершившимся фактом. Собственно, никакого позитивного участия в войне Италия не принимает до сих пор.

В стране, прежде всего среди окружения короля, господствуют пораженческие настроения, резко усилившиеся после речи Галифакса. Не приходится сомневаться в том, что высшее командование итальянской армии готово совершить измену, вступив в прямые переговоры с врагом. Считаю необходимым инсценировать или спровоцировать такие переговоры».

– Ты хочешь завербовать Бадольо как обыкновенного платного агента?

– Примерно так.

– Надеюсь, ты понимаешь, что в случае провала этой операции ты поплатишься не только карьерой.

III. Совещания (2)

Гитлер подвел итог:

– Итак, мы констатируем, что все возражения против осенней высадки носят эмоциональный характер. Температура воды в Ла-Манше в ноябре около 13 градусов Цельсия, что является вполне приемлемым. Многодневные бури там возможны и даже вероятны, однако они бывают не только зимой, но и летом. Разница лишь в том, что зимой погоду регулирует Гренландско-Исландская атмосферная депрессия, а летом шторма, обычно, приходят из района Вест-Индии. Кстати, метеорологи считают наиболее неблагоприятным временем дни равноденствия, и с этой точки зрения идея десантной операции в сентябре вызвала бы у них большие сомнения.

Далее, при всем уважении к астрологии я должен решительно выступить против того, чтобы ее прогнозы оказывали определяющее влияние на ход военных действий. Я имею в виду ваши «фиксированные даты вторжения», Шнивинд. Вы сами загипнотизировали себя этими расчетами приливов и отливов. В истории человечества десантные операции осуществлялись в самые разные дни лунного месяца, и определялось это скорее факторами организационными и тактическими, нежели гидрологическими.

– Вы не специалист, – пробормотал Шнивинд.

Гитлер, у которого временами появлялся очень острый слух, посмотрел на него в упор:

– Поправьте меня, если я ошибаюсь, господин адмирал, но единственной успешной десантной операцией «Кригсмарине» была высадка в Норвегии, которая состоялась в первых числах апреля, то есть ранней весной.

– Продолжим, господа, – казалось Фюрер был даже весел:

– Политически было бы удобно начать высадку 4-го ноября, в день президентских выборов в США, или 7-го ноября, когда русские будут отмечать свой революционный праздник. Понятно, что окончательное решение будет принято с учетом прогноза погоды. Тем не менее, все приготовления к операции должны быть завершены к 1 ноября. Это – окончательная дата.

Необходимо в указанный срок решить все проблемы, связанные с высадочными средствами, прежде всего – самоходными. В этой связи представляются наиболее перспективными проекты, предложенные штабом ОКЛ и организацией Тодта. Следует развернуть их производство, имея в виду окончательную готовность в первой половине октября 1940 года. Директива на этот счет будет отдана немедленно.

В операции «Морской Лев» предполагается задействовать значительные силы, на данном этапе оцениваемые ОКХ в пятнадцать-двадцать дивизий. Общее руководство этими войсками я возлагаю на штаб группы армий «А», блестяще проявивший себя в Польше и Франции. Я прошу ОКХ выделить для десантирования отборные соединения, имеющие максимальный боевой опыт, тем более, что у нас достаточно времени, чтобы при необходимости пересмотреть состав армейских корпусов и даже сформировать новые высшие соединения.

Я безусловно поддерживаю точку зрения начальника генерального штаба: высадка должна быть произведена на широком фронте. Это затруднит противнику организацию контрманевра, а нам даст возможность рассредоточить высадочные средства, что существенно снизит неизбежные потери в них и дезориентирует разведку противника.

Далее, «Морской Лев» – первая операция Вермахта, для которой должно быть обеспечено тесное взаимодействие трех видов вооруженных сил – сухопутных войск, авиации и флота. Боевые действия в Норвегии и Дании носили ограниченный характер и в связи с этим, фактически, проводились помимо ОКХ, занятого в тот момент сложнейшими вопросами подготовки к Французской кампании. Сейчас мы собираемся привлечь к операции флот Рейха, до последнего корабля, почти всю германскую авиацию и значительные силы пехоты. Назрела необходимость назначить единого командующего стратегической группировкой, разворачиваемой против Англии. Поскольку и сухопутные силы, и ОКМ высказались в том смысле, что завоевание господства в воздухе является необходимой предпосылкой «Морского Льва», я возлагаю обеспечение координации родов войск на рейхсмаршала Германа Геринга, который получит необходимые дисциплинарные права.

И, наконец, последнее. При проведении весеннего наступления во Франции отвлекающие операции в Дании и, особенно, в Норвегии себя оправдали. В связи с этим я предлагаю предварить английский десант активными действиями на севере Европы – в Исландии, – Гитлер резко поджал губы, улыбка испарилась, короткий нервный вздох дал понять слушателем, что монолог диктатора окончен, а с ним и все дебаты о невозможности операции.

Восьмого августа Рунштедт представил первый набросок плана «Ред».

Идеология операции строилась на обеспечении внезапности. По мысли Рунштедта следовало продолжать энергичную подготовку к высадке, намеченной на середину сентября – вплоть до переключения действий «люфтваффе» на узлы коммуникаций и дороги. Погрузить на десантные транспорты ударные части первого эшелона. «Закрыть» французское побережье, принять демонстративные меры против «агентов англичан». После нескольких дней напряженного ожидания отложить операцию, высадочные средства «рассредоточить» в соответствии с новым планом десантирования. В течение последующих месяцев неоднократно проводить учебные посадки на суда. Постепенно заменить войска на побережье соединениями, выделенными для английской кампании.

Главный удар силами двух корпусов намечался на участке Гастингс – Брайтон, вспомогательный – одним корпусом – через Па-Де-Кале на Дувр – Фолкстоун. Предполагались также отвлекающие высадки малыми силами на острове Уайт, в заливе Лайм, в районе Лоустофта и на Корнуолле.

IV. Позиционная война в воздухе

Если у командующего 2-м воздушным флотом генерал-фельдмаршала А.Кессельринга и оставались иллюзии относительно уровня сопротивления английской авиации, то к началу августа они разбиты. «Прощупывающие» удары по английским аэродромам и портам, по судам в Ла-Манше, по важным в военном отношении заводам имели весьма ограниченный успех. В ходе боев выявилось наличие у противника «идеальной» системы дальнего обнаружения, построенной на широком использовании радиолокаторов. Истребительная авиация англичан управлялась централизованно, что давало RAF возможность легко маневрировать резервами. Наконец, обнаружились принципиальные недостатки тяжелого истребителя Bf-110, на который возлагались определенные надежды. Постепенно обеим сторонам становилось очевидным, что «люфтваффе» завязли в английской обороне.

В этих условиях Геринг принял решение упорядочить действия своей авиации. Командирам авиагрупп и эскадр он заявил, что смены не будет: необходимо напрячь все усилия и завоевать господство в воздухе перед вторжением, «которое состоится в первой половине сентября». Главные усилия были перенесены на подавление аэродромов истребительной авиации противника и пунктов ее управления.

Война приняла позиционные черты. Каждое утро волны истребителей и вслед за ними эскадры бомбардировщиков устремлялись через Ла-Манш. «Харрикейны» и «спитфайры» встречали их над водой, где завязывалась яростная схватка, постепенно смещающаяся к западу. По мере развития воздушного наступления английские аэродромы подвергались все большим разрушениям; ночами и в пасмурные дни – погода в середине августа была, скорее, на стороне Даудинга – их приводили в порядок, и все начиналось сначала. В воздухе отчетливо запахло «мясорубкой маасского района».

V.Совещания (3)

Десятого августа Редер представил Герингу очередной меморандум ОКМ. Для предстоящей операции «кригсмарине» располагали одним боеспособным броненосцем («Адмирал Шеер») и тяжелым крейсером «Хиппер». Еще к операции можно было привлечь три легких крейсера и четыре эсминца. Вывод был очевиден: «в сложившихся условиях действия против Исландии невозможны, обеспечение десантной операции сухопутных сил, даже на узком участке, представляет значительные трудности». Подписи, печать.

Тринадцатого числа фюрер пригласил для обмена мнениями Геринга, Редера и Шнивиндта.

– В настоящее время заканчивает испытания линкор «Бисмарк». Что мешает использовать его в предстоящей операции?

– На корабле не смонтирована система управления огнем. Кроме того, «Бисмарк» только начал испытания, и они продлятся не менее полугода.

– Линкоры «Шарнхорст» и «Гнейзенау»?

– Корабли получили серьезные повреждения в Норвежской кампании, ремонт потребует нескольких месяцев.

– «Лютцов»?

– Также поврежден взрывом мины, нуждается в ремонте.

– Господин адмирал, я хотел бы обратить Ваше внимание на то, что все эти корабли – все, без исключения, равно как и эскадренные миноносцы Z5, 6, 7 и 15 нужны мне 1 ноября 1940 года. Никакие отговорки не принимаются. «Шарнхорст» уже два месяца находится в доке, еще два с половиной месяца в вашем распоряжении. В конце концов, не сильнее же он поврежден, нежели «Зейдлиц» после Ютландского боя?

Кроме того, мне нужны оба новейших корабля – и «Бисмарк», и «Принц Ойген». Свои испытания они пройдут в ходе первого боевого похода.

– Такой поход может оказаться для них последним, – сказал Редер. – Корабль, не освоенный экипажем, представляет собой лишь иллюзию боевой мощи.

– Англия и Исландия важнее судьбы этих кораблей.

– Операция в Исландии невозможно принципиально.

– Почему это?

– Тому есть множество причин, которые поймет любой моряк.

– Ну так объясните мне эти причины. В конце концов, вы разговариваете с главой государства и вашим главнокомандующим.

– Корабли не могут двигаться крейсерским ходом в зоне плавучих льдов – это понятно?

– Нет, господин адмирал. И должен вам сказать, что это непонятно не только мне. В связи с этим я хотел бы заслушать мнение человека, которого никто не сможет упрекнуть в слабом знакомстве с морем. Я пригласил на это совещание капитанов «Северо-Германского Ллойда».

(…)

– Да, нам приходилось идти полным ходом в зоне ледовой опасности. В принципе, это запрещено правилами, но на Северной Атлантике так поступают все – я имею в виду капитанов пассажирских лайнеров. У каждого из нас есть в памяти случай, когда его корабль чудом избежал столкновения со льдами, или с трудом увернулся от другого судна. Мы вынуждены идти на риск. Слишком велика конкуренция. Ни наша кампания, ни англичане, ни французы, ни даже итальянцы никогда не нарушат расписание без действительно веских причин.

– Безопасность вы не считаете веской причиной, Арренс[СБП3], – резко спросил Шнивиндт.

– Действия, о которых мы сейчас говорим, содержат элементы риска, но не создают прямую угрозу безопасности плавания. Откровенно говоря, нас всегда удивляла позиция военно-морских офицеров. Отставников, которые приходят на торговый флот, приходится переучивать несколько лет. Они считают сомнительными самые обычные маневры.

– Например? – спросил Гитлер.

– Ночная швартовка и выход из гавани. Плавание в условиях ограниченной видимости. Плавание в тяжелых погодных условиях – собственно, такие условия стоят в Северной Атлантике всю зиму. Проход малознакомым фарватером: мне, например, как-то пришлось вести лайнер по реке Святого Лаврентия. В принципе, там лоцманская проводка, но тогда как раз началась забастовка лоцманов.

– И вы бы взялись довести «Бремен» из Тронхейма до Рейкьявика? В ноябре, практически в полярную ночь, среди ледовых полей и при условии, что весь английский флот будет искать вас?

– Конечно. Это же всего 1.100 морских миль.

(…)

– Вернемся к «Шарнхорсту». Что мешает ввести его в строй к ноябрю?

– У него погнут гребной вал.

– И что, его трудно выправить?

Редер уже перестал скрывать свое бешенство:

– Конечно, вы сейчас позовете кого-нибудь, кто объяснит нам, что его можно выправить русской кувалдой, например.

– Послушайте, Редер, вы отдаете себе отчет, что ваша нынешняя деятельность попахивает государственной изменой? За месяц руководство флота не сделало ничего. Просто ничего. Торпеды как не взрывались, так и сейчас не взрываются, проектирование десантного парома еще толком не начато, к ремонту эсминцев и переоборудованию кораблей, захваченных в Дании, Голландии и Норвегии, не приступали. Зато в течение всего этого времени руководство флота с неимоверным упорством ищет аргументы, оправдывающие свое бездействие – настоящее и будущее.

Флот простоял на приколе всю Польскую кампанию, ничем он не проявил себя и во время великого сражения на Западе. Единственная осмысленная операция с участием флота – Норвежская – была проведена вопреки позиции руководства ОКМ. Я вижу причины такого положения дел в том, что вы называете «старыми морскими традициями». В 1918 году эти традиции обернулись восстанием в Киле и позорной капитуляцией. Действительно, чего ждать от флота, самой славной страницей истории которого является самозатопление?

– Это обвинение несправедливо, – прошептал Редер, – и если вы не возьмете эти слова обратно, мне придется немедленно подать в отставку.

– Может быть, это лучший выход. Для вас, Редер, и для Германии.

VI. Детальное планирование

В середине августа планирование высадки в Англию разбилось на три стратегические ветви. В Тронхейме капитан торгового флота Арренс, произведенный в контр-адмиралы, и Отто Цилиакс, получивший звание вице-адмирала и назначенный командующим Полярным Флотом Рейха, занимались Исландской операцией. Оба они оказались заядлыми шахматистами, и в оперативных документах Полярного Флота все чаще проскальзывали шахматные термины. Так, высадка в Исландии получила кодовое наименование «Северный гамбит».

В Брюсселе Геринг и Кессельринг искали ключи к системе противовоздушной обороны Южной Англии. В Бресте Рунштедт планировал первое, ложное, и второе, истинное, развертывание войск для «Морского Льва». Рунштедту очень не хватало своего бывшего начальника штаба, но Э. фон Манштейн командовал теперь 38-м армейским корпусом, и его интересы сместились в оперативно-тактическую плоскость.

Окончательные свои контуры десантная операция начала приобретать только в сентябре, когда Геринг объявил об изменении направления главного удара.

– Прежде всего следует захватить полуостров Корнуолл, – заявил рейхсмаршал и настоял на своем, несмотря на ожесточенные протесты со стороны Гальдера и самого Рунштедта.

– Вопрос о наступлении с этого плацдарма не встает, – заверил рейхсмаршал, – действовать вы будете с одного из вспомогательных направлений, где обозначится успех. Там, где вы сочтете нужным ввести в бой части второго эшелона. Что же касается Корнуолла, то он важен по одной единственной причине: на этом узком полуострове отборные части германской армии смогут обороняться месяцами. И при любых условиях они удержат жизненно необходимый «люфтваффе» аэродром в Южной Англии.

VII. Имитация вторжения: 10 – 15 сентября

В сентябре давление «люфтваффе» достигло своего максимума, и английская авиация начала выдыхаться. Опытные пилоты устали, сменяющие их выпускники училищ имели куда меньше шансов остаться в живых в воздушном бою и совсем мало надежды кого-нибудь сбить. Потери Кессельринга также множились, но пока что у немцев оставался резерв опытных пилотов.

Аэродромы Менстоуна и Хоукинга были выведены из строя: очень медленно, с боями, RAF отступали от побережья. В 11-й группе все больше эскадронов оказывалось укомплектованными не по штату.

Десятого сентября был нанесен самый сильный за все сражение воздушный удар. В боях над юго-восточной Англией было сбито 42 «спитфайра» и 54 «харрикейна». Немецкие потери составили более ста машин, но они распределялись между истребителями первого класса, «сто десятками» и бомбардировщиками. Одновременно с этой атакой группа Ю-87 без прикрытия атаковала легкие силы флота в Портсмуте, повредив легкий крейсер «Манчестер» и потопив эсминец «Гиперион». «Харикейны» контратаковали «штука», сбили шесть самолетов, но и сами попали под убийственный удар «Ме-110», неожиданно вынырнувших из облаков. Это был первый воздушный бой, в ходе которого «харрикейны понесли большие потери, нежели «сто десятые».

Вечером начались действия «люфтваффе» по дорогам и узлам коммуникаций, эта боевая работа была продолжена и следующим утром. Даудинг четко отреагировал на изменение тактики немцев, предупредив правительство, что в ближайшие дни вторжение неизбежно. «Домашняя гвардия» и армейские части спешно заняли свои позиции.

Удары по дорогам продолжались еще двое суток. Они могли бы привести к некоторому восстановлению боеспособности частей истребительной авиации, если бы не предпринятая по приказу высшего руководства атака Шербура, Бреста, Кале и Булони. Разыгравшееся сражение стоило немцам четырех крупных транспортов, десятка самоходных барж, многие высадочные средства получили повреждения. Потери среди солдат были оценены командованием группы армий «А», как «весьма серьезные». Но в этом налете англичане потеряли от огня зениток и действия немецких истребителей свыше 100 самолетов, в то время как 2-й и 3-й воздушные флота[1] лишились только 43 машин.

Сутками позже, ночью, над английской территорией вновь послышался шум моторов. На этот раз бомб не было, однако когда самолеты ушли, на земле в районе аэродромов Южной Англии послышались взрывы, звуки выстрелов, хриплые немецкие возгласы. В 5.30. 13 сентября премьер-министру У.Черчиллю донесли о начале Вторжения.

Однако, этому моменту большинство английских командиров на местах уже точно знало, что никакого десанта нет. Немцы ограничились манекенами (и даже их было немного), имитаторами стрельбы, наспех сделанными из детских игрушек, и звукоподражателями на основе ручной шарманки. Тем не менее, этой демонстрации хватило, чтобы «во избежание немедленного захвата немецким парашютным десантом» были взорваны три моста и пять полевых укреплений. Но наихудшим «подарком» для Даудинга стал подрыв фугасов на трех важных аэродромах: кроме только что восстановленного Хоукинга в список вошли Хорнчерч и Норд Вилд.

На следующее утро немцы вновь возобновили удары по пунктам базирования английской истребительной авиации и сразу же добились крупного успеха. Лишь к концу недели Даудинг сумел восстановить нормальный рисунок операций «RAF».

VIII. Ремиссия

К двадцатым числам сентября угроза вторжения сошла на нет. Немецкий десантный флот рассредоточился по маленьким портам. Десантные части, понесшие большие потери, были отправлены на переформирование в Германию. Началась отправка на восток штабов группы армий «Б», 9-й и 16-й армий. На французском побережье возобновились работы по созданию «атлантического вала».

За короткий промежуток времени между 15-м и 30-м сентября в Германии было уволено в отставку значительное число адмиралов и генералов. Из состава ВМС потеряли свои должности Редер и Шнивинд, причем о новом командующем «Кригсмарине» не сообщалось: геббельсовское радио, захлебываясь от восторга, повторяло, что «при всеобщем ликовании руководство взял в свои надежные руки фюрер» – известие, вызвавшее иронические улыбки среди офицеров британского «Home Fleet»`а и породившее массу анекдотов за океаном. Начальником штаба при фюрере и фактическим гросс-адмиралом остался Кумметц. Впрочем, у него было немного работы: со второй половины октября германские морские силы бездействовали. Называлось это «периодом реорганизации и перевоспитания флота в национал-социалистическом духе». Английские криптографы установили, что даже подводные лодки были отозваны со своих позиций, так что войну на море продолжали лишь вспомогательные крейсера, вышедшие в рейдерство в предыдущие месяцы.

За разногласия с иерархами СС был снят Николас Фанкельхорст: теперь герой норвежской кампании протирал штаны на бумажной работе в Кенигсберге. Вместе с ним уволили в отставку нескольких дивизионных и трех корпусных командиров. Издевательством выглядела должность, полученная бывшим командующим 2-м воздушным флотом генерал-фельдмаршалом Кессельрингом – его назначали «советником от «люфтваффе» при военной миссии в Италии». Второй воздушный корпус, понесший значительные потери в ходе боев над Англией, был отправлен на переформирование, но его командир, генерал авиации Бруно Лецер, сохранил свое место.

Во всей этой противоречивой картине Даудингу, командующему истребительной авиацией Великобритании, не нравилось только одно: при генерал-полковнике Лере «люфтваффе» осуществляли ту же тактику, что и при Кессельринге, и давление на английские аэродромы в 10-м и 11-м секторах продолжало нарастать.

IX. Игры спецслужб (2)

– Что вы этим хотите сказать? – старый напыщенный маршал с изумлением взирал на второго секретаря при военном атташе Рейха в Риме.

– Может быть, вы помните громкие процессы, состоявшиеся в Москве три года назад?

– Там было много громких процессов.

– Я имею в виду тот, на котором были осуждены и впоследствии казнены видные советские военачальники: Блюхер, Тухачевский, Якир и так далее, – маршал отметил, что все эти непроизносимые русские фамилии секретарь выговорил без запинки и, насколько он мог судить, правильно.

– Это было связано со внутренними проблемами сталинского режима.

– В какой-то мере. В какой – не мне, и не вам судить. А вот о роли, которую сыграла в судьбе «пламенных революционеров и интернационалистов» маленькая папка, переправленная подозрительному Вождю (секретарь, разумеется, назвал «вождя» по-итальянски – Дуче) через чехословацкого президента, я осведомлен очень хорошо. Заметьте, маршал, в этой папке все-таки не было прямых свидетельств переговоров с врагом во время войны.

– Здесь в Италии…

– К этому легко относятся? Мы знаем. Но, маршал, совершенно необязательно было обещать выдачу англичанам «не только самого Муссолини, но и его шлюх» – я правильно цитирую?

– Англичанин рассказал вам все…

– Может быть. Но все-таки, как вы думаете, что сделает Муссолини, получив запись этого разговора? С моими комментариями. Нет, мы знаем, – он снова подчеркнул это «мы», – что в Италии на самом деле процветает прогнивший демократический режим. Судить вас не будут. Наверное. Как Дуче взглянется. Но при любом раскладе за вашу жизнь я не дам ни гроша. На вашем месте я стал бы опасаться дорог – как оживленных, так и пустынных, электропроводки, газовых плит… да мало ли что здесь могут придумать? Это если Вам повезет. Но вообще-то Бенито может наплевать на «традиции» и устроить формальное разбирательство. Если вам интересно, я могу подробно рассказать, «как это делается». В посольстве есть специалисты и с берлинским и даже с московским опытом.

– Чего вы хотите?

– Немного, если принять во внимание цену. Координации. Тесного взаимодейсвтия итальянского военного руководства и, разумеется, лично Вас, маршал, с Альбертом Кессельрингом, советником от «люфтваффе» при военной миссии в Италии. Или – в доступной для вас форме – Кессельринг отдает приказания, вы переводите их на итальянский и проводите в жизнь. Быстро, точно и без всякого саботажа. А пока напишите собственноручное «предложение о сотрудничестве». Что? Да без разницы, хоть поперек[СБП4].

X. Ремиссия (2)

Черчилль, находящийся в несвойственной ему эйфории по случаю одержанной победы, отнесся к предостережениям Даудинга довольно спокойно.

– Этими атаками они маскируют свое отступление и стараются поддержать престиж. Скоро наступит пасмурная зимняя погода, и налеты ослабнут. Тогда вы сможете восстановить численность эскадрилий. Конечно, возможны всякие неожиданности, но, откровенно говоря, я сомневаюсь, что немцы возобновят попытку вторжения после такого провала. Если в ближайшее время нас и ждут неприятные моменты, то они будут связаны с налетами на крупные города. Я предупреждал о такой возможности еще в 36-м году[СБП5].

XI. Прелюдия в Гренландии

– Хотя это звучит не очень правдоподобно, на вашу группу возлагается важнейшая миссия. Вы непосредственно подчиняетесь начальнику штаба ОКЛ генерал-полковнику Ешоннеку. Ваши прогнозы погоды предназначаются для высшего руководства «люфтваффе», «кригсмарине» и сухопутных сил. На их основе будут приниматься стратегические решения.

На данный момент метеорологическая служба ОКМ получает информацию из Европы, Норвегии и в какой-то степени из США. Иногда удается перехватывать английские сообщения. Однако зимой погода в Северной Атлантике формируется над горами Гренландии, и нам жизненно важно принимать сводки именно оттуда. В войне в воздухе решающее преимущество получает тот, кто узнает о грядущем изменении погоды раньше, чем противник. В каких-то обстоятельствах ваша группа может стоить целого воздушного корпуса, нескольких сотен храбрых людей.

Формально, вы являетесь невоеннообязанными, экспедиция будет пользоваться датским флагом, осуществляется она на денежные средства Датской Королевской Службы Погоды. Надеюсь, вы помните, что Гренландия формально находится под юрисдикцией Датско-Исландской Унии. Так что, Германия выделяет в ваше распоряжение только транспортную подводную лодку[2], и при появлении противника вы имеете право требовать, чтобы вас вернули в Протекторат через нейтральную территорию.

XII. Ремиссия (3)

В начале октября немцы неожиданно провели молниеносную операцию и перевели в Тронхейм линейный корабль «Бисмарк» в сопровождении тяжелого крейсера «Принц Ойген». По реестру английской военно-морской разведки оба корабля числились проходящими испытания. Немцам очень повезло: во время всего перехода южная оконечность Норвегии была закрыта густой облачностью, и воздушная разведка Флота Метрополии установила местонахождение кораблей, лишь когда те уже стояли на рейде.

В последующие дни англичане прилагали всемерные усилия, чтобы «определиться» с этими кораблями. Норвежская агентура сообщила, что немецкие офицеры получили на руки большие суммы «квартирных» оккупационных денег и устраиваются в Тронхейме на длительное проживание. Перехваты «Ультра» оставляли впечатление, что корабли по-прежнему остаются небоеспособными или боеспособными лишь частично: в Германию шел нескончаемый поток требований, претензий и замечаний.

Десятого октября, воспользовавшись улучшением погоды, RAF нанесли сильный удар по южной Норвегии: «стирлинги» атаковали Берген и Ставангер. На этот раз взаимодействие между патрульной авиацией флота и «люфтваффе» оказалось на высоте: когда бомбардировщики подошли к береговой черте, город и порт были затянуты дымовой завесой, а в воздухе находился боевой воздушный патруль. Тяжелые истребители Bf-110 из состава I./ZG76 сбили 14 тяжелых бомбардировщиков, еще 10 записали на свой счет «сто девятки». В отличие от своей обычной тактики, немецкие перехватчики продолжили преследование над морем. В результате рейд стал настоящим кошмаром для RAF. Больше подобных действий на северном оперативном направлении не предпринимались.

Харрис из управления стратегической авиации взял реванш двумя последовательными ночными налетами на Берлин и ударом по Бресту и Вильгельмсгафену, когда ценой небольших потерь удалось потопить немецкие эсминцы Z7, T4 и Seeadler, а «карманный линкор» «Адмирал Шеер» получил серьезные повреждения.

Этот налет вызвал серьезное беспокойство в новом «национал-социалистическом» руководстве Флота. После очередной истерики фюрера кое-как подлатанный «Шеер» также совершил переход в Норвегию.

В середине месяца немцы опять организовали имитацию вторжения. На сей раз она не вызвала серьезного беспокойства: ничего не взрывали, премьер-министра не будили, «домашняя гвардия» оставалась по домам. Ущерба обороноспособности Великобритании эта акция не нанесла, более того – истребительная авиация, прижатая к земле, немного воспрянула духом. У командиров, ответственных за оборону Южной Англии, сложилось впечатление, что со стороны немцев эта импровизация была формальным исполнением неумного приказа.

Четырнадцатого октября «Ультра» перехватила сообщение о том, что «известная Вам операция, по-видимому, будет отложена до весны». В тот же день лайнеры «Европа» и «Бремен», которые в течение летних месяцев 1940 года проходили переоборудование в большие десантные суда, покинули Кенигсберг. В Северном море капитан Арренс оторвался от эскорта, миновал на 28 узловой скорости южную оконечность Скандинавского полуострова и повернул на северо-восток. Семнадцатого октября лайнеры пришли в Тронхейм.

По дипломатическим каналам германское правительство обратилось к Сталину с предложением взять эти корабли в оплату по торговому договору. Ф.Рузвельт выразил решительный протест «по поводу подобных сделок в условиях войны[СБП6]», решение вопроса затянулось, и лайнеры пока оставались в Тронхейме. Оборотистый командир горно-егерской дивизии в Норвегии предложил «временно» использовать их в качестве плавучих казарм, Арренс, не глядя, согласился[СБП7].

XIII. Совещания (4)

Двадцатого октября одновременно состоялись встречи в Лондоне и Бергхофе.

Командующий Флотом Метрополии сэр Дадли Паунд указал, что нынешняя дислокация германского флота не создает непосредственной угрозы вторжения в Англию, тем не менее, требует решительных мер. Сконцентрировав корабли в Норвегии, немцы взяли на себя обязательство использовать их для активной рейдерской службы на Северной Атлантике. В связи с этим следует, во-первых, усилить группировку в Скапа-Флоу и, во-вторых, в обязательном порядке сопровождать западные конвои не только тяжелыми крейсерами, но и линейными силами. По мнению адмирала, переход немцев к активным действиям на коммуникациях до весны возможен, хотя и маловероятен.

– Поэтому я предлагаю временно усилить конвойные силы линейным кораблем «Малайя»; «Резолюшн» и «Ройял Соверен» желательно срочно поставить на текущий ремонт, дабы использовать их для охранения конвоев весной 1941 г. И, разумеется, надо всячески ускорить ввод в строй кораблей типа «Кинг Джордж V[СБП8]».

В свою очередь У.Черчилль заметил, что сложилась благоприятная обстановка для развертывания активных боевых действий в Средиземноморском регионе.

– Мы можем еще до весны нанести решительный удар по «Африканской Империи» Муссолини, для чего необходимо организовать наступательные операции в Ливии и в Итальянской Восточной Африке. Действия сухопутных сил следует поддержать флотом. Именно сейчас, когда угроза вторжения минимальна, мы обязаны разгромить Итальянский флот и захватить господство на Средиземном море.

– Адмирал Каннингхем планирует в начале ноября осуществить внезапное нападение на главную базу Итальянского флота – Таранто[СБП9], – сказал Паунд, – но для этой операции ему необходим ударный авианосец.

…В рамках новой наступательной стратегии силы Великобритании на Средиземном море были значительно усилены. Несмотря на протесты командующего армией Метрополии Айронсайда, Черчилль решил направить в Африку две кадровые пехотные дивизии (3-ю и 4-ю) и 23-ю армейскую танковую бригаду. В состав соединения «Н», базирующегося на Гибралтар и выполняющего роль общего резерва, как для Средиземноморского флота, так и для «Home fleet»`а, вошли линейный корабль «Родней», авианосец «Арк Ройял» и 4 тяжелых крейсера. Новейший авианосец «Илластриес» передавался в распоряжение Каннингхема: вместе с «Иглом» он должен был составить ядро сил, предназначенных для атаки Таранто.

Флот Метрополии усиливался линкором «Кинг Джорж V», сдаточные работы на котором еще не были закончены.

Совещание в Бергхофе носило отчетный характер. Главнокомандующий силами Вторжения рейхсмаршал Геринг в присутствии верховного главнокомандующего и фюрера германской нации проверял готовность армии, авиации и флота к операциям «Морской Лев» и «Северный гамбит».

Фон Рунштедт, командующий группой армий «А»:

«Для проведения операции выделены штабы 6-й армии Рейхенау и вновь сформированной 3-й армии Фалькенхорста. В настоящее время 21-й армейский корпус уже сосредоточен в районе Бреста, 33-й и 34-й корпус вместе со штабом армии будут переброшены непосредственно перед погрузкой на суда, то есть – к 1 ноября. Мы приняли решение отказаться от обычного метода организации операции и использовать в первом эшелоне десанта только войска 3-й армии и воздушно-десантный корпус генерала Штудента, находящийся в прямом подчинении рейхсмаршала. По плану операции десантники выбрасываются ночью и захватывают ключевые позиции и, главное, аэродромы в Корнуолле. Удержание этих аэродромов, снабжение их горючим и боеприпасами, поддержание на необходимом уровне численности авиаэскадрилий, базирующихся на юго-восточную Англию, станет основной задачей 21-го армейского корпуса и 2-го воздушного флота Лера. 69-я и 163-я дивизии 33-го корпуса высаживаются на широком фронте по обе стороны от Портсмута – в заливе Лайм и на Брайтонском побережье. Наконец, 34-й корпус осуществляет вспомогательную операцию между Лоустофтом и Ипсвичем. Этим частям предстоит самый большой переход по морю.

170-я дивизия 33-го корпуса и 11-я отдельная пехотная бригада являются резервом первой волны и будут использованы там, где в них возникнет необходимость.

Общей оперативной задачей первой волны является захват плацдармов и передовых аэродромов, втягивание в бой английских соединений прикрытия и, по возможности, резервов противника. Вторая волна имеет задачу захватить один или два важных порта, консолидировать плацдармы и превратить тактический десант в оперативный. В этой волне предполагается использовать основные силы 6-й армии Рейхенау: 38-й корпус без 46-й дивизии, 17-й корпус без 1-й горнострелковой дивизии и 32-й корпус без 57-й дивизии. Первые два корпуса высаживаются на Брайтонском, последний – на Ярмутском направлении. Горная дивизия является резервом второй волны.

Вторая волна осуществляет высадку через 48 часов после первой. В день Д 3 или Д 4 реорганизуется командование на английском плацдарме, войска южного крыла переходят в подчинение Рейхенау, восточное крыло передается Фалькенхорсту. К этому времени мы твердо рассчитываем иметь в своем распоряжении порты или по крайней мере гавани, пригодные для разгрузки тяжелой техники. Тогда через Ла-Манш пойдет третья волна – 5-я и 7-я танковая дивизии 15-го армейского корпуса. Резервом волны является 2-я моторизованная дивизия, но на данный момент командование группы армий не предполагает переправлять ее через Ла-Манш.

Прорыв позиций противника предполагается осуществить между 10-м и 11-м днями операции, развитие успеха возлагается на 4-й эшелон – воздушно-десантный корпус, который мы выведем из боя не позднее дня Д 5, а также на 46-ю и 57-ю дивизии четвертой волны».

Г.Геринг, главнокомандующий силами Вторжения:

«Войска первой волны будут усилены подразделениями танков-амфибий и тяжелой техникой, которую мы перебросим на тяжелых планерах «Гигант». К первому ноября мы будем иметь до 40 таких планеров.

Фон Рунштедт: «И примерно такое же количество десантных паромов «зибель» и «эрзац-зибель».

О.Куммнетц, начальник штаба ОКМ:

«Реорганизация флота, проведенная под предлогом его национал-социалистического перевоспитания, дала удовлетворительные результаты. В настоящее время удалось сформировать следующие корабельные соединения:

Для Исландской операции выделена группа “А” под общим командованием Цилиакса, включающая ЛК «Бисмарк», тяжелые крейсера «Принц Ойген» и «Адмирал Хиппер», броненосец «Адмирал Шеер», лайнеры «Европа» и «Бремен»;

Прикрытие высадки в районе Лоустофта осуществляет группа “W” под руководством Лютьенса. В нее входят корабли, нуждающиеся в ремонте или не вполне завершившие его: «Шарнхорст», «Гнейзенау», «Лютцов». Прикрытие соединения образуют десять эсминцев и миноносцев, организационно включенных в три дивизиона.

В районе Корнуолла действует группа “K” адмирала Хейе: «Эмден», «Кельн», «Нюрнберг», «Лейпциг» и 12 эсминцев в четырех дивизионах.

Трофейные корабли и шесть немецких эсминцев входят в состав группы “S” вице-адмирала Топпа.

Новейшие эсминцы типа «Нарвик» образуют отдельную группу “F” для прикрытия Исландской операции, устаревшие эсминцы времен первой мировой войны переданы в распоряжение транспортного флота контр-адмирала Руге.

В заключение, я обязан официально предупредить, что боеспособность почти всех кораблей весьма ограниченна, хотя опыты по наведению огня «Бисмарка» с помощью СУАО ТКР «Хиппер», как это ни удивительно, дали в целом удовлетворительные результаты».

А.Гитлер:

«Мы должны отдавать себе отчет в том, что вне зависимости от исхода Английской кампании потери флота могут оказаться очень тяжелыми. Эти потери не будут поставлены в вину штабу ОКМ и командующим соединениями».

К.Дениц, командующий подводными силами:

«В настоящее время для транспортных целей изъято две большие подводные лодки: U-137 и U-139, начато переоборудование еще одной. Это заметно сократило наши возможности для организации борьбы с судоходством противника в Северной Атлантике. Тем не менее, лодки продолжают успешно атаковать неприятельские транспорта. Дислокация флотилий, принятая в настоящее время, позволяет осуществить скрытый переход субмарин на позиции, определяемые оперативным планом «Морской Лев». Должен сказать, что ранее нам не удавалось достигнуть столь тесного взаимодействия между надводными и подводными силами флота. Достояна упоминания также неоценимая помощь 9-й воздушной дивизии ОКЛ».

А.Гитлер, главнокомандующий германским флотом:

«Весь замысел операции строится на точном расчете времени, данных метеорологической разведки из Гренландии и факте перегруженности английского флота, который не может одновременно решать задачи борьбы за Средиземное море, противодействия рейдерским группам, обороны Метрополии и поддержания баланса сил на Дальнем Востоке и в Вест-Индии. Выход в море наших вспомогательных крейсеров и ударных групп обязательно будет истолкован английским Адмиралтейством, как начало большой битвы с конвоями на Атлантике. Во всяком случае, мы на это надеемся».

А.Кессельринг, командующий объединенными силами «Оси» на Средиземном море:

«Моя цель состоит в том, чтобы сковать неприятеля в Средиземноморье. Поскольку разведывательные данные указывают, что противник сам избрал этот регион районом своих активных действий, выполнение этой задачи не должно вызвать затруднений. Я рассчитываю, что по мере высвобождения сил 2-го и 3-го воздушных флотов, группировка «Люфтваффе» в Италии, Африке и на Сицилии будет усилена».

Г.Ешоннек, начальник штаба ОКЛ:

«Днем Орла объявлена дата Д-4. В этот день мы вводим в операцию все стратегические резервы: 26-ю и 54-ю истребительные эскадры, 2-й воздушный корпус. На этот раз мы твердо рассчитываем на успех». А.Гитлер, главнокомандующий:

«Решение об определении начала операции, которое будет принято на основании данных метеорологической разведки, я оставляю за собой. После назначения дня Д в распоряжении сухопутных войск, групп “W”, “K”, “S” будет одна неделя, «люфтваффе» должно закончить свои приготовления в течение 72 часов. Наконец, у соединений северного фланга останется меньше суток.

XIV. Игры спецслужб (3)

– И что сказал фюрер? – поинтересовался Шелленберг.

– Фюрер был очень разгневан и потребовал отложить присвоение вам следующего звания до конца Английской кампании.

– Я и не знал, что Вы собирались повысить меня в звании.

– Я тоже. Но у фюрера есть свои надежные источники информации. Послушайте, Вальтер, мне нужен Нильс Юэль.

– Кто это такой? Никогда не слышал такой фамилии.

– Тут мы с вами совпадаем, но ее где-то слышал главком. На самом деле «Нильс Юэль» – это такой датский броненосец. Он по-прежнему ходит под национальным флагом, и капитан обещал затопить его, если хоть один немец поднимется к нему на борт. Так вот, совершенно необходимо, чтобы кто-то убедил упрямца принять участие в Исландской стратегической операции. Это придаст ей черты легитимности, на чем в обязательном порядке настаивает не только МИД, но и руководство ОКВ.

Через неделю Шелленберг навестил Гиммлера, он был не расположен дразнить начальство и сразу приступил к делу:

– Он оказался честным человеком. Семьи и родственников нет. Так что, никаких возможностей для оперативной разработки. Тем не менее, дело сделано.

– Каким образом? – удивился рейхсфюрер.

– Я его убедил. Понимаете, он был не в большем восторге от оккупации Исландии Англией, нежели от нашей оккупации материковой Дании.

XV. Пункт назначения – Рейкьявик

После мятежа в Испании возникла традиция использовать в шифрованных сообщениях так называемые «коды погоды». Фюрер пошел несколько дальше, и шифровка, переданная около 6 часов утра по Берлинскому радио просто представляла собой метеорологический прогноз, полученный из Гренландии. Если наблюдатели не ошиблись, ожидалась именно та волнообразная последовательность «хороших» и «плохих» дней, которая была признана наиболее желательной для проведения операции «Северный гамбит». Впрочем, Цилиакс подозревал, что верховный главнокомандующий немного подправил метеосводку – в интересах повышения их боевого духа.

Последовательность действий была многократно отрепетирована высшими штабами в Кенигсберге, Берлине и Тронхейме – правда, исключительно на картах и в очень узком кругу. Морские байки Арренса как-то исподволь загнали в подсознание каждому обыденное для элитного торгового флота понятие святости расписания, и, начиная с 15 часов дня[3] 1 ноября события начали разворачиваться «согласно плана, заранее разработанного и утвержденного[СБП10]».

Первыми в море вышел датский броненосец «Нильс Юэль» и норвежский эсминец «Тайгер». Уже в море их команды узнали, что корабли направляются в Рейкьявик со специальной дипломатической миссией. Вероятно, большинство моряков решило, что речь идет о переходе на сторону союзников.

Утром следующего дня Тронхейм покинула транспортная подводная лодка U-139, сопровождающий ее транспорт начал движение двенадцатью часами позже. Целью этой группы кораблей (соединение А4) были демонстрационные действия в районе острова Ян-Майнен. Никакого смысла в захвате Ян-Майнена не было, именно поэтому склонный к парадоксам фюрер и решил высадить там небольшую десантную группу. «Подводники» должны были действовать ночью. В темноте им предстояло преодолеть полосу прибоя, собраться на берегу и скрытно захватить пирс, к которому утром будет швартоваться транспорт с двумя десантными ротами.

(- Это невозможно, – сказал командир лодки, – группа погибнет во время ночной высадки на берег.

– Вы что считаете, что спасательные шлюпки могут быть использованы только днем и в идеальную погоду? – удивился Арренс.)

В 23.00 1 ноября порт покинули линкоры. Цилиакс предупредил экипажи, что речь идет об очередных учебных стрельбах, которые будут совмещены с испытаниями маневренных свойств «Бисмарка» и «Принца Ойгена» и продлятся не более суток.

– Извинитесь перед девушками и квартирными хозяевами за внезапное изменение планов, но все вещи оставьте на берегу. Да, кстати, вечером 3 ноября ожидается большой прием в германском консульстве, явка офицеров ранга выше капитан-лейтенанта обязательна, исключение – только для незаменимых по службе. Предупредите вестовых насчет приведения в порядок парадной формы. От похода они освобождаются. Да, после приема будет организовано посещение циклопических руин, которые здесь, кажется, считают развалинами Асгарда. Местные функционеры СС считают, что нам будет полезно соприкоснутся с былым величием арийского духа. «Обязаловки» нет, желающие поразвлечься могут записаться у начальника кадровой службы флота[СБП11].

Цилиакса любили – за ровный характер, прекрасное тактическое мышление и хороший аппетит в отношении еды, напитков и женского пола. В поговорку вошли его напутственные речи перед любым выходом в море: адмирал обстоятельно предупреждал присутствующих относительно плохих погодных условий, сложной гидрологической обстановки, повышенной опасности со стороны подводных лодок, надводных кораблей и авиации противника. После чего следовало обязательное: «К сожалению, я не могу заранее предсказать все проблемы, которые будут сопровождать нас в этом походе. Впрочем, их удастся легко преодолеть, если соблюдать устав, не впадать преждевременно в панику и не терять головы».

«Бремен» и «Европа» вышли в море сразу после заката 2 ноября; находящиеся на их борту солдаты двух полков горно-егерской дивизии не были слишком удивлены. С первых чисел октября ходили слухи, что дивизия будет переброшена в район Нарвика, где какие-то нервные чины из командования «Норвегия» все еще ожидали вторжения англичан.

Лайнеры сразу же после выхода развили 26 узлов, в то время как соединение Цилиакса шло на экономической 19 узловой скорости. Группы должны были соединиться в ночь на 4-е ноября у входа в Датский пролив.

… Утром 2 ноября эскадра действительно провела тренировочные стрельбы, выбросив в море весь запас учебных снарядов. Около 14.00 флагманский штурман нерешительно обратился к стоящим на мостике Цилиаксу и командиру «Бисмарка» Линдеманну.

– Следует ли по-прежнему держать курс вест-норд-вест?

Цилиакс улыбнулся:

– Ну что, наверное, уже можно все объяснить. В этом походе я не предвижу никаких особых трудностей. Наши корабли просто должны отконвоировать в Рейкъявик «ударный флот транспортов», расчистив Датский пролив и подступы к порту от английских военных кораблей, а если там окажутся американские, то и от них тоже. Движение кораблей в течение всего похода будет осуществляться крейсерским ходом в зоне плавучих льдов, так что вахты впередсмотрящих должны быть удвоены. Целью операции является, естественно, восстановление датского суверенитета над островом.

XVI. Сражение за Фарерский барьер

Если захват Ян-Майнена рассматривался как сугубо отвлекающая операция, то действиям против Фарерских островов в штабе Полярного флота придавали важнейшее значение. Фареры должны были стать тем самым «стратегическим барьером», о роли которого в организации войны много писал известный английский военный теоретик Б.Лиддел-Гарт.

Руководство Вермахта не могло выделить для решения этой стратегической задачи адекватные силы. В распоряжении капитан-лейтенанта Вюрдеманна было три новых, только что вступивших в строй эсминца проекта «1936А». За неимением адекватного коммерческого тоннажа все они использовались сейчас в качестве быстроходных транспортов.

Для высадки была предназначен полк СС «Нордланд» (по численности, скорее батальон). Отношения между «арийскими», преимущественно норвежскими эсэсовцами, и военными моряками сразу не сложились. Впрочем, трудно было ожидать чего-то другого на набитом до отказа людьми и заливаемом холодной арктической водой эсминце.

Эта операция не заладилась с самого начала. В середине дня 3 ноября Z24 был атакован находящейся в полупогруженном положении подводной лодкой. Торпеды прошли мимо, эсминец на полном ходу таранил субмарину прочным «арктическим» форштевнем. U-102, которая заняла позицию сутками раньше объявленного Деницем срока, пошла ко дну со всем экипажем.

Для Z24 удар не прошел бесследно: появилась сильная вибрация, возрастающая на скорости выше 18 узлов, в носовые отсеки начала проникать вода. Эсминец вышел из ордера и повернул к норвежскому побережью. Днем следующего дня на подходе к Бергену он был потоплен английской авиацией.

В ночь на 4-е ноября головной Z23 налетел на недавно выставленное англичанами у Фарер минное поле и последовательно подорвался на двух минах. Переполненный людьми эсминец затонул в течение трех минут, унося с собой командующего дивизионом и командира полка «Нордланд».

Поскольку все участвующие в операции «Северный гамбит» корабли хранили радиомолчание, в штабе Фарерской операции в Бергене ничего не знали ни о выходе из строя Z24, ни о мгновенной гибели Z23. В соответствии с графиком в 4 часа утра вылетела «летающая лодка» Bv-138, на борту которой – в полном соответствии с летной инструкцией – находилось десять полностью снаряженных десантников.

Если бы англичане придавали охране Фарерских островов (которые они захватили в мае заодно с Исландией) сколько-нибудь серьезное значение, немецкая операция сорвалась бы, не начавшись. Но в Торнсхавне был развернут территориальный батальон, по другим гаваням находились в лучшем случае отдельные блокпосты. И, конечно, никто не ожидал ночного нападения.

Неожиданность была полной, и гарнизон Фарер капитулировал перед отделением десантников даже раньше, чем последний оставшийся в строю эсминец подошел к причалу Торнсхавна и высадил на берег чуть больше пятисот эсэсовцев, едва держащихся на ногах от усталости и морской болезни.

В 12.00 – точно по графику – командир десантной партии лейтенант Витциг[СБП12], герой Бельгийской компании, доложил в Берген, что «гидроаэродром" готов к приему самолетов, операция прошла нормально, замечаний нет». Это было третье донесение по операции «Северный гамбит», полученное штабом Геринга в Брюсселе.

XVII. Пункт назначения – Рейкьявик (2)

Операции в Рейкьявике и Кефлавике строились по той же схеме, что и в Торнсхавне за тем исключением, что вместо одной «летающей лодки» использовалось целых два «трансокеанштаффеля» в составе одной полуэкспериментальной Do-26 и восьми Bv-138.

Исландия считалась тыловой зоной. Ее главным назначением была поддержка трансатлантических конвоев: именно по меридиану Рейкьявика проходила граница между американской (нейтральной) и английской зонами ответственности. На острове было развернуто где-то около двух территориальных полков, занятых хозяйственной и организационной деятельностью. Весь предшествующий день (и ночь) патрульные гидросамолеты-разведчики вели поиск немецкого рейдерского соединения, о выходе которого в море предупредила английская агентурная сеть в Тронхейме. Зона разведки располагалась на восток от Исландии, она достигала границ плавучих льдов и даже немного распространялась к северу. Противник не был обнаружен в Фарерско-Исландском проходе, и с утра было решено организовать активный поиск в Датском проливе. К Исландии шел новый линейный корабль «Кинг Джорж V» в сопровождении крейсера «Саффолк» и авианосца «Фьюриес».

Заходящие на посадку в гавани «летающие лодки» не вызвали никакой реакции, кроме раздраженного выговора распорядителя полетов. «Американцы, наверное, что с них взять», – бросил тот начальнику смены за две минуты до того, как десантники Скорцени начали скрытое «просачивание» на Исландскую территорию. Операция получила название «Тишина». «Наша задача – не в том, чтобы в одиночку захватить Рейкьявик. Мы всего лишь должны подготовить пирсы к приходу «Европы» и «Бремена». Действовать только холодным оружием».

… Рассвет 4 ноября открыл жителям Рейкьявика и офицерам английских оккупационных войск чудную картину: на рейде порта застыли в строгой кильватерной колонне линкор «Бисмарк», тяжелые крейсера «Принц Ойген» и «Адмирал Хиппер». Чуть поодаль стоял броненосец «Шеер». На всех кораблях были подняты гитлеровские стяги и флаги расцвечивания, огромные орудия были наведены на город. Со стоящих на рейде лайнеров (большое углубление не давало «Бремену» и «Европе» подойти непосредственно к пирсам) непрерывно сновали лодки с войсками. К 11 утра занявшие спешную оборону «территориальники» уже оставили порт. Ткнувшись в берег, выше по фарватеру догорали два английских и один американских эсминца, потопленные в упор торпедами «Шеера». Устаревший дозорный крейсер «Эмеральд» нашел свою могилу в двадцати милях к западу от рейда.

XVIII. Сражение за Фарерский барьер (2)

В 11.00 4-го ноября Берлинское радио официально объявило о «восстановлении норвежского суверенитета над Ян-Майненом», часом раньше в Лондон начали приходить первые противоречивые сведения о сражении в Рейкьявике. Черчилль немедленно созвал «военный кабинет».

– Как могло случиться, что наша разведка просмотрела такую крупную операцию? – резко спросил он. – Мне представляется, что мы слишком привыкли полагаться на данные «Ультры». С этого дня я более не могу доверять этим сведениям. По-видимому, немцы, наконец, распознали, что их водят за нос.

– Возможно, «Ультра» вполне работоспособна, – сказал Уинтенботен, – просто в данном случае немцы вообще не прибегали к радио до тех пор, пока операция не вступила в завершающую фазу.

– Сейчас это имеет сугубо теоретическое значение, – согласился Черчилль. – Требуется решать более насущные вопросы. Я думаю, здесь нет необходимости объяснять, что мы не можем допустить потери Исландии. Даже если забыть о той роли, которую играет остров в движении западных конвоев, потеря Исландии может повлечь за собой негативную политическую реакцию в Соединенных Штатах.

– Там, кажется, сегодня выборы? – задал риторический вопрос Иден.

– В связи с падением Рейкьявика положение Рузвельта сильно осложнится, – раздумчиво сказал Галифакс, – и в Конгрессе вновь припомнят «доктрину Монро». Даже если сегодня Наш Президент наберет необходимое большинство голосов (в чем в свете новых событий я уже начал сомневаться), немедленно всплывет вопрос о законности третьей баллотировки подряд.

– Именно поэтому нам придется обратить поражение на севере в победу. Флот Метрополии должен не только обеспечить освобождение Исландии от нацистских оккупантов, численность которых, думаю, не больше батальона, но и перехватить на отходе гитлеровское ударное соединение. Действуйте, адмирал Паунд.

В последующие часы развернулись события, известные как сражение за Фарерский барьер.

Около полудня самолеты RAF вновь бомбили Берген. Этот налет имел несколько больший успех, нежели предыдущий: был потоплен немецкий эсминец[4], нанесены некоторые повреждения портовым сооружениям. Истребительное противодействие над целью было слабым.

Утром и днем четвертого ноября, когда английские корабли принимали топливо и снаряды, отряд Вицига при помощи эсэсовцев «Нордланда», местного населения и английских военнопленных подготавливали к использованию гидроаэродром. Около двух часов дня торпедоносцы Не-115 из Ku.Fl.Gr.106 вылетели из Ставангера на Фареры. Один самолет вернулся назад из-за неисправностей в двигателе, два вышли из строя при посадке, остальные машины замерли на рейде единственного закрытого гидроаэродрома архипелага.

Адмирал Тови вывел в море Флот Метрополии около 2 часов дня. К этому времени командующий уже знал, что корабли противника находятся на рейде Исландии. «Кинг Джорж V» находился в идеальной позиции для перехвата, если бы Цилиас решил направиться в Северную Атлантику. Однако, у немецкого командующего мог быть и другой план – северным маршрутом возвратиться в Тронхейм. В этом случае соединение Форбса имело мало надежд настичь «Бисмарк», и Тови принял решение направить свои основные силы через широкий пролив, отделяющий Фарерские острова от Шетландских.

Английский флот шел компактной группой: «Худ» (флагман), «Рипалс», «Ринаун», «Нельсон». Охранение составляли 12 эскадренных миноносцев и легкие крейсера «Линдер», «Шеффилд», «Глазго». Такой строй не позволял развивать скорость более 16 узлов, но Тови предпочел бы отделить «Нельсон» только тогда, когда намерения Цилиакса определяться.

Состав эскадры не был сбалансирован, и, в частности, отсутствовало прикрытие с воздухе, необходимое, если придется подойти к Бергену или Тронхейму. Командующего Флотом Метрополии раздражало, что в решительный момент у него не оказалось ни одного свободного авианосца.

Ночью, пока пилоты спали, падающие с ног десантники Витцига вместе с механиками, перевезенными на остров очередным рейсом «летающей лодки» готовили самолет к вылету. За ночь удалось разгрузить эсминец, который нес шесть авиационных торпед и горючее для одного самолета-вылета шести торпедоносцев. Еще столько же привезла транспортная подводная лодка U-139. Наконец, с опозданием на шесть часов приковылял «Вестфален», гидроавиатранспорт 1906 года постройки, оборудованный пятнадцатитонным краном и одной катапультой. В штабе Полярного Флота мало кто сомневался, что этот тихоходный и неуклюжий корабль будет потоплен на переходе; «Вестфален» действительно был обнаружен английской авиацией в Норвежском море, но не вызвал к себе интереса.

Корабль доставил на Фарерские острова горючее и торпеды.

Ночью 5 ноября ветер повернул к северу и усилился. Эсминцы, испытывающие сильную качку, были вынуждены повернуть на несколько румбов к западу, чтобы встать носом к волне. «Нельсон», носовая оконечность которого нуждалась в ремонте начал отставать. Корабль сильно рыскал на курсе. В восемь утра взошло солнце, обещая ясный, хотя и ветреный день. А в 10.30. соединение Тови было атаковано базовыми торпедоносцами противника.

Внезапность была полная. В течение десяти минут «Ринаун» получил три торпеды и вышел из ордера. Одно попадание досталось на долю «Худа». «Нельсон», получивший во время ремонта новое зенитное вооружение, уклонился от всех атак, уничтожив четыре самолета противника.

Через полчаса торпедоносцы вышли на легкие силы Тови, маневрирующие самостоятельно. На этот раз попаданий не было, но эсминец «Вулверн», отворачивая от торпеды, попал под форштевень крейсера «Шеффилд» и был разрезан пополам.

В час дня флагманский корабль Тови получил попадание торпедой с подводной лодки. На этот раз повреждения оказались более серьезными, и командир корабля предупредил адмирала, что линейный крейсер не сможет развить более 20 узлов.

Еще одна группа подводных лодок атаковала «Ринаун» десятиузловым ходом отступающий к югу в охранении трех эсминцев. Две лодки удалось потопить, но третья, выйдя на дистанцию прицельного залпа, потопила поврежденный линейный крейсер четырьмя торпедами.

В 16.10 Адмиралтейство сообщило командующему Home fleet’-ом, что авиаразведка обнаружила на аэродроме Торнсхавна самолеты, «предположительно немецкие; связь с островом по кабелю, а также по радио отсутствует с утра 4-го ноября, в порту обнаружен транспорт, предположительно немецкий, и подводная лодка». Дальнейшее продолжение операции без прикрытия с воздуха было невозможным. Тови принял смелое решение атаковать утром 6 ноября аэродром противника.

Оборону гавани Торнсхавна осуществлял единственный немецкий эсминец Z-25. Обнаружив английскую эскадру, он попытался выйти в атаку на «Худ». Эсминцы завесы вышли ему навстречу, ведомые «Линдером». С дистанции пять миль обе стороны выпустили торпеды, но попаданий не добились. В последующем артиллерийском бою Z-25 был потоплен, два английских эсминца получили повреждения. В 11.30. корабли Тови начали обстрел города и порта.

XIX. Гамбит Арренса

Около двух часов дня гарнизон Рейкьявика капитулировал под угрозой обстрела города из тяжелых корабельных орудий. К вечеру все стратегически важные позиции на западе Исландии были заняты немецкой пехотой. В соответствии с планом Арренс высадил на острове лишь около половины солдат, находящихся на «Европе» и «Бремене».

– Скорее отбирайте у пленных винтовки, напутствовал он десантников, – их вдвое больше, чем нас.

После захода солнца соединения Цилиакса покинули рейд. «Адмирал Шеер» сразу же повернул на юг, имея задачу прорваться на маршруты трансатлантических конвоев. «Бисмарк» же, следуя за «Бременом», возглавившим эскадру, направился на север. Этот ложный ход в сочетании с более или менее стандартными дезинформационными мероприятиями в Тронхейме должен был создать у противника впечатление, что Полярный Флот возвращается в Норвегию.

Пятого ноября порт Рейкьявик был атакован «свордфишами» с авианосца «Фьюриес». Попадания получили два застрявших в гавани транспорта: английский и аргентинский. Кроме того, старый датский броненосец, на мачте которого развевался флаг Датско-Исландской Унии, получил в правый борт три торпеды, перевернулся и затонул.

Ночью английские корабли имели ряд радиолокационных контактов с неопознанными целями. В течение ночи Форбс поддерживал соприкосновение, и в 9.20, за четыре минуты до восхода солнца «Кинг Джордж» открыл огонь по немецкому кораблю.

«Шеер» сосредоточил ответный огонь на «Фьюриесе» и добился трех попаданий, не причинивших кораблю серьезных повреждений. В свою очередь стрельба английского линкора не была результативной: четырехорудийные башни все время выходили из строя, двухорудийная же не обеспечивали необходимой плотности огня. Около полудня Форбс был вынужден прервать бой: адмирал Тови срочно отзывал авианосец «Фьюриес» и сопровождающие его корабли на соединение с главными силами, двигающимися от Фарерских островов к Исландии. На отходе английские корабли были внезапно атакованы пятью немецкими самолетами-торпедоносцами[5]. Попаданий не было, но нервозность на эскадре и без того заметная после безрезультатного утреннего боя, дополнительно возросла.

В ночь на шестое ноября Арренс понял, что его корабли оторвались от противника. На обоих лайнерах закипела работа: их перекрашивали, устанавливали дополнительную дымовую трубу, изменяли начертание надстроек.

Утром 7-го ноября, в день Д, лайнеры «Европа» и «Бремен» в сопровождении Полярного флота Германии встали на якорь на рейде Ирландского города Корк. Операция «Северный гамбит» вступила во вторую фазу.

XX. Морской Лев в действии

Даудинг задержал премьер-министра при выходе из зала заседаний.

– Я должен со всей серьезностью поставить вопрос о безопасности Южной Англии, господин премьер-министр, – начал он, – Силы 10-й и 11-й групп на исходе. Вторые сутки немцы ведут воздушное наступление с такой яростью, которой еще не было в истории Битвы за Британии.

Черчилль посмотрел прямо перед собой:

– В связи с последними событиями на Западе я склонен рассматривать это последнее усилие «Люфтваффе» как стратегическое прикрытие Исландской операции, – ответил он.

Даудинг не успел сказать премьер-министру, что речь идет о последних усилиях не столько германской, сколько британской истребительной авиации.

Ночью 7-го ноября жители города Пензанса, расположенного на полуострове Корнуолл, километрах в тридцати от мыса Гуэннап, были разбужены очередной, третьей за последние полтора месяца имитационной выходкой немцев, которые, по-видимому, всеми силами старались отвлечь внимание от района Рейкьявика. На этот раз масштаб выброски был заметно больше, чем в прошлый раз: стрельбы и крики распространялись к югу и северу от города. Никакой паники, однако, не было.

К восьми утра Штудент мог с уверенностью сказать, что дело сделано. Генерала по-прежнему мучили приступы головной боли после недавнего ранения, врачи настаивали, что он должен оставаться на лечении по крайней мере до нового года. Все же Штудент настоял на своем. Вновь, как и в Бельгийской кампании, он действовал в первом эшелоне сил вторжения.

Постоянные крики «Волк», «Волк» возымели предсказанные результаты. В Корнуолле никто – от командующего обороной округа до последнего сапера, дежурящего возле заложенного под аэродромые сооружения фугаса – уже не верил в возможность высадки. 7-я парашютная дивизия выполнила свою задачу и почти не понесла потерь этом этапе операции.

Около полудня началось десантирование 22-й посадочной дивизии, солдаты 21-го армейского корпуса занимали оборонительные позиции к северу от Пензанса. «Морской Лев» начался, и пока что потери были меньше запланированных.

XXI. Английская партия

Для Черчилля и Айронсайда высадка также оказалась полнейшей неожиданностью, и в течение какого-то времени они были склонны даже рассматривать ее, как некий отвлекающий маневр. Лишь к середине дня, когда стало ясно, что немцы ведут боевые действия почти по всей южной оконечности Англии – от мыса Лизард до Ярмута, когда на Корнуолле и в заливе Лайм уже обозначился явный успех атакующих, которые соединили тактические плацдармы в оперативный и начали проникновение вглубь английской территории, когда попытка Портсмутской флотилии обстрелять плацдарм и уничтожить высадочные средства обернулась гибелью двух эсминцев, попавших под удары пикирующих бомбардировщиков из Шербура, когда выяснилось, что английские истребители отсутствуют в воздухе, несмотря на прямые обращения Черчилля к Даудингу, – только тогда высшее руководство Великобритании убедилось, что оно имеет дело с серьезной операцией противника.

С началом Битвы за Южную Англию совпало резкое осложнение политической обстановки в Ирландской республике. В два часа дня Дублин неожиданно в ультимативной форме потребовал вывода британских войск «с территории единой и неделимой Ирландии». В 4 часа стало ясно, что в Эйре происходит военный переворот. И еще двумя часами позже Черчилль узнал, что этот переворот поддержан высадкой в порту Корк немецких войск.

Премьер-министр приказал разрушить Корк и Дублин тяжелыми ночными бомбардировщиками. Главный удар был нанесен по портовым сооружениям городов, но на судьбе оперативного соединения «А» это не отразилось. С заходом солнца соединение Цилиакса легло на курс, ведущий к Бресту.

Арренс отпустил эскорт. Наступила последняя стадия несколько авантюрного шахматного начала, известного как «Северный гамбит».

XXII. Жертва фигуры

В Ирландском море «Бремен» подорвался на мине. Несмотря не тяжелые повреждения, полученные кораблем, Арренс требовал сохранить полную скорость. То, что они сейчас собирались сделать, можно было осуществить лишь в утренних сумерках, когда все кошки выглядят одинаково серыми.

После того, как немцы захватили побережье Франции, судоходство через порты южного и восточного побережья практически прекратилось. Уже почти полгода основной грузопоток шел через Ливерпульский порт, сохранение его в работоспособном состоянии было непременным условиям существования всецело зависящей от подвоза Великобритании. Арренс рассуждал, что в этих условиях англичане не могут «закрыть» город даже во время войны: проходы через минные поля должны быть очень широкими, таможенный досмотр с неизбежностью будет носить формальный характер. Тем более, что Ливерпуль находился в тылу, немецкие самолеты ни разу не бомбили его. Город представлял, что такое современная война, очень смутно.

…Почти у входа в порт «Бремен» получил в правый борт торпеду с одного из английских катеров. Корабль загорелся, огонь береговых батарей привел к разрушению надстройки и большим потерям в личном составе. Понимая, что лайнер обречен, Арренс, аккуратно пропустил «Европу» и развернулся поперек фарватера. Затем он опустил носовую аппарель, и танки-амфибии, неуклюже переваливаясь, пошли на ощетинившийся выстрелами берег. Когда последняя боевая машина скрылась в волнах, и лайнер, теряя запасы плавучести и остойчивости начал заваливаться набок, Арренс отдал свой последний в этой операции приказ.

– Всем покинуть судно!

У десантников горно-егерской дивизии не было пути для отступления. Группа «Бремена» понесла тяжелейшие потери, но сумела выбраться на берег и при поддержке танков сломить сопротивление «домашней гвардии». Группа «Европы» вступила в бой без серьезных осложнений. К исходу 8-го ноября Ливерпуль находился в руках немецких войск. Солдаты вермахта лихорадочно укрепляли позицию, проходящую по окраинам города, превращая каждый английский дом в свою крепость.

В последующих боях группа «Ливерпуль», численностью чуть больше полка, была уничтожена практически полностью. Но в решающие дни 9 – 12 ноября она отвлекла на себя две территориальные и одну кадровую дивизию, танковую бригаду.

XXIII. Технически выигранный эндшпиль

События на юге Англии развивались стремительно. В бессмысленных, но естественных воздушных атаках против пехотинцев Фанкельхорста и группы Арренса, против ирландских городов и французских портов, против немецких корабельных соединений на Ла-Манше и аэродромов на английской территории истаяли последние силы истребительной и бомбардировочной авиации Великобритании.

Контролируя береговые батареи на Ла-Манше и воздушное пространство над ним, немцы практически блокировали действия Королевского флота, хотя он приложил все возможные усилия, чтобы добраться до плацдармов[6].

Основные усилия сторон были сконцентрированы на борьбе за аэродром Пензанса. В ночь на 9-е английские корабли впервые обстреляли его с легких крейсеров и эсминцев. На следующий день эстафету приняли тяжелые крейсера. К утру полосу восстанавливали, Ю-52 или очередной «Гигант» доставляли очередную порцию горючего, бомб и авиаторпед, и все начиналось сызнова. Четырнадцатого числа подошел «Нельсон». U-47 Принна, заранее занявшая удобную позицию – лодка находилась в положении «на поверхности», в тени берега, механизмы были застопорены, поддерживалось абсолютное молчание, как во время атаки глубинными бомбами, выпустила по нему шесть торпед. Две из них попали в линкор и оторвали носовую оконечность вплоть до первой башни. Корабль остался на плавку, но ход его упал восьми узлов; утром «Нельсон» был добит пикировщиками 7-го авиационного корпуса, хотя и дорогой ценой.

Наращивание немецких войск продолжалось с неотвратимостью часового механизма. После того, как немцы овладели портами Фалмута и Фолкстоуна, проблемы со снабжением армий на английской территории несколько потеряли свою остроту.

17 ноября, на десятый день высадки и на второй день шторма на Ла-Манше Рунштедт перешел в решительное наступление. Пехотные корпуса 3-й и 6-й армии охватывали Лондон. Танковый корпус Гота, введенный под Солсбери в «чистый» прорыв, уже вечером следующего дня овладел Оксфордом и мостом через Темзу.

Двадцатого числа фон Рунштедт отдал последнее в ходе Английской кампании оперативное распоряжение: «Оборона противника разваливается. Приказываю, не отвлекаясь на лондонскую группировку врага, преследовать английские войска в общем направлении на Бирмингем.

[1] Шербур и Брест находились в зоне ответственности истребительного командования 3-го воздушного флота, а Кале и Булонь относились к Jafu 2 (истребительное командование люфтваффе-2).

[2] Подводная лодка U-137 была переоборудована в транспортную в течение августа-сентября 1940 года.

[3] Время везде дается по Гринвичскому меридиану.

[4] Z24, о котором шла речь выше.

[5] Переброшены с Фарерских островов вечером 5 ноября. В течение 5 – 10 ноября соединение практически небоеспособно, ввиду гибели «Нильса Юэля» с грузом торпед. В атаке 6 ноября были истрачены торпеды неприкосновенного резерва, доставленные на борту норвежского эсминца «Тайгер».

[6] В ходе позиционного сражения у восточного побережья Англии немцы потеряли линейный крейсер «Шарнхорст». У англичан были потоплены крейсера «Саутгемптон» и «Норфолк»; «Худ» вновь получил повреждение, лишился гребного винта и с трудом добрался до Розайта.

[СБП1] В Текущей Реальности это произошло лишь 16 октября, после того, как операция «Морской Лев» была отложена на весну. До этого работы по планерам не форсировались, хотя какие-то вялые НИОКР, по-видимому, имели место. Считалось, что планеры все равно не успеют к десантированию, которое было намечено на август.

[СБП2] В Текущей Реальности Гальдер был вызван в Бергхоф.

[СБП3] Арренс командовал лайнером «Бремен» в последнем перед войной переходе через Атлантический океан.

[СБП4] К.Еськов. Евангелие от Афрания. М., 1999.

[СБП5] У.Черчилль, тогда видный «заднескамеечник», неоднократно выступал в парламенте с предостережениями относительно быстрого роста германской воздушной мощи. В частности, он вскрывал полную беззащитность Лондона перед серьезной атакой бомбардировочной авиации. За прошедшие годы наземная ПВО столицы была, конечно, заметно усилена, но все равно она оставалась совершенно недостаточной.

[СБП6] К этому времени уже было заключено соглашение «эсминцы-базы», являющееся гораздо большим нарушением нейтралитета. Администрация Рузвельта продолжала исповедывать «двойной стандарт» в международных отношениях.

[СБП7] Лайнеры действительно использовались зимой 40/41 года именно таким образом. Правда, в Текущей Реальности они оставались в Балтийском море.

[СБП8] В Текущей Реальности «Кинг Джордж V» вступил в строй в декабре 1940 г., «Принц оф Уэлс» – в марте 1941 г.

[СБП9] В Текущей Реальности удар по Таранто планировался на 21 октября, но был отложен в связи с неприбытием АВУ «Илластриес» и состоялся лишь 11 ноября. В данном случае речь сразу идет о восьмом – двенадцатом ноября.

[СБП10] (с) П.Шумилов

[СБП11] В Текущей Реальности Цилиакс использовал примерно такие же меры по введению противника в заблуждение перед прорывом «Шарнхорста» и «Гнейзенау» из Бреста в Тронхейм в 1942 году.

[СБП12] Отряд саперо-десантников под его командованием сыграл ключевую роль в захвате бельгийских фортов 10 мая 1940 года.

Законы аналитической стратегии

"Душой" всякого осмысленного наступления является оперативный маневр, который мы определим как перемещение войск, создающее динамическую угрозу узлам связности позиции противника. Сосредоточением и передвижением соединений наступающий вынуждает противника на какие-то ответные действия. Маневр удается, если эти действия не препятствуют осуществлению плана операции

Суть стратегического руководства войсками мы можем выразить в простейшей форме: командующий индуцирует оперативную структуру, существующую первоначально в его воображении, в реальность.

Это требует, по крайней мере, чтобы психика командующего была системой, более структурной, нежели реальная оперативная ситуация. Выполнить это «непременное условие» почти невозможно, собственно, вся военная история полна восхищения немногими гениальными полководцами, отвечающими граничному условию «теоремы об индукции».

Х. Мольтке нашел альтернативное решение, препоручив руководство войной композитной психике Генерального Штаба. К сожалению, его племянник оказался столь далек от «современного Александра», что ему не помогло ни гениальные разработки А.Шлиффена, ни «интеллектуальное усиление», обеспеченное надежной работой аппарата Генштаба.

После Первой Мировой Войны ни один Генеральный Штаб (в том числе – и германский при Беке и Гальдере) чертами Личности не обладал. Тем самым, он был обречен оставаться лишь рабочим органом «пользователя», от которого вновь требовалась индивидуальная гениальность.

Другим, по существу негативным способом обеспечить действенность руководства, была примитивизация реальности: социум редуцировался до государства, государство сводилось к армии, армия к нумерованным полкам, и на всех структурных этажах всячески преследовалась любая индивидуальная активность, поскольку она при любых обстоятельствах усложняла управляемую структуру и снижало надежность управления.

Таким образом, гротескные черты армейской и государственной бюрократии обретают определенный смысл: полководец, если это не Сунь-Цзы, Велизарий или Наполеон, с большей вероятностью выиграет войну, если под его началом будут тупые исполнители, а не яркие творческие личности, знатоки стратегии и военного дела.

С усложнением армии, появлением новых родов войск, наконец, тривиальным ростом численности, должна была проявиться (и проявилась) тенденция к примитивизации организующих структур вооруженных сил. Это неизбежное обстоятельство резко снижала размерность пространства решений и должно было рано или поздно привести к структурному кризису, завязанному на неадекватность управления войсками.

Всякое действие, которое уменьшает размерность пространства решений, является формальной ошибкой командующего.

Назовем ситуацию, при которой все возможные решения с неизбежностью возвращают нас к исходной позиции, структурным кризисом. Первая теорема о структурном кризисе постулирует невозможность выйти из него за счет «естественной» динамики систем, то есть, опираясь лишь на внутрисистемные ресурсы. Вторая теорема о структурном кризисе утверждает, что всякая неудачная попытка разрешить его провоцирует фатальную воронку. Третья теорема о структурном кризисе гласит, что адекватной формой его решения может быть только инновация – усложнение структуры пространства решений за счет использования внешних по отношению к системе ресурсов.

Аналитическая стратегия рассматривает цель всякой войны по Б. Лиддел-Гарту: «целью войны является мир, лучший, нежели довоенный (хотя бы только с вашей собственной точки зрения)». В рамках базисных определений может быть предложена более общая формулировка: цель войны есть такое изменение исходной ситуации, при котором увеличивается размерность вашего пространства решений.

Заметим, что война может быть выиграна одной стороной и проиграна другой, может быть проиграна обеими сторонами (обычно, именно так и бывает), может быть обеими сторонами выиграна (что случается довольно редко). То есть, если пользоваться аппаратом теории игр, война оказывается игрой с ненулевой суммой.

С формальной точки зрения война может быть рассмотрена, как конечная последовательность операций. В рамках теории систем операция есть гомеоморфное подмножество войны, так что в первом приближении законы, описывающие войну и отдельную операцию, сходны. Данный гомеоморфизм приводит к известной повторяемости событий войны во времени, пространстве, на разных иерархических уровнях.[1]

Сущностью войны является преобразование ситуации (позиции) от заданной начальной до некоей конечной, соответствующей цели войны. Алгоритм преобразования начальной ситуации в конечную носит название плана войны. Выделение промежуточных целей и соответствующих им промежуточных позиций есть определение оперативных задач. Алгоритм решения оперативной задачи называется оперативным планом. Заметим, что вследствие гомеоморфизма операции и войны, операция оказывается игрой с ненулевой суммой![2]

Поскольку война (и соответственно, операция) есть антагонистический конфликт, обычной является ситуация, когда стороны имеют нетождественные оперативные планы, то есть, стремятся преобразовать одну и ту же исходную позицию в различные конечные. В формальном векторном пространстве позиций можно ввести «расстояние» между позициями и определить оперативное напряжение, как разность векторов конечных позиций в представлении сторон, отнесенная к длине вектора исходной позиции. Легко понять, что чем грандиознее замысел и выше темпы проведения операции (хотя бы одной из сторон), тем больше оперативное напряжение.

Термин «правильные действия» можно понимать интуитивно. С формальной точки зрения правильными являются те действия, которые однозначно переводят исходную ситуацию в заданную конечную, и при этом совместимы с максимальным количеством граничных условий.[3]

Принцип тождественности утверждает, что в рамках аналитической стратегии при взаимно правильных действиях равные позиции преобразуются в равные. Это означает, во-первых, что исход войны (или операции) может быть предсказан до ее начала, и, во-вторых, что при столкновении равных или близких по силе противников (то есть, во всех практически важных случаях) война не может быть выиграна правильными действиями.

Понятно, что это приводит к необходимости выигрывать, используя действия, заведомо неправильные. В шахматах классиком такой стратегии был Эммануил Ласкер, заметивший как бы между делом: «В равных позициях зачастую возникает необходимость пойти на те или иные ослабления».

Парадоксально, но «аналитическая стратегия» оказывается наукой о том, как добиться оптимального результата, за счет ошибочных решений.

Простейшим механизмом нетождественного преобразования позиции является сужение граничных условий, совместных с целью операции. Иными словами, победа достигается за счет максимального использования ресурсов системы. Назовем такие действия экстенсивной стратегией. Она почти никогда не приводит к победе в нашем определении, но часто может гарантировать поражение противника.

Альтернативой является сохранить требование экономии сил ценой отказа от требования однозначности преобразования позиции. Речь идет о стратегии риска. Красивая и экономичная победа достигается в рамках операции, которая при правильных действиях противника опровергается. Обвиняя представителей «аналитической школы» – А.Шлиффена, Э.Людендорфа, Э.Манштейна и других в авантюристичности и недооценке противника, мы выражаем недовольство оборотной стороной «стратегии риска» – то есть, собственно, риском.

Назовем «показателем риска» частное от размерностей подпространства решений, при котором маневр опровергается противником, и общего пространства решений. Понятно, что если для опровержения вашего замысла противник должен отыскать целую цепочку глубоко неочевидных «ходов», его положение почти безнадежно. В реальном времени, «за доской» он не сможет найти адекватный ответ на тщательно спланированную и просчитанную акцию. Если же весь план рассчитан на единственный ответ противника и не проходит при целом спектре возможностей, показатель риска стремится к единице, и операция не проходит. По Сунь-Цзы: «тот, у кого мало шансов, не побеждает. Особенно же тот, у кого шансов нет вообще».

Назовем «позицией» систему взаимодействия вооруженных сил противников вместе со средствами обеспечения боевых действий. Позицию удобно представить геометрически: как систему, включающую вооруженные силы противников, средства обеспечения боевых действий и физическое пространство фронта. Задачей аналитической стратегии является анализ позиции и определение методов ее преобразования в желательную сторону.

Позиции называются эквивалентными, если при переходе между ними структура системы «война» не меняется. Позиция называется выигрышной, если она эквивалентна конечной позиции, в которой реализуется цель войны. Позиция называется проигрышной, если любое ее преобразование приводит к фатальной воронке. Поскольку война есть игра с ненулевой суммой, позиция, выигрышная для одной из сторон не обязательно является проигрышной для другой.

Позиции, не принадлежащие к классу выигрышных или проигрышных называются неопределенными. Мы называем неопределенную позицию равной, если для обеих сторон мощности пространства решений, не ухудшающих позицию, совпадают. В противном случае можно говорить о преимуществе одной из сторон.

Назовем единицей оценки или, что тоже самое, единицей планирования, максимальную воинскую единицу, структурностью которой мы пренебрегаем на нашем уровне анализа. (Как правило, единица планирования находится на два уровня иерархии ниже рассматриваемой системы: если анализируются действия группы армии, единицей планирования является дивизия, на уровне полка – рота.) «Единица планирования» является стандартной, снабженной всеми, необходимыми для ведения боевых действий средствами. Ее боевые возможности описываются функцией, которая может зависеть от внешних условий (местность, погода, геометрия столкновения), но никоим образом не от внутренних параметров[4].

Важнейшим элементом оценки позиции является сведение разнородных вооруженных сил противников к стандартным единицам планирования[5]. Необходимо еще раз подчеркнуть, что стандартное соединение подразумевает стандартное снабжение: иными словами, если у вас есть десять дивизий, потребности которых (вследствие особенностей геометрии фронта, состояния коммуникаций или экономической недееспособности государства) удовлетворяются на одну десятую, то эти дивизии составляют лишь одну стандартную. Напротив, более совершенное оружие, элитный уровень подготовки, накопленный боевой опыт увеличивает число стандартных соединений.

Боевое столкновение единиц планирования составляет стандартный бой. В рамках аналитической стратегии считается, что такой бой описывается уравнениями Остроградского-Ланчестера, причем коэффициенты уравнения зависят от погодных условий, геометрии и характера столкновения, соотношения сил. Поскольку известно (из боевой практики, а в известной мере – и из уставов) при каком уровне потерь слабейшая сторона прекращает сопротивление, длительность стандартного боя, его ход и исход могут быть с хорошей точностью определены на стадии планирования. В связи с этим аналитическая стратегия не занимается теорией стандартного боя, ограничиваясь статической оценкой позиции и динамикой ее развития (операцией).

При оценке позиции важнейшим фактором является соотношение сил, сведенных к стандартным единицам. Численное превосходство само по себе не означает решающего преимущества, но очень часто ведет к нему.

Здесь необходимо иметь в виду, что в отличие от шахмат, в войне число соединений переменно. Существует армия мирного времени, армия военного времени, резервы первой, второй и последующих очередей. В результате в течение первого месяца войны (а это важнейший для хода и исхода войны отрезок боевых действий) соотношение сил может существенно меняться. Важно, однако, что эти изменения предсказуемы и могут быть учтены заранее. Таким образом, еще до начала войны Генеральному Штабу должно быть известно в какой промежуток времени от дня мобилизации соотношение сил будет благоприятствовать операциям; искусство планирования в том и состоит, чтобы решающие события состоялись именно в эти дни.[6]

Следующий по важности фактор – геометрия позиции или оперативная обстановка. Как правило, геометрия может быть однозначно охарактеризована связностью позиции, которая представляет собой частный случай геополитической связности.

Позиция является тем более связной, чем быстрее может быть проведена переброска «стандартной единицы» между произвольными ее точками. Формально связность участка позиции может быть определена как величина, обратная к максимальному времени переброски единицы планирования в пределах участка. Разбивая позицию по-разному (включая, разумеется, и тождественное разбиение, когда участок совпадает с позицией), получим функционал (отображение пространства функций разбиения на числовую ось связности). Минимум этого функционала назовем связностью позиции.

Эта формулировка выглядит абстрактной, однако, она допускает ясную интерпретацию в обыденных терминах военного искусства.

Связность, очевидно, определяется геометрией фронта и структурой коммуникаций, не пересекающих эту линию.[7] В войнах первой половины XX столетия сухопутные коммуникации могли быть в первом приближении сведены к железнодорожным линиям и немногим магистральным автострадам. «Единица планирования» определена и существует (а, следовательно, и перемещается) только вместе со своей системой снабжения. Таким образом, связность характеризует одновременно и связь позиции с тылом и способность войск, занимающих позицию, к оперативному маневру. Очевидно, что если связность позиции у одной стороны много больше, чем у другой, речь идет о преимуществе, возможно, решающем.

Пункты, при потере которых связность «своей» позиции снижается, обладают положительной связностью. Напротив, если при потере пункта связность позиции увеличивается, связность пункта отрицательна. Пункты, владение которыми резко меняет связность, назовем узлами позиции. Узел, в максимальной мере меняющий связность, назовем центром позиции. (Понятно, что эти определения пригодны как для позиции в целом, так и для любого ее анализируемого участка.)

Прежде всего, формализм позволяет разделить позиции на три основных класса.

Подвергнем линию фронта малым преобразованиям. При этом связность «своей» позиции и позиции противника, естественно, будет меняться. Если при любых малых преобразованиях фронта связность позиции уменьшается для обеих сторон, позиция называется устойчивой. Если для обеих сторон связность уменьшается при наступлении и не убывает при отступлении (речь по-прежнему идет о малых преобразованиях), позиция называется взаимно блокированной. Если позиция блокирована только для одной стороны, в то время как другая может наступать без снижения своей связности, говорят об односторонней блокаде. Наконец, если позиция не является экстремумом связности, она является неопределенной.

Для взаимно блокированных позиций характерно изохроническое построение: время переброски дивизий вдоль линии фронта одинаково для обеих сторон. Иначе говоря, взаимно блокированные позиции обладают равной для обеих сторон связностью (первая теорема о позиционности).

Устойчивая позиционная война всегда есть проявление взаимно блокированного характера позиции (вторая теорема о позиционности).

Из этих двух теорем вытекает любопытное следствие: при позиционной войне можно построить взаимнооднозначное соответствие между узлами связности сторон: иными словами, в пространстве коммуникаций центры позиций сторон симметричны относительно линии фронта.

При перевесе в силах прорыв позиционного фронта возможен, при этом связность уменьшается у обеих сторон. Однако, связность наступающей стороны уменьшается быстрее, поскольку коммуникации выступа проходят через разрушенную при прорыве зону. Поскольку уменьшение связности эквивалентно уменьшению эффективного числа стандартных дивизий, выполняется принцип Ле-Шателье, и наступление останавливается. Элементарные расчеты для технических систем Первой Мировой Войны приводят к правилу: глубина выступа лежит в пределах от 50% до 100% его ширины (третья теорема о позиционности).

Заметим здесь, что существует класс ситуаций, когда наступление может сломать позиционный фронт. Для этого, прежде всего, необходимо, чтобы центры позиций (как мы выяснили, симметричные) находились достаточно близко к линии фронта. Для таких позиций характерна не столько позиционная оборона, сколько обоюдное темповое наступление, имеющее своей целью захватить центр позиции противника раньше, чем он сможет захватить твой. Такое наступление, конечно, рискованно.

Риск (у стороны, владеющей преимуществом) значительно меньше, если позиция блокирована односторонне. Такая позиция таит для слабейшей стороны зародыш гибели, поскольку сильнейшая малыми последовательными операциями, которые не являются ни достаточно рискованными, ни ресурсоемкими, в конце концов овладеет ее узловыми пунктами.

В неопределенных позициях фронт надолго остановиться не может, и дальнейшее развитие событий определяется исходом боевых столкновений, который может быть предсказан, исходя из анализа связностей сторон. Собственно, обычно сражение есть борьба за центр неопределенной позиции.

Для сражения при Шарлеруа-Монсе (Первая Мировая Война, Приграничное сражение) центр связности находился в Брюсселе. Поскольку Брюссель был захвачен немцами, а операционные линии французских армий через него даже не проходили, сражение было изначально проиграно французами. Напротив, в сражении на Марне немцы имели в своих руках лишь один узел позиции (притом, не слишком высокого ранга) – Шато-Тьери. Французы опирались на Париж и Верден. Как результат, великолепные тактические успехи немцев, привели их к необходимости отступать. Для Восточно-Прусской операции определяющее воздействие связности на исход сражения общеизвестно: весь замысел обороны провинции строился на невозможности для русских 1-й и 2-й армии организовать взаимодействие, иначе говоря, на том, что позиция для русских всю операцию имела отрицательную связность.[8]

Формальным вычислением центров и узлов позиции (как функционалов от начертания линии фронта) стратеги, обычно, не занимаются: в большинстве случаев эти «особые точки» либо общеизвестны (Париж, Верден, Вязьма, Москва…), либо интуитивно понятны (Праценские высоты под Аустерлицем, холм Шпицберг в сражении при Кунерсдорфе, Шато-Тьери в битве на Марне). Однако, далеко не всегда это так. В сложнейшем Галицийском сражении центр позиции и центр операции приходился на Раву-Русскую, в то время, как русские, насколько можно судить, считали критической точкой Львов, а австрийцы переоценивали значение Люблина. При выполнении «шлиффеновского маневра» центр позиции перемещался по дуге от Маастрихта (Голландская территория) через Брюссель, Лилль, Амьен до средней Сены и далее к Шартру. Шлиффен совершенно точно представлял себе это перемещение, но ни французское руководство, ни Мольтке, ни командующие немецкими армиями этого, по-видимому, не знали. В Польской кампании 1939 г. позиция Рыдз-Смиглы разваливалась после захвата Кутно, о чем немцы имели смутное представление, поляки же – вовсе никакого. На советско-германском фронте было быстро и верно оценено значение Даугавпилса, Смоленска, Вязьмы, Москвы, в известной степени – Великих Лук. Однако, стороны проявили полное невнимание к районам Риги, Пярну, Ярославля и Рыбинска. В японо-американской войне не было в полной мере уяснено и значение Мидуэя, острова, являющегося центром огромной тихоокеанской «позиции».

Если два пункта, являющиеся узлами позиции, соединены прямой (то есть, «беспересадочной», не включающей иные узлы) коммуникационной линией, «транспортное сопротивление» между этими пунктами очень мало. Часто это приводит к определенной «сверхпроводимости» – узлы оказываются «сцепленными» и обороняются или теряются одновременно.

Заканчивая разговор о связности позиции, заметим, что наличие в тылу партизанских отрядов влияет на связность катастрофическим образом. Пусть на некотором участке фронта находится тридцать стандартных дивизий, снабжаемых по двум основным магистралям. Пусть в течение месяца напряженных боев из-за действий партизан в течение пяти дней работает только одна магистраль (при длине коммуникационной линии в пятьсот километров, что представляет собой характерный масштаб Второй Мировой Войны, для надежного решения этой задачи потребуется не больше сотни партизан). В этом случае снижение эффективного числа соединений составит 2,5 стандартные дивизии, то есть, из активных боевых действий изымается около тридцати тысяч человек, не считая сил, выделенных на бесполезную охрану дороги и на еще более бесполезную борьбу с партизанами.

Таким образом, действия партизан оказываются сверхэффективными. Нетрудно видеть, однако, что они самоубийственны для страны и ее населения, оказавшегося на оккупированной территории, которое снабжается по тем же магистралям. Понятно, что сокращение потока снабжения действующей армии на 8% (как в нашем примере) будет компенсировано за счет гражданских грузов.

До сих пор речь шла о связности чисто сухопутной позиции. На море, где связность позиции изначально очень высока, изменить принадлежность узловых пунктов затруднительно, а соотношение сил фиксировано, речь идет почти исключительно о позициях с односторонней блокадой или о владении морем. В воздухе вся связность концентрируется в немногих базовых аэродромах, снабженным всем необходимым для обеспечения полетов и ремонта поврежденных машин.

В известном смысле стратегия борьбы на море и воздухе подчиняется противоположным законам. Для морских операций (и сухопутной войны в богатой коммуникациями местности) характерно стремление к уничтожению вооруженной силы противника – соответственно, кораблей и дивизий, в то время, как для воздушной (и горной[9]) войны – стремление к уничтожению – даже не захвату – узлов связности.

Наконец, последним пунктом оценки позиции, лежащим на границе статики (учения о позиции) и динамики (учения об операции), является оценка сильных и слабых пунктов позиции.

Назовем звено позиции сильным, если прямой вооруженный захват его – по условиям местности, по начертанию линии фронта, наконец, просто по соотношению сил, затруднителен. Напротив, если пункт затруднительно удерживать, он является слабым. (Сильные пункты могут совпадать с центром позиции, но это вовсе не обязательно. Центром позиции может оказаться и слабый пункт, и пункт, ни сильным, ни слабым не являющийся. Последний случай встречается чаще всего.)

В устойчивой позиции слабости сторон (и их сильные пункты) взаимно скомпенсированы. В некоторых случаях компенсация происходит за счет неравенства сил: слабейшая сторона занимает более сильную позицию.

Позиция может быть удержана при наличии одной нескомпенсированной слабости за счет избыточной обороны этого пункта и третьей теоремы о позиционности. Однако, наличие двух нескомпенсированных слабостей делает позицию незащитимой (принцип двух слабостей), причем чем дальше географически разнесены слабости, тем сложнее обороняться слабейшей стороне.

Связано это со свободой маневра. Дело в том, что ей приходится охранять не только сами слабости, но и линию связи между ними, в результате чего внутри этой линии сильнейшая сторона может наступать, не попадая под условия третьей теоремы о позиционности.

Проблема слабейшей стороны состоит в том, что, обеспечивая избыточную защиту двух разнесенных в пространстве пунктов, она вынуждена связывать свои соединения в этих пунктах, между ними (как маневренный резерв), во всех вклинениях, развитие которых создаст слабостям дополнительную угрозу. То, что связность позиции формально не изменилась – слабое утешение для полководца, который в реальности большую часть своих дивизий никуда перебросить уже не может.

Потому сильнейшая сторона выигрывает в числе «валентных» (то есть, свободных для переброски) дивизий – тем больше, чем дальше разнесены слабости.

Позиционная «игра» на двух слабостях заканчивается, как правило, прорывом, овладением центром связности, распадом фронта и потерей обеих слабостей.

Операция есть позиция в ее динамике.

Итак, полководец принял решение преобразовать позицию от некоторого начального состояния к определенному конечному, которое, как он полагает, будет «ближе» (в пространстве состояний) к выигрышной позиции, совместной с целью войны. Если исходная позиция устойчива (а она устойчива практически всегда), его действия вступают в противоречие с позиционными законами: он вынужден либо неэкономно тратить ресурсы, либо идти на значительный риск. То есть, на первом этапе всякая операция ухудшает позицию.

На этом этапе максимальны силы Ле-Шателье, стремящиеся скомпенсировать всякое изменение позиции таким образом, чтобы минимизировать эффект этого изменения. Проявляется это по-разному: устойчивостью обороны, превышением реальных потерь над рассчитанными по уравнениям Остроградского, разрушением коммуникаций, иногда – простым «невезением» и человеческими ошибками. «Силы трения», о которых много говорил К.Клаузевиц, максимально препятствуют наступающему.[10]

Очень многие операции затухают на этой стадии, принося наступающей стороне лишь потери и несколько вклинений в неприятельскую позицию, обладающих выраженной отрицательной связностью.

Переход к следующей фазе требует обязательного разрушения устойчивости позиции. В момент структурного скачка (бифуркации) силы Ле-Шателье не действуют, и оперативное «трение» мгновенно падает до нуля.[11]

Начинается период непрерывного и быстрого нарастания операции. На этом этапе текущие позиции уже не обладают свойством статической устойчивости. Напротив, можно говорить о формировании динамически устойчивой структурной системы «операция». Физически это означает, что разного рода случайности начинают не препятствовать наступлению, а способствовать ему, в то время как «трение» максимально затрудняет работу обороняющегося.

Однако, по мере продвижения вперед текущая связность позиции наступающего непрерывно уменьшается (эффект отрыва от баз снабжения): вступает в действие закон перенапряжения коммуникаций. Эффективное число стандартных дивизий снижается настолько, что наступающий уже не может быстро преодолевать сопротивление арьергардов противника, прикрывающих отход. Темп операции резко замедляется, и она вступает в следующую фазу.[12]

В этой последней фазе происходит формирование новой статически устойчивой позиции и затухание операции. Работает положительная обратная связь: чем сильнее тормозится операция, тем дольше «живут» текущие метастабильные позиции, тем сильнее проявляются для них процессы Ле-Шателье и возрастает операционное «трение» – это в свою очередь дополнительно тормозит операцию.

Особый интерес представляют две критические точки. Обе они обладают свойствами динамического структурного скачка: 1-я точка знаменует разрушение исходной позиции и переход операции в самоподдерживающуюся фазу (фазу динамического гомеостаза). 2-я точка характеризуется потерей темпа операции и началом создания новой устойчивой позиции. Понятно, что наступающая сторона заинтересована в скорейшем проходе первой критической точки, обороняющаяся же – второй. Обе точки отражают момент структурной бифуркации: меняется по крайней мере один структурный фактор системы «война».

Итак, операция, будучи структурной системой, подчиняется классическим ТРИЗовским закономерностям. Пусть по оси X откладываются затребованные операцией ресурсы (например, время), а по оси Y – эффективность операции (хотя бы, темп продвижения или отношение потерь противника к собственным). Тогда любая операция в хорошем приближении может быть описана S-образной кривой (или ее начальным участком).

На первой, «затратной фазе» операции проблемы наступающего связаны прежде всего с преодолением устойчивости исходной позиции. И полководец стремится любой ценой нарушить эту устойчивость – хотя бы и не в свою пользу. Одним из самых красивых и тонких приемов является использование для этой цели «встречной операции» противника. То есть, одна сторона начинает наступление, разрушает статический гомеостаз, а пользуется этим вторая сторона, «бесплатно» переходя к стадии нарастания операции. Такая схема была блестяще применена немецким Генеральным штабом в весенней компании 1942 г. и несколько грубовато советским командованием в летней компании 1943 г. Возможно, самым ярким примером подобного «наступления за чужой счет» в оперативном масштабе следует считать действия Э.Манштейна в Керченской операции 1942 г.

Важно понять, что в обеих критических точках система «война» не обладает ни статической устойчивостью позиции, ни динамической устойчивостью операции. И только в эти моменты возможно «чудо» с очень резким изменением характера войны в целом.

Заметим, что «наступление за чужой счет» должно начаться в очень узком интервале времени (в идеале – в момент прохождения противником 1-й критической точки собственного наступления). Действительно, чуть раньше придется преодолевать статический гомеостаз позиции в весьма неблагоприятных условиях (противник подготовлен, сосредоточил значительные силы и средства, имеет резервы). Чуть позже придется преодолевать динамический гомеостаз операции противника, что скорее всего окажется вообще невозможным. Таким образом, «встречной операции» подразумевает значительный риск: если такая операция не проходит, она неизбежно заканчивается сокрушительным поражением.

Вторая критическая точка получила в военной теории название «кульминационного пункта» операции. С момента ее прохождения создание новой устойчивой позиции неизбежно, и в интересах наступающего приложить все силы к ее созданию. Как правило, однако, инерция толкает наступающего вперед, в результате все, что было выиграно в «фазе нарастания» бездарно растрачивается в «фазе насыщения». (Конечный этап наступления на Москву и Ленинград в 1941 г., конечная стадия почти всех советских наступательных операций. Самый яркий пример – осенние бои 1916 г. на Стоходе после прохождения Брусиловым 2-й критической точки.)

Поскольку 2-я критическая точка обладает абсолютной неустойчивостью, ее прохождение создает благоприятные условия для перехода слабейшей стороны в контрнаступление. (Сражения на реке Марна в 1914 и 1918 гг., контрудары Манштейна весной 1943 г. под Харьковом и осенью того же года под Киевом, «война Судного дня). Такие контрудары также являются рискованными (поскольку слабейшая сторона добровольно отказывается от консолидации позиции), однако риск в данном случае невелик, поскольку в пользу слабейшей стороны «работает» закон перенапряжения коммуникаций. В отличие от «встречной операции» контрудар в момент прохождения кульминационного пункта является хорошо известным техническим приемом обороны.

Сутью, «душой» всякого осмысленного наступления является оперативный маневр, который мы определим как перемещение войск, создающее динамическую угрозу узлам связности позиции противника. Сосредоточением и передвижением соединений наступающий вынуждает противника на какие-то ответные действия. Маневр удается, если эти действия не препятствуют осуществлению плана операции.

Так, в 1940 г. шлиффеновский маневр группы армий «Б» создал динамическую угрозу захвата Брюсселя (и далее всей «сверхпроводящей» сети узлов связности вплоть до Шартра). Парируя эту угрозу, противник провел контрманевр «Диль», который ослабил фронт в Арденнах и не создал при этом существенной оперативной угрозы немцам. В результате наступление группы «А» прошло в идеальных условиях, и стратегический план Манштейна был блестяще выполнен.

Перегруппировка и сосредоточение войск для осуществления маневра называется развертыванием. Развертывание само по себе еще не создает угрозы противнику, однако требует времени и иных оперативных ресурсов. Войска во время развертывания (особенно, в завершающей его стадии) весьма уязвимы для внезапной атаки. Потому развертывание, хотя оно и представляет собой сочетание сугубо технических действий, должно быть спланировано даже более тщательно, нежели предстоящий маневр.

Как правило, развертывание осуществляется на «своей» территории под защитой соединений прикрытия. Иногда, однако, это делать нежелательно по соображениям времени или невозможно по геометрическим причинам (узлы связности находятся вне контролируемой территории, размеры области недостаточны для сосредоточения необходимых для операции сил). В этом случае развертывание производится на территории противника под прикрытием маневра, который вначале выполняется лишь небольшой частью сил. Примерами такого стратегического развертывания является шлиффеновский маневр (сосредоточение сил Правого крыла на территории Бельгии и Люксембурга, которое было завершено лишь с выходом войск на франко-бельгийскую границу), наступление группы армий «А» в 1940 г. (сосредоточение сил в Люксембурге, французских и бельгийских Арденнах), наступление северного крыла группы армий «Центр» в 1941 г. (сосредоточение третьей танковой группы на границы Белоруссии и Литвы), и любая крупная десантная операции: например Нормандская (1944).

В очень редких случаях развертывание осуществляется на оспариваемой территории без всякого прикрытия. Такой маневр считается в аналитической стратегии почти невозможным, но его удалось провести Э.Людендорфу в 1914 г. в Восточной Пруссии и Э.Манштейну в 1942 г. под Сталинградом.

Технические и сугубо системные сложности этапа развертывания и «затратной фазы» операции приводят к идее преодолеть эти стадии еще до войны. Мы приходим к желательности построить всю операцию в мирное время и начать «официальные» боевые действия лишь после прохождения 1-й критической точки. В этом случае война может ограничиться одной операцией и быть «короткой, как удар молнии». Концепция «блицкрига» по существу целиком основывается на идее внезапного нападения, шока первого удара, срыва контрманевра противника. Цель операции совпадает с целью войны (поэтому мы говорим о стратегическом развертывании и стратегическом маневре).

Преимущество «довоенного развертывания» проявляется еще и в том, что, если все пойдет недостаточно гладко, всегда можно отменить операцию, не расплатившись по счету. («Какая война? Что вы? Мы просто проводили небольшие учения…») Так, арабы собирались начать войну весной 1973 г., но в последний момент «перенесли ее на осень».

Конечно, достоинства «довоенного развертывания» имеют оборотную сторону: трудности сосредоточения и первой фазы наступления вовсе не снимаются, они лишь переносятся в иную, а именно, политическую область. Соответственно, в политическую область смещается и фактор риска.

В 1864 – 1871 гг. блестящее политическое руководство Бисмарка позволило немцам осуществить «довоенное развертывание» и выиграть совсем легко. Но уже в 1914 г. внезапное нападение с нарушением нейтралитета Бельгии стоило Германии политического окружения. В результате после провала первоначальной операции положение страны стало не просто тяжелым (это – нормальная цена любой большой проигранной операции), но безнадежным.

«Непременное условие» победы при более или менее равных силах было установлено еще Эпаминондом – неравномерное распределение сил по фронту. Оперативное развертывание это всегда сосредоточение превосходящих сил против важного пункта позиции противника.

Пусть для осуществления операции на участке фронта, занимающем к% от общей длины, сосредоточено м% сил и средств. Тогда величину u=м/к назовем оперативным усилением. (Для плана Шлиффена в варианте Шлиффена 5/6 сил сосредоточено на 2/5 фронта – усиление 2,8. В варианте Мольтке 2/3 сил на 1/2 фронта – усиление 1,3.) Вообще говоря (при условии, что сеть коммуникаций справляется со снабжением), чем выше усиление, тем эффективнее операция и, соответственно, выше риск.

Назовем нагрузкой на операцию величину, равную отношению разности конечной позиции, соответствующей цели операции, и ближайшей к ней позиции, получающейся из исходной тождественным преобразованием, к норме исходной позиции (разумеется, позиция и все ее элементы рассматриваются в формальном линейном пространстве возможностей).[13]

Аналогом второго начала термодинамики в аналитической стратегии служит принцип нетождественности: показатель риска операции есть величина, обратная к нагрузке на операцию.

Вспомним, что риск сосредоточен на отрезках операции до 1-й и после 2-й критических точек (обе включительно), в то время как эффективность – между этими точками – в фазе нарастания. Мы приходим к некоторой аналогичности динамике самолета и динамике летательного аппарата тяжелее воздуха. Самолет будет тем более скоростным (а операция – более эффективной), чем больше нагрузка на крыло (нагрузка на операцию). Платой за это служат плохие взлетно посадочные характеристики. Для самолета – большие взлетно- посадочные скорости. Для операции – высокие темпы, необходимые для «включения» динамического гомеостаза.

В авиации это противоречие привело к созданию механизированного крыла и крыла переменной геометрии. Для операции аналогом, по-видимому, является переменное оперативное усиление, что возможно лишь при развертывании на территории противника.

Из приведенного анализа следует, что всякое повышение подвижности (в тылу, на коммуникациях, на поле боя) способствует повышению нагрузки на операцию. В этом смысле можно говорить об ошибке Шлиффена. При идеальном управлении его операция проходила. Но, если бы дивизии Правого крыла были снабжены автотранспортом, она прошла бы и при очень посредственном руководстве. Иначе говоря, схема Шлиффена из-за недостатка характерной оперативной скорости оказалась «строга» в управлении. Вариант 1940 г. не столько был лучше геометрически, сколько менее «строг»: группа армий «А» включала подвижные дивизии.

Будем называть «темпом» характерную единицу внутреннего времени операции.

Содержанием операции является борьба за темп: слабейшая сторона стремится затормозить наступление и остановить его раньше, нежели структура позиции изменится (практически это означает – раньше, чем наступающий создаст серьезную угрозу узлам связности или, не дай бог, центру позиции). В наиболее сложных операциях борьба за темп ведется обеими сторонами наступательно. То есть, происходит взаимное воздействие на симметричные узлы (в предельном случае – на симметричные центры позиций), и побеждает тот, кто успевает достичь результата раньше. Он выигрывает темп, и новая кристаллизация позиции происходит в его пользу.

Типичными примерами таких сражений являются Марнская, 1914 г., и Галицийская битва. Во Второй Мировой Войне к этому типу относится Киевская стратегическая операция 1941 г. (Ромны, как цель танковой группы Гудериана, Гомель, как цель Брянского фронта Еременко), и почти все операции в Северной Африке.

Взаимно-симметричные операции, возможно, наиболее сложный вид аналитических боевых действий, поскольку требует от командующего виртуозного сочетания наступления и обороны. При этом возникает очевидное противоречие: наступление требует максимального оперативного усиления, но и оборона не может осуществляться совершенно недостаточными силами. Немцы проиграли Марнскую битву именно потому, что нарушили оперативный баланс: район Шато-Тьери – стык 1-й и 2-й армий был слишком ослаблен ради атаки на флангах – на реке Урк и в Сен-Гондских болотах. В результате немцы проигрывали в центре быстрее, нежели выигрывали на флангах. Если учесть, что контрудар союзников был нанесен в идеальный момент прохождения шлиффеновским маневром (в исполнении Мольтке) 2-й критической точки, а также общее превосходство их в силах (вызванное не столько большим количеством счетных дивизий, сколько перенапряжением немецких коммуникаций), мы приходим к выводу о неизбежности немецкого отступления, несмотря на все одержанные Клюком, Бюловым и Хаузеном тактические успехи.[14]

Будем называть операцию сбалансированной, если прогнозируемая сумма выигрышей и проигрышей темпа на всех участках неотрицательна. Особенностью (и очевидным недостатком) немецкой стратегии в обеих мировых войнах следует считать плохую балансировку операции. Это приводило к успеху при слабом управлении у противника и/или его пассивности, но в иной ситуации содержало в себе зародыш гибели.

Возможно, самым сложным понятием аналитической стратегии является «тень». Этот термин носит синтетический характер и описывает воздействие на устойчивую позицию эвентуальной угрозы оперативного маневра.

Пусть существует класс ситуаций, при которых одна из сторон не может помешать противнику захватить – в рамках одной операции – определенную территорию. Тогда эта территория «затенена» возможной операцией противника, причем коэффициент затенения определяется отношением мощности множества пространства решений, в котором оккупация происходит, к общей мощности пространства решений. Как правило, об «оперативной тени» говорят лишь в том случае, если коэффициент затенения близок к единице.

Оперативная тень называется существенной, если она отброшена на узлы связности позиции противника. Если тень отброшена на центр позиции, позиция действиями, остающимися в рамках аналитической стратегии, удержана быть не может (первая теорема об оперативной тени).

Наступление из существенно затененной области или в эту область не имеет перспектив на успех (вторая теорема об оперативной тени).

Если эвентуальная возможность операции может отбрасывать «тень» (возможно, не очень густую), то тем более «тень» отбрасывает реальная операция, особенно, находящаяся в фазе нарастания. Величина тени, которую отбрасывает реальная операция, пропорциональна ее темпу (третья теорема об оперативной тени).

Если несколько узлов связности сцеплены, то затенение одного из них отбрасывает вторичную «тень» на всю систему (четвертая теорема об оперативной тени).

[1] То есть, наблюдается определенное сходство между операциями начала и конца войны, событиями на северном и южном флангах стратегического фронта, решениями на уровне группы армий, армии, корпуса, дивизии, батальона. Заметим, что существование такого гомеоморфизма глубоко неочевидно. Например, в войне на море изменение иерархического уровня меняет систему кардинально: операция в масштабе корабля и эскадры негомеоморфны.

[2] То есть, операция может быть одновременно выиграна или (что бывает чаще) проиграна обеими сторонами. Вывод этот весьма неочевиден, хотя примеры таких операций привести нетрудно. Так, бой в Коралловом море расширил «пространство решений» и для США, и для Японии.

[3] Если перейти с формально-логического языка на русский, речь идет просто о достижении заданной цели ценой минимального расходования ресурсов. («Правильные действия» отвечают стратегическому принципу экономии сил.)

[4] «Стандартная дивизия», которую мы определили, как бесструктурную на нашем уровне исследования, в реальности не всегда ведет себя как объект, характеризуемый одним внешним параметром – боевой силой. Рассмотрим истинную боевую силу дивизии как сумму двух составляющих: s=a h. Пусть первая представляют собой неизменную формальную «силу» аналитической стратегии, а вторая есть переменная добавки, связанная со всякого рода случайными факторами и прежде всего – с поведением живых людей, составляющих дивизию, и, отнюдь, не всегда соответствующих образу «среднестатистического солдата». Величина a определяет аналитическую или объективную, а величина h хаотическую или субъективную составляющую войны. Если h‹

[5] Эта работа всегда выполнима, но она, отнюдь, не является простой. За редчайшими исключениями структуры армий противников не совпадают. Например, дивизии Первой Мировой Войны различались по числу батальонов, уровню подготовки войск, составу артиллерии. Соответственно, при оценке соотношения сил в тех или иных операциях счет «по дивизиям» и «по батальонам» зачастую давал совершенно разные результаты. Общий же подсчет «по едокам» или «по штыкам и саблям» чаще всего вообще был лишен смысла, так как не учитывалась разница в оснащении и уровне боеготовности.

[6] Так, в Первую Мировую Войну Центральные державы имели превосходство в силах на фронте с пятнадцатого по сорок восьмой день мобилизации. «План Шлиффена» предусматривал генеральное сражение между М 42 и М 49. Капитуляция противника должна быть окончательно оформлена не позднее М 65.

[7] В очень редких и специфических ситуациях возможны исключения. Так, Людендорф в Восточной Пруссии организовал железнодорожный маневр против 2-й русской армии Самсонова, использовав коммуникации, которые частично проходили по оспариваемой территории.

[8] Конечно, не все так просто. Центром позиции были Летценские укрепления, не очень удаленные от границы. Стоило немцам потерять их, и ситуация на театре военных действий резко менялась. Вообще не следует забывать, что «позиция» в узком смысле есть состояние, статическая характеристика динамического объекта «война». Иными словами, только к анализу позиции военное искусство не сводится.

[9] Слово «горная» используется здесь исключительно как детерминант для обозначения местности, бедной коммуникациями и/или транспортными средствами. То есть, к «горной» войне мы относим не только действия на Кавказе или в Альпах, но и, например, операции в песках Аравии и болотах ленинградской области. Открытый Лоуренсом закон к тому и сводился, что людские потери существенно менее значимы для турок, нежели воздействие на снабжение.

[10] Следует подчеркнуть, что трение на первом этапе операции связано не только и не столько с трудностями преодоления линии фронта, хотя она, обычно, действительно хорошо укреплена и представляет серьезное препятствие для наступающего. Однако, даже в тех случаях, когда операция является первым «ходом» войны, и подготовленной обороны еще нет, «закон максимального трения» действует. Это проявляется в неуверенности командного состава (русские войска в 1914 г., в Восточной Пруссии), в нарушении графика сосредоточения и развертывания (немецкие войска в Бельгии в 1914 г.), иногда, в поведении войск (1939 г., Польша – обе стороны). Таким образом, перед нами системная закономерность, которую следует учитывать на уровне подготовки операции: потери сил и времени на стадии, на которой позиция сохраняет свою устойчивость, заведомо больше расчетных.

[11] Хотя этот момент в военной литературе носит название прорыва, он не обязательно связан с преодолением линии обороны, захватом какого-либо важного пункта, вообще, с боем. Речь идет о типичном динамическом скачке, обусловленным изменением симметрии позиции (исчезает выделенное устойчивое состояние). В некоторых случаях такой скачок может произойти до наступления («сражение» под Витторио-Венето, 1918 г., битва за Францию, 1940 г.).

[12] Конечно, если размеры оспариваемой в войне территории достаточны. Полный развал обороны и оккупация страны может завершиться раньше, нежели проявится действие закона о перенапряжении коммуникаций.

[13] Пусть, например в равных условиях сталкиваются 10 и 6 стандартных единиц. По уравнению Остроградского сражение будет продолжаться 3 дня, слабейшая сторона потеряет 3 дивизии, сильнейшая в 2,8 раза меньше, то есть, 1,1 дивизию. Пусть командующий сильнейшей стороны хочет добиться того же результата за 2 дня, получив при этом соотношение потерь 4. Нагрузка на такую операцию составит (4/2,8)*(3/2)=2,14. Понятно, что этот пример более чем упрощен.

[14] При взаимно-симметричных операциях приобретает значение ось маневра – сильный пункт, который одна из сторон имеет возможность сохранить за собой до конца сражения. «Ось» представляет собой специфическое граничное условие, наложенное на возможные изменения позиции. В результате «пространство возможностей» для противника сокращается: теряется возможность реализовать определенный класс позиций. Дополнительным преимуществом, которое французы имели в Марнской битве, было владение сразу двумя «осями маневра» – Парижем и Верденом.

Транспортная теорема

Динамическая форма "транспортной теоремы" утверждает, что сохранение единства полицентрического государственного организма возможно тогда и только тогда, когда развитие общеимперской инфраструктуры опережает экономическое развитие регионов

Традиционно геополитика рассматривается как превращенная форма географии. При таком подходе она являет собой одно из оснований большой стратегии: современное стратегирование принимает геополитические ограничения в качестве «рамочных».

«Транспортная теорема» представляет собой рамочное геополитическое утверждение, носящее интегральный характер: она позволяет оценивать политическую стабильность государственных образований, используя только открытую информацию и очевидные «общие соображения».

«Транспортная теорема» рассматривает два механизма, ограничивающих пространственное развитие государственных организмов: управленческий и экономический. Первый значительно более прозрачен.

Пусть v – характерная скорость перемещения информации внутри государства, а t – характерная длительность процессов, подлежащих управлению из центра. Тогда, согласно «транспортной теореме», «приведенные к кругу»[1] размеры государства не могут превышать vt. Для доиндустриальных государств значение v лежит между пятьюдесятью и сотней километров в сутки, а t в зависимости от исторической эпохи и привходящих обстоятельств составляет от четырех до десяти дней. Таким образом, приведенный радиус древних и средневековых сухопутных империй меняется от 200 до 1.000 километров, причем с улучшением вооружения и увеличением маневренности боевых действий (как внешних, так и внутренних) эта величина уменьшается. Верхний предел достигнут лишь в Риме, чьи дороги являются одним из Чудес Света, притом, единственным, доныне используемым по прямому назначению.

Для морских государств характерные скорости передачи информации – даже в античную эпоху – составляли 150 – 200 километров в сутки. Однако мореплавание сопряжено с риском и к тому же до позднего Средневековья носило сезонный характер. Учитывая показатель риска и коэффициент сезонности, получаем те же по порядку величины характерные размеры.

В рассмотренной форме «транспортная теорема» работает только для моноцентрических государств, расположенных на бесконечной плоскости[2]. Создание иерархической схемы управления: выделение сатрапий, провинций, феодов, номов, – увеличивает теоретические размеры государства (теоретически, до бесконечности), но понижает его эффективность, как системы управления. Это может привести к запуску второго – экономического – механизма социальной деструкции.

Кроме того, иерархически организованное государство сталкивается с проблемой распределения властных полномочий между уровнями управления. Региональные иерархические узлы, беря на себя часть проблем, относящихся к компетенции Государства, не только ставят под сомнение необходимость существования этого Государства, но и по мере сил и возможностей тормозят передачу информации высшим иерархическим уровням. Последнее означает, что всякая проблема, которую не удалось решить на низовом уровне, создает угрозу национальной катастрофы.

Простейшая, «управленческая», форма «транспортной теоремы» позволяет объяснить такие явления, как долгое сохранение «доменно-полисной» структуры на Балканском полуострове с его высоким практически в любом направлении транспортным сопротивлением, возрождение «номов» в раннем Средневековье в связи с «запирающим эффектом» замков и монастырей, а также наличие у каждой империи своей «ахиллесовой пяты», долговременное удержание которой оказывается невозможным[3].

Экономический механизм «транспортной теоремы» носит значительно более сложный характер. Рассмотрим сложный полицентрический государственный организм (обобщенную империю). Для любого ее региона выгоды от существования единого государства определяются наличием общего товарного рынка, охраной коммуникаций, внешней безопасностью. Издержки включают в себя государственные налоги и поборы (в том числе, налог кровью), а также отсутствие суверенитета, что подразумевает наличие дополнительных личных рисков у местных элит.

Пусть теперь регион начинает развиваться быстрее, нежели транспортная сеть, соединяющая его с имперским центром. Со временем обмен произведенными продуктами с другими областями государства становится все более и более затруднительным: имперские коммуникации, рассчитанные на гораздо меньший объем перевозок, захлебываются. Как следствие в регионе нарастает уровень автаркии. Производители переориентируются на внутрирегиональную торговлю или даже уходят на внешние рынки.

На следующем этапе «издержки империи» начинают превышать ее экономическую выгоду, которая, естественно, снижается по мере роста автаркии. Производители теряют интерес к общеимперскому рынку и охране пораженных хроническим склерозом транспортных магистралей. Одновременно, падает уровень безопасности региона. Во-первых, развитая провинция становится привлекательной для соседей, в то время как имперские коммуникации все хуже и хуже справляются со своевременной транспортировкой войск. Во-вторых, обогащение местных элит вызывает опасение и зависть у столичной знати[4].

Истэблишмент региона, озабоченный отсутствием гарантий собственной безопасности и вынужденный все более сосредотачиваться на местных проблемах, постепенно утрачивает общеимперское мышление. Коль скоро это происходит, империя становится метастабильной: отныне любое достаточно сильное потрясение провоцирует ее распад на региональные государственные образования, причем бывшая провинциальная имперская знать становится национальной политической элитой новых государств.

Рано или поздно метастабильная империя распадается – причем, не по линиям наибольшего транспортного сопротивления, но по некоторым произвольным кривым, которые соотносят с национальными, языковыми, клановыми, родовыми границами. Противоречие между «правильными» и «реальными» линиями раскола иррационально. Оно и решается иррационально: распад империи всегда провоцирует «релаксационные войны» всех масштабов – от межгосударственных, до межмафиозных[5].

Итак, динамическая форма «транспортной теоремы» утверждает, что сохранение единства полицентрического государственного организма возможно тогда и только тогда, когда развитие общеимперской инфраструктуры опережает экономическое развитие регионов[6].

Интересным примером применения «транспортной теоремы» был анализ устойчивости Советского Союза, проведенный в 1986 году автором этих строк. Экстраполируя официальные данные по росту ВВП и финансовому эквиваленту грузоперевозок, я получил, что после 1990 г. «инфраструктурный показатель» начнет падать[7]. Из этого пришлось сделать вывод о неминуемом распаде страны в последнем десятилетии XX века. Заметим в этой связи, что если бы «перестройка» не сопровождалась экономической катастрофой, то есть, деградацией производства в регионах, последствия могли бы оказаться даже более серьезными – в этом случае прогнозировалось отделение Дальнего Востока с последующим расколом России по линии Урал – Волга. Сейчас – в связи с устойчивым ростом производства – эта геополитическая угроза целостности России вновь становится актуальной.

«Транспортная теорема» может быть применена при анализе «позиционного пата», возникшего в бывшем советском Закавказье. Эта теорема ставит четкие пределы расширению ЕС (Франция и Германия абсолютно правы, когда они выискивают причины для того, чтобы не принимать Турцию в ряды сообщества). Хотя данные по китайской экономике противоречивы, возникают обоснованные сомнения в том, что даже столь прочное государственное образование, как Поднебесная, выдержит темпы экономического развития, навязанные восточному побережью страны. Наконец, «транспортная теорема» указывает на основную проблему геополитического проекта, известного как «глобализация»[8]: инфраструктурную необеспеченность.

[1] Строим круг, площадь которого равна площади государства. «Приведенные к кругу» размеры государства равны радиусу этого круга.

[2] Отклонение реального рельефа от теоретической бесконечной плоскости может быть описано введением метрики, учитывающей высокое транспортное сопротивление «закрытой» местности (в частности, горной).

[3] Чаще всего такие области возникают в силу экономических причин (месторождения полезных ископаемых, удобный узел внешних коммуникаций, контроль над которым выгоден и т.п.). Империи, находящиеся на пороге гибели, нередко сами создают себе слабость последним завоеванием (Босния и Герцеговина для Австро-Венгрии, чешские земли, присоединенные Польшей перед Второй Мировой войной).

[4] Надо иметь в виду, что согласно законам большинства империй все, что делается местной властью для обеспечения функционирования внутрирегионального рынка, является сепаратистской деятельностью, а всякие попытки самостоятельно выйти на внешние рынки рассматриваются как государственная измена. Таким образом, высшие региональные элиты оказываются вне имперского закона и становятся заложниками государственной системы «сдержек и противовесов», которая по мере роста автаркии регионов начинает функционировать в патологическом режиме.

[5] Примером таких «релаксационных войн» являются вооруженные конфликты, сопровождающие окончание Первой Мировой войны, результатом которой стал распад Российской, Австро-Венгерской, Турецкой и Германской Империй.

[6] Обе скорости, разумеется, должны быть приведены к единому эквиваленту, например, финансовому.

[7] Формальный анализ графиков указал даже конкретную дату «гибели Империи» – август 1991 года, но такое совпадение, конечно, носит чисто случайный характер (погрешность графических построений превышала год).

[8] Термином «глобализация» принято обозначать два совершенно разных понятия. Во-первых, это естественный исторический процесс, связанный с исчерпанием на Земле свободного экономического пространства. Во-вторых, это геополитический проект западных (прежде всего, американских) элит, направленный на унификацию и интеграцию мировой экономики.

Сергей Переслегин, Елена Переслегина

Руководство по постройке мостов через бесконечность

"Феномен Уиндема" или писатель на одну книгу

1

Роман Дж. Уиндема "День триффидов" стал одним из самых ярких – и самых страшных – впечатлений моей юности. Подчеркнуто неторопливое, по-английски сдержанное повествование о Судном Дне: Человечество, внезапно потерявшее зрение, обречено на гибель. В вечной мгле миллионы и миллионы людей бессмысленно и безнадежно пытаются продлить агонию – свою и своих близких. Нет ни тени шанса, ни проблеска надежды – и вселенская катастрофа рассыпается всплесками блиц-трагедий:

" – Все тщетно… и все могло быть совсем по-другому. Прощайте, Билл… и спасибо вам за то, что вы сделали.

Я глядел на нее – как она лежала. Была одна вещь, которая делала все еще более тщетным. Я спрашивал себя, сколько других женщин сказали бы: "Возьми меня с собой", когда она сказала: "Останься с нами"?

И я даже не знал ее имени."

"- Это было слишком прекрасно и не могло продолжаться долго,- тихо сказал он.- Я люблю тебя, родная моя. Я очень, очень люблю тебя.

Она подняла к нему лицо, и он поцеловал ее в губы.

Повернувшись, он поднял ее на руки и шагнул из окна."

Рядом со вселенной "Дня триффидов" стереотипные американские "Армагеддоны", в которых Земле навязчиво угрожают кометы и астероиды, выглядят рождественской сказочкой для детей младшего школьного возраста. При всей апокалиптичности ситуации "падения Молота"[1], даже если не удастся взорвать, или отклонить километровую волну, или построить убежище, или убежать от волны в горы, у человека по крайней мере остается горькое утешение – увидеть свою смерть и принять ее с достоинством. В "Дне триффидов" у людей отключается основной анализатор опасности – зрительный, а чувства страха, бессилия, отчаяния при этом никуда не деваются.

"Мы повернули за угол и оказались на улице, забитой людьми. Они с плачем и криками бежали нам навстречу, вытянув перед собой руки и спотыкаясь. В тот момент, когда мы увидели их, женщина, бежавшая впереди, оступилась и упала, сейчас же о нее споткнулись и повалились бежавшие следом, и она исчезла под грудой барахтающихся тел. А позади толпы мы увидели причину этого панического бегства: над головами охваченных ужасом людей раскачивались три ствола в темных листьях. Я дал газ и круто свернул в боковой переулок.

Джозелла обратила ко мне испуганное лицо.

– Вы… вы видели? Они их погоняли!"

Триффиды, разумные или квазиразумные плотоядные растения, наследуют человечеству. Роли переменились: некогда люди использовали триффидов – как источник особо ценного растительного масла – теперь триффиды выслеживают ослепших людей, убивают их и питаются полуразложившейся органикой. Ибо долг красен платежом. "Фильм ужасов" неожиданно наполняется символикой и обретает глубину – недаром "День триффидов" принято считать первым романом-предупреждением на экологическую тему, хотя написан он был задолго до первых работ Римского Клуба, когда само слово "экология" обозначало лишь название узкоспециальной биологической дисциплины и было известно очень немногим профессионалам.

Так я открыл нового для себя писателя Джона Уиндема. Само собой разумеется, я попытался достать (время было еще советское, и книги не покупали, не считывали с лазерных дисков и интернетовских сайтов, а доставали) другие тексты, принадлежащие его перу. "Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается", но за несколько лет я прочитал и "Отклонение от нормы", и "Хроноклазм", и "Мидвичские кукушки". И ко мне пришло не то чтобы разочарование – удивление.

Книги эти были заурядны – каких десяток на дюжину. Их можно было без раздражения и скуки прочитать, но, во всяком случае, они не приглашали себя перечитывать. В них не было смерти и жизни, не было Чуда.

Конечно, существует закон, согласно которому одну хорошую книгу может написать любой умный человек. Но в чуть большей или чуть меньшей степени это всегда книга о жизни данного человека, и опирается она на конструкты, известные ему лучше других. В "Дне триффидов", напротив, использовался опыт, "перпендикулярный" всем нашим представлениям о реальности.

Гораздо позже я узнал, что Дж.Уиндем никогда не претендовал на что-то большее, нежели сносное владение литературным ремеслом. Он не выделялся даже на довольно-таки сером общем фоне британской научной фантастики (в которой за всю эпоху между Г.Уэллсом и К.Пристом проявилось лишь одно значимое имя – Артур Кларк – и было создано не более пяти произведений, представляющих интерес, включая в это число рассказы)[2].

И вся эта история о вкладе некоего Уиндэма в английскую литературу осталось бы абзацем в унылом обзоре школьника, если бы не одно "НО" – квалифицированные английские читатели не подозревают о существовании в их литературе великолепного фантастического романа "День триффидов".

Потому что на английском языке такого романа нет.

Хотя есть, конечно, некий текст с этим названием. С идеей ужастика, снабженного не слишком удачными экскурсами в социологию и психологию. А нам, на русском – нравится! Мы читаем и вспоминаем, что в бытность в КЛФ могли бы дерзновенно и плодотворно поспорить о самосогласованности модели общества в романе и о могущественных эффектах языка.

2

Что-то похожее, но не в столь резкой форме, случилось и с двумя другими романами: "Саргассы в космосе" и "Экспедиция "Тяготение" – попавшими волею составителя в этот сборник. Все они замечательны тем, что вкусно читаются: сюжет бодро тянет за собой, а смущающие аналитиков передержки "моделирования миров" с удовольствием обсуждаются в компании – но уже после прочтения книги до конца. Спору нет: "Саргассы в космосе" представляют собой образчик сугубо развлекательной фантастики и, отнюдь, не наполнены новыми смыслами. Роман, однако, увлекает читателя, заставляя его глотать страницу за страницей в предвкушении очевидной, в общем-то, развязки. И, закрыв книгу, хочется сразу же взяться за продолжение приключений доблестного экипажа "Королевы Солнца". За продолжениями дело не станет, но, увы, они будут скучны и рассчитаны на читателя, интеллектуальный возраст которого не превышает двенадцати лет.

В отличие от "стереотипной" Э. Нортон[3], Хол Клемент, едва ли не единственный в наши дни представитель сугубо научной, "жюль-верновской" фантастики, никогда, ни в одном своем произведении не бывает тривиален. Книги его могут быть использованы (собственно, неоднократно и были использованы, например, автором этих строк) в качестве беллетризованных учебных пособий по физике, химии, биологии. Намного хуже обстоит дело с историей, социологией, психологией, и, наконец, с чисто литературной стороной текста. "Машины в книге – прямо как живые…// Жаль, что о людях так сказать нельзя".

И опять перед нами "феномен единственной книги": подобно тому, как "Саргассы в космосе" резко выделяются среди остальных произведений Э.Нортон, "Экспедиция "Тяготение" – единственный роман Х.Клемента, выходящий за рамки "познавательного чтения для юношества".

"Проблема перевода" или "полупроводниковая" модель Культуры

1

Все три романа объединяла личность переводчика – С.Бережкова. Много позже я узнал, что эта фамилия была одним из псевдонимов А. и Б. Стругацких.

Здесь важно подчеркнуть, что в Советском Союзе была создана великолепная школа перевода – во всяком случае, с английского языка. А поскольку по идеологическим соображениям книг западных авторов выпускалось очень мало (так, например, за весь 1973 год в свет вышли всего два томика "зарубежной фантастики" общим объемом где-то около 40 авторских листов), у издательств была возможность поддерживать очень высокий "средний уровень" качества перевода. Я привык к этому уровню, знал, на какой высоте находится "планка", ждал от переводчиков квалифицированной работы (но, отнюдь, не литературных чудес), и серьезного значения личности автора перевода не придавал. Сакраментальная формула: "переводчик в прозе – раб" представлялась мне само собой разумеющейся.

Прорывом в новое измерение стала блистательная работа М.Демуровой над "Алисой…" Л.Кэрролла. В "литпамятниковском" издании (кажется, 1979 года) М.Демурова раскрыла общую схему, если не детали, своего подхода к английскому тексту. Тогда и начали вырисовываться контуры нетрадиционной – лежащей на стыке лингвистики, психологии и социологии – научной задачи, которая потом получила название "проблемы перевода".

Во время сдачи государственных экзаменов по иностранному языку процедура казалась мне и моим сокурсникам точно формализуемой и в принципе довольно простой. С помощью некоего обобщенного "словаря" следовало построить соответствие между разноязычными текстами. Затем требовалось применить правила грамматики (с научной точки зрения – обычные проекторы, ограничивающие пространство языковых форм), и в завершение слегка пройтись по полученному тексту "шкуркой" литературного редактирования. Неявно предполагалось, что уровень перевода зависит только от качества редактирования.

Некоторый диссонанс в эту бравурную мелодию вносила неоднозначность словаря: одному английскому слову сплошь и рядом отвечал столбик, а то и целая страница слов русских. Здесь рекомендовалось "выбирать по контексту", и на практике такая задача не вызывала никаких трудностей. Однако, с математической точки зрения "проблема контекста" ставила под сомнение правомерность самой процедуры перевода.

Действительно, "контекстуальная неоднозначность" должна обозначать, что "на самом деле" в русском языке просто не существует лексемы, в точности эквивалентной исходному английскому термину. Потому приходится пользоваться последовательностью понятий, каждое из которых описывает иноязычное "нечто" с некоторой точностью. Но в таком случае, какое бы слово, взятое "по контексту", мы ни использовали, смыслы перевода и оригинала с неизбежностью будут различаться. Иными словами, семантические спектры разноязычных текстов с неизбежностью различны; считается, что спектр перевода всегда у же спектра оригинала (процедура перевода представляет собой проектор), но даже это утверждение не представляется возможным доказать.

Ст.Лем забил осиновый кол в могилу классической теории перевода, доказав, что "проблема значения" не имеет формального решения: любое понятие естественного языка может быть определено только через совокупность всех остальных понятий этого языка.[4] В применении к интересующей нас задаче это означает, что какое бы английское слово мы ни взяли, его точный семантический спектр не может быть передан конечной последовательностью русских слов.

Эти рассуждения, могли бы показаться глубоким философствованием на мелком месте, если бы они не допускали языковую интерпретацию. Рассмотрим, например, следующую фразу, принадлежащую перу Н.Некрасова: "Как женщину, он Родину любил…" и попробуем перевести ее на какой-нибудь язык, в котором аналог понятия "Родина" контекстуально воспринимается через семантический спектр понятий, ассоциаций и даже аллитераций, связанных с мужеством и мужским началом. (С точки зрения большинства русских читателей, знакомых с языком Гейне и Шиллера лишь по фильмам серии "Гитлер капут", примерно так обстоит дело в немецком языке: "Фатерланд" носит явно маскулинный оттенок, не так ли?) Но тогда дословный перевод приобретает транссексуальную окраску, которой в исходном тексте не содержалось.

Дальнейший взгляд на контекстуальную неоднозначность, на эту "эту маленькую частную проблемку, известную под названием Великой Проблемы Ауэрса" убеждает нас, что построенный пример отнюдь не носит казуистический характер. Невозможность дословного перевода следует из глубинных особенностей национальных культур: при всем желании невозможно корректно оттранслировать на русский язык английское "настоящее совершенное время" – русские глаголы настоящего времени не могут иметь совершенного вида. Как убедительно показал Евгений Лукин[5] этот простой факт находит свое отражение во всех перипетиях многострадальной истории нашей Родины.

Итак, простенькая фраза из пяти слов: "Как женщину, он Родину любил…" может потребовать при переводе на чужой язык серьезной работы по замене контекста. Причем это верно даже для тех стран и народов, которые столетиями активно торговали и успешно воевали друг с другом, вследствие чего культуры их развивались в непрерывном взаимодействии, и – как следует из общесистемных соображений – они должны были стать очень близкими.

Намного хуже обстоит дело, когда мы работаем с весьма далекой от нас культурой. Язык эскимосов практически не содержит абстрактных понятий – как перевести на эскимосский такой простой и формальный, легко транслирующийся в любую индоевропейскую культуру текст, как учебник тригонометрии? И наоборот, фраза "идет снег" не передает и сотой доли семантического спектра исходного эскимосского выражения: народ, живущий на крайнем севере обитаемого мира, не знает абстрактного европейского "снега вообще" и пользуется тремя сотнями букво- и словосочетаний, обозначающих разные снега в разных внешних условиях и внутренних состояниях.

2

Постепенно я пришел к выводу, что во всех практически значимых случаях речь идет о переводе не изолированного текста, но всей национальной культуры, о создании некоего "эмулятора" этой культуры в своей. Как правило, эту задачу действительно решали построением проектора, то есть – сужением исходного семантического спектра: перевести – это выбрать из словаря какое-то значение "по контексту", построить контекст подразумевает "понять", а "понять – значит упростить".

С формальной точки зрения при переводе часть смысла всегда безвозвратно теряется – получается "вообще снег" вместо одного из сотен совершенно конкретных "снегов"-, другая же часть подменяется другим смыслом, может быть, и достаточно близким, но никоим образом не совпадающим (например, одно русское слово "должен" используется для обозначения двух разных английских терминов – must и have to). И все это было бы просто и неинтересно, если бы не фигура переводчика. Переводчик принадлежит отдельной, не жизнеспособной вне его личности метакультуре, частными случаями (представлениями) которой являются обе транслируемые культуры. Кроме того, он способен привносить в текст новые смыслы. А это означает, что действительная часть информационного сопротивления может стать и отрицательной – перевод в таком случае будет не сужать, а расширять семантический спектр! Отражение обретет самостоятельную жизнь и привилегию "отрабатывать" свою собственную судьбу.

Сколь бы редко ни происходили такие события, их значение ни в коем случае нельзя недооценивать. Собственно, только за счет таких "чудес" мы вообще научились понимать чужие языки! В самом деле, "расстояние" между культурами слишком велико, чтобы преодолеть его одним прыжком. Слова апеллируют к жизненным реалиям, а они – разные в разных культурах, и притом обычно не известно, насколько именно они разные. Проектор отбраковывает, как якобы бессмыслицу, такое количество составляющих исходного текста, что происходит потеря структурности: результирующий семантический спектр оказывается пустым.

Однако литературное чудо контекстуального перевода расширяет пространство культуры, добавляет ему новые измерения, создает "ступеньку", новое "разрешенное", то есть – заполненные смыслами семантическое состояние. И мало-помалу над пропастью "мира без имен и названий", разделяющей две культуры, вырастает Мост.

3

Эта модель может быть интерпретирована в терминах радиоэлектроники. Взаимодействие культур носит "полупроводниковый" характер: между оригиналом и переводом всегда зияет пропасть, преодолеть которую возможно (иначе мы вообще не понимали бы друг друга), но затруднительно. "Контекстуальные переводы" играют ту же роль, что и примеси в полупроводниковом материале: они создают опорные площадки в пустоте, облегчая преодоление пропасти. Сколь бы малочисленными они ни были, именно этим площадкам (примесям чужой культуры в своей) мы обязаны "транзисторным эффектом" – чудом информационной генерации при взаимодействии культур.[6]

В связи с вышеизложенным мы можем ввести формальную классификацию переводов.

Самым простым случаем является, несомненно, дословный перевод. Он всегда опирается на уже выполненную кем-то работу по строительству "моста" и дает читателю возможность ознакомиться с замыслом иноязычного автора. Дословный перевод может быть выполнен лучше или хуже, но и в случае высшей квалификации переводчика он с неизбежностью упрощает оригинал. Огромное большинство всех существующих переводов относятся к дословным.

Контекстуальный перевод подразумевает построение действующей модели чужой культуры в недрах своей. По сути эта работа сводится к решению высшей задачи литературного творчества – созданию собственной Вселенной. Причем от переводчика требуется еще и удовлетворить многочисленным "граничным условиям": его индивидуальная Вселенная должна допускать интерпретацию в рамках обеих транслируемых культур. М. Демурова описала некоторые общие правила построения контекстуального перевода – на частном случае Кэрролловской "Алисы…", подчеркнув, что подобная работа требует десятков человеко-лет – по существу, целой жизни.[7]

Наконец, анагогический перевод является попыткой достичь похожих результатов более экономным образом. Здесь переводчик рассматривает оригинал как некоторый намек, отправную точку для написания своего собственного текста. В этом тексте присутствует и прежний авторский замысел, и соответствующая ему иная культура, но в упакованном ("компатифицированном") виде – символом, знаком, "логотипом". Для данного типа переводов в литературных кругах принято использовать термин "пересказ", говорить о "зависимом тексте" или – в среде любителей фантастики вообще и Роджера Желязны в частности – о "тексте-Отражении"[8].

"День триффидов", а в несколько меньшей степени "Экспедиция "Тяготение" и "Саргассы в космосе" относятся к анагогическим переводам.

"Снежный мост над пропастью" или магия абсолютных текстов.

1

Иными словами, эти книги написаны А. и Б. Стругацкими по мотивам некоторых мыслей, идей и художественных образов, созданных Дж.Уиндемом, Х.Клементом, Э.Нортон. Конечно, работа во всех трех случаях была явно "заказной", и приходилось "играть по правилам": выполнить все формальные требования классической советской школы перевода, для того чтобы выйти за рамки этой школы. То есть, перед нами анагогические переводы, маскирующиеся под переводы дословные! Такая методология диктовала свои законы, существенно ограничивающие творческое, смысловое наполнение результирующих текстов. Тем не менее, во всех трех случаях семантический спектр перевода оказался шире, чем у оригинала.

Трудно сказать, какие именно особенности исходных текстов обратили на себя внимание Стругацких и послужили причиной этого необычного литературного эксперимента. Может быть, этих особенностей не было вовсе. Может быть, речь шла об отдельных, случайно удавшихся англоязычным авторам эпизодах, таких, как встреча Дейна и его друзей/недругов по Школе с коррумпированным Электронным Психологом в самом начале "Саргассов в космосе", путешествие Барленнана на крыше машины Летчика (глава "Оторваться от грунта" в "Экспедиции Тяготение") или первая "больничная" сцена "Дня триффидов", выписанная в стилистике А.Хичхока. Во всяком случае, в дальнейшей работе над переводами использовались прежде всего эти стилистические мотивы.

И с этой точки зрения Уиндем, Нортон, Клемент несомненно заслуживают похвалы: в их книгах содержались зерна, способные прорасти. А. и Б. Стругацкие обнаружили эти следы таланта и, используя свое литературное мастерство, воссоздали тексты, какими бы они вышли из под пера авторов, способных творить миры, а не отдельные эпизоды.

2

Было бы полезно перевести "День триффидов" обратно на английский и сопоставить результат с исходным текстом. Такой сравнительный анализ стал бы хорошим учебным пособием для совершенствующегося писателя. Представлял бы он интерес и с точки зрения общей теории перевода.

В средствах массовой информации два или три раза сообщалось об опытах по многократной трансляции. Обычно в основу эксперимента кладется достаточно длинная – на абзац – фраза, переводчики, разместившись за круглым столом, последовательно переносят ее с языка на язык. Круг замыкается, когда десятый или двенадцатый играющий возвращает измененную до полной неузнаваемости фразу к исходному языку. После этого все весело смеются.[9]

Обычно на этом эксперимент и заканчивался, хотя оставалось сделать лишь один шаг, чтобы натолкнуться на самую, быть может, важную проблему трансляционной модели культуры. Попробуем мысленно продолжим опыт – пошлем записку по второму, третьему кругу – и так далее: поскольку эксперимент мысленный, никто не мешает длить его бесконечно.

Мы получим последовательность, в общем случае – бесконечную, текстов, порожденных единственным оригиналом и процедурой перевода. Каждый элемент такой последовательности мы можем представить себе вектором в нормированном[10] информационном пространстве. Это переводит задачу на сугубо математический уровень и позволяет задать несколько простых вопросов:

Имеет ли указанная последовательность предел – некоторый текст, который при дальнейшей трансляции восстанавливает себя?

Как меняется ширина семантического спектра фразы при многократном переводе?

Обнаруживается ли в поведении элементов последовательности какие-то периодические или квазипериодические закономерности? (Например, может оказаться, что трансляции, четность которых совпадает, ближе друг к другу, нежели "соседние" переводы.)

Что происходит с последовательностью при малом изменении исходной фразы?

На сегодняшний день ни на один из этих вопросов нет удовлетворительного ответа.

3

Между тем, "проблема бесконечного последовательного перевода" может иметь цивилизационное значение. Особый интерес представляют, конечно, не опыты с пустыми изолированными фразами, но работа с обширными текстами, имеющими богатый семантический спектр. Невозможно предсказать, что произойдет, если "положить" воистину великую книгу, породившую и продолжающую порождать новые смыслы, в "зеркальный лабиринт" последовательных трансляций. Во всяком случае, на результат следовало бы посмотреть. (По-видимому, в рамках анализа проблемы бесконечной трансляции могут быть получены осмысленные ответы на многие важные вопросы теологического характера: так, например, последовательность, полученная путем многократного транслирования Библии, в рамках христианской картины мира обязательно должна иметь предел[11]…)

Итак, рассуждения о "феномене Уиндема" привели нас – от позитивистской логики дословного перевода, через "конструирование метакультуры", характерное для контекстуального перевода, через "Игру Отражений" перевода анагогического – к фундаментальной проблеме бесконечной трансляции, решение которой когда-нибудь будет положено в основу "эзотерического перевода".[12]

И, может быть, именно на этом пути Человечество ждет встреча с Абсолютным текстом, философским камнем теоретической лингвистики.

4

… "Сорокафутовый шар, раздувшийся от горячего воздуха, стал тихо подниматься, и новый "Бри", "Бри"-монгольфьер, снявшись с плато, несомый легким бри зом, поплыл по направлению к реке"…

1996 г.

Послесловие к дополнительному тому "Переводы" Собрания "Мир братьев Стругацких", 1996 г.

[1] См. роман Д.Пурнеля, Л.Нивеля "Молот Люцифера", М.,1996 г.

[2] Речь идет, конечно, только о научной фантастике. Что же касается жанра "фэнтэзи", то именно английским писателям – прежде всего, Дж.Р.Р.Толкиену и Дж.Б.Пристли – он обязан своей популярностью, если не самим существованием.

[3] Эндрю (или Андре) Нортон – "мужской" псевдоним американской писательницы Алисии Мэри Нортон. С этой точки зрения правильнее было бы написать "…в отличие от Э.Нортона". Однако, в России "исторически сложилось" отношение к этому псевдониму, как к женской фамилии, которая, естественно, не склоняется.

[4] Ст.Лем. Сумма технологии. М., 1968.

[5] Е.Лукин "Декрет об отмене глагола" (Манифест партии национал-лингвистов).

[6] Электроны в зависимости от своей энергии могут находиться либо в "валентной зоне" (связанные с атомом), либо в "зоне проводимости". В металлах эти зоны перекрываются, почти все заряженные частицы могут участвовать в проводимости. В диэлектриках между зонами зияет пропасть, преодолеть которую для частицы почти невозможно – зона проводимости пуста. В полупроводниках она тоже пуста, но ширина пропасти (разница между энергиями валентных электронов и электронов проводимости) сравнительно невелика. Аналогичную модель мы можем построить и для взаимодействующих культур. При трансляционной проводимости почти все реалии одной культуры отражены и в другой. При трансляционной изоляции семантическая пропасть огромна, и текст, имеющий смысл в одной культуре, более чем бессмысленен в другой. Чаще всего встречается случай трансляционного барьера: семантическая пропасть существует, но достаточно узка. Здесь новые реалии, привнесенные в язык переводчиком (площадки в пустоте) дают возможность прочесть и понять текст, причем, понимание появляется у читающего, в результате "астрального сотворчества, на границе той самой семантической пропасти" автора, переводчика и самого читателя. Как правило, конечно, семантический спектр перевода уже, нежели у оригинала. Но теоретически (и практически!) он может оказаться и шире. Тогда мы говорим, что взаимодействие культур привело к генерации новых смыслов: информационное сопротивление на границе между культурами стало отрицательным. По аналогии с моделью проводимости это можно назвать "транзисторным эффектом".

[7] Кроме "Алисы…" к контекстуальным переводам могут быть отнесены работы А.Кистяковского по африканской мифологии (сборник "Заколдованные леса": Спб, 1993) и по Вселенной Дж.Р.Р.Толкиена, хотя последний перевод не вполне "доведен".

[8] Возможно, одним из самых ярких примеров анагогического перевода является "Волшебник Изумрудного города" А.Волкова.

[9] В одном из таких экспериментов коротенькая фраза "С "пепси" к новой жизни!" обернулась следующим " жутким, додревним" заклинанием: "шипучая вода поднимет ваших предков из их могил".

[10] Пространство называется нормированным, если в нем может быть введен некоторый аналог "расстояния". То есть, мы переводим на формально-математический язык интуитивное ощущение "близости" или "удаленности" переводов друг от друга.

[11] При обилии слухов о проделанной подобной работе с ветхозаветными текстами приходится отметить, что результаты ее так и не были опубликованы.

[12] Одним из удачных примеров такого "абсолютного перевода " может служить работа В.Аксенова над "Регтаймом" У.Доктороу. Автор романа, который читал по-русски свободно, совершенно явственно заявлял, что этот перевод намного ближе к оригиналу, чем английский текст. Ибо оригинал, разумеется, существует не на бумаге, но в воображаемом пространстве истинных текстов (в том же пространстве живет, по мнению А.Пушкина, и оригинал письма Татьяны к Онегину).

Сергей Переслегин, Елена Переслегина

Оружейники информационного мира

"Бойтесь старых домов,

Бойтесь тайных их чар,

Дом тем более жаден,

чем он более стар…"

К.Бальмонт

I

Бояться следует лишь того Бога, который называет себя единственным. Мысль человеческая ограничена во временах и пространствах и тем принуждена творить абсолюты.

Абсолюты образуют координатную сетку, упорядочивают мир, в котором живет сознание. Они связывают вещественное, зримое, конкретное.

Конкретен и зрим Господь, всеблагой и вечно пресуществующий, творящий нас по образу и подобию своему. Хоть бы кто объяснил, зачем это ему понадобилось? Вопрос вне системы абсолютов: сколько ни задавай, не слышат. Вещественна и зрима материя, вечная и неуничтожимая, как и Бог; в круговороте своих превращений создающая мысль и творящая чувство: и то, и другое ей чуждо уже потому, что она – вечная.

Включена в систему абсолютов окружающая нас Реальность – реинкарнация единого Бога, воплощение первичной материи. Ойкумена. Мир обитаемый. Мир существующий. Мир, обреченный существовать. Театральная сцена с классическим триединством пространства, времени, действия.

Три жука, плотно увешанные регалиями, называют Ойкуменой и считают единственно истинной реальностью свое собственное безвременье: незыблемый Звездный Круг с тремя его радиантами.

Они, конечно, выдуманы. Но как доказать? "…герои романов. Написанных и ненаписанных". Никого уже не удивляет как бы нарочитая сюжетность европейской истории.

В судьбе каждого из смертных хватит материала на забавную повесть или небольшую трагедию.

"Что ж, каждый выбрал меру и житье,

Полсотни игр у смерти выиграв подряд…"

"…именно история нас погубит. Вряд ли части „спецназа" сумеют ограничить ее". Неведомый автор страшной сказочки решил посмотреть, что будет, если бросить обыкновенных – слабых и уязвимых, вечно сомневающихся человеков, только и умеющих, что чуточку мыслить, немножко мечтать и осторожно любить-ненавидеть, в поток событий, стремительность которого лежит за пределами их скудного воображения. Жуткий эксперимент, достойный то ли Единственного Бога, то ли равнодушной материи.

Континент пылал. Войны стали страшнее, когда, умирая, обреченный чувствовал, что за смертью уже ничего не последует. Никогда. Мгновение игры подарило личности сознание своей исключительности – как раз за секунду, за час, за день до расплаты. Человек всегда был достаточно логичен, чтобы понять: его душа не нужна Богу, во всяком случае, не нужна такая, как она есть: с сомнениями, и страхами, и тягостными воспоминаниями, и бессмысленными надеждами, и повторами – "кажется, что страдаем, а на самом деле невидимый Автор, морщась, вычеркивает целые главы жизни" – поэтому бессмертие – миф, даже если оно существует, и, кстати, ни один европеец не предложил позитивной концепции загробной жизни, хоть как-то выходящей за обывательские представления о молочных реках и ангелах, уныло пиликающих на антикварных струнных инструментах. На Западе бессмертие всегда воспринимается, как потеря индивидуальности. Потому что индивидуальность – это одна удивительная жизнь, одного уникального человека. Два полюса одной оси: смерть и антисмерть – страшное наказание, сразу и навсегда разрывающее связи человека и с теми, кого он любит, и с теми, кого он обречен ненавидеть, которое тоже лишает его личности. Собственно, уже греки считали: лучше быть рабом на земле, чем царем в царстве мертвых.

Слово "никогда" – одно из магических понятий, ибо в нем заключен образ Вечности. Трагедия европейца в том, что значение этого потустороннего слова он неосознанно помнит каждый день его короткой жизни, обреченной нечто постичь, обозначить и умереть. Раньше времени встретившись с призраком смерти, сама жизнь превращается в призрак. Существование на грани небытия – плата за успехи бытия.

Иное дело – Восток, где цивилизация оказалась ориентированной не на изменения (иными словами, время и его производные), а на соответствие, закон, порядок, гармония – понятия, включенные в магическое слово "Дао". Взгляд европейца: на Востоке нет судьбы, нет смерти, нет истории. Так и для жителя Тибета трагедии Европы могут показаться хорошими, хотя и малоубедительными спектаклями.

Всемогущий творец подарил нам не только абсолютную смерть, не только картину мира, распахнутого в вечность, но еще и скорость смены картин. Он заставил реальность меняться по нескольку раз на глазах каждого поколения, причем переделке подвергались не только антураж, но и содержание жизни: восставали запрещенные чувства, прижился риск "не успеть", "не понять", "не прожить", рушились незыблемые перспективы, объявлялись новые, неформальные логики.

Моду на сопричастность времени Господь отменил, раздав для профилактики сакральное абсолютное оружие – материализованную Смерть.

"Где сказка, а где быль на этих мирах, спрятавшихся за бесконечными годами?"

Всё – сказка, и всё – быль. Всё – реальность, и всё – выдумка. "Миросоздание построено на ритме. Единичное слово не играет особой роли. Только ритм отделяет вымышленный мир от существующего".

II

Есть разные способы построить мосты между мирами, но пошлина за вход не оправдывает затрат на строительство. Реальность все равно ощущается нами, как единственная. Привнесение в нее новых мелодий – все равно, взяты ли они из вполне вещественного мира Востока, из иноземья, из иновременья, из совсем уж воображаемых придуманных пространств и веков – есть магия. Согласно прагматическому определению Пола Андерсона: магия – непосредственное воздействие мысли на материю. Что ж, не решая вопроса о существовании чужих вселенных, согласимся, что первоначально достигают их силой мысли. А возвращаются, обогащенные знанием, любовью или просто пониманием, в наш материальный, завоеванный абсолютами мир. Возвращаются, и тем воздействуют на него, вызывают преклонение, равнодушие или отторжение, но не принося счастья. Ни себе, ни другим.

"Нарушивший печать Гнома потеряет все".

Наказание за дерзость может быть изощренным до диалектичности. Игнациус отброшен в опрокинутый им же мир, только изрядно ухудшенный. Его прежние абсолюты схлопнуты до комнаты в коммуналке и нормированных встреч с сыном. "Это был обвал".

To, во что с легкостью кинута жизнь, безжалостно съело элементарные условия продолжения этой жизни.

"Там" тоже существует Зверь, изрядно облагороженный (в наших глазах) интерьером. А в интерьере, как всегда, украшенное дьявольской сказкой средневековье. Вечное, потому что бесконечно воплощено в хранителях каменного монстра, крепко сбитой литературе, одеревенелых богобоязненных философиях и неповоротливых бескрылых науках.

Игнациус не смог, не пожелал или не успел достроить Вселенную до своей великой любви. Знак судьбы, подаренный ему в горьком сне, остался знаком.

Можно остаться и на этой стороне звездного моста. Выбор Климова ("Цвет небесный"). Выбор Созоева ("Альбом идиота").

"Я бы все отдал, лишь бы рядом сейчас была не Мара, а совсем иная женщина. Иная, забытая, запрещенная к воспоминаниям".

Климов продал свое небо. Созоев продал свое "я".

"Времени не существовало.

Он стоял до закрытия. He сходя с места. Молча и упорно. Держа веревку ограждения побелевшими пальцами.

Дежурные его не беспокоили – была просьба Сфорца". ("Цвет небесный").

Путь Сфорца: взять у других то, что они смогли вынести из зазеркалья. "Им" это, в сущности, не поможет.

Великий Дизраэли глубоко презирал толпу, но весьма внимательно изучал ее эмоциональный спрос. И преуспел в признании народа и истории. "Эмпирическая достоверность художественного образа приобретает ценность лишь в единстве с правдивым отражением социальной действительности"…

Безбожник Сфорца отлично вписался в текущую ситуацию. Он даже отчасти отразил ее диалектику.

Там, где есть прекрасная и наивная утопия, в зазеркалье всегда таится безобразная циничная антиутопия. Раздвоенность психики – вечный и уже потому внеморальный источник развития – создает узкий коридор из общественных приоритетов. Человек попадает в жернова: думай так, а делай иначе, еще хуже – чувствуй так, твори иначе, или, может быть, самое страшное – предчувствуй так, пророчествуй иначе.

Медленно и лениво разворачивается веками прессованный механизм традиции. Жизнь это жизнь, наука это наука, искусство это искусство. А переходы между ними противопоказаны. He смей витать в облаках, когда ты зарабатываешь, обеспечиваешь, потребляешь (Игнациус, "Альбом идиота"). He смей применять науку, да и искусство к жизни, действию, чувствам (Антиох, "Ворон"). Это не их прерогатива: мечтай в одном, живи в другом. He смей прогнозировать в науке. "Это уже астрология. Наука этим не занимается". He смей искать мысли в искусстве, препарировать и анализировать – вдруг вскроются потусторонние перепевы былых откровений.

"Вспомни обо мне, когда наступит Праздник, и зеленые звезды, шелестя, прольются над городом…"

Да не прольются они никогда над этим городом. Потому что их никто не заметит!

Сфорца отбирает у безмолвных романтиков осколки форм и сущностей и прилежно склеивает из них шедевры. Климов не в силах презирать Сфорца – может он лишь запутаться в собственной боли. Кто ж виноват, что имеющий фары в конце концов продаст их владельцу автомобиля, либо останутся они вечным нелепым украшением микрокосма, розовой елочной игрушкой, источником мазохизма создателя. Сотворил, но для кого?

Сфорца победил потому, что не стал гоняться за миражами. Он вышел в жизнь, обеспечил себе устойчивое существование, установил равновесие со средой, даже подвигнул ее на развитие. Все-таки, шедевр!

И есть лишь один неформальный прокол, которого не видит зачумленный отступничеством Климов.

Сфорца слишком приблизил искусство к жизни, из нее он взял методы и средства, вычеркнув недоговоренность пророчества и личностный фактор. Создав совершенное из кусочков, навсегда отчуждая свои работы от создателя и себя, он нарушил целостность и размыл грань реальности, оставшись вне судьбы, которую кропотливо творил.

Игнациус, бесцельно бродящий среди умирающих садов и каналов, тоже обречен.

Он – то недостающее чувство сопричастности, которое покинуло Сфорца. Он – утопия, незадачливый Ланцелот на час, никому ничего не доказавший, провалившийся в вечность собственных предчувствий.

"- Любите ли вы ее, сударь? И готовы на великие жертвы?

– Да,- сказал Игнациус".

Сфорца усердно производит во имя конкретных, непризрачных, благородных целей.

Один вне жизни – на том и погибает. Другой вне мечты, и в том ущербен, и однажды умрет в недоумении, не поняв: за что меня так?

"„Люблю" – голый сквозняк ветвей, „никогда не расстанемся"- последние скрюченные листья, „не спрашивай меня" – Исаакий в сугробах, „давай забудем" – черное шуршание на Неве". Кто знает, что отдал бы Сфорца за это сомнительное счастье?

Игнациус отдал жизнь.

III

"Все, что имеется: жар сквозняка.

Звезды и cop. Лопухи и эпохи.

Плаха собора. Град страха.

И крохи Веры, иссохшей неведомо как…"

В такой мир происходит доморощенный производитель дождя – Сфорца и петербургский магистр Антиох.

Первый остается в мире – признанным и обласканным шаманом. Второй создает абсолютный текст, способный разрушить абсолюты -взлетно-посадочную площадку, нуль-переход через все грани и границы в мир, тщательно маскируемый нашим сознанием, сознанием общества, кулътурой, цивилизацией.

И время течет обратно, и оживает скользящий в небытие город, и чей-то теоретический или литературный опус…

"Недобрые были знамения".

Ислам запрещает создавать изображения. Каноническое обоснование: нельзя состязаться с Творцом; в судный день он потребует от дерзнувшего – оживить свое творение, и rope, если картина не оживет! He верю. За тысячу лет найдется безумец или гений, или просто смельчак, который презрел бы эту – очень уж абстрактную – опасность, а услужливое общественное сознание тут же выдумало бы вариацию легенды, что, да, конечно, нельзя, но… Страх того, что картина оживет, и художник окажется равным Аллаху, сильнее объективности, сильнее случайности. И не церковник, а "„правоверные прихожане" не допустят нарушения запрета".

"Недобрые были знамения. Подходившие обозы видали белых волков, страшно подвывающих на степных курганах. Лошади падали от неизвестной причины. Кончились городки и сторожки, вошли в степи Дикого поля. Зной стоял над пустынной равниной, где люди брели по плечи в траве. Кружились стервятники в горячем небе. По далекому краю волнами ходили миражи. Закаты были коротки – желты, зелены. Скрипом телег, ржанием лошадей полнилась степь. Вековечной тоской пахнул дым костров из сухого навоза. Быстро падала ночь. Пылали страшные звезды. Степь была пуста – ни дорог, ни троп. Все чаще попадались высохшие русла оврагов. От белого света, от сухого треска кузнечиков кружились головы. Ленивые птицы слетались на раздутые ребра павших коней…"

Создать абсолютный текст – величайшая цель древней магии! Антиох действует на первичном, языковом уровне, управляет системой-переводчиком, иначе транслятором.

Чтобы жить в мире, его надо назвать. И мысль человеческая, тщетно добиваясь равновесия с творящей Вселенной, создает свой собственный информационный мир. Мир этот играет роль скафандра, призванного защитить наши души от пустоты и безмолвия Космоса. Важно понять, информационное пространство создаем мы все: творцы и обыватели, святые и насильники, умники и глупцы. И потому оно существует вне любого из нас. Представьте остальные миры – все эти иноземья и иновременья, и сказочные фейерверки, и фантастические абстракции, и символьные конструкции математиков, и реальность с ее самодовлеющей безысходностью – измерениями этого пространства. В рамках большинства философий такое представление не будет ошибочным.

Язык организует связи между информационным пространством и всем, что лежит вне его. Вне его существует материальная природа, вещество – для материалиста, Бог, как воплощение абсолютной идеи – для объективного идеалиста, личность – для идеалиста субъективного. Нет оснований предпочесть один из этих подходов, нет и нужды выбирать между ними.

Структуры языка сложны и динамичны, мы в силах охватить лишь внешние проявления их. Кроме того, рассуждать о языке приходится на языке; введение металангов успокаивает наше воображение, но не решает задачу осмысления языка. Аркадий и Борис Стругацкие с присущим им тактом шутя затронули эту тему: в "Понедельнике…" упоминается маленькая частная проблемка, известная под названием Великой проблемы Ауэрса: найти глубокую внутреннюю связь между сверлящим свойством взгляда и филологическими характеристиками слова "бетон". Станислав Лем сформулировал в явной форме "проблему значения" ("Сумма технологии"). Андрей Столяров обратился к семиотике – металингвистике в рассказе "Телефон для глухих" и вернулся к ней в "петербургской сказке" "Ворон". Вообще-то, человечество не придавало большого значения внутренним связям языка. Задача упорядочения мира решалась испытанным путем анализа. Целостность раскололась на измеримую логику и неизмеримые чувства. На грани измеримости возникли науки и искусства, и, как отражения им – идеология и религия. Антиох предложил красивое, в известной мере, легко реализуемое действо: наложить объективные структуры мироздания, определенные наукой, и субъективные структуры мироздания, сопричастные искусству, на дикий и бесконечный живой язык, подчинить себе основу информационного пространства и научиться манипулировать его проявлениями.

Ключевое слово "ритм". Известно, что активность умирающей клетки совпадает с активностью клетки, которая только что родилась; разница лишь в ритме, в степени упорядоченности протекающих процессов. Так что, овладев ритмом, можно повернуть умирание вспять.

Антиох мог стать Богом. И разве не сотворил он болыпе чудес, чем любой признанный кандидат на это звание?

"Я сдался. Я всегда сдаюсь, когда кто-то ставит себя рядом с Гегелем. Или выше. Я, например, не ставлю".

Отталкиваясь мыслями от чужих информационных закоулков, рассказчик, солидный и уважаемый завлаб, вынужден признать, что есть сила, которая влечет его, реалиста-прагматика, в пустой и нелепый выдуманный дом, к вымышленным людям со странной судьбой.

Антиох ушел, не сумев или, скорее, не пожелав сломать сонное равновесие Мира Существующего своим абсолютным текстом, квинтэссенцией магии. По Ст. Лему: поступок истинного Бога – отказаться от своей власти.

От обычной лампы сгорает абсолютный текст.

Но у Антиоха были предшественники. И найдутся последователи.

IIIa

Через все измерения, через все структурные этажи информационного пространства проходит деление на среду и объекты. Непосредственно мы воспринимаем только среду – слабо связанные или вовсе несвязные крупицы информации: отдельные факты и фактики, обрывки текстов с ограниченным (не более, чем человеческим) взглядом на мир. Эта среда мертва и подвластна нам. Мы творим ее, подобно тому, как Бог или Вселенная творят материю. Мы вправе складывать любые узоры, любые лабиринты из атомарной информационной пыли, из микроскопических цветных стеклышек, сотканных нашим воображением, и эта игра безопасна. Она и бесплатна. Мы можем уничтожить любой конечный объем информационной среды.

И упиваясь своей властью, легко забыть об ее ограниченности. Между тем, семиотическое пространство не исчерпывается средой: в нем двигаются, функционируют, размножаются – живут – странные непризрачные существа, информационные объекты.

В этих строках нет и тени метафоры. Объект – это просто информация, обладающая столь богатой и сложной внутренней структурой, что именно эта структура, а вовсе не наши намерения, определяют ее существование. Несколько упрощая, можно сказать, что информационный объект есть информация, переставшая зависеть от своих создателей

Таковы слова, образы, картины, созвучия, воспроизведенные гениями. Да мало ли примеров влияния литературных героев еще не оконченного произведения на автора и дальнейший сюжет! Детские игры в полюбившиеся книжки. Стереотипы поведения, диктуемые ожившими персонажами. Магия слова, магия звука, магия кисти, магия мысли…

Есть несколько способов создать информационный объект.

Первый доступен лишь Антиоху, овладевшему "внутриядерными" информационными силами. Любое, даже случайное применение абсолютного текста творит объект и модифицирует реальность так, чтобы этот объект стал частью предметного мира. Дай всестороннее описание вещи, и она возникнет. Выразимся осторожнее: начнет существовать в той же степени, что и остальные вещи. На свое счастье или несчастье Антиох лишь играл с новыми возможностями, не пытаясь использовать их. На чье-то счастье или несчастье благонамеренный рассказчик оказался человеком без воображения. В общем-то, Антиох создал оружие…

Второй путь доступен творцам. Тех, кто овладел им, мы называем гениями. Посмевший пройти по звездному мосту своим взором охватывает Реальность целиком. И будь то музыка, книга, картина, скульптура, изобретение, теория – в любой из выбранных знаковых систем самовластный текст оказывается насыщен внутренними связями, дающими произведению независимую жизнь.

Этим "незатейливым" путем пошел "добрый путанник Мариколь, остановивший время, чтобы укрыть свою страну от враждебного мира, – он не знал, что в межвременьи вольготно живут лишь одни насекомые".

"Что делать тут? Они всегда не знают".

Этим же путем прошагал Игнациус, сломавший творение Мариколя, чтобы освободить свою неземную и земную любовь. Тем и погубить ее.

Может быть, и Ойкумена решила их судьбу? Переросла средневековую сказочку Мариколя. В современную сказку – по сути, всегда трагедию.

Логика ситуации – так мы обозначим волю, которую диктует нам информационный объект – предопределила безрадостный финал. Огромной Ойкумене было безразлично, кто из них останется… жить? И осталась Аня.

Аня и Игнациус сыграли в грустную игру.

Девочка отвергла мир, родивший ее принцессой, забыла, вычеркнула, прижилась и устроилась вне его.

Он отказаться не смог.

На грани ирреальности и бытия Игнациус устоял мгновение. Грун, похоже, остался хранителем рубежа. "Природа любит внезапную логику".

Третьей, последней дорогой шел Сфорца. Гениальный собиратель чужих видений мира, он добротно выстроил нечто, вложив усилия, но не душу. Зритель дополнил труды до шедевра.

Картины Сфорца – это "мерцающий информационный объект", орнамент на грани превращения в лабиринт. Потому Сфорца и преуспел: подсознательно каждый из потребителей ощущает себя соучастником акта творения. Потому Климов часами смотрит на картины. Там его небо. Там омертвелый сгусток его пути.

"Цвет небесный" – единственное произведение сборника, в котором нет рассказчика. Климов и Сфорца навсегда остались "здесь и сейчас".

Антиох, Игнациус, Сфорца – случайные или профессиональные путешественники по информационному миру – создавали свои творения сознательно. Однако, нецивилизованное бессознательное также способно производить информационные объекты. Тогда возникают монстры.

IV

Монстры не подозревают о существовании людей – последние для них не более, чем ячейки памяти или элементы логических схем. Так что, монстры не могут быть жестокими – человеческие чувства им недоступны. Проблема в том, что они стремятся существовать в неизменном виде, а для этого им приходится модифицировать свойства пространства, ход времени, поведение людей.

"Зверь проснулся, и темная кровь его – запылала. Сетка трещин уже появилась на площадях. Проступала трава, и начались перебои со связью. Электричество отключалось практически каждую ночь".

Город начался с Крепости. He торговой факторией явился он миру, а столицей военной державы. Вскормленный кровью, он был рожден взрослым и не знал отрочества. Столь велика была сила духа человека, преступившего законы естества, столь ужасна была трагедия тех, чьи кости остались основанием города, столь мрачны были древние легенды диких и серых невских болот, что Город, не имеющий истории, слепоглухой от рождения обрел личность.

"Добро, строитель чудотворный!

Ужо тебе!"

He Петр гнался за героем поэмы, но творение Петра, погубившее мать и невесту Евгения, решило отомстить маленькому человеку, который посмел усомниться в его полезности.

"В городе, который на ржавой брусничной воде мановением руки долговязого самодержца возник среди чахлых сосен и болотных мхов, в сумасшедшем камне его, под его больным солнцем, в белых, фантастических его ночах – в городе, где мертвый чиновник гоняется за коляской и срывает генеральскую шинель с обомлевших плеч, а человеческий HOC в вицмундире и орденах, получив назначение, отправляется за границу, – в этом городе истории, подобные моей, далеко не редкость.

He такое случается на пустынных, синеющих к вечеру площадях, в тесных переулках, в бесконечных асфальтовых дворах, цепочкой тянущихся от одного канала к другому".

В заключительной повести "петербургского цикла" мертвое тело Города обращается в прах. He будет даже поживы любопытствующим туристам. Распад, проявление ушедших под асфальт болот, возвращение…

Смерть отрывает информационный объект от своих носителей и позволяет людям узреть каменный лик Зверя, смертного бога, одушевленного Городом.

В первых повестях монстр невидим. Тайный дирижер описываемых событий, он подталкивал Антиоха, он защищал Игнациуса, чтобы потом убить, он искал выход.

Если Город ищет спасения, Ему не суждено его найти.

Ему не суждено его найти.

IVa

"Русские города равнодушно гордятся своими годами, и блеск одних годов сменяется глухим предвестием других". Зверь воссоздает на улицах и площадях бывшей столицы минувшие времена. На три исторических сектора распадается город.

Основание: Петр, так и оставшийся превыше всего: превыше вертолетной власти реального мира.

Золотое николаевское тридцатилетие, начавшееся в памятном декабре, когда город расстался с иллюзиями своего основателя – ибо он создан был именно для того, чтобы авантюры, подобные декабрю 1825 года, бездарные и безответственные, заканчивались удачей. Город выбрал спокойствие порядка: "Гвардия Николая I вполне боеспособна",- говорит генерал Харлампиев, склоняясь перед особыми правами эпохи военных поселений.

К началу текущего столетия Империя, сердцем которой был Город, исчерпала себя. 1917 год продлил жизнь им обоим. Марксизм-ленинизм не так уж выделялся в ряду себе подобных: научная теория, в меру разумная, в меру аргументированная, не в должной степени носящая на себе отпечаток времени создания и, значит, незаурядная; научная теория, начавшая жить самостоятельной жизнью, а следовательно, имеющая целью существовать, не изменяясь. Монстр преуспел в создании питательной среды…

Учение и Город нашли друг друга; Ленинградом Он стал добровольно и даже вдохновенно, что бы ни восклицалось по этому поводу потом.

Оба монстра обладали способностью управлять временем. Петр пинком подтолкнул историю, Ленин, топнув ножкой, ускорил ее. Сопряженная "волна прошлого" двинулась на Империю. Лишь Крест, свет истины, швырнувший Европу во тьму, обращался с эпохами безжалостнее.

1918 год – смешение времен, когда в уродливый конгломерат сложились силы, разделенные веками общественной эволюции. Страна "потеряла настоящее", частью отправившись в будущее, частью отступив в прошлое.

Война с маленьким северным соседом была забыта, когда Империя подверглась нападению со стороны еще более наглого информационного объекта по имени фашизм.

Город вспоминает 900 своих звездных дней. Удержать Ленинград было просто не в человеческих силах. Это мог сделать лишь Он сам. Информационные объекты модифицируют поведение людей в приемлемом для себя направлении. Пределом манипуляции является смерть неведающих и догадывающихся.

IVб

Пришла эпоха, которую Город не захотел вспоминать.

Он постарел как-то сразу и неожиданно.

Остывала кровь.

Город забыл о будущем.

Падала рождаемость. Уцелевшие ветераны с оглядкой догрызали остатки благоденствия. Дети рождались с аллергией на жизнь и на ветеранов.

Все это интересовало Город существенно меньше, нежели неприкосновенность своих исторических булыжников. Кварталы превращались в памятники архитектуры и истории, охраняемые не столько государством, сколько взбесившейся общественностью. Центр окостенел, и паралич начал распространяться к периферии. Нельзя ломать, нельзя строить, нельзя ремонтировать (допустима только реставрация, для которой нет и не будет денег), нельзя продать, нельзя купить, нельзя думать. Честертоновский отец Браун хотел разрушить все готические храмы ради спасения одной человеческой души. Оказалось: проще разрушить несколько миллионов душ ради превращения города в храм. Время догнало великого императора: столица, воздвигнутая им для освобождения России от власти традиций, сама стала мертвой традицией. В этом городе мумий нет места ни для подвига, ни для предательства, ни для любви. Часы остановлены. "И в небе фиолетовые угли, остатки обитаемых миров".

V

В любой сказке (а "Петербургские повести" Андрея Столярова я отношу к этому жанру) заключено противоречие. С одной стороны, она подчинена строжайшей системе правил, фиксирующих ролевые обязанности героев, накладывающих на текст обязательную психологическую структуру. По В. Проппу, существует конечное число сказочных ситуаций, измеряющих сюжет. Семантика сказки предопределена, символика формализована. С другой стороны, сказочный текст всегда насчитывает несколько смысловых уровней. Они формируются на основе используемого фольклора, который несет в себе сгустки воображения многих людей и эпох.

Существует в канонической сказке сюжет и форма: "так должно быть" и, кроме того, магический "смысл": "так есть". Он задан намеками и воспринимается через связи с воображаемыми мирами и реальной историей. Смысл порождается читателями. Разные читатели – разный смысл.

Сказка – либо информационный объект, либо тень такого объекта. Она – весть из прошлого, из времен, от которых иной памяти не осталось.

Она должна быть и знаком будущего: там, где не существует времени, человеческое сознание непрерывно порождает этот объект. Информационные объекты, существующие во "всегда", взаимодействуя с нашим "сегодня", привносят часть структур из "завтра" и "вчера". Симметричность волн прошлого и будущего опять-таки связана с особенностью восприятия времени: сознание людей фиксирует настоящее и ведет отсчет от него.

Сказка оживает и проявляет свою магическую силу, если читатели оказываются способными наполнить смыслом все ее структурные элементы, прочесть намеки, забытые в древности, эмоционально воспринять символику, усложненную нагромождением лет и культур, – то есть, включить себя в систему ее связей. И коль скоро чуда не происходит, она обречена оставаться развлечением для детей, которые, по крайней мере, умеют в нее поверить. Ручной информационный объект, котеночком свернувшийся на коленях у дочки… Таким ли он был, когда каждая строка светилась откровением, неизвестным никому и доступным всем?

Некоторое представление об этом дает эпос: сказка, сотворенная в историческую эпоху и потому воспринимаемая образованной частью населения адекватно.

"Кольцо Нибелунгов", "Песнь о Роланде". Картины "Эдды": "Сурт скачет первым, а впереди и позади него пылает пламя. Славный у него меч, ярче свет от того меча, чем от тысячи солнц. Когда скачет он по радуге, рушится этот мост…"

Даже сейчас живет сила, скрытая в строках эпоса, сила, сокрушившая древние цивилизации и выстроившая новые мироздания. (Дошедшие до нас эпические сказания рождены в сумерках Рима, в эпоху переселения народов.)

Эпос всегда трагичен. Даже не смертью героев, не атомным огнем Сурта – трагичен общим настроем, музыкой поэтикой. Он соединяет слезы уходящей эпохи с предвестием грядущих времен, когда исчезнут в мутном "нигде" нынешние повелители.

"Победы сменялись разгромами, рушились высокие башни, горели горделивые замки, и пламя взлетало в небеса". Эпос – облагороженная временем драма народа-победителя, пока еще юного и прекрасного.

"Бесстрашнейшим и лучшим

Досталась смерть в удел,

Печаль царила в сердце у тех, кто уцелел.

Стал поминальной тризной веселый пышный пир.

За радость испокон веков страданьем платит мир."

Джону Толкиену и Роджеру Желязны удалось построить трансляторы к кельтскому и ирландскому эпосу. Они перевели на современный язык рассыпанные осколками и частью утерянные истины забытого мира. И скрепили плоть эпоса мудростью века, прошедшего две великие войны и три последовательные волны прошлого: социализм, фашизм, фундаментализм.

Развитием и продолжением концепции "нового эпоса" стала современная сказка. Эпос принадлежал раннему средневековью времени, которое осталось у нас в крови. Поэтому семантическая основа неизменна: фактура эпоса читается сравнительно легко, для перевода необходимо создать лишь новую систему связей с реальностью.

Сказка восходит к преднеолитическому "слому", и ничто их той эпохи не уцелело сегодня. Ткань повествования разрушена, и дословный перевод отправляет нас в тридевятое царство, не имеющее точек соприкосновения с жизнью.

Значит, приходится пересоздавать фактуру.

Андрей Столяров подчеркнуто реалистичен. Царства-государства свергнуты, превращены в "изнанку древнего мира, в рогатую тень, в древнюю и загадочную суть его". Они разлиты по улицам современного, вещественного города. Сам этот Город, материализованная легенда, протягивает дополнительную нить к предвечной магии и временам, когда судьбой и характером был наделен каждый камень.

Город разворачивает вечные сюжеты: герой, овладевший сверхъестественными силами и не пожелавший быть демиургом; любовь, заранее обреченная смертью; драконоборчество, перечеркивающее жизнь рыцаря и его мир. Четко соблюдены Андреем Столяровым стилистические требования жанра: сквозная символика, предопределенность, незамкнутость уровней восприятия, заданность сюжетных линий.

"Ворон". Информационное напряжение создается между Городом и людьми. Роли: герой, спутник – рассказчик. Действие происходит в заколдованном мире, содержание сюжета: овладение магическим оружием. Семиотика "Ворона" праевропейская, неолитическая – сказка не содержит характерного менталитета сформировавшейся европейской цивилизации.

"Альбом идиота". Информационное напряжение связано с конфликтом объектов Город – Средневековье. Распределение ролей: Он, Она, Смерть. Место действия – грань пересечения миров. Суть – в строках "Малого Апокрифа":

"В окне качаются звезд весы,

И нити весов слепят.

Есть в мире – Стены, и есть – Часы.

И нет в том мире тебя".

Эпилог – уход героя и героини из сказки. Симметрия с "Вороном". Семиотика энеолитическая, предположительно, относится к Северной Европе.

"Сад и канал". Источник информационного напряжения – столкновение реальностей существования и несуществования Города. Роли: герой, спутник героя, Дракон. Место действия: Вселенная, олицетворенная городом. Содержание сюжета: необходимость разрушить собственный мир, уничтожив Зверя, частью которого ты являешься.

Подчинясь измерениям сказки, Андрей Столяров решительно отвергает традиционную эстетику. За тысячелетия из древнего текста уходит боль. Сказки забывают необратимую смерть, забывают уродство – сказителям хочется немного приукрасить нищую, кровавую суть происходящего. Им помогает символика; ассоциативные ряды соединяют желаемое с действительным.

В сказке и в эпосе героя можно убить, а героиню – отдать убийцам. Но нельзя ее изнасиловать, а его оскопить – незыблемы требования литературной эстетики, вызывающие усмешку психоаналитика, точно знающего смысл сказочных символов (таких, как слепота и разрушенные дома с распахнутыми окнами и выломанными дверьми).

Современная сказка сохраняет символику на логическом, интуитивном, но не на эмоциональном уровне восприятия. В текст возвращаются кровь, боль, отчаяние и безнадежность: то, что делает подвиг смертного достойным памяти времен. Потому она – страшная сказка, в которой не может быть "хорошего конца". Это не означает, что в борьбе добра и зла (а сказка с европейской семиотикой это отражение данного конфликта) должно побеждать зло. Такой исход привычен и не заслуживает сказки и памяти. Просто победа не приносит счастья добрым героям: символ истории не корона, а крест.

Эстетика ужаса, призывающего к битве. Собственно, чего иного следовало ожидать, исходя все из той же пресловутой "логики событий"?

"Наступает полнолуние. Время судьбы на исходе. Тайный совет заседает непрерывно. Поднята гвардия, отряды ночной стражи перекрыли все дороги. Сохнет трава, и птицы падают замертво. Фукель будет властвовать над Ойкуменой… Нет никакой надежды…"

Человек должен сразиться с чудовищами, "скрытым" во тьме окружающего мира. Монстр может персонифицироваться в виде холодного убийцы, материализовавшегося сновидения Зверя, призвавшего уснувших палачей. He все ли равно? Важно, что сам монстр плотью и кровью сросся с человеком, даже с тем, кто должен сразиться с ним. Потому он и неуничтожим, и победа неотделима от трагедии. "Отдашь все, и ничего не получишь взамен". И почти ничего не зависит от красоты и ума, чести и доблести, любви и самопожертвования.

"Густо замешан звезд творог,

И крошки его слепят.

Есть в мире Дом, и есть Порог.

И нет в этом мире тебя".

Герои современной сказки не просят помощи и не настаивают на сопереживании.

И читающий ее без банальностей отреагирует на взрыв эмоционального поля и создаст еще один звездный мост.

"Лишь глаза – больше страха

В ожидании хруста…"

– эстетика страшной сказки. Эстетика "Петербургских повестей" Андрея Столярова.

"Что длится целый век, тому продлиться вдвое".

Disclaimer

В статье использованы стихи Юрия Визбора, Николая Тихонова, Андрея Столярова, отрывки, частью перефразированные, из произведений Урсулы Ле Гуин ("Мир Роканнона"), Пола Андерсона ("Три сердца и три льва"), Станислава Лема ("Сумма технологии", "Воспоминания Ийона Тихого"), Аркадия и Бориса Стругацких ("Понедельник начинается в субботу"), Леонида Соболева ("Капитальный ремонт"), Джона Толкиена ("Властелин колец"), "Младшей Эдды", "Песни о Нибелунгах", произведений Андрея Столярова.

Пример абсолютного текста принадлежит Алексею Николаевичу Толстому.

1990 г.

Написана весной 1990 г. Послесловие к сборнику А.Столярова "Малый апокриф". (М., СПб, АСТ – Terra-Fantastica, 1991). Вошла в авторский сборник "Око Тайфуна".

азмышления о языке

Нам не нужен Контакт. Мы не хотим его. Мы его боимся.

…Черный круг Арены. Чужое небо. И безжалостные вопросы, на которые приходится отвечать.

Звезд не существует.

Солнца не существует.

Земли не существует.

В безвременье, в безмирье Контакта ждет тебя Человек без лица, ждет, чтобы спросить.

"Мое имя – Осборн… Камни, падите на меня и сокройте меня от лица Сидящего на престоле… Ибо пришел великий день гнева его; и кто может устоять?"

Книга эта для тех, кто решится ответить.

"Болихат умер, Синельников покончил самоубийством, Зарьян не поверил, Мусиенко поверил и проклял меня. Это пустыня. Кости, ветер, песок. Я выжег все вокруг себя. Благодеяние обратилось в злобу, и ладони мои полны горького праха. Ангел Смерти. Отступать уже поздно. Надо сделать еще один шаг. Последний. ВОЙНЫ НЕ БУДЕТ. Я ХОЧУ АБСОЛЮТНОГО знания".

1. СЕМИОТИКА

Человек воспринимает Вселенную как информационную структуру. Бессодержателен спор, присущ ли порядок миру изначально (то есть, природа сообразна разуму, в основе ее лежит разумное начало), или же структурирование осуществляется в процессе получения информации, являясь его неотъемлемым свойством, атрибутивным признаком. Раз мы не можем ориентироваться во Вселенной иначе, чем, объявив ее знаковой системой, она для нас является знаковой системой.

Но язык, любой человеческий язык, также является знаковой системой. Структура его чрезвычайно сложна, поскольку, видимо, обладает бесконечной связью.

Свойства языка совпадают со свойствами Вселенной, эти сущности равновелики и равно познаваемы. Или – равно непознаваемы. И единственная задача, стоящая перед Человечеством, перед наукой, перед каждым из нас в каждый момент нашей жизни – дача Перевода. С языка Природы или с языка, присущего иной нации, или с языка, на котором говорят окружающие – ведь нет такого слова, которое бы двое поняли одинаково, и даже влюбленные, даже прожившие рядом жизнь нуждаются при общении в переводе – наконец, с собственного своего языка, ибо кто сказал, что мы понимаем сами себя, что говорим с собой на одном языке?

Наукой наук становится не физика, не история – семиотика, наука о знаковых системах.

Боюсь, что уже непонятно. Впрочем, не важно. "Если хочешь, чтобы тебе хорошо платили, занимайся тем, чего никто не понимает. То есть, опять же семиотикой".

А, кстати, почему никто не понимает? Этот вопрос важен. Мы вспомним его, когда окажемся в Лабиринте.

2. ОТПРАВНАЯ ТОЧКА

Определения семиотики тяготеют к тавтологиям, которые не суть тавтологии. "Имя именует вещь и одновременно выражает понятие о вещи. (…) Если имя имеет детонат, то этот детонат есть функция смысла имени…". Что ж, поскольку мы следуем за семиотиками… – определения.

Литература есть информация о Контакте, изложенная в доступной восприятию форме.

Это наша отправная точка.

"Это было зеркало. Обыкновенное, в замысловатой бронзовой оправе. Такие вешают на стену. Но – чудовищных размеров. Расширяясь, оно уходило вверх, в туман, видимо, до самых звезд. Рыхлые тучи обтекали ровно блестящую, серебряную поверхность его".

Зеркало "Телефона для глухих" – символ Контакта? Нет, но обратное верно. Контакт есть зеркало.

Ведь мы одиноки во Вселенной. Одиноки настолько, что Вселенную способны воспринять только через себя, потому она такая, какой нам ее хочется видеть. Но нельзя познать себя через себя.

Более всего нам интересны мы. И подобно тому, как в абсолютной тишине человеку слышатся далекие голоса, абсолютное одиночество Человечества породило представление о разуме вне нас, которому дано нас понять.

"…Книга с семью печатями – треть небосклона… Печати из багрового сургуча… Кто достоин открыть сию книгу и снять печати ее?"

Представьте: к вам подходит человек и предлагает открыть вам о вас все. Абсолютно все. Без остатка. Открыть Правду, знать которую – привилегия Бога.

Понятно, что Бог – первый внеземной и внечеловеческий разум, созданный человечеством, вместе с тем, первый литературный герой. Трудно отрицать, что культура начиналась религией.

Разум не существует в одиночестве. Жаль только, что "по образу и подобию".

И дальше шло по образу и подобию. Писатель-реалист создавал точную (насколько хватало таланта) модель мира. Сам он играл роль Бога, обреченного Знать. Так возникал Контакт, и общество отражалось в зеркале его. Реализм говорил правду. Однако не всю. Слишком мало расстояние между создателем и созданием, слишком близка рамка. Реализм никогда не мог стать Динамической Целостностью, поскольку связность предлагаемых им моделей, следовательно, число смысловых слоев не превосходило двух.

Появилась фантастика.

Определение: фантастика есть информация о Контакте с разумом, не сводимом к человеческому.

3. СУДЬБА ЗНАЮЩЕГО

Земля, наши дни. Привычная Реальность чуть обогащена экстрасенсорной составляющей.

Есть еще ридинг-эффект. Мир рассечен им на части, смяты привычные блоки взаимоуравновешенной лжи, сломалась классическая восходящая иерархия восьмизначных сверхсекретных кодов; знаковая система не вполне случайных катастроф и запоздалых соболезнований, сбалансированных предупреждений и циничных разменов на политической шахматной доске неожиданно оказалась под жестким контролем. "Речь шла о профессиональном ясновидении… Мы столкнулись с врожденной или приобретенной способностью вычерпывать громадное количество информации куда угодно и откуда угодно без всяких запретов и ограничений".

Вот он, обобщенный Перевод. Информация объективно существует. Скрытая, рассеянная, латентная – она есть всегда и в достаточном количестве, "мудрый сумеет ее прочесть". Простейшие логико-знаковые системы исчерпываются до конца.

"Ферзь уходит с горизонтали… следует жертва слона, и выдвинутый вперед, слишком растянутый центр стремительно рушится, погребая под собою королевский фланг, перебрасываются обе ладьи, строится таран, удовлетворительной защиты нет…"

Потом вообще исчезает случайность, человек получает право знать будущее, переводя сведения о нем с тайного языка четырехмерной семиотической сети…

"Прокол сути" общество восприняло как непосредственную угрозу своему существованию. Это важно.

Денисов применил ридинг-эффект совершенно по-дилетантски, ограничившись локальной благотворительностью, применил с ничтожным КПД, и, тем не менее, конфликтующие, антагонистические и мировые блоки приложили для борьбы с ним огромные усилия. Даже договорились.

"ВОЙНЫ НЕ БУДЕТ. Я ТАК ВИЖУ".

Я тоже так вижу. Здесь не надо ридинг-эффекта, достаточны традиционные способы самоорганизации информации. А на том уровне иерархии, где знают секретные коды, для того, чтобы УВИДЕТЬ нет нужды даже в навыках простейшего логического анализа.

Ну и к чему тогда – армия, образ врага, ненависть, замешанная на зависти, зависть, замешанная на ненависти? То, что определяет социальные отношения?

Офицер госбезопасности, от имени которого ведется повествование, напрасно обманывает себя. Ни о каком "жестком рентгене власти" Нострадамуса и речи не шло. Политическая наивность вмешательств Александра Ивановича была очевидна любому профессионалу, даже без соответствующей информационной модели.

Тем не менее, речь действительно шла о Власти.

Само существование Нострадамуса явилось нарушением СУВЕРЕНИТЕТА интернационального слоя имущих власть, отнюдь, не расположенных ею делиться. Ведь власть в нашем мире основана на информационной монополии.

"Мы готовы доказать, что внутренней и внешней политикой как нашей страны, так и многих других нередко руководят – кулис тайные группировки, которые в своекорыстных целях проводят губительную политику и не щадят человеческих жизней.

В зале стояло тяжелое, полное ненависти молчание.

– Слишком долго секретные договоры и ядовитая лживая пропаганда определяла мысли и чувства простых людей; слишком долго украшенные орденами воры грели руки, сидя на самых высоких должностях. Аппарат мистера Лавьяды делает предательство и ложь невозможными. И все наши фильмы были сняты ради достижения этой цели".

Герои повести Шерреда использовали ридинг-эффект, обращенный в прошлое. Нострадамус же полностью овладел искусством трансляции, научившись ориентироваться в будущем, так что, как говаривал шварцевский Генрих: "Вот вам все преступления, еще не занесенные в Книгу, а лишь намеченные к исполнению". Иными словами, Нострадамус – на уровне факта существования – вскрывает систему мира, основанную на тайне – "удовлетворительной защиты нет".

Совесть героя повести чиста. Александра Ивановича НЕ ПОТРЕБОВАЛОСЬ убить.

Кимон-бей. Северо-западные территории.

Фирна. Провинция Эдем.

То, что последовало за ней.

Оказалось неотделимым "знать" и "чувствовать". Естественно: полная информация должна восприниматься на всех психических уровнях – от лингвистического до надэмоционального.

"Истина убивает", – говорит Демиург.

"Нострадамуса убила Фирна, – говорит рассказчик. – Слишком много боли… я и не подозревал раньше, что в мире такое количество боли".

4. АРХИТЕКТОНИКА

Организуем первоначальный синтез.

Истина убивает. Знающий обречен – если не обществом, так своей совестью. Теорема доказана. Шерредом в "Попытке" обобщена А.Столяровым в "Третьем Вавилоне".

Однако теорема верна лишь в рамках используемых в этих произведениях квазиклассических моделей.

Упростить – не значит понять.

Мы продолжаем путь. Вниз по ступенькам лестницы Познания. Или вверх? В многосвязной топологии истинной модели эти слова не имеют значения. Лестница скрыта в тумане беспредельностей, и лишь ближайшие ступени проглядывают сквозь дымку, приглашая строить здание анализа на песке, струящемся из конуса Часов.

Сие не погоня за красивостями. Я старался найти семиотически точный образ. "Знаю лишь то, что ничего не знаю" – эффектно, но неточно. Нужна оценка. Две-три ступени зазеркальной лестницы находятся в моем распоряжении.

Интеллектуальная проза А.Столярова, базирующаяся на обширных сведениях из истории, философии, лингвистики, логики, требует двойственного комментария. Отсюда усложненная архитектура этой статьи. Лестницы, пути, лабиринты… я вынужден следовать спиральной структуре авторского текста – комментарий есть трансляция.

Третий Вавилон" – "Изгнание беса" – "Телефон для глухих". Почти линейное восхождение от простого к сложному, от Реальности к калейдоскопу Реальностей. Но – на другом уровне семантически – обратный путь: "Телефон для глухих" – "Изгнание беса" – "Некто Бонапарт" – та же дорога от простого к сложному. И неожиданное замыкание на "Третий Вавилон". Сама по себе эта повесть практически не содержит подтекста, но, будучи, включенной в Целостность, обретает его, замыкая спираль. Разумеется, не полностью.

Читая и анализируя, нельзя забывать, что Столярову, как и нам, недоступно все зазеркалье, и конструкции его также построены на песке.

Что есть истина? – спрашивает З.Тарраш и отвечает: – даже в шахматах ни в коем случае нельзя все доказать".

Вот, кстати, и еще одна лестница. А.Столяров не способен понять и тем паче отобразить мир. В еще большей степени я не способен исчерпать Андрея Столярова, да, наверное, и передать свое представление о нем. Кроме того, читающий эти строки, несомненно, воспринял текст книги иначе, чем имел в виду автор, а в комментариях нашел совсем не то, что заложил комментатор. ("Мысль изреченная есть ложь" – недавно выяснилось, что это знаменитое высказывание имеет своей основой принципиальную семантическую некорректность естественных языков, интуитивно известную уже А.Франсу.)

Тем не менее, мы понимаем друг друга. Понимаем, разделенные пространством и временем, эпохами, предрассудками и парадигмами. Это внушает надежду.

"Самое удивительное в мире то, что он все-таки познаваем", "индивидуальная активность не обязательно обречена на неудачу".

Итак, мы продолжаем Путь. Нам не удастся достичь ридинг-эффекта. Мы не построим величественный Храм Истины. Но, быть может, научимся ориентироваться в Лабиринтах?

5. ТЕМНЫЕ ВЕКА

Проблема смертоносности истины неразрывно связана с историей Средних Веков. Человечество так дружно и так успешно стремится забыть и принизить эту эпоху, что на ум приходит фрейдовский термин "вытеснение". В данном случае приходится применять его не столько к индивидуальной, сколько к общественной психике.

Не рыцарские турниры и не подневольный труд крестьянина, "потом оплачивающего роскошь дворянских пиров", должны стать символом средневековья. Не было там роскоши. Рыцарю жилось не намного легче крестьянина: это был НЕНАДЕЖНЫЙ МИР, неуютный даже для правящего класса, который к тому же не осознавал себя правящим. Наши расхожие представления о феодальной эксплуатации порождены анахронизмом – путаницей между Средними Веками и Возрождением.

Постоянные войны и казни также не были отличительным признаком эпохи. Сие, впрочем, очевидно.

Что же тогда?

Как ни странно, символом поголовно неграмотного мира Средневековья надо признать перо и книгу. Сложнейшее искусство логического анализа достигло тогда расцвета. Абстрактная, оторванная от Мира Мысль царила над миром.

Мысль, Слово связывали в единое целое пестрый конгломерат государств и племен Европы. Слово структурировало политику и организацию – "по образу и подобию".

"Семь металлов создал свет по числу семи планет…" даже ангелы подчинялись классической восходящей иерархии, изоморфной структуре церкви или общества, или, например, учебника по лингвистике.

"Железный гвоздь Распятья

Властвует над всем…"

Эпоха эксперимента – попытка сознательно построить новые общественные отношения, завещанные Евангелием. Попытка, я бы сказал, беспрецедентная, если бы не близкие аналогии.

Средневековье знало только одну структуру – пирамиду. Но пирамида обязана иметь вершину и притом только одну.

"Един бог. Едина луна. Едино Солнце".

Едина истина.

Ее, Единственную, охраняли, не стесняясь в выборе средств. Это был высочайший долг каждого – от крестьянина до короля и папы, связующее звено, основа существования общества.

Истина должна быть простой, и ее упростили, сузив до последней крайности, отбросив все ее грани, кроме одной.

Ей служили, за нее умирали.

За нее убивали.

Сначала больше чужих.

Потом больше своих.

И, наконец, когда Средние Века сменились Возрождением, за нее стали убивать всех без разбора.

Неграмотное Средневековье не знало инквизиции. Но Слово требовало научить людей читать, и они начали читать, и некоторые стали находить в текстах свои собственные истины – с маленькой буквы. (Ридинг-эффект – от английского to read – читать.) Их, разумеется, уничтожили. Любое познание, ставящее под сомнение Единую Истину, было смертельно опасно – физически, поскольку по определению ставило под сомнение всю пирамиду общественных отношений, и психологически, поскольку выводило человека за пределы средневекового мира, заставляло взглянуть на него со стороны. "Слишком много боли", – сказал Демиург Третьего круга, посвященный.

– Нить?

– Толстый канат, связывающий эпохи. Двадцатый век повторил ВСЕ.

"Свет от луны сияющим пятном

Лег на пол, накрест рамой рассечен.

Века прошли, но он все так же млечен,

И крови жертв не различить на нем…"

Уильям Батлер Йейтс

6. АД НА ЗЕМЛЕ

"Женевский епископ сжег в три месяца пятьсот колдуний. В Баварии один процесс привел на костер сорок восемь ведьм. В Каркасоне сожгли двести женщин, в Тулузе – более четырехсот. Некий господин Ранцов сжег в один день в своем имении, в Гольштейне, восемнадцать ведьм. (…) С благословения епископа Бамбергского казнили около шестисот обвиняемых, среди них дети от семи до десяти лет. В епархии Комо ежегодно сжигали более ста ведьм. Восемьсот человек было осуждено сенатором Савойи…"

Тишина темных веков взорвалась криками горящих заживо и ревом толпы. "…до начала восемнадцатого века число жертв превысило девять миллионов человек".

Писание призывало к свету…

Я сказал, что уничтожали всех без разбору. Это, в общем, верно, но были "группы риска". Познавшие свет, и в первую очередь – богословы.

Строчка комментария к Библии обрекала на смерть. Это не метафора: в Испании сам факт работы над священной книгой уже был доказательством вины. (Под Испанией я, разумеется, имею в виду не полуостров, а транснациональную империю, над которой не заходило солнце.)

Убивали изощренно. "Они все садисты – святые отцы".

Так на землю пришел ад.

Играть с терминами, путая эпохи, антинаучно, но все-таки… Инквизиция была орудием борьбы с инакомыслием; Возрождение – логическая изнанка Средневековья, Темные Века, доведенные до предела, до отрицания – предвосхитили просвещенный двадцатый.

Инакомыслие – искаженное понятие, не имеющее знакового содержания. Действительно, его антоним – единомыслие. Единомыслие – значит, все мыслят одинаково? Но тогда невозможен интеллектуальный обмен, накопление, переработка информации – то есть, собственно, мышление. Значит, диалектическая пара единомыслие – инакомыслие лишь маска, скрывающая иные категории: мышление – отрицание мышления.

Не инакомыслящих уничтожали – непохожих, неординарных, выделяющихся из среды.

"…когтями скреблись в окна и показывали бледному, расплющенному лицу – пора! Они сразу шагали в ночь, им не нужно было одеваться, они не ложились. Жена подавала свечу, флягу и пистолет – крестила. (…) Открылся холм, залитый голубым, и крест из телеграфных столбов… Вышел главный в черном балахоне с мятущимся факелом. Что-то сказал. Все запели – нестройно и уныло. Господу нашему слава!.. Завыло, хлестануло искрами – гудящий костер уперся в небо… Фары включили. Машины начали отъезжать. Заячий, тонкий, как волос, крик вылетел из огня. (…)

Отец Иосаф сказал проповедь: "К ним жестоко быть милосердными…".

Власть Ада захлестнула Европу. Чудовищный ураган организованного уничтожения мысли. Полностью волны не схлынули никогда.

Наступил век философии. Пришел позитивизм девятнадцатого, за столетие человечество узнало больше, чем за всю свою предшествующую историю. Ценой этому стала "цена". Истины продавались на рынке, что имело и свои положительные стороны. Люди довольно искренне считали себя свободными.

А подсознание требовало возрожденного Средневековья. Утопии с поразительной настойчивостью штамповали все тот же образ мира. Один бог. Одна нация. Один фюрер.

"Изгнание беса" с жесткой беспощадностью показывает средневековый характер психики двадцатого века. Доказательство, пожалуй, элегантно, если можно так сказать о рассказе, страницы которого кричат.

"Санаторий для туберкулезных детей" выделен, населен изгоями. В рамках любой фантастической модели судьба его предрешена. Столяров использует простейший прием: ароморфоз буквально повторяет демонологические описания четырнадцатого века. И реакция повторяется БУКВАЛЬНО.

Скачок эволюции, новое Возрождение подавляется так же, как и первое. Ренессанс культуры вновь оборачивается смертоносностью истины. "Это экстремальный механизм регуляции".

Костры, фигура инквизитора. Серебряные пули против детей.

Крик и ветер.

7. ЦЕРКОВЬ

Мы все-таки выжили. Мы – альбигойцы Аквитанского Ренессанса, еретики европейского и русского Возрождения, философы, инженеры, техники, ученые конца второго тысячелетия, "простецы", костром платившие за Свободу, Творчество, Любовь – мы, те, которые "не рабы". Выжили, и собираемся жить дальше, хотя не ждем милости от "гуманнейших" конов природы и общества и не верим, что есть страны, "где ароморфоз осуществляется постепенно, безболезненно и практически всеми…".

Странная для А.Столярова фраза. Так и хочется спросить: какие такие страны имеются в виду? Ведь "не было ни одного государства, ни одной нации, ни одного племени без религии". Стоп. Рассуждение автора хотя и красиво, но неточно. Религия сама по себе не обеспечивает регуляции филогенеза ни в биологическом, ни в социальном. Скорее наоборот, религия способствует развитию отвлеченного мышления, стимулирует прогресс. (Не зря деление культуры на эпохи часто осуществляется по "религиозному признаку" – античная, христианская, буддистская культура и т.п.)

Сохранение социума обеспечивает не религия, а ее производное – Церковь. Продолжая рассуждения А.Столярова, можно сказать: не было ни одной религии, которая раньше или позже не создала бы свою собственную церковную организацию. Даже буддизм, основные положения которого направлены против Церкви!

Церковь, как общественный институт, характеризуется чрезвычайно устойчивой примитивной структурой, назойливо повторяющейся у разных стран, наций, религий. Живучесть ее поразительна: до сих пор не увенчалась успехом ни одна из попыток уничтожить или реформировать какую-нибудь церковную организацию при отсутствии активной поддержки с ее стороны. Даже в фантастике…

В распоряжении Церкви – общественные инстинкты, фанатизм, мощь первого в истории бюрократического аппарата, всегда, инквизиция. Она может называться по-разному, например, СД или Комитет Общественной Безопасности. И Церковь тоже может носить разные имена.

"Имя связано не только с "вещью", НО И С ЕЕ сущностью".

Сущность Церкви состоит в служении Единственной Истине, содержание которой не имеет определенного значения. Кстати, верить в эту истину Церковь, вопреки общепринятому мнению, вовсе не требует. Необходимо и достаточно лишь ей служить.

Опыт нашей страны уникален. Мы сделали религией марксизм и превратили в Церковь Коммунистическую Партию. Сейчас началось возрождение – не будем спорить, всерьез или не всерьез.

Интересно другое: критика "славного семидесятилетия" рикошетом привела к ренессансу традиционных религий страны. Покаяние – церковный термин. Не религиозный – именно церковный – это надо признать.

Разрушения храмов больше не будет и ссылок верующих тоже. А если все это сменят Сумгаиты, что тогда? Я не понимаю, чем одна церковь лучше другой, раз они структурно эквивалентны. Я не вижу разницы между СЛУЖЕНИЕМ Партии или Христу, тем более что и Единственные Истины как-то все на одно лицо, и служение понимается одинаково.

Все возвращается на круги своя.

8. ЛАБИРИНТ

Вопросов много больше, чем ответов. Информационный муляж рассыпается, к тому же сравнение Церквей оскорбительно и для верующих, и для жаждущих покаяния.

Мы еще вернемся к этой теме – сейчас пора сменить декорации.

"О вторжении не могло быть и речи. Вне Заповедника руканы совершенно беспомощны. Как слепые котята. Как новорожденные ночью в глухом лесу. Возможно, они и были новорожденными. Во всяком случае, в первое время. Вылупившись и содрав с себя липкий, студенистый кокон с шевелящимися пальцами ворсинок, они, как сомнамбулы, шли через сельву – неделю, две недели, месяц – пока не погибли от истощения. Путь их был усеян мертвыми попугаями.

(…) На полигоне происходило нечто, напоминающее Вальпургиеву ночь. Только в современном оформлении. Мигали по кругу прожектора: красный… синий… красный… синий… Гремела ужасная музыка. Едко дымилась аппаратура. Плясали все – до последнего лаборанта. Килиан к тому времени уже полностью превратился. Правда, шерсть его была светлее, серебристого оттенка. Хорошо отличи мая сверху…".

Ситуация, рассматриваемая в рассказе "Телефон для глухих", не нова в научной фантастике. Видимо, первым исследовал ее Ст.Лем в "Голосе неба".

Контакт с предельно нечеловеческим разумом. Настолько нечеловеческим, что не совсем понятно даже, можно ли назвать его разумом, а происходящее – контактом?

Рассказ подчеркнуто традиционен. Светящиеся "призраки", двадцатиметровые бледные поганки, звездный студень, молекулярные муляжи, внезапные смерти и параличи, – все это уже использовалось, причем, именно в качестве атрибутики Контакта с Неведомым. Кроме того же "Голоса неба" вспоминается "Солярис", "Пикник на обочине", может быть, даже "Лунная радуга".

Фантастический антураж мало интересует автора. Конспективные описания изделий Оракула – это, скорее, "ссылки на предшествующие источники", чем самостоятельное литературное творчество. А.Столяров полностью полагается на эрудицию читателя, предлагая ему по мере надобности достроить фантастический мир элементами ставших уже классическими Реальностей.

Использован основополагающий принцип "бритвы Оккама". "Не умножай сущностей сверх необходимого". Формальная фантастическая новизна ситуаций и антуража дезориентировала бы Читателя, отвлекла бы его от главного, растворила бы то, ради чего написан рассказ, в хаосе сопутствующих проблем и эмоций.

Между тем, сложность "Телефона для глухих" и так едва ли не превышает порог восприятия.

При обилии событий, персонажей, фантасмагорических картин, комментариев и вопросов рассказ остается практически бессюжетным. Контакта не происходит. Представление об Оракуле на протяжении всего текста не меняется. Нет развития ситуации, она задается раз и навсегда.

Противостояние земного и неземного, именно противостояние – статика, экспозиция, это подчеркивается образом хроноклазма: субъективное время героев чудовищной лагерной мистерии, заполненное смертью и пытками, – "ненастоящее". Анатоль говорит о его течении: "Это для нас – завтра, и послезавтра, и неделя, и месяц. А для них, там, за чертой хроноклазма, – одно бесконечное сегодня".

Бессюжетность не зря скрывается от читателей, прячется за нагромождением событий. Мы не должны сразу увидеть, что попали в Реальность остановленного времени. Даже не остановленного – разъятого, в котором отсутствует "течение", непрерывный переход от прошлого к будущему.

Дискретность времени – характерная черта мифологического сознания.

Само по себе семиотическое родство фантастики, поэтики и мифа давно известно и не вызывает удивления. Для этих видов творчества характерно использование слова, прежде всего как знака, символа, повышенное внимание к форме, то есть, к лингвистической структуре произведения, к эмоциональному воздействию логики несущественных связей. (Используя терминологию, предложенную А.Столяровым в повести "Третий Вавилон", можно сказать, что миф, фантастику и поэзию объединяет наличие скрытой семантики, смысловых слоев, лежащих за пределами чисто логического восприятия текста.)

Интересно, однако, отметить два факта. Во-первых, в мифологическом времени развертывается не действие рассказа (что было бы естественным) – в нем, в этом времени, живут его герои, вполне современные люди, ученые. Во-вторых, нас, читателей, это не удивляет. Настолько не удивляет, что даже проходит неосознанным.

Здесь узел Лабиринта.

В "Телефоне для глухих" первый (буквальный) уровень восприятия соприкасается со вторым. Оракул, очевидно, символ Неизвестности. Попытки восстановить Контакт должны, следовательно, восприниматься, как аллегория познания. Так что изучение Оракула в рассказе Андрея Столярова – это одновременно и решение конкретной задачи, и символ научного исследования вообще.

Подавляющее большинство действующих лиц произведения – ученые. Обратите внимание: все они почти безлики.

Борхварт, Нидемейер, Саррот, Лазарев и Герц, Лховский, Килиан, Бьерсон, Брюс, Сефешвари, Венцель, Бахтин, Ламарк, – чем запоминаются они, кроме своих гипотез, экстравагантных опытов и обстоятельств смерти? Ладно, большая часть этих имен и упоминается только лишь в связи с очередной гипотезой. Но Брюс, например, – наблюдатель, герой, субъект Апокалипсиса. Что мы узнали о нем? Ничего, гораздо меньше, чем о Битюге или хотя бы об Осборне, другом свидетеле Осени Земных Безумств. Сравните:

"Мое имя – Осборн, Гекл Осборн, преподаватель колледжа Гринъярд… сумерки, будто на солнце накинули плед… едва просвечивают ворсяные полосы… Луна, как кровь… Красный фонарь… Падают звезды… беззвучно… Страшное, пустое небо… Конец света – неужели, правда?.. Боже мой… Края неба загибаются, чем-то озаренные… оно сворачивается, как бумажный лист, скатывается за горизонт… Невыносимо трясутся стены… Это последние минуты… Мое имя – Осборн… Сегодня тринадцатый день Конца Света…"

И:

Брюс определяет размеры саранчи – до метра в длину. Удалось загнать и убить одно насекомое. При этом, получив укус, погиб Эдвардс. Брюс сделал подробное описание. Перепончатые крылья, золотой венец, почти человеческое лицо – мягкая теплая кожа, шесть зазубренных ног, хитин, который не берет ножовка. (…) Брюс умер за рабочим столом – еще успев описать рождение Младенца и появление на небе Красного Дракона с семью головами, готового пожрать его".

Не стану отрицать, поведение Брюса симпатично мне. Но, в отличие от Осборна, он не человек. Ученый, способный заниматься наукой и только ей, даже тогда, когда это совершенно бессмысленно.

Настаиваю: деятельность лаборатории Брюса была полностью лишена смысла. Информация, которую там собрали, не имела отношения к знаковому уровню, на котором оперировал Оракул. Сущность Апокалипсиса – не в химическом составе градин и не в величине их теплоемкости. "…полный мрак, опустошенное небо. Седьмая печать… Безмолвие… (…) Горе, Горе, горе живущим на Земле…".

Бессмысленность научных исследований, проводимых героями "Телефона для глухих" угнетает, но не бросается в глаза. Иными словами, она воспринимается нами скорее на подсознательном, нежели на сознательном уровне – второй узел.

Попытаемся, все же, понять, почему Оракул выбрал Апокалипсис и Лагерь? В рамках рассказа ответить невозможно – на то Оракул и символ Неизвестного, чтобы действия его были непредсказуемы и необъяснимы.

"Мы не знаем и никогда не узнаем", – говорит Роберт Кон, организатор и первый председатель Научного Комитета. Оставим Оракула за скобками. Сформулируем вопрос по-иному: почему именно эти реалии выбрал автор? Ведь в современной фантастике высокого уровня, с которой мы, несомненно, имеем дело, символика не бывает случайной.

Внешняя сторона дела ясна. Апокалипсис показал банкротство не только науки, но и религии. (Если не Он, то кто?" – вопросил с кафедры епископ Пьяченцы. За что и был лишен епархии. Князья церкви медлили и колебались. Поговаривали о созыве Вселенского Собора). Вторжение, война, лагерь продемонстрировали полный крах блестяще организованной Международным Научным Комитетом системы безопасности, бесполезность армии.

"Сволочи, добивают раненых, – Водак заскрипел зубами. Из порезанной щеки вяло текла кровь. Расстегнул кобуру. – мое место там.

– Не дури, майор, – нервно сказал я. – Куда ты – с пистолетом…

– Знаю, – очень спокойно ответил Водак и застегнул кобуру. – но ты все-таки запомни, что я – хотел. (…)

…Было людно. Все бежали. Причем, бежали на месте – не продвигаясь. Как муравьи, если палкой разворотить муравейник. Стремительно и бестолково. Не понимая, где опасность.

– Эвакуация гражданского населения, – опомнившись прокомментировал Клейст. – Которое в первую очередь".

Критика злая, но, в сущности, не новая. Следующий уровень восприятия начинается со слов: "Порядок был наведен".

Здесь мы вступаем в область домыслов, что неизбежно при странствии по воображаемым мирам. Помните "Солярис"? Как и Оракул, Океан оперировал крупными структурами, воспринимая сознание и подсознание единым целым. Страшные гости, убившие Гибаряна, поставившие на грань безумия Кельвина, Снаута и Сарториуса, были, возможно, благодеянием, выполнением лишь частично осознаваемых желаний.

Почему бы не предположить нечто подобное, тем более, что среди прочих высказывалась и гипотеза чисто психического характера Апокалипсиса?

"Оракул передал информацию, предназначаемую коллективному сознанию. Содержание ее не имеет аналогий в культуре Земли – информация была воспринята искаженно".

Почему "искаженно"? И почему именно "информация"? Если Оракул воспринимает человека целиком, его деятельность вполне может быть направлена на удовлетворение желаний коллективного бессознательного. ("У нас такая азбука", – говорил Кэртройт. Но азбука лежит именно на подсознательном уровне, выше – лингвы, морфемы, семиотические структуры.)

Тогда Апокалипсис – жажда чуда, точнее – жажда зрелища, которое есть чудо.

А лагерь – тоже исполнение желаний коллективного "It"? Да, к сожалению. Иначе на Земле не было бы организованного насилия. Войны, смерти, лагеря – это же просто оборотная сторона триады "порядок, дисциплина, армия".

Оракул удовлетворил жажду иметь вождя.

Подведем итоги. Не только текстовое время "Телефона для глухих" может быть охарактеризовано, как время, адекватное мифологическому восприятию мира, столь характерному для Средневековья, но и другие реалии коллективного бессознательного, беспощадно вскрытые Оракулом, указывают на эту же эпоху, на этот же тип социальной психологии. "Телефон для глухих" оказывается изнанкой "Изгнания беса". Мы глядим на тот же мир.

Только роль религии выполняет наука, роль священников – ученые.

Они чудовищно далеки от "простецов" – мы уже обращали внимание на замкнутую касту семиотиков – но, в общем-то, чем остальные лучше? Они безжалостны. Равным образом к себе и другим. Фанатизм – крайняя степень веры.

"Если ты выживешь… Если ты спасешься, обещай мне… Понимаешь, надо продолжать. Иначе все будет напрасно – все жертвы. (…) Передай мое мнение: надо продолжать. Во что бы то ни стало".

Веры? – конечно. Причем, во всю ту же Единственную истину. Процесс заключается лишь в том, что теперь эту истину считают не заданной априори, а познаваемой.

Как и любые верующие, они жаждут чуда: "Еще одно усилие, один шаг, одна – самая последняя – жертва, и рухнет стена молчания, пелена упадет с глаз, мы все поймем, откроются звездные глубины…" Как и любые люди со средневековым мышлением, они стремятся к иерархическому порядку, создавая комиссии и комитеты. Как всякая каста, они настаивают на сохранении тайны и добиваются этого: "Я читал об Апокалипсисе в Бронингеме. Разумеется, закрытые материалы. Нас ознакомили под расписку – с уведомлением об уголовной ответственности за разглашение. Грозил пожизненный срок. И, как я слышал, он был применен сразу и беспощадно – поэтому не болтали".

Жрецы, вершители, они, не желая того, не могут не быть жестоки и предельно безответственны.

Игорь Краузе:

"Кто такие – фамилия, специальность. В машину взять не могу. (…) На язык и разжевать. – тонким пальцем коснулся Хермлина. – Вы можете идти домой. А вы и вы, – палец мелькнул, – к десяти ноль ноль явиться в распоряжение штаба. (…)

– Захватите Хермлина, – сказал я. – Он же старик.

– Да-да, – ответил Игорь Краузе, продолговатыми глазами высматривая что-то в серой дали. – старик… Вы можете идти домой. (…) Да! Ламарк только что обнаружил пульсацию магнитного поля. (…) Здорово, правда? – обвел нас сияющими глазами".

"Вот здесь, у горелой опоры, погиб Йоазас. Его назначили в лазарет, и он бросился на проволоку. Предпочел сам. А до этого бросились Манус, и еще Лилли, и Гринбург. А Фархад ударил скотину Бака, а Матулович прыгнул с обрыва в каменоломне, а Пальк вдруг ни с того ни с сего пошел через плац ночью – во весь рост, не прячась".

Здорово, правда?

"Ну как вы додумались до такого, чтобы всякое дерьмо делало с людьми, что хотело? – Клейст что-то начал о задачах Контакта, о прыжке во Вселенную, о постижении чужого разума, он тогда еще не пал духом. Бурдюк все это выслушал и спросил: – И – ради этой дерьмовой Вселенной убивать людей?".

Это не конец лабиринта, не выход. Это тупик.

9. ПОРАЖЕНИЕ

В Зеркале, замыкающем рассказ "Телефон для глухих", люди не отражаются. Вновь характерный для автора двойной смысл. Одна сторона нами уже исследована: Контакт есть зеркало, в котором человечество видит себя. Контакта нет, Оракул не способен понять нестерпимую аналогичную "азбуку" человеческого существования, и Зеркало остается пустым. Отсюда слова Анатоля: "…начинать Контакт нужно не отсюда. Начинать надо с людей. С нас самих".

Но есть, как мне кажется, еще одна сторона. Оракул, оперируя крупными структурами, изучает то, что изучает его – неуемную науку. Понимание приходит на символьном уровне. "Зеркало, зеркало, зеркало…" – повторяет Катарина. Зеркало с дорогой бронзовой оправой, в котором люди не отражаются.

"Ученый беспристрастен к объекту исследования", то есть, становясь ученым, он перестает быть человеком (беспристрастность свойственна лишь мертвецам). Исследуя мир, он работает внечеловеческими методами, и мир, отраженный в его Зеркале, оказывается внечеловеческим. Совсем не обязательно – бесчеловечным. Но вполне вероятно.

(Исследование Оракула подарило людям "вечный хлеб", "росу Вельзевула". Последняя лишь по воле автора не обернулась очередным оружием.)

"Наука – это удовлетворение собственного любопытства за государственный счет". Но ведь, "кто платит, тот и заказывает музыку".

"Мне очень жаль, Милн, но в вашу группу не записалось ни одного студента. Никто не хочет заниматься классической филологией, слишком опасно. И дотаций тоже нет".

Понятно, почему "слишком опасно".

"Государство не гарантирует правозащиту тем гражданам, которые подрывают его основы", то есть используют свои способности иначе, чем государству этого хочется.

Я настаиваю на своем медиевистском толковании. Средневековый характер коллективной психики порождается не только иерархической организацией общества, но и мифообразующей ролью науки – новой Церкви.

Как и в начале христианской эры, симбиоз установился не сразу и не гладко. (См.:.Попов. Система и Зубры.) До конца симбиоз так и не установился.

"…Улугбек и Бруно остались лежать около плазмы. Но это было не все. Потому что левее, по ложбине у незащищенных холмов, сверкающим клином ударила бригада кентавров, офицеры торчали из люков, как на параде, без шлемов, и золотые наплечные значки сияли в бледных лучах рассвета. Они шутя прорвали оборону там, где находился Хокусай, и Хокусай погиб, собирая клочья плазмы и бросая ее на керамитовую броню. (…) И Кант погиб, и Спиноза погиб, и Гераклит погиб тоже".

Об этих рассказ "Некто Бонапарт". О нежелающих подчиниться.

Действие происходит в будущем, возможно, недалеком. Реакцией на всевозрастающее антропогенное воздействие явилась Помойка – "некий организм, возникший путем цепной самосборки в результате накопления промышленных отходов до критической массы". Подробного описания в рассказе нет. Достаточно понимания того, что Помойка – оборотная сторона нашей цивилизации и отрицание ее. Десятки лет войны.

"Страна агонизировала. Солдаты на фронте тысячами захлебывались в вонючей пене и разлагались заживо, тронутые обезьяньей чумой. Шайки дезертиров наводили ужас на города".

Вновь обращает на себя внимание нетрадиционная традиционность А.Столярова. Эсхатологическая тема экологической катастрофы многократно рассматривалась зарубежной и советской литературой. Образом наступающей Помойки автор подчеркнуто не вносит ничего нового. Другой фантастический прием, используемый в рассказе, восходит и вовсе к Г.Уэллсу. (Конкретная модификация принадлежит Ст.Лему.)

Не рассказ ужасов, не рассказ приключений, тем более – не фантастика научных идей. Скорее – хроноклазм, порожденный Оракулом, еще одно Зеркало.

На этот раз оно отражает людей.

Микеланджело, Босх, Жанна д'Арк, Пракситель, Гете, Бонапарт… – "элита", вся история человечества, "кучка высоколобых интеллигентов, отвергнутых собственным народом, – мизер в масштабе государства". Неподчинившиеся, находящиеся в оппозиции, как следствие, изгнанные, выброшенные на Помойку или же просто убитые милосердным средневековым обществом. "К ним жестоко быть милосердными".

"Тотальная оккупация истории обернулась банальной оккупацией Полигона. (…) Значит, теперь у нас Австриец. Другого и нельзя было ожидать".

Нельзя. Напомню лишь, что Австриец по имени Адольф – не только дублер Гитлера, но и сотрудник Полигона, надо думать, ученый.

Вопрос был поставлен.

И ответ был дан.

"…и танки встали, пробуксовывая гусеницами, временно ослепленные и беспомощные. Фронт был обнажен полностью. И все сенсоры стянулись к нему, потому что им нечем было сражаться, и он послал их обратно на вершины холмов, чтобы их видели в бинокли и стереотрубы. Это была верная смерть. И они вернулись туда – Декарт, и Лейбниц, и Гете, и Ломоносов, и Шекспир, и Доницетти. Должно было пройти время, пока Хаммерштейн поймет, что за ними нет никаких реальных сил. И Хаммерштейн понял.

…– Ты готов был погубить весь мир ради любви, а теперь ты намерен погубить любовь ради чужого мира.

– Мир погубил не я, – ответил Милн…

И когда пехотные колонны, извергая по сторонам жидкий огонь, втянулись в ложбины и начали обтекать холм, на котором он стоял, то глубоко в тылу, на границе болот, уже выросли горячие плазменные стены высотой с десятиэтажный дом и неудержимо покатились вперед. Они были грязно-зеленые, черные у подошвы, и кипящие радужные струи пробегали по ним".

Мы опять вернулись в исходную точку лабиринта. Средневековый по антуражу мир "Изгнания беса" сменился зазеркальем Оракула, средневековым по господствующему мышлению. Помойка пожрет эти миры, очистит их, может быть, умрет без пищи. Милн с Жанной вправе мечтать об этом. Но "миллиарды свежих трав" взойдут уже не для них. "Слабое мелкое солнце Аустерлица" опоздало.

Они, оставшиеся на вершинах холмов, сгоревшие, захлебнувшиеся – сделали свой выбор. Встав в оппозицию к организованной силе, они противопоставили себя средневековой логике мышления. Но противостояние осталось вооруженным и уже не могло быть иным. "Страна агонизировала".

"Некто Бонапарт" нельзя воспринимать как рассказ о победе, о выходе, о спасении. Он обречен остаться ВСЕГО ЛИШЬ гимном свободомыслию, памятником тем, кто захотел сам выбирать себе судьбу.

10. ПОКАЯНИЕ

Средневековые миры, через которые мы прошли, следуя за А.Столяровым, – не красивые декорации, даже не "варианты, которые могли бы реализовать себя". Это проекции. Это наша реальность, увиденная под необычными углами из чужих измерений.

ОДИН шаг К АБСОЛЮТНОМУ знанию.

Маленькая дополнительная возможность увидеть структуру мира.

Что она нам даст?

"Даже самые светлые в мире умы

Не смогли разогнать окружающей тьмы…"

С Анатолем "Телефона для глухих" следует поспорить. Особенно сейчас, исходя из принципа "оппозиции к сильному". Стало слишком модным ругать науку, вкупе с техникой и технологией, требовать борьбы с прогрессом – почему-то экологические движения все больше выступают под патриархальными знаменами. Защитники среды приобрели реальное политическое влияние – они уже партнеры, они хотят (и, возможно, по праву) быть ведущими партнерами. Вспомним, что "истина – вечный беглец из лагеря победителей".

А теперь постараемся понять, в рамках какого мышления происходит дискуссия.

Нам предлагают противопоставление: бесчеловечная наука – божественная (с некоторых пор) Церковь. Но в рамках нашего видения этот тысячелетний конфликт смахивает на бой с тенью.

Нам предлагают жить и действовать в рамках "вечного", "железного" антагонизма "цивилизация – "природа". Но ведь и этот спор, если не беспредметен, так бесперспективен. Опять Средневековье с его вечной вневременностью и постоянством борьбы тьмы и света, Сатаны и Бога.

Так мы и останемся – ВЕРУЮЩИМИ – в науке, и в отрицании ее, остаемся фанатиками, преобразуя природу и препятствуя этому преобразованию. Лабиринт, по которому мы блуждали, анализируя фантастику А.Столярова, непрерывно порождается реальностью перестройки в нашей стране и второй НТР в странах Запада. Темп перемен нарастает и мы идем в зазеркальный туман, идем все в той же опереточной экипировке и безо всякой уверенности, что в случае чего удастся "вернуть ход назад".

Дилеммы, рассмотренные А.Столяровым, не нашли решения. Значит, их следовало решать в рамках другой парадигмы. Под сомнение должны быть поставлены глубинные, априорные принципы организации духовной жизни общества. Сначала духовной!

Макс Борн писал: "Существуют какие-то общие тенденции мысли, изменяющиеся очень медленно и образующие определенные периоды с характерными для них идеями во всех сферах человеческой деятельности… Стили мышления – стили не только в искусстве, но и в науке".

Мы вправе расширить это определение. С точки зрения АБСОЛЮТНОГО ЗНАНИЯ сама наука, такая, к какой привыкли со времен Аристотеля, – тоже парадигма, конкретная, а потому преходящая. Она сама по себе обусловлена иными, более глубинными семиотическими пластами.

ВРЕМЯ МЕНЯТЬ ФОНЕТИКУ.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ. РАССУЖДЕНИЯ О ЯЗЫКЕ

Бесконечна сила традиции. Бесконечно наше рабство, духовное и материальное. Мы рабы мертвых. Мы говорим с природой на мертвом языке, сами звуки которого созданы для того, чтобы воспевать горделивые замки и Господа нашего Иисуса Христа. Азбука этого языка не в ладах с семантикой, грамматика запутана, а большая часть словарного запаса забыта или еще не создана.

Мы сами не понимаем этот язык, мы, те, кто его создает. И не трогая фонетику, не меняя азбуку, мы разбили его высшие семантические уровни на сотню тысяч диалектов и окончательно утратили контроль над новым Вавилоном.

Но сила, вышедшая – из-под нашего управления, осталась силой. И всякий, осмеливающийся поступать иначе, чем принято, обратит ее всю против себя.

Изменения все-таки происходят.

Понять почему, выше моих сил.

Я не знаю, какой должна быть фонетика цивилизации, иная парадигма человеческого мышления. Для новых сущностей не придумано имен. Можно пользоваться синонимами, можно давать описательные определения, но НЕТ ЗАМЕНЫ У ИМЕНИ.

Свободомыслие.

Независимость.

Терпимость.

Оппозиция к сильному.

Свобода, наконец.

Лишь лингвы, буквы старого алфавита, использованные и затертые. Мы знаем уже, что ИМЕНА будут состоять из этих букв. Больше мы ничего не знаем.

1988 г.

Написана в феврале 1988 г. Послесловие к сборнику тогда еще ленинградского (ныне петербургского) писателя А.Столярова "Изгнание беса" (серия "Новая фантастика" Рига, 1989). Позднее опубликована в авторском сборнике "Око тайфуна" (Terra Fantastica, 1995).

Законы структуродинамики

Начиная с промышленной революции социум и все его подсистемы – государства, социальные группы, армии – обладают чертами как аналитических, так и хаотических систем; во все времена армии стремились к максимальной аналитичности своих структур, в то время как структура социума в целом приобретала все больше хаотических черт

Под системой понимается любая совокупность элементов с положительной энергией связи и/или положительной корреляцией движения. Государство, оперативная обстановка, линия фронта, танковая дивизия, совокупность проектов истребителей одного класса (реализованных и нереализованных), военная операция, рассматриваемая, как совокупность ситуаций и связей между ними, – примеры систем.

В общей теории систем известно несколько сотен определений структуры (в целом, семиотически эквивалентных). До последнего времени большинство специалистов придерживалось взгляда на структуру, как на совокупность связей, отношений между элементами. Альтернативная формулировка, выдвигающая на первый взгляд динамическое понятие взаимодействия было предложено в начале 60-х годов В. Свидерским. Желание связать теорию систем с классической (марксистской и домарксистской) диалектикой заставляет переписать определение В.Свидерского в терминах противоречий: будем называть структурой системы совокупность противоречий, как внутри нее, так и между системой и окружающей средой.

Структура системы подразделяется на внутреннюю и внешнюю. И та, и другая зависит от уровня исследования, на котором мы рассматриваем систему (так, «человек» есть совокупность атомов на физическом уровне, молекул на химическом, органов на биологическом, и т.д.) Заметим, что, если речь идет об оперативной обстановке или позиции, система коммуникаций всегда представляет собой важнейший элемент структуры (коммуникации есть первичный структурный фактор позиции).

Поведение систем подчиняется трем законам структуродинамики: наличие у системы структуры на пределенном уровне исследования представляет собой необходимое и достаточное условие ее движения на том же уровне; размерность пространства структур не убывает в процессе динамики; структура системы устойчива «почти всегда».

Последнее утверждение обозначает, что время жизни каждого структурного фактора сравнимо со временем жизни системы.

Смена структуры системы называется бифуркацией. Математически показано, что вблизи точки бифуркации сколь угодно малые воздействия могут сколь угодно сильно изменить состояние системы и ее динамику.

Назовем сложностью системы размерность пространства структуры. При малой сложности (структурных факторов единицы) единственными бифуркациями системы является рождение и смерть. Такие системы принято называть примитивными. Более сложными являются аналитические системы, проходящие за свою «жизнь» конечный ряд бифуркаций. Наконец, системы, сложность которых высока настолько, что в каждый момент меняется хотя бы один структурный фактор, назовем хаотическими. В рамках современной науки динамика хаотических систем не может ни предсказываться, ни управляться.

Начиная с промышленной революции социум и все его подсистемы (государства, социальные группы, армии) обладают чертами как аналитических, так и хаотических систем.

Во все времена армии стремились к максимальной аналитичности своих структур[1], в то время как структура социума в целом приобретала все больше хаотических черт.

Законы структуродинамики постулируют существования двух основных форм развития системы (во всяком случае, дохаотической).

Как правило, в ответ на любое изменение своего состояния система ведет себя таким образом, чтобы скомпенсировать эффект этого изменения. (Данный закон известен в химии, как правило Ле-Шателье, в физике – как правило Ленца. Клаузевиц – в применении к динамическим структурам военных операций – называет его законом трения.) В целом закон статического гомеостаза отвечает за устойчивость систем, и в, частности, приводит к чрезвычайно широкому распространению в природе, общественной жизни и на поле брани классических колебательных решений.

Альтернативное поведение возникает при взаимодействии систем с разной структурностью. Показано, что в этом случае менее структурная система с неизбежностью приобретает структуру более структурной (закон индукции структур). К индуктивному поведению – динамическому гомеостазу – относятся все виды автокатализа (в физике, химии, биологии), а также обучение и все формы центростремительных процессов в социальных системах.

Повторяемость организующих структур вооруженных сил – следствие индуктивных процессов. Вообще индукция «отвечает» за изменчивость систем.

Все поведение системы, определяется, таким образом, диалектикой статического и динамического гомеостаза – Ле-Шателье-процессов и индукции.

[1]Исключение составляет ясно выраженное требование древнекитайской школы Сунь-Цзы: «самому этой формы не иметь»… В общем остается повторить вслед за Ли-Вей-Гуном: "Я прочитал все сочинения по военному искусству, и ни одно из них не выходит за пределы "Сунь-цзы".

Работы, опубликованные на «РА»:

Переписывая историю заново [2006]

В поисках справедливости [2006]

Города и их бренды [2006]

"В тени Кавказа", или О возможной стратегии Краснодарского Края [2005]

Русский Ватиканъ [2005]

К оценке перспектив Европейского постиндустриального проекта [2005]

Единая геопланетарная "рамка": язык триалектики [2004]

Когнитивные формы капитала [2004]

Культуры и цивилизации: мета-онтологическая модель [2004]

Основания российского когнитивного проекта [2004]

Пространство глобальных когнитивных проектов: Европа [2004]

Пространство глобальных когнитивных проектов: США [2004]

Пространство глобальных когнитивных проектов: Япония [2004]

Страна в отсутствие любви [2004]

Из России с любовью

Cценарий развития Республики Армения в 2003-2020 гг. [2004]

Из России с любовью

Cценарий развития Республики Армения в 2003-2020 гг. [2004]

Война цивилизаций по С.Хантингтону, или Юг против Запада [2004]

Русско-японская война [2004]

Шестидесятые: ракета со старта ушла… [2004]

Будущее, которое мы потеряли [2004]

Аналитическое послесловие к трагедии в Беслане [2004]

Война на моем столе [2004]

Границы геополитики: геоэкономический подход [2003]

Границы геополитики: геокультурный подход [2003]

Когнитивный мир вместо постиндустриального [2003]

Россия как трансцендентная цивилизация [2003]

Законы движения этнокультурных плит [2003]

Законы, описывающие антропоток [2003]

Теорема о связности элит [2003]

"Маленькая Армения в большом мире". Сценарии [2003]

Сценарии для индустрии образования в Армении [2003]

Русский Мир: механизмы самоосуществления [2003]

Критика концепции постиндустриализма [2003]

Место коридора "Север-Юг" в системе транспортных коридоров Евразии: формирование индийско-иранско-российского пространства экономического сотрудничест [2003]

Авианосцы как трансляторы цивилизационных смыслов [2003]

Письмо шестое. Термодинамика социальных систем [2003]

О спектроскопии цивилизаций, или Россия на геополитической карте мира [2003]

Письмо пятое. Социомеханика: постидустриальный барьер вместо экологической катастрофы [2003]

О понятии развития в симметричной мета-онтологической картине мира [2003]

Плиты и мосты [2003]

Динамическая геополитика: кризис индустриальной фазы развития [2002]

Динамическая геополитика: постиндустриальный барьер [2002]

Динамическая геополитика: фазовые барьеры [2002]

Динамическая геополитика: язык фаз развития [2002]

Европейская этнокультурная плита [2002]

Земной шар глазами геополитика: климат [2002]

Земной шар глазами геополитика: народы и государства [2002]

Земной шар глазами геополитика: океаны и материки [2002]

Кольца и мосты: евроазиатские транспортные коридоры 2004-2025 гг. [2002]

Социальная спектроскопия: идентичности [2002]

Социальная спектроскопия: культуры и цивилизации [2002]

Стратегия за Белоруссию, или Рыночная цена независимости [2002]

Стратегия за Пакистан, или "Аллах не хочет нашей погибели" [2002]

Теорема Мэхена [2002]

Теорема о "естественных границах" [2002]

"Закон серии" и сражение у атолла Мидуэй [2002]

Геополитика Тихоокеанской войны 1941-1945 гг. [2002]

Стратегия за Украину, или Мизер без прикупа [2002]

Антропотоки и демографические особенности фаз развития (на примере Северо-Западного федерального округа) [2002]

Этика войны и непрямые действия [2002]

Комментарии к работам профессора Сэмюэля Хантингтона [2002]

География нового освоения [2002]

Письмо четвертое. Человек как фактор биологической эволюции. Ноозой [2002]

Социальная термодинамика и проблема идентичностей [2002]

Письмо третье. От "системной модели" к структуродинамике [2002]

Письмо второе. "Демографическая теорема" в контексте фаз развития. [2002]

Антропоток: проблематизация понятия [2002]

В защиту тени [2002]

"Того, что достаточно для Геродота, мало для Герострата…" [2002]

Социосистема как "тепловая машина" [2002]

Демографическая теорема [2001]

Теорема о фазовом балансе [2001]

Тихий океан [2001]

Япония [2001]

Письмо первое. "Мировая динамика" в исторической ретроспективе [2001]

"Того, что достаточно для Геродота…" [2001]

"Северный гамбит" [2000]

Законы аналитической стратегии [1999]

Транспортная теорема [1998]

Руководство по постройке мостов через бесконечность [1996]

Общество и эволюция информационной сети [1993]

Оружейники информационного мира [1990]

Размышления о языке [1988]

Законы структуродинамики [1985]

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

13.10.2008

Content

Сергей Переслегин
Статьи

1. Политика пространственного развития

2. Новая регионализация России

3. Краснодарский край

4. Формальная оценка региона

5.1. «Станция «Мост»

5.2. «Новые Арабские Эмираты»

5.3. «Голубая линия»

1

2

3

1

2

3

4

5

6

7

I

II

III

IV

1. Понятие социосистемы

1

2

3

4

5

1

2

3

4

1

2

3

4

1

2

3

4

5

1

2

3

4

1

2

1

2

3

1

2

3

4

I

II

III

IV

1. СЕМИОТИКА

2. ОТПРАВНАЯ ТОЧКА

3. СУДЬБА ЗНАЮЩЕГО

"ВОЙНЫ НЕ БУДЕТ. Я ТАК ВИЖУ".

4. АРХИТЕКТОНИКА

5. ТЕМНЫЕ ВЕКА

6. АД НА ЗЕМЛЕ

7. ЦЕРКОВЬ

8. ЛАБИРИНТ

9. ПОРАЖЕНИЕ

10. ПОКАЯНИЕ

ВРЕМЯ МЕНЯТЬ ФОНЕТИКУ.