Колин Маккалоу

Первый человек в Риме

I том

ГОД ПЕРВЫЙ (110 г. до н. э.)

Консульство Марка Минуция Руфа и Спурия Постумия Альбина

ГЛАВА I

Не принадлежа ни к одному из лагерей новых консулов, Гай Юлий Цезарь и его сыновья просто присоединились к процессии, которая шествовала мимо их дома. Колонна сопровождала старшего из консулов, Марка Минуция Руфа. Оба выбранных на этот год консула жили в районе Палатина, но младший, Спурий Постумий Альюин, занимал более престижный квартал. По всему Риму ходили слухи о долгах Альбина, но это никого не удивляло – такова была цена консульского кресла.

Самого Гая Юлия Цезаря не касались заботы о долгах, которые неминуемо появлялись, стоило лишь начать взбираться на политическую сцену; вряд ли коснутся они и его сыновей. Прошло почти четыре века с тех пор, как Юлии в последний раз восседали на консульском кресле, вырезанном из слоновой кости, и с тех пор, как могли позволить себе бросать деньги в толпу, чтобы проложить себе дорогу к этому креслу. Предок Юлиев был столь велик, столь могуществен, что последующие поколения раз за разом беспечно упускали случай пополнить фамильную казну, и с течением времени семья Юлиев все больше беднела. Стать консулом? Нет средств! Претором, вторым человеком в государстве – тоже. Нет, удел Юлиев теперь – лишь скромные места рядовых членов сената, скромные и безопасные.

Поэтому тога, которую слуга обернул вокруг тела Гая Цезаря и уложил изящными складками на его левом плече, была обычная, белая, какие носят люди, отбросившие честолюбие. Только обувь из темно-красной кожи, железное кольцо сенатора да широкая пурпурная полоса по правому краю туники у плеча отличала его одеяние от одежды его сыновей, Секста и Гая, которые были обуты в обыкновенные сандалии, в туники с тонкой пурпурной ниткой, по которой отличали людей из сословия всадников, и носили перстни с печатками.

Солнце еще не взошло, но день уже начался – с короткой молитвы и подношения богам на небольшом алтаре в атриуме. А когда привратник, стоявший в дверях, закричал, что видит, как поток огней стекает вниз по холму, – несколько быстрых, шепотом просьб к двуликому Янусу богу порогов, входов и выходов, хранителю домашнего покоя.

Отец и сыновья ступили на узкую, мощеную булыжником мостовую и здесь разошлись. Молодые люди присоединились к шеренгам всадников, которые шли в голове процессии, а отец, подождав, пока новый консул, окруженный ликторами, пройдет мимо, втиснулся в ряды сенаторов, следовавших за консулом.

Марция, негромко заклиная Януса Клузивия, охраняющего дверные запоры, отдавала приказания еще позевывающим слугам. Дом просыпался. Мужчины ушли, и она занялась своими повседневными делами. Где же девочки? Заливистый смех, доносящийся из маленькой гостиной, которую девочки называли своим владением; там они и сидели, две Юлии, весело уплетая тонкие ломтики хлеба, смазанные медом. Как прелестно они выглядели!

Каждая Юлия – так говорили все, не скрывая восхищения, – настоящее сокровище: поскольку есть у них все, чтобы осчастливить будущих мужей. Вот и эти не исключение – они верны семейной традиции.

Юлии старшей исполнилось восемнадцать лет. Высокая, всегда держащаяся с достоинством, свойственным истинным патрицианкам; она взирала на мир серьезным и невозмутимым взглядом широких серых глаз, гармонировавших с тускло-бронзовыми волосами, стянутыми на затылке в узел. Уравновешенная и умная девушка.

Юлия младшая – или Юлилла – была на полтора года младше сестры. Последний ребенок в семье, она казалась поначалу лишней, нежеланной, но когда немного подросла, то очаровала всю семью, начиная с мягкосердечной матери и кончая старшими братьями и сестрой. Она вся излучала медовый, теплый и нежный свет. Кожа, волосы, глаза – все, казалось, источало тонкий аромат свежего меда. Конечно, смеялась именно Юлилла. Она смеялась всегда, вечно пребывая в движении, ни на минуту ни на чем не сосредоточиваясь.

– Вы готовы, малышки? – заглянула к ним мать. Они сунули в рот остатки сладкого липкого хлеба, наскоро обмакнули пальцы в чашу с водой и, обтерев их, направились за матерью.

– Сегодня холодно, – с этими словами Марция взяла у слуг теплые шерстяные плащи и протянула дочерям.

Тяжелые, сковывающие движения плащи… Конечно, девушки были разочарованы, но знали, что протестовать бесполезно; они покорно дали себя укутать и стали похожи на бабочек в коконах, – лишь лица остались открытыми. Завернувшись в плащ и сама, Марция вывела на улицу свой маленький отряд из дочерей и слуг.

Дом Юлиев, небогатый и скромный, располагался в районе Германуса, в нижней части Палатина. Дом достался в наследство младшему сыну Гая от его деда Секст, вместе с пятью югерами земли между Бовилеем и Арицией, что обеспечивало Гаю и его семье право занимать место в Сенате. Но, увы, не для того, чтобы попытаться вскарабкаться по лестнице «cursus honorum» и сделаться претором или консулом.

Секста, отец Гая, не захотел избрать себе наследника из двух сыновей; возможно, он полагал, что поступает справедливо, не отдав преимущество ни одному из них; на самом деле он только рассорил этим братьев. Ведь оставшись – по милости справедливого и чувствительного отца – без владений, ни один из них не мог претендовать на активную общественную жизнь.

Вот другой Секст, их дядя, был не столь сентиментален, зато и придумал, как обеспечить своих детей – а ведь у дяди было сразу три сына – тяжкая обуза для семьи сенатора. Тогда дядя, не дрогнув, отдал своего старшего в бездетную семью Квинта Лутация Катулла. Старый Катулл обрадовался возможности усыновить юного патриция, весьма толкового и имевшего, к тому же, приятную внешность, и заплатил за это большие деньги, которые дядя удачно вложил, купив земельные наделы в городе и за его пределами, и обеспечив тем самым младшим сыновьям сносное будущее и реальный шанс попасть высоко подняться по лестнице, недоступной потомкам его брата.

Вообще же у всех Юлиев Цезарей всегда было больше сыновей, чем нужно, чтобы удачно разделить наследство. И не один из Юлиев не умел решительно и здраво решить этот важный вопрос. Один только дядя Секст умудрился смирить свое любвеобильное сердце настоящего Юлия. Возможно, его братья сочли его поступок бесчестным. Зато прочие, свято храня семейную честь, распылили, раздробили семейные владения, некогда внушительные. От поколения к поколению каждому новому Юлию доставался в наследство все меньший клочок земли. Да и эти клочки порой ускользали от Цезарей – приходилось распродавать имущество, чтобы обеспечить приданое дочерям.

Таков был и муж Марции, Юлий Цезарь, – безумно любивший сыновей и дочерей, гордившийся ими, истинный римлянин. И все же его старшего сына ждало усыновление, дочери почти год назад были просватаны за богатых людей, а для младшего он нашел богатую невесту. Только деньги позволяли надеяться на карьеру. Родовая же гордость давно превратилась в помеху.

Первый день нового года оказался не слишком приятным – холод, ветер, изморось, булыжник, скользкий от дождя, вонь от размокших навозных куч. Рассвело поздно: тучи затянули небо, не давая солнцу выглянуть. Римляне предпочитали отсиживаться по домам.

Выдайся хорошая погода, улицы были бы переполнены народом, выбирающим место поудобнее, чтобы наблюдать за тем, что происходит на Форуме и Капитолии; но сегодня зевак было мало, и слугам Марции не приходилось пробивать хозяйкам дорогу в толпе.

Тенистая аллея, на которой стоял дом Гая Юлия Цезаря, обрывался у кливуса Виктории, недалеко от Порта Ромулана, древних ворот, огромные плиты которых уложил сам Ромул. Теперь все изменилось: ворота надстроили, они обросли кустарником и мхом и были испещрены инициалами, что вырезали или выбили путешественники, посещавшие город в течение почти шести веков. Свернув направо от подъема на кливус Виктории, женщины вышли на то место Германуса, откуда открывалась вся панорама Римского Форума, и через пять минут уже были у цели – у небольшого пустыря.

Двенадцать лет назад на этом месте стоял один из прекраснейших домов Рима, но теперь мало что напоминало о былом – разве что случайный камень в высокой траве. Вид отсюда открывался великолепный; слуги расставили для Марции и Юлий складные стулья, и женщины погрузились в созерцание открывшейся перед ними картины: Форум и Капитолий, полные бурлящей толпой склоны Субуры, а вдали – холмы, подступающие к городу с севера.

– Вы слышали? – проговорила Цецилия, жена торгового банкира Тита Помпония. Она со своей тетей Пилией уселась рядом, осторожно придерживая живот, – она была беременна.

– А что случилось? – откликнулась Марция, подавшись вперед.

– Консулы, жрецы и авгуры начали церемонию сразу после полудня, чтобы успеть вовремя…

– Ну, они всегда так поступают, – прервала ее Марция. – Если они допустят хоть одну неточность, всю церемонию придется начинать сначала.

– Да знаю я, не такая уж невежда! – неприязненно ответила Цецилия, раздраженная тем, что ее поучает дочь какого-то претора. Не в том дело, сделают ли они ошибку! Все сегодня складывается неудачно. Уже четыре раза на правом краю неба била молния, а сова авгуров ухала, как по покойнику, будто предчувствуя и свою скорую погибель. А погода… Нет, этот год не будет благоприятным, и вряд ли можно чего-то ждать от консулов.

– Я могла бы предсказать это и не обращаясь к молниям и совам, – сдержанно ответила Марция, чей отец, хотя и не дожил до консульских почестей, но успел, выполняя обязанности городского претора, отстроить большой акведук, снабжающий город чистой, свежей водой, и создать себе славу одного из лучших членов правительства. – Выбор кандидатов ничтожен, да и то выборщики долго не могли решиться. Конечно, Марк Минуций Руф еще, может, что-нибудь и попытается сделать. Но Спурий Постумий Альбин!» Ни на что они не гожи.

– Кто? – Цецилия не отличалась догадливостью.

– Постумий Альбины, – ответила Марция, краем глаза следя за дочерьми. Те присоединились к девушкам из Клавдиев Пульхеров; вечно им на месте не сидится, никогда на них положиться нельзя! Но девушки были знакомы: в детстве всегда собирались у дома Флаккиев, чтобы потом вместе пойти в школу; как же запретить им общаться да и зачем – ведь семьи подружек тоже считались аристократическими.

Особенно после того, как Клавдии Пульхеры непреклонно боролись с противниками нобилитета. Юлии перенесли свои стульчики поближе к Пульхерам, а те – ну надо же! – сидели без всякого присмотра. Куда только смотрят их матери? Надо будет сообщить об этом Сулле!

– Девочки! – голос Марции был строг.

Две головы в капюшонах разом повернулись.

– Вернитесь немедленно.

– Мамочка, ну почему нам нельзя оставаться с подругами? – жалобно откликнулась Юлилла.

– Нельзя, – коротко бросила Марция тоном, исключавшим любые возражения.

В этот момент внизу, на Форуме, две длинных процессии как два крокодила, извивающихся в узких и извилистых протоках, одна – из дома Марка Минуция Руфа, другая – из дома второго консула, Спурия Постумия Альбина, встретились и слились. Первыми шествовали всадники; было их не так много, конечно, сколько собрал бы солнечный день, но и не мало – около семисот человек. Становилось все светлее, но и дождь капал все чаще и чаще. Первые ряды всадников уже добрались до склонов кливуса Капитолина, где на первом повороте дороги, ведущей к вершине холма, процессию встречали жрецы и специальные забойщики скота с двумя великолепными белыми быками. Веревки, которыми были привязаны быки, переливались тысячами блесток, позолоченные рога и гирлянды цветов на шеях создавали ощущение торжественности, праздника. Сразу за всадниками двигались двадцать четыре ликтора – эскорт новых консулов. Следом шли сами консулы и сенаторы. Членов магиструр отличали бордовые полосы на тогах, остальные сенаторы были одеты в простые белые тоги. Завершали колонну те, кто, в общем-то, и не имел законного права входить в эту процессию, – приезжие, уличные зеваки и клиенты консулов.

Марция любовалась тысячеголовой толпой, медленно продвигающейся к храму Юпитера Величайшего, главы римских богов. Храм стоял на самом высоком месте города – на южной вершине двухвершинного Капитолия. Греки строили свои храмы прямо на земле, римляне же свои вздымали на высокие платформы, к которым вели длинные ряды ступеней. «Все идет нормально», – отметила она про себя, когда жертвенные животные и сопровождающие их служители присоединились к процессии и дальше двигались вместе – до самого храма, окруженного небольшой площадкой, на которой разместились избранные. Где-то среди них находились ее муж и сыновья, принадлежащие к правящему классу самого могущественного из городов Земли.

Где-то в гуще толпы был и Гай Марий. Как бывший претор, он носил тогу претекста и особую обувь из красной кожи, – еще один знак отличия сенаторов. Но эта малость не доставляла ему радости. Чем тут гордиться. Пять лет назад он сделался претором и уже через два года мог бы испытать себя на консульском месте, но… Этого ему никогда не позволят. Никогда! Почему? Он, видите ли, недостаточно хорош. Кто слышал о Мариях? Никто! Вот и вся причина. Но более весомой римлянам и не нужно, чтобы отвергнуть неродовитого выскочку.

ГЛАВА II

Гай Марий вынырнул из какой-то сельской глубинки, простой военный, ни рода, ни звания, да еще то и дело переходил в минуты волнения или страха на родной диалект. Мало ли, что он мог бы продать или купить половину Сената, или что на поле боя значил гораздо больше, чем все сенаторы, вместе взятые. Ценились кровь, родословная, предки.

Гай родился в Арпинуме – не так далеко от Рима, но в опасной близости от границы между Латинией и Самнией, что вызывало не лишенные зачастую оснований сомнения в лояльности и сочувствии к Риму со стороны местных жителей. Среди италийских племен самниты считались злейшими и серьезнейшими врагами Рима, Истинные римские граждане завелись в Арпинуме недавно – всего 78 лет назад, поэтому район еще не приобрел статуса муниципала.

Зато как прекрасен этот край! Маленький Арпинум, прижавшийся к отрогам высоких Аппенинских гор, как брошь к груди статной красавицы. Долины с фруктовыми садами, по руслам Лириса и Мелфы. Виноградные лозы, отягощенные полными сока и солнца гроздьями, которые расцвечивают праздничные столы и дают лучшие сорта вин. Богатые урожаи. Тонкая овечья шерсть. Мир зеленый и сонный. Нежаркое лето и мягкая зима. Воды, обильные рыбой. Чащи вокруг – прекрасный лес для постройки жилищ и судов. Звонкие сосны. Дубы, осыпающие желудями землю, где осенью пасутся свиньи, пасутся жирные окорока, колбасы и ветчина, которыми так любят украшать свои застолья нобили Рима.

Семья Гая Мария жила в Арпинуме уже не одно столетие и чрезвычайно гордилась своим латинским происхождением. Разве имя Марий носят вольски или самниты? Мало ли, что некоторые оски тоже носят имя Марий. Нет! Эти Марии – латиняне. И он, Гай Марий, ничуть не хуже высокомерных нобилей, которые так рады его унижению. На самом деле – вот что обиднее всего! – он куда лучше. Он это чувствует.

Может ли человек объяснить предчувствия? Те ощущения, что являются, как входят в дом назойливые гости, никак не желающие распрощаться, хотя уже перейдены все границы вежливости? Сколько воды утекло с тех пор, как они впервые нагрянули к нему; сколько воды утекло за эти годы, как обмелели мечты, обнажив тщетность надежд на дне пересохшего русла. Он стоял на самом краю отчаяния. Но крепок был этот карниз над пропастью. И сам он был все так же упрям и стоек, как и тогда, когда был моложе.

«Странен же мир!» – размышлял Гай Марий, вглядываясь в лица-маски окружающих его людей в тогах с багряной каймой, – в лица, будто раскисшие в слякоти серого промозглого дня. Нет среди них ни Гракхов, ни Марка Эмилия Скавра, ни Публия Рутилия Руфа. Толпа ничтожеств! И они еще смеют смотреть на тебя злобно, надменно, насмешливо – лишь потому, что кровь в их жилах чище. Любой из них уверен, что, если выпадет подходящий случай, он сможет без труда занять важнейший пост в государстве и назвать себя «Первым Человеком Рима». Как Спицион Африканский, Эмилий Павл, Сципион Эмилиан и десятки других, которых видела на этом посту Республика. «Первый Человек Рима» не обязательно был лучшим из римлян, он считался первым среди равных, среди тех, кто обладал таким же положением и возможностями. Стать Первым Человеком – это гораздо больше, чем провозгласить себя царем или деспотом. В цари могло вывести происхождение, в деспоты – меч. Первый Человек же, помимо знатности и силы должен блистать еще и умом, чтобы совладать со своими соперниками, которые только и ждут законного повода убрать его с дороги. Первый – это и больше, чем консул: ведь консулы приходят и уходят каждый год. За всю историю Республики лишь несколько человек имели право назваться Первыми.

Сейчас в Риме не было такого человека; не было уже давно – с тех пор, как девятнадцать лет назад умер Сципион Эмилиан. Марк Эмилий Скавр почти добрался до этой вершины, но у него не хватило великой autoritas, как называют ее в Риме: смесь силы, власти и славы. Да будет он здрав!

По толпе сенаторов пробежал легкий шепот, она колыхнулась; Марк Минуций Руф, старший консул, приступил к обрядовому приношению в честь великого бога, однако произошла заминка – бык, обреченный на заклание, отказался съесть корм со специальными снадобьями, запыхтел и начал вырываться. Теперь хорошего года не жди – заговорили все, припоминая и прочие дурные предзнаменования этого дня. Служитель изо всех сил пытался пригнуть голову животного к земле. Бык отчаянно сопротивлялся, предчувствуя погибель и борясь за жизнь. Наконец человек, удерживающий быка на веревке, взмахнул рукой с коротким мечом – так быстро, что вокруг не успели ничего понять; глухой треск вспоротой шкуры, брызги темно-вишневой тяжелой крови – и бык рухнул на вымощенную каменными плитами площадку. Тогда полуобнаженный человек с топором опустил свое обоюдоострое оружие на шею животного; камни вокруг обагрились кровью. Жрецы наполнили ею священные чаши, а она все стекала с плит, трудно впитываясь в мокрую от дождя землю.

«Как много можно узнать о человеке по тому, как отзывается в нем вид и запах крови»– опять углубился в размышления Гай Марий, глядя, как одни поспешно отходят в сторону, другие даже не обращают внимания на то, что их сандалии вымокли в крови, а иные всеми силами пытаются сдержать тошноту.

«Ого! Есть и еще один, кто тоже наблюдает за происходящим!» Едва вступивший в пору зрелости, он стоял среди всадников. Однако на тоге его не было узкой красной полоски, приличествующей всадникам. Он развернулся и двинулся к Форуму. Но Гай Марий успел заметить, как жадно сверкнули его выразительные светло-серые глаза при виде кровавой струи. Гай Марий никогда не встречал этого человека. Кто же он? Должен же кто-нибудь что-то знать о нем! А как он красив – красотой мужской и женской сразу. Белая, как молоко, кожа и волосы цвета восходящего солнца. Будто сам Апполон явился перед Марием. Нет, конечно, нет: может быть у бога взгляд, как у человека, знающего, что такое страдание; разве может быть богом тот, кто страдает?

Второму быку подсыпали в корм еще больше снотворного, но и он стал сопротивляться, и даже сильнее, чем первый. Его не усмирил, а лишь разъярил удар по голове, обычно заставляющий животное тут же покорно оседать, подставив шею под топор. Какой-то жрец сообразил схватить быка за мошонку и тем выиграть несколько мгновений. Удар, бык свалился, брызги крови окропили всех стоящих вокруг, включая консулов. Спурий Постумий Альбин и его младший брат Авл оказались сплошь залитыми кровью. Гай Марий краем глаза изучил их лица, обдумывая последствия такого дурного предзнаменования. Рим гудел как потревоженный рой, почуявший опасность.

Непрошенные мысли все не отвязывались, только назойливей стали. Будто уже время его подошло – миг, который вознесет Гая Мария на вершину власти, сделает Первым Человеком в Риме. Здравый смысл – немало его накопилось у Мария за жизнь – сопротивлялся в нем, предупреждал, что предчувствия только дразнят его, соблазнят и обманут, отдав на позор и на смерть. «Он что, и впрямь верит, что эти предчувствия – голос судьбы, которая только и ждет, что бы сделать его Первым Человеком? Ерунда!!» – сказал бы любой здравомыслящий римлянин. Ему, Гаю Марию, 47 лет, он случайно попал в шестерку избранных на пост претора пять лет назад – да и то шестым, последним в списке. Уже тогда был он далеко не молод, чтобы бороться за консульское кресло, не имея ни громкого имени, ни своры клиентов, а сейчас и подавно… Его время прошло. Прошло, утекло, иссякло.

Церемония подошла к концу – консулы были посвящены, Луций Цецилий Метелл Далматийский, этот осел, любящий излишнюю пышность и блеск и занимающий пост Верховного Жреца, выдавил из себя слова последней молитвы, и глашатай старшего консула стал созывать Сенат на собрание в храм Юпитера Величайшего. Предстояло определить день Латинского празднества на горе Альбан, обсудить вопрос о том, в какую из провинций стоит послать нового правителя, распределить по провинциям преторов и консулов; несколько плебейских трибунов начали уже преступать границы дозволенного, возбуждая народ, – это тоже следует обсудить, Скавры должны остановить этих самонадеянных глупцов, как плотина – грязные вешние воды. А один из Цецилиев Метеллов опять будет нудно гнусавить об упадке нравов среди римской молодежи, пока его не прервут разом несколько десятков человек, истомленных скукой. Все старо, все привычно: Сенат, люди вокруг, Рим да и сам Гай Марий – ничто не изменилось в этом мире, постаревшем еще на год. Сейчас Марию сорок семь лет, потом будет пятьдесят семь… шестьдесят семь… А потом эти нудные, глупые люди бросят его в погребальный костер, и он струйкой дыма растворится в небе. Прощай, Гай Марий, потомок свиноводов… все равно ты не был римлянином.

Глашатай умолк, и Гай Марий, глубоко вздохнув, пошел прочь с гордо поднятой головой и с надеждой встретить кого-нибудь, с кем можно по-дружески поговорить. Но Рим был для него пустыней: никого, кто достоин, чтобы с ним разговаривал Марий. И тут он встретился взглядом с Гаем Юлием Цезарем, который улыбался, зная, о чем думает Гай Марий.

Гай Марий остановился, опустив глаза. Рядовой сенатор, избегающий кулуарных интриг, старший из рода Юлиев Цезарей вошел в Сенат после смерти брата Секста. Высокий, подтянутый, широкий в плечах – истинный военный. Лицо Гая Юлия, обрамленное седыми волосами, отливающими серебром, было весьма привлекательно, несмотря на его возраст – пятьдесят пять лет. Похоже, он принадлежал к числу тех, кто уходит из жизни постепенно, не бросая дел, кто и в девяносто способен изо дня в день ковылять на трясущихся ногах в Сенат, все так же поражая слушателей неизменным здравомыслием. Таких не убивают жертвенным топором. Такие, когда нужно, делают Рим – Римом. Они, а не стадо Цецилиев Метеллов. Они – лучшие: лучше всех остальных, вместе взятых.

– Кто из Метеллов собирается говорить сегодня?

– спросил Цезарь, когда они оказались рядом на лестнице храма.

– Кое-кто хочет подняться повыше, – ответил Гай Марий, и его густые брови поползли сначала вверх, а затем медленно вниз – совсем как гусеница на ветке.

– Наверное, старый Метелл, младший брат нашего высокочтимого Верховного Жреца.

– Разве?

– Думаю, что он собирается на следующий год стать консулом. Ему уже пора готовиться к этому, – Гай Марий немного отступил, пропуская вперед Цезаря, как старшего, и вошел следом за ним в священное обиталище Юпитера Величайшего.

Гигантский центральный зал был погружен в полутьму – день был пасмурный, и солнце не заглядывало в храм. И все же багровый лик божества светился, будто раскаленный невидимым пламенем. Изваяние было древним, много веков назад создал его этруск Вульк: слепил из терракоты; позже добавились одежды из слоновой кости, волосы и сандалии из золота, серебром покрылись руки и ноги Юпитера и выросли ногти из слоновой кости. Лишь лицо Величайшего сохранило цвет обожженой глины; точеное лицо этруска, бессмысленная улыбка сомкнутых губ, растянутых чуть ли не до ушей, как у бестолкового отца, совершенно не обращающего внимания на опасные шалости своего дитяти, балующегося с огнем.

По сторонам центрального жилища Юпитера открывались еще два зала поменьше: слева – Минервы, его дочери, справа – Юноны, его жены. Их статуи из золота и слоновой кости были достойны любования, но обеих дам вынудили сносить общество чуженов: старые боги этого места отказались покинуть его, когда строился храм, и – римляне есть римляне – их оставили здесь, вместе с богами новыми.

– Хочу спросить вас, Гай Марий: не примете ли приглашение на сегодняшний обед в моем доме?

Вот это сюрприз! Гай Марий слегка побледнел и зажмурился, выигрывая время для ответа. С чего бы это? Странно. Но и на злую шутку не похоже. Юлии Цезари – не из тех, кто задирает нос и рад посмеяться над тем, кто обделен судьбою. Но и в дом их не каждый вхож: если ваша родословная восходит прямо к Юлу, Энею, Анку и самой богине Венере, вы постараетесь не запятнать себя свойством с какими-нибудь портовыми рабочими вроде Цецилия Метелла.

– Благодарю Вас, Гай Юлий, буду рад и почту за честь.

ГЛАВА III

Луций Корнелий Сулла проснулся, хотя солнце еще не встало. Голова работала ясно, будто и не с похмелья. Он огляделся. Все как обычно: слева лежит мачеха, справа – любовница, обе заснули крепко, не раздевшись.

Что же его разбудило? Острая боль пониже живота заставила его кинуть взгляд туда – так и есть: неутоленное желание не раз превращало его пробуждение в муку. Не в силах терпеть, Сулла потихоньку одной рукой потянул за край одежды мачеху, другой – любовницу. Обе моментально вскочили – они давно уже только притворялись спящими – и принялись немилосердно охаживать его в четыре руки.

– Да что я такого сделал? – взвизгнул он, сворачиваясь клубком, чтобы защитить пах.

Они тут же выложили ему все события вчерашнего вечера – крича и срываясь на визг. Теперь он припомнил, что случилось, и больше не слушал их трескотню. Метробиус, да будут прокляты его глаза! А что за глаза у шельмеца! Темные, блестящие, как полированный черный янтарь. А ресницы – такие длинные, хоть на палец накручивай. Кожа цвета густых сливок, черные завитки волос, ровно спадающие на девичьи тонкие плечи… Четырнадцать лет ученику Скилакса-актера, – соблазнителю, мучителю, развратнику.

Вообще-то Сулла предпочитал иметь дело с женщинами, но Метробиус – особый случай. Мальчик пришел на вечеринку, одетый как Купидон, сопровождая Силакса в костюме Венеры. (Нелепые крылышки из кожи топорщились за спиной Купидона, узенькая повязка из коанского шелка цвета шафрана облегала бедра; двери в доме были закрыты, и духота так сгустилась, что дешевая краска, смешавшись с потом, потекла яркими струйками по бедрам; влажная ткань облепила ноги мальчика.

С первого же взгляда они почувствовали влечение друг к другу – столь они были несхожи. Много ли людей на свете с такой молочно-белой кожей, как у Суллы?! А его волосы цвета восходящего солнца? А глаза, столь дымчатые, что кажутся почти белыми?… О, это не тот шестнадцатилетний Сулла, бежавший в Афины несколько лет назад, когда некий Эмилий – даже имя его не сохранилось в памяти – бесплатно провез мальчишку на корабле до Патрея, а затем, благодаря его благосклонности Сулла добрался через все Пелопоннесское побережье до Афин.

В Афинах Сулла остался, однако, без всякой поддержки: Эмилий был слишком важной фигурой, чтобы рисковать своей репутацией. Римляне считали гомосексуализм чем-то постыдным, недостойным, хотя греки признавали его высшей формой любовных отношений. То, что одни скрывали как величайшую тайну, страшась осуждения, другие превозносили, похваляясь перед друзьями. Сулла вскоре понял, что первые оказывались, в конечном счете, – не лучше вторых, просто страх и риск добавляли желаниям остроты и шире раскрывали кошельки ценителей. Быстро он раскусил и греков, которые не склонны платить за то, без чего можно обойтись; вот и Сулле не приходилось рассчитывать на их щедрость. Тогда, прибегнув к шантажу, он получил от Эмилия деньги на обратную дорогу в Рим и навсегда отбыл из Афин.

Возраст переменил его. Когда настало время возмужания, и он впервые стал ощущать себя мужчиной, сбривая пушок на щеках и подбородке, Сулла начал охладевать к мужчинам – и даже к их щедрым дарам. Он открыл для себя, что женщины еще глупее и просто-таки стремятся, чтобы их подчиняли и использовали. В детстве он мало знал женщин или о женщинах: мать его умерла так рано, что он не успел и запомнить ее, а его отец – конченый пьяница – мало заботился о своих детях. У Суллы была сестра, Корнелия, на два года старше его. Довольно миловидная, она смогла найти жениха – Луция Нония, богатого землевладельца из Пикенума – и уехала с ним на север, вкушать прелести жизни в этом сельском раю. Сулле досталось присматривать за почти уже беспомощным отцом.

Когда Сулле пошел двадцать четвертый год, его отец опять женился. Появилась надежда, что теперь не придется заниматься поисками денег, чтобы утолить неизбывную жажду папаши. Новая жена его отца, уроженка Умбрии, Клитумна, была прежде за богатым торговцем и унаследовала все имущество умершего толстосума, своевременно сплавив единственную его дочку в Калабрию, выдав ее за торговца маслом.

Причина, по которой Клитумна обратила внимание на Суллу Старшего, была очень проста: его сын заинтересовал вдовицу. Она пригласила его в свой дом на Палатине и очень быстро оставила супружеское ложе ради юного Суллы. Однако он быстро обнаружил в себе что-то вроде жалости к непутевому отцу, и, отстранив от себя Клитумну как можно тактичней и мягче, покинул этот дом.

Скромные сбережения позволили ему найти две комнаты в большом инсуле на Эсквилине близ Аггера. Триста сестерциев в год за жилье для себя и слуги, что жил в соседней комнате, где и готовил хозяину, да за стирку белья, которою занималась девушка, жившая двумя этажами выше. Раз в неделю она несла его грязное белье по лабиринту улиц и переулков к небольшой площади неправильной формы – к светлому пятнышку среди мрачных трущоб. Здесь безобразный старик Силен изрыгал струю воды в бассейн с каменным дном – это был один из сотен фонтанов, сооруженных по приказу цензора Катона, величайшего человека в истории города, известного своим умом, практичностью и низким рождением. Прежде побранившись с другой прачкой за место у фонтана, девушка колотила туники Суллы о камни, с чьей-нибудь помощью выкручивала их насухо и приносила обратно, аккуратно свернутые. Цена ее услуг была ему по карману, и подсматривать за ними никто не мог – девушка жила одна, лишь вечно нахохленная старая птица скрашивала ее одиночество.

В это время он встретил Никополис, «Город победы» – вот что значило ее имя, выдававшее в ней гречанку. Как раз такая ему требовалась – небедная вдова, умеющая каждой клеточкой тела наслаждаться любовью. Единственное, что огорчало – она могла тратить на него огромные суммы, но была слишком практична и проницательна, чтобы назначить ему годовое содержание. В этом она походила на его мачеху Клитумну. Женщины, конечно, глупы, но глупы по-умному.

Через два года после того, как Сулла ушел из дома Клитумны, отец его умер, пропив и проев свое здоровье, – от цирроза печени. Клитумна всегда смотрела на беднягу, как на необходимое условие обладания его сыном. Теперь же и Суллу больше не удерживал сыновний долг. Тем более, что Клитумна, оказалось, была совсем не против делить его расположение – и свою постель – с Никополис. Между ними – ко всеобщему удовольствию – установились очень нежные отношения, если бы не одна маленькая деталь – слабость Суллы к мальчикам. Он всеми силами пытался уверить женщин, что в слабости этой нет ничего опасного, что его не манят невинные младенцы, и нет у него намерения развращать сыновей сенаторов, которые резвятся на учебных площадках кампуса Марция, сражаясь на деревянных мечах или просто резвясь, неуемно и бездумно, будто жеребята на травке. Нет, Суллу влекло к тем, кто уже развращен, кто сделал это своей профессией; они напоминали ему себя самого в этом возрасте.

Однако обе женщины ненавидели и эту склонность Суллы, и его любимцев, и он порой вразрез с истинными своими желаниями, оставался больше мужчиной, подавляя свои прихоти, чтобы сохранить в доме лад… пока не убеждался, что он вне поля зрения Клитумны и Никополис. И все шло гладко до этого проклятого дня, когда истекали последние часы консульства Публия Корнелия Сципиона Насика и Луция Кальпурния Бестия и вот-вот должны были вступить в свои права Марк Минуций Руф и Спурий Постумий Альбин. Виной же тому Метробиус.

И женщины, и Сулла любили театр, но не утонченные греческие трагедии Софокла, Эсхила и Эврипида, где маски, где стонут тягучие голоса и звучит высокая поэзия; нет – комедию, насмешливо-грубоватые пьески на латыни Плавта, Невия, Теренция. Более же всего привлекало непритязательное искусство мимов – с их обнаженными уличными девками, с грубыми репликами в зал и из зала, с громкими призывами рожков, неправдоподобными сюжетами, скроенными тут же, на ходу из традиционного репертуара театров. Движения пальцев и рук, позы красноречивее слов; вот слепой отчим принимает гулящих девок за спелые дыни; вот безумный разврат; вот пьянствуют боги /ничего святого нет для мимов/.

Они дружили со многими комиками и управляющими театров в Риме и считали ниже достоинства бывать на пирушках, где не собирался целый букет знаменитых актерских имен. Трагические пьесы не существовали для них – они считали себя истинными римлянами, а римлянин выше всего ценит добрый заливистый смех.

Поэтому на пирушку в честь первого дня нового года в дом Клитумны были приглашены Скилакс, Астера, Милон, Педокл, Дафна и Марсий. Конечно же, пирушка превратилась в костюмированное представление.

Сулла любил смотреть сценки, где мужчины изображают женщин, передразнивая их. Потому и облачился в костюм Медузы Горгоны – с париком из живых змей, которые заставляли сердца окружающих сжиматься от страха. Складки коанского шелка, ниспадающие с его плеч, не скрывали наготы. Клитумна выбрала костюм обезьяны: завернулась в вывернутый наизнанку меховой плащ и выкрасила голые ноги в синий цвет. Костюм Никополис выглядел менее экстравагантно, поскольку ей хотелось показать свою красоту, а не спрятать ее отсутствие, как мачехе. Никополис нарядилась Дианой, что позволило ей открыть длинные стройные ноги и одну грудь и рассылать оловянные стрелы, танцуя под звуки флейт, колокольчиков, барабанов и лир.

Вечеринка началась шумно и весело. Головной убор Суллы имел поразительный успех, зато Клитумну и Никополис почтили за самые смешные костюмы и маски. Вино лилось рекой, смех и шутки разносились по всему саду, долетая до самых удаленных уголков дома. Все потеряли голову задолго до того, как ночь старого года перешла в утро нового. И тут вошел Скилакс, пошатываясь на высоких подошвах из пробки, в растрепанном золотистом парике и помятой тунике, подходящей скорее уличной девке, нежели богине. За ним, как Купидон, явился Метробиус.

Сулле хватило одного лишь взгляда на мальчика – и прозрачная ткань его одеяния моментально выдала волнение его плоти, вызванное желанием. Этого не добились ни Обезьяна, ни Диана, ни, тем более, развратная Венера. А затем последовала безумная сцена – точь в точь как те, что разыгрывают мимы: вихляние синих бедер, подпрыгивающие груди, подрагивающие кудряшки, крылатый мальчик и наливающийся силою член. А в финале – Метробиус и Сулла, удовлетворяющие желанья друг друга в углу, где они – им казалось – укрыты от посторонних глаз.

Сулла знал, что он совершает ужасную и, скорее всего, непоправимую ошибку, но…разве что-то могло его удержать?! Едва увидав капли шафранного пота на шелковистой коже ног и глаза под длинными ресницами, искрящиеся весельем, влажные, как ночная тьма. Сулла был побежден, перестал владеть собой, попал в рабство своей прихоти. Он протянул руку к материи, обернутой вокруг бедер мальчика, и приподнял ее, чтобы видеть то, что пряталось под ней, а уж когда впился глазами в эту долину блаженств – пропал вовсе. И увлек мальчика за собой, чтобы освободиться от непосильного бремени желания.

Фарс едва не обернулся трагедией. Клитумна, швырнув об пол редкий и дорогой кубок из александрийского стекла, бросилась на Суллу, стараясь вцепиться ему в лицо; Никополис бросилась за Клитумной: Скилакс, стащив одну из своих сандалий, принялся колотить Метробиуса. Кто-то, любопытствуя, остановился посмотреть. К счастью, Сулла пил не слишком много и ему достало сил, чтобы справиться с нападавшими: Скилакса он ударил так ловко, что грубо размалеванный глаз Венеры сразу вспух и затек; в голые ноги Дианы он ткнул ее же острыми стрелами; Клитумну же сбил с ног. Склонился к мальчику в поцелуе, долгом и нежном, поблагодарил и, обозленный, отправился спать.

Только теперь, на рассвете нового года, Сулла понял, что натворил. Это не фарс, не комедия даже: трагедия, какой сам Софокл не сочинил бы. А ведь сегодня Сулле исполнилось ровно тридцать.

Он посмотрел на двух визжащих женщин, похожих на его ночную Медузу, посмотрел так холодно, с таким гневом и болью, что они тут же притихли, окаменели и, пока он одевал свежую белую тунику и раб завертывал его в тогу, сидели молча и застыв, как изваяния. Только когда он ушел, обе очнулись, переглянулись и залились слезами – и не из-за своей печали, а из-за того, что увидели в его глазах, увидели, но прочесть и понять не смогли.

Умели – прочли бы, что Луций Корнелий Сулла, которому сегодня исполнилось тридцать, все эти тридцать лет прожил ложью и во лжи. Мир, окружавший его, был миром пьяниц и нищих, лицедеев и проституток, шарлатанов и вольноотпущенников – но не миром самого Суллы.

В Риме повсюду встречались люди, носившие имя Корнелий. Однако это означало всего лишь, что отец или дед когда-то принадлежали – как рабы или арендаторы – высокородным патрициям Корнелиям. Патриции рода Корнелиев давали им свободу в ознаменование свадеб, или дней своего рождения, или погребения близких, или просто потому, что человек мог заплатить столько, сколько стоила его свобода. Освобожденные нарекались родовым именем Корнелиев и становились клиентами патрициев в благодарность за вольную.

Все, кроме Клитумны и Никополис, люди вокруг считали, что Луций Корнелий Сулла – именно из этих Корнелиев: сын, внук или еще более далекий потомок прежних рабов; даже внешность его, какая-то варварская, указывала на это. Кроме того, всем известны патриции-нобли Корнелий Сципион, Корнелий Лентул и Корнелий Мерула, но кто хоть бы краем уха слышал о патриции Корнелии Сулле?! Никто даже не знает, что может означать имя «Сулла»!

И тем не менее, Луций Корнелий Сулла, которого строгие цензоры относили к разряду capite censi – римлян, не имеющих собственности – был патрицием, сыном патриция, внуком патриция и так далее, и род его велся с тех времен, когда еще и Рим основан не был. Происхождение давало ему право с блеском подняться на вершины власти по cursus honorum и сделаться консулом.

Трагедия заключалась в том, что Сулла был беден: отец его оказался неспособен обеспечить сыну более или менее сносное будущее, что и низвергло Суллу в римские низы. Все, что досталось ему в наследство – это гражданство. Сулла не мог претендовать на пурпурную полосу на правом плече туники: ни на узкую, как у всадников, ни на широкую, как у сенаторов! Знакомым своим он говорил, что принадлежит к племени Корнелия, но они лишь посмеивались, не веря. Как же верить бахвалу, если сельские Корнелии – одно из четырех старейших римских племен – и потомок тех Корнелиев не мог оказаться в числе capite censi.

Сегодня, в день своего тридцатилетия, Сулла мог бы войти в Сенат – или как избранный квестор, с одобрения цензоров, или просто по праву рождения.

Вместо этого он превратился в ублажателя двух вульгарных бабенок – и никакой надежды, что Фортуна повернется к нему лицом и даст шанс воспользоваться своими родовыми правами. Следующий год был годом цензоров – может быть, ему стоит предстать перед их трибуналом на Форуме и там доказать, что владения и имущество приносят ему доход в миллион сестерциев в год?! Этого хватит, чтобы стать сенатором. А четыреста тысяч сестерциев дохода – цена узкой пурпурной полоски на тунике всадника. Да только собственности у него нет вообще – живет на содержании у женщин. В Риме полагают нищим уже того, кто не имеет хотя бы одного раба… А были времена, когда Сулла был по-настоящему нищ – он, патриций из рода Корнелиев!

Покинув дом отца и мачехи и живя в инсуле на Эсквилине, он нашел работу грузчика в Порту, что пониже Деревянного моста: таскал на себе или волоком сосуды с пшеницей и кувшины с вином, чтобы содержать себя и своего раба и показывать всем, что еще не совсем опустился на дно. Он взрослел, матерел – и матерела в нем гордость. Или, вернее, боль унижения. Он не мог позволить себе работать где-то постоянно, научиться ремеслу или торговле, стать писцом, чтобы занимать пост секретаря или копировать рукописи для библиотек. Когда человек лишь время от времени подрабатывает в порту, в лавках, на стройках, ему не задают лишних вопросов – с ним вообще мало разговаривают; но если он ходит на работу изо дня в день, люди поневоле начинают проявлять любопытство. Сулла не мог даже поступить в армию – для этого тоже требовались кое-какие средства. Поэтому, хоть служить и пристало человеку таких кровей, Сулла ни разу в жизни не держал в руках меч, не седлал лошадь, не метал копье – даже на тренировочных плацах у Виллы Публики на Кампусе Марция, – он, патриций из рода Корнелиев.

Вероятно, он мог бы обратиться к каким-нибудь дальним родственникам с мольбою о помощи, хотя бы о займе. Но гордость – которая, впрочем, позволяла ему пойти на содержание к женщинам – не разрешала ему превратиться в просителя. Он был последним представителем ветви Корнелиев Сулл, и дальним родственникам не было никакого дела до его бед. Лучше быть никем и ничем не владеть, чем обивать пороги. Ведь он – патриций из рода Корнелиев!

Открывая дверь, он не думал ни о чем. Хотел лишь вздохнуть сырого тяжелого воздуха, развеять тоску. Клитумна выбрала для жилья место весьма странное: населенную удачливыми адвокатами, рядовыми сенаторами и всадниками средней руки улицу в низине так, что отсюда и города не видно, хоть и пролегла она вблизи от центра, от Форума с окружающими его базиликами, лавками и колоннадами. Клитумне нравилось, что район этот сравнительно безопасен – лучше держаться подальше от трущоб Субуры; зато шумные пиршества и гости, забывающие о рамках приличия, часто вызывали нарекания респектабельных соседей: с одной стороны от ее дома жил преуспевающий банкир Тит Помпоний, с другой – сенатор Гай Юлий Цезарь.

Не то, чтобы они видели, что происходит в соседнем доме. Вот одно из достоинств /или недостатков – смотря с какой стороны подойти/ этого типа домов, без окон на фасаде, с садом во внутреннем дворике – перистиле – укрытом от соседских взоров высокими стенами. Однако гости Клитумны не ограничивались ее гостиной и через некоторое время вываливались в этот внутренний дворик, оглашая округу пьяными криками и песнями, что, в конце концов, создало ей славу главного нарушителя спокойствия в квартале.

Солнце медленно поднималось из-за горизонта. Неподалеку Сулла увидел женщин из дома Гая Юлия Цезаря, которые бодро шли на высоких пробковых подошвах, спасающих от зимней непогоды с вечными лужами подтаявшего снега. Сулла, который направлялся посмотреть на церемонию посвящения в консулы, замедлил шаг и с нечаянной бесцеремонностью мужчины, который привык не сдерживать желаний, представил себе женщин без плотно прилегающих накидок. Жене Цезаря, Марции, дочери строителя акведука Марция, было около сорока… ну, сорока пяти. Неплохо сохранившаяся для своих лет и положения матери четырех детей, Марция оставалась еще стройной женщиной с прекрасными волосами. Но даже в молодости она едва ли смогла бы соперничать со своими дочками. Это были истинные Юлии, светловолосые, обе – красавицы; хотя, с точки зрения Суллы, пальму первенства следовало отдать младшей. Он наблюдал за ними, когда они шли в ближайшую лавку за покупками; кошельки их, насколько он знал, были столь же тонки, как их талии. Сенаторское звание семья сохраняла лишь благодаря строгой экономии. Всадник Тит Помпоний, второй сосед Клитумны, был куда богаче и влиятельнее.

Деньги! Деньги правили этим миром. Без них человек – ничто. Что же удивляться, если человек, дорвавшись до доходного места, тут же начинает набивать кошель, скупать земли, приобретать чины. На политическом поприще для этого необходимо занять пост претора; добьешься этого – всю жизнь можешь жить на дивиденды. Претор, назначенный правителем в провинцию, на целый год станет богом для местных жителей. Может затеять небольшую войну с какими-нибудь варварскими племенами и присвоить себе все золото их вождей, продать в рабство племенных и выручку присвоить. Есть и другие возможности: взяв в свои руки хлеботорговлю, повышать или понижать цены к своей выгоде /и использовать, если нужно, армию для взыскания долгов/; продавать права римского гражданства за надлежащую мзду; иметь свой процент со всех контрактов, заключаемых между Римом и городами провинциальными. Многое, многое может претор…

Деньги! Да где их взять? Где найти столько, чтобы войти в Сенат? Все это лишь мечты, Луций Корнелий Сулла! Мечты!

Женщины тем временем свернули на кливус Виктории. Сулла догадался, куда они направились: на землю Флаккия, где раньше стоял его дом. К тому времени, когда он поднялся по склону холма, приминая увядшую от заморозков траву, женщины уже успели усесться на складные стулья, и дюжий раб-фракиец, сопровождавший их при прогулке, расставляя колышки для небольшого тента, чтобы защитить хозяек от дождя, то и дело усиливавшегося.

Обе Юлии, отметил про себя Сулла, сидели рядом с матерью недолго: только начала она разговаривать с женой Тита Помпония – перебрались к дочерям Клавдия Пульхера, тоже отсевшим от матерей. Матерей их, Лицинию и Домицию, он знал неплохо: переспал в свое время и с одной, и с другой. Не глядя больше по сторонам, Сулла спустился по холму туда, где сидели женщины.

– Какой скверный день, – начал он разговор, склонив голову в приветствии.

Каждая из сидящих на холме знала, кто он такой. Приятели из трущоб считали Суллу таким же, как они сами, но римский нобилитет знал толк в родословиях. Им знакома была его история и история его предков. Одни жалели его, другие, как Лициния и Домиция, были увлечены им как мужчиной, вот только никто помочь ему не хотел.

Ветер с северо-востока доносил запах гари с кисловатым привкусом размокшей золы и пережженого угля. Этим летом весь Виминал и верхнюю часть Эсквилина охватило пламя пожара – самого страшного за всю историю Рима. Пока объединенными силами горожан расчистили от построек широкую полосу, отделив его перенаселенные кварталы Субуры и Нижнего Эквилина и преградив путь огню, почти пятая часть города успела выгореть.

Прошло уже больше полугода, но следы пожара черной незаживающей раной въелись в тело города от лавки Макеллума и почти на квадратную милю; выжженная земля, останки строений, смрад смерти. Сколько людей погибло – не знает никто. Достаточно, чтобы выжившим долго еще не испытывать недостатка в жилье. Поэтому восстанавливался этот район медленно; лишь кое-где виднелись высокие строительные леса – верный знак, что здесь будет новый доходный дом или гостиница, а с ними – и новые доходы для землевладельца.

Сулла был и горд и смущен тем, что его знают, и все же не мог он упустить возможности поставить их в неловкое положение и полюбоваться их смятением.

Мерзкие твари! Интересно, рассказывали ли они друг другу о том, что случилось на пирушке? Едва ли, – решил он. Он бегло осмотрел ряды зрительниц. Прямо перед ним сидела Марция. Нет, только не она – столп нравственности, живой памятник добродетели!

– Ужасная погода стояла всю неделю, – скованно ответила Лициния, уставившись на опаленные холмы.

– Да, – поддержала Домиция, прокашлявшись.

– Я была так напугана, – залепетала скороговоркой Лициния. – Мы жили на Каринее, Луций Карнелий, и пламя подходило все ближе и ближе. Естественно, когда все кончилось, я настояла на том, чтобы Саппий Клавдий купил дом в этом районе. В городе нет места более безопасного на случай пожара, хотя поручиться, конечно, нельзя… И все же лучше жить подальше от Субуры.

– А все-таки это было прекрасно, – Сулла вспомнил, как всю ту неделю он каждую ночь поднимался на верхние ступеньки Лестницы Весталок и смотрел на пожар, представляя себя военачальником над вражеским городом, павшим и разрушенным.

Тон, каким были произнесены эти слова, заставил Лицинию поднять глаза от руин и посмотреть на Суллу. И то, что она увидела в его лице, так поразило ее, что она быстро отвела взгляд, так и съежившись, – страшная сила чудилась в его глазах. Сулла был опасен… Да нормален ли он вообще?

– Этот ветер не сулит ничего хорошего, – промямлила Лициния. – Мои кузены Публий и Луций приобрели много опустевших земель. Они говорят, что это принесет им немалую прибыль.

Она принадлежала к роду Лициниев Крассов, одному из самых богатых в Риме. Вот бы и ему найти себе богатую невесту, как сделал ее драгоценный Аппий Клавдий Пульхер. Да только он – Сулла! И ни один отец или брат богатой девушки из благородных даже и думать не станет над его предложением.

Все удовольствие от поддразнивания матрон пропало; ни слова не говоря, Сулла стал подниматься к кливусу Виктории. Обе Юлии в тот момент направлялись к рассерженной матери, сели под тент чуть позади нее. Сулла еще раз взглянул на них, но теперь не задерживаясь на Юлии Старшей, залюбовался Юлиллой. Боги, как очаровательна! Медовая коврижка, облитая нектаром; лакомство богов. Сулла почувствовал боль под сердцем и растер грудь под тогой. Он был почти уверен, что в этот момент Юлилла обернулась…

По лестнице Весталок он спустился на Форум и пошел по кливусу Капитолия, пока не увидел толпу, стоявшую перед храмом Юпитера Величайшего. Среди талантов Суллы числилась и способность вселять в окружающих беспокойство, чувство стесненности и неудобства, почему многие предпочитали, завидев его, отходить в сторонку. Он часто использовал это качество, чтобы занять лучшие места в театре, но сейчас ему расхотелось пробиваться в первые ряды толпы всадников, чтобы увидеть церемонию жертвоприношения во всех подробностях. Права присутствовать при этом событии он не имел, но знал, что выгнать его никто не сможет. Немногие всадники знали, кто он такой, даже среди сенаторов не все были знакомы ему, но и здесь нашлись бы те, кому ведомы его родовитость. Конечно, ты теряешь кое-какие черты, унаследованные от предков, не живешь ежедневно жизнью ноблей. Но остаются в тебе тысячелетние заливистые колокольцы, тонкие серебристым звоном предупреждающие: осторожно, тебе так нельзя, ты можешь посрамить честь рода! Сулла часто слышал их перезвон. И не пытался встревать в политической болтовне на Форуме: лучше быть вовсе отщепенцем, чем кривляться, изображая, будто имеешь общественный вес. И еще колокольчики подсказывали ему: год будет не из счастливых. Еще один в череде дурных лет, которая началась с убийства Тиберия Семпрония Гракха и самоубийства брата его, Гая, десять лет спустя, самоубийства вынужденного и бессмысленного. Ножи блеснули над Форумом, и лезвия их обрезали постромки удачи.

С тех пор Рим начал вырождаться, остатки сил растрачивая на возню вокруг власти. Вот где разыгрывался настоящий фарс – чехарда посредственностей и ничтожеств, сменяющих друг друга на высоких постах. Вот они, рядом, стоят, сонно следя за церемонией, равнодушные даже к дождю; это они в ответе за гибель более чем тридцати тысяч отборных римских и италийских воинов за каких-нибудь десять лет. Погибли они ради личной корысти или амбиций какого-либо чиновного глупца. Деньги! Деньги, деньги, деньги! В деньгах – сила. Деньги – средство? Или деньги – цель? Для кого как. Но все равно – деньги, деньги, деньги. Где те великие мужи, которых интересует не собственная мошна, а величие Рима?

Белый жертвенный бык упорствовал. Сулла взглянул на консулов, выбранных в этом году: «Что до меня, не хотел бы я подставлять свою белую шею под топор ради к вящей славе Спурия Постумия Альбина, пусть он патриций истинный. Откуда его род умудряется брать деньги? «А-а, ведь Постумий Альбины всегда женились на деньгах, чтоб им ослепнуть».

Хлынула кровь. У такого большого быка и крови было много. Какое расточительство! Энергия, сила, мощь густо-малиновым, маслянисто-блестящим потоком стекала в грязь. Цвет потока завораживал, взгляда не оторвать. Недаром все, в чем таится сила, имеет оттенки красного: огонь и кровь. И волосы – его волосы. Восставший член. Обувь сенаторов. Расплавленный металл. Клокочущая лава вулкана. Пора бы идти. Только куда? Перед его глазами еще стояли кроваво-красные видения, когда наткнулись с глазами высокого сенатора в тоге высшего магистрата. Вот это взгляд!!! Но кто этот человек? Похоже он не принадлежит к кругу Знатных; изгой, Сулла все же знал все черты, отличающие знатных.

Кто бы он ни был, но он – не истинный нобиль. Судя по форме носа, в роду его водились кельты: нос слишком короток и прям, чтобы считаться римским. Ликенум? Да, и эти большие брови – тоже наследие кельтов. Два шрама не портили лица. Пожалуй, чей-то влиятельный клиент, сильный, гордый и умный. Настоящий орел. Кто же он? Явно не консул – этих Сулла знал. Тогда претор? Но не этого года – эти-то, пыжась, стояли на своих местах, за консулами в затылок.

Сулла брезгливо отвернулся и пошел прочь: нет сил видеть все эти лица. И бывшего претора с орлиной статью – тоже. Куда он шел? Куда еще, как не в единственное свое убежище, в свое логово – ложе стареющих мачехи и любовницы.

Он презрительно усмехнулся, пожав плечами. Есть судьбы и более жалкие, есть места и омерзительней. «Но не для человека, которому сегодня следовало бы войти в Сенат», – послышался ему голос насмешливый, но дружеский.

ГЛАВА IV

Самым неприятным для всех приезжих, особенно для иноплеменных вождей, прибывших за подтверждением своих прав на власть, был запрет на проживание в пределах помернума, священной границы Рима. Даже чтобы пересечь ее, требовалось особое разрешение. Поэтому Югурта, царь Нумидии, проводил первый день нового года, изнывая от ожидания на роскошной вилле на одном из склонов Пинсланских холмов и от нечего делать рассматривая высокий берег Тибра, на котором раскинулся кампус Марция. Человек, предложивший ему эту виллу, особенно расхваливал виды, что открываются из окон: Яникул и холм Ватикана, зеленые островки на Тибре и лужайки по берегам, плавно текущее синеводье великой реки. Он болтал без устали, все время напоминая, что некий сенатор испытывает к Югурте большую симпатию и постоянно заботится, чтобы на столе дорогого гостя не переводились угри – римский деликатес. «Почему все они считают, что любой человек – хотя бы и царь! – глуп потому только, что он – не римлянин?» Югурта прекрасно знал, кому принадлежит эта вилла, и знал, что его пытаются обмануть, но не возмущался. Надо знать, где и когда говорить начистоту; Рим не располагал к откровенности.

Широкая панорама, что и вправду открывалась с лоджии перистиля, – не слишком радовала Югурту. Когда ветер доносил запахи унавоженной земли из общественных садов за кампусом Марция, ему хотелось переселиться куда-нибудь подальше, в районы Бовиллэ или Тускулума. Для Югурты, привыкшего к бескрайним просторам Нумидии, 15 миль – не расстояние. И если он все равно не имеет права войти в Рим, то какой смысл в том, чтобы жить рядом от этой их проклятой священной границы – плевать через нее от скуки, что ли?!

Если он развернется на девяносто градусов, то сможет, конечно, увидеть Капитолий и даже зады знаменитого храма Юпитера – в котором, как уверял его слуга, новые консулы проводят сейчас первое в новом году собрание Сената.

Как сблизиться с римлянами? Если бы он знал, не было бы причин так волноваться. Начало было счастливым. Его дед, великий Масинисса, создал свое царство Нумидию, заложив династию на обломках Карфагена, эхо поражения которого прокатилось по всему побережью Северной Африки. Рим поначалу сквозь пальцы смотрел на попытки Масиниссы собрать силы и укрепиться. Однако со временем возвышение новой династии, симпатии властителей и воинов к Карфагену, поверженному врагу латинян, заставила Рим заволноваться. Уж не грозит ли Республике появление нового Карфагена? Отношение к Нумидии – и к Масиниссе – резко изменилось. К счастью для попавшего в немилость государства, вовремя скончался Масинисса. Зная, что на смену правителю сильному приходит, как правило, слабый, Рим позволил Сципиону Эмилиану разделить Нумидию между тремя сыновьями усопшего государя. Спицион Эмилиан оказался еще умнее! Он разделил не само государство, а сферы влияния. Старший сын Масиниссы получил право управления казной и дворцами, средний возглавил армию, а младший – суд.

Теперь имевший под рукой солдат страдал от отсутствия денег и ничего не мог поделать, ведающий казной был лишен возможности вложить деньги в какое-нибудь стоящее дело – скажем, сделать ставку на силу оружия, а младший и вовсе не имел ни денег, ни сил.

Младшие братья умерли, не дождавшись того момента, когда можно будет бросить вызов Риму. Старший, Мисипса, остался единоличным правителем. Однако умершие оставили наследников: двух сыновей законных и одного внебрачного – Югурту. Кому-то из них предстояло в будущем наследовать трон после кончины Мисипсы. Но кому? Да тут еще неожиданно для всех бездетный Мисипса сам произвел на свет двух мальчиков: Адхербала и Хемпсала.

Двор раздирала вражда: нежный возраст вероятных наследников делал судьбу трона смутной. Незаконнорожденный Югурта был старшим, сыновья правящего царя – еще совсем младенцами.

Масинисса недолюбливал, почти презирал Югурту. Не столько за то, что тот был рожден вне брака, сколько из-за того, что мать Югурты происходила из самого бедного племени Нумидийского – берберов-кочевников. Мисипса унаследовал эту неприязнь, и, следя за миловидным подростком с умными глазами, обдумывал, как его устранить. Тут как раз Сципион Эмилиан потребовал от Нумидии военной помощи для кампании в Нумантии; Мисипса тут же отрядил туда войско с Югуртой во главе, тайно лелея надежду, что юноша где-нибудь в Испании сгинет.

Вышло же наоборот. Югурта показал себя в сражениях настоящим воителем; у него появилось много друзей-римлян, и самые близкие – молодые военные трибуны Сципион Гай Марий и Публий Тутилий Руф. Всем им было по двадцать три года.

В конце кампании Сципион Эмилиан вызвал Югурту к себе в палатку и прочел ему длинную нотацию о том, что дружить с Римом куда почетней и выгодней, нежели с отдельными гражданами Рима. Но Югурта не слишком вслушивался в его напыщенную речь, ибо за время победоносной войны с Нумантией сам кое-что узнал о римлянах, например, что почти все они, особенно если хотят сделать политическую карьеру, вечно нуждаются в деньгах, а значит, попросту говоря, их можно купить.

Из Нумантии Югурта привез с собой письмо от Сципиона Эмилиана к царю Мисипсе. В нем всячески превозносились мужество, достоинство и выдающийся ум юного царевича, и старый Мисипса, польщенный отзывом, сменил гнев на милость. В конце концов он официально признал права Югурты на трон как главного из царевичей. И все же ясно дал понять, что царем не станет Югурта никогда; его удел – защищать жизнь и права сыновей Мисипсы.

Вскоре Мисипса скончался, оставив двух несовершеннолетних наследников и Югурту регентом при них. Но не прошло и года, как младший сын Мисипсы Хемпсал был, по наущению Югурты, убит, а старший, сумев избежать участи младшего, укрылся в Риме; там он предстал перед Сенатом и призвал Рим вмешаться в дела Нумидии и отобрать у Югурты власть.

– И почему мы так их боимся? – вслух спросил Югурта, вглядываясь в мягкую пелену дождя, поливающего поля и сады вокруг виллы; дальний берег Тибра стал почти неразличим.

На лоджии рядом с Югуртой стояло человек двадцать – его личная охрана. Это были не наемники-гладиаторы, а те, кто семь лет назад в знак верности прислали ему голову юного Хемпсала; пять лет назад они же подтвердили свою преданность, вручив Югурте голову Адхербала.

Человек, к которому Югурта обратился с вопросом, отличался от остальных – он был из семитов. Сидел он в удобном кресле недалеко от повелителя. Посторонний наблюдатель мог бы сразу отметить черты некоторого родства в их облике; так оно и было, хотя царь предпочитал не вспоминать о своем родственнике, который приходился ему братом по матери. Мать Югурты вышла из отсталого кочевого племени берберов, но прихотливая природа одарила ее лицом и фигурой, достойными самой Елены Прекрасной. Человек, сидевший этим тоскливым серым утром рядом с Югуртой, был ее сыном от одного из придворных, за которого отец Югурты выдал свою наложницу. Звали его собеседника Бомилкар.

– Почему же мы так их боимся? – с отчаянием повторил Югурта.

Бомилкар вздохнул:

– Ответ, как мне кажется, весьма прост. Стальной шлем, прочные латы поверх коричнево-красной туники, небольшой меч, кинжал почти такой же величины и пара дротиков… Словом, римская инфантрия.

Югурта, подумав, покачал головой:

– Римские воины – не боги, смертны и они.

– Зато как они умеют умирать!

– И все же есть что-то еще… Но что? Казалось бы, раз их можно купить, как хлеб в пекарне, и внутри они мягки и податливы как хлеб. Но ведь это не так!

– Ты имеешь в виду их командиров?

– Есть те, кто хуже – сенаторы. Да, они продажны. Они готовы пресмыкаться до самоуничижения, податливы и бесхребетны. Но и они порой становятся тверды как камень, хладнокровны, проницательны, как парфянские сатрапы. Не отступают и не уступают. Схватите кого-нибудь из них, заставьте служить на себя – он согласится и тут же вывернется, ускользнет.

– Не говоря уже о том, что в любую минуту может найтись человек, которого вы купить не сможете, как бы он ни был нужен. Не потому, что нельзя назначить ему цену, но потому, что у вас все равно не окажется того, чем ему следует уплатить. Я говорю, конечно, не о деньгах.

– Ненавижу их, ненавижу всех, – процедил Югурта сквозь зубы.

– Я тоже. Но избавиться от них мы не можем.

– Нумидия – моя! – Югурта был близок к истерике. – Они ведь даже не хотят ею владеть – им, мерзавцам, лишь бы вмешиваться, показывать свою силу.

Бомилкар развел руками:

– Не спрашивай меня, Югурта, я не знаю ответа. Все, что я знаю: ты сидишь в Риме, ты зависишь от милости богов, играющих судьбами.

«Это уж точно» – подумал царь Нумидии и опять ушел в воспоминания.

Когда юный Адхербал попытался спастись в Риме, Югурта быстро догадался, что следует предпринять. Он направил в Рим своих послов, щедро снабдив их золотом, серебром, драгоценными каменьями и красивыми безделками – всем, чем можно завоевать римлян, не ценивших ни женщин, ни мальчиков, только золото да побрякушки.

Римляне больше всего на свете любили заниматься созданием комитетов и комиссий и посылать их представителей во все концы земли для сбора самых разнообразных данных, распространения религиозных идей, всяческих усовершенствований по римскому образу или для разбирательств местных дрязг.

Другие народы использовали бы армию, реальную силу, вселяющую уверенность в удачном и быстром завершении дел; римляне же отправлялись в дальний путь горсткой ликторов, без единого солдата, и тем не менее добивались исполнения собственных распоряжений и были уверены в успехе так, будто за плечами у них целое войско. И – им подчинялись!

Вспомнив об этом, Югурта снова задумался: почему боятся римлян? Может, из-за того, что среди них всегда мелькала тень Марка Эмилия Скавра?

Именно Скавр помешал Сенату пойти навстречу Югурте, когда Адхербал сбежал в Рим. Единственный, кто подал голос против, остальным сенаторам наперекор; и выстоял, и сломил их сопротивление, и многих перетянул на свою сторону. Именно Скавр настоял на компромиссном решении, которое не удовлетворило ни Югурту, ни Адхербала. Сенат создал комитет из десяти сенаторов, возглавляемый бывшим консулом Луцием Оптимом, и направил его в Нумидию, чтобы разрешить проблему. И что же сделал этот комитет?! Разделил царство! Адхербал получил восточные области со столицей в Сирте, густонаселенные, но не столь богатые, как западные. Запад был отдан Югурте. Он оказался меж двух огней: Адхербал с востока и цари Мавретании с запада. Римляне же, весьма довольные собой, отправились восвояси. Югурта набрался терпения и стал ждать подходящего момента – с упорством кошки, решившей полакомиться мышкой, затаившейся в норке. А чтобы защитить свои западные границы, женился на дочери мавретанского царя.

Ждал он четыре года, а затем внезапно атаковал Адхербала между Сиртой и одним из морских портов. Разбитый наголову, Адхербал укрылся в Сирте с остатками армии и колонией римских и италийских купцов, которые к тому времени составляли значительную часть населения Сирты. Это уж как водится – стоит появиться на карте мира более менее приличному городу, колония римских и италийских купцов тут как тут: создают очередной форпост торговли, даже город этот так далеко от берегов Тибра, что у Рима руки коротки защитить здесь своих посланцев.

Конечно же, слухи о начале войны между Адхербалом и Югуртой вскоре достигли ушей сенаторов; теперь Сенат создал комиссию из трех молодых людей – сыновей сенаторов /дабы подрастающее поколение поднакопило опыта, столь необходимого для дальнейшей общественной и государственной деятельности/, и послал ее проучить нумидийских неслухов.

Однако Югурта сумел перехватить римских недорослей, не дав им встретиться с Адхербалом или с кем-нибудь из Сирты, оказал комиссии всевозможные почести и отправил обратно в Рим, снабдив дорогими подарками.

Адхербал послал в Рим отчаянное письмо с призывом о помощи. Скавр, с самого начала поддерживавший Адхербала, немедленно отправился в Нумидию во главе нового комитета. Но ситуация в Африке была настолько опасной, что сенаторы решили, что лучше им вернуться в Рим, не вступая в переговоры с царственными врагами и не вмешиваясь в их усобицу. После этого Югурта и вовсе перестал себя сдерживать и захватил Сирту. Адхербала же немедля казнил. А чтобы Риму отомстить, поголовно истребил купцов, чем вызвал волну ненависти к себе и навсегда лишился надежд на мир и дружбу с Римом.

Когда это сообщение пришло в Рим, один из трибунов плебса, Гай Меммий, устроил на Форуме смуту такую, что и сенаторы, подкупленные в свое время Югуртой, ничем не смогли толпу усмирить. Младшему трибуну Луцию Кальпурнию Бестиа дан был приказ нагрянуть в Нумидию, чтобы поставить Югурту на место и всех противников Рима навсегда устрашить.

Однако и Бестиа падок оказался на дармовщинку, и Югурта снова откупился от гнева Рима. Для Рима Бестиа получил тридцать боевых слонов и немного золота. Чем разжился сам полководец – о том молчок. Так Югурта стал единоличным правителем Нумидии.

Гай Меммий, забыв о том, что его срок на посту плебейского трибуна закончился, все же не сложил рук и продолжал будоражить население Рима и Сенат, подталкивая их к новому походу на Югурту; Бестию он обвинял, что тот продался Югурте, выгодно продав варвару жизни римских граждан. И, в конце концов, добился своего: Сенат направил в Нумидию претора Луция Кассия Лонгина с поручением привезти Югурту в Рим, где он должен был предоставить Гаю Меммию список сенаторов, которым давал взятки. Отвечать перед Сенатом – это бы не беда, но Меммий настаивал, чтобы сделано это было перед народом.

Когда Кассий добрался до Сирты и изложил ему цель своего приезда, Югурта не смог отказаться и не последовать за ним в Рим. Почему, спрашивается? Чем грозил ему Рим? Захватил бы Нумидию? В Сенате куда больше таких, как Бестиа, нежели Гаев Меммиев! Почему же нумидийский царь испугался? Разве не наглость это – послать одного-единственного человека, чтобы он заставил Югурту, правителя огромной и богатой страны, подчиниться своим требованиям?

Но ведь Югурта подчинился: смиренно собрался, призвал к себе несколько придворных для свиты, лично выбрал полсотни лучших воинов из личной стражи и взошел с Кассием на корабль. Случилось это около двух месяцев назад.

За эти два месяца, однако, ничего не произошло. Конечно, Гай Меммий начал активно действовать. Он созвал Плебейское собрание в цирке Фламиния. Здесь должен был предстать перед римлянами и огласить список подкупленных им сенаторов. Каждый в Риме знал о затее Гая Меммия, и множество народу переполнило арену, шумя и протискиваясь поближе, чтобы лучше слышать.

Однако Югурта знал, как защищаться: ему хватало знания людской природы и опыта управления. Он взял и подкупил одного из плебейских трибунов.

Он все рассчитал верно: плебейские трибуны относились к самым бесправным сенаторам. У них не было империума – в нумидийском языке не существовало эквивалента этому слову. Империум! Нечто вроде божественной власти, силы, мощи, данной смертному. Вот почему один-единственный претор мог заставить могущественного царя следовать за собою. Империумом обладали правители провинций и консулы, преторы и курульные эдилы. У каждого – своя мера империума, своя степень мощи. Самым ничтожным обладал ликтор, сопровождающий того, чей империум выше, и расчищающий ему путь. На левом плече ликтор нес фасцию – символ власти, связку прутьев с топором или без топора.

Не было империумов у цензоров, у плебейских эдилов, квесторов и – что и сыграло на руку Югурте – у плебейских трибунов. Последние представляли собой выбранных из плебса людей, происхождение которых редко восходило к временам благородной древности, чем отличались и кичились патриции, Патриции считались аристократами, чьи семьи входили в список Отцов Рима. Четыре столетия назад, когда Республика только-только начала свое существование, на все посты могли претендовать только патриции. Однако с течением времени плебеи, по крайней мере некоторые, обзавелись немалыми деньгами, и сила их день ото дня росла. В результате они постепенно смогли войти в Сенат и претендовать на курульное кресло; они захотели войти в аристократический круг. И появилась новая аристократия – так называемые нобли. Постепенно они слились с древними аристократическими родами. Чтобы выйти в нобли, достаточно было происходить из семьи, давшей однажды консула; ничто не смогло остановить теперь плебс – консульское место ему отдавали все время. Амбиции выскочек были теперь удовлетворены.

Плебс имел свое собственное Собрание; туда был заказан путь патрициям, и голоса они там не имели. Позиции плебса еще более усилились /а патрициев – ослабли/, когда через плебейское Собрание стали проводиться законы. Чтобы блюсти интересы плебса, ежегодно избирали десять плебейских трибунов. Это сильно вредило Риму: избранные лишь на год магистраты едва успевали начать дело, но не успевали его завершить; если ничего нельзя добиться – зачем же стараться?

Плебейский трибун империумом не обладал, не принадлежал к числу высших магистратов и мало на что мог рассчитывать. Хотя и мог, пожалуй, рискнуть и рвануться к вершинам cursus honorum, поскольку в его руках находилась реальная сила, и он обладал одним исключительным правом – правом вето. За исключением действий диктаторов, вето применялось ко всему и ко всем.

Диктаторов в Риме не случалось уже лет сто, а цензоры, консулы, преторы, Сенат, другие плебейские трибуны – безоговорочно подчинялись этому вето. Его власть распространялась и на массовые собрания, и на выборы. Сам плебейский трибун принадлежал к персонам «священным», то есть пользовался неприкосновенностью в период выполнения своих обязанностей. Кроме того, он мог издавать законы. Сенат на это права не имел – он мог лишь советовать или настаивать на принятии того или иного закона.

Конечно же, приходилось изобретать сложнейшую систему контроля, чтобы как-то ограничивать власть того или иного комитета или человека. Будь римляне существами стадными, послушными воле стаи, общественные механизмы, вероятно, срабатывали бы, но поскольку они, как и другие народы, на протяжении всей своей истории то и дело отыскивали дорожки в обход законов, она частенько давала сбои.

Поэтому царю Нумидии и удалось подкупить одного из плебейских трибунов. Не знатный, не богатый Гай Бебий, увидев на своем столе кучу блестящих серебряных денариев, он не устоял и стал собственностью Югурты.

Старый год подходил к концу, когда Гай Меммий собрал толпу в цирке Фламиния и заставил Югурту выступать перед нею. Первый вопрос, заданный ему, звучал так:

– Давали ли вы взятку Луцию Оптиму?

И, как только Югурта собрался отвечать, прозвучал голос Гая Бебия:

– Я запрещаю отвечать вам, царь Югурта. Теперь Югурта должен был молчать.

Это и было вето. Югурта, согласно твердым уставам Рима, не смел теперь отвечать ни на один вопрос. Собрание пришлось распустить; тысячи разочарованных горожан разошлись по домам. Меммий был вне себя от ярости – его даже приводить в чувство пришлось, а Бебий принялся превозносить свою добродетель и скромность, в которые, однако, никто не поверил.

Югурта не получил еще от Сената разрешения вернуться на родину, и в этот промозглый день сидел на лоджии своей виллы, проклиная Рим и римлян. Ни один из новых консулов не был достоин того, чтобы добиваться их расположения, ни одного из преторов не стоило подкупать, ни один из плебейских трибунов ни на что не годился – ничтожество на ничтожестве.

Подкуп – дело тонкое; это не рыбалка – насадил червяка на крючок и забросил в реку; тут же рыбка должна сама намекнуть, что не прочь попасться на крючок. Если же никто не заинтересовался приманкой, следует, запасясь терпением, сидеть и смотреть на поплавок – авось клюнет.

Но как сидеть и ждать, если на твое царство зарятся уже несколько претендентов? Гауда, сын Мастанабала, и Массива, сын Гулуссы. Намерения у них самые серьезные, и лучше вернуться. Его же вынуждают торчать в Риме. Покинешь город без соизволения Сената – расценят как повод к войне. Насколько знал Югурта, никто в Риме воевать не желает, но… Законы Сенат издавать не мог, зато все, что касается иностранных сношений и объявления войн, входило в сферу его компетенции. Соглядатаи доложили, что Марк Эмилий Скавр недоволен вето Гая Бебия. Скавр мог навредить Югурте – Скавр имел в Сенате влияние и вертел сенаторами как хотел. Скавр считал, что Югурта – первый враг.

Бомилкар, сводный брат Югурты, ожидал, когда царь обратится к нему. Ему было о чем сообщить государю, но он слишком хорошо знал своего господина, чтобы лезть к нему в минуты отчаяния, гнева или печали. Удивительный он человек, Югурта. Сколько талантов и способностей заложено в нем! Сколь необычна его судьба – ведь низкое рождение, казалось, закрывало перед ним все двери. Может, дело в наследственности? Кровь пунийцев влилась в жилы нумидийской аристократии, чтобы получился царь Югурта, но многое взял он и от матери-берберки. Оба эти народа принадлежали к семитским, но берберы обитали в Северной Африке задолго до пунийцев.

Две ветви семитов, соединяясь, создали облик Югурты: от матери он унаследовал узкое лицо, светлосерые глаза и прямой нос; от отца, Мастанабала, – черные, мелко вьющиеся волосы, темную кожу, широкий подбородок. Это и делало его портрет столь выразительным: взглянув на Югурту, человек невольно преисполнялся робости – столь темен и страшен казался Югурта. Многое переняв от эллинов, нумидийская знать носила греческие одежды. Они, однако, не шли Югурте: царю больше шли латы и шлем, меч на боку и боевой конь. «Жаль, что римляне в Риме никогда не увидят Югурту таким, каким ему предназначено быть природой, – воином на войне», – подумал Бомилкар и тут же ужаснулся своим мыслям. Думать так – искушать судьбу! Нужно обязательно принести искупительную жертву Фортуне!

Царь успокоился; лицо его просветлело. Не стоит ломать этот с таким трудом доставшийся мир. Однако лучше услышать желанный совет от самого верного ему человека, от брата, чем собирать городские и сенатские сплетни от своих тупоголовых шпионов.

– Мой господин… – нерешительно и мягко начал Бомилкар.

Серые глаза мгновенно обратились к нему.

– Я кое-что услышал сегодня в доме Квинта Цецилия Метелла.

Югурта вынужден был сидеть на вилле, но его брат, не будучи царем, мог беспрепятственно разгуливать по Риму. Вот и сегодня его приглашали на обед.

– Что такое?

– В Рим приехал Массива. Он смог заинтересовать консула Спурия Постумия Альбина и намеревается получить у него пропуск в Сенат.

Царь вскочил, а затем, развернув кресло так, чтобы оказаться лицом к лицу с братом, и сел опять.

– Интересно, куда еще сможет пролезть этот ничтожный червяк? Но почему же он, а не я? Альбин должен знать, что могу заплатить ему гораздо больше, чем Массива.

– У меня другие сведения. Подозреваю, что дело связано с возможным назначением Альбина на пост правителя Африки. Вас задерживают в Риме, а Альбин тем временем отправляется в Африку с небольшой армией. Там он совершает маленький бросок к Сирте, и – да здравствует Массива, царь нумидийский. Вероятно, будущий царь не поскупится и даст Альбину все, что тот пожелает.

– Мне нужно вернуться! – на глазах Югурты выступили слезы.

– Я знаю! Но как?

– Как думаешь, есть ли у меня шанс склонить Альбина на свою сторону? Деньги у меня есть, можно и еще собрать…

Бомилкар покачал головой:

– Новый консул не питает к вам добрых чувств. В прошлом месяце вы не распорядились послать ему подарок ко дню рождения, а Массива случая не упустил. Он отправлял ему дары и на день рождения, и по случаю избрания его в консулы.

– Это все мои советники, проклятье на их головы! Решили, что раз я забыл, не напоминаю, не надо и пошевеливаться… Неужели память стала мне изменять?

Бомилкар улыбнулся:

– Да что вы!

– Массива… Думаешь, я забыл о нем?! Просто полагал, что он в Сирии с Птоломеем Апионом. А вдруг известие твое – просто розыгрыш, дурная шутка? Кто рассказал тебе об этом?

– Сам Метелл. Он сейчас чутко ко всему прислушивается, ко всем приглядывается – собирался попасть в консулы на будущий год. Если хочешь знать, он ни словом не обмолвился, что сделал Альбин или собирается сделать. Но ты знаешь Метелла – один из достойнейших римлян, честных и неподкупных. Ему вовсе не по душе, что цари вынуждены топтаться у порога Рима, не смея войти.

– Метелл может позволить себе быть добродетельным и чистым. Разве он не богат, как Крез? Римляне разделили между собой Азию и Испанию, но Нумидию разделить не посмеют. Не сделает этого и Спурий Постумий Альбин – пока я жив и могу бороться! – Царь выпрямился в своем кресле. – Массива точно в Риме?

– Так говорит Метелл.

– Будем ждать, пока не выясним, кто из консулов собирается стать правителем Африки, а кто – Македонии.

Бомилкар недоверчиво хмыкнул.

– Только не говорите, что вы поверили во все эти россказни!

– Никогда не знаешь, чего можно ожидать от римлян. Может быть уже все решено. А может они нарочно распускают слухи, чтобы поиздеваться над нами. Поэтому я буду ждать, Бомилкар. Узнаю результаты голосования – решу, что делать, – и он снова развернул кресло и углубился в созерцание непроглядной дождевой пелены.

ГЛАВА V

В старом доме в Арпинуме росли трое детей: Гай Марий, его сестра Мария и младший брат Марк Марий. Все предполагали – и не без оснований – что они займут значительное место в жизни этого города и края, но никому и в голову не приходило, чтобы кто-нибудь из них пошел по стопам отца. Семья их принадлежала к разряду сельского нобилитета, роду Мариев, одному из самых уважаемых в том краю. Немыслимым казалось, чтобы уроженец Арпинума вошел в Сенат; конечно, все знали о цензоре Катоне, который тоже вырос в провинции, но тот был родом из Тускулума, что всего в пятнадцати милях от стен Сервия. Землевладельцы окраинного Арпинума и не мечтали видеть сыновей сенаторами.

Дело было не в деньгах – в них-то недостатка не ощущалось; род Мариев считался одним из богатейших. Арпинум слыл весьма обширным краем, поделенным между тремя семьями: Мариями, Гратидиями и Туллиями Цикронами. Если кто-нибудь желал породниться с ними, должен был отправиться в Путеоли, где жила семья Граниев; Грании были морскими купцами, но вышли тоже из Арпинума.

Невеста Гая Мария была просватана за него еще в детстве. Она терпеливо ждала достижения совершеннолетия в доме Граниев в Путеоли. Однако, когда Гай Марий созрел для любви, предметом его страсти оказалась не женщина. И не мужчина. Армия стала его любовью. В день своего семнадцатилетия он был включен в состав консульского легиона. Долго ему пришлось ждать боевого крещения: войн не подворачивалось. Но и в мирное время он сумел дослужиться до чина младшего офицера, а в двадцать три года, перед боевыми действиями в Нумантии, вошел в свиту Сципиона Эмилиана.

Ему не потребовалось много времени, чтобы освоиться и подружиться с Публием Рутилием Руфом и нумидийским царевичем Югуртой: были они ровесниками, были они равно ценимы Сципионом, который называл их Троицей Страшных. Ни один из друзей не входил в высшие круги Рима: Югурта – из-за того, что был иноземцем, Публий Рутилий Руфа – из-за бедности своей семьи, а Гай Марий – из-за того, что слыл деревенщиной. Впрочем в то время это их не расстраивало: зачем политическая карьера тем, кто влюблен в военный строй?

Однако вскоре Гай Марий стал выделяться среди товарищей: он был рожден воином, но не простым – в нем обнаружились задатки полководца.

– Он точно знает, что и как делать, – не раз говаривал Сципион Эмилиан, каждый раз тяжело вздыхая при этом, – вероятно, немного завидуя чужому дару. Не то, чтобы сам Сципион был плохим полководцем, но с раннего детства он слышал разговоры военачальников, собиравшихся на обед в их доме, и поэтому знал себе точную цену. Великий талант стратега не подкреплялся в нем организаторскими способностями. Он предпочитал сражаться, глядя на карты. Легионы еще не вступали в первый бой, а он уже полагал, что победа обеспечена мудрым планом кампании. Там, где все до тонкостей продумал военачальник, солдатам делать уже нечего. Так что и руководить ими ни к чему.

Гай Марий же чувствовал себя на поле боя, во главе солдат естественно, как рыба в воде. В свои семнадцать он все еще оставался мальчишкой небольшого роста, худеньким и изнеженным. Любимец матери, он был почему-то втайне презираем отцом. Но с тех пор, как надел первую свою пару военных сандалий и латы из гладких бронзовых пластин поверх кожаных доспехов, начал расти прямо на глазах – и телом, и духом. И вскоре сделался истинным воином и полководцем, превосходя окружающих мощью, отвагой и независимостью. Изменилось и отношение к нему в семье: теперь мать не принимала сына таким, каким он стал, зато отец впервые проникся к нему с уважением.

Сам же Гай Марий считал, что нет счастья выше, чем ощущать себя одной из шестеренок прекрасно отлаженной и грозной военной машины. Ни поражения, ни тяготы учений, ни близкое дыхание смерти не заглушали в нем восторженности. Что ему приказывают, его не заботило: дело солдата – повиноваться.

В Нумантии он впервые встретил семнадцатилетнего новичка, который, прибыв из Рима, тут же присоединился к свите Сципиона Эмилиана. То был Квинт Цецилий Метелл, младший брат знаменитого Цецилия Метелла, который после военных действий против племен, населявших Далматийские горы, получил имя Далматийский и выдвинулся на пост Верховного Жреца.

Юный Метелл относился к типичным представителям своего рода: флегматичный, без блеска в глазах, без стремлений; однако, самоуверенности ему было не занимать. Дружеские отношения со многими выходцами из этого класса не позволили Сципиону Эмилиану вовремя поставить мальчишку на место, и семнадцатилетний всезнайка вскоре почти сел ему на шею. Тогда Сципион Эмилиан отдал его в науку своей знаменитой Троице – Югурте, Рутилию Руфу и Гаю Марию. Они и сами были почти еще мальчишками, потому и не ведали жалость; им пришлось не по вкусу, когда в их тесный дружеский круг втолкнули какого-то юнца, да еще столь самоуверенного и самовлюбленного. Вот и стали отыгрываться на молодом Метелле не жестоко, но грубо.

Пока Нумантия сопротивлялась и у Сципиона Эмилиана хватало своих хлопот, Метелл сносил свой жребий покорно. Однако, Нумантия пала. И, возликовав, вся армия, от старших командиров до последнего солдата, позволила себе расслабиться. Легионы храбро атаковали винные погреба. Вина захотел и Квинт Цецилий Метелл – тем более, что ему исполнилось в тот день восемнадцать. Троица Страшных же задумала выставить его на посмешище, напоив допьяна.

Метелл, утопив в вине не только флегматичность, но и рассудительность, расшумелся:

– Вы – вы глупцы! Что вы думаете о себе? Кто вы такие? Ну-ка, скажите мне! Ты, Югурта, просто грязный дикарь. Как смел одеть ты сандалии римлянина?! А ты, Рутилий? Ты просто выскочка, везунчик! Что же до тебя, Гай Марий, – тебе и высовываться не стоило из своей деревни. Как вы посмели?! Хватило же наглости! Не знаете, что ли, кто я? Знаете ли, невежды, о моей семье? Я – Цецилий Метелл; наш род правил в Этрурии еще до того, как начал строиться Рим. Долго же вы надо мной издевались; я терпел, но хватит!

Югурта, Рутилий Руф и Гай Марий вовсю потешались над пьяным мальчишкой, моргающим как сова при свете дня. Затем Публий Рутилий Руф, в ком острый ум состязался с военной сноровкой, встал на упавшего спьяну Метелла, балансируя искусно.

– Хватит толдычить одно и то же, Квинт Цецилий, – сказал, улыбаясь, Руф. – Знаем прекрасно: беда твоя в том, что герб ваш – толстый большой свиной пятачок, а не царский венец, о повелитель этрусков! Иди и умойся, царь помоек! Выблюй кашу, что у тебя во рту, и попробуй еще раз растолковать нам свое родословие. Может тогда мы не будем смеяться!

Метелл поднялся и пьян, и разгневан он был, чтобы послушаться совета, особенно после того, как увидел ухмылки на лицах.

– Рутилий! Твое имя вообще недостойно, чтобы звучать в Сенате. Ничтожество! Крестьянин!

– Потише, потише, – мягко осадил его Рутилий Руф. – Познаний в этрусском мне хватит вполне, чтобы перевести твое имя, Метелл.

Сев, как на валун, на юнца, упавшего снова, он посмотрел на Югурту и Гая Мария:

– «Раб, освобожденный из милости» – вот что значит твое имя.

Это уже было слишком. Юный Метелл вцепился в Рутилия Руфа. Тот, гремя латами, тоже плюхнулся в зловонную жижу. Оба покатились по грязи, молотя друг друга – без всякого, однако, вреда. Югурта и Гай Марий нашли развлечение довольно забавным и бросились в общую кучу. Заливаясь смехом, сидели они в луже, перемазавшись, как свиньи. Наконец им надоело сидеть на Метелле и насмехаться над его попытками встать. Освобожденный, он вскочил и, отбежав немного, завопил:

– Вы заплатите за это!

– Не задирай пятачок! – ответствовал Югурта, корчась от нового приступа смеха.

«Однако, – думал Гай Марий, моясь и насухо вытираясь жестким полотенцем, – колесо вращается и будет вращаться по своему кругу, независимо от того, что мы делаем. Ненависть, что звучала в голосе потомка одного из знатнейших родов, была по-своему справедлива. Кто мы были на самом-то деле? Один – иноземец, другой – вознесся на волне военной удачи, а я – потомок италийцев, не имевших ничего общего с великими эллинами. В Риме всякому сверчку полагается свой шесток».

Югурта стал признанным царем Нумидии, сразу попав в разряд царей-клиентов с четко очерченным кругом возможностей. Заслужив в свое время неприкрытую и упорную ненависть со стороны Метеллов, он живет теперь за городскими стенами без права войти в Рим, непрестанно борясь с претендентами на свой трон и стремясь купить то, что мог бы добыть своими способностями без труда.

Милый Публий Рутилий Руф, любимый ученик Панеция, философа, которого так чтят в кругу Сципиона, – писатель, воин, мудрец, политик широчайшего масштаба, – был лишен возможности стать консулом в тот год, когда Марий безрезультатно пытался стать претором. Дело было не в предках его, не в друзьях, а в том, что его ненавидели Метеллы, а значит к нему – как и к Югурте – был враждебно настроен Марк Эмилий Скавр, близкий родственник Метеллов.

Что же касается самого Гая Мария, то характеристика, данная ему Квинтом Цецилием Метеллом, стала серьезным препятствием для его восхождения по политической лестнице. А все ж он пытался. Пытался, поскольку Сципион Эмилиан /как большинство истинных патрициев, он не был снобом/, считал, что Гай Марий должен попробовать, ибо достоин большего, чем участь провинциального землевладельца. Не получив же хотя бы пост претора, он никогда не сможет водить в походы римские легионы.

Поэтому Марий выставил свою кандидатуру на выборах солдатских трибунов – здесь было нетрудно добиться успеха. Затем его выбрали квестором, и цензор ввел его, не патриция, в Сенат. Как поразилась семья Мария. Мало-помалу Гай приобретал солидный вес. Смешно, но именно Цецилий Метелл помог ему стать трибуном плебеев в тревожное время после смерти Гая Гракха. Правда, Марий не смог стать трибуном в первый же год – клан Метеллов играл с его судьбой, как кошка с мышкой. Но мышка вдруг показала зубки – Гай Марий добился сохранения свободы Плебейского собрания, страдавшего от чрезмерного контроля со стороны Сената. Луций Цецилий Метелл Долматийский попытался провести закон, оставлявший Плебейскому собранию право исключительно сочинять законы, но Гай Марий наложил вето. И ничто не смогло сломить упорство, с каким он отстаивал свое решение.

Однако несладко пришлось и ему. После срока на посту плебейского трибуна Гай Марий попытался пройти в один из плебейских эдильных магистратов, но встретил яростное сопротивление Метеллов. Крахом окончилась и его попытка стать претором. Метеллы, предводительствуемые Далматийским, прибегли к наиболее распространенному способу борьбы – клевете. И импотент-то он, и маленьких мальчиков развращает, и ест экскременты, и является членом тайных обществ Бахуса и орфиков, и взятки берет, и спит с сестрой и матерью. Самый же сильный их довод был такой: Гай Марий – не римлянин, а деревенщина италийская. У Рима, мол, хватит достойных сыновей, и ни к чему ему разные там Марии. Этот довод и предрешил исход борьбы.

Плохую службу сослужили ему и слухи, что он – невежда, коли не имеет ничего общего с эллинами. Вообще-то, Гай Марий неплохо владел греческим языком. Однако, учителями его оказались азиатские греки, говорившие с акцентом. В глазах римлян не владеть греческим вовсе или говорить на азиатском его варианте – все едино. Только тот, кто знал греческий, считался человеком образованным и культурным.

Тем не менее, Гай Марий добился поста претора. Но потом довелось ему пережить дикое обвинение в подкупе, которое бросили ему после выборов. Подкуп! Как будто у него было чем подкупать выборщиков! Просто многие знали, чего он стоит, или слышали о нем от тех, кто хорошо знал его. В Риме всегда благосклонно относились к доблестным солдатам, что и помогло Гаю Марию сохранить звание претора.

Сенат направил его править Дальней Испанией – лишь бы держать его подальше от Рима.

Испанцы – особенно полудикие племена на западе Лузитании и на северо-западе Кантабриана – отличались особыми правилами и нормами ведения войн, которые никак не укладывались в обычную тактику римских легионов и расстраивали все планы римских военачальников. Они никогда не строились к бою, никогда не придерживались устоявшихся правил, гласивших, что лучше рискнуть всем ради единого мощного натиска и быстрой победы, чем втягиваться в расточительную и скучную затяжную кампанию. Испанцы же считали, что выгодно придерживаться именно такой тактики, и продолжали войну столько, сколько было нужно, чтобы вымотать врага. Таким образом, они постоянно находились в состоянии войны, не давая пришельцам укорениться и привить здесь чуждую культуру.

Открытых сражений испанцы избегали, предпочитая засады, налеты, покушения на отдельных римлян, угоны коней и поджоги. Они появлялись то там, то здесь, иногда сразу в нескольких местах; не было у них ни военной формы, ни постоянных формирований. Налетят – и быстро отступают обратно в горы, где им знаком каждый камень, каждая тропка, каждая ложбинка. Если же римляне решались предпринять ответные действия и занимали какой-нибудь городок, население которого подозревалось в резне, местные жители тут же пронизывались такими уж безобидными, такими простодушными – ну прямо-таки покорные и терпеливые ослики.

Сказочно богатая страна – Испания. Поэтому все и стремились овладеть ею. Коренные жители, иберийцы, смешивались на протяжении тысячелетий с кельтскими народами, понемногу просачивающимися через Пиренеи, а берберы, пересекая узкий пролив между Испанией и Африкой, добавили свои краски в палитру народов.

Около тысячелетия назад из Тира и Сидона пришли фоэнисийцы, а с побережья Сирии – бериты. Затем появились греки, два столетия спустя – пунические племена из Карфагена, сами являвшиеся потомками сирийских фоэнисийцев. Испания, долгое время находившаяся в относительной изоляции, стала наполняться народами. Карфагеняне искали здесь месторождения металлов – золото, серебро, цинк, медь, железо. Горы полуострова изобиловали ими. Мир жаждал металлов: крепких топоров и символов богатства. Силу пунийцам давали испанские металлы. Даже олово поступало из Испании: на полуострове оно не встречалось, но его отовсюду свозили мореплаватели в испанский порт в Кантабрии, и испанские торговцы отправляли его на рынки Средиземноморья.

Мореходы-карфагеняне владели также Сицилией, Сардинией и Корсикой; значит рано или поздно им пришлось бы столкнуться с Римом. Так и случилось 150 лет спустя. Три войны – занявшие, в общей сложности, около века – разрушили Карфаген, и Рим завладел всеми его землями, включая испанские копи.

Римляне почти сразу же поняли, что Испанией лучше всего управлять, разделив ее на две части, Ближнюю Испанию: Гишпанию Цитериор, – и Дальнюю: Гишпанию Ультериор. Правитель Дальней контролировал юг и запад страны, сидя в плодородной долине Бэтиса, где стоял старый, хорошо укрепленный город фоэнисийцев – Гадес. Правитель Ближней управлял северной и восточной частями полуострова. Его поселили на прибрежной равнине напротив Балеарских островов. Земли на крайнем западе – Лузитания – и на северо-западе – Кантабрия – оставались ничьими.

Несмотря на убедительный пример, показанный Сципионом Эмилианом, испанские племена продолжали сопротивляться своим излюбленным способом. Так обстояли дела в этой очень неспокойной, но слишком соблазнительной, чтобы ее оставить, провинции, куда был направлен Гай Марий. Первое, что он решил – бороться с местными по их же способу. И получилось. Он смог раздвинуть границы, присовокупив к своим землям Лузитанию и большую горную цепь, с которой стекали Бэтис, Анас и Тагус.

По мере того, как границы Рима раздвигались за счет новых провинций, римляне получали контроль над все новыми богатыми месторождениями серебра, меди, железа. Естественно, что правитель провинции – тот, который устанавливал новые рубежи именем Рима и во славу его, – был в числе первых, кто богател за счет приобретений. Казначейство имело свою долю и получало налоги, однако предпочитало, чтобы разработки находились в руках отдельных лиц, которые выжмут все соки из доставшегося им владения.

Гай Марий разбогател. Каждое новое месторождение так или иначе оставалось в его ведении, это помогло ему добиться прочного положения и среди торговцев: он установил контакты со многими солидными компаниями, занятыми в разных сферах – от торговли зерном до организации общественных работ; он стал широко известен и за пределами Рима, и в самом Риме.

Из Испании он вернулся, «провозглашенный своей армией императором», и имел право просить у Сената разрешения провести триумф. Человеку, сделавшему значительный вклад в государственный бюджет, Сенат отказать не мог. И Гай Марий проехал на древней торжественной колеснице по традиционному пути триумфальных шествий; как символы его побед впереди колесницы несли щиты с картами его победоносных походов и причудливые костюмы покоренных племен. Марий полагал, что теперь-то наверняка станет консулом. Он, Гай Марий из Арпинума, презренный италийский селянин, будет избран на пост консула в самом великом городе мира. А потом отправится в Испанию и окончательно ее подчинит, превратив в мирную колонию. Однако прошло уже пять лет с того дня, когда он вернулся в Рим. Пять лет! Метеллы одолели его: никогда не стать Марию консулом…

– Подай мне одежду, – велел Марий слуге, замершему в ожидании. Многие из тех, кто занимает такое же положение, как Гай Марий, разлеглись бы на мраморном краю бассейна, а рабы мыли бы их и делали массажи, однако Гай Марий предпочитал обслуживать себя сам. В свои сорок семь он выглядел как мужчина, только что вступивший в пору зрелости и силы. Он по праву мог гордиться своим телом. В свободные дни он непременно упражнял мышцы: гири, заплывы на Тибре, затем – бегом назад, по периметру кампуса Марция до дома на склоне Капитолийского холма. Его волосы уже, правда, начали на макушке редеть, однако и того, что оставалось, вполне хватало на приличную прическу. Красавцем он никогда и не слыл. Тут ему с Гаем Юлием Цезарем не равняться.

Интересно, почему он так заботится о прическе и платье? Из-за того, что приглашен на скромный семейный обед к какому-то заурядному сенатору, который не избирался даже на пост эдила, не то что претора? Однако он, Гай Марий, оделся в китайский шелк. Куплена ткань была несколько лет назад, когда Марий еще мечтал о бесчисленных ужинах, на которых будет присутствовать как почетный гость, едва получит место консула, и потом, еще годы и годы, пока помнят и чтят консула бывшего.

Конечно, обед у Цезаря – совсем не то. Однако и ради такого случая Гай Марий решил отложить строгую белую тогу и тунику с пурпурною полосой и одеть роскошную тунику из китайского шелка, богато расшитую пурпуром и золотом. К счастью, нигде в Риме не записано, что человеку запрещается носить то, что он хочет, сколь бы вызывающ и дорог не был его костюм.

Существовал лишь закон Лициния, регулировавший число блюд из редких, а потому очень дорогих, продуктов, об одежде не говоривший ничего; да и этот закон не рассматривался всерьез. Впрочем, вряд ли на столе Гая Юлия Цезаря окажутся какие-нибудь деликатесы вроде устриц.

В походах Гай Марий никогда не вспоминал о жене. Помнил ли он вообще, что женат? Женился он в том юном возрасте, когда еще не возникает проблем с полом. И позже близости он желал лишь изредка, при случайной встрече с какой-нибудь привлекательной женщиной. Не так уж много было их в его суровой жизни. Время от времени он удовлетворял чисто физическую потребность с доступной девицей, служанкой или пленницей.

А Грания, его жена? На нее он не обращал внимания, даже сидя рядом, даже когда напоминала ему, что не худо бы им чаще ложиться вместе, поскольку она хочет иметь ребенка. Однако ночи с Гранией напоминали ему блуждание в тумане: нечто бесформенное и бесплотное, нечто влажное, но холодное, скользкое снаружи, но вязкое внутри… Бр-р-р! Когда он вернулся из Испании, у супруги уже начался климакс, и если Гай Марий открывал в ее присутствии рот, то только для того, чтобы зевнуть в ответ на ее просьбы.

Он не жалел Гранию, не пытался даже попробовать понять ее чувства и переживания. Старая драная курица, она и смолоду-то не блистала красой. Что делала она все дни – и ночи – его отсутствия, он не знал, да и не задумывался. За честь свою он не беспокоился, Грания, ведущая двойную жизнь, охваченная порочной страстью? Скажи ему кто, что это возможно, – расхохотался бы только до слез. И был бы совершенно прав. Ее целомудрие и непорочность нагоняли порой скуку. Даже Цецилия Метелла /баба распутная, сестра того самого Метелла-Свинячего Пятачка, жена Луция Лициния Лукулла/ была и то притягательней Грании из Путеоли.

Серебряные рудники Гая Мария позволили ему купить дом на Капитолийском холме прямо у кампуса Марция со стороны стен Сервия. Это место считалось одним из самых модных в Риме и дорогих; его медные рудники принесли ему цветной мрамор, которым были отделаны колонны, перегородки, полы; доходы с железных копей привлекли лучшего римского живописца, покрывшего стены дома сценами охоты, видами садов и пейзажами. Дружба с крупными торговцами окупилась скульптурами и гермами, изумительными резными столиками из древесины цитрусовых на подставках из слоновой кости, инкрустированных золотом, столь же богато отделанными ложами и креслами, искусно расшитыми занавесями, литыми бронзовыми дверями. Сам Химеттий планировал просторный перистиль с садом, особое внимание обращая на гамму запахов и расцветок. Знаменитый Долихус соорудил в центре его бассейн с фонтанами, рыбами, лилиями, лотосами и великолепными изваяниями тритонов, нереид, нимф, дельфинов и морских змей.

Однако все это, откровенно говоря, мало нужно было самому Гаю Марию: всего лишь дань общественному мнению и вызов завистникам. Спал он все равно на походной койке в самой маленькой комнатенке, где по стенам висели его меч, щит и походный плащ, а единственный цвет, доставлявший ему удовольствие – цвет вылинявшего и затертого знамени, которое любимый его легион вручил ему после завершения войны в Испании. Там, на войне, была его жизнь! Если что и ценил он в преторстве или консульстве – так это возможность командовать армиями, и у консулов возможностей к тому неизмеримо больше! Но консулом ему не стать никогда. Не станут они голосовать за такого, как он, сколь бы он ни был богат.

День был лучше вчерашнего: так же моросил нудный дождь, и сырость проникала во все уголки. В такие дни Гая Марий, наплевав на условности, заставлявшие богатого одеваться богато, напяливал старый сагум – толстый, непромокаемый солдатский плащ, который спасал его от пронизывающих ветров Альп и бесконечных ливней Элира. То, что нужно солдату! Он с наслаждением вдыхал запах дубленой шкуры и нечистой шерсти, запахом походной жизни – как голодный вдыхает запах горячего хлеба у стен пекарни.

– Добро пожаловать, – приветствовал Мария Цезарь, встречая его у дверей и сам принимая у гостя сагум. И не передал его тут же ожидавшему рядом рабу, не испугался, что запах солдатчины впитается в кожу аристократа, а уважительно пощупал толстую шкуру.

– Мне чувствуется, этот плащ прошел через несколько войн, – отметил он, будто не замечая претенциозного одеяния гостя.

– Другого у меня не водилось, – ответил человек в тончайших шелках, расцвеченных золотом и пурпуром.

– Лигурийский?

– Да. Отец подарил его мне, когда мне стукнуло семнадцать и я начал служить.

Гай Марий пошел за хозяином в столовую. Куда этому небольшому, очень скромному жилищу до дома, построенного Марием!

– Когда я стал командиром, – продолжал он на ходу, – и пришла моя очередь снабжать и обеспечивать легионы, я позаботился, чтобы такие же были у всех. Если не заботиться о здоровье людей, кости их начинает ломить от сырости. Они чихают да кашляют. Что за вояка – весь в соплях?

Еще одна мысль пришла ему в голову, и он добавил поспешно:

– Конечно, цену я не заломил. Для каждого уважающего себя командира главная прибыль – победа его легионов.

– Вы достойны этого звания, насколько мне известно, – Цезарь сел на конец среднего ложа с левой стороны, показывая, что гость должен сесть справа на место почетного гостя.

Слуги помогли им разуться. Оба прилегли, устраиваясь поудобнее; вскоре принесли вино и пришел виночерпий.

– Сейчас подойдут мои сыновья, а супруга с дочерьми присоединятся сразу перед обедом, – Цезарь протянул руку за кубком, жестом остановив виночерпия. – Надеюсь, Гай Марий, вы не посчитаете меня скрягой, дрожащим над запасами своего вина, если я предложу вам пить его так, как это делаю я, – разбавляя водой? У меня есть уважительная причина, которую я не могу пока Вам раскрыть. Пока… Единственное объяснение, которое я могу вам предложить: мы оба должны сохранить ясный ум. Да и женщинам может не понравиться, что их мужчины пьют неразбавленное вино.

– Я до вина не падок, – сказал Марий, остановив виночерпия, едва начавшего наполнять его кубок, чтобы оставил место для воды. – Когда человека приглашают к столу уважаемые люди, язык ему понадобится для разговоров, а не для того, чтобы лакать вино.

– Хорошо сказано.

– Однако вы меня заинтриговали!

– Терпение – со временем узнаете.

Наступила тишина. Оба потягивали из кубков вино. Они знали друг друга только по Сенату, где обменивались обычными кивками, поэтому беседа поначалу не клеилась. Тем более, что хозяин предложил отказаться от чудодейственной силы вина, развязывающего языки.

Цезарь поставил кубок и откашлялся:

– Я понял, Гай Марий, что Вы не слишком довольны нынешним составом магистратов.

– О боги, нет! Не более, чем вы.

– Выбор дурной, без сомнения. Иногда кажется – нам повезло, что магистраты действуют лишь в течение года. Это оставляет надежду увидеть на важном посту достойного человека. Такого, для которого этот срок можно бы и увеличить.

– Да, но люди есть люди. Как можем судить мы, хорош ли человек и насколько? Кто это определит? Он сам? Сенат? Народное собрание? Всадники? Выборники – неподкупные и достойные граждане?

Цезарь рассмеялся:

– Полагаю, Гай Гракх был человеком достойным. Когда он шел на второй срок плебейского трибуна, я поддерживал его от всего сердца. И его третью попытку тоже. Не то, чтобы моя поддержка могла бы много стоить, но… Я все-таки патриций.

– Это тоже немало. Если в Риме появляется достойный человек, его все равно могут оттеснить. Почему? Потому что печется он больше о Риме, чем о своем состоянии.

– Думаю, не только в Риме это случается, – Цезарь посмотрел на Гая Мария, высоко подняв красиво изогнутые брови. – Люди есть люди, и нет разницы между римлянами, греками, карфагенянами, сирийцами. Во всяком случае, там, где замешаны зависть и жадность. Единственный способ сохранить себя и сделать то, что считаешь нужным, – накопить сил и добиться положения верховного правителя, царя. Конечно, этот титул может именоваться иначе…

– Рим никогда не смирится с таким правлением!

– Так было лишь последние пятьсот лет. А ведь прежде Римом правили цари. Смешно, не правда ли? Во всем мире предпочитают безраздельное правление – кроме римлян и греков.

Марий вздохнул:

– Это потому, что в Риме и в Греции всякий считает сам себя царем. Рим так и не стал истинной демократией, хоть и изгнал царей.

– Ну уж нет! Истинная демократия – выдумка греческих философов; прекрасная, но недоступная мечта. Взгляните на путаницу, в которой увязли греки, – этого ли мы хотим для римлян? Рим – это форма правления меньшинства над большинством. Правления знатных фамилий.

– И выскочек, – добавил Гай Марий, в котором видели выскочку.

– И пришлых, – согласился Цезарь.

В этот момент в столовую вошли сыновья Цезаря. Вошли, как подобает молодым людям: решительно, но с почтением, и остановились.

Сексту Юлию Цезарю, старшему сыну, было двадцать пять – высокий, с темно-рыжими волосами и серыми глазами юноша, у которого опытный глаз Гая Мария подметил лишь один недостаток – синие тени усталости под глазами; он был на редкость молчалив, что тоже казалось странным в его годы.

Гаю Юлию Цезарю Младшему исполнилось двадцать два; он был крепче брата и выше ростом; золотые кудри придавали света большим голубым глазам. «Очень умен, хотя не выделяется ни силой, ни характером», – решил Гай Марий.

Рядом они смотрелись очень мило – два истинных римлянина, сразу чувствуется порода; дети сенатора и будущие сенаторы.

– Вы можете гордиться своими сыновьями, Гай Юлий, – проговорил Гай Марий, когда юноши заняли места на ложе по правую руку от отца. Для возможных гостей /или в некоторых скандально известных своим новомыслием домах – для женщин/ предназначалось ложе слева от Мария.

– Да, я тоже так думаю, – глаза Цезаря светились гордостью и любовью. Затем он опять повернулся к Гаю Марию с явным любопытством. – У вас ведь нет сыновей?

– Нет.

– Но вы женаты?

– Считается, что женат, – рассмеялся Гай Марий. – Увы, все военные похожи друг на друга: по-настоящему обручены мы лишь с ратными победами.

– Да, пожалуй, – и Цезарь сменил тему.

Предобеденная беседа текла плавно и неторопливо, огибая опасные рифы. В этом доме уважали чужое мнение, для всякого находили доброе слово, без двусмысленных намеков. Каковы же женщины дома Цезарей? Марий знал, что за воспитанием детей в Риме во многом стояли именно женщины. Распутная или застенчивая, глупая или умная – любая римлянка умеет заставить считаться с собой.

А вот и женщины – Марция и две Юлии. Невероятно! Все три – восхитительны! Слуги принесли и поставили для них кресла в центре зала, по ту сторону столов, за которыми возлежали мужчины. Марция села напротив супруга, Юлия – напротив Гая Мария, а Юлилла – перед братьями. Едва заметив, что родители отвлеклись на секунду, она тут же показала братьям язык, не смущаясь присутствием гостя.

Несмотря на отсутствие деликатесов и разбавленное вино, обед оказался превосходным – и блюда, и обслуживание: своевременное, но ненавязчивое. Еда была безыскусностью, но приготовлена безукоризненно. Именно такая простота застолий была воину Марию по душе.

Жареная птица с хлебом, луком и зеленой фасолью, два вида оливок, свежий мясной рулет, булочки с запеченными в них сочнейшими яблоками, превосходные домашние колбаски под чесночным соусом, разбавленным медом, салаты из латука, огурцов, шалота и сельдерея /каждый – под особым масляно-винным соусом/, дымящееся блюдо из брокколи, тыквы и цветной капусты, украшенное печеными каштанами. Отдельно подавался перец, светлое оливковое масло первого отжима и соль. Завершали обед небольшие пирожки с фруктовой начинкой, посыпанные зернышками сезама и политые медом, и пирожные со взбитыми сливками; отдельно был подан сыр двух сортов.

– Арпинумский! – оживился Гай Марий, попробовав один из них, и лицо его, кажется, помолодело. – Этот сорт я знаю хорошо – его делал мой отец. Из молока двухлетней овцы, которая паслась недельку на заливных лугах, где растут особые травки.

– Как мило, – проговорила Марция без малейшего оттенка превосходства. – Мне всегда нравился этот сорт сыра, но теперь я буду относиться к нему по-особому. Сыр, сделанный Гаем Марием – ведь вашего отца тоже зовут Гаи Марий? – из Арпинума!

После завершающего блюда женщины поднялись и покинули зал; за обедом они только ели и не пили ничего крепче воды.

Поднимаясь, Юлия улыбнулась Гаю Марию – с нескрываемой симпатией, как ему показалось; она поддерживала вежливый разговор, когда к ней обращались, но ни разу не попыталась присоединиться к беседе отца с гостем. Тем не менее она не сидела со скучающим видом, а внимательно прислушивалась к разговору мужчин с интересом и пониманием. Этой красивой и спокойной девушке, казалось, сама судьба обещала нечто большее, чем обычный удел матери семейства.

По сравнению с нею младшая, очаровательная Юлилла, – маленькая разбойница, да и только, сущее наказание для семьи! Она точно знала – и пользовалась этим – как заставить родных смириться с ее выходками. Но что-то в ней встревожило Мария; опытный наставник, он умел понимать с первого взгляда не только юношей, но и девушек. Он внимательно изучал Юлиллу за обедом: что-то в ней было не так. Не то чтобы недостаток ума или образованности… Она действительно была менее начитанна, чем старшая сестра или братья, но значения этому не придавала. И необыкновенное тщеславие, хотя о внешности своей она явно была мнения высокого… Но что тогда? Гай Марий пожал плечами и решил о Юлилле не думать: в конце концов, не его это дело.

Сыновья Гая Юлия Цезаря задержались еще на несколько минут, а затем также попрощались и вышли. Наступил вечер: клепендры начали отсчитывать часы ночные каждый – в два дневных длиною. По календарю шла середина зимы – все даты каждый год высчитывались Верховным Жрецом, Луцием Цецилием Метеллом Далматийским, поскольку он считал, что так следует делать. Да стоило ли справляться о числах или названиях месяцев, которые вывешивались на Форуме, если человек вполне мог и сам определить время – по своим ощущениям.

Когда слуги зажгли лампы, Марий заметил, что масло в них – самое лучшее и фитили не из пакли, а из шерстяных нитей.

– Я люблю читать, – Цезарь перехватил его взгляд, как и вчера на Капитолии, угадав ход мыслей Мария. – Не потому, что уже плохо сплю по ночам. Просто несколько лет назад, когда дети подросли и стали принимать участие в семейных советах, мы решили, что каждый из нас выберет себе занятие, развлечение. Марция выбрала кухню, но поскольку это касалось непосредственно всех нас. Сверх того, решили, что выпишем для нее из Патавиума новый ткацкий станок и будем обеспечивать пряжей, какой она захочет, даже если это дороговато. Секст заявил, что будет ездить в воинские лагеря за Путеоли, – тень прошла по лицу Цезаря, и он глубоко вздохнул. – Есть несколько наследственных, характерных черт у рода Юлиев Цезарей. Самая знаменитая – уверенность в том, что каждая женщина из нашего рода обладает способностью осчастливить своего мужа. Это пошло от преданий о нашем происхождении: сама-де Венера одарила этим свойством наших женщин. Хотя я никогда не слышал о том, что Венера сделала счастливым кого-нибудь из смертных. И даже самого Вулкана! Или Марса! Но миф все еще живет… Однако есть у нас и менее приятное наследство, хотя оно достается не всем. Из нынешнего поколения лишь Секст страдает от этой болезни – от астмы. Думаю, вы уже знаете сами: слышали его кашель, да и синеву вокруг его глаз заметили. Несколько раз Секст был уже на краю смерти…

Так вот что было написано на лице Секста… Болен, бедняга… Это, без сомнения, мешает его карьере.

– Да, я знаю, что такое астма. Отец говорил, что эта болезнь обостряется, если воздух вокруг наполнен пылью, как на току, надо держаться от животины подальше, особенно от лошадей и собак. А Секст бывает в воинских лагерях?!

– Он считает, что это – его призвание, – снова вздохнул Цезарь.

– Доскажите уж о том семейном совете, Гай Юлий, – увлекшись, вновь заговорил Гай Марий; такой свободы в общении не знали, наверное, и в Греции! Что за хитрая бестия этот Юлий Цезарь! Для посторонних наблюдателей – крайне сдержанный и строгий, не подступись, – украшение патрицианского рода. Для тех же, кто ближе допущен, – почти бунтарь, нарушитель римских традиций чинности порфироносных.

– Секст выбрал лагеря у Путеоли, считая, что сернистый воздух полезен в его положении.

– А ваш младший сын?

– Гай сказал, что больше всего на свете он хочет, чтобы осуществилось одно его желание… Хотя вряд ли это желание можно было назвать занятием… Он попросил разрешения самому выбрать себе жену.

– Боги! И вы позволили ему?

– Конечно.

– А если он, навроде непутевых мальчишек, попадется в сети проститутки или старухи-соблазнительницы?

– Тогда он женится на ней. Разве не этого он желал? Однако не думаю, что Гай будет столь опрометчив. У него есть голова на плечах.

– Вы, вероятно, еще используете для свадеб конфареацию?

– Да.

– О, боги!

– Моя старшая дочь, Юлия, тоже отличается здравым смыслом и светлым умом, – продолжал Цезарь. – Она стала членом библиотеки Фанния. Я сам намеревался сделать так, но уступил, поскольку не так важно, кто будет членом, – главное быть. Малышка же Юлилла, к сожалению, начисто лишена мудрости. Она подобна яркой бабочке, которой не нужен ум. Такие, как она, – он мягко улыбнулся, – освещают нашу жизнь. Я бы, наверное, ненавидел этот мир, не будь он ими украшен. Мы проявили легкомыслие, заимев четверых детей, но, в искупление нашей вины, последней прилетела эта девочка…

– Что же она попросила?

– То, что мы и предполагали – сластей и нарядов.

– А вы, лишенный членства в библиотеке?

– Я пожелал обеспечить себя лучшим маслом и фитилями, а затем мы заключили с Юлией небольшую сделку: я пользуюсь книгами, которые она приносит, а она – моими светильниками.

Марию все больше и больше нравился человек, ведущий такую простую и счастливую жизнь. Окруженный женой и детьми, он не упускал возможности развиваться сам и поощрять детей в их стремлении к индивидуальности. Он не ошибался, давая детям такую свободу.

– Гай Юлий, благодарю за столь чудесный вечер. Но, кажется, настала минута, когда вы готовы раскрыть свой секрет. Какое же дело у вас ко мне?

– Если не возражаете, я отошлю слуг? Вино мы сможем налить себе сами. Самое время немного расслабиться, чтобы не возникло чувство неловкости…

Его щепетильность удивила Гая Мария, привыкшего к тому, что римлян не смущают взгляды рабов.

Хозяева обычно неплохо относились к своим людям, но, казалось, считали, что раб – нечто неодушевленное, вещь, предмет обстановки, а посему любой приватный разговор могли вести при рабах, не обращая внимание на их присутствие. В Риме так было принято; Марий же с этим смириться не мог: его отец, как и Цезарь, твердо придерживался мнения, что при слугах откровенных бесед не должны вести.

– Они слишком много болтают, – сказал Цезарь, когда они остались одни, – а соседи у меня очень любопытны и болтливы. Рим, конечно, город большой, но когда что-то доходит до ушей сплетников с Палатина, – превращается тут же в большую деревню! Марция рассказывала мне, что некоторые из наших знакомых просто платили своим слугам за молчание. Да и вообще… Слуги – тоже люди, со своими мыслями и чувствами, и не следует их искушать.

– Вам, Гай Юлий, следовало бы стать консулом, а затем вас бы обязательно избрали цензором!

– Согласен, Гай Марий, я этого достоин. Но у меня нет денег, чтобы получить место в высшем магистрате.

– Деньги есть у меня. Это то, зачем вы меня пригласили?

Цезарь недоуменно посмотрел на него.

– Дорогой, Гай Марий, что вы! Мне уже под шестьдесят, и о карьере я больше не помышляю. Нет! Я думаю теперь лишь о своих сыновьях и об их сыновьях, когда они появятся на свет.

Марий плеснул в свой опустевший кубок неразбавленного вина, выпил одним глотком и вновь посмотрел на Цезаря.

– И ради этого сообщения я должен был весь вечер воздерживаться от нормального вина? Да и это ли мы пили вино?

Цезарь улыбнулся:

– Конечно, нет! Я не очень богат… Вино, которое мы разбавляли, – не высшей марки. Это же я берегу для особых случаев.

– Тогда благодарствуйте, – Марий взглянул на Цезаря из-под нависших бровей. – Так что вы хотите, Гай Юлий?

– Помощи. Вы – мне, а я – вам.

Цезарь налил вина и себе, но пригубил едва.

– Как вы можете мне помочь?

– Очень просто. Сделаю членом моей семьи.

– Что?

– Предлагаю вам в жены ту из моих дочерей, какую вы предпочтете.

– В жены?

– Да, вы женитесь.

– Ого! Вот это мысль! – теперь Марий увидел то, что кроется за этим предложением. Он сделал большой глоток фалернского и замолчал.

– Любой воздаст вам должное, если вашей женой станет женщина из рода Юлиев. К счастью, детей у вас нет. Значит, вы можете позволить себе жениться на женщине молодой, которая могла бы родить вам сына. Это будет выглядеть вполне естественно, никто не станет удивляться или злословить. Если же вашей женой будет какая-нибудь Юлия, сын ваш сможет называть себя одним из потомков нашего рода – в их жилах потечет кровь благородных предков. Это возвысит и вас, Гай Марий. Всем придется воспринимать ваши требования и желания совсем не так, как сейчас, поскольку вокруг вашего имени возникнет ореол дигнитас, причем высшей пробы, вряд ли он окажется лишним в вашей карьере. У нас нет денег. Наше достояние – в нашем дигнитас. Род свой мы ведем от самой Венеры и ее внука Юла, сына Энея. Отблески величия нашего рода лягут и на ваши латы.

Цезарь сделал еще глоток и вздохнул, улыбнувшись.

– Уверяю вас, Гай Марий, я говорю истинную правду. Я, к несчастью, – не самый старший сын в нашей семье, но мы делаем восковые изображения на наших алтарях, и делаем это уже почти тысячу лет. Другое имя матери Ромула и Рема – Реи Сильвии – Юлия! Когда от ее брака с Марсом родились близнецы, именно мы положили начало Риму. Мы были царями Альба Лонга, самого великого города латинян, поскольку его основал наш предок Юл. Когда же Рим поглотил нашу столицу, мы перебрались в Рим и поднялись на самый верх римской иерархии, чтобы упрочить его славу. Несмотря на то, что Альба Лонга так и не была восстановлена, до сих пор жрец холма Альба избирается из Юлиев.

Он не мог остановиться. Гай Марий ощутил сосущую боль и сглотнул ком, подступивший к горлу. Но ничего не сказал.

– Обстоятельства складывались все менее благополучно для нас. Что поделаешь? У меня нет средств, чтобы войти в один из высших магистратов. Мое имя по-прежнему много значит у избирателей. Меня поддержали бы многие – и центурии, в которых голосуют при избрании консулов, и весь нобилитет.

Перед Гаем Марием открывались такие перспективы, что он не в силах был оторвать взгляд от лица Цезаря. Они ведут свое происхождение от самой Венеры! Каждый необыкновенно красив! Светлые волосы и белая кожа – вот что всегда в цене. Дети любой Юлии, вероятно, тоже будут обладать этими достоинствами… и истинно римским носом! И никогда не сравнятся с ними светловолосые Помпеи из Пикенума. Цезари – истинные римляне, тогда как в Помпеях угадываются кельты.

– Вы хотите быть консулом, – продолжил Цезарь. – Все знают об этом. Подвиги в Дальней Испании обеспечили вас множеством клиентов. Однако, молва, к сожалению, гласит, что Вы и сами – клиент, и, значит, ваши клиенты – клиенты вашего патрона.

Гость оскалился, показав два ряда крупных белых зубов.

– Это – клевета! Я – не клиент!

– Я-то верю вам. Но ведь другие верят слухам. Люди не принимают, конечно, притязаний рода Геренниев, поскольку те – еще менее латиняне, нежели Марии из Арпинума. Но о своем патронстве над вами заявляют и Цецилии Метиллы. И им верят. По одной простой причине: ваша мать – из рода Фульциниев, а они – этруски. Марии владеют землями в Этрурии, которая сама традиционно – владение Цецилиев Метеллов.

– Марии – или, если уж на то пошло, Фульцинии – никогда не были клиентами этого рода! – воскликнул все более раздражаясь, Гай Марий. – Они коварно подтасовывают факты, чтобы доказать свою ложь!

– Без сомнения. Однако они терпеть не могут вас, вот и делают все, что в их силах. Люди думают, что лишь в силу глубоко личных причин вы, Гай Марий, насолили Метеллам, когда были плебейским трибуном.

– Да, тут действительно замешан личный мотив! – вдруг рассмеялся Марий.

– Расскажите мне.

– Однажды в Нумантии мы выставили на посмешище младшего брата Метелла Далматийского – того, кто собирается стать в следующем году консулом, – заставив его вываляться в грязи. Нас было трое – и ни один не снискал потом в Риме успеха.

– Кто же двое других?

– Публий Рутилий Руф и царь Нумидии Югурта.

– А-а! Загадка разгадана, – Цезарь сжал ладони со сплетенными пальцами и поджал губы. – Однако то, что вас считают клиентом – а это не делает чести никому – ложится пятном на ваше имя и на имя вашего рода, Гай Марий. Слишком сложно вам доказать свою правоту…

– И что же можете предложить вы, Гай Юлий, чтобы остановить эти нелепые слухи?

– Жениться на одной из моих дочерей. Если вы станете мужем моей дочери, это покажет всем вокруг, что я ни во что не ставлю все эти досужие толки. А если еще рассказать историю с грязью в Испании! Если Публий Рутилий Руф подтвердит сказанное вами! Тогда каждый поймет, почему так враждебны к вам Метеллы, – Цезарь улыбнулся. – Это было, наверно, очень смешно, когда представитель чванливой семьи оказался в положении свиньи, весь в грязи, да еще и не в римской.

– Да, вы правы – мы смеялись до изнеможения. Есть ли еще что-нибудь?

– Вы сами должны знать это, Гай Марий.

– Клянусь, я даже не подозреваю, о чем может идти речь!

– Считается, что вы торгуете. Марий застыл, ошеломленный.

– Но – но разве я торгую как-то иначе, чем добрые три четверти остальных сенаторов? У меня ни с одной компанией нет отношений, которые заставляли бы меня пропихивать в Сенате решения им на выгоду. Я всего лишь вкладываю капитал! И кто-то смеет утверждать, что я торгую?!

– Конечно, нет, дорогой Гай Марий! Никто так не думает. Намеков масса, хотя никто не говорит ничего конкретного. Но и намеки вредят. Те, кто не знает вас, постепенно приходят – или их подводят – к выводу, что семья ваша торгует уже много поколений, что сами вы возглавляете компании, устанавливаете цены, наживаетесь на поставках зерна.

– Понятно, – губы Мария образовали жесткую складку, глаза сузились.

– Лучше, чтобы вы знали об этом.

– Я не делаю ничего такого, что не делали бы и Цецилии Метеллы. Даже меньше влезаю в дела торговцев, чем они!

– Согласен. Но хочу дать вам несколько советов, Гай Марий. Гораздо выгоднее для вас избегать любых сделок, которые не связаны с землей или собственностью. Ваши шахты в Испании не вызовут кривотолков, это хорошее солидное дело. Но человеку из «новых» лучше держаться в стороне от торговых компаний. Только земля и недвижимость – это сенаторов не возмутит.

– Значит, вы полагаете, что причастность к торговле – даже косвенная – тоже закрывает мне дорогу в общество римских ноблей?

– Несомненно!

Марий повел плечами, однако обижаться на столь явную несправедливость – пустая трата драгоценного времени и сил. Он снова задумался о том, что сулит ему новый брак.

– Вы на самом деле считаете, что женитьба на одной из ваших дочерей поправит мою репутацию в глазах римлян?

– Несомненно.

– Юлия… Но почему я не могу выбрать себе жену из рода, скажем, Сульпициев или Клавдиев, или Эмилиев, или Корнелиев? Любая девушка из любой старой патрицианской семьи может дать мне то же самое, и даже больше! Я имею в виду – и древнее имя, и связи для успешного продвижения по политической лестнице.

Улыбаясь, Цезарь покачал головой:

– Вы меня провоцируете, Гай Марий. Лучше не стоит… Конечно, вы можете взять жену из одного из этих родов, однако каждый при этом будет уверен, что вы просто купили эту девушку. Цезари же никогда не продавали своих дочерей. Одно только известие о том, что вам разрешено жениться на какой-нибудь из Юлий даст всем понять, что вы достойны любой чести. Пятна на вашем имени исчезнут.

Марий налил себе еще и вопросительно посмотрел на Цезаря:

– Гай Юлий, а с чего это вы решили дать мне шанс?

– По двум причинам. Первая, вероятно, покажется вам не слишком сентиментальной, Я хочу изменить бедственное положение, в которое попала моя семья из-за отсутствия денег. Но не хочу торговать дочерьми. Вы помните, я заметил вас вчера на церемонии посвящения. Это был знак свыше. Я не из тех, кто верит в предзнаменования. Но меня действительно будто осенило. Я почувствовал, что вы – тот, кто может спасти Рим, если дать вам возможность! Если не вы – Рим погибнет. Наверно, каждый римлянин склонен к суеверию. Древние фамилии – особенно. Это относится и ко мне. Я много думал после того дня.

Разве не выполню я свой долг по отношению к предкам, подумалось мне, если дам Риму человека, в котором Рим столь нуждается?!

– Я ощущал в себе нечто подобное, – внезапно глухо проговорил Марий, – когда отправлялся в Нумантию. И потом тоже, даже не раз.

– И вы тоже! Значит, нас уже двое.

– А вторая причина? Цезарь вздохнул:

– Я уже достиг того возраста, когда мне никуда не деться от сознания того, что я никогда не смогу дать своим детям то, что должен дать отец, – я слишком стар! Они были окружены любовью и заботой, Они ни в чем особо не нуждались, хотя и не знали излишеств. Они получили достойное образование. Однако, все, что я имею, – это дом и около пятисот югеров земли на Альбанских холмах.

Цезарь сел, скрестив ноги, и наклонился вперед.

– У меня четверо детей, хотя и два ребенка – уже слишком много. Два сына и две дочери. То, что у меня есть, не может обеспечить карьеру моим сыновьям – они не будут иметь возможности стать даже рядовыми членами Сената, как я. Если я разделю свое имущество между сыновьями, ни один из них не получит статуса сенатора. Если я оставлю все старшему сыну Сексту, он еще чего-то добьется. Однако тогда мой младший сын, Гай, не удержится даже в звании всадника. Я превращу его во второго Луция Корнелия Суллу – вы знаете Суллу?

– Нет.

– Его мачеха живет по соседству с нами. Женщина низкого рождения, лишенная чувства меры и такта, но баснословно богатая. Кажется, у нее есть наследник – племянник или племянница. Несчастье – быть соседом того, кто тоже мог бы стать сенатором! Она как-то заставила меня разговориться с ней, и с тех пор время от времени я вынужден выслушивать ее болтовню. Ее пасынок, Луций Корнелий Сулла, живет с ней, поскольку, согласно ее словам, ему просто некуда деться. Представьте себе – патриций Корнелий, чей род настолько древний, что он может хоть сейчас войти в Сенат, лишен всякой надежды на это. Он нищ! Эта ветвь рода давно уже увяла, его отец и так ничего не мог бы сделать для сына, да еще пристрастился к вину, пропив остатки былого могущества. Он женился на своей соседке, которая содержит своего пасынка после смерти его отца, но и пальцем не пошевельнула, чтобы ему помочь. Вы, Гай Марий, гораздо счастливее, чем Сулла: вашей семье хватило достатка, чтобы обеспечить вам место в Сенате, когда подвернулась возможность. Пусть вы не родовиты – Сенат уважает тех, кто располагает деньгами. Сулла же, имея происхождение безупречное, исключен из списка избранных. Боюсь, как бы такая судьба не постигла и моего младшего сына, и его детей.

– Рождение и происхождение – дело случая. Почему же от них зависят судьбы? – взволновался Гай Марий.

– А почему деньгам дана власть над людьми? Посмотрите сами, Гай Марий: какую страну ни возьми, властвуют деньги и знатность. Рим еще оставляет больше свободы талантам – сравните с царством парфян! Рим – почти идеал государства, о котором писал Платон. В Риме нередко никто может стать всем. Хотя я и не в восторге от тех, кто этого добился: схватка с судьбой надломила их и опустошила.

– Тогда, может, не стоит и убиваться по Сулле?

– Ну, что вы! Допустим, что судьба обошлась с вами жестоко и несправедливо, но ведь вы – из «новых». Я слишком верен своему классу, чтобы глубоко не сожалеть об участи Суллы! – тут Цезарь вспомнил о своем деле. – Вернемся же к судьбе моих детей. Мои дочери, Гай Марий, не имеют приданого и, как следствие, женихов. Я не могу ничего уделить им, поскольку этим еще больше урежу долю своих сыновей. Из этого следует, что они никогда не смогут выйти замуж за людей своего круга. Не принимайте эти слова на свой счет, Гай Марий, – я вас не имею в виду. Хочу лишь сказать, что они будут вынуждены выйти замуж за тех, кто мне не по душе, за истинных ничтожеств, – не то что вы. Я не выдал бы их замуж даже за людей своего звания, которые покажутся мне недостойными! Предпочел бы прямых, открытых, честных, умных – но не знаю, где их найти. Те, кто хотел бы получить моих дочерей, настолько мне неприятны, что я скорее покажу им на дверь, нежели выйду с пальмовой ветвью навстречу. Это чем-то напоминает судьбу богатой вдовы: приличный человек и не посмотрит в ее сторону, опасаясь козней соперников-проходимцев, поэтому вокруг нее и увиваются одни проходимцы.

Цезарь присел на край ложа:

– Не будете возражать, Гай Марий, если мы перейдем в сад и немного прогуляемся. На улице холодно, но я могу дать вам теплый плащ. Неплохо было бы немножко размяться.

Марий поднялся без слов и, взяв сандалии Цезаря, помог ему обуться, Затем обулся сам и встал, поддерживая Цезаря под локоть.

– Что мне нравится в вас, Марий, так это всякое отсутствие высокомерия.

Внутренний дворик дома Цезаря был невелик, но с очаровательным садом – немного нашлось бы в городе таких тихих, спокойных и чарующих изяществом местечек. Даже в это время года все здесь благоухало и зеленело. Будто весна никак на оставляла этот дом. Гай Марий с теплотой подумал: а ведь в душе Юлии продолжали оставаться селянами. По краям карнизов и скатам крыш, куда чаще всего доставало солнце, вились лозы дикого винограда, как у его отца в Арпинуме. К концу января они празднично украшали дом нежной зеленью листьев. Кроме того у них было еще одно качество, о котором, как подозревал Гай Марий, вряд ли знал хоть кто-нибудь в Риме, – они отпугивали насекомых.

К приходу гостя зажгли лампионы в коллонаде, опоясывавшей перистиль. Маленькие бронзовые светильники, стоявшие вдоль дорожек сада, расточали тонкий аромат через тонкие мраморные пластины, защищавшие их от непогоды. Дождь уже кончился, однако кусты и трава были унизаны тяжелыми каплями, воздух тоже был наполнен сыростью и холодом.

Ничего эти люди не замечали. Они прошли вдоль сада и остановились у маленького бассейна с фонтаном. Стояла зима, бассейн был пуст, и фонтан не рассыпал вокруг хрустальные брызги, как в жаркие дни.

Сама естественность, – подумал Гай Марий /его-то бассейн круглый год был наполнен водой, благодаря системе внутреннего подогрева/. Все тритоны и дельфины не стоят этого бесхитростного уголка».

– Ну и как, заинтересовал я вас, – спросил Цезарь.

– Да, Гай Юлий.

– Вас очень опечалит развод?

– Ничуть. Что же вы хотите за свой дар?

– Цена моя велика… Вы войдете в нашу семью не просто как муж моей дочери, а, скорее, как второй отец – возраст обязывает – и я надеюсь, что вы дадите приданое второй и обеспечите благосостояние сыновей. Незамужней дочери и младшему сыну понадобятся более всего деньги и поместья. Однако, вы должны и употребить свое влияние, чтобы мои сыновья, войдя в Сенат, смогли добраться до консульских мест. Я хочу, чтобы консулами стали оба. Секст на год старше моего племянника, поэтому он первым достигнет возраста, необходимого для консульского поста. Я хотел бы, чтобы он стал консулом именно в сорок два года, через двенадцать лет после вступления в Сенат. Он будет первым консулом из рода Юлиев за последние 400 лет. И я хочу этого! Иначе первым может стать мой племянник Луций…

Цезарь вдруг умолк, глядя на похожее на маску лицо Мария, и, сделав успокаивающий жест, заговорил более спокойным тоном:

– Между мной и братом никогда не было неприязни, нет ее у меня и к его сыновьям. Но консулом следует делаться, как только приходит твой срок.

– Ваш брат когда-то отдал сына на усыновление, да?

– Да, много лет назад. Его имя тоже Секст – это наше родовое имя.

– Ну конечно же! Квинт Лутаций Катулл! Как я мог забыть, что он часто употребляет имя Цезаря как часть своего… Он и будет первым из Цезарей, кто достигнет консульства: ведь он намного старше остальных.

– Нет, – энергично затряс головой Цезарь. – Он не принадлежит теперь к роду Цезарей. Он – всего лишь Лутаций Катулл.

– Сдается мне, что старый Катулл хорошо заплатил за приемного сына. Семья вашего брата здорово поправила свои дела…

– Да, плата была щедрой… Так кого же вы изберете себе в жены, Гай Марий?

– Юлию. Я возьму Юлию.

– Не младшую? – в голосе Цезаря звучали нотки удивления. – Нет, я, конечно, очень рад, поскольку я не мог бы позволить ни одной из дочерей выйти замуж раньше восемнадцати, а Юлилле еще и семнадцати нет. Думаю, вы приняли верное решение. Хотя мне всегда казалось, что Юлилла более привлекательна, чем Юлия.

– Вы ее отец, вы смотрите на вещи другими глазами. Нет, Гай Юлий, ваша младшая дочь не затронула моего сердца. Ей лучше бы по уши втрескаться в того, кто станет ее мужем. Другим она начнет верховодить и заставит плясать под свою дудку. Я слишком стар для капризной девочки. Юлия, сдается мне, столь же разумна, сколь и собой хороша. Мне нравится в ней все.

– Она будет превосходной женой консула.

– Вы и взаправду считаете, что я могу стать консулом?

Цезарь кивнул.

– Конечно. Но не сразу, конечно. Сначала вы женитесь на Юлии. Со временем все привыкнут к вашему новому состоянию, люди успокоятся, пересуды смолкнут. Попробуйте найти для себя какое-нибудь ратное дело – военные успехи пойдут вам на пользу. Поступите к кому-нибудь высшим легатом. А потом и в консулы пробивайтесь.

– Но мне будет уже пятьдесят. Люди не склонны выбирать старых развалин…

– Вы уже не молоды и так – еще два-три года не повредят. Наоборот, сослужат вам хорошую службу, если сумеете воспользоваться возможностью. Кроме того, вы смотритесь гораздо моложе своих лет, Гай Марий. Сие немаловажно. Вы – воплощение здоровья и силы. Человек такого роста и сложения всегда впечатляет выборщиков и центурий. То, что вы – Человек Новый, не играло бы роли, не навлеки вы на себя гнев Цецилие Метеллов. Быть бы вам консулом уже три года назад, в свой срок. Человечку же неприметному, худосочному, слабосильному не поможет и Юлия. Так что консулом вы станете, не сомневайтесь.

– Чего вы хотите для своих сыновей?

– В смысле собственности?

– Да, – Марий, забыв о тонкости китайской материи, опустился на скамью из белого неполированного мрамора.

Скамья была влажной, и, когда Гай Марий поднялся, то на ней осталось неровное бледно-пурпурное пятно, краска сошла с материи и впиталась в пористый камень. Одно-два поколения спустя скамья стала одним из наиболее любимых и ценных предметов обстановки для другого Гая Юлия Цезаря. Для того же Цезаря, который предлагал сейчас Гаю Марию сделку, эта скамья сделалась своего рода символом, символом чуда и надежды. Когда один из рабов рассказал ему о появлении странного пятна, и Цезарь лично осмотрел его / раб был, скорее, исполнен благоговения, чем страха, – каждый знал о том, что означает пурпур/, он удовлетворенно вздохнул: пятно как бы подтвердило, что через выгодную женитьбу семья достигнет высот власти. Его охватило радостное предчувствие: да, Гай Марий сыграет в истории Рима такую роль, о которой Рим и не догадывался. Цезарь приказал перенести скамью из сада в атриум, но никогда и никому не проговорился, как это пурпурное пятно появилось.

– Для Гая я хотел бы получить хорошие земельные угодья, что бы они обеспечили ему место в Сенате. Для этого потребуется еще около шестисот югеров земли, готовой для продажи к моим пятистам в Альбанских холмах.

– Цена?

– В зависимости от качества земель и близости к Риму. В Риме – ужасная дороговизна, спрос превышает предложение. – Четыре миллиона сестерциев или миллион денариев, – отважился выдохнуть он.

– Согласен, – Марий оставался спокоен, будто речь шла о каких-нибудь тысячах. – Надеюсь, сделка покамест останется между нами?

– Естественно!

– Деньги принесу завтра, лично. Еще что?

– Думаю, что, когда мой Секст войдет в Сенат, вы будете уже экс-консулом. У вас будут сила и влияние. Надеюсь, вы поможете моим сыновьям продвигаться по лестнице власти. Если же согласитесь стать легатом на ближайшие два-три года, возьмете моих сыновей с собой. Они – не неопытные юнцы, они уже стали младшими офицерами, но им нужно пройти через настоящие воинские испытания, чтобы закрепить начало карьеры. Никто не сможет обучить их лучше вас.

Марий не считал, что оба молодых человека смогут вырасти в крупных военачальников, но они могли бы стать неплохими офицерами; поэтому Марий заверил Цезаря, что готов пособить.

Гай Юлий продолжал:

– Что касается их политической карьеры, здесь есть одно маленькое неудобство: они – патриции. Поэтому, как вам известно, они не имеют права на пост плебейского трибуна, хотя это был бы наиболее простой и действенный способ начать карьеру. Им остается одно: стать курульными эдилами. Это требует больших расходов. Я хотел бы верить в то, что вы поможете и Сексту, и Гаю занять эти места, причем, игрища и зрелища, которые проложат им путь, будут так пышны и роскошны, что люди вспомнят о них, когда мои сыновья будут баллотироваться в преторы. И если придется прикупить голоса, вы не поскупитесь.

– Согласен, – и Гай Марий с готовностью протянул руки для пожатия, скрепляющего сделку, которая обойдется ему по меньшей мере в десять миллионов сестерциев.

Гай Юлий Цезарь горячо потряс его руку. Он был доволен.

Они вернулись в дом, где Цезарь послал сонного слугу за потрепанным плащом гостя.

– Когда я смогу увидеть Юлию и поговорить с ней? – спросил Марий.

– Завтра в полдень, – ответил Цезарь, открывая входную дверь. – Спокойной ночи, Гай Марий.

– Спокойной ночи, Гай Юлий, – и Марий вышел на улицу, где сразу попал в бешеные порывы северного ветра.

Однако он не ощущал ненастья; ему было теплее, чем всегда. Неужели предчувствия вот-вот обратятся в реальность? Быть консулом! Вступить на священный круг римского нобилитета! Если это удастся, то единственное, чего еще можно желать, – это сына. Второго Гая Мария.

Юлии собрались в маленькой гостиной, где обычно завтракали. Юлилла была необычно оживлена и никак не могла усесться.

– В чем дело? – удивленно обратилась к ней сестра?

– Как тебе сказать… Сегодня такая необычная погода, и я хочу встретиться с Кладиллой в цветочной лавке – я ей обещала быть там! Однако мне кажется, что сегодня придется остаться дома: опять взрослые затеяли говорильню…

– Много ты понимаешь! Немногие девушки могут похвастаться тем, что им дают слово на семейном совете.

– Да ну, ерунда! Такая скука на этих советах! Ни о чем интересном не говорят – все о службе, возможностях, учебе… Бросить бы школу! До смерти надоел Гомер и зануднейший Фукидид! Разве девушке это нужно?

– Они делают тебя культурнее и образованнее. Разве ты не хочешь получить хорошего мужа?

– Мои представления о будущем муже и моих обязанностях мало вяжутся с Гомером и Фукидидом! Я хочу уйти сегодня утром, – и от нетерпения она затанцевала на месте.

– Ты прекрасно знаешь: если захочешь – уйдешь. А пока сядь и поешь.

В дверях показалась тень, девушки оглянулись и замерли от изумления. Отец! Здесь!

– Юлия, я хочу с тобой поговорить.

Цезарь вошел, даже не взглянув на Юлиллу, свою любимицу.

– Папочка! А утренний поцелуй? – подбежала к нему проказница.

Он ласково взглянул на нее, чмокнул в щечку и улыбнулся.

– Если у тебя есть какие-нибудь дела, моя бабочка – лети!

Ее лицо озарилось радостью:

– Спасибо, папочка. Можно мне пойти в цветочную лавку? На Жемчужный портик?

– И сколько жемчужин ты собираешься купить сегодня?

– Тысячу! – воскликнула Юлилла, бросаясь к нему на шею.

Цезарь дал ей серебряный денарий, который она тут же сжала в ладошке.

– На это, конечно, не купишь и самую маленькую жемчужину, но вполне хватит на какой-нибудь шарфик.

– О, папочка! Спасибо, спасибо! – Юлилла поцеловала его в щеку и выбежала из комнаты.

Цезарь повернулся и с нежностью посмотрел на старшую дочь.

– Садись, Юлия.

Она тут же опустилась на скамейку, но отец молчал, пока не вошла Марция и не села на скамью рядом с дочерью.

– Что случилось, Гай Юлий? – спросила она с любопытством.

Он вновь взглянул на Юлию:

– Милая моя, тебе понравился Гай Марий?

– Да, папа.

– Чем?

Она несколько мгновений размышляла.

– Речью – складной, но откровенной. Тем, что ничего из себя не строил. Он – такой, каким мне всегда представлялся.

– ?

– Да. Ходят слухи, что у него ничего общего с греками, что он – неотесанный деревенщина, что его военная слава создана за счет других и по прихоти Сципиона Эмилиана. Мне всегда казалось, что люди слишком много говорят – и ты знаешь, с каким упорством и злостью – об этом, чтобы убедить самих себя в правдивости лжи. Увидев его, я поняла, что была права. Я не считаю его невежей. Он умен и образован! Возможно, его греческий нехорош, но виною тут скверный акцент. Но его греческий богат и гибок – почти как его латынь. Что еще? Брови слишком густы – но это пустяк. Наряд его, конечно, безвкусен, но тут, думаю, виновата его жена.

Здесь Юлия неожиданно умолкла, смутившись.

– Юлия! Он тебе действительно понравился! – в голосе Цезаря прозвучала радость.

– Да, пожалуй…

– Я рад это слышать, поскольку ты выходишь за него замуж, – выпалил Цезарь, утратив свои знаменитые дипломатические способности.

Юлия побледнела:

– Я?

Марция напряглась:

– Она?

– Да, – ответил отец, садясь.

– И когда же ты принял это решение? – голос Марции зазвенел от гнева. – Где он видел Юлию, чтобы просить ее руки?

– Он не просил ее руки. Это я предложил ему в жены Юлию. Или Юлиллу. На выбор. Поэтому и пригласил его на обед.

Марция уставилась на него, будто сомневаясь, в своем ли муж уме:

– Ты предложил новому человеку, почти одного с тобой возраста, выбрать себе в жены одну из наших дочерей? – Марция уже не пыталась скрыть гнев.

– Да.

– Почему?

– Ты ведь прекрасно знаешь, кто он.

– Да, знаю.

– Значит, тебе должно быть известно, что он – самый богатый человек в Риме.

– Да!

– Тихо, женщины, – посерьезнел Цезарь. – Вы обе знаете, что нас ждет. Четверо детей и очень мало средств, чтобы обеспечить их будущее. Мальчики по праву рождения и по способностям могли бы подняться на вершину власти, девочки по праву рождения и красоты – выбрать себе лучших мужей. Но у нас нет денег!

– Да, – упавшим голосом подтвердила Марция. Ее отец умер еще до того, как пришла пора выдавать ее замуж, и его дети от первого брака обстряпали дело так, что ей почти не досталось наследства. Гай Юлий Цезарь женился на ней по любви, и ее семья была рада этому союзу, поскольку приданое у Марции было весьма скудным. Брак по любви был вознагражден счастьем, спокойствием, прекрасными детьми. Однако Марция всегда чувствовала себя неловко из-за того, что, женившись на ней, Цезарь не получил никакой материальной поддержки.

– Гаю Марию нужна жена из патрицианского рода. Он хотел быть избранным на пост консула три года назад, но не смог из-за Цецилиев Метеллов. Новый человек, он не мог противостоять им. Наша Юлия даст Марию силу, чтобы Рим воспринял его всерьез. Наша Юлия повысит его авторитет. В свою очередь, Гай Марий поможет нам разрешить наши финансовые проблемы.

– О, Гай! – глаза Марции наполнились слезами.

– О, отец! – только и выговорила Юлия. Увидев, что гнев жены иссяк, а в глазах дочери засветилась радость, Цезарь успокоился.

– Я заметил его на церемонии посвящения и наблюдал за ним. Смешно, но прежде я никогда не обращал на него особого внимания – ни когда он был претором, ни когда безуспешно пытался стать консулом. Но в этот первый день нового года будто шоры упали с их глаз. Я понял, что он – великий человек! Он нужен Риму, очень нужен. Когда мне пришла идея помочь себе, помогая ему, точно не знаю. Однако в тот момент, когда мы вошли в храм и встали рядом, я уже знал, что делать. И пригласил его на обед.

– И рассказал ему о своем замысле?

– Да.

– И о наших проблемах?

– Да. Гай Марий может, и не римлянин, но я считаю его человеком чести. Уверен: он сделает, что обещал.

– И что же он обещал? – практичность взяла свое, и Марция уже что-то подсчитывала в уме.

– Сегодня он принесет четыре миллиона сестерциев, чтобы я купил земли в Бовилее, рядом с нашими. Тогда Гаю обеспечено место в Сенате и не придется делить наследство, оно достанется Сексту. Марий поможет стать нашим мальчикам курульными эдилами и будет опекать их, пока они не станут консулами. Мы еще не обсуждали детали, но он также обещал дать приданое Юлилле.

– А что он сделает для Юлии? Цезарь посмотрел непонимающе.

– Для Юлии? Что еще он может сделать, кроме того как жениться на ней? Приданого у нее нет, но для него и так слишком большая удача – получить такую жену.

– Любая девушка должна иметь приданое, чтобы быть уверенной в том, что обладает некоторой экономической независимостью от мужа, особенно на случай развода. Иные глупые женщины отдают приданое мужу, а когда брак расторгается, то оказывается, что муж уже истратил их деньги… Я настаиваю, чтобы Гай Марий дал Юлии приданое, чтобы она, в случае чего, могла бы жить самостоятельно и не нуждаясь, – тон Марции не допускал возражений.

– Марция, но я не могу просить его еще о чем-то!

– Надо! Удивляюсь, как ты сам не додумался до этого, Гай Юлий, – Марция посмотрела на него укоризненно. – Вот уж не понимаю, откуда пошло заблуждение на счет того, что мужчины лучше ведут дела. Мужчины ведь ничего толком не могут! А ты, дорогой муженек, самый простодушный из людей.

– Ты права, дорогая, – поник головой Цезарь. – Но я действительно не могу просить его о чем-то еще!

Юлия посмотрела на мать, потом на отца и опять на мать: не первый раз она видела их размолвки, особенно когда речь заходила о деньгах, но впервые главной темой их обсуждения стала она сама, и это ее смущало. Однако она набралась смелости и вмешалась в спор:

– Все это верно! Я сама спрошу Гая Мария о приданом. Я не боюсь. Он поймет.

– Юлия! Ты хочешь за него замуж?! – ахнула Марция.

– Да, мама, хочу. Я нахожу, что он великолепен!

– Девочка моя, но он на тридцать лет старше тебя. Ты станешь вдовой раньше, чем думаешь!

– Молодые люди ужасно скучны, они напоминают мне моих братьев. Лучше уж выйти замуж за человека вроде Гая Мария. Я буду хорошо к нему относиться, он полюбит меня, и никогда не пожалеет о расходах.

– Кто бы мог подумать… – покачал головой Цезарь.

– Чему ты удивляешься, папочка? Мне скоро восемнадцать! И могу тебе признаться: я очень боялась этого момента. Не самого замужества, конечно. А того, что за человек достанется мне в мужья. Когда вчера вечером я увидела Гая Мария, я… Я тут же подумала – хорошо бы ты нашел мне мужа, подобного ему, – Юлия покраснела. – Он не такой, как ты, папочка. Но он похож на тебя. Мне кажется, что он умен, ласков и честен.

Гай Юлий Цезарь посмотрел на жену:

– Разве не редкость – открыть, что тебе нравится твой ребенок? Любить своего ребенка – это естественно. Но испытывать симпатию? Это еще большее счастье.

Две встречи с женщинами за один день – такого испытания Гай Марий опасался гораздо больше, чем столкновения с неприятельской армией, десятикратно превышающей по численности его собственную. Первая встреча должна была состояться с предполагаемой невестой и ее матерью; вторая – с благоверной.

Благоразумие и предусмотрительность заставили его искать встречи с Юлией до разговора с Гранией, чтобы знать, как вести себя во время последнего выяснения отношений с супругой. Поэтому уже к восьми часам утра он постучался в дом Гая Юлия Цезаря. Одетый в обычную тогу с пурпурной каймой, он явился с чеком на миллион серебряных денариев. Если бы ему пришлось доставить деньги наличными, потребовался бы внушительный эскорт в 160 человек, поскольку миллион денариев весил, в общем, около 10000 фунтов или как раз 160 талантов – больше таланта одному носильщику не уволочь.

В кабинете Гая Юлия он протянул хозяину маленький, свернутый в трубочку свиток пергамента:

– Я сделал все, как требовалось.

Цезарь развернул свиток и пробежал глазами несколько строк.

– Я договорился с банкирами о переводе на ваше имя двухсот талантов серебра. Мало кто сумеет докопаться, что деньги переведены лично мной – банкиры умеют хранить тайны.

– Выглядит так, будто я взял взятку. Если бы я не считался слишком незначительным сенатором, кто-нибудь из банка мог бы сообщить об этом городскому претору…

– Сомневаюсь, что кто-нибудь получал такой крупный куш даже за поддержку консула, – улыбнулся Гай Марий.

Цезарь схватил Мария за руку:

– Скажите, ради богов, вы не чувствуете себя обманутым?

– Совсем нет, – Марий попытался освободить руку из судорожно сжатых пальцев Цезаря, но безуспешно. – Если земля стоит столько, сколько вы мне говорили, то останется и на приданое и для вашей младшей.

– Не знаю, как вас благодарить. – Цезарь отпустил наконец руку Гая Мария, но выглядел смущенным. – Я повторяю себе, что не продаю свою дочь, не продаю… Но временами мне кажется, что… Поверьте мне, Гай Марий: продать дочь я не мог бы. Я верю, что ее будущее и будущее ее детей станут мне оправданием, а вам – утешением. Надеюсь, вы сможете оценить ее по достоинству, она стоит того, – голос Цезаря дрогнул: о какой еще сумме может идти речь теперь, как он осмелится намекать о приданом для Юлии! Он встал из-за стола, сжимая в руке пергамент. Свиток он сунул в складки тоги, которая с правого плеча ниспадая свободно, образовала подобие кармана.

– Я не смогу успокоиться, пока не отнесу это в банк, – тут он прервался, а затем продолжил разговор, переведя на другую тему. – Юлии исполнится восемнадцать в начале мая, однако мне кажется, что свадьбу надо отложить хотя бы до середины июня – если вы согласитесь. Так что свадебные церемонии можно будет организовать в апреле.

– Так и сделаем.

– Я тоже так думаю, – Цезарь продолжал разговор исключительно для того, чтобы заглушить глухую тоску и отчаяние в душе. – Очень неудобно, когда день рождения девушки приходится как раз на то время года, когда выходить замуж считается дурной приметой. Хотя и не понимаю, почему период с поздней весны до начала лета называют несчастливым… Цезарь немного пришел в себя и успокоился.

– Ждите здесь, Гай Марий. Я сейчас пришлю к вам Юлию.

Теперь пришел черед Гая Мария волноваться. Встав в одном из углов уютной комнатки, он ждал. «Только бы девушка не оттолкнула меня!» – молил он. Ничто в поведении Цезаря не указывало на сопротивление Юлии, однако он знал: есть вещи, о которых продавец никогда не проболтается покупателю. Он и сам удивлялся тому, что жаждет взаимности. Хотя – как можно ждать взаимности от той, чьих кровей, красоты и юности он, конечно, не стоит? Сколько слез пролила она в подушки, узнав о предстоящей свадьбе? Ведь она уже наверняка представляла себе молодого аристократа… Разве стареющий землевладелец из глубинки – муж для Юлии?!

Дверь, ведущая на веранду дома из внутреннего дворика, широко распахнулась, солнце хлынуло в кабинет. Юлия стояла прямо в центре светящегося прямоугольника и улыбалась.

– Гай Марий, – радость вспыхнула в ее глазах.

– Юлия, – он подошел, чтобы приветствовать ее и протянул руку, но когда ее ладошка легла ему на ладонь, замер, будто не зная, что делать с ней, что вообще делать дальше. – Твой отец уже рассказал тебе?

– Да! – улыбка не сходила с ее лица – ни жеманства, ни притворного смущения.

– И ты не возражаешь? – поразился он.

– Я рада, – чтобы уверить его окончательно, она слегка сжала его пальцы, – Гай Марий, Гай Марий, не смотрите на меня так испуганно. Я действительно счастлива!

Он освободил левую руку из-под складок тоги и накрыл сверху ее руки, любуясь правильными овалами ногтей и нежным цветом ее пальцев.

– Но я старик!

– Тогда я должна буду полюбить старика, потому что вы мне очень нравитесь.

– Я? Вам?

Она сверкнула глазами.

– Конечно! Иначе я не согласилась бы выйти за вас замуж. Мой отец – отнюдь не тиран. Все, на что вы могли рассчитывать – что я сама захочу выйти за вас. Он не стал бы меня принуждать.

– А вы уверены, что сами себя не понуждаете?

– В этом нет необходимости.

– Наверняка, есть какой-нибудь молодой человек, который вам больше по душе…

– Ни одного. Молодые люди слишком похожи на моих братьев.

– Но… Но… – он напряженно искал возражений, которые могли бы подействовать. – Мои брови!

– Мне кажется, что они великолепны!

Он вдруг почувствовал, что краснеет и бессилен удержаться, теряя остатки самообладания: наконец, он понял, что, несмотря на всю ее выдержку и самообладание, она еще ребенок и не понимает его сомнений.

– Твой отец сказал, что мы можем пожениться в апреле, перед твоим днем рождения. Ты согласна?

– Не возражаю, конечно. Но мне бы хотелось перенести этот день на март, если вы оба согласитесь. На день празднеств в честь Анны Перенны.

Праздник, выпадающий на первое полнолуние марта, был тесно связан с луной и со старым Новым годом. Сам день относился к числу счастливых, но следующий за ним сулил беды.

– Ты не боишься злых духов, правящих первым днем твоего замужества?

– Нет. Свадьба с тобой несет только добрые предзнаменования.

Взяв Мария под руку, она лукаво взглянула на него:

– Нас оставили ненадолго. Давай проясним еще один маленький вопрос, пока мать не пришла. О моем приданом…

Ее улыбка внезапно погасла, глаза стали серьезны.

– Не думаю, что наши отношения сложатся несчастливо – ничто не внушает мне сомнений в твоей порядочности, то же ты найдешь и во мне. Пока мы сможем уважать друг друга, мы будем счастливы. Однако, моя мама – крепкий орешек во всем, что касается ее детей, а мой отец всегда так или иначе соглашается с ней. Мама считает, что мне следует иметь хоть какое-то приданое на случай развода. Мой отец и так уже слишком ошеломлен твоей щедростью – он никогда не отважится попросить еще о чем-то. Я сказала, что сама поговорю с тобой. И решила сделать это до маминого прихода: как бы не наговорила лишнего… В ее взгляде не было ни алчности, ни мольбы – лишь ожидание. – Можно ли отложить некую сумму, чтобы успокоить маму? Не думаю, что нам грозит когда-нибудь развод, этими деньгами мы сможем пользоваться вместе. Если же все-таки разведемся – деньги станут моими.

Она была прекрасным законником – истинная римлянка! Все фразы очень точно подобраны, кристально-ясны и дипломатично мягки – насколько возможно.

– Я думаю, это вполне сгодится! – улыбнулся он.

– Можешь быть уверен – я не потрачу ни сестерция, пока мы женаты! Ты убедишься в моей честности.

– Делай как хочешь, но сдерживать себя ни к чему. Я дам тебе, сколько потребуется, пользуйся на здоровье – буду лишь рад.

Она сдержала смешок:

– Тебе повезло, что выбрал меня, а не Юлиллу. Но благодарю тебя, Гай Марий, я предпочитаю оставаться верной своему слову, – ее голос звучал мягко, но непререкаемо. Она подняла лицо, глядя ему в глаза:

– Ты не хочешь поцеловать меня, пока мама еще не пришла?

Рассуждения о приданом не так смутили его, как эта просьба-предложение. Он почувствовал, как важно не разочаровать девушку, не сделать ничего такого, что оттолкнуло бы ее. Что знал он о поцелуях, об искусстве любви? Плевать ему было, что думают его случайные любовницы о его поцелуях и ласках. Знать бы, чего может девушка ждать от первой близости с мужчиной? Сжать ли ему ее гибкое тело в объятьях и поцеловать страстно, горячо, будто припадая пересохшими губами к прохладному источнику? Или лучше лишь слегка коснуться губ? Страсть или сдержанность выбрать, когда ставкой является будущее? Чего она ждет, загадочная Юлия? Чего она хочет? Все, что он знает: следует ей услужить.

Он приблизился и, не отпуская ее рук, слегка наклонил голову. Губы ее были плотно сжаты; казалось, они обтянуты нежнейшим шелком. Взглянув на них, Гай Марий закрыл глаза и отдался на волю судьбы. И оказалось, именно этого она хотела и ждала. Цезарь и Марция воспитывали дочерей хоть и без особых строгостей, но всегда под надежным присмотром, отчего они приобрели стремление к изяществу и утонченности, но оказались почти абсолютно несведущими в некоторых вопросах.

Гай Марий, поцеловав невесту, готов был отпрянуть, но она тут же обняла его, прижавшись всем телом в ожидании новых ощущений. Юлия слегка приоткрыла губы, Марий обнял ее свободной рукой за талию, почти теряя голову. Плотная тога мешала еще большей близости, чего уже оба хотели. И, может на счастье, в этот момент вошла Марция.

Вошла она бесшумно, но застала уже лишь объятия и его губы у ее щеки.

Никто из них не смутился. Гай Марий и Юлия спокойно отошли друг от друга и посмотрели на Марцию, которая – подумал Марий – выглядела рассерженной. Род Марции был не так древен, как род Цезаря, отсюда и высокомерие, и Гай Марий не ошибся, узрев на ее лице тень недовольства: как же, ее Юлию отдают не ровне ей по кровям, пусть бы не столь богатому, как этот помещик из глубинки. Однако он был слишком счастлив и попытался смягчить недовольство своей будущей тещи, которая всего-то на пару лет была моложе его. Она, конечно, по-своему права: Юлия заслуживала более достойной пары, чем он – с его происхождением, репутацией, возрастом. Однако, он вовсе не собирался кому-нибудь Юлию уступать! Нет, скорей он постарается доказать Марции, что Юлия делает не худший выбор!

– Я спросила о приданом, мамочка… Мы все уладили.

Марция почувствовала некоторую неловкость:

– Эта затея моя, а не дочери или мужа.

– Я понимаю, – склонил голову Марий.

– Вы оказались очень щедры. Благодарю вас, Гай Марий.

– Что вы, Марция. Это вы были невероятно щедры: Юлия – сокровище.

Настроение, охватившее Гая Мария в доме Цезаря, не покидало его. Выйдя из их дома, он направился к лестнице Весталок, где повернул направо и, обойдя небольшой круглый храм Весты, пошел по узкому проходу между Регией и домом Верховного Жреца. Проход вывел его на Виа Сакра, от которой уходила вверх улочка, называемая кливус Сакер.

Он быстро поднялся по ней, торопясь попасть на Жемчужный портик, пока купцы не закрыли лавки. Большое здание с открытой колоннадой, обрамляющей центральный квадрат, использовалось купцами, торговавшими жемчугом. Отсюда и пошло его название. После войны с Ганнибалом в Риме был издан закон, по которому женщинам запрещалось носить много драгоценностей, в результате им приходилось украшать себя безделушками попроще.

Марий хотел купить для Юлии жемчужину. Он точно знал, где можно выбрать достойный подарок: у Фабриция Маргариты. Прозвище это он носил не случайно: дед его, Марк Фабриций первый, считался основателем торговли жемчугом. Он открыл лавку, полную перлов речных и морских. Сначала жемчуг здесь был и мелок, и темноват. Однако с течением времени Марк Фабриций наладил связи с Египтом и Арабской Набатией, откуда стали привозить жемчужины океанские. Первые поставки не отличались ни количеством, ни регулярностью, зато теперь это был настоящий товар: кремово-белый, матовый. Дело ширилось, и постепенно Марк Фабриций открыл для себя моря вокруг Индии и остров Тапробан. Тогда же к его имени пристало прозвище – Маргарита. Он сделался монополистом. К нынешнему дню внук его – тоже Марк Фабриций Маргарита – сумел поставить дело так, что богатый человек смело шел за жемчугом именно к нему.

Конечно, нашлось в его лавке кое-что и для Гая Мария. Но тот не унес покупку с собой: решил заказать золотое колье с жемчужинами. Ювелиру потребуется несколько дней… Новизна этого желания – одарить какую-то женщину – захватила все его и без того уже взбудораженного и поцелуем, и согласием Юлии. Гай Марий не слишком разбирался в женщинах, но прекрасно понимал, что Юлия – не из тех, кто готов раздаривать поцелуи налево и направо, и сама мысль, что ему отдает свое сердце такое чистое, юное и благородное существо, переполняло старого вояку благодарностью и желанием одарить ее в ответ самым дорогим и прекрасным, что есть в этом мире. Она – его бесценный перл, и следует подарить ей лучший жемчуг, слезы тропической луны, упавшие в глубочайший из океанов. Он должен найти для нее индийский алмаз – большой, с земляной орех, и несокрушимый;…и красивые зеленые смарагды с голубыми искрами в глубине – такие привозят из северной Скифии… и сверкающие красные, как кровь, карбункулы…

Грания, конечно, была дома. А где же еще? Каждый день она терпеливо ждет, не придет ли муж к обеду или ужину. Но если муж не торопится, обед начинается в урочный час. Грания сама расправлялась с дорогими и изысканными кушаньями, хотя в одиночку это бывало нелегко, и часто приходилось потом посылать слуг за рвотным…

Кулинарные шедевры их повара Гай Марий редко мог оценить: не часто он обедал дома. Зато Грания отдавала им должное с восторгом, неведомым самому Эпикуру. Если же Марий оставался дома, он почти с отвращением смотрел на всю эту роскошь. Как большинство военных, он предпочитал изрядный ломоть хлеба и такой же кусок мяса, или вовсе мог раз-другой пропустить обед. Еда лишь питала его тело, но удовольствия не приносила. И если после стольких лет их совместной жизни Грания так и не поняла его привычек, то это лишний раз говорило о пропасти, что легла между ними.

То, что должно было сейчас произойти, волновало Мария, хотя он и не испытывал привязанности к своей жене. В их отношениях он всегда винил себя, поскольку знал, что она ждет от замужества мирной размеренной жизни, возни с детьми и с разносолами; ее удовлетворила бы жизнь в Арпинуме, с поездками в Путеоли, да, возможно, на недельку в Рим. Но с самой первой ночи с нею Марием овладела такая скука, что он уже не мог заставить себя относиться к жене с симпатией. Она не была уродиной, скорее наоборот: ее круглое румяное личико казалось ему порой даже красивым, особенно широко раскрытые огромные глаза и маленькие пухлые губы. Ни груба, ни сварлива, она тоже не была, постоянно старалась доставить ему удовольствие, услужить. Дело было совсем в другом – она не могла удовлетворить его запросы, ему было мало иметь жену, которая с готовностью подливает испанское в его кубок или берет уроки модных танцев.

Особенно удручало Гая Мария то, что несмотря на все попытки, Грания так и не смогла выяснить, почему муж избегает ее. Он и сам не знал, почему – как же мог он ей объяснить? Настоящая мука!

Первые лет пятнадцать она еще старалась сохранять фигуру, которая от природы была неплоха – полная грудь, узкая талия, широкие бедра; она сушила волосы на солнце, чтобы добавить в их темноту немного рыжины; ее теплые карие глаза всегда были подведены стибиумом; следила она и за чистотой тела.

Этим зимним вечером слуга, сам того не зная, открыл дверь новому Гаю Марию – человеку, который, наконец, нашел ту женщину, какая ему нужна. Мысленно Гай Марий невольно сравнивал Гранию и Юлию. Разительный контраст! Грания – скучная, необразованная, слишком приземленная – могла быть подходящей женой для землевладельца. Юлия – аристократка, умная, красивая, думающая – являла собой идеальную супругу консула. Подыскивая ему пару, родители думали, что сын пойдет по их стопам; исходя из этого и был сделан выбор. Однако Гай Марий оказался птицей высокого полета – и из Арпинума улетел. Любитель приключений, честолюбивый и образованный воин, с богатым воображением и широким кругозором, он быстро выдвинулся, пошел на повышение, может теперь пойти и дальше – теперь, после союза с Цезарем. Юлия, только Юлия ему под стать – он давно мечтал о такой.

– Грания, – позвал он, сбрасывая тогу на пол, выложенный цветной мозаикой, и топча дорогую ткань, не в силах дождаться, пока слуга выдернет ее из-под ног господина.

– Да, дорогой, – Грания тут же прибежала на его зов из своих покоев. Лицо еще не разгладилось после сна – на нем отпечатались складки подушки; она уже давно перестала обращать внимание на свой внешний вид, скрашивая постоянное одиночество сладостями и засахаренными фигами.

– Пройдем в таблинум.

Она быстро привела себя в порядок и поспешила за ним.

– Закрой дверь, – он уселся на свое любимое кресло у большого стола, предоставив ей место напротив, где обычно сидели его клиенты.

– Слушаю, дорогой, – в голосе ее не было страха – он не бывал к ней жесток, лишь равнодушен.

Он нахмурился, вцепившись в подлокотники из слоновой кости. Она так любила его руки, нежные и сильные, с длинными пальцами и широкими ладонями – он так хорошо умел владеть ими… Склонив голову, она смотрела на Гая Мария, странного человека, который вот уже почти двадцать пять лет был ее мужем. Он по-прежнему красив, – решила она уже в который раз. Любит ли она его? Как знать… Через столько лет брака она, наконец, поняла, что он так и остался загадкой. Гнев, ненависть, печаль, жалость к себе – слишком многое смешивалось в ее душе, туманя рассудок. Уже забылось что-то, что-то мучило еще – ей уже сорок пять, менструации прекратились, она никогда не сможет родить… Последнее время она даже стала возносить молитвы к Ведиовису – богу подземного мира, сумерек, разочарования.

Марий приготовился говорить, его губы слегка приоткрылись, и стала видна их природная чувственная полнота – обычно он делал усилие, придавая жесткую линию рту. Грания слегка подалась вперед.

– Я даю тебе развод, – сказал Гай Марий и достал пергаментный свиток, где записал сегодня утром свое решение.

До Грании с трудом доходил смысл его слов. Вперясь в пергамент, она молчала. Потом перевела глаза на мужа.

– Почему? Что я сделала?

– Ты не была и не стала подходящей для меня женой.

– Тебе потребовалось двадцать пять лет, чтобы понять это?

– Нет. Я знал это с самого начала.

– Почему же ты не развелся со мной тогда?

– Тогда это не имело значения.

Оскорбление за оскорбление, унижение за унижение! Пергамент задрожал в ее руках, она отбросила его и энергично встряхнула руками.

– Тебе никогда не было до меня дела. Даже развестись со мной считал ниже своего достоинства… Что же изменилось теперь?

– Я хочу опять жениться. Она почти закричала:

– Ты?!

– Да, я. Я собираюсь взять в жены дочь сенатора из очень древнего патрицианского рода.

– Боже, Марий! Ты, презирающий всех этих выскочек?..

– Да нет же! – он тоже вышел из себя, подстегиваемый чувством вины. – Просто потом я смогу стать консулом.

Пламя негодования погасло в ее глазах, задутое холодным ветром логики. Что тут можно возразить? Разве можно проклясть за это? Жизнь есть жизнь… Он не раз обсуждал с Гранией свои планы, но ни разу не сказал об изнанке политики. Она жаждала поддержать его, готова была ради него на все. По мере возможности пыталась поговорить с теми ноблями, которые имели хоть какое-то влияние в Сенате. Но что она могла, Грания из Путеоли? Если бы он оставался провинциальным землевладельцем, она, дочь купца, еще подошла бы ему, а так… Богатые, они были из нищих в глазах римских ноблей. К тому же, ее семья не имела римского гражданства.

– Я поняла, – бесцветным голосом произнесла Грания.

Он не хотел причинять ей еще большую боль, не стал пока лишать ее крова – слабый росток нежности к жене все же взошел где-то в глубине души Гая Мария. Потому он в подробности и не стал вдаваться – пусть пребывает в уверенности, что муж всего лишь делает ловкий политический ход.

– Мне очень жаль, Грания.

– Мне тоже, мне тоже, – ее опять начало трясти, но на этот раз – от мысли о соломенном вдовстве, о еще большем одиночестве. Она не могла себе представить жизнь без Гая Мария…

– Если быть честным, это не я, а мне предложили союз. Сам я его не искал.

– Кто она?

– Старшая дочь Гая Юлия Цезаря.

– Юлия?! Это очень высоко! Ты станешь консулом, Гай Марий!

– Я тоже так думаю, – Гай Марий повертел в руках свое любимое красное перо, разглядывая маленькую пурпурную бутылочку с промокательным песком и чернильницу из полированного аметиста.

– Ты заберешь, конечно же, свое приданое – этого более, чем достаточно для спокойной жизни. Ты никогда не трогала эти деньги, я смог поместить их в выгодное предприятие, и теперь сумма значительно возросла.

Гай Марий прокашлялся.

– Мне кажется, что тебе лучше жить поближе к семье. Переберись в дом брата, который стал главой семейства после смерти твоего отца.

– Ты не дал мне возможности заиметь детей! Как я хочу ребенка!

– Будь я проклят, но я рад, что это так! Наш сын был бы моим наследником, и тогда женитьба не принесла бы желаемого результата, – он чувствовал, что никогда не сможет сказать Грании правду. – Будь благоразумна! Будь у нас дети, они бы уже выросли и жили бы собственной жизнью. Тебе бы это не помогло.

– По крайней мере меня радовали бы внуки, – слезы текли из ее глаз. – Я не хочу оставаться совсем одна!

– Я не раз говорил уже тебе – заведи собаку, – Гай Марий не думал ее обидеть – лишь давал совет… Немного поразмыслив, он добавил: – Кроме того, ты можешь снова выйти замуж.

– Никогда.

Он пожал плечами.

– Дело твое. Все необходимое ты получишь: я куплю тебе небольшую виллу в Кумее. Кумей недалеко от Путеоли – ты часто сможешь навещать своих родных и забудешь об одиночестве.

Надежды не оставалось.

– Благодарю тебя, Гай Марий.

– Не благодари! – он поднялся и обошел вокруг стола, чтобы помочь ей встать, поддержав за локоть.

– Скажи управляющему о переменах… Подумай, кого из рабов возьмешь с собой. Я же пошлю кого-нибудь присмотреть приличную виллу в Кумее. Я куплю ее на свое имя, но никогда не стану вмешиваться в твои дела, пока ты жива и не вышла замуж… Хорошо, хорошо! Я знаю, что ты хочешь мне сказать, – что ты никогда не выйдешь больше замуж. Однако любители легкой добычи наверняка слетятся к твоему дому, как мухи на мед. Ты ведь еще ничего…

Гай Марий довел Гранию до покоев и немного задержал ее в дверях.

– Я надеюсь, что ты выедешь послезавтра или около того… Может придти Юлия, чтобы осмотреть дом перед тем, как переехать сюда окончательно. Свадьба состоится недель через восемь, у меня слишком мало времени, чтобы успеть кое-что переделать в доме по ее вкусу. Мне надо торопиться. Но не могу же я пригласить ее, пока ты здесь.

Она подняла глаза, чтобы спросить его – хоть о чем-нибудь, о чем угодно, – но он уже повернулся к ней спиной и удалился четкой поступью воина.

– К обеду не жди, – бросил он через плечо. – Мне необходимо встретиться с Публием Рутилием Руфом. Едва ли вернусь рано. Ложись без меня.

Что ж, это произошло. Ее совсем не расстраивало то, что она должна будет уехать из этого огромного дома – она всегда ненавидела и дом этот, и весь этот беспорядочный город. Зачем было обосновываться на сыром и мрачном северном склоне Аркса Капитолия – всегда было для нее неразрешимой загадкой, хотя она и знала, что эта часть города считается наиболее престижной. Но ведь здесь почти не было соседей, которым можно бы нанести визит! Вокруг жили, в основном, богатые купцы, не интересовавшиеся ничем, кроме своих сделок.

Грания кивком подозвала слугу, стоящего у дверей в ее покои.

– Пригласите ко мне управляющего.

Управляющий не замедлил явиться. Это был замечательный человек – грек из Коринфа, который смог получить прекрасное образование, а затем продал себя в рабство, чтобы получить римское гражданство… если Фортуне будет угодно.

– Страфант, хозяин дал мне развод, – сказала ему Грания, ничуть не смущаясь, да ничего стыдного в этом не было. – Я должна покинуть дом послезавтра утром. Проследите, чтобы упаковали мои вещи.

Он низко поклонился, не выдав любопытства. А ведь ему всегда казалось, что попал он в услужение к супружеской паре из тех, что распадаются только со смертью одного из супругов – монотонность их быта скрепила союз крепче смолы.

– Возьмете с собой кого-нибудь из слуг, госпожа? – он не сомневался, что сам он останется здесь, поскольку принадлежал Гаю Марию.

– Повара, конечно. И всю кухонную прислугу, а то повар, боюсь, станет скучать… И служанок. И портниху. И девушку, которая ухаживает за моими волосами. Еще банщиков и обоих мальчиков-слуг, – она замолчала, не зная, кто еще ей нужен или просто нравится.

– Как скажете, госпожа, – управляющий тут же вышел, спеша сообщить новость остальным слугам, особенно на кухне: этот знаменитый кулинар вряд ли обрадуется известию, что ему придется Рим променять на Путеоли.

Грания прошлась по своей просторной спальне, от нечего делать разглядывая то, что в ней находится: косметику на туалетном столике и большой сундук, отделанный перламутром, в котором хранились бережно собираемые детские вещи, когда-то дарившие ей надежду, а теперь заставляющие страдать от собственной невостребованности.

Ни одна женщина в Риме не выбирала и не покупала мебель, но теперь Гай Марий дал ей такую возможность. Глаза Грании просветлели, слезы высохли – лишь еле заметные дорожки сохранились на щеках. Господи, послезавтра она уедет из Рима; Кумей – место спокойное, тихое. Завтра она отправится за покупками для своего нового дома! Сможет купить, что захочет! Завтрашние заботы не оставят времени на раздумья, на самоистязание… Многие беды сразу отошли для нее на второй план. Предвкушение новизны поможет ей пережить нынешнюю ночь – перед Гранией замаячил призрак нового будущего.

– Береника! – позвала она служанку и распорядилась подавать обед.

Она приготовила бумагу, чтобы составить список покупок, и стала готовиться к обеду: дела подождут. Тут она вспомнила, о чем еще говорил Гай Марий: да, она купит собаку! Собака будет первым пунктом в ее списке.

Эйфория продолжалась весь обед; затем шок прошел, и боль в ней очнулась. Грания вцепилась обеими руками в волосы; она издала протяжный стон: слезы хлынули из глаз. Слуги незаметно вышли, оставив ее в столовой одну, простертую на роскошном покрывале, наброшенном на ложе.

– Вы только послушайте ее! – проворчал повар, раскладывая по местам многочисленные тарелки, горшки, черпаки; голос госпожи отчетливо слышался даже в его владениях в дальнем конце перистиля. – Чего она так убивается? Меня удивляет только одно – почему она оставалась здесь все это время, толстая старая сова!

ГЛАВА VI

Управлять провинцией Африка выпало Спурию Постумию Альбину. Сутки спустя он вывесил свой стяг на мачте корабля. Значит принц Массива направится в Нумидию.

У Спурия Альбина был брат, Авл, на десять лет моложе его, он вошел в Сенат недавно и теперь собирался делать себе имя. Поскольку Спурий Альбин покровительствовал Массиве, своему новому клиенту, то Авл Альбин должен был сопровождать Массиву по Риму, представляя его римлянам, и советовать ему, кому и что необходимо послать в дар, чтобы быть принятым в домах. Как и большинство отпрысков царского дома Нумидии, Массива был хорошо сложен и весьма привлекателен; незаурядным умом, умением расположить к себе. Массива многим пришелся по вкусу. Главным для него было не утвердить законность своих претензий на трон, а, скорее, попытка перетянуть римлян на свою сторону; официальное мнение Рима складывалось и из противоборства соперников в Сенате, и из тайных сговоров, и из личных мнений.

В конце первой недели нового года Авл Альбин представил дело Массивы в Сенате, что нумидийский царевич хочет вернуть трон законным наследникам. Речь Авла была великолепна, и встретили его тепло. Все Цецилии Метеллы бурно одобрили ее громкими аплодисментами. Сам Марк Эмилий Скавр выступил в поддержку Массивы. Он заявил, что пора решить давнюю проблему Нумидии и исправить положение. Трон необходимо вернуть истинным царям, а не оставлять человеку, чье происхождение вряд ли позволяет ему править целой страной, человеку, который взошел на трон, не брезгуя убийствами и взятками. Еще до того, как Спурий Альбин закрыл собрание, большинство сенаторов уже склонялось к тому, чтобы проголосовать за низложение нынешнего царя и за замену его Массивой.

– Положение скверное, – рассказывал Югурте Бомилкар. – Меня уже не приглашают на ужины. Наши люди уже ничем не могут помочь нам – их никто не хочет слушать.

– Когда Сенат собирается для голосования? – тихо спросил царь.

– Перед февральскими календами – через семь дней.

– И все они против меня?

– Да, господин.

– В таком случае, бессмысленно действовать способами, к которым Рим привычен. Буду поступать по-своему – как привык в Нумидии!

Дождь кончился, небо расчистилось, и над их головами засветило маленькое зимнее солнце. Как хотел бы Югурта подставить сейчас лицо под теплый ветер родины, погрузиться в нежный покой своего гарема; он устал без выжженных солнцем нумидийских равнин. Пора возвращаться! Самое время вернуться, чтобы собрать и привести в боевую готовность армию. Ведь именно этого римляне боятся!

Он прошелся вдоль колоннады, опоясывающей огромный перистиль, затем увлек за собой Бомилкара к фонтану, звучно разбрасывающему струи:

– Ни одна живая душа не должна нас услышать. Бомилкар слушал с напряженным вниманием.

– Массива должен уйти из мира живых.

– Здесь? В Риме?

– Да, и в течение этих семи дней. Если он останется жив, Сенат проголосует за него. Нам будет труднее. Нет Массивы – нет голосования. Мы выиграем время.

– Я сам убью его!

Однако Югурта покачал головой:

– Нет! Нет! Убийцей должен стать римлянин. Найди такого человека.

Бомилкар ошеломленно уставился на него:

– О, государь! Мы же в чужой стране! Мы не знаем ни где, ни как найти нужного человека!

– Спроси у кого-нибудь из соглядатаев. Обязательно найдется такой! А может, кто-то из них сам?..

Это уже было что-то конкретное. Бомилкар покопался в памяти, теребя бородку.

– Агеласт, – произнес он наконец. – Марк Сервилий Агеласт. Он родился и вырос здесь – его отцом был римлянин. Но в его груди бьется нумидийское сердце. Мать его – нумидийка.

– Что ж, тогда действуй.

Агеласт был ошеломлен, как и Бомилкар при разговоре с царем.

– Здесь? В Риме?

– Не только здесь, но и в течение семи дней. Едва Сенат проголосует за Массиву – а так и будет! – в Нумидии вспыхнет гражданская война. Югурте не позволят уехать, ты и сам знаешь. Даже если он захочет, Гэтули не допустит этого.

– Но я не могу даже представить себе, как это сделать.

– Тогда сделай сам!

– Я не могу! – воскликнул Агеласт.

– Нужно! В таком городе, как Рим, масса людей, которые за деньги готовы убить.

– Конечно есть! Половина обитателей городских трущоб, если быть честным. Но у меня нет связей на римском дне, я не знаю ни одного из пролетариев! Не могу же я подойти к первому встречному и, показав ему мешок с золотом, приказать: убей царевича из Нумидии!

– А почему бы и нет?

– Он может донести на меня городскому претору – вот почему!

– Если покажешь золото – думаю, что ему и в голову не придет донести. В этом городе все покупается и продается.

– Может быть это и так, но я не решаюсь проверять твои слова на деле…

С этими словами Агеласт ретировался. Уломать его не удалось.

Кто в Риме не знает, что такое Сабура! Она – позор Рима, его беда. Поэтому Бомилкар отправился туда, одетый как можно скромнее и без эскорта. Как всякий приезжий, Бомилкар был предупрежден о том, что не следует ходить в кварталы на северо-востоке от Форума. Теперь он понял, почему.

Первое, что здесь бросалось в глаза – люди. Так много людей Бомилкар не видел больше нигде. Они переговаривались в окнах стоящих вплотную друг к другу домов, они, толкаясь, прокладывали себе путь в толпе; грубые и злые, они были готовы сражаться насмерть за место под солнцем.

И – грязь. Грязь везде и всюду. С непривычки Бомилкар шарахался от встречных, избегал коснуться стен, покрытых разводами липкой грязи. И как это римляне не дали сгореть этому району, зачем спасали его на пожарах? Ничто и никто здесь не стоил спасения.

Набравшись решительности, Бомилкар углубился в трущобы, стараясь не удаляться от Большой Субуры – главной улицы: сверни в одну из боковых улочек – и уже никогда не выберешься. Постепенно брезгливость уступала место удивлению. Он начал замечать жизнестойкость и силу местных жителей.

Язык, на котором говорила Субура, представлял собой смесь латыни, греческого, арамейского: арго, которое невозможно понять, если вырос не здесь. По крайней мере нигде в Риме Бомилкар не слышал такого наречия.

Повсюду виднелись лавчонки, соперничающие друг с другом в умении завлечь покупателей, отовсюду слышался звон пересчитываемых монет. В лавках можно было купить практически все – где хлеб, где вино, где свечи; особенно запомнились Бомилкару те, в которых лампы соседствовали с печными горшками, а булавки – с кровоточащим мясом. Встречались здесь и мастерские – в общем гаме ухо различало удары молота по наковальне или шум давильни, доносившийся из-за плотно закрытых ворот или из боковых улочек. Как только здесь люди живут?

Еще более многолюдными казались маленькие площади на перекрестках. Он только диву давался, как местные умудрялись в этой давке портомойничать в каменных бассейнах фонтанов и сновать с кувшинами воды. Сирта – столица Нумидии, которой Бомилкар всегда гордился – теперь представлялась ему большой деревней по сравнению с Римом. Даже Александрия вряд ли могла произвести на свет что-то Субуре сродни.

Казалось, самое интересное скрывалось в самых недрах Субуры, но Бомилкар все не мог решиться свернуть с главной улицы, да и не хотел. Все вокруг менялось ежесекундно: декорации, актеры, сюжеты.

Конечно, были и места, где люди собирались посидеть за стаканом вина, убивая досуг. Продвигаясь вперед, он заметил островки относительного спокойствия у перекрестков. Выйдя на один из них, Бомилкар решил, что лучшего места ему не найти. Тут и разговор завязать было легче.

Перекресток, образовывающий треугольную площадку, находился на пересечении Большой Субуры, Малой Субуры и викуса Патрициев. Важный пятачок: в центре – фонтан и открытый алтарь.

Бомилкар вошел в небольшой кабачок на углу, пригнув голову, чтобы не удариться о низкую притолоку. Все повернулись в его сторону. Разговоры смолкли.

– Прошу прощения, – бесстрашно начал Бомилкар, стараясь разобраться, кто из уставившихся на него – вожак. Ага! Пожалуй, вон тот, в дальнем левом углу! Он определил его без труда: большинство, внимательно осмотрев путника, явно чужеземца, повернулись в тот угол, будто за приказом. Лицо, скорее латиняна, чем грека, принадлежало человеку небольшого роста, лет тридцати пяти на вид. Бомилкар повернулся к нему и, глядя прямо в глаза, представился. Латинский его был слишком неуклюж, он предпочел говорить по-гречески:

– Прошу прощения, что своим вторжением невольно нарушил границы ваших владений. Я искал местечко, где можно спокойно посидеть за стаканчиком вина. Жажда замучила.

– Приятель, это местечко – наше, – откликнулся предводитель на вполне сносном греческом.

– Разве этот кабачок не общественный?

– Не в Субуре, приятель. Раскрой глаза! Топай-ка лучше на виа Нова.

– Да, я такую улицу знаю, но я – приезжий, мне всегда казалось, что нельзя по-настоящему узнать город, не побывав в самых многолюдных его районах, – Бомилкар искусно разыграл из себя человека, раздираемого и любопытством, и высокомерием.

Вожак оглядел его с головы до ног, что-то обдумывая:

– Ты так хочешь выпить, приятель?

Бомилкар почувствовал, что надо действовать решительно:

– Так хочу выпить, что готов угостить кого-нибудь еще!

Вожак спихнул с места своего соседа и указал Бомилкару на табурет.

– Если мои уважаемые коллеги согласны, мы могли бы принять тебя в почетные члены нашего клуба. Садись, приятель, в ногах правды нет. А теперь все, кто за то, чтобы этот человек стал почетным членом, пусть скажут «айе».

– Айе! – раздался хор голосов.

Бомилкар, собираясь расплатиться за вино, вытащил из потайного кармана кошелек, в котором позвякивали серебряные денарии. Была не была: если не убьют, чтобы завладеть кошельком, так сойдутся с ним ближе.

– Можно? – обратился он к вожаку.

– Бромидий, вынеси-ка гостю и всем нам вина получше и побольше.

Бомилкар открыл кошель:

– Этого хватит?

– Чтобы купить по порции на всех – вполне. Бомилкар насыпал еще десяток.

– А несколько порций?

По помещению пронесся восхищенный вздох. Бромидий сгреб монеты и вместе с тремя своими помощниками исчез за дверью. Бомилкар протянул руку вожаку:

– Меня зовут Юба.

– Луций Декумий, – ответил крепким пожатием тот. – Юба! Странное имечко?

– Мавританское. Я оттуда.

– Маври – чего? Где это?

– В Африке.

– В Африке? – с таким же успехом Бомилкар мог назвать Гиперборею.

– Это очень далеко от Рима, – объяснил почетный член. – Еще дальше, чем Карфаген.

– А, Карфаген! Почему же ты сразу не сказал это? – Луций Декумий с любопытством посмотрел на лицо приезжего. – Я думал, что Сципион Эмилиан не оставил там никого в живых.

– Он и не оставил. Но Мавритания – это не Карфаген, это еще дальше на запад. Просто обе страны в Африке, – терпеливо стал объяснять Бомилкар. – Карфаген сейчас – провинция Рима. Туда каждый год отправляется один из консулов. В этом году поедет Спурий Постумий Альбин.

Луций Декумий усмехнулся с презрением:

– Консулы? Они приходят и уходят, приятель, приходят и уходят. В Субуре же не меняется ничего – ведь консулы живут не здесь. Но если ты, приятель, признаешь, что Рим – превыше всего на свете, ты будешь принят Субурой гостеприимно.

– Поверь мне, я знаю, что такое Рим! – с чувством произнес Бомилкар! – Мой господин – царь Бокх – послал меня в Рим, чтобы просить у Сената чести зваться другом и союзником народа Рима.

– Да что ты говоришь!

В этот момент в комнате появились согнувшиеся под тяжестью бутылок Бромидий и его помощники. Бромидий стал разливать вино, начав, как всегда, с Декумия, но тут же получил от него затрещину.

– Где ты растерял свои манеры? Сначала налей тому, кто заплатил, а не то!..

Бомилкар взял кружку и, подняв ее, произнес речь:

– Здесь – самое лучшее место и самые лучшие люди, каких мне только довелось встретить в Риме! – он одним глотком осушил содержимое стакана. О, Боги! Да у них должны быть стальные желудки.

Вскоре подоспела и еда – винегрет из корнишонов, лука и земляных орехов, пучки сельдерея и петрушки, груда соленой рыбы. Но попробовать хоть что-нибудь – у Бомилкара мужества не хватило.

– За тебя, дружище Юба! – провозгласил Декумий.

– Юба-а! – вторили ему остальные, по-доброму пересмеиваясь.

За какие-то полчаса Бомилкар узнал о римском простонародье даже больше, чем рассчитывал. То, что он при этом гораздо меньше знал о рабочем люде Нумидии, не пришло ему в голову. Все члены этого клуба хлеб добывали в поте лица; оказалось, что в другие часы кабачок осаждает другая компания, пока эти работают, а работают они по восемь часов. Многие из них на затылках носили отметину – отличительный знак освобожденного раба. К удивлению своему Бомилкар узнал, что некоторые из них до сих пор остаются рабами, хотя занимают равное положение в кругу работяг, так же трудятся, получают плату, имеют дни для отдыха. Он был удивлен, но его собеседники не видели в этом ничего странного. Бомилкар понял и различие между свободными и рабами: если первый может идти, куда хочет, работать, где хочет и как хочет, то раб принадлежит тому, кто предоставил ему работу он – его собственность и поэтому не может распоряжаться собственной судьбой. В Нумидии все по-другому… Бомилкар не был глуп, он понял самую суть: в каждой стране свое представление о том, как обращаться с рабами.

В отличие от прочих, Луций Декумий был постоянным членом клуба.

– Я тут – старейшина, – рассказывал он, – потягивая вино.

– А что это за клуб? – спросил Бомилкар, всячески оттягивая необходимость опять глотать это пойло.

– А это, приятель, тебе и знать ни к чему. Клуб перекрестка, истинное братство, товарищество… Он отмечен у эдила и городского претора и освящен Верховным Жрецом. Такие клубы были еще во времена царей. Там, где пересекаются большие дороги, собирается великая сила! Истинная компита – силища невообразимая! Представь, что ты – бог, и пялишься сверху сердито на Рим. Дураком надо быть, чтобы надеяться поразить Рим молнией или другой бедой. Видел бы ты Рим с Капитолия! Череда красных крыш – прямо мозаика. Но приглядись внимательно – различишь места пересечения больших дорог: компита! Остальное – только придаток. Да будь ты и богом, тебе не уничтожить весь Рим.

Пару-тройку кварталов – пожалуй. Но потом наткнешься на перекрестки – и тпру! Мы, римляне, умны. Цари создали перекрестки, чтобы защитить город. Перекрестками управляют Лары, их святилища устанавливают на каждом перекрестке прежде фонтанов. Разве не заметил ты алтаря напротив нашего клуба?

– Заметил, – кивнул Бомилкар. – А кто такие Лары? И сколько их?

– О, Лары – они везде! Их – сотни, тысячи! Рим полон Ларами. Да и вся Италия, говорят. Не знаю, хранят ли они солдат – не могу сказать, могут ли Лары переправляться с легионами через моря. Но они повсюду, где в них нужда. Наше же дело – нашего клуба – беречь и хранить наших Ларов. Мы поддерживаем в порядке алтари и совершаем приношения, чистим фонтаны, убираем мусор и падаль, расчищаем завалы, если рухнет какая хибара. Наш праздник приходится на начало нового года и называется Компиталии. Он прошел несколько дней назад, поэтому сейчас и нет у нас денег на выпивку: поистратились, нужно время, чтобы поднакопить жирка.

– Понятно, – сказал Бомилкар, хотя понял не все. Боги римлян казались ему чем-то таинственным. – Вы устраиваете праздник сами для себя и на свои же средства?

– И да, и нет. Кое-что дает городской претор – хватает на пару свиней. Но все зависит от того, кто претором. Некоторые очень щедры, а другой не даст ни асса.

Разговор снова зашел о жизни в Карфагене; абсолютно невозможным оказалось им втолковать, что в Африке еще много других стран и земель: познания в истории и географии исчерпывались обрывками разговоров, услышанных на Форуме. Располагался он не так далеко, но их суждения о политической жизни города были ужасно противоречивы и часто искажены. Они считали, что высший ее расцвет оборвался со смертью Гая Семпрония Гракха.

Наконец, настало время Бомилкара. Члены клуба уже настолько привыкли к присутствию чужака, что перестали его замечать, да и пьяны были изрядно. Однако Луций Декумий оставался все еще трезв и не переставал изучать Бомилкара. Не так он прост, этот Юба, и не случайно он здесь, среди чуждых ему – это заметно – людей. Что-то есть у него на уме!

– Луций Декумий, – Бомилкар склонился к нему, – у меня есть проблема… Не поможешь ли мне?

– Слушаю тебя, приятель.

– Мой царь Бокх очень богат.

– Ну, иначе он не звался бы царем.

– Однако его беспокоит, как бы не потерять свой трон. Отсюда и проблема…

– Та же, что и у тебя, дружище?

– Та самая.

– Чем же могу помочь я? – Декумий вытащил из миски длинное перо лука и медленно стал его пережевывать.

– В Африке все решилось бы просто. Царь отдаст приказ – и человек, обязанный заниматься такими делами, в два счета все утрясет.

– Так… Ну и как же зовут эту проблему?

– Массива.

– Звучит для римлянина куда более подходяще, чем Юба.

– Массива – нумидиец, а не мавританин, – вино немного ударило в голову Бомилкару, делая его еще более красноречивым. – Сложность вся в том, что Массива живет сейчас в Риме. И доставляет нам массу хлопот.

– Понятно, как и кому Рим доставляет неудобства, – в тоне Декумия что-то настораживало.

Бомилкар посмотрел на этого невысокого тщедушного человека и сдержал вздох:

– Мне трудно самому справиться с этой проблемой: я ведь приезжий… Мне нужно найти какого-нибудь римлянина, который согласился бы убить Массиву здесь, в Риме.

Луций Декумий лишь слегка побледнел:

– Это несложно.

– Несложно?

– Купить можно любого, приятель.

– Можешь ли ты посоветовать, к кому обратиться?

– Не нужно никого искать, приятель. – Декумий сплюнул остатки лука на пол. – Я перерезал бы глотки половине сенаторов, чтобы иметь возможность есть устриц, а не лук или петрушку. Сколько будет стоить эта работа?

– Все денарии из этого кошелька, – Бомилкар высыпал содержимое на стол.

– Этого мало за жизнь… вернее за смерть.

– Столько же золотом? Декумий стиснул кулаки:

– Вот это – другой разговор! Можешь поздравить себя, приятель, со сделкой.

Голова Бомилкара качнулась – но не от вина, которое он сумел незаметно вылить на пол.

– Что ж: часть – завтра, остальное – потом.

Он сгреб монеты обратно в кошель. Рука с черными от грязи ногтями придавила его руку с кошельком.

– Оставь его здесь, в залог того, что игра будет честной. И возвращайся завтра. Только жди меня у алтаря. Поговорим обо всем у меня дома.

Бомилкар встал.

– Я буду здесь завтра, Луций Декумий.

Уже у дверей Бомилкар остановился и еще раз взглянул на старейшину клуба:

– Вы когда-нибудь кого-нибудь убивали?

– Об этом болтать – все равно, что подмигивать слепцу. В Субуре не хвастаются.

Удовлетворенный, Бомилкар улыбнулся и вышел. Вторая неделя января прошла под знаком триумфа Марка Ливия Друза, который два года назад занимал пост консула. В тот год он был назначен правителем Македонии и оставался здесь дольше, чем полагалось обычно, успешно завершив приграничную войну против скордисков, очень хитрого и хорошо организованного кельтского племени, то и дело совершавшего набеги на римскую Македонию. Однако Марк Ливий Друз был крепким орешком, скордискам пришлось отступить. Друзу повезло захватить одну из приграничных крепостей, в которой хранилась значительная часть золотого запаса кельтов. Многие правители Македонии удостаивались триумфального шествия – назначение это считалось не из легких. Но все соглашались, что Марк Ливий Друз – самый достойный из всех.

Царевич Массива был гостем консула Спурия Постумия Альбина, которого тот пригласил специально на эти торжества, и потому Массива занимал место, с которого он мог наблюдать все шествие, следовавшее мимо циркуса Максимуса. Массива никогда раньше не присутствовал при таких зрелищах – лишь слышал о них, и был поражен искусством римлян организовывать их, искусством театрального действа. Массива прекрасно понимал по-гречески, поэтому в точности знал, что ему следует делать. Он поднялся со своего места еще до того, как последний легион Друза вступил на арену. Люди из окружения консула вышли через тайную дверь на Форум Боариум и поспешили к Лестнице Какия на Палатине. Ликторы, окружавшие их, выбирали кратчайший путь по почти пустынным аллеям.

Минут через десять Спурий Постумий Альбин и его свита спустились к Лестнице Весталок, поднимающейся над Форумом у храма Кастора и Поллукса.

На вершине лестницы находилась площадка, с которой оба консула и их гости могли наблюдать, как шествие спускается с Велии на виа Сакра, ведущей к Капитолию. Они спешили занять свои места до появления первых рядов колонны, чтобы не обидеть триумфатора своим отсутствием.

– Остальные магистраты и члены Сената – во главе шествия, – пояснил Спурий Альбин царевичу Массиве. – Консулы этого года тоже обычно приглашаются, как и на празднество, которое после шествия устраивает триумфатор в храме Юпитера Величайшего. Однако не пристало консулу принимать любые приглашения. Этот день посвящается самому триумфатору, он и должен выглядеть внушительнее всех – это определяется по числу ликторов. Поэтому консулы всегда наблюдают со стороны – и триумфатор знает об этом.

Царевич сделал вид, что понял, хотя его знание Рима, римлян и всего, что касается их жизни, вряд ли позволяло ему по-настоящему воспринять происходящее. В отличие от Югурты, он впервые покинул пределы Африки…

Как только консулы добрались до подножия Лестницы Весталок, прилегающие улицы заполнились толпами людей. Казалось, весь Рим высыпал из домов, чтобы посмотреть на триумф Друза. Самые отчаянные даже забирались в переулки, прилегающие к Субуре, разнося весть о самом роскошном за все последние годы триумфальном шествии.

В границах Рима ликторы всегда одевали белые тоги; однако сегодня они не слишком выделялись на общем фоне римлян, поскольку весь Рим стал белым – каждый гражданин считал своей прямой обязанностью явиться в белой тоге, а не просто в тунике. Ликторы с трудом расчищали путь консулу и его спутникам. Толпа напирала. К тому моменту, когда они добрались до храма Кастора, толпа уже рассеяла их. Царевич Массива, сопровождаемый личным телохранителем, отстал настолько, что потерял всех из виду. Собственных его телохранителей тоже оттерла толпа.

Этого мгновения и ждал Луций Декумий. Хватило одного удара – быстрого, ловкого, незаметного. Бурное людское течение вынесло его прямо к Массиве, и в тот же миг он вонзил особо заточенное лезвие царевичу под сердце, несколько раз жестко провернул его и тут же исчез – еще до того, как выступила кровь на одежде жертвы и прежде, чем Массива успел бы понять, что произошло и позвал на помощь. Да и не успел бы он – упал, где и стоял. Пока телохранители царевича опомнились и пробились к смертельно раненому господину, Луций Декумий был уже на половине пути к лабиринтам Аргилетума – просто один из римлян, нарядившийся празднества ради в белую тогу.

Прошло почти десять минут, прежде чем догадались доложить о случившемся Спурию Альбину и его брату Авлу, которые уже стояли на подиуме храма. Ликторы мгновенно оградили этот участок земли, разогнав толпу; братья смотрели вниз на мертвое тело – свидетельство их рухнувших планов.

– Этого следовало ожидать. Но нельзя было оскорбить Марка Ливия Друза, не дав ему провести триумф, – Спурий Альбин повернулся к предводителю телохранителей Массивы, которых набирали из гладиаторов, и заговорил по-гречески: – Отнесите царевича в его дом и ждите, когда я приду.

Человек кивнул. Авл Альбин дал тогу, из которой соорудили подобие носилок, тело перекатили на нее, и шесть гладиаторов унесли мертвеца.

Авл не мог сохранять такое спокойствие, как брат: именно для него предназначалась большая часть щедрот Массивы, так что он с нетерпением ждал африканской кампании и возведения царевича на нумидийский трон. Нетерпеливость Авла усиливали непомерное честолюбие и желание со временем превзойти Спурия.

– Югурта! – процедил он сквозь зубы. – Это его рук дело!

– У тебя нет доказательств, – охладил его Спурий.

Они поднялись до конца по Лестнице храма Кастора и Поллукса и уселись на свои места именно в тот момент, когда магистраты и сенаторы появились из-за громады здания, в котором жил Верховный Жрец. Сам дом находился на содержании государства; кроме Верховного Жреца в нем обитали и весталки. Братья были уже захвачены зрелищем: гигантская процессия скатывалась с холма на нижнюю часть виа Сакра, где располагался один из «великих» перекрестков. Спурий и Авл смотрели на это великолепие, совершенно забыв о своих бедах.

Бомилкар и Луций Декумий выбрали для встречи самое неприметное место – небольшую, людную закусочную на углу Большой Лавки; они взяли по пирогу с начинкой из чесночной колбасы, и теперь осторожно ели, стараясь не облиться обжигающим соком.

– Прекрасный день сегодня, приятель, – начал разговор Луций Декумий.

– Надеюсь, он и кончится хорошо…

– Могу поручиться, что в такой день все дела завершаются благополучно.

Бомилкар, не говоря больше ни слова, достал из внутреннего кармана кошелек. Кошелек незаметно перешел из рук в руки. С легким сердцем Бомилкар собрался уходить.

– Благодарю тебя, Луций Декумий.

– Что ты, для меня это было лишь удовольствием! Луций Декумий остался на месте доесть свой пирог до конца.

– Устрицы вместо лука! – громко сказал он и пошел в направлении Субуры легким, веселым шагом, прижимая к груди заветный кошель.

Бомилкар покинул пределы города через ворота Фонтиналис, спеша добраться до кампуса Марция, пока не начала расходиться толпа. Стараясь не встретить никого из знакомых, он вбежал в дом Югурты. Царь сегодня раздобрился и позволил слугам посмотреть на триумф Друза, вручив каждому по серебряному денарию – избавившись от любопытствующих глаз; в доме остались лишь фанатично преданные телохранители и нумидийские слуги.

Югурта сидел, как обычно, на лоджии над входной дверью.

– Все в порядке, – сказал Бомилкар.

Царь крепко вцепился в руку брата и улыбнулся:

– Молодец!

– Все сошло удачно.

– Он точно мертв?

– Тот человек заверил меня в этом.

– Хорошо. Когда мы получим официальное подтверждение, что мой дорогой кузен Массива мертв, надо будет перетолковать с нашими людьми. Мы должны надавить на Сенат, чтобы там признали мои права на трон и позволили мне вернуться домой, – Югурта слегка поморщился. – Не следует забывать, что у меня есть и сводный брат-инвалид, с которым еще придется сразиться, – мой милый и возлюбленный Гауда.

Однако не все, кого созвал на совет Югурта, оказались дома. Марк Сервилий Агеласт, услышав об убийстве царевича Массивы, стал добиваться встречи с консулом Спурием Альбином. Сначала консул ответил через секретаря, что слишком занят. Но Агеласт настоял, чтобы его выслушали, и секретарь позвал брата консула, Авла. Тот, слушая Агеласта, вскипел. Позвали Спурия Альбина, который поблагодарил рассказчика, заставил его поклясться в неложности вести, взял его адрес и вообще был с ним столь любезен, что любой бы растаял – только не Агеласт.

– Действовать станем через городского претора и как можно быстрее, – обратился Спурий к брату. – Дело слишком серьезное, чтобы поручить его Агеласту, я все сделаю сам. Но он может быть полезен, если учесть, что он – римский гражданин. Пусть претор решает, как поступить с Бомилкаром. Без сомнения, он обратится за советом к Сенату. Однако, если я лично встречусь с ним и выскажу ему мнение, что убийство на самом деле совершено неким римским головорезом под влиянием Бомилкара – это придаст претору уверенности. Особенно, если я подчеркну, что Массива был клиентом консула и находился под его защитой. Этого хватит, чтобы Бомилкар был схвачен и осужден римским судом. Преступление и его расследование заставят замолчать сторонников Югурты в Сенате. Ты же, Авл, готовься исполнить приговор, который назначат в суде. Я уверен, что Перегрин обратится ко мне за советом – он ведает всеми делами, связанными с законностью, включая и казусы с иноземцами. Необходимо наставить его на верный путь, а то он захочет защитить Болмикара, дабы не отступить от правил… Так или иначе, Авл, мы должны помешать Югурте получить поддержку в Сенате – и поискать, нет ли другого претендента на трон.

– Вроде царевича Гауды?

– Да, хотя это – не лучший выход. Кроме всего прочего, он еще и сводный брат Югурты. Я полагаю, что Гауда никогда не осмелится обратиться в Рим… Так что мы наверняка сможем добиться побед в Нумидии уже в этом году.

Однако Югурта действовал вопреки всем правилам борьбы, принятым в Риме. Когда городской претор и его ликторы пришли на его виллу, чтобы арестовать Бомилкара по обвинению в подстрекательстве к убийству, царь отказался им выдать своего родича. Он тянул время, доказывая, что поскольку ни жертва, не обвиняемый римскими гражданами не были, то он не видит законных оснований в действиях римских властей. Городской претор отвечал: по решению Сената обвиняемый должен отвечать в римском суде, поскольку явно прибег к услугам римского гражданина. Марк Сервилий Агеласт, всадник, предоставил достаточно доказательств и рассказал, что именно ему первому обвиняемый предложил участие в убийстве.

– В таком случае, – еще пытался сопротивляться Югурта, – единственный, кто имеет право арестовать моего придворного – это претор по делам иностранцев. Мой придворный – не римский гражданин, что выводит его из-под юрисдикции городского претора.

– Вы ошибаетесь, царь. Конечно, это – обязанность претора Перегрина, но полномочия городского претора охватывают территорию и Рима, и его окрестностей в радиусе пяти миль. Так что ваша вилла – в зоне моей юрисдикции. Поэтому будьте добры выдать Бомилкара!

Бомилкар был задержан и помещен в одну из камер в Лавтумийе, где содержатся узники до выяснения приговора. Югурта направил прошение, чтобы Бомилкара отпустили на поруки или, в крайнем случае, переселили в дом какого-нибудь законопослушного гражданина, но получил отказ. Бомилкару пришлось оставаться в тюрьме.

Лавтумией появился несколько веков назад как открытая каменоломня со стороны Аркса Капитолия, и теперь представлял из себя дикое нагромождение каменных глыб на пологой стороне холма сразу за нижним Форумом. Там было устроено несколько десятков камер для узников. Заключенные пользовались определенной свободой внутри стен каменоломни. Стерегли их ликторы, особо опасных – оковы. Обычно тюрьма пустовала, поэтому неудивительно, что весть о появлении там узника – Бомилкара – мгновенно облетела весь Рим. Разнесли ее сами охранники, притомившиеся от безделья.

Луций Декумий был из простых, но не из простаков. Чтобы сделаться старейшиной перекрестка, следовало проявить недюжинные способности. Поэтому, когда слухи о заговоре доползли до Субуры, Декумий сопоставил факты и кое о чем догадался: Бомилкар, а не Юба, нумидиец, а не мавританин… Вот оно что!

И, больше восхищаясь Бомилкаром, чем негодуя на него за обман, Декумий отправился к Лавтумийе, где быстро нашел возможность скользнуть между двумя постами.

– Ах ты, падаль! – запоздало крикнул ему вслед один из ликторов.

– От стервятника слышу, – ответствовал Декумий, уже прорвавшись за колоннаду.

На так называемую коллегию ликторов Рим возложил множество разнообразных обязанностей. Насчитывалось до 300 ликторов, получавших мизерную плату и поэтому зависимых от щедрости тех, кому они служили. Жили они в одном из домов за храмом Ларов Преститов на виа Сакра и находили это место весьма удобным, поскольку неподалеку располагались лучшие в Риме постоялые дворы, где всегда сподручно пропустить стаканчик-другой. Ликторы сопровождали всех магистратов, обладающих империумом, и соперничали за право сопровождать правителя какой-нибудь из дальних провинций. Ликторов выбирали из всех тридцати подразделений Рима, называемых куриями. Несли они и стражу в Лавтумийе и Руллиануме, где осужденные на смерть ожидали последнего часа. Хуже этой обязанности трудно придумать: ни чаевых, ни взяток. Поэтому ни один из ликторов не стал преследовать Луция Декумия в тюрьме: им вменялась лишь охрана дверей, и, видит Юпитер, сверх того усердствовать они не собирались.

– Э-гей, приятель, где ты? – громко крикнул Декумий.

Волосы у Бомилкара встали дыбом, ноги приросли к земле: «Вот оно! Это конец!» Он ждал, что Декумий явится в окружении магистратов и других официальных лиц.

Декумий явился. Но – один. Увидав Бомилкара, в испуге прижавшегося к стене своей камеры / в которой зиял, кстати, довольно широкий лаз, через который вполне мог пролезть человек, но который, казалось, оставался незамеченным Бомилкаром, понятия не имевшим об особом отношении римлян к своим тюрьмам – как и ко всей, впрочем, жизни/, Декумий улыбнулся и вошел в эту лишенную запоров камеру.

– Что случилось, приятель? – спросил он, усаживаясь на один из валунов.

Стараясь унять дрожь, Бомилкар с трудом разжал губы:

– Хватит прикидываться! Я готов: можешь открывать свое истинное лицо!

Не сразу дошел до Декумия смысл его слов. Поняв, Декумий опять улыбнулся:

– Да не волнуйся ты так, приятель, нас никто не услышит – до ликторов шагов двадцать… Я услышал, что ты арестован, вот и пришел узнать, что же случилось.

– Агеласт, – ответил Бомилкар, – Марк Сервилий Агеласт.

– Сделать с ним то же, что и с Массивой?

– Но сможешь ли ты выбраться отсюда? Не понимаешь разве, что они заинтересуются, зачем ты приходил… – простонал Бомилкар. – Если хоть кто-то видел тебя рядом с Массивой, ты – мертвец!

– Все нормально, приятель, все нормально! Хватит причитать! Меня никто никогда не узнает, да и не волнует здесь никого зачем я пришел. Это тебе не парфянская подземная темница! Они тебя запихнули сюда, чтобы потрепать нервы твоему господину. Плевать им, что ты будешь тут делать – хоть на ушах ходи! – и он указал Бомилкару на дыру в стене.

– Я не могу бежать.

– Как угодно, – пожал плечами Декумий. – А как насчет этой пташки, Агеласта? Как поступить с ним? Я могу сделать то же и за ту же цену. Заплатишь, когда освободишься, я тебе верю.

Изумленный, Бомилкар пришел к выводу, что придется опять положиться на Декумия. Если бы не Югурта, он бы рискнул бежать той же ночью. Но боязнь подвергнуть опасности Югурту заставляла его отбросить мысль о побеге.

– Ты получишь свое золото!

– Где он живет, этот парень?

– На холме Келиан, на викусе Капити Африкае.

– О, прелестный район! Агеласт позаботился о себе! Его будет нетрудно найти. Не волнуйся, все сделаю в лучшем виде. Заплатишь, когда твой господин тебя отсюда вытащит. Пошлешь мне золото в клуб. Я буду ждать там.

– С чего ты взял, что я выйду отсюда?

– Выйдешь, без сомнений, приятель! Они держат тебя здесь лишь для того, чтобы попугать твоего царя. День, два – и они отдадут тебя на поруки. Когда выйдешь, мой тебе совет – как можно быстрее возвращайся домой. В Риме не оставайся!

– Оставить своего царя им на растерзание? Я не могу!

– Сможешь, дружище! Что они могут сделать с ним здесь, в Риме? Задушить или сбросить в Тибр? Нет! Так тут не делается, приятель! Единственное, за что они могут убить – за угрозу их разлюбезной Республике. На это и законы сочинены. Могут растерзать глупца-трибуна вроде Гракхов, но и пальцем не тронут иноземца – по крайней мере, в Риме. Не бойся за своего господина, приятель. Вот увидишь: они сами его отошлют, как только ты исчезнешь.

Бомилкар удивленно посмотрел на Декумия:

– Ты даже не представляешь себе, где находится Нумидия. Ты никогда не покидал Италии… Откуда же тебе известно, как поступают римские нобли?

– Э, дорогуша! – Луций Декумий поднялся с камня, собираясь уходить. – Молоко матери! Все приходит само – с молоком матери.

Бомилкар протянул ему руку:

– Благодарю тебя, Луций Декумий. Ты – самый честный человек из всех, кто встречался мне в Риме. Я пошлю тебе деньги!

– Не забудь – в клуб! Да, кстати, – и правой рукой он коснулся носа с правой стороны, – если у твоих друзей появятся такие же проблемы, порекомендуй им: мол, есть такой Луций Декумий… Мне нравится так работать!

Агеласт был убит, И, поскольку Бомилкар не покидал Лавтумиейю, а не один из ликторов не додумался – или поленился – сопоставить визит Декумия в тюрьму с судьбой арестанта Бомилкара, то Спурий и Авл Альбины остались без доказательств вины нумидийца. Отсутствие Агеласта лишало его донос силы. Возблагодарив судьбу за столь своевременную смерть Агеласта, Югурта вновь обратился к Сенату с просьбой отпустить Бомилкара на поруки. Гай Меммий и Скавр горячо выступали против, но просьба Югурты была удовлетворена: Бомилкара отпустили, взяв под надзор пятьдесят его нумидийских слуг, распределив их по домам пятидесяти сенаторов. Кроме того, Югурта внес значительную сумму в казну.

Его положению, конечно, был нанесен непоправимый ущерб. Однако это его уже не беспокоило – больше он не питал надежд на благосклонность Рима. И даже не смерть Массивы тому виной. Просто римляне не хотят видеть его на троне! Они терпели его столько лет, думая, что можно заставить нумидийского царя плясать под их дудку. Пусть! С разрешения Сената или против его воли – Югурта уезжает! Уезжает, чтобы подготовиться к встрече с легионами, которые не замедлят нагрянуть в Нумидию.

Бомилкар уехал в Путеоли, как только освободился. Там он сел на корабль и отправился в Африку. Сенат, со своей стороны, не стал чинить препятствий Югурте, позволив ему уехать и вернув на прощание слуг /но не деньги/.

Вон из Рима, вон из Италии! Последний взгляд на Рим Югурта бросил с вершины Яникула, он немного придержал лошадь, чтобы еще раз оглядеть город, столь много значивший в его судьбе. Рим… Вот он раскинулся по склонам семи пологих холмов, по долинам между ними: море оранжево-красных крыш над богато украшенными или просто белеными стенами, золотые орнаменты на храмах, сверкающие на солнце. Город из терракоты, яркий и цветастый не восхищал Югурту. Царь прощался с ним в суровом молчании, уверенный, что никогда больше не видать ему этого города.

– Город на продажу, – вдруг произнес он. – Явится богатый покупатель – и нет города!

И развернул лошадь.

ГЛАВА VII

У Клитумны был племянник. Так как он был сыном ее сестры, он не носил родового имени Клитумний, его звали Луций Гавий Стих, из чего Сулла заключил, что один из предков его отца был рабом. Откуда же еще может быть у человека прозвище Стих? Имя, типичное для раба. Более того: Стих был нарицательным именем раба – насмешливой, унизительной кличкой. Однако Луций Гавий Стих настаивал, что его семья получила это имя из-за долгого общения с невольниками. Как и его отец и, наверное, дед, Луций Гавий Стихий торговал рабами: занимался продажей домашних слуг и держал контору в Портике Метеллов в кампусе Марция. Невольников он поставлял не в самые лучшие дома, но дело было хорошо поставлено в расчете на тех, кто может себе позволить содержать трех-четырех рабов.

Странно, – подумал Сулла, когда управляющий сообщил ему, что племянник госпожи находится в кабинете, – сколько у него знакомых Гавиев… Милый собутыльник отца Марк Гавий Брок и добрый старый грамматикус Квинт Гавий Мирто… Гавий – имя не слишком распространенное, однако Сулла знал сразу троих Гавиев!

К Гавию, что пил с его отцом, равно как и к Гавию, который дал Сулле недурное образование, он испытывал чувства, скрывать которые у него не было никаких оснований. Стих – дело другое. Знай он, что этот чертов племянник именно сейчас удостаивает тетку своим визитом, он бы не пришел сюда. Задержавшись в атриуме, Сулла раздумывал, как поступить: незаметно удалиться, или пройти в ту часть дома, куда Стих не сунет свой мерзкий нос.

Ладно, он пройдет в сад. Улыбнувшись предусмотрительности управляющего, который предупредил его о визите Стиха, Сулла обошел кабинет и вышел в перистиль. Сел на скамью, нагретую слабым солнцем, уставившись невидящим взглядом на статую Аполлона, ловящего Дафну, которая почти обратилась в дерево. Клитумне скульптура нравилась, потому она и купила ее. Но разве мог солнцеликий бог иметь такие ярко-рыжие волосы, такие ярко-голубые глаза, столь отвратно-розовую кожу? И как можно восхищаться скульптором, у которого настолько отсутствует чувство меры, что он сотворил все пальцы рук Дафны в виде ярких зеленых веточек, а все пальцы ног – в виде грязно-коричневых корешков! Только идиот /хотя сам скульптор, возможно, думал, что это – находка/ мог запачкать грудь бедной Дафны каплями пурпурного сока, сочащегося из ее узловатых сосков! Смотреть, но не видеть – вот что оставалось Сулле, чтобы сдерживать гнев оскорбленного чувства меры и желание разнести на куски эту чудовищную поделку.

– Что я делаю здесь? – спросил он несчастную Дафну, которая должна была бы выглядеть испуганной, но вместо этого лишь глупо улыбалась.

Она не ответила.

– Что я делаю здесь? – спросил он Аполлона. Не отвечал ему и Аполлон.

Сулла поднял руку к глазам, пальцами прикрыл их и начал хорошо известную процедуру настраивания себя на… – о, нет, не на смирение, скорее на терпение. Гавий… Надо думать о других Гавиях, не о Стихе. Думать о Квинте Гавий Мирто, который выучил его…

Они встретились, когда Сулле минуло семь лет. Худой, но сильный мальчик тащил пьяного отца домой в единственную комнату на викус Саидалариус, где они в то время жили. Сулла-старший рухнул на улице, и Квинт Гавий Мирто пришел на помощь мальчику. Вместе они дотащили отца до дому, и Мирто был очарован обликом Суллы, чистотою латыни, на которой тот отвечал на вопросы.

Как только Сулла-старший брякнулся на свой соломенный тюфяк, старый грамматикус сел на единственный стул и стал выспрашивать у мальчика о его семье. И объяснил, что он сам – учитель, предложив мальчику бесплатно обучаться чтению и письму. Бедственное положение Суллы ужаснуло его: патриций из рода Корнелиев, которому, очевидно, суждено до конца дней прозябать в нищете где-нибудь среди проституток на беднейших окраинах Рима! Мысль об этом была нестерпима. Мальчик должен быть по меньшей мере образован, получать жалование чиновника или переписчика! А что если судьба Суллы каким-нибудь чудом переменится, и у него появится возможность избрать более подходящую дорогу, пока закрытую для него неграмотностью?

Сулла принял предложение, но на дармовщинку учиться не хотел. Предпочел поворовывать, чтобы платить Квинтию Гавию Мирто – то серебряным денарием, то жирной курицей. Став чуть постарше, он торговал собой, чтобы достать этот серебряный денарий. Если Мирто и подозревал, как заработаны эти деньги, то никогда не говорил об этом: он был достаточно мудр, чтобы понимать, что, внося их, мальчик хочет показать, как высоко ценит свалившуюся на него возможность учиться. Мирто брал деньги, каждый раз с видимым удовольствием и с благодарностью, ни разу не дав Сулле понять, что его беспокоит источник этих денег.

Выучиться риторике под руководством крупного судебного адвоката было для Суллы недостижимой мечтой. Тем ценнее были скромные усилия Квинта Гавия Мирто. Благодаря Мирто, Сулла овладел классическим греческим и постиг-таки основы риторики. У Мирто была обширная библиотека, и Сулла прочитал у него Гомера, Пиндара и Гесиода, Платона, Менандра и Эратосфена, Евклида и Архимеда. Читал он и на латыни: Энния, Акция, Кассия Гемина, Катона Цензора. С трудом одолевая каждый свиток, что попадал ему в руки, Сулла открыл для себя мир, в котором мог на несколько драгоценных часов забыть о своих невзгодах, мир благородных героев и великих дел, научных истин и философских фантазий, литературных красот и строгого языка математики. По счастью, ценным качеством, которое его отец не успел растерять, была его великолепная латынь. Поэтому самому Сулле не приходилось стыдиться своей речи, хотя он в совершенстве владел и жаргонами Субуры, и диалектом латинян среднего сословия. Словом, был способен вращаться в любых слоях общества.

Маленькая школа Квинта Гавия Мирто располагалась в тихом закоулке Марцеллум Куппеденис – рынка специй и цветов, что позади Форума. Так как Гавию было не по средствам иметь свое помещение и приходилось учить на улице, он обычно говорил, что для того, чтобы вколачивать знания в тупые головы, не сыскать лучшего места, чем среди хмельных ароматов роз и фиалок, перца и корицы.

Не по Мирто была роль наставника при каком-нибудь плебейском щенке, равно как и при отпрысках знатных фамилий в какой-нибудь школе, отгороженной от уличного шума. Мирто приказал своему единственному рабу расставить табуретки для учеников и высокое учительское кресло так, чтобы о них не спотыкались бы прохожие, и учил чтению, письму и арифметике на открытом воздухе, среди гомона покупателей и пронзительных криков торговцев цветами и специями. Конечно, если бы здесь к нему не относились бы как к своему, если бы он не делал небольшой скидки мальчикам и девочкам, чьи отцы владели торговыми палатками на рынке, его скоро заставили бы убраться. Но поскольку его любили и поскольку он брал за обучение меньше, чем другие, ему было позволено держать свою школу в этом закоулке до самой смерти, какова и настигла его, когда Сулле было пятнадцать.

Мирто брал десять сестерциев в неделю с ученика и обычно имел дело с десятью-пятнадцатью детьми, с мальчиками больше, чем с девочками. Его доход составлял около пяти тысяч сестерциев в год. Две из них он платил за вполне приличную просторную отдельную комнату в доме, принадлежавшем его бывшему ученику, около тысячи сестерциев в год стоило ему пропитание для себя и своего выстарившегося, но преданного раба, а остаток Мирто тратил на книги. Когда по базарным дням или праздникам не было занятий, его можно было застать листающим книги в библиотеках, книжных лавках и издательствах Аргилетума – широкой улицы, что идет от Форума мимо базилики Эмилия и Сената.

– О, Луций Корнелий! – имел он обыкновение говорить, когда после занятий оставлял возле себя мальчика, отчаянно стараясь /но никогда это не показывая/, чтобы тот как можно меньше шатался по улицам. – Где-то в этом кошмарном мире кто-то прячет работы Аристотеля. Если бы ты только знал, как я стремлюсь прочесть их! Какие объемистые труды, какая мудрость! Представь себе – наставник самого Александра Великого! Говорят, он писал абсолютно обо всем: о добре и зле, о звездах и атомах, о душах и бесах, собаках и кошках, листве и мускулах, богах и людях, о системах мышления и хаосе безумия. Представляешь, какое это счастье – прочитать утаенные работы Аристотеля!

Он пожимал плечами, со свистом всасывая сквозь зубы воздух /десятилетиями ученики у него за спиной передразнивали эту его манеру/, сокрушенно всплескивал руками и начинал копаться в книгах, наслаждаясь ароматом кожаных переплетов и специфическим едким запахом высококачественной бумаги.

– Ничего, ничего, все не так уж скверно, – бормотал он при этом. – Зато у меня есть мой Гомер и Платон.

Когда он умер – во время коротких холодов сразу после того, как его старый раб сломал себе шею, поскользнувшись на обледеневших ступеньках /странно, думал тогда Сулла, между людьми образовывается связь вроде этой, оба конца ее уходят/, – стало ясно, как сильно его любили. Не для Квинта Гавия Мирто было унизительное захоронение за Аггером, в известковых ямах для нищих. Нет, за ним шла целая процессия профессиональных плакальщиков. И был панегирик, и погребальный костер, пахнущий мирром, ладаном и иерихонским бальзамом, солидная каменная гробница. Сторожам кладбищенских записей в храме Венеры Либитинской было заплачено, – об этом позаботился солидный владелец похоронного бюро. Сами похороны были организованы и оплачены двумя поколениями учеников, чей плач по нему был искренне горек.

В толпе, что сопровождала Квинта Гавия Мирто за город к месту сожжения, брел Сулла – с поднятой головой и сухими глазами. Бросил свой букет в бушующий огонь и сам заплатил владельцу похоронного бюро.

Но потом, когда его отец опять напился до бесчувствия, а его несчастная сестра как умела прибралась в комнате, где они жили втроем, Сулла сел в углу и, почти не веря случившемуся, пытался осмыслить нежданно свалившееся на него сокровище. Квинт Гавий Мирто распорядился по поводу своей смерти так же четко и ясно, как и прожил жизнь: его завещание было зарегистрировано и сдано на хранение весталкам. Документ был короток: у Мирто не было наличных, чтобы их завещать. Все, что имел, – свои книги и свою драгоценную модель Солнца, Луны и планет, вращающихся вокруг Земли, – он оставил Сулле.

Сулла плакал: его ближайший и единственный друг ушел. Но каждый день, взглянув на библиотеку Мирто – он будет вспоминать учителя.

– Когда-нибудь, Квинт Гавий, – произнес он сквозь рыдания, – я найду утраченные работы Аристотеля.

Недолго он радовался книгам и модели. Однажды он пришел домой и обнаружил, что в углу, где лежал его соломенный тюфяк, нет ничего, кроме самого тюфяка. Его отец продал сокровища Квинта Гавия Мирто, чтобы купить вина. Первый и последний раз Сулла был близок к тому, чтобы стать отцеубийцей. К счастью, сестра встала между ними.

Вскоре после того сестра вышла замуж за своего Нония и уехала с ним в Пицен. Что касается Суллы – он не забудет и не простит отцу обиды. В конце жизни, владея тысячами книг и полусотней моделей Вселенной, он все еще будет помнить о потерянной библиотеке Квинта Гавия Мирто, о своей утрате.

Сулле удалось отвлечься и он снова перенесся в сегодня, к крикливо размалеванной скульптуре Аполлона и Дафны. Когда его взгляд соскользнул с них и наткнулся на еще более отвратительную статую Персея, держащего голову Горгоны, он вскочил, чувствуя, что готов иметь дело со Стихом. Сулла прошел по саду к кабинету, который обычно предназначался исключительно для главы семьи, и был отдан в распоряжение Суллы лишь потому, что тот был единственным в доме мужчиной.

Войдя в таблинум, Сулла замер на пороге кабинета: прыщавый недоносок набивал себе рот засахаренным инжиром, тыча при этом липкие грязные пальцы в свитки, столь долго собираемые и любовно разложенные по полкам.

– Ой! – взвизгнул Стих, отдергивая руки при виде Суллы.

– К счастью, ты слишком глуп, чтобы читать, – сказал Сулла и щелкнул пальцами. – Сюда, – позвал он слугу в дверях, смазливого грека, не стоившего и десятой доли дикой суммы, заплаченной за него Клитумной. – Возьми таз с водой и чистую тряпку и вытри грязь за господином Стихом.

Мрачно следя за Стихом, пытавшимся вытереть липкие пальцы о свою дорогую тунику, он сказал этому ничтожеству:

– Выбрось из головы, что найдешь у меня запасец книжонок с грязными картинками. У меня таких нет. Они не нужны мне. Эти книжки для тех, кто не может быть полноценным мужчиной. Для таких как ты, Стих.

– Когда-нибудь, – сказал Стих, – этот дом и все, что есть в нем, станет моим. Тогда ты не будешь таким самодовольным.

– Надеюсь, ты приносишь богам большие жертвы, чтобы отсрочить этот день, Луций Гавий. Потому что он, думаю, станет твоим последним днем. Если бы не Клитумна, я изрезал бы тебя на мелкие кусочки и скормил бы псам.

Стих, оценил, как бугрится тога на плечах Суллы. Суллу он не боялся, ибо слишком долго знал его, но всегда ощущал исходившую от него угрозу и вел себя осторожно. К тому же он видел, как рабски предана Сулле его глупая стареющая тетка. Прибыв час назад, он застал свою тетку и ее наперсницу Никополис в полном расстройстве: их дорогой Луций Корнелий ушел от них в гневе! Когда Стих вытянул из Клитумны всю историю – начиная с Метробиуса и кончая ссорой – его чуть не стошнило от отвращения. Он развалился в кресле Суллы и сказал:

– Ах, ох, какие мы сегодня важные! Прямо римский патриций с головы до пят! Присутствовали на приведении к присяге консулов? Смешно! Твое происхождение куда позорней моего…

Сулла вытащил Стиха из кресла и схватил за горло, пальцем прижав ему челюсть так, что жертва не могла даже вскрикнуть. Стих набрал полную грудь воздуха, но увидел выражение лица Суллы и не стал кричать.

– Мое происхождение, – тихо, даже ласково произнес Сулла, – тебя не касается. А сейчас – убирайся из моей комнаты.

– Не всегда ей быть твоею, – выдавил из себя Стих, ретируясь и чуть не столкнувшись в дверях с возвращающимся рабом, который нес таз с водой и тряпку.

– Можешь на это не рассчитывать, – крикнул вдогонку Сулла.

Дорогостоящий раб боком вошел в комнату, стараясь быть незаметным. Сулла угрюмо оглядел его с головы до пят.

– Ну ты, цветочек, вычисти это, – сказал он и пошел искать женщин.

Стих опередил его. Клитумна заперлась с племянником и просила ее не беспокоить, как виновато передал Сулле управляющий. Поэтому Сулла прошел вдоль колоннады, окружавшей сад, в комнаты, где жила его любовница Никополис. Там вкусно пахло из кухни, расположенной в дальнем конце сада, по соседству с ванной и уборной. Дом Клитумны, как и большинство домов в Палатине, был подсоединен к водопроводу и канализации, что избавляло слуг от необходимости носить воду из источника и выносить содержимое ночных горшков к ближайшему общественному туалету или к сточной канаве.

– Знаешь, Луций Корнелий, – сказала Никополис, отложив свое вышивание, – было бы куда лучше, если бы ты хоть иногда отбрасывал свою заносчивость.

Он сел на удобное ложе, кутаясь в тогу – в комнате было прохладно. Симпатичная веселая служанка по прозвищу Бити сняла с него зимнюю обувь. Родом из лесной глуши Битинии, девушка имела непроизносимое имя. Клитумна недорого купила ее у своего племянника и нежданно приобрела настоящее сокровище. Закончив расшнуровывать обувь, Бити вышла из комнаты, тотчас вернувшись с парой теплых толстых носков, и заботливо надела их на безупречно белоснежные ноги Суллы.

– Спасибо, Бити, – улыбнулся он и, протянув руку, взъерошил ей волосы.

Она сильно покраснела. «Забавное маленькое существо», – подумал он с удивившей его самого нежностью и только потом осознал, что она напоминает ему о другой девушке. Юлилла…

– Что ты имеешь в виду? – спросил он Никополис, которая как всегда казалось не замечала холода.

– Какого черта этот жадный гаденыш должен все унаследовать, когда Клитумна отправится к своим сомнительным предкам?! Дорогой мой Луций Корнелий, если бы ты хоть частично сменил тактику, она оставила бы все тебе. А у нее есть, что оставить, поверь мне!

– Он что, блеет сейчас о том, что я сделал ему больно? – спросил Сулла, беря у Бити чашу с орехами и еще раз улыбнувшись ей.

– Конечно! Да еще и наверняка привирает. Я-то ни в коем случае не порицаю тебя, он отвратителен, но он все же – ее единственный кровный родич, и Клитумна закрывает глаза на его недостатки. Но все же тебя она любит сильнее, высокомерный негодник! Так вот, когда увидишь ее в следующий раз, наплети ей про Липкого Стиха похлеще, чем тот ей плетет про тебя!

– Брось, она не столь глупа, чтобы клюнуть на это.

– Дорогой Луций, когда захочешь, ты можешь от любой женщины добиться чего угодно. Попробуй! Ну, ради меня, – уговаривала его Никополис.

– Нет. Я останусь в дураках, Ники.

– Увидишь, нет, – настаивала она.

– Чтобы заставить меня пресмыкаться перед подобными Клитумне, в мире недостаточно денег.

– Всех денег мира у нее нет. Но у нее их более чем достаточно, чтобы тебе оказаться в Сенате, – убедительно прошептала искусительница.

– Да нет же! Ты ошибаешься. У нее есть, конечно, этот дом, но она расходует абсолютно все, что получает. А что она не тратит – тратит Липкий Стих.

– Неправда. Почему же тогда ее банкиры полагаются на каждое ее слово, точно она Корнелия, мать Гракхов? Вклады Клитумны весьма значительны, и она не тратит и половины своих доходов. Ну, а кроме того, отдавая должное Липкому Стиху, он тоже не беден. Пока способны работать бухгалтер и управляющий его покойного отца, дело Стиха будет идти успешно.

Сулла резко привстал, распуская складки тоги.

– Ники, ты не обманываешь?

– Обманула бы, да только не в этом, – ответила она, продевая в иглу нить из пурпурной шерсти и золота.

– Она ведь проживет лет сто, – заметил он, снова откидываясь на ложе и, насытившись, вернул Бити чашу с орехами.

– Может прожить, – Никополис воткнула иглу в гобелен и осторожно протянула сверкающую нить. Ее большие темные глаза успокаивающе оглядели Суллу. – А может и не прожить. Ты же знаешь, в ее семье долго не живут.

Снаружи послышался шум. Это Стих прощался с теткой.

Сулла поднялся, дав служанке одеть себе на ноги греческие комнатные туфли без задников.

– Ну хорошо, Ники. Разок я попробую, – сказал он и усмехнулся. – Пожелай мне удачи!

Но не успела она и рта раскрыть, как он уже вышел.

Беседа с Клитумной не ладилась. Стих сделал свое дело, а Сулла никак не мог заставить себя, смирив гордость, оправдываться, как советовала Никополис.

– Во всем виноват один ты, Луций Корнелий, – говорила Клитумна, раздраженно наматывая на пальцы, унизанные кольцами, бахрому дорогой шали. – Ты же не делаешь ни малейшего усилия, чтобы быть любезным с моим бедным мальчиком, тогда как он всегда старается пойти тебе навстречу!

– Он просто грязный притворщик, – процедил сквозь зубы Сулла.

В этот момент Никополис, подслушивавшая за дверью, грациозно всплыла в комнату. Свернувшись на ложе рядом с Клитумной, она преданно посмотрела на Суллу.

– Что случилось? – невинно спросила Никополис.

– Два моих Луция не могут поладить друг с другом. А я так хочу, чтобы они поладили!..

Бахрома шали цеплялась за оправу камней в кольцах Клитумны. Никополис освободила несколько нитей. – Ох, моя бедная девочка, – замурлыкала она, – твои Луций – просто пара петухов, вот в чем беда.

– Ничего, пусть учатся уживаться, – сказала Клитумна. – Потому что мой дорогой Луций Гавий на будущей неделе переезжает к нам.

– Тогда я съезжаю, – заявил Сулла.

Услышав это, обе женщины завизжали: Клитумна – громко и пронзительно, Никополис – как котенок, которому прищемили хвостик.

– Да будьте же благоразумны! – прошептал Сулла, приблизив лицо к лицу Клитумны. – Он более или менее знает, что тут творится, но, как вы думаете, уживется ли в одном доме с человеком, который спит с двумя женщинами, одна из которых доводится ему тетей?

Клитумна заплакала:

– Но он хочет переехать! Как я могу племяннику отказать?

– Не волнуйся, я устраню причину его беспокойств: уеду – и все.

От Клитумны он увернулся, но Никополис схватила его за локоть:

– Сулла, дорогой, не делай этого! Можешь спать со мной, а когда Стиха не будет дома, Клитумна станет присоединяться к нам.

– Ах, как хитро! – жестко сказала Клитумна. – Ты, жадная свинья, хочешь одна его заполучить!

Никополис побледнела:

– Ну, а что ты предлагаешь? Ведь это ты накликала беду!

– Заткнитесь обе! – шепотом прорычал Сулла. Все, кто хорошо знал его, боялись этого шепота больше крика. – Вы так долго ходите в театр, что уже начинаете жить им. Образумьтесь, не будьте же столь тупы! Ненавижу свое положение. Я устал быть половинкой мужчины!

– Половинкой? Тут две половины: половина – моя, другая – Ники! – сказала Клитумна.

Трудно сказать, что ранит сильнее: гнев или горе. Сулла свирепо смотрел на своих мучительниц.

– Не могу я так больше! – вдруг сказал он, сам удивившись своему голосу.

– Ерунда, сможешь, конечно, – сказала Никополис с самодовольством женщины, уверенной что ее мужчина – у нее под каблуком. – Ну а теперь – беги и займись чем-нибудь дельным. Завтра ты почувствуешь себя лучше. У тебя всегда так.

Прочь, прочь из дома! Ноги сами несли Суллу по узкой улице. Неожиданно он обнаружил, что попал в Палатиум – в ту часть Палатина, которая спускалась к Большому Цирку и воротам Капена.

Дома здесь стояли реже: то тут, то там попадались пространства, похожие на парки. Находясь в отдалении от Форума, Палатиум не был очень фешенебельным районом.

Забыв о холоде, о том, что на нем лишь домашняя туника, Сулла присел на камень. Он смотрел на свободные трибуны Большого Цирка и на храмы Аветина – а видел тоскливый путь своей жизни, ведущий в безрадостное будущее в никуда. Он услышал скрежет собственных зубов и невольно застонал.

– Вам нездоровится? – спросил тонкий голос.

Подняв глаза, он ничего не увидел – от боли помутилось в глазах. Постепенно сквозь туман он разглядел золотые волосы, четко очерченный подбородок. Огромные во все лицо глаза медового цвета, испуганный взор.

Она стояла перед ним на коленях, упрятанная в тугой кокон домашней пряжи – точно как тогда, возле дома Флакия.

– Юлия, – содрогнулся он.

– Нет, Юлия – моя старшая сестра. Меня зовут Юлилла, – сказала она, улыбнувшись ему. – Вам нездоровится, Луций Корнелий?

– Мою боль врачи не излечат.

Да, Никополис была права, завтра он почувствует себя лучше. И это – отвратительней всего.

– Я бы так хотел, я бы очень, очень хотел… сойти с ума, – сказал он. – Но, кажется, не могу.

– Если не можешь, значит пока ты не нужен фуриям.

– Ты одна здесь? – спросил он неодобрительно.

– О чем думают твои родители, позволяя тебе бродить по улицам в этот час?

– Со мною моя служанка, – сказала она, озорно улыбнувшись. – Самый осмотрительный и верный человек.

– Ты что, хочешь сказать, что, позволяя тебе расхаживать, где угодно, она никому ничего не говорит? Так ведь однажды тебя поймают, – сказал человек, который сам был пойман навечно.

– Но пока не поймали, зачем беспокоиться?

Погрузившись в молчание, с самозабвенным любопытством она изучала его лицо, явно наслаждаясь тем, что видит.

– Иди домой, Юлилла, – сказал Сулла, вздохнув.

– Если тебя должны поймать, пусть лучше – не со мной.

– Потому что ты дурной человек? – спросила она. Это вызвало слабую улыбку.

– Если угодно.

– Я так не думаю!

Что за бог послал ее? Спасибо тебе, неведомое божество! Мышцы Суллы расслабились, и он почувствовал нежданный свет, как будто действительно его приласкал какой-то бог, милостивый и добрый; чувство странное для того, кто знал так мало добра.

– Да, я дурной человек, Юлилла.

– Чепуха! – голос ее звучал уверенно и твердо. Наметанным глазом Сулла распознавал признаки девичьей любви и почувствовал желание отпугнуть ее какой-нибудь грубой выходкой. Но не мог. Только не с ней! Она этого не заслужила. Для нее он полезет в свой мешок с хитростями и покажет самого лучшего Луция Корнелия Суллу, какой только может быть: свободного от лжи, незапятнанного.

– Ладно, спасибо тебе за доверие, Юлилла, – сказал он.

Вышло немного неубедительно. Как знать, что она хочет слышать? Как показать себя с лучшей стороны?

– Времени у меня немного, – сказала она серьезно. – Можем мы поговорить?

Он подвинулся, освобождая ей место рядом с собою на камне.

– Только садись здесь – земля слишком сырая.

– Говорят, что ты позоришь свое имя. Я им не верю. Ведь тебе и не давали возможности проявить себя по-настоящему.

– Я полагаю, что слова эти принадлежат твоему отцу.

– Какие – эти?

– Что я позорю свое имя. Она была потрясена.

– Ах, нет! Папа – он мудрейший из людей!

– Ну, а мой был глупейшим. Мы на разных этажах общества, Юлилла.

Она обрывала высокие травинки у основания камня и сплетала их, пока не получился венок.

– Вот, возьми, – сказала она и протянула венок Сулле.

У него перехватило дыхание.

– Венок из трав! – сказал он удивленно. – Нет, нет, не для меня!

– Конечно, для тебя, – настаивала она.

И когда он так и не двинулся, чтобы взять его, наклонилась вперед и надела венок ему на голову.

– Он должен быть из цветов. Но откуда цветы в это время года…

Не понимает… Ладно, он не станет ей объяснять.

– Венок из цветов дарят только любимому.

– Ты – мой любимый, – сказала Юлилла нежно.

– Это ненадолго, девочка. Это пройдет.

– Никогда!

Сулла встал, рассмеявшись:

– Ступай, тебе не больше пятнадцати лет.

– Шестнадцать, – сказала она быстро.

– Пятнадцать, шестнадцать… Какая разница? Ты – ребенок.

– Я не ребенок! – негодующе крикнула Юлилла.

– Конечно, ребенок, – он снова рассмеялся. – Посмотри на себя: вся замотанная – маленький щеночек.

Так уже лучше. Это должно поставить ее на место. Удалось! Юлилла была огорчена, убита. Свет в ней померк.

– Разве я не хороша собой? Я всегда думала наоборот, – сказала она.

– Юность жестока, – резко сказал Сулла. – Полагаю, все родители говорят своим подрастающим дочкам, что они хороши. Но мир судит по другим стандартам. Подрасти, тогда посмотри. Думаю, без мужа ты не останешься.

– Я хочу лишь тебя, – прошептала она.

– Это – пока… Это пройдет, мой толстенький щеночек. Беги, пока я не дернул тебя за хвостик. Ну, ступай, кш-ш!

И она побежала. Служанка осталась далеко позади, тщетно крича ей вслед. Сулла стоял, глядя им вслед, пока обе не исчезли за гребнем косогора.

Венец из трав остался на голове, его ржаво-коричневые стебли тонко гармонировали с огненными кудрями Суллы. Подняв руку, он снял венок, но не выбросил, а, держа в руках, пристально глядел на него. Потом спрятал за пазуху.

Бедная малышка… Он сделал ей больно. Ничего, это к лучшему. Еще не хватало, чтобы дочь ближайшей соседки Клитумны мечтала о нем. Да к тому же она – дочь сенатора!

Венок из трав щекотал ему грудь с каждым шагом. Корона Граминеа. Награда доблестному. Трофей спасителя. Венец из трав, врученный ему здесь, на Палатине, где сотни лет назад стоял первый город Ромула – группа овальных, крытых соломой хижин. Венец из трав, врученный ему воплощенной Венерой, она ведь и впрямь – из детей Венеры, раз она – из рода Юлиев. Это знамение.

– Я построю тебе храм, Венера Победительница, если все это пройдет, – сказал он вслух.

Наконец-то он ясно увидел свой путь. Путь отчаянно опасный, но посильный для того, кому терять нечего, а обрести можно все.

Тяжело опускались зимние сумерки, когда он вернулся в дом Клитумны и спросил, где находятся дамы. Обе были в столовой – ждали лишь Суллу, чтобы приказать подавать на стол. Разговор явно шел о нем – так они отшатнулись друг от друга на ложе, стараясь выглядеть беззаботными.

– Мне нужны деньги, – прямо сказал он.

– Луций Корнелий, сейчас… – осторожно начала Клитумна.

– Заткнись ты, жалкая старая шлюха! Мне нужны деньги.

– Но…

– Я уезжаю отдохнуть. Остальное зависит от тебя. Если хочешь, чтобы я вернулся, если еще хочешь меня – тогда дай мне тысячу денариев. Иначе я навсегда покидаю Рим.

– Каждая из нас даст тебе половину, – вдруг сказала Никополис.

– Прямо сейчас, – сказал он.

– В доме может такой суммы не найтись, – напомнила Никополис.

– Найдется – так ваше счастье. Нет – я ждать не стану.

Когда через пятнадцать минут Никополис вошла в его комнату, она застала его за сборами. Присев на ложе, она тихо ждала, когда он соблаговолит заметить ее, но не выдержала и прервала молчание первой:

– Деньги ты получишь. Клитумна послала управляющего к своему банкиру. Куда ты едешь?

– Не знаю, мне все равно. Только бы подальше отсюда. Скупыми и вместе с тем томными движениями он сложил вместе носки и заткнул их в уже уложенную обувь.

– Собираешься, как солдат.

– Много ты знаешь о солдатах…

– Я же когда-то была любовницей военного трибуна. Поверишь ли, я следовала за барабаном! Когда молода, чего только не сделаешь во имя любви… Я обожала его и поехала с ним в Испанию, а потом и в Азию, – она вздохнула.

– И что? – спросил он, заворачивая пару кожаных наколенников в свою лучшую тунику.

– Он был убит в Македонии, а я вернулась домой.

В сердце ее шевельнулась жалость, но не к мертвому любовнику. Жалость к Луцию Корнелию – прекрасному льву, отловленному ради гладиаторских боев на какой-нибудь убогой арене. Почему человек вообще любит? Это ведь так больно – любить! Она безрадостно улыбнулась.

– Он оставил мне по завещанию все, что у него было, и я стала довольно богата. В те дни было много трофеев.

– Сердце мое обливается кровью, – сказал он, укладывая бритвы в полотняные ножны и упаковывая их в одно из отделений седельной сумки.

Ее лицо исказилось:

– Это скверный дом! Как я ненавижу его! Мы все озлоблены и несчастливы. Как мало приятных и искренних вещей мы говорим друг другу! Одни оскорбления и унижения, одна злоба. И почему я здесь?..

– Потому, дорогая, что ты уже немного пообтрепалась, поизносилась. Ты уже не та девушка, что тащилась через всю Испанию и Азию.

– Ты ненавидишь всех нас… Не отсюда ли эта атмосфера? Дело в тебе. И, клянусь, будет еще хуже…

– Согласен. Поэтому я и уезжаю на некоторое время, – он стянул обе сумки ремнями и легко поднял их. – Я хочу быть свободным. Хочу провести время в каком-нибудь провинциальном городке, где никто не знает меня в лицо. Есть и пить, пока не затошнит. Обрюхатить по меньшей мере полдюжины девиц. Нарваться на пятьдесят стычек с людьми, которые вознамерятся уложить меня одной левой. Удовлетворить всех встречных симпатичных мальчиков, – он зло улыбнулся. – А потом, дорогая моя, я покорно вернусь домой к тебе, Липкому Стиху и тете Клити, и мы все заживем счастливо.

Он не сказал, что берет с собой Метробиуса. Не скажет он этого и старому Скилаксу.

Не все сказал он и Метробиусу. Утаил, что не на отдых он едет. Предстояли научные изысканья. Сулла собирался призаняться фармакологией, химией и ботаникой.

В Рим он не возвращался до конца апреля. Оставив Метробиуса у Скилакса, в элегантной комнате на первом этаже дома на Келианском холме под стенами Сервия, он поехал вниз, в долину Каменарум, чтобы вернуть экипажи и мулов, нанятых здесь в конюшне. Заплатив по счету, он перекинул седельные сумки через плечо и отправился в Рим. Никто из рабов не сопровождал его. Путешествуя по полуострову, они с Метробиусом довольствовались помощью слуг с постоялых дворов и почтовых станций, где останавливались.

Он с трудом поднимался по Аппиевой дороге туда, где Капенские ворота прорезали двадцатифутовую каменную кладку стен. Город очень нравился ему. По легенде, стены Сервия были возведены царем Сервием Туллием еще до установления Республики. Но, как и большинство аристократов, Сулла знал, что этих укреплений не существовало еще триста лет назад, когда галлы разграбили город. Кишащие орды галлов устремились тогда вниз с Западных Альп, распространились по обширной долине реки Падуи на дальнем севере, постепенно спускаясь по востоку и западу Италийского полуострова. Многие осели на этом пути – особенно в Умбрии и в Пицене. Но те, что двигались по Кассиевой дороге через Этрурию, неуклонно двигались к Риму – и едва не вырвали его навсегда из рук законных владельцев. Только после этого началось возведение стен Сервия, – в то время как италийские народы из долины Падуи, всей Умбрии и северного Пицена смешивали свою кровь с галльской, становясь, увы, полукровками.

С тех пор Рим никогда не оставлял своих стен без ремонта: урок не был забыт, и страх перед варварами холодом обдавал сердца всех римлян.

Так как на Калиенском холме было мало дорогих многоэтажных особняков, пейзаж на пути Суллы оставался в основном деревенским – до самых Капенских ворот. Простершаяся перед ними долина Каменарум была занята скотными дворами и бойнями, коптильнями и пастбищами для скота, привозимого на этот крупнейший на всем полуострове рынок. За воротами лежал уже настоящий город. Не похожий на перенаселенную толчею Субуры и Эсквилина, но, тем не менее, город. Сулла прошел мимо Большого Цирка и поднялся по лестнице. До дома Клитумны осталось совсем недалеко.

У входной двери он глубоко вздохнул и постучал. И попал в объятья пронзительно визжащих женщин. Было ясно, что Никополис и Клитумна счастливы видеть его. Они плакали и смеялись от радости и повисли у него на шее, пока он их не стряхнул, но и после этого продолжали кружить вокруг него, не давая ему покоя.

– Где я буду спать теперь? – спросил он, отказываясь отдать свои сидельные сумки слуге, которому не терпелось взять их.

– Со мной, – сказала Никополис, торжествующе сверкнув глазами на неожиданно потупившуюся Клитумну.

Дверь в кабинет была плотно закрыта – Сулла это отметил, когда вышел за Никополис к колоннаде, оставив мачеху в атриуме.

– Я полагаю, Липкий Стих теперь удобно устроился? – спросил он у Никополис, когда они вошли в ее комнаты.

– Сюда, – сказала она, игнорируя его вопрос, так не терпелось ей показать ему его новое жилище.

Она уступила Сулле свою весьма просторную гостиную, оставив себе спальню и еще одну маленькую комнатку. Он посмотрел на нее с благодарностью и с грустью. Сейчас она нравилась ему как никогда.

– Все мое? – спросил он.

– Все твое, – улыбаясь ответила Никополис. Он швырнул седельные сумки на ложе.

– А Стих? – спросил Сулла.

Конечно, она хотела, чтобы Сулла целовал ее, занялся с ней любовью, но Никополис знала его достаточно, чтобы понимать: Сулла не изголодался вдали от нее и Клитумны. Любовь подождет. И, вздохнув, Никополис смирилась с ролью информатора.

– Стих действительно очень плотно здесь окопался, – сказала она и наклонилась к сумкам, чтобы распаковать их ему.

Сулла решительно отстранил ее, бросил сумки за один из платяных ларей и направился к своему любимому креслу, которое стояло за новым столом. Никополис присела на ложе.

– Я хотел бы услышать все новости, – сказал Сулла.

– Хорошо. Стих здесь, спит в хозяйской спальне и, конечно, пользуется кабинетом. С одной стороны, все идет даже лучше, чем ожидалось: каждодневное соседство Стиха тяжело выносить даже Клитумне. Еще несколько месяцев и, уверена, она вышвырнет его вон. Знаешь, с твоей стороны было умно уехать, – Никополис с отсутствующим видом пригладила рукой кучу подушек позади себя. – Признаться, сначала я так не думала. Но прав был ты, а не я. Стих въехал суда, как триумфатор, а тебя не было здесь, чтобы его слава потускнела. Ну и дела творятся, скажу я тебе: твои книги отправились в мусорный ящик – не пугайся, слуги спасли их – и все, что ты оставил из одежды и вещей, отправилось в мусорный ящик вслед за книгами. Но, поскольку слуги любят тебя и терпеть не могут Стиха, ничто не пропало – все здесь, в этой комнате.

– Славно, – сказал Сулла. – Продолжай.

– Клитумна была опустошена. Она не предполагала, что Стих выкинет твои вещи. По правде говоря, не думаю, что она по-настоящему хотела, чтобы он переехал сюда, но, когда он изъявил такое желание, не могла найти повода для отказа. Голос крови! Он ведь последний из их рода… Клитумна не очень умна, но знает, что он настаивал на своем ради одного: чтобы ты оказался на улице. Стиху не много надо… Когда он беспрепятственно выбрасывал твои вещи, радости его не было границ. Ни ссор! Ни сопротивления! Только пассивные угрюмые слуги, плаксивая тетушка Клити и я. А я смотрю на него, как будто его здесь и нет.

Маленькая служанка Бити боком вошла в дверь, неся блюдо с булочками, пирогами и пирожными, поставила его на край стола, робко улыбаясь Сулле, и тут заметила кожаный ремень, скрепляющий седельные сумки. Ремень торчал из-за ларя, и Бити направилась туда, чтобы распаковать сумки.

Сулла метнулся, чтобы перехватить девушку. То сидел, удобно развалившись в кресле, а в следующий момент уже ласково отстранял служанку от ларя. Улыбаясь, ущипнул Бити за щечку и подтолкнул ее за дверь. Никополис удивленно смотрела на него:

– Ах, как ты беспокоишься об этих сумках! – сказала она. – Что там? Ты похож на собаку, сторожащую кость.

– Налей мне немного вина, – сказал он, садясь обратно и выбирая с блюда мясной пирог.

Просьбу его она выполнила, но не отстала:

– Ну же, Луций Корнелий, что там такое в сумках, что ты не хочешь никому показывать?

Уголки его рта опустились, и он взмахнул руками, жестом выдав растущее раздражение:

– А как ты думаешь? Я не видел обеих моих девочек почти четыре месяца! Признаюсь, я все время не думал о вас, но все-таки думал! Особенно, когда я видел какую-нибудь миленькую вещицу, которая могла бы порадовать одну из вас.

Ее лицо зарделось. Сулла никогда не был щедр на подарки. Никополис не могла вспомнить, чтобы он дарил ей или Клитумне хотя бы простейший сувенир. Пусть дешевенький. Она достаточно знала человеческую природу, чтобы догадаться, что это – свидетельство не силы, а скупости: щедрый одарит даже тогда, когда одаривать, кажется, нечем.

– Ах, Луций Корнелий, – просияла она. – Правда? Можно посмотреть?

– Покажу, когда настроение будет подходящее, – сказал он, поворачиваясь, чтобы глянуть в большое окно за спиной. – Который час?

– Не знаю. Думаю, начало восьмого. Во всяком случае, обед еще не готов, – сказала она.

Сулла поднялся, вытащил из-за ларя сумки и перекинул через плечо.

– Вернусь к обеду, – сказал он.

Раскрыв рот, она смотрела, как он идет к двери.

– Сулла! Ты просто невозможен! Только вернулся домой – и уже куда-то уходишь. Сомневаюсь, что тебе нужно навещать Метробиуса, раз ты брал его с собой…

Это остановило его. Усмехнувшись, он уставился на нее.

– О, я вижу Скилакс жаловаться приходил?

– Можно сказать. Пришел, как трагик, играющий Интигону, а уходил, как комик, играющий евнуха. Клитумне даже померещился писк в его голосе, – Никополис рассмеялась воспоминанию.

– И поделом старой шлюхе. Ты знаешь, что он намеренно не позволял мальчику учиться грамоте?

Но ей не давали покоя седельные сумки.

– Ты настолько нам не доверяешь, что, уходя, не можешь оставить их? – спросила она.

– Не такой я дурак, – ответил он и вышел. Женское любопытство! Дураком он был, что сразу о нем не подумал!

Сулла с сумками через плечо направился вниз, к Большому Рынку, и в течение следующего часа сосредоточенно тратил остатки своей тысячи серебряных денариев, которые хотел отложить на будущее. Женщины! Как он сразу этого не предусмотрел?

Нагрузив сумки шарфами и браслетами, легкими восточными туфлями и мишурой, Сулла вернулся в дом Клитумны. Открыл ему слуга, который сообщил, что обе госпожи и господин Стих уже в столовой, но решили немного подождать.

– Передай им, что я скоро буду, – сказал Сулла и отправился в комнаты Никополис.

Казалось, никого поблизости нет, но для уверенности он закрыл ставни на окне и запер дверь на засов. Подарки грудой свалил на письменный стол – и только что купленную книгу тоже. Левую сумку Сулла не трогал, а верхний слой одежды из правой скинул на кровать. Затем из глубин правой сумки он извлек две пары свернутых носков и долго возился, пока не извлек из них два маленьких пузырька, пробки которых были надежно запечатаны воском. Следующей появилась простая деревянная шкатулка – маленькая, умещавшаяся в руке. Завороженно Сулла приподнял крышку. Ничего вроде бы особенного там и не было: несколько унций белесого порошка. Захлопнув с силою крышку, он хмуро огляделся: куда спрятать.

Вверх длинного узкого стола-буфета занимал ряд ветхих деревянных шкафчиков – реликвий рода Корнелия Суллы. Все, что он унаследовал от своего отца, который не смог пропить эту мебель скорее из-за недостатка покупателей, чем из-за нежелания продать. Пять шкафчиков-кубов со стороною в два фута. У каждого – деревянные расписные дверцы на лицевой стороне, между стойками колонн; у каждого – фронтон, украшенный резными храмовыми фигурками на коньке и краях, а на карнизах под фронтонами – имена людей. Один из них был общим предком всех семи ветвей патрицианского рода Корнелиев; другой – Публий Корнелий Руфин, бывший консулом и диктатором более двухсот лет назад; третий – его сын, дважды консул и единожды диктатор во время Самнитских войн, впоследствии исключенный из Сената за утайку серебряной посуды; четвертый – первый из Руфинов, носивший имя Сулла, всю жизнь остававшийся жрецом Юпитера: и, наконец, последний – сын претора. Публий Корнелий Сулла Руфин, знаменитый тем, что основал игры Аполлона.

Сулла открыл шкафчик первого Суллы очень осторожно: в течение многих лет за деревом не было надлежащего ухода, и оно обветшало. Когда-то роспись была яркой, а крошечный рельеф фигурок четок, теперь же все поблекло и поискрошилось. Сулла предполагал когда-нибудь набрать денег, чтобы подновить мебель предков и расставить ее в собственном доме с внушительным атриумом. Однако в данный момент ему казалось подходящим спрятать свои два пузырька и шкатулку с порошком в шкафчике Суллы Flamen Dialis, самого святого человека в Риме его дней, слуги Юпитера Величайшего.

В шкафчике хранилась восковая маска. Выполненная в натуральную величину, с париком, она производила впечатление абсолютно живой. На Суллу сверкнули глаза голубее его собственных. Кожа у Руфина была светлая, но не настолько, как у Суллы, густые вьющиеся волосы – скорее морковно-рыжие, чем золотистые. Маска крепилась к деревянной колодке по форме головы, но легко отсоединялась от болванки. В последний раз ее извлекали на похоронах отца Суллы. – На похоронах, за которые он заплатил тяжкими встречами с человеком, которого он ненавидел.

Сулла заботливо прикрыл дверцы, после чего подергал за ступеньки подиума, которые выглядели гладкими и бесшовными. Но как и в настоящем храме, подиум этого шкафа был полым. Сулла нашел нужную точку и выдвинул из передних ступенек ящик, задуманный как безопасное вместилище для записей о делах предка и детального описания его роста, привычек и телесных примет. По смерти Корнелия Суллы предполагалось нанять актера, чтобы он одел маску и изображал мертвого предка так точно, чтобы можно было подумать то, что он вернулся посмотреть на потомка своего знатного рода, покидающего мир, который недавно еще собою украшал.

Документы, относящиеся к жрецу Публию Корнелию Сулле Руфинию, лежали в ящике, но там еще оставалось достаточно места для пузырьков и шкатулки. Сулла вложил их туда, задвинул ящик и проверил, не осталось ли щелки. Нет, никаких следов. Пусть Руфин хранит тайну потомка.

Чувствуя себя теперь спокойней, Сулла распахнул оконные ставни и отпер дверь. Собрал груду безделушек, рассыпанную по столу, и, злобно ухмыляясь, прихватил свиток бумаги.

Конечно, Луций Гавий Стих занимал хозяйское место на левом конце среднего ложа. Это была одна из немногих обеденных комнат, где женщины откидывались назад сильнее, чем если бы сидели на стульях: ни Клитумна, ни Никополис старозаветных правил не блюли.

– Это вам, девочки, – сказал Сулла, бросив женщинам горсти подарков. Он точно подобрал вещи, которые действительно могли появиться откуда угодно, только не с римского рынка, и которые ни одна женщина не постыдилась бы носить.

Но, прежде чем ловко проскользнуть на первое ложе между Клитумной и Никополис, он шлепнул свертком о стол перед Стихом:

– Есть кое-что и для тебя, Стих, – сказал он. Пока Сулла усаживался между женщинами. Стих, пораженный тем, что получил подарок, развязал ленточку и развернул книгу. Два алых пятна вспыхнули на его прыщавых щеках, когда взгляд его наткнулся на тщательно нарисованные и раскрашенные мужские фигуры со вставшими членами, словно похваляющиеся друг перед другом статью. Трясущимися руками Стих свернул книгу и снова перевязал ее. Потом только собрался с духом, чтобы взглянуть на своего благодетеля. Сулла смотрел на него поверх головы Клитумны взглядом, полным презрения.

– Спасибо, Луций Корнелий, – пискнул Стих.

– Не стоит благодарности, Луций Гавий.

В этот момент подали густатьо – закуску, как никогда обильную, очевидно в честь приезда Суллы. Помимо обычных оливок, салата-латука и яиц вкрутую, оно содержало несколько маленьких колбасок из фазаньего мяса и ломтиков тунца в масле.

Сулла ел, злобно косясь на Стиха, одинокого на своем ложе, тогда как его тетушка подвинулась к Сулле вплотную, а Никополис бесстыдно ласкала его пах.

– Итак, какие новости на домашнем фронте? – спросил он, когда покончил с закуской.

– Ничего особенного, – сказала Никополис, более заинтересованная тем, что творилось под ее рукой.

Сулла повернулся к Клитумне.

– Я ей не верю, – сказал он, взяв руку Клитумны и покусывая ее пальцы. Потом, заметив отвращение на лице Стиха, принялся чувственно лизать их. – Скажи, любовь моя, – лизнул, – потому что я отказываюсь верить, – лизнул, – что ничего не случилось, – лизнул, лизнул, лизнул.

К счастью, в этот момент внесли феркулу – главное блюдо. Клитумна отняла руку, чтобы взять жареной баранины под соусом из чабреца.

– Наши соседи, – проговорила Клитумна, глотая, – не давали нам скучать в твое отсутствие. Жена Тита Помпония в феврале родила малыша.

– О, боги, еще один скучный торгаш! – заметил Сулла. – Цецилия Пилия, я надеюсь, в порядке?

– Совершенно. Вообще никаких неприятностей.

– А у Цезаря? – он думал о прекрасной Юлилле и том венке из трав, что она вручила ему.

– Там большие новости, – Клитумна облизала пальцы. – У них была свадьба!

Сердце у Суллы оборвалось.

– Да? – в его тоне не было интереса.

– Правда! Старшая дочь Цезаря вышла замуж не за кого-нибудь, а за Гая Мария. Противный, не так ли?

– Гай Марий…

– Как, ты его не знаешь? – спросила Клитумна.

– Не думаю. Марий. Он, наверное, из новых людей?

– Точно. Пять лет назад он был претором, но консулом стать не смог. Зато был губернатором Дальней Испании и добыл там громадное состояние. Рудники и тому подобное, – сказала Клитумна.

Пожалуй, Сулла помнил этого человека с орлиной наружностью по инаугурации новых консулов, он носил тогу с пурпурной каймой.

– А как он выглядит?

– Смешно, мой дорогой! Огромные брови! Как волосатые гусеницы, – Клитумна добралась до тушеных брокколи. – Он по меньшей мере на тридцать лет старше бедняжки Юлии.

– Что же в этом необычного? – встрял Стих, почувствовав, что ему есть что сказать. – По меньшей мере половина девушек Рима выходит замуж за мужчин, которые годятся им в отцы.

Никополис нахмурилась:

– Я бы не стала на твоем месте говорить о половине, Стих, Четверть – это, пожалуй, ближе к истине.

– Отвратительно, – сказал Стих.

– Отвратительно? Чушь! Должна сказать тебе, красавчик, что мужчина пожилой многим может привлечь молодых девушек! По крайней мере, он хоть умеет быть внимательным и благоразумным. Всем худшим моим любовникам меньше двадцати пяти. Думают, что знают об этом деле все, а не знают ничего. И заканчивают, толком еще не начав.

Так как Стиху было всего двадцать три, он перебил ее:

– А ты сама? Думаешь, что ты знаешь все, так, что ли?

Она посмотрела на него свысока:

– Да уж побольше тебя, недоносок.

– Постойте, постойте, давайте сегодня вечером веселиться! – воскликнула Клитумна. – Наш дорогой Луций Корнелий вернулся.

Их дорогой Луций Корнелий проворно схватил свою мачеху и опрокинул ее на ложе, лаская ей бока, пока она не завизжала пронзительно, подбросив ноги в воздух. Никополис в свою очередь ласкала Суллу, и на ложе их образовалась куча мала.

Для Стиха это было уж слишком. Сжав свою новую книгу, он соскользнул с ложа и вышел из комнаты, не будучи уверенным, что его уход заметили. Как же вытеснить отсюда этого человека? Тетушка Клити совсем одурманена! Даже пока Сулла был в отъезде, ему не удалось убедить ее выставить вещи Суллы. Все плакалась, как ей плохо из-за того, что ее два любимых мальчика не могут поладить.

Хотя он почти ничего не съел, это Стиха не смущало. В своем кабинете он держал немало припасов: кувшин инжира в сиропе и небольшой поднос медовых пампушек, гору которых повару было приказано периодически пополнять, сладчайшее и ароматное желе из Парфии, ящичек крупного сочного изюма, медовые пироги и медовое вино. Ничего, он может и пережить без жареной баранины и тушеных брокколи: сладкое ему больше по душе.

Лампа из пяти свечей рассеивала вечерние сумерки. Положив на руку подбородок, Луций Гавий Стих поглощал сладкий инжир, внимательно разглядывая иллюстрации в книге, подаренной Суллой, и читал короткие пояснения на греческом. Конечно, он знал, что даря эту книгу, Сулла просто подчеркивал, что сам не нуждается в подобных пособиях, ибо все испытал наяву. Но больно уж хороши картинки, ради них можно и обиду проглотить. Ах! Что такое? Что там происходит под его расшитой туникой?! Рука его упала на колени… и он растратил свою тайную невинность с книгой наедине.

Презирая себя за порыв, Луций Корнелий Сулла на следующее утро отправился через Палатин к тому месту, где встретился с Юлиллой. Весна была в разгаре, то там, то тут расцвели нарциссы и анемоны, гиацинты и даже редкая ранняя роза. Дикие яблони и персики стояли в цвету, белые и розовые, а камень, на котором Сулла сидел в январе, теперь был почти скрыт буйной зеленой травой.

Юлилла была там, со служанкою вместе. Казалась похудевшей, кожа менее медова. Когда увидела Суллу – радостно вспыхнула. Как она прекрасна!

Раздражение нарастало, и Сулла остановился, переполненный благоговением, ужасу сродни. Венера! Она была Венерой, правительницей жизни и смерти. Ибо нет жизни без деторождения, и нет смерти без угасания чувств? Она была Венерой. Но делало ли это его Марсом – ровней ей? Или он был лишь Анхис, смертный, к которому она снизошла с высот олимпийского спокойствия?

Нет, он – не Марс. Всего лишь Анхис, чья слава в том, что Венера на мгновение снизошла по любви к нему. Сулла вздрогнул от гнева: его переполняла злоба, ему хотелось ударить ее, унизить, низвести из богинь.

– Я слышала, что ты вчера вернулся, – сказала она, не приближаясь.

– Послала шпионов, да?

– На нашей улице, Луций Корнелий, это необязательно. Слуги знают все.

– Ладно. Надеюсь, ты не думаешь, что я пришел сюда, чтобы найти тебя? Не надейся. Я искал здесь покоя.

Она была еще прелестней, хотя прелестней, казалось, и быть уже нельзя. «Моя милая девочка, – думал он. – Юлилла… – имя текло по губам, как мед. – Венера…»

– Я нарушаю твой покой?

Сулла засмеялся смехом светлым и легким:

– О, боги! Малышка, тебе еще расти и расти! Я шел сюда за покоем. И нашел, что искал. Ты не в силах мне помешать.

– Может ты просто не предполагал, что встретишь меня…

– А мне все равно.

Конечно, это была неравная схватка. Юлилла отпрянула, на глазах теряя свою привлекательность: божественное обернулось смертным. Ей удалось сдержать слезы. Она изумленно взирала на того, кто так отъявленно лгал – ведь сердце ее чуяло, что он попался в ее сети.

– Я люблю тебя! – сказала она так, словно это все объясняло.

Ответом ей снова был смех:

– Что ты знаешь о любви в пятнадцать лет?

– Мне шестнадцать!

– Слушай, детка, – резко сказал Сулла, – оставь меня! Ты не просто надоедаешь, ты уже утомила меня, – он повернулся и, не оглядываясь, пошел прочь.

Юлилла не разразилась потоками слез, заплакать – значило бы признать, что у нее нет шансов завладеть Суллой. Она направилась к своей служанке Хризе, разглядывающей пустынный Большой Цирк. Шла Юлилла с высоко поднятой головой.

– Похоже, мне придется трудно, – сказала она. – Но ничего. Рано или поздно он будет мой.

– Сомневаюсь, чтобы он хотел вас, – сказала Хриза.

– Хочет! Отчаянно хочет!

Долгое знакомство с Юлиллой заставило Хризу замолчать. Вместо того, чтобы урезонивать хозяйку, она пожала плечами:

– Делайте, как знаете.

– Я обычно и делаю так, – ответила Юлилла. Домой они шли в молчании. Дойдя до огромного храма Кибелы, Юлилла сказала решительно:

– Я откажусь есть. Хриза остановилась:

– И к чему, по-вашему, это приведет?

– В январе он сказал, что я толстая. Так оно и было.

– Юлилла, вы не толстая!

– Толстая. Вот почему я с января не ем больше сладкого. И похудела. Но еще недостаточно. Он любит худых. Взгляни на Никополис: у нее руки, как прутики.

– Но она – старуха! Что идет вам, не пойдет ей. К тому же, если вы перестанете есть, родители забеспокоятся, они решат, что вы заболели!

– Ну и хорошо, – сказала Юлилла. – Они решат, что я больна, об этом узнает и Луций Корнелий и будет беспокоиться обо мне.

Аргументов убедительней у Хризы не нашлось. Она только расплакалась – к удовольствию своей госпожи.

Через четыре года после возвращения Суллы в дом Клитумны, Луция Гавия Стиха начало мучать расстройство желудка. Встревоженная Клитумна созвала полдюжины самых модных докторов Палатина, и все они установили пищевое отравление.

– Рвота, колики, понос – картина классическая, – сказал врач Публий Попиллий.

– Но он ведь ел, то же, что и мы! – запротестовала Клитумна. Он ел даже меньше нас, вот что больше всего беспокоит меня!

– Ах, домина, думаю вы ошибаетесь, – прошепелявил самый известный из них, Атенодор Сицил, терапевт, знаменитый греческим упорством. Знаете ли вы, что у Луция Гавия в кабинете целый склад сластей?

– Тьфу! Подумаешь склад! Несколько инжирин и пирожных, и все. Да он и не притрагивается к ним.

Шесть ученых мужей переглянулись между собой.

– Домина, он жует их весь день и половину ночи, так сказали мне ваши слуги, – сказал Атенодор. – Убедите вы его – пусть прикроет свою кондитерскую. Если он будет питаться правильно, и с желудком не будет неприятностей, и вообще здоровье улучшится.

Лежа в кровати, Стих был в курсе этого разговора. Слишком ослабевший, чтобы оправдываться, он лишь переводил свои выпуклые глаза с лица на лицо.

– У него прыщи и цвет кожи нездоровый. Он делает упражнения?

– Зачем ему это… – сказала Клитумна неуверенно. – По роду своих занятий он и так носится с места на место, весь день на ногах, уверяю вас!

– А чем вы заняты, Луций Гавий? – спросил врач-испанец.

– Я работорговец, – ответил Стих.

Поскольку все они, кроме Публия Попиллия, начинали жизнь в Риме как рабы, в их глазах мелькнуло недоброе чувство. Заявив, что время их вышло, доктора заторопились прочь.

– Если захочет сладкого, пусть ограничится медовым вином, – сказал Публий Попиллий. – День или два пусть воздержится от твердой пищи, когда проголодается, пусть соблюдает нормальную диету. Имейте в виду, я сказал «нормальную», госпожа! Бобы, а не сласти, салаты, а не сласти, холодные закуски, а не сласти.

Состояние Стаха улучшилось через неделю, но не вполне. Ел он теперь только здоровую пищу, но продолжал страдать от периодических приступов тошноты, рвоты, болей и от поноса. Только что не столь суровых, как вначале. Стал и в весе терять, хотя понемногу и незаметно для тетки.

К концу лета Стих уже не мог дотащиться до конторы в Портике Метеллов. Все реже он грелся на солнце – занятие это он обожал. Потрясающая книга в картинках – подарок Суллы – перестала Стиха интересовать, и обеды стали тяжелым испытанием. Принимал организм лишь медовое вино, да и то не всегда.

К сентябрю не осталось в Риме врача, который бы не осмотрел его, и разных диагнозов было много, и способами разными пользовали больного, особенно после того, как Клитумна стала обращаться к знахарям.

– Давайте ему все, что он хочет, – сказал один доктор.

– Есть не давайте, морите голодом, – сказал другой.

– Не давайте ему ничего, кроме бобов, – сказал доктор-пифагорец.

– Успокойтесь, – сказал известный греческий доктор Атенодор Сицил. – Что бы там ни было, болезнь не заразна. Уверен, что гнездится она в верхней кишке. Однако пусть, кто входит к нему или выносит его горшок, сразу моют руки. И к кухне их близко не подпускайте.

Двумя же днями позже Луций Гавий Стих умер. Будучи вне себя от горя, Клитумна сразу после похорон покинула Рим, упрашивая Суллу и Никополис поехать с ней в Цирцею, где у нее была вилла. Однако Сулла лишь сопроводил ее на берег Кампании, они с Никополис отказались покидать Рим.

Вернувшись из Цирцеи, Сулла поцеловал Никополис и перебрался из ее комнат.

– Возобновляю аренду кабинета и своей маленькой спальни! – сказал он. – К тому же сейчас, когда Липкий Стих мертв, я более всех гожусь ей в сыновья.

Он скидывал обильно иллюстрированные свитки в пылающее ведро. С отвращением он обвел вокруг рукой:

– Полюбуйся! Нет ни одного дюйма в этой комнате, который не был бы липким!

Графин медового вина стоял на бесценной полке цитрусового дерева. Подняв его, Сулла осмотрел липкий след средь изысканных завитков древесины и цедил сквозь зубы:

– Вот ведь таракан! Прощай, Липкий Стих!

И выбросил графин в открытое окно. Графин полетел дальше и разбился о пресловутую статую Аполлона, преследующего дриаду Дафну. Огромное липкое пятно изуродовало гладкий камень, и вино стекало вниз длинными струйками и впитывалось в землю. Бросившись к окну посмотреть, Никополис захихикала:

– Ты прав. Вылитый был таракан!

И послала свою маленькую служанку Бити вымыть статую мокрой тряпкой.

Никто не заметил пятен белого порошка, прилипших к мрамору – ведь он тоже был белым. Вода сделала свое дело, и порошок исчез.

– Я рада, что ты не в стоящую статую попал, – сказала Никополис, сидя у Суллы на колене, когда они оба смотрели, как Бити обмывает Аполлона.

– Как жаль! – молвил Сулла с довольным видом.

– Сожалеешь? Загубил всю роспись! Только постамент и остался цел.

– Роспись! О, боги! За что окружен я дураками? – спихнул Никополис с колена.

Пятно было уже смыто. Бити выжала тряпку и опорожнила таз в грядку анютиных глазок.

– Бити! – позвал Сулла. – Вымой руки, девочка. Вымой хорошенько! Неизвестно еще, от чего умер Стих. А он был охоч до медового вина. Иди же, ступай!

Просияв от того, что он обратил на нее внимание, Бити ушла.

ГЛАВА VIII

– Сегодня я встретил весьма интересного молодого человека, – сказал Гай Марий Публию Рутилию Руфу.

Они сидели на отгороженной территории Теллуса на Карине, по соседству с домом Рутилия Руфа, где в этот ветренный осенний день было немного солнца.

– Здесь солнечней, чем у меня на перистиле, – пояснил Руф, проведя гостя к деревянной скамье во дворе большого, но обшарпанного храма.

– Наши старые боги нынче в запущенном состоянии, особенно моя соседка Теллус, – заявил он, когда они сели. – Все слишком заняты поклонениями и жертвами азийской Кибеле, чтобы помнить, что Риму куда более подходит своя, местная богиня!

Чтобы предотвратить намечавшуюся проповедь о старейших, наиболее мрачных и таинственных римских богах, Гай Марий и решил упомянуть о своей встрече с интересным молодым человеком. Его хитрость, конечно, сработала – Рутилий Руф не мог устоять перед рассказом об интересных людях.

– Кто же он?

– Молодой Марк Ливий Друз. Ему, должно быть, лет семнадцать, или же восемнадцать.

– Мой племянник Друз?

– Как, он?..

– Да, если он сын Марка Ливия Друза, который был триумфатором в прошлом январе и намеревался добиться избрания на должность одного из цензоров на будущий год, – сказал Рутилий Руф.

Марий засмеялся и затряс головой:

– Ох, как досадно! Почему только я не запоминаю такие вещи?

– Возможно, – сухо сказал Рутилий Руф, – потому, что моя жена Ливия /которая – освежу твою девичью память – была сестрою отца интересного молодого человека/ мертва уже много лет, а до того никогда не обедала с моими гостями. К сожалению, Ливий Друзы имеют тенденцию надламывать дух своих женщин. Моя жена дала мне двух чудесных детей, но ни разу не возразила. Я высоко ценил ее.

– Знаю, – сказал Марий смущенно; он досадовал на себя: неужели он никогда не перестанет их всех путать? Но хоть он и был старым другом Рутилия Руфа, не мог припомнить ни единой встречи с его застенчивой женой. – Тебе бы следовало жениться еще раз, – сказал он, очарованный собственной женитьбой.

– Что? И выглядеть так же глупо, как ты? Нет, благодарю покорно. Я нашел отдушину в писательстве… Ладно, но почему ты такого высокого мнения о моем племяннике Друзе?

– На прошлой неделе ко мне обратилось несколько групп италийских союзников, все из разных племен. Жаловались, что Рим злоупотребляет набором людей в солдаты. С моей точки зрения, основания для жалоб у них есть. Каждый консул за последние десять, если не больше лет, жертвовал жизнями солдат, словно это скворцы или воробьи! И первыми, заметь, гибли части из италийских союзников; стало уже традицией ставить их в бою впереди римлян. Редкий консул задумывался, что эти воины принадлежат своим народам и оплачиваются ими, а не Римом.

– Солдаты италийских союзников встают под штандарты Рима, чтобы вместе защищать полуостров. Народы, предоставившие нам солдат, получили в обмен особый статус союзников и много выгод, не последняя из которых – объединение народов полуострова. В противном случае италийские народы продолжали бы враждовать между собой и, без сомнения, теряли бы при этом куда больше людей, чем теряет любой римский консул.

– Спорный вопрос, – возразил Марий. – Они могли бы просто объединиться в единый италийский народ!

– Союзу их с Римом уже две или три сотни лет. К чему ты клонишь, мой дорогой Гай Марий?

– Депутаты, которые пришли ко мне, настаивали, что Рим использует их отряды в заграничных войнах, абсолютно ненужных Италии в целом, – терпеливо продолжал Марий. – Первоначально приманкой, которой мы заинтересовали италийцев, было предоставление римского гражданства. Но как ты знаешь, вот уже почти восемьдесят лет прошло с тех пор, как какой-либо италийской или латинской общине было пожаловано гражданство. Понадобилось восстание Фрегелаи, чтобы заставить Сенат пойти на уступки.

– Ну, ты упрощаешь, – сказал Рутилий Руф. – Мы же не обещали италийским союзникам полного предоставления избирательных прав. Мы предлагали им частичное гражданство в обмен на последовательную лояльность. Сначала – латинские права.

– Латинские права дают слишком мало, Публий Рутилий! В лучшем случае они означают второсортное, призрачное гражданство без права голоса на выборах.

– Да, но ты должен согласиться, что за пятнадцать лет, что прошли после мятежа Фрегелаи, положение тех, кто получил латинские права, сильно улучшилось, – стоял на своем Рутилий Руф. – Каждый, кто занимает должность судьи в городе с латинскими правами, теперь автоматически приобретает полное римское гражданство для себя и своей семьи.

– Знаю, знаю. Это значит, что сейчас в каждом городе с латинскими правами море римских граждан. Не важно, что закон обеспечивает Рим лишь «подходящими» гражданами: собственниками, важными персонами местного значения – людьми, которым можно доверить «правильно» голосовать, – усмехнулся Марий.

Рутилий Руф вскинул брови:

– И что здесь плохого?

– Знаешь, Публий Рутилий, будучи объективным и прогрессивным во многих вещах, в глубине души ты такой же старозаветный римский аристократ, как Гней Домиций Агенобарб! Почему ты не хочешь видеть, как Рим и Италия сливаются в союзе равных?

– Потому, что этого быть не должно, – Рутилий Руф начал нервничать. – В самом деле, Гай Марий, как можешь ты сидеть здесь, под защитой римских стен, и отстаивать политическое равенство между римлянами и италийцами? Рим – это не Италия! Не случайно Рим – первейший город мира. И уж не благодаря италийским отрядам! Рим… он не такой, как другие.

– Хочешь сказать, Рим – превыше всех, – сказал Марий.

– Да! Рим есть Рим. Рим выше всех!

– А не приходило ли тебе в голову, Публий Рутилий, что, прими Рим под свою гегемонию всю Италию, включая италийских галлов Падуи, он усилился бы? – спросил Марий.

– Вздор! Рим перестал бы быть римским.

– Следовательно, ты настаиваешь, что Рим оказался бы в проигрыше.

– Конечно.

– Но теперешнее положение комично, – настаивал Марий. – Италия похожа на шахматную доску! Районы с полным гражданством, районы с латинскими правами, районы просто со статусом союзников – все перепутано. Альба Фуцентия и Эзерния, имеющая латинские права, полностью окружены италийцами-марсами и самнитами; колонии граждан гнездятся вдоль Падуи среди галлов. Откуда там может появиться чувство реального единства, тождества с Римом?

– Посев римских и латинских колоний среди италийских народов держит тех в одной упряжке с нами, – сказал Рутилий Руфий. – Имеющие полное гражданство или латинские права, не предадут нас. Им это будет невыгодно.

– Как я понимаю, ты намекаешь на войну с Римом.

– Нет, так далеко я не захожу. Скорее, римские и латинские общины сочтут неприемлемым уже потерю привилегий. Не говоря уж о переменах в общественном положении.

– Положение – это еще не все.

– Вот именно.

– Итак, ты веришь, что влиятельные лица этих римских и латинских общин станут бороться против идеи союза с италийцами против Рима?

Рутилий Руф выглядел возмущенным:

– Гай Марий, о чем ты? Ты же не Гай Гракх! Тебе-то к чему реформы?!

Марий встал, прошелся туда-сюда перед скамейкой, потом сурово взглянул на приготовившегося обороняться Рутилия.

– Твоя правда, Публий Рутилий, я не реформатор, и смешно ставить мое имя рядом с именем Гракха. Но, льщу себя надеждой, ума у меня хватает. Кроме того, я не патриций. Возможно мои деревенские предки обеспечили меня той практичностью, которой никогда не было у патрициев. И я вижу источник наших бед в разрозненности Италии. Вижу, Публий Рутилий. Вижу! Несколько дней назад, слушая италийских союзников, я почуял ветер перемен. И надеюсь, что ради благополучия Рима наши консулы в ближайшие пять лет будут использовать италийские отряды мудрее, чем это делали консулы предыдущего десятилетия.

– На это и я надеюсь. Правда, по другим причинам, – сказал Рутилий Руф. – Дурное командование преступно. Особенно, когда оно приводит к гибели солдат, будь то римских или италийских, – он раздраженно посмотрел на возвышавшегося перед ним Мария. – Да сядь ты, умоляю! А то у меня шея затекает, когда я смотрю на тебя.

– Что-то шея твоя коротка, – сказал Марий, однако послушно сел, вытянув ноги.

– Ты набираешь клиентов среди италийцев, – сказал Рутилий Руф.

– Правда, – Марий изучал свое сенаторское кольцо, сделанное скорее из золота, чем из железа – ведь только старейшие сенаторские семьи соблюдали традицию железных колец.

– Однако, Публий Рутилий, в этом я не одинок. Гней Домиций Агенобарб заручился поддержкой целых городов – тем в основном, что добился прощения им неуплаты налогов.

– Или, замечу, – утайки их налогов.

– Может и так. Марк Эмилий Скавр не гнушается вербовкой клиентов среди северных италийцев, – сказал Марий.

– Да, но согласись, он не так свиреп, как Гней Домиций, – возразил Рутилий Руф, который был сторонником Скавра. – По крайней мере он платит добром городам-клиентам.

– Допустим. Но не забывай роль Метеллов в Этрурии. Они очень заняты.

Рутилий Руф тяжело вздохнул:

– Гай Марий, хотел бы я понять, к чему ты клонишь…

– Я и сам не уверен, что знаю точно, – сказал Марий. – Но чувствую: соперничество между патрицианскими кланами лишь доказывает значение союза с италийцами. Не думаю, что сами они это осознают, понимают, какая опасность грозит Риму, они просто следуют чувству, которого сами не понимают. Они… чуют, куда ветер дует?

– Это ты стараешься уловить, откуда ветер дует, – сказал Рутилий Руф. – Да, человек ты проницательный, Гай Марий. Не сердись, но я тоже сделал кое-какие выводы из того, что ты говорил. И должен сказать тебе, что клиент – не очень стоящее завоевание, покровитель нужнее ему, чем он – своему покровителю. Да и пригодиться клиент может только во время выборов или бедствий: например, откажется поддержать того, кто соперничает с его покровителем. Согласен: инстинкт – важное оружие. Он проникает в суть вещей задолго до разума. Не исключаю, что ты прав насчет соперничества патрициев. И не исключаю, что перетянуть к себе в клиенты всех италийских союзников – единственный способ ликвидировать опасность, которая, как ты утверждаешь, вырисовывается. Честно говоря, не знаю.

– Я тоже не знаю, – сказал Марий. – И все же я собираю под свое крыло клиентов.

– И стрижешь купоны, – улыбаясь сказал Рутилий Руф. – Насколько я помню, мы начали с обсуждения моего племянника Друза.

Марий вскочил так быстро, что испугал Руфа:

– Точно! Пойдем, Публий Рутилий, я еще успею показать тебе пример сочувствия патрициев италийским союзникам!

Рутилий поднялся.

– Иду, иду. Но куда?

– К Форуму, конечно, – и Марий направился через двор храма вниз, к улице.

По дороге Марий сказал:

– Там в самом разгаре суд. Если нам повезет, еще застанем это зрелище.

– Удивляюсь, как ты заметил, – сухо сказал Руф: обычно Марий не обращал внимания на суды в Форуме.

– А я удивляюсь, что ты не бываешь там каждый день, – парировал Марий. – Помимо всего прочего, это же дебют твоего племянника Друза в качестве адвоката.

– Нет, – сказал Рутилий Руф, – дебют его был несколько месяцев назад, когда он обвинял главного трибуна казны за присвоение таинственно исчезнувших денег.

– О, – Марий пожал плечами и ускорил шаг, – а я-то думал, что ты дал маху. Однако, Публий Рутилий, ты должен повнимательней следить за карьерой молодого Друза. Тогда бы ты лучше понял мои слова насчет италийских союзников.

– Просвети меня, – сказал Рутилий Руф, начавший понемногу уставать: Марий вечно забывает о длине своих ног.

– Я обратил на него внимание потому, что услышал, что он говорит на прекрасной латыни и прекрасно поставленным голосом. Новый оратор! – подумал я и остановился посмотреть, кто это такой. Оказалось, ни кто иной, как Друз! Я не знал, что он твой племянник. Даже неудобно: как это я не связал его имя с твоей семьей!

– И кого он сейчас обвиняет?

– Дело интересное. Но он не обвиняет. Он защищает. И – перед претором по делам иностранцев! Случай особый – разбирают его присяжные.

– Убийство римского гражданина?

– Нет, банкротство.

– Странно.

– Полагаю, это что-то наподобие показательного процесса. Истец – банкир Гай Оппий, ответчик – марсиец, деловой человек из Маррувии по имени Луций Фрак. По словам моего информатора, профессионального судебного обозревателя, Оппию надоели долги на его италийских счетах, и он решил, что пришло время примерно наказать италийца здесь, в Риме. Цель его, подозреваю, – отпугнуть остальную Италию от чрезмерно выгодных вкладов.

– Выгодные, – оскорбился Рутилий Руф, – это когда вложены под десять процентов.

– Это если ты римлянин, – сказал Марий. – И желательно – римлянин из наиболее обеспеченных.

– Продолжая так идти, Гай Марий, ты задохнешься, как братья Гракхи, насмерть.

– Ерунда!

– Я, пожалуй, лучше пойду домой, – сказал Рутилий Руф.

– Ты становишься неженкой, – сказал Марий, свысока глянув на своего почти бегущего спутника. – Хороший поход вернул бы тебе дыхание.

– Хороший отдых – вот что вернуло бы мне дыхание, – Рутилий Руф замедлил шаг. – Я действительно не понимаю, зачем мы туда бежим.

– Во-первых, потому что, когда я покидал Форум, у твоего племянника оставалось два с половиной часа, чтобы закончить свою речь. Это ведь один из пробных процессов, сам понимаешь. И даже внесли изменение в судебную процедуру. Скажем, свидетелей заслушали первыми. Потом дали два часа обвинению, потом три часа защите. После чего претор по делам иностранцев попросит присяжных вынести вердикт.

– Чем им плоха старая процедура? – спросил Рутилий.

– Ох, не знаю, может, новый порядок делает весь процесс интереснее для зрителей, – сказал Марий.

Они спускались по склону кливуса Сакра. Прямо под ними был Форум. Участники суда оставались на месте.

– Какая удача: мы успели на заключительную часть, – обрадовался Марий.

Марк Ливий Друз все еще говорил. Слушали его восхищенно. Чисто выбритый адвокат был явно моложе двадцати лет, среднего роста, коренаст, смугл и черноволос. Он был не из тех, которые пригвождают к месту одним лишь внешним видом, хотя лицо его было достаточно приятным.

– Разве не хорош? – шепотом спросил Марий Рутилий. – Он умеет каждого заставить чувствовать, что он обращается лично к тебе, а не к кому-нибудь еще.

Да, это Друз умел. Даже на расстоянии /Марий и Рутилий стояли позади огромной толпы/ казалось, что темные глаза адвоката смотрят прямо им в глаза – только им.

– Нигде не сказано, что тот факт, что человек-римлянин, автоматически доказывает его правоту, – говорил молодой человек. – Я говорю это не в защиту Луция Фракия, обвиняемого, а в защиту Рима! В защиту чести! В защиту честности! В защиту справедливости! Не ради той пустословной справедливости, которая зиждется на букве закона, но ради той, которая зиждется на духе его. Закон – не тяжкая плита, которая придавливает человека и сплющивает всех до равной толщины. Все люди различны! Закон должен быть мягким одеялом, которое покрывает человека, не стесняя его уникальности. Мы должны всегда помнить, что мы, граждане Рима, – пример остальному миру, особенно наши законы и суды. Разве еще где-либо ведома подобная искушенность? Такое тщательное дознание? Такая предусмотрительность? Такая мудрость? Превосходство Рима признают даже афинские греки. И александрийцы. И перганцы.

Его жестикуляция была величественна, несмотря на его невзрачность фигуры, несмотря на мешковатость тоги – чтобы эффектно носить тогу, человек должен быть высок, широк в плечах, узок в бедрах и обладать безупречной грацией. Марк Ливий Друз не соответствовал ни одному из этих требований. Зато он дивно владел своим телом. Впечатляло любое движение его перста, любой взмах руки. Наклон головы, выражение лица, перемены в походке – какой артистизм!

– Луций Фракий, италиец из Маррувии, – продолжал он, – не преступник, а просто жертва. Никто, включая его самого, не оспаривает тот факт, что весьма крупная сумма, которую ссудил ему Гай Оппий, истрачена. Не оспаривается и то, что эта крупная сумма должна быть возвращена Гаю Оппию вместе с процентами, под которые был дан заем. Так или иначе, выплачена она будет. Если необходимо, Луций Фравк готов продать свои дома, свои земли, своих рабов, свою мебель – все, чем владеет. Более, чем достаточно для возмещения убытков!

Он подошел к первому ряду присяжных и свирепо посмотрел на тех, кто сидел позади.

– Вы выслушали свидетелей. Вы выслушали моего ученого коллегу, обвинителя. Луций Фрак взял взаймы, но он не вор. Я утверждаю: Луций Фрак – на самом деле жертва этого обманщика, Гая Оппия, своего банкира. Уважаемые присяжные, если вы признаете Луция Фрака виновным, вы обрушите всю силу закона на человека, который не является гражданином нашего великого города, и не имеет латинских прав. Вся собственность Луция Фрака будет принудительно распродана, а вы знаете, что это значит. Имущество будет распродано по цене, далекой до истинной, и, возможно, вырученного не хватит, чтобы вернуть всю сумму, – последние слова сопровождались весьма красноречивым взглядом туда, где, окруженный свитой секретарей и бухгалтеров, на складном стуле сидел банкир Оппий.

– Итак, они будут распроданы по цене ниже истинной. Затем, уважаемые члены суда, Луций Фрак будет продан в долговое рабство, где он будет находиться до тех пор, пока не покроет разницу между требуемой суммой и той, что была выручена на распродаже. Возможно, Луций Фрак плохо разбирался в людях, когда нанимал своих служащих, но в самом деле он знаток и человек удачливый. Однако, сможет ли он когда-либо погасить свой долг, если, опозоренный и лишенный собственности, будет продан в рабство? Станет ли Гай Оппий использовать его хотя бы в качестве секретаря – молодой адвокат обращался теперь к банкиру, который, казалось, был потрясен словами Друза.

– Человек, не являющийся гражданином Рима, будучи осужден по уголовному обвинению, обречен прежде всего быть выпоротым. Не просто наказанным плетьми, как был бы на его месте наказан римский гражданин, – возможно, это отчасти больно, но, главным образом, унизительно. Нет! Осужденный должен быть выпорот! Исполосован узловатым кнутом так, чтобы не осталось живого места. Искалечен на всю жизнь. Покрыт шрамами хуже раба с рудников.

Тут у Мария, одного из крупнейших владельцев рудников в Риме, волосы встали дыбом: молодой человек смотрел прямо на него, если, конечно, зрение не подводило Мария. Но все же, как мог молодой Друз взглядом отыскать его, опоздавшего, в такой громадной толпе?

– Мы – римляне! – вскричал адвокат. – Италия и ее граждане находятся под нашей защитой. Предстанем ли мы пред людьми, которые смотрят на нас, владельцами рудников? Осудим ли невинного просто потому, что на документе займа стоит его подпись? Отмахнемся ли от того факта, что он готов полностью возместить убытки? В конце концов, будем ли мы к нему менее справедливы, чем были бы к гражданину Рима?! Подвергнем ли истязанию человека, на которого, скорее, следовало бы одеть бумажный колпак дурака за его глупость, проявившуюся в том, что он поверил вору? Сделаем ли мы его жену вдовой? Уважаемые члены суда – уверен, что нет! Уверен потому, что мы – римляне! Потому что мы – лучшие из людей!

Тут говоривший повернулся и отошел от Гая Оппия, эффектно взмахнув белой тогой. В результате кроме тех из пятидесяти одного присяжного, которые сидели в первом ряду, уставились на пораженного банкира. На него смотрели все, включая и Мария с Руфом. Один из присяжных бесстрастно покосился на Оппия, почесав пальцем горло. Ответ не заставил себя ждать: последовал легчайший кивок крупной головы банкира. Гай Марий заулыбался.

– Благодарю вас, – сказал молодой адвокат, кланяясь претору по делам иностранцев, делаясь чопорно-застенчивым.

– Спасибо, Марк Ливий, – сказал претор и перевел взгляд на присяжных. – Граждане Рима, соблаговолите заполнить ваши таблички и сообщить суду ваше решение.

Настал важнейший момент заседания. Присяжные достали небольшие таблички из белой глины и угольные карандаши. Однако вместо того, чтобы писать, они сидели и смотрели в затылок людям в середине их первого ряда. Человек, посылавший немой вопрос банкиру Оппию, поднял карандаш и сделал надпись на своей табличке, после чего мощно зевнул, приподняв руку над головой и оставив табличку в левой. Многочисленные складки тоги сползли к его левому плечу, когда рука выпрямилась в воздухе. Остальные присяжные тут же бросились оживленно писать, и вручили свои таблички ликторам.

Претор сам вел подсчет голосов. Затаив дыхание, все ожидали вердикт. Взглянув на табличку, претор раскладывал их по двум корзинкам, что стояли перед ним на столе. Когда все таблички были разложены, он поднял голову:

– Оправдан. 43 – «за», 8 – «против». Луций Фрак из Маррувии, марсиец, вы освобождаетесь судом, однако при условии полной выплаты обещанного долга. Даю вам время до конца нынешнего дня выяснить все вопросы с вашим кредитором Гаем Оппием.

Вот и все. Марий и Руф ожидали, пока толпа схлынет, закончив поздравлять Марка Ливия Друза. В конце концов возле адвоката остались лишь его возбужденные друзья, но когда высокий человек с грозными бровями и маленький человек, которого все они знали как дядю Друза, втиснулись в их группу, все они застенчиво разошлись.

– Мои поздравления, Марк Ливий, – сказал Марий, протянув руку.

– Премного благодарен, Гай Марий.

– Отличная работа, – сказал Рутилий Руф.

Вместе они неторопливо отошли в сторонку. Довольный тем, что его племянник вырос в крупного адвоката, Руф не вмешивался в беседу Мария и Друза. Публий опасался недостатков, которые скрывались под флегматичной неброской внешностью племянника. «Молодец Друз, – думал он, – всегда был парнем без чувства юмора. Характеру его не хватает легкости. Многие беды предстоят ему. Серьезный. Упорный. Честолюбивый. Неспособный отступиться от того, за что взялся. Зато – честный малый».

– Для Рима было бы очень скверно, если бы твой клиент был осужден, – говорил Марий.

– Да, было бы плохо. Фрак – один из самых уважаемых людей в Маррувии, он старейшина марсов. Конечно, он во многом потеряет свой вес, когда возвратит то, что должен Гаю Оппию. Но наживет еще, – сказал Друз.

Они дошли до Велии и остановились у храма Юпитеру Статору, когда молодой Друз спросил:

– Подниметесь на Палатин?

– Нет, – ответил Руф, оторвавшись от своих мыслей. – Гай Марий пойдет ко мне обедать, племянник.

Торжественно поклонившись старшим, молодой Друз стал подниматься по Палатинскому кливусу. Неожиданно из-за спин Мария и Рутилия Руфа вынырнул Квинт Сервилий Цепио – лучший друг Друза. Цепио торопился догнать молодого Друза, который должен был бы слышать его, но не остановился подождать.

– Не нравится мне эта дружба, – сказал Рутилий Руф, глядя вслед молодым людям.

– Чем же?

– Происхождение Цепиев безупречно, они очень богаты. Но сколь заносчивы, столь же и не умны. Короче говоря, с Друзом они не ровня. Мой племянник, похоже, дорожит уважением, а молодой Цепио дешево льстит ему. Опасаюсь, как бы преданность Цепио-младшего не внушила Друзу ложного впечатления о его способности руководить людьми.

– В бою?

Рутилий Руф остановился.

– Гай Марий! Существуют же занятия и помимо войны! Нет, я имел ввиду влияние на Форуме.

На той же неделе Марий опять зашел побеседовать к своему другу Рутилию Руфу и застал его расстроенным и собирающимся в дорогу.

– Умирает Панетий, – объяснил Рутилий, смахивая слезу.

– Ох, как скверно! – воскликнул Марий. – А где он? Успеешь ты к нему?

– Надеюсь. Он в Тарсе и послал за мной. Вообрази, из всех римлян, что учились у него, послал только за мной!

Взгляд Мария был мягок:

– Почему бы и нет? Кроме прочего, ты был лучшим его учеником.

– Ну что ты…

– Ладно, пойду я домой, – сказал Марий.

Руф запротестовал и проводил его в кабинет, где царил чудовищный беспорядок; множество письменных столов завалены кучами свитков, большинство из которых развернуто, некоторые свисали до пола – свалка дорогой египетской бумаги.

– Пойдем в сад, – решил Марий, не отыскав в этом хаосе места, чтобы присесть, хотя Руф, без сомнений, легко мог отыскать нужную книгу в этом развале.

– Что ты сейчас пишешь? – спросил Марий, заметив на столе длинную ленту, уже наполовину исписанную безупречным почерком Руфа.

– Кое-что, о чем я хотел бы с тобой посоветоваться, – сказал Рутилий. – Составляю я военный справочник. После нашего с тобой разговора о бездарных полководцах, что защищают часть Рима в последние годы, я подумал, что пришло время создать такой трактат. Начал с хлопот о тылах и сборов войска, а теперь перешел к тактике и стратегии, в которых ты разбираешься куда лучше меня. Короче говоря, я хотел бы вскрыть кладовую и твоих знаний.

– Считай, что замок уже сорван, – Марий присел на деревянную скамью в тенистом, весьма запущенном, заросшем сорняками крошечном садике, где не работал фонтан. – Заходил ли к тебе Метелл-Свинячий Пятачок?

– Заходил сегодня, – сказал Рутилий, садясь на другую скамью, напротив Мария.

– Сегодня утром зашел он и ко мне.

– Диву даешься, как мало он изменился, наш Квинт Цецилий Метелл Свинячий Пятачок, – усмехнулся Рутилий Руф. – Будь у меня маленький свинарник, или хотя бы вода в фонтане – не удержался бы, чтобы не обмакнуть его снова.

– Разделяю твои чувства. Но сейчас важно другое. Что же он сказал тебе?

– Собирается выдвинуть свою кандидатуру в консулы.

– То есть, если когда-нибудь будут выборы… Откуда возьмутся два дурака, которые во второй раз попробуют стать кандидатами в плебейские трибуны, когда даже Гракхи потерпели неудачу?

– Как бы там ни было, это выборы сорвет.

– Еще как сорвет! Наши двое претендентов на второй срок заставят своих коллег наложить вето на все выборы, – изрек Марий. – Ты же знаешь плебейских трибунов. Если они закусят удила – их ничто уже не остановит.

Рутилий затрясся от смеха:

– Думаю, что знаю плебейских трибунов! Сам был – одним из худших… Да и ты тоже, Гай Марий.

– Да, но…

– Не беспокойся, выборы будут, – утешительно сказал Руф. – Полагаю, что плебейские трибуны выставят свою кандидатуру за четыре дня до январских ид, а остальные последуют их примеру только после ид.

– И Метелл Свинячий Пятачок станет консулом.

– Он кое-что значит.

– Ты не ошибся, дружище. Определенно он знает что-то такое, чего мы не знаем. Ты задумывался – о чем?

– О Югурте. Он замышляет войну против Югурты.

– Я тоже думаю так, – согласился Марий. – Только сам ли он собирается начать ее? Или Спурий Альбиний?

– Не сказал бы, что Спурий Альбиний для этого достаточно силен. Но время покажет, – рассудительно сказал Рутилий.

– Он предложил мне место старшего легата в его армии.

– Мне – то же самое.

Они посмотрели друг на друга и рассмеялись.

– Тогда лучше нам разузнать, что происходит, – сказал Марий, поднимаясь. – Ожидается, что Спурий Альбиний прибудет сюда для проведения выборов. Никто не сообщил ему, что в ближайшее время не предвидится никаких выборов.

– Или он покинул Африканскую провинцию до того, как новости дошли до него, – сказал Рутилий Руф.

– Думаешь ли ты принять предложение Свинячего Пятачка?

– Приму, если примешь ты.

– Ладно.

Рутилий собственноручно открыл парадную дверь.

– А как поживает Юлия? У меня не было возможности повидать ее.

Марий просиял:

– Восхитительно!

– Глупый ты старикашка, – сказал Рутилий, подтолкнув Мария на улицу. – Держи ухо востро, пока меня здесь не будет. И напиши, если услышишь о каких-нибудь военных действиях.

– Так я и сделаю. Счастливой поездки.

– Это осенью-то. Как бы корабль не стал мне могилой.

– Ты? – усмехнулся Марий. – Нептун не примет такой жертвы. Не станет он сбивать планы Свинячего Пятачка.

Юлия радовалась, что беременна. Единственное, что не давало ей покоя, это хлопоты, обрушившиеся на Мария.

– Честное слово, Гай Марий, со мной все в порядке, – повторила она в тысячный раз.

Был ноябрь, появление ребенка ожидалось к марту. Беременность Юлии уже стала заметна, но не портила ее, не беспокоила ни тошнотой, ни полнотой.

– Ты уверена? – озабоченно спросил ее муж.

– Ступай по своим делам! – отвечала она с нежной улыбкой.

Успокоенный, муж оставил ее со служанками и направился в свой кабинет. Это было единственное место во всем доме, где не чувствовалось присутствие Юлии, место, где он мог бы забыть ее. Не то, чтобы он старался это сделать, но бывали моменты, когда ему необходимо было думать о другом. Например, о том, что творилось в Африке.

Сев за письменный стол, он вынул лист бумаги и стал своим незамысловатым языком описывать Рутилию Руфу, который быстро и благополучно морем достиг Тарса:

«Я посещаю каждое заседание и в Сенате, и у плебеев. Теперь действительно дело идет к тому, что в ближайшее время состоятся выборы. Как ты и говорил: за четыре дня до декабрьских ид. Публий Лициний Лукулл и Луций Анний сдают позиции; не думаю, что им удастся стать плебейскими трибунами на второй срок. Впечатление такое, что они сговорились, дабы все так думали и тем самым придать своим именам лишний вес в глазах избирателей. Ни одному из них не удалось поднять плебс. Еще бы: им ведь безразличны реформы. А чем еще можно поднять народ, если не переполошив избирателей? Пора бы мне сделаться циником, но это, видать, недоступно италийскому мужлану, в жилах которого – ни капли греческой крови?

Как ты знаешь, в Африке все спокойно, однако наши разведчики сообщают, что Югурта действительно созвал и муштрует изрядное войско, к тому же – на римский манер! Однако, до спокойствия было далеко, когда Спурий Альбин более месяца назад вернулся сюда, чтобы провести выборы. Делая доклад в Сенате, он сказал, что сократил свою армию до трех легионов: один – из местных союзников, один – из римских отрядов, уже расположенных в Африке, и еще один – тот, что привез с собой из Италии прошлой весной. Они уже опробованы в бою. Спурий Альбин, похоже, не расположен вести войну. Не могу сказать того же про Свинячего Пятачка.

Но что не понравилось нашим почтенным коллегам в Сенате – так это новость, что Спурий Альбин назначил своего младшего брата Авла Альбина правителем Африканской провинции и командующим тамошней армией на время своего отсутствия. Представь себе! Полагаю, если Авл Альбин был его квестором, он должен был пройти обсуждение в Сенате. По-моему, ты знаешь, но все равно повторюсь: должность квестора оказалась недостаточно высокой для Авла, и он был зачислен в штат старшего брата как старший легат. Без утверждения Сенатом! Итак, наша римская провинция в Африке управляется тридцатилетним вспыльчивым малым, не имеющим ни опыта большого, ни разума. Шипя от гнева, Марк Скавр выдал консулу такую речь, которую тот не скоро забудет, уверяю. Но дело сделано. Остается только надеяться, что Авл Альбин будет управлять разумно. Скавр сомневается в этом. Да и я тоже, Публий Рутилий.»

Это письмо было отправлено Публию Рутилию Руфу до выборов. Марий предполагал, что оно будет последним, надеясь, что новый год застанет Рутилия снова в Риме. Потом пришло письмо от Руфа, в котором сообщалось, что Панетий по-прежнему жив и даже будто помолодел, увидев своего давнего ученика. Похоже, что он проживет на несколько месяцев больше, чем первоначально казалось. «Жди меня весной, как раз перед отправкой Свинячего Пятачка в Африку», – писал Руф.

В конце года Марий снова сел писать письмо в Тавр.

«Ты был прав: Свинячий Пятачок избран консулом. Народное собрание провело свою часть голосования до выборов центуриев, однако ничего удивительного не произошло. Квесторы вступили в должность пятого декабря, а новые плебейские трибуны – десятого. Единственный интересный из новых трибунов – Гай Мамилий Лиметан. Да и три новых квестора тоже многообещающи. Двое из них – наши знаменитые молодые ораторы и судейские звезды Луций Лициний Красс со своим лучшим другом Квинтом Муцием Сцеволой; третий еще интересней – чрезвычайно нахальный и жесткий тип из новой плебейской семьи, Гай Сервилий Главк. Уверен, ты помнишь его по его суду, где он заявлял, что он – лучший автор законопроектов, какого когда-либо знал Рим. Он мне не нравится. Свинячий Пятачок был официально объявлен первым на выборах в центуриат, он будет старшим консулом в будущем году. Однако Марк Юний Силан недалеко от него отстал. В самом деле, выборы были сплошь консервативными. Ни одного из новых людей среди преторов. В шестерку вошли два патриция да один патриций, усыновленный плебейской семьей, не кто иной, как Квинт Лутаций Катул Цезарь. С точки зрения Сената, выборы прошли просто отлично и вселяют добрые надежды.

Но потом, дорогой мой Публий Рутилий, грянул гром. Наверное, до Авла Альбина дошли слухи о богатствах, хранящихся в нумидийском городе Суфуле.

Авл выждал, удостоверился, что брат его, консул, не вернется с полпути в Рим, куда отбыл для проведения выборов… И вторгся в Нумидию! С тремя небольшими легионами неопытных воинов! Конечно, штурм Суфула был неудачным: горожане успели закрыть ворота и посмеялись над воякой. И что же сделал Авл Альбин вместо того, чтобы признать, что задуманное ему не по плечу? Вернулся обратно? – слышу я твой голос – голос здравомыслящего человека. Да, кто-то другой мог бы так поступить на месте Авла Альбина. Кто-то – но не Авл. Он снял осаду и во главе своих легионов двинулся дальше, в западную Нумидию! В середине ночи Югурта атаковал его где-то поблизости от города Калама, и так удачно, что младший брат консула безоговорочно сдался. Югурта заставил Авла поставить подпись под договором, который дал Югурте все, чего тот не мог добиться от Сената! Все эти новости пришли к нам в Рим не от Авла, а от Югурты. Он прислал Сенату копию договора и сопроводительное письмо, в котором резко выразил недовольство вероломством римлян, вторгшихся в миролюбивую страну, которая Риму никогда не грозила оружием. Говоря, что Югурта написал Сенату, я подразумеваю: он имел наглость написать своему первейшему и старейшему врагу, Марку Эмилию Скавру, председателю Сената. Конечно, он обдуманно нанес оскорбление консулам: адресовать послание только главе палаты! Скавр был вне себя. Он немедленно созвал Сенат и вынудил Спурия Альбина разгласить многое из того, что тот ловко скрыл, включая тот факт, что Спурию вовсе не были неведомы планы младшего брата, как поначалу консул утверждал. Сенаторы были ошеломлены, потом обозлились, потом вся фракция Альбина проворно переметнулась к его противникам. Пришлось Спурию признать то, что он уже знал все новости из письма, полученного несколькими днями раньше. Мы узнали от Спурия, что Югурта отправил Авла обратно в Римскую Африку и строго запретил ему даже переступать границу Нумидии. Короче говоря, жадный молодой Авла сидит там и ждет от брата указаний, что делать».

Марий писал скрюченными от усталости пальцами: то, что Рутилию Руфу служило утехой, ему, не любителю писать, – было мукой. «Крепись, Гай Марий» – уговаривал он себя. И крепился.

То, что Югурта заставил римскую армию признать поражение, задело всех. Хоть это и редко случается, зато всегда сопровождается переполохом на весь город. Впервые и я почувствовал себя столь же униженным, как и большинство римлян. Полагаю, что все это неприятно и для тебя, и потому рад, что тебя здесь нет и ты не видишь всех этих сцен: людей в темных одеждах, которые рыдают и рвут на себе волосы; всадников без пурпурной полоски на туниках; сенаторов, носящих узкую полосу вместо широкой; возле храма Беллоны – груда требований проучить Югурту. Фортуна подбросила Свинячьему Пятачку прекрасный случай отличиться. Значит, мы с тобою сможем освежить в памяти премудрости тактики. При условии, конечно, что уживемся с ним таким командиром!

Новый трибун плебса Гай Мамилий в полный голос требует крови Постумиев Альбинов. Он хочет казнить Авла за государственную измену, а Спурия судить если не за измену, то за глупость, проявившуюся в том, что назначил Авла правителем. Мамилий призывает учредить специальный суд и хочет судить всех римлян, которые когда-либо имели сомнительные дела с Югуртой, начиная аж со времени Луция Опимия. Настроение отцов-сенаторов таково, что Мамилий, похоже, добьется своего. Главное преступление Авла видят в том, что он признал поражение. Все убеждены, что и армии, и полководцу пристойней умереть на поле боя, чем обрекать свою страну на тяжкое унижение. Я с этим, конечно, не согласен. Думаю, ты тоже. Армия хороша только при хорошем полководце, и не важно, принадлежит ли она великому государству.

Сенат составил и отослал Югурте жесткий ответ, в котором сообщил ему, что Рим не может признать и не признает соглашение, добытое у человека, у которого нет империума, и, следовательно, нет полномочий Сената и Народа возглавлять армию, управлять провинцией или заключать договора.

И последнее, но немаловажное. Гай Марий добился от Плебейского собрания мандата на учреждение особого суда, который будет судить за измену всех, кто предположительно имел дело с Югуртой. Таков постскриптум, записанный в последний день старого года. Сенат сразу и единодушно утвердил это решение, и Скавр занят составлением списка обвиняемых. Ему, ликуя, помогает Гай Меммий, наконец-то прощенный. Более того, в суде Мамилия вероятность быть осужденным за государственную измену куда выше, чем в обычных судах, руководимых ассамблеей центуриата. Луций Опимий, Луций Кальпурний Бестиа, Гай Порций Като, Гай Сульпиций Гальба, Спурий Постумий Альбин и его брат перед судом уже предстали. Однако, происхождение сказывается. Спурий Альбин собрал внушительную команду адвокатов, чтобы доказать Сенату, что его младший брат Авл по закону не может привлекаться к суду, ибо ему официально никто не вручал власть. Отсюда можно сделать вывод, что Спурий Альбин собирается взять на себя вину Авла и наверняка будет осужден. Нахожу это несправедливым, Ведь если так и будет, то главный виновник, Авл, выйдет сухим из воды!

Да, Скавр – один из трех председателей комиссии Мамилия, которые и созывают суд. Он с готовностью согласился.

Вот и все в старом году, Публий Рутилий. Все говорят, что год этот был особенно важен. Метелл Свинячий Пятачок в самом деле ищет моего расположения, и люди, которые раньше меня не замечали, сейчас разговаривают со мной, как с равным.

Будь осторожен по дороге назад. И возвращайся скорее».

ГОД ВТОРОЙ (109 г. до Р.Х.)

Консульство Квинта Цецилия Метелла и Марка Юния Силана

ГЛАВА I

Панетий умер в феврале, когда Публий Рутилий Руф был на полпути из Тарса, который ненадолго оставил, чтобы побыть немного дома до начала военной кампании, Первоначально он планировал проделать большую часть пути по суше, но спешка заставила его решиться на морское путешествие.

– Мне повезло, – сказал он Гаю Марию на следующий день после прибытия в Рим, накануне мартовских ид. – Ветер дул попутный.

Марий ухмыльнулся:

– Я же говорил тебе, Публий Рутилий, что даже Нептун не отважится вмешаться в планы Метелла Свинячьего Пятачка. Еще больше повезло бы тебе, будь ты все это время в Риме: тебе непременно бы выпала незавидная участь таскаться по нашим итальянским союзникам, чтобы склонить выступить в поход.

– Этим ты и занимался, да?

– С начала января, когда покойный поручил Метеллу заботы об Африканской кампании против Югурты. Вербовать италийцев было несложно – они и сами так и рвались отомстить за соплеменников, попавших в плен и проданных Югуртой в рабство. Хотя вряд ли они догадывались об истинной причине войны.

– Ну, и как Свинячий Пятачок вел себя с тобою?

– Вполне достойно. На следующий же день после вступления в должность пришел повидаться со мной и был крайне учтив. Я спросил, для чего он разыскивал меня – и тебя тоже: неужто забыл, как мы позабавились над ним в Нумантии? На что он ответствовал: ему-де наплевать на все, что было в Нумантии, заботит его нынешняя война в Африке, и не остается другого выхода, как обратиться за помощью к тем, кто лучше всех в мире способен понять действия Югурты.

– Неплохая мысль, – сказал Руф. – Командующий хочет увенчаться лаврами. Какая разница, как выиграть войну? Главное – выиграть и прокатиться на триумфальной колеснице.

– Все они такие, эти Цецилии. Разве Свинячий Пятачок – не из их стада? Разум Цецилиев сильнее их чувств, особенно, когда речь заходит о денежках. Или о том, чтобы спасти свою шкуру.

– Хорошо сказал! – отметил Рутилий Руф.

– Кстати, он уже нажал на Сенат, чтобы на будущий год войско в Африке получило подкрепление в живой силе, – сообщил Марий.

– Разумеется, не преминув намекнуть, что покорить Нумидию весьма непросто. Должно быть, пугал их полководческими талантами Югурты. И сколько же легионов он потребовал?

– Четыре. Два римских и столько же италийских.

– Плюс войска, уже расквартированные в Африке, – еще два легиона. Что ж, нам не следует отказываться, Гай Марий.

– Согласен.

Марий встал, чтобы разлить вино.

– А что там с Гнеем Корнелием Сципием? – спросил Рутилий Руф, принимая бокал, протянутый ему Марием. Марий расхохотался, расплескивая вино:

– О, это было чудо что такое! Честное слово, вот уж не перестаешь изумляться ужимкам нашей знати! Сципий был избран претором и правителем Дальней Испании. И что же? Он явился в Сенат и торжественно отказался от чести править Дальней Испанией! «Почему?» – удивился Скавр, отвечавший за жеребьевку при распределении провинций преторов. «Я опустошу эту провинцию», – заявляет Сципий, да так торжественно, что залюбуешься. Аплодисменты, рев, топанье, смех. А когда шум в Сенате наконец стих, Скавр говорит: «Вижу, вижу, Гней Корнелий, что вы провинцию и впрямь обескровите». Теперь вместо Сципия править Дальней Испанией отряжают Квинта Сервилия Цепия…

– … который тоже высосет из провинции все соки, – с улыбкой закончил Рутилий Руф.

– Ну, разумеется. Все это знают, и Скавр тоже.

– Я рад, что хоть Силан дома.

– Да, хорошо, что кто-то должен править Римом. Вот ведь судьба! Сенат захотел во что бы то ни стало отозвать македонское правительство с Минуцием Руфом во главе. Туда на смену ему непременно бы ринулся Силан – будь он свободен от дел в Риме. А где армией командует Силан – там слава самого Марса – ничто.

– Это точно.

– Пока, однако, все складывается благополучно. Не только Испания избавлена от милостей Сципия, а Македония – от подвигов Силана. Пусть сидят в Риме. Его законы еще усмиряют злодеев – да простится мне, что называю так наших консулов!

– Ты имеешь в виду комиссию Мамилия?

– Ее самую. Бестиа, Гальба, Опимий, Гай Като и Спурий Альбин – все осуждены. Гай Меммий усердно помогал Мамилию собирать улики о сговоре с Югуртой. Даже Скавр, который поначалу защищал Бестиа – потом вынужден был проголосовать против него.

– Приходится и ему уступать, – улыбнулся Рутилий Руф. – Кто-кто, а Скавр не пойдет против всей знати. Кто угодно, только не Скавр.

– Скавр – ни за что.

– И куда же отправился осужденный?

– Вполне возможно, что местом ссылки ему определили Массилию. Хотя Луций Опилий, например, уехал в Восточную Македонию.

– Но Авл Альбин уцелел.

– Да. Спурий Альбин взял всю вину на себя, и Авл был прощен. На том и покончили.

Родовые схватки начались у Юлии в мартовские иды, и когда повивальная бабка сообщила Марию, что роды будут нелегкие, он немедленно вызвал родителей Юлии.

– Кровь наша слишком древняя. И слишком слаба, – раздраженно сказал Марию Цезарь, когда они удалились в кабинет последнего.

– Ваша – но не моя, – сказал Марий.

– Твоя тут ни при чем. Возможно, она поможет вашей дочери, если она родится. Хорошо бы. Я надеялся, что женившись на Марции, хоть немного освежу кровь рода – но и Марция, видимо, чересчур знатна для этого: ее мать, Сульпиция, из аристократов. Нужна же по-настоящему плебейская кровь. Я знаю, многие выступают за соблюдение чистоты крови, но не раз замечал, что многие девушки из знатных семей умирают при родах. Благородная кровь легко покидает тело…

Марий вскочил и принялся расхаживать по комнате.

– Возле нее лучшие врачи. Я купил все, что можно купить за деньги, – сказал он, кивнув на комнату роженицы, откуда еще не доносились крики.

– Врачи не смогли спасти этой осенью племянника Клитумны, – сказал Цезарь мрачно.

– Вы о своей убитой горем соседке?

– Да, о ней. Ее племянник умер в сентябре после затяжной болезни. Малый казался вполне здоровым. Доктора делали все, что могли. Но он скончался. Это была первая жертва…

– Первая? То есть вы думаете, что будут и еще? С чего вы взяли?

– Беда всегда трижды стучится в дом, – Цезарь закусил губу. – Племянник Клитумны умер рядом с нами. Должны последовать еще две смерти.

– Тогда уж скорее смерть снова постучится в дом этой Клитумны.

– Не обязательно. Связь событий загадочна, нам ее не постичь. Кажется, вторая смерть на подходе…

– Гай Юлий, Гай Юлий! – вскинулся Марий. – Верьте в лучшее, умоляю! Никто ведь не говорит, что над Юлией нависла смертельная опасность. Меня только предупредили, что роды окажутся нелегкими. Я послал за вами, чтобы вы поддержали меня в эту трудную минуту. Вы же ввергаете меня в беспросветный мрак отчаяния!

– В сущности, я ведь рад, что этот день наступил, – сказал Цезарь, пристыженный. – Последнее время я не решался беспокоить Юлию. Но, если роды завершатся благополучно, мне понадобится ее помощь: хочу, чтобы она нашла время потолковать с Юлиллой.

Сам Марий полагал, что больше всего Юлилле нужна защита от неправильного воспитания. Но, с другой стороны, родительские чувства были ему дотоле неведомы. И теперь он вынужден был признаться себе: как знать, не станет ли он, сделавшись отцом, так же баловать свое дитя, как и Гай Юлий Цезарь…

– А что такое с Юлиллой? – спросил он.

– Отказывается есть, – тяжело вздохнул Цезарь.

– Долгое время нам не удавалось ее заставить есть как следует. Но последние четыре месяца стало еще хуже. Девочка теряет вес, то и дело падает в обморок. Врачи не могут понять, что с нею.

– Неужели и мне предстоят такие заботы? – испугался Марий. Вряд ли с этой избалованной девчонкой что-то серьезное. Быть с нею построже, не обращать внимания на капризы – вот самое верное лекарство от этой болезни! Но уж лучше говорить о Юлилле, чем слушать стенания Цезаря, которые могут только накликать беду.

– Хотите, чтобы Юлия выведала, что стряслось с сестрой?

– Конечно.

– Может, Юлилла влюбилась? Может, влюбилась в того, кто ей не пара?

– Чушь! – выпалил Цезарь.

– Откуда вам знать…

– Врачи эту гипотезу отвергли, я расспрашивал их.

– А вы ее расспрашивали?

– Естественно.

– Вернее было бы допросить ее служанку…

– Тут вы правы, Гай Марий.

– Она не беременна часом?

– Еще чего!

– Знаете, дорогой тесть, не стоит обращаться со мной, как с чужаком, сующим свой нос в семейные дела. Я – член семьи. Если я, плохо разбирающийся в заботах шестнадцатилетних девушек, предвижу такие возможности, то вам и подавно следует задавать себе эти вопросы. Заведите служанку к себе в кабинет и лупите ее, пока не выведаете все, как есть. Обещаю – пытки и угрозы сломят молчание!

– Что вы, как можно! – сказал Цезарь, ошеломленный самой мыслью о драконовых мерах.

– Достаточно слегка поучить ее палкой, – настаивал Марий. – Пара синяков на ягодицах и упоминание о настоящих пытках развяжут ей язык.

– Я не смогу, – повторил Цезарь.

– Что ж, поступайте как знаете. Но не надейтесь, что дознались до истины, расспрашивая только саму Юлиллу.

– Мои домашние никогда не скрывают от меня истину.

Марий так не думал, но спорить не стал. В комнату постучались.

– Войдите! – крикнул Марий, обрадованный, что можно прекратить бесполезный разговор.

Вошел маленький доктор-грек, Афенодор из Сицилии.

– Господин, ваша жена хочет видеть вас, – сказал он Марию. – Полагаю, будет лучше, если вы придете.

Сердце Мария ушло в пятки.

– Она… она? – Цезарь вскочил в замешательстве.

– Нет, нет! Успокойтесь, господин. Все хорошо, – сказал врач.

Гай Марий никогда еще не присутствовал при родах. Бестрепетно взирал он на убитых и искалеченных в бою – в конце концов, Фортуна вольна и с ним обойтись столь же жестоко; все они – и соратники, и враги – ходили на войне по лезвию солдатского меча. Но нежно любимая Юлия! Увы, он не мог охранить ее от боли, не мог заслонить собою, как заслонял в бою товарища. Более того – он сам виновник, он заставил ее испытывать страшную боль. Вот что угнетало Гая Мария.

Тем не менее, войдя в комнату роженицы, он постарался делать вид, что ничего не происходит. Юлия еще лежала в кровати. Родильный стул, на который ее усадят в завершающей стадии родов, стоял в углу, под покрывалом, так что Марий и не заметил его. Гай был рад, что Юлия не выглядит измученной. Она даже улыбнулась мужу и простерла к нему руки.

Он поцеловал ей руки и глухо спросил:

– С тобой все нормально?

– Конечно… Просто роды будут долгими, так мне сказали. И крови выйдет много. Но пока беспокоиться не о чем.

Ее лицо исказилось от боли, она вцепилась в руки мужа с силой, какой он в ней и не подозревал. Через минуту она ослабила хватку.

– Просто хотелось увидеть тебя, – продолжала она, как ни в чем не бывало. – Можно я буду время от времени смотреть на тебя? Или тебе будет слишком трудно присутствовать при…

– Я готов не разлучаться с тобой ни на минуту, – сказал он, наклоняясь, чтобы поцеловать ее над бровью – там, где ко лбу прилипла прядь волос. Волосы были влажны, как и ее кожа. Бедная, милая Юлия!

– Все будет хорошо, Гай Марий, – сказала она, отпуская его руки. – Постарайся не слишком переживать. Я знаю: все будет хорошо. Папочка все еще с тобой?

– Да.

Повернувшись, он неожиданно наткнулся на свирепый взгляд Марции, стоявшей в стороне в окружении трех старых повитух. О, боги! Это был взгляд женщины, которая никогда не простит, что он посмел жениться на ее дочери! – Гай Марий, – Юлия окликнула его у двери.

Он обернулся.

– Астролог здесь? – спросила Юлия.

– Еще нет. За ним послали.

Сын Мария родился сутки спустя. Это едва не стоило Юлии жизни, но ее желание выжить оказалось сильнее смерти. Доктора сноровисто орудовали тампонами; кровотечение уменьшилось, а затем и вовсе прекратилось.

– Он сделается знаменит, повелители, жизнь его будет наполнена великими событиями, – сказал астролог, профессионально выпячивая добрые предзнаменования и умалчивая о дурных в угоду родителям новорожденного.

– Значит, он выживет? – оборвал его Цезарь.

– Обязательно, господин. Он займет высший в стране пост! Вот, смотрите – так написано в его таблице, – длинный, перепачканный углем палец уткнулся в одну из клеточек хитрого чертежа.

– Мой сын станет консулом, – гордо отметил Марий.

– Обязательно, – подтвердил астролог. И добавил: – Но не столь великим человеком, как его отец.

Это обещание понравилось Марию еще больше.

Цезарь наполнил два бокала лучшим фалернским, не разбавляя его водой, и подал один из них зятю. Цезарь был счастлив и горд.

– За твоего сына и моего внука, Гай Марий, – провозгласил он. – Приветствую вас обоих!

Таким образом, когда в конце марта консул Квинт Цецилий Метелл с Гаем Марием, Публием Рутилием Руфом, Секстом Юлием Цезарем, Гаем Юлием Цезарем-младшим и четырьмя обещанными ему легионами отправлялся в Африканскую провинцию, Марий мог трогаться в путь со спокойной душой, зная, что жена его и сын – вне опасности. Даже суровая теща соизволила теперь разговаривать с ним!

– Поговори с Юлиллой, – сказал он Юлии перед отъездом. – Твой отец беспокоится…

Гордая сыном – на редкость крупным и здоровым малышом – Юлия могла сетовать лишь на одно: она еще недостаточно окрепла, чтобы проводить Мария на пристань и побыть с ним там еще несколько дней, пока снаряжают суда.

– Ты имеешь в виду то, что она голодает? – спросила Юлия, устраиваясь поудобней в объятиях супруга.

– Ну, я не знаю ничего, кроме того, что говорил твой отец, а из него много не выжмешь, – сказал Марий. – Ты же знаешь: меня не интересуют молоденькие девицы.

Юлия улыбнулась: муж и правда думал о ней всегда как о ровеснице, хотя она и ненамного старше Юлиллы. Приятно, когда мужчина считает себя ровней…

– Я с ней поговорю, – обещала Юлия, подставляя лицо для поцелуя. – Ах, Гай Марий, какая жалость, что я еще не вполне здорова! А то мы бы уже сейчас позаботились о братике или сестричке для маленького Мария…

Но прежде чем Юлия собралась поговорить с сестрой, до Рима дошли вести о германцах. Горожан объяла паника.

С тех пор, как столетия назад галлы вторглись в Италию и едва не одолели терпевших поражение за поражением римлян, Италия жила под угрозой нашествия варваров. Диких соседей удерживало лишь то, что италийские племена решили связать свою судьбу с Римом и союзники постоянно держали крупные войска вдоль тысячемильной македонской границы, между Адриатикой и Фракийским проливом. И то, что Гней Домиций Агенобарб наголову разбил армии всех племен, от союзнических границ до самых Испанских Пиринеев и покорил тех, кто жил по берегам Родана; вот уже десять лет как и они влились в римскую армию.

Лет пять галлы и кельты оставались пугалом для римлян. Но затем силу набрали германцы. По сравнению с ними кельты и галлы уже не казались варварами. Страшило не то, что о германцах известно, а то, о чем римлянам было неведомо. В консульстве Марка Эмилия Скавра германцы исчезли так же внезапно, как до того появились. Потом снова явились в консульство Гнея Папирия Карбо, нанесли удар по многочисленной и хорошо обученной римской армии и снова исчезли, будто их и не было. Это было выше понимания италийцев. Почему в тот момент, когда разгромленная Италия беспомощна, будто женщина в сожженном городе, германцы поворачивают назад и исчезают, как к полудню исчезает туман над рекой? Зачем тогда устраивать набег? Но ведь повернули обратно, исчезли. Словно являлись лишь для того, чтобы годы спустя после разгрома римской армии оставаться для римлян чем-то вроде Ламии-страшилища, которым няньки пугают непослушных детей. Давний страх перед нашествием варваров снова притупился. Так, сжившись с мрачным предчувствием, уже не слишком веришь, что оно сбудется.

Но теперь германцы вернулись – опять будто бы ниоткуда. Сотни тысяч варваров наводнили Галльские Альпы, где Родан брал начало в озере Леманна. Земли, обитатели которых – эдуи и амбаррии – платили дань Риму, были захвачены германцами, высокими и бледнокожими, будто великаны из сказок, будто духи из холодной северной преисподней. Спустившись в теплую и плодородную долину Родана, германцы все крушили на своем пути; ничто живое не могло от них ускользнуть – ни человек, ни мышь; ничего не оставалось позади них – ни хлебных нив, ни лесов.

Когда вести достигли Рима, поздно было вернуть с дороги Квинта Цецилия Метелла и его войско – они уже высадились в Африке. Таким образом, бездарный Марк Юний Силан, оставленный в Риме лишь из-за того, что здесь от него было меньше вреда, получал теперь особые полномочия. Любой консул, который пожелал бы втянуть Рим в войну, не мог рассчитывать на поддержку Сената. Силан же не скрывал, что жаждет войны. Как и Гней Папирий Карбо, он стремился скорее всего захватить обозы германцев, чьи повозки – так консулу мечталось – тяжко нагружены золотом, которое достанется ему, победителю.

Действительно, Карбо кое-что перепало. Вынудив германцев атаковать свою армию, он получил сокрушительный удар. Но варвары тут же отступили. И передвигались их летучие отряды столь быстро, что бросали обозы, дабы двигаться налегке. Карбо оставалось подобрать добро и доставить в Рим. Эти трофеи долго лежали на городских складах, ожидая своего часа. Обычные ресурсы Рима были исчерпаны в ходе подготовки к походу легионов Метелла. Тут и пригодились прежние запасы.

Набор в войско шел с трудом. Зачастую на пригодность воинов приходилось смотреть сквозь пальцы. Брали всех, кто изъявил желание. Кликнули и ветеранов, давно прозябавших в глубинке. Размеренный деревенский быт многим из них пришелся не по вкусу, они сами мечтали вырваться оттуда, несмотря на то, что уже отслужили по десять лет и были отправлены на заслуженный отдых.

Наконец, свершилось: Марк Юний Силан отправился в Галльские Альпы во главе изрядного воинства: семь легионов, большая конница из фракийцев и галлов. Май близился к концу; минуло восемь недель с того момента, как Рим узнал о нашествии – этого хватило, чтобы набрать и вооружить армию из пятнадцати тысяч человек. Только страх перед германцами помог римлянам совершить такое чудо!

– Вот оно, доказательство того, что римляне все могут, если захотят, – сказал Гай Юлий Цезарь своей жене, когда они возвращались домой, проводив легионы с виа Фламиниа.

– Да, Силаний на многое способен, – сказал Цезарь.

– А ты не верила?

– А ты разве верил? Но теперь, увидев эти шеренги, марширующие по Мульвианскому мосту… Хорошо, что цензорами сейчас Марк Эмилий Скавр и Марк Ливий Друз. Марк Скавр прав – Мульвианский мост совсем плох, не выдержит следующего наводнения. Хороши бы мы, римляне были, окажись все наши войска на южном берегу Тибра. Как бы они переправились на север? Счастье, что избрали Скавра, который дал обет укрепить мост. Замечательная личность!

Цезарь улыбнулся слегка раздраженно, но сказал, стараясь сохранить беспристрастие:

– Да, Скавр растет, будь он проклят! Шарлатан, обманщик – но как ловок! Впрочем, иной мошенник в нужный момент ценней даже честного человека. Сегодня ему можно простить все пороки. И вообще он прав – надо действительно расширять размах общественных работ, мало просто поддерживать уровень занятости. Все эти умствующие скряги из сенаторов за несколько последних лет не сделали ничего. Их заслуги не стоят бумаги, изведенной на переписку. Отдадим должное Скавру: он намерен пересмотреть некоторые статьи бюджета, которые давно уже требуют корректив. Как забыть, что он сделал для осушения болот вокруг Равенны? А его планы создать систему каналов и дамб между Пармой и Мутиной.

– Гай, будь благоразумен! – остановила его Марция. – Зачем он намеревается обуздать Падус? Это будет ужасно! Если не армия, так хотя бы разлив Падуса мог бы преградить путь германцам.

– Ничего удивительного, – сказал Цезарь. – Разве не занятно, что придуманную Скавром программу общественных работ поддерживают прежде всего там, где у него немало клиентов, Похоже, их ряды еще и возросли – раз этак в шесть – за это время. Виа Эмилия тянется от Арминия, что на Адриатике, до Тавра, что в предгорьях западных Альп. – Триста миль дороги! И на каждом шагу – по клиенту. Триста миль вымощены клиентами, как эта мостовая – булыжником.

– Ну и пусть удача сопутствует ему, – стояла на своем Марция. – Полагаю, ты найдешь над чем посмеяться и в его отчетах о мощенье дорог на западном побережье.

– Не забудь дорогу, которая по воле Скавра должна связать Дертону с виа Эмилия, – усмехнулся Цезарь. – Вот увидишь: он еще даст всем этим дорогам свое имя. Виа Эмилия Скавр! Фу!

– Не смешно, – заметила Марция.

– Кому как.

– Бывают минуты, когда… когда мне не хочется любить тебя.

– Бывают минуты, когда и мне хочется сказать то же.

Тут появилась Юлилла. Она совсем исхудала – кожа да кости. Пытка тянулась уже больше двух месяцев. Впрочем, Юлилла умудрялась, сохраняя весьма жалкий вид, не переступать границу, за которой неминуемо следует гибель. Умирать не входило в планы Юлиллы.

У нее были другие цели: во-первых, принудить Луция Корнелия Суллу отвечать ей взаимностью; во-вторых, сломить неизбежное сопротивление семьи ее браку с Суллой. Да, она была юна – но не простодушна. И не самонадеянна: понимала, что отец сильнее ее, и есть вещи, в которых он не пойдет на компромисс. Отец может баловать ее, не жалея средств, но едва речь зайдет о выборе жениха – будет жестко стоять на своем. Если она смирится с его выбором, как сделала Юлия, отец просияет от удовольствия. Конечно, он желает ей только хорошего. Конечно, он подыщет ей такого супруга, который всю жизнь будет любить ее и трогательно заботиться о ней. Но Сулла?.. Никогда, никогда, никогда отец не пойдет на это. Плачь, умоляй, заклинай именем вечной любви, затворись в своей комнате – не поможет. Тем более сейчас, когда за ней есть приданое, около сорока талантов – миллион сестерциев! Теперь шансы Суллы и вовсе ничтожны: Сулла не сможет убедить Цезаря, что хочет жениться на его дочери ради нее самой, а не ради этих денег… Когда Сулла поймет, что хочет на ней жениться!

Ребенком Юлилла отнюдь не отличалась терпением. Теперь же оказалось, что и терпения у нее достаточно. Терпеливо, как пташка, высиживающая обманное, холостое яйцо, Юлилла шаг за шагом осуществляла свой хитрый план, понимая, что, если она и впрямь намерена добиться своего, ей следует остерегаться всех – от Суллы, которого намеревалась добыть, до Гая Юлия Цезаря, за нею надзиравшего. Она даже догадалась, какие ямы ждут саму охотницу на этой тропе. Сулла, к примеру, может жениться на ком попало или выехать совсем из Рима, или заболеть и скончаться. И делала все, что могла, чтобы этого не допустить. Своей мнимой болезнью, как копьем, она целилась в сердце мужчины, который, это она знала, не желает с нею встречаться. Откуда знала. Ну, как же: она ведь многократно пыталась увидеться с ним после того, как он вернулся в город, всякий раз встречая отпор. Пыталась, пока как-то раз среди колонн Жемчужного портика он не крикнул ей, что покинет Рим навсегда, если она не оставит его в покое.

План ее требовал времени.

Сулла видел ее пухленькой девочкой? Хорошо же! Прежде всего она отказалась от сладостей и слегка сбавила в весе. Безрезультатно: вернувшись, Сулла все так же не обращал на нее внимания. Пришло время отказываться от еды вовсе. Сначала ей приходилось туго. Однако вскоре она обнаружила: чем дольше сдерживаешь желание поесть, тем меньше испытываешь потребность в пище, и отвратительные судороги в желудке исчезают.

Так что со времени кончины Луция Гавия Стиха она понемногу приближалась к заветной цели: и Сулла мог видеть, как она страдает, и голодная смерть не грозила ей.

Сулле она писала письма.

«Я люблю тебя и не устану повторять это. Если письма – единственный способ заставить тебя слушать меня, ты будешь получать письма. Дюжины, сотни, с годами – тысячи писем. Буду умащивать тебя письмами, топить тебя в письмах, давить тебя их тяжестью, как давят виноград виноделы. Нет способа более римского. Письма – хлеб для римлян. Письма к тебе подкрепляют меня, как хлеб. Зачем мне питаться у стола, если ты не позволяешь мне питать свой дух надеждами? Мой жесточайший, немилосерднейший, безжалостный возлюбленный! Как смеешь ты оставаться вдали от меня? Проломи стену между нашими домами, проберись в мою комнату, целуй меня, целуй меня, целуй! Нет, ты не хочешь… Слышу, как ты говоришь: «Не хочу», пока я лежу здесь, слишком слабая, чтобы встать с этого ужасного, ненавистного ложа. Что я сделала? Чем заслужила такое равнодушие, такую холодность? Оглянись: дух мой витает в твоем обиталище, а та Юлилла, что живет по соседству и лежит в своей ненавистной кровати, – всего лишь засушенная плоть цветка: аромат его ветром унесен к твоему дому, плоть же все суше и бесцветней. Однажды он вовсе исчезнет – дыхание же цветка останется в твоей комнате навсегда. Приди же и посмотри, что ты со мной сделал! И за что? Только за то, что я люблю тебя».

Балансировать на грани полного истощения становилось все труднее. Решившись не восстанавливать вес, она продолжала его терять, несмотря на все предосторожности. Наконец, вся эта свора докторов, которые больше месяца толклись в доме Цезаря, тщетно пытаясь вылечить его дочь, высказались за насильственное кормление. Но эту грязную работенку предпочли свалить на семью. Так что весь дом набрался мужества и приготовился к битве, все – от новых рабов до братьев, Гая и Секста, Марции и самого главы семейства. Испытание было столь тяжким, что и месяцы спустя о нем предпочитали не вспоминать: Юлилла стонала так, словно ее не спасают, а хотят убить, царапалась и кусалась, выплевывала каждый проглоченный кусок, а иногда начинала задыхаться, будто бы от удушья. В конце концов Цезарь дал команду прекратить эту пытку. Семья собралась на совет и решила, что, независимо от того, как будет себя чувствовать Юлилла, силой ее кормить больше не станут.

Стоны и крики Юлиллы проникли за стены дома: теперь все соседи знали о беде, обрушившейся на Цезаря. Семья и не думала ничего скрывать, но Цезарь ненавидел сплетни и старался не подавать повода для соседских пересудов.

На помощь пришел не кто иной как Клитумна. Она обещала, что добьется, чтобы Юлилла сама захотела есть. Цезарь и Марция внимательно выслушали ее совет.

– Найдите немного коровьего молока, – важно втолковывала им Клитумна, наслаждаясь вниманием Цезаря. – Знаю, что сделать это не так просто. Но в долине Каменарума можно им разжиться. Так вот, в чашку молока вы вбиваете одно куриное яйцо и кладете три ложки меда. Потом взбиваете до образования пены и добавляете полчашки крепкого вина. Вино – в самом конце, не забудьте! Если влить его раньше, не получится обильной пены. Если у вас есть стеклянный кубок, подайте смесь в нем, поскольку напиток на вид очень красив – ярко-розовый, с шапкой желтой пены. Если удастся этим ее напоить, она совершенно выздоровеет, – сказала Клитумна, хорошо помнившая, как сестра ее морила себя голодом, когда ей не разрешили выйти замуж за парня из Альба Фуцентия – еще бы, ведь он был фокусник, заклинатель змей!

– Мы попробуем, – сказала Марция. Глаза ее были полны слез.

– Моей сестре это помогло, – пояснила Клитумна. – Она оставила этого проходимца и вышла замуж за отца моего дорогого, дорогого Стиха.

Цезарь встал:

– Немедленно отправлю гонца в Каменарум. Через минуту он снова заглянул в дверь:

– А как насчет куриных яиц? Яйца должны быть от разных куриц или же от одной?

– Мы брали яйца от одной и той же курицы, – заверила Клитумна, важно откинувшись в кресле. – Разнообразие здесь излишне: могут получиться напитки разных свойств и разной силы.

– А мед? – допытывался Цезарь. – Подойдет местный? Или потребуется гиметтийский? Или такой, который добывают, не применяя дымокур?

– Достаточного местного, – решительно заявила Клитумна. – И как знать, может, в дыме, который попадает в мед при окуривании улья, и заключается главная сила? Не стоит отклоняться от уже известного рецепта, Гай Юлий.

– Вы правы, – Цезарь снова исчез.

– О, только бы она согласилась это выпить! – голос Марции дрожал. – Соседка, мы уже сбились с ног…

– Понимаю вас. Но не беспокойтесь так, – Клитумне случалось расчувствоваться, но только если ее интересам ничто не угрожает; знай она о письмах, скопившихся в комнате Суллы, она и пальцем бы не пошевелила ради спасения Юлиллы. Ее лицо исказила плаксивая гримаса: – Мы не хотим еще одной смерти в нашем квартале.

– Мы – тем более! – вскричала Марция. Но тут же вспомнила о деликатности: – Надеюсь, вы мужественно переносите потерю племянника? Представляю, как вам трудно.

– О, я стараюсь, – сказала Клитумна, которая убивалась по Стиху в силу многих причин, но кое-что и успокаивало ее: смерть положила конец трениям между покойным Стихом и ее драгоценным Суллой.

Та встреча с Клитумной была первой, но не последней: как не пустить в дом ту, которой обязан!

– Быть благодарным – тяжкий труд! – ронял Цезарь, спеша укрыться в своем кабинете, едва в атриуме раздастся голос назойливой соседки.

– Гай Юлий, не будь таким грубияном, – урезонивала его Марция. – Клитумна действительно очень мила и мы не вправе ее обижать. Избегая ее, ты задеваешь ее чувства!

– Отвратительная баба! – раздражался глава семейства.

Коварный замысел Юлиллы весьма осложнил Сулле жизнь. Знай она об этом – осталась бы довольна. Но он скрывал свои муки и притворялся равнодушным, чем и ввел в заблуждение Клитумну, вечно пытавшуюся пересказать ему новости из соседнего дома, откуда являлась гордая, в ореоле спасительницы.

– Мне хочется, чтобы ты зашел проведать бедную девушку, – капризно заявила Клитумна как раз в те дни, когда Марк Юний Сила вел семь своих легионов на север по виа Фламиния. – Она часто спрашивает о вас, Луций Корнелий.

– У меня есть дела и поинтереснее, чем танцевать на задних лапках перед дочечкой Цезаря, – сказал Сулла резко.

– Что за вздор! Вы заняты не больше других.

– А разве это моя вина? – возразил он, сорвавшись с места и закружив вокруг своей хозяйки с такой яростью, что она в страхе попятилась. – Я хотел бы быть еще больше занят! Я хотел бы отправиться вместе с Силанием в поход против германцев!

– Тогда, почему же вы здесь? – спросила Никополис. – Я уверена: ваше имя стало бы лучшей рекомендацией, и вам нашлось бы место в легионе.

Он улыбнулся, показав длинные и хищные клыки.

– Я, Патриций Корнелий, должен маршировать с солдатами, как какой-нибудь центурион? Да лучше быть рабом у германцев!

– Вам еще предоставится такая возможность, если германцев не остановят. Поистине, Луций Корнелий, бывают периоды, когда вы успешно доказываете – худший ваш враг – вы сами. Вот и теперь… Ведь все, чего просила у вас Клитумна – лишь капля внимания к умирающей девушке, капризничавшей от того, что у вас не было к ней ни времени, ни интереса! Вы доведете меня до белого каления! Лукавство промелькнуло в ее глазах. И потом, Луций Корнелий, вам следовало бы устроить вашу жизнь после того, как столь благополучно скончался Луций Гавий, – и она замурлыкала мотив популярной песенки о том, как певец убил своего соперника в любви и удрал с добычей. – Благо-о-ооооополучно сконча-ааааался! – пропела она.

Его лицо посуровело, но голос был вкрадчив:

– Дражайшая Никополис, почему бы вам не прогуляться к Тибру и не доставить мне немного удовольствия, прыгнув в него?

Сулла тайно страдал, сознавая свою уязвимость. Что, если однажды эту глупую девушку перехватят с письмом Юлиллы? Или саму Юлиллу застанут за сочинением письма? Что же тогда делать ему, Сулле? Кто поверит, что он, с его-то биографией, не плетет интриг? Если его обвинят в совращении сенаторской дочери – никогда, никогда не станет он членом Сената.

Он так жаждал покинуть Рим – и не мог на это решиться, не зная, что может сделать девушка за его отсутствие? И окончательно порвать с ней тоже не мог: ведь она так больна… Может, болезнь и спровоцированная, но, без сомнений, серьезна. Как зверь на пожаре – ослепленный огнем, одурманенный дымом – его сознание металось, не видя выхода: действовать, как подсказывает чувство? Или подчиниться разуму? Он медленно вынул пожелтевший венок из трав из доставшегося ему по наследству ларя и присел, держа в руках, всхлипывая от бешенства и бессилия.

Он подумал о самоубийстве. Нет, он не сможет, нет… И снова – о Юлилле. Он не любит ее, он не способен полюбить. Тем не менее временами он жаждал ее: страстно желал целовать, кусать, царапать, вонзаться в нее так, чтобы верещала от боли и экстаза; но бывали и другие времена, особенно, когда он без сна лежал между мачехой и домохозяйкой, когда он ненавидел Юлиллу, мечтал почувствовать, как сжимается в его ладонях ее горло, как багровеет ее лицо и закатываются глаза, когда он выжимает последние капли воздуха из ее хрипло клокочущих бронхов. Придет еще одно письмо от Юлиллы – почему бы не выкинуть его или не отнести ее отцу и не потребовать прекратить эти домогательства? Нет, так он не поступает: он читает эти полные страсти послания, которые девушка сует ему за пазуху украдкой, но всегда в самых людных местах, чтобы привлечь внимание окружающих; читает и перечитывает каждое десятки раз и складывает вместе с предыдущими в ларь. Зато он верен своему решению: никогда не видеться с ней.

Весна сменилась летом, подступили самые жаркие дни секстилия, когда Сириус мрачно мерцал над Римом, оцепеневшим от жары. Затем, когда Силаний уверенно двигался по Роданию в сторону вспенившихся масс германцев, нагрянули дожди. И – затянулись. Для жителей солнечного Рима это было хуже летнего зноя. Рынки пустуют, политическая жизнь замирает, состязания откладываются, зато махровым цветом расцветает преступность. Мужчин заставали на месте преступления, когда они убивали собственных жен; зернохранилища протекали и хранящаяся в них пшеница промокла; уровень воды в Тибре поднялся так, что общественные уборные переполнились и экскременты выплывали из их дверей; ветхие строения начали рушиться, в их стенах и фундаментах появлялись трещины. Люди простужались, старые и немощные стали умирать от пневмонии, молодые – от крупа и ангины, многих поражала неизвестная болезнь, сопровождавшаяся параличом, и у того, кто выжил, сохла и мертвела рука или нога.

Клитумна и Никополис что ни день ссорились, и Никополис то и дело намекала Сулле, сколь угодна была для него смерть Стаха.

После двух недель беспрерывных дождей горизонт на востоке прояснился, и из-за туч появилось солнце. Паром исходили мостовые и черепичные крыши; воздух был пропитан сыростью. Балконы, лоджии, внутренние дворики и окна города покрылись тонким слоем плесени: в домах, где были младенцы, сады в двориках покрылись веревочной паутиной: матери сушили пеленки. Приходилось то и дело счищать с обуви беловатый налет, книгу – в доме книгочеев – просушивать, лари – проветривать. Впрочем, нет худа без добра: выдался необычно щедрый урожай грибов. Весь город объедался грибами-зонтиками – и бедные, и богатые.

А Сулла – после двухнедельных дождливых дней, когда непогода мешала ее служанке искать с ним встречи – был снова завален письмами Юлиллы. Его желание вырваться из города усилилось: если он не встряхнется, не отдышится от римского зловония хотя бы денек, – просто сойдет с ума. Метробиус и его покровитель Скилакс уехали отдохнуть в Кумае, Сулле то же не хотелось отдыхать в одиночестве. Он решил прихватить с собой Клитумну и Никополис в свое любимое местечко за городом.

– Пошли, девочки, – сказал он им на заре. – Напяливайте свои тряпки. Гульнем на приволье!

Девочки – вовсе не чувствовавшие себя девочками – взглянули на него с кислой усмешкой. Лень им было подниматься с общего ложа.

– Вам обеим на пользу свежий воздух! – настаивал Сулла.

– Мы живем на Палатине, здесь воздух и так не плох, – сказала Клитумна, отворачиваясь.

– Нет во всем Риме воздуха хуже, чем на Палатине – он провонял от портомойней, – сказал Сулла. – Вставайте же! Найму коляску и отправимся к Тибру. Завтрак в лесу, представьте только! Поймаем рыбку-другую, или купим на худой-то конец; раздобудем славного кролика, только что из силка… К вечеру и вернемся – как огурчики!

– Нет, – проворчала Клитумна.

– Ладно, – кивнула Никополис.

– Собирайся! – обрадовался Сулла и потянулся блаженно. – Ох, и устал я сидеть взаперти в этом доме!

– Я сейчас, – Никополис вскочила с кровати.

Клитумна продолжала лежать, отвернувшись к стене, пока Сулла на кухне распоряжался на счет завтрака.

– Пойдем же, – позвал он Клитумну, надевая чистую тунику и зашнуровывая сандалии.

Она не отвечала.

– Ну, занимайся, чем хочешь, – сказал он, направляясь к дверям. – Увидимся вечером.

Клитумна не отвечала.

Вобщем, за город попали лишь Никополис, Сулла и большая корзина, собранная поваром. У ступеней ожидала коляска, запряженная парой лошадей. Сулла помог Никополис забраться на сиденье, сам взгромоздясь на место возничего.

– Тронулись! – возгласил он радостно, разбирая вожжи и ощущая острое чувство свободы. Отказ Клитумны не опечалил его: для компании было достаточно и Никополис. – Но, клячи!

Муллы побежали весело, повозка прогрохотала вниз по долине Мурции, мимо Большого Цирка, и выехала из города через ворота Капены.

Увы, поначалу ландшафт не был ни красив, ни занятен: через кольцевую дорогу Сулла правил на восток, через кладбища. Могильные плиты и снова могильные плиты – не мавзолеи и склепы богатых и знатных, а лишь простые могилы. Любой грек и римлянин, даже самый бедный, даже раб мечтали, чтобы над ним воздвигнули царственный монумент – в знак того, что и вправду жил-был когда-то имярек. Для того и вступали они в похоронные клубы и несли туда всякий свободный грош. Воровали в Риме часто, но похоронные клубы столь ревниво своими членами охранялись, что распорядителям их оставалось блюсти честность. Хорошие похороны и красивый памятник ценились высоко…

В центре огромного некрополя, растянувшегося по всему двору Эсквилиния на перекрестке среди рощи священных лиственниц, стоял обширный храм Венеры Либитина. В храме хранились списки усопших римских граждан и ящики с деньгами – платой за регистрацию смерти каждого из них. За века суммы скопились здесь несметные. Либитина правила не жизнью и любовью – а смертью и увяданием детородных сил. Рощу ее издавна облюбовали гробовщики. У границ Венеры Либитины находился пустырь для погребальных костров, а поблизости – кладбище для нищих; ряды ям с мешаниной извести. Словом, все со временем попадали сюда – за исключением евреев, которых хоронили отдельно, и аристократов славной семьи Корнелиев, которые покоились вдоль улицы Аппиа. Никто не мог быть погребен в пределах города, сколь бы велик и славен он ни был.

Коляска миновала арки двух акведуков, дававших воду на плодородные восточные холмы города. Теперь всюду были сады, пастбища и хлебные нивы.

Несмотря на последствия ливня на виа Тибуртина /частые наносы гравия, пыль и песок/ двое в коляске были довольны поездкой. Солнце светило щедро, но веял прохладный ветерок, небольшого зонтика Никополис вполне хватало, чтобы защитить их от зноя. Мулы не упрямились. Сулла не сдерживал их и не понукал, и мулы с удовольствием пустились рысью.

Чтобы доехать до самого Тибура и вернуться назад, дня б не хватило. Но любимое местечко Суллы располагалось недалеко от подъема на Тибур. Надо было лишь пересечь лес дорогою, ведшей в плодородную долину реки Анио, и свернуть в чащу.

Сулла остановил упряжку.

– Вот мы и на месте, – сказал он, спрыгнув и помогая приуставшей Никополис. – Думаешь, ничего особенного? Подожди, увидишь. Пойдем-ка…

Он распряг и стреножил мулов, отвел коляску в тень кустарника, вынул корзину и водрузил ее на плечи.

– Где ты научился управляться с мулами и упряжью? – спросила Никополис, следуя за Суллой и осторожно выбирая дорогу.

– В римском порту, – сказал Сулла, снимая с плеч корзину. – Теперь иди помедленнее – идти нам не далеко, и спешить некуда.

Было еще два часа до полудня, когда Сулла и Никополис вступили в лес.

– В старину на этих землях растили пшеницу, – сказал Сулла, – но когда зерно стало поступать из Сицилии, Сардинии и Африки, крестьяне перебрались в Рим, пашни заросли.

– Поражаюсь, Луций Корнелий. Откуда ты знаешь так много?

– Память хорошая: запоминаю все, что слышу или читаю.

Они вступили на очаровательную лужайку, зеленую и полную цветов позднего лета – розовых и белых вьющихся роз и люпинов. Через лужайку бежал ручей, дно его было усеяно острыми камнями, вокруг которых бурлила и пенилась вода; солнце играло в потоке, и вились над лужайкой стрекозы и птички.

– Ах, как красиво! – воскликнула Никополис.

– Я нашел его в прошлом году, когда уезжал на несколько месяцев, – сказал он, ставя корзину в тень. – У моей коляски отлетело колесо как раз на повороте в лес. Я посадил Метробиуса на мула и отправил в Тибур за помощью. А пока ждал, исследовал окрестности.

Никополис хотела съязвить: уж не с Метробиусом ли вместе вы блуждали по чаще… Но она ничего не сказала, просто упала в траву, наблюдая как Сулла вынимает из корзины большой мех с вином. Он опустил мех в ручей, приткнул меж камней, потом снял тогу и скинул сандалии – все, что было на нем.

Весело было Сулле. Он потянулся, улыбаясь и глядя на полянку с нежностью, какой от него не видели, пожалуй, ни Метробиус, ни Никополис. Как здесь дышалось! Будто и не бывало будничных тягот. Будто и время не движется, и политики не существует, и люди не делятся на классы, и деньги еще не изобрели. Так редки были радостные мгновения в его жизни, что каждое помнилось долго и пронзительно ясно: день, когда беспорядочные каракули на куске бумаги неожиданно превратились в понятные ему мысли; час, когда милый и внимательный мужчина показал ему, как великолепен может быть любовный акт; первая неделя свободы после смерти отца… И эта лужайка в лесу – первый клочок земли, которую он мог назвать собственной, мог посещать невозбранно. И все…

Никополис смотрела на него зачарованно, не понимая, чем он так счастлив и лишь изумляясь белизне его тела на ярком солнце – вот уж каким она никогда не видела Суллу – и огненное золото его головы, груди и паха. Не сопротивляясь порыву, она сбросила платье свое и сорочку, чтобы тоже наслаждаться поцелуями солнца.

Вброд они перешли глубокую заводь – дух захватило от холода. На берегу постояли, чтобы согреться. Сулла играл ее отвердевшими сосками. Потом они сцепились на нежной траве в страстном порыве. После съели свой завтрак: хлеб, сыр, крутые яйца и куриные крылышки, запивая прохладным вином. Она сплела венок для Суллы и для себя – и закувыркалась в траве от радости.

– Ах, как прекрасно! Клитумна даже не знает, чего лишилась!

– Клитумна никогда не знает, чего лишается.

– Знаю, знаю, – сказала Никополис лениво. И она принялась мурлыкать песенку об убийце, пока глаза Суллы не потускнели – верный признак, что он начинает злиться. Она не могла поверить, что Сулла придумал смерть Стаха. Но, впервые на это намекнув и уловив тревогу Суллы, продолжала поддразнивать его.

Вскочив, она протянула руки к Сулле:

– Пойдем, лентяй, я хочу прогуляться под деревьями, на холодке!

Он послушно встал. Взявшись за руки, они бродили под сенью леса босиком по ковру из палых листьев, прогретых солнцем.

Тут-то они и наткнулись на целую армию грибов. Изысканной формы, не тронутые червяком, безупречно белые, с толстыми и мясистыми шляпками, на тонких ножках, они издавали пьянящий аромат земли.

– Ах, сладенькие мои! – закричала Никополис, опускаясь на колени.

Сулла скривился:

– Пойдем.

– Нет, не вредничай. Мало ли, что ты не любишь грибы! Пожалуйста, Луций Корнелий, пожалуйста! Сходи назад к корзине и принеси скатерть – я соберу немного на суп.

– Они могут быть ядовитыми.

– Чушь! Посмотри! А как они пахнут?! И разве это не дуб – указала она на дерево, под которым росли грибы.

Сулла посмотрел на его листья с длинными зубцами. Может быть, это перст судьбы? Нет, это не дуб, – сказал он.

– Ну, пожалуйста, – ластилась она.

Он кивнул:

– Хорошо, поступай, как знаешь.

Вся армия грибов тут же пала в неравной борьбе с Никополис. Она завернула свои трофеи в скатерть и опустила на дно корзины.

– И почему вы с Клитумной не любите грибов? – сказала Никополис, когда они снова устроились в коляске, и мулы взяли курс на родной хлев.

– Я никогда не любил их, – сказал равнодушно Сулла.

– Больше мне достанется, – захихикала она.

– И что в них особого? К тому же осенью и на рынке их сколько угодно, да и дешево.

– Зато эти – мои. Я нашла их сама, я видела, как они великолепны, я перебрала их. Те, что на рынке, старые – полны гусениц, дырок, пауков, бог знает чего. Мои лучше, я знаю.

Когда Никополис принесла грибы на кухню, повар осмотрел их с подозрением, предупредив, что не может определить их пригодность ни на глаз, ни на нюх.

– Поджарь их слегка в небольшом количестве масла, – распорядилась Никополис.

Так случилось, что раб, ответственный за овощи, принес тем утром домой огромную корзину грибов с рынка, да таких дешевых, что и слугам было позволено наесться до отвала, чем они и занимались весь день. Поэтому никто не захотел попробовать тех, что принесла Никополис. Повар прожарил их до мягкости и подал на блюде со свежим зеленым перцем и луковым соком. Никополис съела их в одиночестве – Клитумна, давно пожалевшая, что пропустила прогулку, пребывала теперь в отвратительном настроении и даже спать изъявила желание в гордом одиночестве.

Спустя восемнадцать часов Никополис почувствовала боль в животе. Ее стало тошнить, она побледнела. Впрочем, поноса не было, и она солгала, что боль терпима – бывает и хуже. И лишь когда обнаружила кровь в моче, забила тревогу.

Тут же были вызваны врачи: забегали обезумевшие слуги; Клитумна послала на поиски Суллы, который ушел из дому еще утром, не сказав, куда направляется.

Пульс Никополис стал редок. Врачи помрачнели. Начались конвульсии, дыхание замедлялось, сердце стало останавливаться, она все дальше уходила в забытье. Когда это свершилось, никто даже не подумал, что причина кроется в грибах. «Опущение почек, – сказал Афенодорий с Сицилии, самый модный врач на Палатине. Остальные с ним согласились.

Когда Сулла, извещенный, ворвался домой, Никополис уже умерла от сильного внутреннего кровотечения.

– Следует известить власти, – сказал Афенодорий.

– Согласен, – сказал Сулла.

– Это заразно? – капризно спросила Клитумна, выглядевшая старой, больной и ужасно одинокой.

– Нет, – ответили ей.

Вскрытие подтвердило диагноз: почки и печень раздуты. Желудок, тонкая и ободочная кишка кровоточат… Невинно выглядевшие грибы сделали свое коварное дело.

Сулла организовал похороны /Клитумна была слишком обескуражена/ и шел в процессии как главный плакальщик, во главе звезд комедийных и мимических театров Рима; их присутствие привлекло публику, которая наверняка понравилась бы покойной.

Вернувшись в дом, Сулла нашел здесь Гая Юлия Цезаря. Скинув свою темную траурную тогу, Сулла присоединился к Клитумне и ее гостю. Лишь несколько раз приходилось ему видеть Гая Юлия Цезаря, и он счел весьма странным, что сенатор пожелал навестить Клитумну в связи с преждевременной смертью какой-то греческой проститутки.

– Гай Юлий, – представился гость, поклонившись.

– Луций Корнелий, – сказал Сулла, поклонившись в ответ.

Рук они друг другу не пожали. Цезарь повернулся к плачущей Клитумне:

– Марция ждет вас за дверью. Прикажите слуге привести ее к вам. Женщине в горестную минуту потребнее женское общество.

Не сказав ни слова, Клитумна встала и заковыляла к двери. Посетитель же вынул из-под тоги небольшой свиток бумаги и положил на стол.

– Луций Корнелий, ваша подруга Никополис передала мне свою волю, давно согласованную с весталками. Клитумна знает о содержании завещания, поэтому ей ни к чему и слушать.

– Да? – спросил Сулла, не найдя слов. Он смотрел пристально, но безучастно.

Цезарь перешел к сути дела.

– Луций Корнелий, Никополис сделала вас своим наследником.

– Действительно? – Сулла оставался безучастным.

– Да. Все, что у нее было. Она не хотела, чтобы вы знали, но… Никополис была очень богата.

– Вздор!

– Это правда, Луций Корнелий. Она была весьма состоятельная особа. Имущества она не имела, но как вдова военного трибуна, который прибрал к рукам много трофеев, вложила все в дело, что он ей оставил. На сегодняшнее утро ее капитал составляет две тысячи денариев.

Сулла был потрясен. Прочь подозрение! Цезарь видел: перед ним человек, который воистину и не подозревал о состоянии своей любовницы.

Вжавшись в кресло, Сулла закрыл лицо ладонями, вздрагивая и тяжело рыдая.

– Так много? Никополис? Так много. Двести тысяч денариев. Или, если вам нравится, восемьсот тысяч сестерциев. О, Никополис! – промолвил Сулла, открыв лицо.

Цезарь встал, протягивая руку. Сулла ошеломленно принял.

– Нет, Луций Корнелий, не вставайте, – сказал Цезарь тепло. – Мой дорогой, я не могу выразить, как я рад за вас. Знаю, как вам тяжело сейчас. Но мне бы хотелось, чтобы вы знали: мне часто от всего сердца хотелось, чтобы счастье улыбнулось вам. Утром я заверю завещание. Было бы лучше, если бы вы встретились со мной на Форуме в два часа. А сейчас – всего хорошего.

После ухода Цезаря Сулла долгое время сидел, не двигаясь. В доме стояла тишина. Клитумна с Марцией оставались в соседней комнате, слуги ходили на цыпочках.

Прошло, быть может, не меньше шести часов, когда он, наконец, встал и размял члены.

– Луций Корнелий, наконец вы обретаете самостоятельность, – сказал он и улыбнулся. Улыбка перешла в смех, в пронзительный крик, в рев, в радостный вой. Слуги, ужасаясь, спорили, кому войти к нему. Но, пока они набирались храбрости, Сулла уже отсмеялся и умолк.

Клитумна совсем постарела за эту ночь. Хоть ей и было всего пятьдесят, смерть племянника подстегнула ее увядание; смерть же самой дорогой подруги – и любовницы – окончила процесс разрушения. Сулле не удавалось развеять ее уныние. Мимы не могли вытянуть ее из дома; ни Скилакс, ни Марсий не вызывали улыбку. Ее пугало то, как сужается круг ее близких друзей. Если Сулла оставит ее – а наследство Никополис освободило его от экономической зависимости – она останется совсем одна…

Вскоре после смерти Никополис она послала за Гаем Юлием Цезарем.

– Никто не в силах помешать смерти, – сказала она ему. Хочу изменить свою волю еще раз… И переписала завещание.

Клитумна еще хандрила. Все тревожились за нее, но понимали, что только время может ее исцелить. Если только время…

Пока же время играло на руку Сулле.

Последнее послание Юлиллы гласило:

«Я люблю тебя, несмотря на то, что месяцы, а теперь уже года показали мне, как незначительно вознаграждается моя любовь, как мало значу я для тебя. В июне мне исполнилось восемнадцать. Мне пора выйти замуж, но я ухитрилась отсрочить злую неизбежность, выдумав себе болезнь. Ты – и никто другой – должен быть мне мужем, мой любимый, мой драгоценный Луций Корнелий. И поскольку мой отец не решается пока просватать меня за кого-то другого, я буду болеть до тех пор, пока ты не придешь и не сделаешь мне предложение. Когда ты сказал, что я еще ребенок и перерасту свою детскую любовь к тебе, ты ошибся. Прошло два года, а я все также люблю тебя. Любовь моя к тебе неизменна, как наступление весны. Она ушла, твоя худосочная гречанка, которую я ненавидела всей душой, проклинала, желала ей смерти, смерти, смерти. Ты видишь, как я могущественна, Луций Корнелий? Почему же тогда не понимаешь. Никуда тебе от меня не деться! Невозможно любить так, как я, и не вызвать взаимности. Ты любишь меня, я знаю, ты любишь. Сдавайся, Луций Корнелий, сдавайся. Приди, встань на колени перед моей кроватью, попроси прощения, положи свою голову ко мне на грудь, поцелуй меня. Не осуждай меня на смерть! Дай мне жить – решись жениться на мне».

Да, время играло на руку Сулле. Пришла пора развязаться со многими делами. Решить что-то с Клитумной и с Юлиллой и сбросить ярмо непосильных обязательств. Прочь все – даже Метробиус!

Поэтому в середине октября Сулла постучался в дверь Гая Юлия Цезаря в час, когда ожидал застать хозяина дома. И был уверен, что разговор пойдет без женщин: Гай Юлий Цезарь – из тех, кто позволяет слабому полу общаться с клиентами или друзьями мужа и отца. И хотя шел он, чтобы развязаться с Юлиллой, видеть саму ее ни в коем случае не хотел бы. Гай Юлий Цезарь – вот его истинная цель; можно ли отвлекаться…

Он уже виделся с Цезарем – из-за завещания Никополис. Тогда все сошло удачно. Даже когда он предстал перед цензорами – Скавром и Друзом. Цезарь сам настоял, чтобы пойти с Суллой и подтвердить подлинность всех бумаг, представленных на проверку. В завершение Марк Ливий Друз и Марк Эмилий Скавр встали, пожали новоиспеченному богачу руку и искренне поздравили его. Прямо-таки сон – лишь бы не проснуться однажды!

Так, без особых ухищрений, незаметно он завязал знакомство с Цезарем, которое перешло в подобие дружбы. В дом Цезаря он никогда не входил; Цезарь был нужен ему на Форуме. Оба сына Цезаря пребывали в Африке со своим зятем, Гаем Марием, зато с Марцией Сулла был немного знаком – после смерти Никополис она взяла за правило посещать Клитумну. Нетрудно было заметить, что Марция смотрит на него искоса. Клитумна, должно быть, сохранила в тайне странные отношения между Сулой, Никополис и ею самой. Однако он прекрасно знал, что Марция считает его красивым и опасным существом – так как красивы и опасны вместе с тем змея или скорпион.

Так что не без тревоги Сулла постучался в дверь Гая Юлия Цезаря. Но задуманное откладывать было нельзя. И Гай Юлий Цезарь мог ему помочь.

Мальчик, дежуривший у дверей, открыл незамедлительно и, не колеблясь, впустил его, что свидетельствовало: Суллу Цезарь готов видеть в любое время.

– Гай Юлий принимает? – спросил он.

– Да, Луций Корнелий. Подождите, пожалуйста, – мальчик направился в кабинет хозяина дома.

В ожидании Сулла прошел в скромный атриум, заметив, как комната эта скромна – не то что у Клитумны, превратившей свой атриум в нечто вроде передней. Пока он разглядывал атриум Цезаря, вошла Юлилла.

Долго ли она убеждала слуг, дежуривших у дверей, что следует ей доложить, когда явится Луций Корнелий?

Колени его задрожали; он ухватился за первый попавшийся предмет – за старинный кувшин, серебряный с позолотой, стоявший на столе. Пошатнувшись, кувшин упал со звоном и грохотом. Сулла же, обессилев, осел на пол. Он пытался прогнать видение, стоявшее перед его глазами: златокожая Юлилла в потоке солнечного света.

Когда Цезарь и Марция поставили гостя на ноги и помогли пройти в кабинет, у него был вид опасно больного человека: лицо серое, губы посинели…

Глоток неразбавленного вина заставил его очнуться, он выпрямился, потирая рукой лоб. Кто-нибудь видел, что произошло? Где теперь Юлилла? Что сказать им? Что делать?

Цезарь выглядел весьма растроенным, Марция тоже.

– Прошу прощения, Гай Юлий, – сказал он, снова пригубив вино. – Слабость. Не знаю, что на меня нашло.

– Успокойтесь, Луций Корнелий, – сказал Цезарь. – Я знаю, что вы видели призрак.

Он не шутил, это ясно. Он был слишком чуток для шуток подобного рода.

– Призрак маленькой девушки? – спросил Сулла.

– Да, – сказал Цезарь и кивнул, веля уйти жене, которая тут же безропотно оставила их наедине.

– Я видел ее несколько лет назад у Жемчужного портика в компании ее друзей, – сказал Сулла, – и решил, что она, как и всякая молоденькая римлянка, должно быть всегда весела, оживленна, но не развязна… И потом на Паладиуме… Я был болен – болен душой, вы понимаете…

– Надеюсь, что понимаю.

– Она подумала, что я болен, и спросила, может ли мне помочь. Я не был с нею любезен. Потому что подумал: отцу ее вряд ли будет угодно, чтобы она знакомилась с подобными мне. Но она не отставала, вынудив меня быть почти грубым. Знаете, что она сделала? – глаза Суллы были еще более странными, чем обычно: зрачки расширились, вокруг них – тонкие мертвенно-серые кольца, оттененные чернотой; незряче смотрели эти глаза на Цезаря, и было в них нечто нечеловеческое.

– Что же? – ласково спросил Цезарь.

– Она сплела мне венок из трав! Сплела и возложила на мою голову…

Настала тишина. Молчание затягивалось: мужчины собирались с мыслями, пытались понять – союзник рядом или же враг?

– Ну, ладно, сказал, наконец, Цезарь, вздохнув. – Зачем вы искали встречи со мной, Луций Корнелий?

Этим он призывал покончить с разговором о дочери. Сулла, явившийся, чтобы отдать ему письма Юлиллы, отказался от своего намерения.

– Клитумна, – сказал Сулла, – Я хотел бы поговорить с вами о ней. Или, быть может, сначала поговорить о ней с вашей женой? Нет, лучше с вами… Клитумна – она не в себе. Конечно, вы знаете. Все плачет и плачет. К жизни безразлична. Для нее это – ненормально. Не знаю, как лучше поступать. Я обязан ей многим, Гай Юлий. Да, она – из глупых, простоватых женщин, отнюдь не пример для подражания. Но я ей многим обязан. Она много сделала и для моего отца, и для меня. Как ей помочь? Может, подскажете вы?

– Здесь что-то не так, – задумался Цезарь, Сулла не лжет. Он и сам видел Клитумну, и достаточно слышал о ней от Марции. Смущало же то, что Сулла пришел к нему за советом; не характерно это для Суллы. Вряд ли он мучится сомнениями, как поступить с мачехой, которая не скрывает, что была любовницей пасынка. Если Сулла и впрямь явился за помощью, – значит это грязная ложь, типичные палантинские сплетни. Болтали ведь и о том, что мачеха Суллы была любовницей умершей женщины, Никополис. Сплетничали еще, что Сулла был любовником сразу обеих. Марция считала: что-то тут подозрительно, но, конкретно, сказать не могла ничего. Нежелание Цезаря верить слухам шло не от наивности: он мерил людей по себе и предпочитал верить в лучшее. Грязь пересудов не липла к его тоге. Лишь на секунду он предположил, что между Суллой и его дочерью что-то было, но тут же от этой мысли отказался. Человеку с характером Суллы – упасть в обморок от вида исхудалой девушки?! Но эта странная история о том, как Юлилла сплела ему венок из трав… Цезарь, конечно же, вполне понимал, что мог означать сей венок. Возможно, встреча их была мимолетна и случилась давно. Определенно, что-то между ними было. Не низкое, не грязное. Но что? Естественно, любовной связи между ними быть не должно. Неужели возникло взаимное влечение?.. Очень плохо. Юлилла должна выйти замуж за человека, высоко ценимого в кругах, к которым принадлежит Цезарь.

Так думал Цезарь. Сулла же раздумывал о том, что пришло на ум Цезарю. Явление Юлиллы нарушило планы. Как его угораздило так потерять контроль над собой? Обморок! Он, Луций Корнелий Сулла – в обмороке! После того, как он выдал себя, у него было мало шансов избежать объяснений с ее отцом. Пришлось рассказать часть правды. Помоги это Юлилле, он рассказал бы и всю правду, но вряд ли чтение этих писем Цезарю доставит удовольствие.

– Вы уже думали, как вам быть с Клитумной? – спросил Цезарь.

Сулла нахмурился. Да, у нее есть вилла в Цирцее, лучше бы ей отправиться туда на некоторое время.

– А зачем вам советоваться со мной? Пропасть разверзлась у ног Суллы… «Прыгай!» – велел он себе.

– Вы совершенно правы, Гай Юлий. Зачем спрашивать вас? Но я оказался между Сциллой и Харибдой, надеюсь, что вы протянете мне весло и спасете меня.

– Спасти вас? Что вы хотите этим сказать?

– Боюсь, Клитумна близка к самоубийству.

– О!

– Как с этим бороться? После смерти Никополис в доме нет женщин. Даже среди слуг. Рим – не лучшее место сейчас для нее, Гай Юлий! Но как я могу послать Клитумну в Цирцей без женщины, на которую можно положиться? Не уверен, что она хотела бы видеть меня в настоящий момент, и помимо этого… дела удерживают меня в Риме. Так вот, не могли бы вы послать свою жену сопровождать Клитумну? На несколько недель? Нынешнее ее настроение долго не продлится, уверен. Но сейчас она внушает мне беспокойство. Вилла очень уютна, и, хотя становится прохладно, Цирцей полезен для здоровья в любое время года. Я думаю, вашей жене будет полезно немного подышать морским воздухом.

Цезарь явно расслабился, словно бы с его плеч упала огромная тяжесть.

– Понимаю, Луций Корнелий, понимаю. Понимаю лучше, чем вы думаете. Моя жена действительно в последнее время стала иметь на Клитумну влияние. К несчастью, я не могу послать ее. Вы видели Юлиллу, так что не нужно вам объяснять, сколь ужасно наше положение. Моей жене лучше остаться дома. Да и не согласится она поехать, хотя помочь Клитумне и не против.

– А почему бы не отправить и Юлиллу в Цирцей вместе с ними? Перемены могут сделать с ней чудо!

– Нет, Луций Корнелий. Покончим с этим. Сам я должен оставаться в Риме до весны. Не могу позволить жене и дочери уехать без меня. Конечно, не потому, что я эгоист. Просто я буду слишком беспокоиться, пока они будут в отъезде. Будь Юлилла здорова – другой разговор. А так – нет.

– Понимаю, Гай Юлий. Сочувствую. Сулла встал.

– Отправьте Клитумну в Цирцей, Луций Корнелий. С ней и так все будет нормально.

Цезарь проводил гостя до входной двери и сам открыл ее.

– Спасибо, что помогли мне справиться с обмороком, – сказал Сулла.

– Это было не трудно… Я рад был вашему визиту. Полагаю, что теперь лучше пойму свою дочь. Да и к вам после сегодняшнего утра я стал относиться лучше, Луций Корнелий. Держите меня в курсе, как дела у Клитумны, – и, улыбнувшись, Цезарь протянул гостю руку. И, едва закрыв дверь за Суллой, направился в поисках Юлиллы. Она была в гостиной своей матери: безутешно плакала, уронив голову на руки. С пальцем, прижатым к губам, Марция встала, увидев мужа.

– Гай Юлий, это ужасно, – голос Марции дрожал.

– Они встречались?

Краска стыда нахлынула на ее лицо; она взбешено встряхнула головой, и шпильки, державшие волосы в чопорном узле, вылетели, волосы рассыпались по плечам.

– Нет, не встречались, но… О, какой позор!

– Возьми себя в руки, жена, возьми себя в руки! Что бы ты не узнала, ничто не стоит таких страданий. Теперь расскажи мне.

– Он здесь совершенно ни при чем, она сама… Наша дочь, Гай Юлий, она позорила себя и семью целых два года, навязываясь мужчине, который не только не достоин стирать грязь с ее обуви, но вовсе и не хотел ее! И более того, Гай Юлий, более того! Она пыталась завоевать его внимание, заставляя себя голодать, дабы принудить его к греху… Так что он ни в чем не виноват! Письма, Гай Юлий! Сотни ее писем служанка передавала ему. А в письмах – обвинения в равнодушии, в болезни, мольбы о любви. Наша дочь пресмыкалась, как сука в течке!

Глаза Марции наполнились слезами разочарования и гнева.

– Возьми себя в руки! – снова повторил Цезарь. – Пойдем, Марция, поплакать ты можешь и позже. Я должен принять меры, будь свидетелем.

Марция взяла себя в руки и вытерла глаза; вместе они вошли в гостиную.

Юлилла все еще плакала и не заметила, что не одна. Цезарь сел в любимое кресло жены и вынул носовой платок.

– Вот, Юлилла. Вытри нос и перестань плакать. Будь хорошей девочкой, – сказал он, бросая ей платок. – Время поговорить.

Больше всего Юлилла плакала как раз от страха перед отцом. Так что успокаивающий, беспристрастный тон успокоил ее. Слезы прекратились. Она сидела, опустив голову, и только тело ее содрогалось от икоты.

– Ты заставляла себя голодать из-за Луция Корнелия Суллы, это правда? – спросил отец.

Она не отвечала.

– Юлилла, молчание тебе не поможет… Все из-за Луция Корнелия?

– Да, – прошептала она.

Голос Цезаря продолжал звучать беспристрастно, но слова, произносимые им, прожигали Юлиллу насквозь. Так он говорил бы с рабом, совершившим непростительную ошибку, но не с дочерью.

– Понимаешь ли ты, сколько боли и тревог доставила семье в последнее время? С того момента, как ты начала морить себя голодом. Мы думали только о тебе. Не только я, твоя мать, твои братья, твоя сестра – но и наши преданные слуги, и наши друзья, и наши соседи. Ты почти довела нас до грани безумия. А за что? Ты можешь сказать мне – за что?

– Нет, – прошептала она.

– Чушь! Конечно, можешь! Ты затеяла с нами игру, Юлилла. Жестокую игру. Ты влюбилась – в шестнадцать лет – в человека, который, ты знаешь сама, тебе не пара. Ты никогда не получила бы моего согласия на такой брак. Человек этот сам понимает свое положение и не отвечал тебе взаимностью. Но ты продолжала действовать обманом, хитростью, жестоко… У меня нет слов, Юлилла!

Его дочь вздрогнула. Его жена вздрогнула.

– Кажется, мне следует освежить твою память, дочь. Ты знаешь, кто я?

Юлилла не отвечала, опустив голову.

– Смотри на меня!

Она подняла лицо: наполненные слезами глаза смотрели на Цезаря с ужасом.

– Нет, я вижу, ты не знаешь, кто я, – сказал Цезарь, почти не меняя тона. – Придется напомнить. Я – глава этого семейства. Мое слово – закон. Мои поступки не поддаются акциям судебного преследования. Что бы я ни решил сказать или сделать – могу сказать и сделать. Ни Сенат, ни Народ Рима не встанет между мною и моей абсолютной властью над семьей. Законы Рима гласят, что семья подвластна лишь своему главе. Если моя жена нарушит супружескую верность, Юлилла, я могу убить ее, или заставить ее покончить жизнь. Если сын мой виновен в низком поступке или в трусости, или в другой позорной слабости, я вправе убить его или приказать ему, чтобы покончил с собой. Если моя дочь нецеломудренна, я вправе убить ее или заставить покончить с собой. Если любой член моего семейства – от моей жены, сыновей и дочерей, до моей матери и моих слуг – нарушат на мой взгляд, рамки приличий, я могу убить его или ее или заставить его или ее покончить с собой. Ты понимаешь, Юлилла?

– Да, – сказала она.

– С печалью и стыдом говорю я тебе: ты переступила границы приличий. Ты опозорила семью – и прежде всего главу семьи. Ты играла честью семьи. И ради чего? Ради личного удовольствия. Самый отвратительный мотив!

– Но я люблю его, папочка! – закричала она. Цезарь повысил голос:

– Любовь? Что ты знаешь об этом несравненном чувстве, Юлилла? Как ты можешь грязнить слово «любовь» низким чувством, пережитым тобою? Разве это любовь – превращать в муку жизнь возлюбленного? Разве это любовь – не спросив, принуждать своего возлюбленного к обязательствам, которых он не желает? Ну, разве это любовь, Юлилла?

– Думаю, нет, – прошептала она. Но я думала, что люблю…

Ее родители обменялись горестными взглядами: они, наконец, поняли, в чем пороки Юлиллы.

– Поверь мне, Юлилла, какие бы чувства не заставили себя вести себя так низко и бесчестно, это была не любовь, – сказал Цезарь и встал. – Больше не будет коровьего молока, яиц, меда. Ты будешь есть все, что ест семья. Или не будешь есть вовсе. В настоящий момент это для меня не важно. Как твой отец и глава семейства, я относился к тебе со дня твоего рождения с почетом, уважением, лаской, вниманием, терпимостью. Я не бросаю тебя. Не собираюсь убивать тебя или понуждать к самоубийству. Но, начиная с этого часа, что бы ты не делала с собой – это твои проблемы. Ты оскорбила меня и моих близких, Юлилла. И, что еще более непростительно, оскорбила мужчину, который от тебя ничего не хочет, потому что совсем не знает тебя. И еще. Я требую, чтобы ты извинилась перед Луцием Корнелием Суллой. Перед нами ты можешь не извиняться. Излишний труд: ты все равно потеряла нашу любовь и уважение. Он вышел из комнаты.

Юлилла покраснела. Она повернулась к матери и попыталась броситься к ней. Но Марция отступила от дочери, словно от прокаженной.

– Отвратительно, – прошипела она. – И все – ради мужчины, который не достоин лизать землю, по которой ходил Цезарь!

– О, мама!

– Не надо! Ты спешила вырасти, Юлилла; спешила стать женщиной, готовой к супружеству. Что же, и будь такой. Зачем тебе мама? – и Марция тоже вышла.

Несколькими днями позже Гай Юлий Цезарь писал своему зятю, Гаю Марию:

«Итак, с невеселым этим делом, наконец, покончено. Мне бы хотелось верить, что Юлилла получила урок, но в этом я сомневаюсь. В будущем, Гай Марий, ты тоже столкнешься с муками отцовства. Можешь учиться на моих ошибках. Но едва ли захочешь. Каждый ребенок, рождающийся в этом мире – особенный, и следует с ним обходиться особо. Где мы ошиблись? Я, честное слово, не знаю. Даже не знаю, ошиблись ли мы вообще. Я глубоко оскорблен, как и Марция, которая отказывается идти на встречу дочкиным предложениям дружбы и уважения. Дитя ужасно страдает, но, спросив самого себя, следует ли нам и дальше сохранять дистанцию, я решил, что это – необходимо. Любовь мы дарили ей всегда, а возможность отвечать самой за себя – нет. Чтобы научиться, она должна страдать.

Справедливость заставила меня обратиться к нашему соседу Луцию Корнелию Сулле и просить его принять извинения Юлиллы. Поскольку он не захотел их принять, я настоял, чтобы он вернул все ее письма и заставил Юлиллу сжечь их, но только после того, как она вслух прочла все свои глупости мне и своей матери. Как трудно быть таким жестоким к своему чаду! Но куда страшнее, что только подобные раны в сердце она и запомнит.

Впрочем, достаточно о Юлилле. Произошли события и более важные. Возможно, я первый посылаю эти новости в Африканскую провинцию, так как мне твердо обещали, что мое письмо попадет в груз, покидающий Путеоли завтра. Марк Юний Силан был с треском разгромлен германцами. Более тридцати тысяч погибли, остальные настолько деморализованы и дезорганизованы, что разбрелись, куда попало. Силан не только перенес это и, похоже, не стыдится, что сам уцелел. Он самолично принес известие в Рим и делает вид, будто предвидел несчастье. Конечно, он стремится открутиться от обвинений в измене, и, я полагаю, преуспеет. Если комиссия Мамилиана уполномочит подвергнуть его испытанию, обвинение станет возможным. Но вряд ли собрание центурионов обвинение поддержит.

Слышу твой вопрос: «Что же с германцами? Они все еще движутся к побережью Средиземного моря, население Массилии в панике?» Нет. Поверишь ли, разгромив армию Силана, они тут же повернули на север. Скажу тебе, Гай Марий, мы дрожим от страха. Потому что они придут. Рано или поздно, они придут. И нет у нас военачальников, чтобы противостоять им. Разве что Марк Юний Силан? Италийские союзники приняли на себя главный удар. Сенат сейчас разбирает поток жалоб от марсийцев, самнитов и других народов.

Но закончу на более светлой ноте. У нас сейчас в разгаре веселая война с нашим уважаемым цензором Марком Эмилием Скавром. Другой цензор, Марк Ливий Друз, три недели назад неожиданно умер, на чем пятилетие цензоров оборвалось до срока. Скавра, конечно же, обязали оставить место. Но он не захотел! Тут и пошла потеха.

Как только состоялись похороны Друза, Сенат собрался и приказал Сквару оставить свои цензорские полномочия. Сквар отказался.

«Цензором меня избрали, я затеял важные стройки и сейчас, на полпути, не могу же я бросить дело», – сказал он.

«Марк Эмилий, Марк Эмилий, это ничего не значит! – возразил Метелл Далматийский. – «Законы гласят, что, если один из цензоров умирает в срок своих полномочий, пятилетие заканчивается, и его напарник должен немедленно выйти в отставку».

«Меня не волнует, что гласят законы! – отвечал Сквар. – «Я не могу немедленно выйти в отставку, да и не хочу»

Его просили, умоляли, кричали и спорили – все бесполезно.

«Нассать мне на вас на всех!» – закричал он и тут же вышел, собрав свои свитки с планами и контрактами.

Так что Метелл Долматийский созвал новое собрание Сената и заставил его обратиться к консулам, требуя немедленной отставки Скавра. Группа депутатов отправилась побеседовать со Скавром, который восседал на подиуме храма Юпитера – в своей резиденции /отсюда ближе до Портика Метелли, где вечно толкутся подрядчики-строители/.

Теперь, как ты знаешь, я не приверженец Скавра. Он силен, как Улисс, но лжив, как Парис. Но мне бы хотелось, чтобы ты видел, как Скавр разделался с ними! Как это удалось сему костлявому недоростку – не знаю. Марция сказала, что всему виной его красивые зеленые глаза, талант оратора и удивительное чувство юмора. Ну, с чувством юмора я согласен, но что такого в его глазах и голосе? Марция говорит, что мужчине этого не понять. Что ж, женщины, похоже, чувствуют тоньше нас. Возможно, Марция права насчет Скавра.

Так вот, сидит он, плюгавый позер, возле величественного храма, первого в Риме, среди изваяний славных полководцев Александра Македонского – изваяний, что Метелл Македонский выкрал из старой столицы Александра – Пеллы. Кони их – точно живые. Может ли с ними сравниться какой-то лысый коротышка? Клянусь, что каждый раз, когда вижу спутников Александра, мне кажется, что они вот-вот сойдут со своих постаментов и ускачут.

Я отвлекся. Ближе к делу. Когда Скавр увидел депутацию, то отставил в сторону контракты и сел, прямой, словно копье, на свое кресло в классической позе.

«Ну?» – спросил он, адресуясь к Далматийскому, которого избрали в ораторы.

«Марк Эмилий, Сенат приказывает вам оставить немедленно пост цензора», – сказал этот неудачник.

«А я не хочу,» – сказал Скавр.

«Вы должны!» – промычал Долматийский.

«Ничего я не должен!» – сказал Скавр и повернулся в нему спиной, делая знак подрядчикам продолжить дело: «Итак, что я сказал перед тем, как меня столь бестактно прервали?»

Долматийский сделал еще одну попытку: «Марк Эмилий, прошу вас…»

Но все, чего он добился, было: «Нассать мне на вас! Нассать, нассать и еще раз нассать!»

Сенат вознегодовал и передал вопрос на рассмотрение в плебейское собрание, спихнув тем самым на плебс проблему, его не волнующую. Плебс все же собрался и, обсудив позицию Скавра, обязал коллегию своих трибунов решить проблему. Они посоветовали убрать Марка Эмилия Скавра с должности любым путем.

Так что вчера, девятого декабря, можно было видеть, как все десять трибунов плебса маршировали к храму Юпитера с Гаем Мамилием Лиметанием во главе.

«Я направлен сюда Народом Рима, Марк Эмилий, чтобы сместить вас с должности цензора,» – объявил Мамилий.

«Поскольку не народ меня выбирал, Гай Мамилий, то и сместить меня он не может,» – сказал Скавр. Его лысина блестела на солнце, как яблоко.

«Как бы то ни было, Марк Эмилий, народ всею силою своей власти требует, чтобы вы вышли в отставку,» – сказал Мамилий.

«Не выйду!» – отрезал Скавр.

«В таком случае, Марк Эмилий, народ наделил меня полномочиями арестовать вас и препроводить в тюрьму до вашего официального согласия,» – сказал Мамилий.

«Буду я слушать всякого сопляка!» – ответствовал Скавр.

После чего Мамилий повернулся к толпе, которая, естественно, собралась посмотреть на представление, и крикнул: «Народ Рима, я призываю тебя в свидетели того, что я налагаю вето на цензорскую деятельность Марка Эмилия Скавра!»

На этом вопрос был исчерпан. Скавр свернул свои контракты и передал все своим клеркам, взгромоздил на раба свое кресло, раскланялся перед аплодирующей толпой, которая больше всего любит хорошую свару между должностными лицами, восторгается Скавром, потому что у него есть тот особый род храбрости, который все римляне ценят в своих вожаках. Потом он сбежал вниз по лестнице храма, мимоходом шлепнул чалую лошадь Пердикассия, взял Мамилия под руку, и покинул поле боя непобежденным.»

Цезарь вздохнул: замечательно все-таки он описал новости Марию. Лучшего корреспондента, чем тесть, посланному в Африканскую провинцию, и желать не приходится. Пусть развеет письмо скуку войны с Югуртой, затянутой Метеллом. По крайней мере, так описывал эту кампанию Марий, вопреки рапортам, которые Метелл посылал в Сенат.

Ты вскоре услышишь – если еще не слышал – что Сенат продлил сроки командования Квинта Цецилия над Африканской провинцией и в войне с Югуртой. Уверен, тебя это не удивит. Думаю, теперь Цецилий разовьет большую активность. Ведь цель его – дотянуть до конца нынешнего консульства.

Я согласен, что ваш предводитель чересчур затягивает кампанию, которая до лета должна была бы закончиться, если учесть, что вы отбыли раннею весной. Но в его письмах утверждается, что армию следует еще поднатаскать, и Сенат им верит. Да, мне не понятно то, почему он назначил тебя, пехотинца, возглавлять кавалерию, так же как я усматриваю пренебрежение талантами Публия Руфа в использовании его в качестве praefectus fabrum, хотя он нужнее на поле брани; глупо заставлять его заниматься снабжением колонн и ремонтом артиллерии. Однако, это прерогатива главнокомандующего – использовать людей по своему усмотрению, начиная от старших легатов до простых рядовых.

Весь Рим восхищался, когда пришло известие о захвате Ваги. Так что опиши мне этот город. И – если ты не забыл, как я защищал Квинта Цецилия – мне бы хотелось знать, почему ты так недоволен тем, что его друг Турпиллий поставлен командовать гарнизоном Ваги.

Меня весьма опечалило твое описание битвы на реке Мутул. Квинт Цецилий иначе описывал его в донесении сенаторам. Заверяю тебя, что остаюсь на твоей стороне. И совершенно уверен, что ты был прав, когда сказал Квинту Цецилию, что лучший путь выиграть войну с Нумидией – это захватить самого Югурту. Я, как и ты, верю, что именно он – источник всей заварухи в Нумидии.

Мне очень жаль, что планы твои так расстроились, и за то, что Квинт Цецилий может выиграть войну, не использовав твоих талантов и талантов Рутилия Руфа. Тебе будет труднее пройти в консулы, если тебе не случится блеснуть во время Нумидийской кампании. Но, Гай Марий, я уверен, ты даже в кавалерии найдешь способ отличиться, несмотря на все происки Квинта Цецилия.

И еще. Сенат аннулировал один из законов Гая Гракха, а именно – сроке военной службы. Знак времени: и Рим, и Италия неожиданно оказались лишенными солдат.

Береги себя, и пиши. Надеюсь, то, что я защищаю Квинта Цецилия, не помешает тебе думать обо мне с любовью. Я – по-прежнему твой тесть и по-прежнему горжусь своим зятем.»

Что же, решил Гай Юлий Цезарь, стоит того, чтобы его отправить адресату: в нем достаточно новостей и полезных советов.

Прошло уже почти полдекабря, когда Сулла – сама внимательность и нежность – проводил Клитумну в Цирцей. Он боялся, что планы его рухнут – настроение Клитумны могло перемениться, но Фортуна продолжала улыбаться ему: Клитумна по-прежнему пребывала в глубокой депрессии.

Как и большинство вилл на побережье Кампании, и вилла Клитумны была не слишком большой, хотя и больше, нежели ее дом на Палатине; выезжая на отдых, римляне могли позволить себе жить попросторней, чем в Риме.

К вилле, построенной на вершине холма вулканического происхождения, прилегал участок морского берега. Располагалось поместье южнее Цирцея, в месте уединенном. Заезжие строители приступили к работам тремя годами ранее. Когда Клитумна купила виллу, они как раз проложили водопровод, и она смогла оборудовать здесь не только обычную ванну, но и душ.

Так что, едва приехав, Клитумна первым делом приняла душ. Затем, поужинав, они с Суллой разошлись по разным спальням. Сулла провел в Цирцее всего два дня, зато не отходил от Клитумны: пребывая, как и прежде, в подавленном настроении, она избегала одиночества.

– А у меня для тебя сюрприз, – объявил он, когда поутру в день его отъезда в Рим они прогуливались в окрестностях виллы.

– Да? – спросила она без особого интереса.

– Сюрприз будет ждать тебя в первую ночь полнолуния, – продолжал он интриговать свою спутницу.

– Ночью? – она слегка оживилась.

– Ночью, в полнолуние. Обещают прекрасную, ясную ночь. Представляешь себе? Круглая-круглая луна…

Они стояли у фасада виллы. Высокие травы и заросли диких роз скрывали край обрыва, которым заканчивалась площадка перед домом, обсаженная по сторонам деревьями. Казалось, высокая стена зелени отделяет усадьбу от остального мира.

– Секрет прячется вон там, – он показал на заросли сосен и кипарисов слева от виллы.

– Ну, какой же, какой секрет? – ей уже явно не терпелось.

– Если скажу – это будет уже не секрет, – прошептал Сулла, нежно покусывая ее ухо. – Секрет, секрет! Все держим в тайне, ладно? И даже то, что обещан сюрприз. Клянешься?

– Клянусь! – она возбужденно дышала.

– Запомни: на восьмую ночь после нынешней, в начале третьего часа темноты, ты выскользнешь из дома и придешь сюда – совершенно одна. Придешь и спрячешься в той роще, – сказал Сулла, обнимая ее за талию.

– А твой сюрприз мне понравится? – она уже начинала жеманиться, как юная девица; дурацкий же вид у женщин в возрасте, строящих из себя девочек…

– Понравится. Лучшего ты, пожалуй, никогда уже не увидишь, – заверил Сулла. – Но – два условия.

– Какие же?

– Прежде всего, никто, даже малышка Бити, не должен ничего знать. Если проболтаешься – расстроишь все дело. Не видать тебе тогда сюрприза, да и меня разозлишь. Ты ведь не любишь, когда я злюсь, правда, Клитумна?

Она вздрогнула:

– Нет-нет, Луций Корнелий, не злись, пожалуйста, не злись…

– Тогда – молчок. Еще лучше, если ты и виду не подашь, что тебя ждет неслыханный подарок. Пусть все думают, что ты по-прежнему пребываешь в тоске и печали.

– Я все сделаю, как ты велишь, Луций Корнелий! – с пылом обещала Клитумна.

Сулла знал, о каком сюрпризе может она мечтать: о новой любовнице для обоих, о компаньонке, в милой болтовне с которой можно будет коротать промежутки между ночами, полными страсти. Что ж, пусть ждет исполненья мечты… Клятву она не нарушит, в этом Сулла тоже был уверен. Побоится, что Сулла, рассердившись, бросит ее, оставив в одиночестве. Тем более, что теперь Суллу, получившего наследство после смерти Никополис, нужда не удерживает у подола Клитумны. Да и вообще Суллу стоит побаиваться. Никто не пренебрегал его угрозами. Потому-то слуги из дома Клитумны и помалкивали о том, что связывало Клитумну, Никополис и Суллу, а если и проговаривались порой, то так боязливо, так неясно, что толком и не поймешь.

– Есть и еще одно условие, – сказал Сулла.

– Да, дорогой? – снова прижалась она к Сулле.

– Если ночь выдастся пасмурной, сюрприза не будет. Так что следи за небом. Коли луна за тучами – жди следующей ночи, ясной.

– Я все поняла, Луций Корнелий.

Итак, Сулла отправился в Рим в наемном экипаже, оставив Клитумну хранить их общую великую тайну. Даже малышка Бити, с которой Клитумна теперь спала, была уверена, что хозяйка дома по-прежнему убита горем.

В Риме Сулла собрал слуг из дома Клитумны – их оставили здесь, ибо на вилле в Цирцее имелись свои слуги: в отсутствие госпожи они охраняли ее имущество, понемногу его разворовывая. Теперь точно тем же занимались и римские.

– Сколько слуг госпожа оставила здесь, Ямус? – спросил Сулла, держа перед собою какой-то список.

– Меня, двух мужчин и двух женщин, мальчика-посыльного и повара, Луций Корнелий, – ответствовал управляющий.

– Хорошо. Тогда вам придется сходить и нанять кого-то в помощь, поскольку через четыре дня я собираюсь провести пирушку.

Сулла помахал перед носом управляющего списком. Тот не знал, то ли протестовать, поскольку Клитумна не оставила ему на сей счет никаких распоряжений, то ли исполнять приказание: ни понесенных затрат, ни жалоб на Суллу хозяйка равно не одобрит. Сулла понял, что смущает Ямуса.

– Пирушка моя, и плачу за нее я сам, – успокоил он управляющего. – А вам может перепасть и награда. При двух, правда, условиях: во-первых, если поможете ее устроить, и, во-вторых, если не станете об этой пирушке упоминать, когда Клитумна будет уже дома. Ясно?

– Вполне, Луций Корнелий, – Ямус низко поклонился; какой же раб оттолкнет щедрую руку?

Сам Сулла направился нанимать танцоров, музыкантов, барабанщиков, певцов, фокусников, клоунов. О его вечеринке должен был говорить весь Палатин! Последним он навестил комика Скилакса.

– Я намерен одолжить у тебя Метробиуса, – сказал он, врываясь в комнату, служившую Скилаксу одновременно и гостиной, и кабинетом, и представлявшую собой апартаменты сластолюбца: благоухающие фимиамом, сверх всякой меры украшенные драпировками, тесно заставленные кушетками и пуфами, что набиты мягчайшим пухом.

– Право, Скилакс, нельзя быть таким неженкой. Ты же не правитель Сирии! – упрекнул его Сулла. – Обзавелся бы ты нормальной мебелью, набитой конским волосом. На этой же чувствуешь себя, словно на толстую потаскуху взгромоздился. Тьфу!

– Насрать мне на твои вкусы, – прошепелявил Скилакс.

– Ну, пока в твоих руках такое сокровище, как Метробиус, тебе и впрямь на всех насрать.

– С чего это я должен отдать тебе мальчика, ты, дикарь? – Скилакс пробежался ладонями по золотистым локонам своего парика и зыркнул на соперника из-под длинных ресниц, подкрашенных стибиумом.

– Потому что этот мальчишка – не про тебя, – сказал Сулла, ногой пробуя мягкость дорогой кушетки.

– Он мой! Хоть ты и выкрал его у меня и таскал за собой по всей Италии, – он был моим и остался. Не знаю уж, что ты с ним сделал, но ты украл его у меня, украл!

Сулла ухмыльнулся:

– Я сделал из него мужчину – вот что я сделал. Он больше не хочет пачкаться о тебя, да? Метробиус! – громко позвал Сулла.

Мальчик тотчас примчался и бросился к Сулле, покрывая его лицо поцелуями.

Сулла насмешливо взглянул на Скилакса поверх головы мальчика:

– Смотри, Скилакс, что-то твой мальчишка любит меня больше, чем тебя, – и он приподнял подол Метробиуса, чтобы показать комику, как задорно взбрыкнул у мальчика член.

Скилакс обливался слезами со стибиумом пополам.

– Пойдем, Метробиус, – скомандовал Сулла.

У дверей он задержался и бросил заплаканному Скилаксу свиток:

– Через четыре дня – вечеринка в доме Клитумны. Лучшая в Риме! Гони прочь тоску и приходи. Если придешь – можешь забрать обратно Метробиуса.

Приглашены были все, включая Геркулеса Атласа, который в афишах фигурировал как самый сильный человек в мире, и сам себя выставлял на обозрение на ярмарках и празднествах во всех уголках Италии. На улицах он непременно появлялся в изъеденной молью львиной шкуре с неподъемной дубиной. Геркулес Атлас был у всех на языке. Тем не менее его редко приглашали на пирушки: сначала вино лилось в его глотку, будто воды с Аква Марция, а потом Геркулес Атлас делался агрессивен и трудно управляем.

– Ты сошел с ума – звать этого буйвола! – сказал Метробиус, играя с локонами Суллы и заглядывая через его плечо в список гостей. Истинная причина того, почему Метробиус отправился к Сулле, была грамотность последнего: Сулла учил мальчика читать и писать. Скилакс же готов был обучить его всему, что знал сам – от комедийной игры до содомии, но отказывался одарить своего любовника грамотностью, которая сделала бы его чересчур независимым.

– Геркулес Атлас – мой друг, – сказал Сулла, целуя один за другим пальчики мальчика и получая от этого куда большее наслаждение, чем от объятий с Клитумной.

– Но, напиваясь, он делается опасен! – запротестовал Метробиус. – Он разнесет весь дом вдребезги – хорошо еще, если не двух-трех гостей впридачу. Не приглашай ты его!

– Не могу, – сказал Сулла, привлек Метробиуса и посадил мальчика к себе на колени. Метробиус, обняв его за шею, подставил лицо его поцелуям.

– Луций Корнелий, почему ты не хочешь забрать меня к себе? – спросил Метробиус, устраиваясь на коленях Суллы поудобнее.

Поцелуи прекратились. Сулла нахмурился.

– Тебе будет лучше со Скилаксом.

Метробиус распахнул огромные темные глаза, полные любви:

– Нет, честно, нет! Подарки, актерское искусство, деньги… Зачем мне это, Луций Корнелий! Я хочу быть с тобой. Пусть даже мы будем бедны…

– Заманчивое предложение. Я тебя тут же взял бы, если бы намеревался оставаться бедняком, – сказал Сулла. Но я больше не беден. У меня теперь есть деньги Никополис. А когда-нибудь их у меня будет столько, что я смогу войти в Сенат.

– В Сенат?! Как же это, Луций Корнелий! Твои предки были такими же рабами, как и мои!

– Нет, не были. Место мое – в Сенате.

– Не верю!

– Это правда, – сказал Сулла спокойно. – Вот почему я и не могу воспользоваться твоим предложением, как бы соблазнительно оно не было. Когда я войду в Сенат, придется соблюдать приличия: ни актеров, ни хорошеньких мальчиков, – он повалил Метробиуса и крепко сжал в объятиях. – А теперь все внимание – списку, юноша. И прекрати извиваться!

Это меня отвлекает. Геркулес Атлас явится как гость. И как актер. Можешь не спорить – я так решил.

Весть о предстоящей пирушке разнеслась по всей улице. Соседям пришлось вытерпеть кошмарную ночь: рев, визг, громкая музыка. Как обычно, это было костюмированное представление. Сулла искусно загримировался под отсутствующую Клитумну, украсясь шалями с бахромой, кольцами, крашенным хной париком; он точно подражал ее хихиканью, ее взвизгиваниям, ее громкому радостному ржанию. Поскольку гости знали ее очень хорошо, его игру высоко оценили.

Метробиус опять был экипирован крыльями, но в эту ночь он был скорее Икаром, чем Купидоном: подтопил их большие перья вдоль края так, что с них капал воск. Скилакс пришел одетый Минервой, но с таким задом, что богиня напоминала скорее старую потрепанную шлюху. Когда он увидел, как Метробиус ластится к Сулле, быстро напился и вскоре, забыв и щит, и прялку, и чучело совы, заснул в углу. И проспал там все время, не оценив искусство певцов, которые начали с торжественных музыкальных слословий хозяину, а закончили игривыми песенками вроде этой:

Когда лобзал я мальчика

В уста полуоткрытые,

И аромат дыхания

Я пил губами жадными…

– слова которых гости знали и могли подпевать.

Были здесь и танцоры, которые раздевались под музыку, демонстрируя бритые лобки; и дрессировщик с учеными собаками, умевшими танцевать не хуже двуногих артистов, только что не столь похотливы были собачьи танцы; и знаменитая пара из Антиохии – девушка и осел, пользовавшиеся громадным успехом у публики, которая дивилась несоразмерности органов, девичьего и ослиного.

Последним вступил Геркулес Атлас. К тому времени участники пирушки уже разделились на тех, кто опьянел достаточно, чтобы заняться сексом, и тех, кто был слишком уж пьян, чтобы сексом интересоваться.

Публика собралась во внутреннем садике, где Геркулес Атлас намеревался продемонстрировать свою удаль. Для разминки он завязал в узлы несколько железных прутьев и с треском переломил несколько толстых бревен, будто это были прутики. А потом схватил с полдюжины визжащих девиц и усадил их к себе на плечи, на шею, на каждую руку и даже на голову. Еще он поднял одну, а потом и другую наковальню и взревел – страшнее, чем зверь на арене. Уже опьянев от вина, он еще пуще пьянел от собственного молодечества. Вот только чем больше обвешивал он себя наковальнями, тем страшнее делалось девицам. Радостные их визги перешли в визг ужаса.

Сулла вышел на середину сада.

– Ну-ка, приятель, отпусти девушек, – сказал он вполне дружелюбно. – Ты их расплющишь, бедняжек.

Девушек Атлас немедля опустил на землю. Зато схватил Суллу.

– Не указывай, что мне делать! – прорычал гигант и поднял хозяина дома над головой: парик, шали и украшенья с Суллы так и посыпались.

Одни из гостей впали в панику, другие пытались выручить Суллу, умоляя Геркулеса умерить свой пыл. Геркулес же, перекинув Суллу через локоть, будто сверток с покупками, покинул дом. Остановить его было невозможно. Прокладывая себе путь сквозь бросавшихся на него гостей с такой легкостью, будто перед ним был просто рой мошкары, он ударил привратника так, что тот перелетел почти через весь атриум.

У подножия лестницы Весты Геркулес остановился.

– Все в порядке? Я все правильно сделал, Луций Корнелий? – спросил он, бережно ссаживая его на землю.

– Ты был великолепен, – ответил Сулла, слегка покачиваясь от головокруженья. – Пойдем, я тебя провожу до дому.

– Не стоит, – сказал Геркулес, оправив свою львиную шкуру и спускаясь по ступеням.

– Нет, я с тобой! – Сулла попытался задержать силача.

– Ступай своей дорогой, – пробурчал Атлас.

– Как ты не понимаешь? Мне нужно безлюдное место, чтобы рассчитаться с тобой. Не здесь же – посреди Форума.

– Ну, хорошо, – Геркулес шлепнул ладонью по лбу. – Я и забыл, что ты мне еще не заплатил. Тогда пойдем.

Жил он в четырех комнатах на третьем этаже в доме на кливусе Орбия, на окраине Субуры. Войдя, Сулла сразу отметил, что рабы, воспользовавшись отсутствием хозяина, ушли на всю ночь. Заметно было, что и женщины в доме нет. Но Сулла решил проверить:

– А жена дома?

– Женщины! – сплюнул Геркулес. – Вот уж кого ненавижу!

Они уселись за стол, на котором стояли кувшины с вином и несколько кубков. Сулла вынул из-за тонкого обруча на талии кошелек. Пока Геркулес Атлас наполнял кубки, Сулла развязал кошелек и ловко спрятал в кулаке бумажный шарик со дна кошелька. Потом тряхнул кошельком – и светлый поток серебра хлынул на столешницу. Несколько монет прокатились через весь стол и звякнули об пол.

– Ого! – вскричал Атлас и полез за монетами. Пока он ползал по полу, Сулла развернул бумажку и высыпал из нее белый порошок в кубок. Размешать снадобье ему пришлось пальцем.

– Будь же здоров, – сказал Сулла, когда Геркулес вернулся за стол.

Атлас осушил свой кубок одним глотком, снова наполнил и вновь осушил.

Сулла встал, сунул свой кубок силачу, его же кубок взял себе, пояснив:

– Это на память о тебе. Ну, спокойной ночи. И выскользнул за дверь.

В темноте бесшумно и быстро Сулла сбежал по лестнице, прыгая через три ступеньки, и незамеченным выбежал на узкую улочку. Похищенный кубок он бросил в водосток и прислушался, дожидаясь глухого всплеска. Потом отправил туда же и скомканную бумажку. Под стеною Ютурны, что рядом с Лестницей Весталок, снова остановился: мыл, мыл, мыл руки, чтобы смыть с кожи крупицы порошка.

На пирушку Сулла возвращаться не стал. Быстро прошел через Палатин и покинул город через ворота Капена. Там, за городом, забрался в одну из конюшен, где сдавали внаем лошадей и коляски для горожан: лишь немногие римляне сами держали лошадей и мулов – дешевле и проще было брать их внаем. Конюшня эта пользовалась известностью, вот только охрана была здесь слаба: единственный грум дрых на соломе. Сулла помог груму заснуть еще крепче, ударив его по голове. Долго он рыскал по стойлам, пока не подобрал себе мула – выносливого и смирного на вид. Никогда еще Сулла не пробовал ездить верхом, так что непросто ему было мула оседлать. К счастью, он вспомнил советы знающих людей и, повозившись с подпругой, взобрался в седло.

Хоть он и был новичком в этом деле, но лошадей и мулов не боялся. Смело он вверился случаю. Благо, особые выступы по углам седла предохраняли всадника от падения, если животное примется брыкаться. Впрочем, мул достался Сулле покладистый. Слушаясь уздечки, он затрусил по залитой лунным светом виа Аппиа. Так что Сулла мог надеяться, что к утру окажется отсюда далече. Сейчас ведь была только полночь.

Верховую езду он нашел весьма утомительной. Легко гарцевать рядом с носилками Клитумны, эта же гонка – совсем другое дело. Через несколько миль ноги затекли от отсутствия опоры, ягодицы свело, всякий толчок отдавался в яйцах. Зато мул был силен и безотказен. Быстро достигли они Трипонтиума. Здесь Сулла свернул с большой дороги и пашней затрясся в сторону побережья, где было сразу несколько надежных дорог, ведущих через болото. Не было ближе пути до Цирцея.

Отмахав еще миль десять, он остановился в роще и спешился. Место здесь было сухое и мошкары можно было не бояться. Привязав мула длинной веревкой, предусмотрительно стащенной в той же конюшне, Сулла улегся в тени сосны, положив под голову седло.

Спал он без снов.

Десять часов спустя, напившись в ближайшем ручье и дав напиться мулу, Сулла снова тронулся в путь. Укрывшись от случайных взглядов плащом, тоже прихваченным в конюшне, теперь он чувствовал себя в седле гораздо уверенней. Он давно не ел, но не испытывал голода, мул же ночью подкрепился травкой.

В сумерках Сулла достиг мыса, на котором располагалась вилла Клитумны. Здесь он снова снял с мула уздечку и седло и привязал его так, чтобы он мог щипать траву.

Удача не покидала его. Ночь была отменная: тихая, звездная, ни облачка на темно-синем небосводе. На исходе второго часа ночи полная луна поднялась из-за холмов на востоке и залила окрестности странным светом – волшебным светом, который сам невидим, но позволяет видеть каждую травинку.

Ощущение удачливости утоляло усталость и боль, бешено гнало кровь по венам, но не туманило рассудка. Как хорошо все складывается! Только не прозевай удачу, которая сама идет к тебе в руки. Как в случае с Никополис. Ему так хотелось освободиться от нее – и надо же, вот везенье: путешествуя с Метробиусом по окрестностям, он наткнулся на заросли славных грибочков. Разве он отравил Никополис? Ему надо было только, чтобы она нашла эти грибы, и не мешать ей вкушать любимое блюдо… Фортуна повернулась к ней спиной, к нему же – сияющим ликом. Фортуна милостива к нему. Вот и сейчас бояться нечего – кривая вывезет.

Клитумна была на месте: терпеливо поджидала под соснами. Конечно, задержка с сюрпризом могла ее раздражить. Но Сулла не торопился: сначала проверил окрестности, чтобы убедиться, не взяла ли она с собой кого-нибудь из слуг. Нет, она совершенно одна. Даже стойла конюшни пусты.

Приближаясь к ней, он с шумом раздвигал кусты – чтобы Клитумна подготовилась к встрече. Она услышала и обрадовалась: когда он вышел из темноты, она уже протягивала к нему руки.

– О, все, как ты говорил! – прошептала Клитумна, обнимая его за шею. – А мой сюрприз? Где мой сюрприз?

– Сначала – поцелуй! – сказал он, обнажив зубы, сверкнувшие в лунном свете. Клитумна жадно приоткрыла губы. Она еще пила его дыхание, когда он сломал ей шею. Это было так просто! Хрусть! Она даже не поняла, что случилось. Хрусть – и все. Резкий этот хруст пропорол ночную тишину. Он разжал руки, ожидая, что она рухнет. Но Клитумна, привстав на цыпочках, переступила ногами, будто танцуя: руками хватаясь за бока и странно откинув голову назад, подергиваясь, вихляясь из стороны в сторону – все быстрее, быстрее, крутясь на месте – быстрее, быстрее… пока не упала. Безобразная куча костей и тряпья.

Острый, горячий запах мочи коснулся его ноздрей, и следом – зловоние кала.

Он не вскрикнул, не бросился наутек. На танец, исполненный Клитумной для него, он смотрел с удовольствием, на лежащее тело – с отвращением.

– Ну, Клитумна, – сказал он, – вот и все.

Теперь предстояло поднять ее – так, чтобы не испачкать траву. Вот для чего ему нужна была ясная лунная ночь: чтобы видеть, не остается ли следов на земле. Он поднял тело, плотней завернув на нем одежду, чтобы не вывалились экскременты, и понес к краю обрыва.

Он уверенно шел к намеченному месту, потому что заранее отметил его белым камнем – еще в тот раз, когда впервые привел Клитумну сюда. Поднатужившись, он сбросил ее вниз. Белая, как птица, она пролетела до самых скал. И там распростерлась бесформенной белой тенью – у самого уреза воды, откуда прибой слизывал любой прибрежный сор.

Позже он привязал мула у ручья. Но, прежде чем подпустить мула к воде, он сам зашел в ручей и искупался. Оставалось еще одно неотложное дело. Вынув из ножен кинжал, самым его кончиком Сулла сделал небольшой надрез на лбу, слева, примерно на пядь ниже волос. Надрез тут же начал кровоточить. Чтобы придать ране естественность, Сулла пальцами давил и тянул ее края. Теперь рана кровоточила сильней, пятная его наряд. Из сумки он достал приготовленную подушечку из полотна и крепко, до боли, прижал ее к брови; потом прибинтовал ее полотняной полоской. Кровь стала теперь стекать на его левый глаз.

Ночь напролет он безжалостно погонял усталого мула. Но мул чуял, что путь их лежит домой, к родному стойлу, и старался изо всех сил. Сердце его было крепче лошадиного и мускулы тоже. И вообще мулу нравился Сулла. Нравилось, что не дергает ездок то и дело за уздечку, что молчит и не дерется. Ради такого седока не жаль и постараться.

За милю до конюшен Сулла спешился и, похлопав мула по боку, подтолкнул его в сторону стойла, не сомневаясь, что мул сам отыщет дорогу домой. Сам же пошел к воротам Капена. Обернувшись, Сулла увидел, что мул следует за ним. Пришлось бросать в него камни, пока животное не поняло намека и не отправилось прочь, помахивая тощим хвостом.

В Рим Сулла вошел как раз, когда небо на востоке зарозовело. За девять часов он проскакал от Цирцея до Рима – подвиг неслыханный для усталого мула и для человека, прежде совершавшего в седле лишь легкие прогулки.

Неподалеку от Большого Цирка – на месте, где жил еще, казалось, дух основателя Рима, Сулла снял повязку со лба и вместе с плащом сунул в дупло. Рана принялась снова кровоточить, но не обильно. Тут на улице, ведущей к дому Клитумны, ранние прохожие и увидели его – человек, которого считали без вести пропавшим, шел, спотыкаясь, в окровавленной женской тунике, изможденный и забрызганный грязью.

Слуги дома Клитумны так и не ложились с того самого часа, когда Геркулес Атласа унес Суллу из дому. Привратник, завидев Суллу, кликнул рабов. Те сбежались, чтобы помочь. Суллу положили на кровать. Послали за Афенодором Сицилийским, чтоб осмотрел его рану. Явился и Гай Юлий Цезарь, дабы узнать, что произошло: весь Палатин был встревожен исчезновением Суллы.

– Что же стряслось? – спросил Цезарь, присаживаясь на краешек ложа возле больного.

Сулла был бледнее обычного, потускневшие глаза налиты кровью, под глазами – круги.

– Дурак я был, – с трудом вымолвил Сулла. – Не следовало мне тягаться с Геркулесом Атласом. Сам я не слабак и могу постоять за себя. Но не думал, что Атлас и впрямь так нечеловечески силен. Решил, что поборемся – и только-то. Но он перепил и… утащил меня с собой! Остановить его было невозможно. Временами он опускал меня на землю, и тогда я пытался улизнуть, но он, видно, придерживал меня за одежду… Не знаю, точно не помню. В конце концов оказался я в какой-то улочке, в Субуре. Там, должно быть, свалился и весь день пролежал. Сами знаете обитателей Субуры – им и дела нет до человека, валяющегося на улице. Когда же пришел в себя – добрался до дому. Вот и все, Гай Юлий.

– Вам очень повезло, молодой человек, – процедил Цезарь. – Принеси Геркулес Атлас вас к себе на квартиру – вы разделили бы его участь.

– Его участь?

– Ваш слуга явился ко мне за советом, когда вы не вернулись домой. Узнав от него, что произошло, я отправил нескольких гладиаторов в жилище силача. Люди мои обнаружили там полный разгром. Что-то нашло на Геркулеса: сокрушил всю мебель, в стенах пробил кулачищами несколько дыр – так перепугал жителей своей инсулы, что ни один из них не рискнул заглянуть к нему в квартиру. Сам же валялся посреди комнаты – мертвый. Люди мои полагают, что в мозгу у него лопнул кровеносный сосуд, агония и свела его с ума. Или же кто-то отравил его, – гримаса отвращения скользнула по лицу Цезаря. – Умирая, Атлас перевернул дом кверху дном. Может, рабы первыми обнаружили, что хозяин мертв, но тут же разбежались. Мы их не застали. Денег в доме мы не нашли, вот я и решил, что они прихватили с собой все, что могли, и сбежали. Скажите, получил ли он вознаграждение за выступление на вашей пирушке?

Сулла смежил веки от непритворной усталости:

– Я заплатил ему вперед, Гай Юлий. Так что не могу вам сказать, были ли у него деньги в ту ночь.

Цезарь встал.

– Хорошо, я сделал все, что мог.

Он взглянул на раненого, распростертого на кровати, и знал, что тот видит гостя, хоть и лежит с закрытыми вроде бы глазами.

– Мне очень жаль, Луций Корнелий, – сказал Цезарь. – Но так продолжаться не может, вы знаете сами. Моя дочь едва не скончалась от голода из-за детской привязанности к вам и до сих пор от этой привязанности не оправилась. Не могу обвинить вас в том, что вы давали девочке повод… Да вы и сами, я вижу, переживаете. Как бы то ни было, вы… вы не лучший сосед для меня. Может, лучше вам переселиться? Я отправил письмо вашей мачехе в Цирцей, сообщив ей о том, что произошло в ее отсутствие. И намекнул, что ей лучше сменить бы место жительства. Хотя на нашей улице всегда рады будут видеть ее в гостях. Улица, соседи – это ведь как бы единый живой организм. И мне было бы больно обращаться к претору с прошением оградить наш покой. Тем не менее, если понадобится, я готов… Хватит с меня, Луций Корнелий. Остальные соседи – того же мнения.

Сулла не пошевельнулся и глаз не открыл. До Цезаря, раздумывавшего, подействовала ли отповедь, донеслось похрапывание. Он развернулся и вышел.

Но первым письмо из Цирцея получил не Цезарь, а Сулла. Гонец доставил письмо от слуги Клитумны, сообщавшего, что тело хозяйки было найдено у утеса на границе ее поместья. Упав, она сломала себе шею. Подозрений на насильственную смерть нет. Да, Сулла и сам знает, – писал слуга, – что последнее время Клитумна пребывала в сильном душевном расстройстве.

Сулла спустил ноги с ложа и распорядился:

– Приготовьте мне ванну и тогу.

Рана над бровью заживала, только края ее были еще вздуты и синевато-багровы. Более ничто не напоминало о вчерашнем состоянии Суллы.

– Пошлите за Гаем Юлием Цезарем, – велел он Ямусу, одевшись.

От предстоящего разговора – Сулла понимал это ясно – зависела вся его дальнейшая жизнь. Спасибо богам за то, что Скилакс забрал с собой Метробиуса после того вечера, несмотря на протесты мальчика, который хотел удостовериться, что с Суллою все в порядке. Хорошо, что Метробиуса не было здесь, когда обеспокоенный Ямус вызвал Цезаря. Сплетням сосед не поверит, а вот своими глазами увидев мальчика, он был бы скверного мнения о Сулле. Что ж, Метробиусу никогда здесь больше не бывать. По хрупкой жердочке я хожу, а под ногами – пропасть, – сказал сам себе Сулла, – пора бы остановиться. Стих, Никополис, Клитумна… Он усмехнулся: что ж, можно и остановиться.

Перед Цезарем он предстал римским патрицием с головы до ног: в белом, с узкой пурпурной полоской на правом плече тоги, волосы подстрижены и расчесаны с тщанием.

– Прошу прощения, что снова призвал вас, Гай Юлий Цезарь, – начал Сулла, протягивая Цезарю маленький свиток. – Только что доставили из Цирцея. Думаю, вам стоит взглянуть.

Не меняя выражения лица, Цезарь читал очень долго, беззвучно шевеля губами. Сулла знает, что сосед взвешивает и оценивает каждое слово. Прочитав, Цезарь положил свиток на стол.

– Вот и третья смерть, – сказал Цезарь почти с облегчением. – Как поредело ваше семейство, Луций Корнелий! Примите, прошу вас, мои соболезнования.

– Думаю, вы составляли завещание Клитумны. Иначе, уверяю, не решился бы вас беспокоить.

– Да, и даже несколько завещаний. Последнее – сразу после смерти Никополис. Хотелось бы мне знать, Луций Корнелий, какие чувства вы испытывали к своей мачехе.

Вот она, хрупкая жердочка. Предстоит по ней перейти, ступая точно и мягко, как кошка, пробирающаяся по карнизу двенадцатого этажа, усыпанному битой черепицей.

– Помнится мне, как-то я вам уже говорил об этом, Гай Юлий. Она была глупа, безвольна и вульгарна. Но так уж случилось, что она вошла в мою жизнь. Мой отец, – лицо Суллы исказилось, – был законченным пьяницей. Годы, прожитые с ним и со старшими сестрами – пока они не вышли замуж, чтобы сбежать от него – как ночной кошмар. Мы не просто обнищали, Гай Юлий. Жили мы не так, как обязывает наше происхождение. Бедны были так, что не имели не единого раба. Не имели ничего! Если бы не старый уличный учитель, я, патриций из рода Корнелиев, не умел бы даже писать и читать. Я никогда не проходил начальной военной подготовки в кампусе Марция, не был обучен верховой езде, не изучал юриспруденцию. О службе, риторике, политике я ничего не знаю. Вот как обошелся со мною отец! Но вот появилась Клитумна. Выйдя замуж за отца, она взяла меня в свой дом. Как знать, может быть живя с отцом где-нибудь в Субуре, я в конце концов отчаялся и убил бы его, совершив богопротивное дело. Но она приняла основной удар на себя. И мне не пришлось замараться отцеубийством. Так она и вошла в мою жизнь.

– Похоже и вы вошли в ее жизнь, Луций Корнелий, – сказал Цезарь. – Завещание ее коротко и недвусмысленно. Все, что имела, Клитумна оставила вам.

Спокойно, спокойно! Нельзя слишком радоваться. И слишком печалиться – тоже. Человек, что стоит перед ним, очень умен, опытен и разбирается в людях.

– Она оставила мне достаточно, чтобы войти в Сенат? – спросил он, глядя в глаза Цезарю.

– Более чем достаточно.

– Поверить не могу. Вы уверены? Я знал, что у нее был этот вот дом да вилла в Цирцее. Неужели она имела и что-то еще?

– Она была очень богата. Деньги ее вложены в акции, в различные кампании, в дюжину торговых судов. Я бы советовал вам от судов и вкладов в кампании отказаться, а на освободившиеся деньги приобрести ценз.

– Я как во сне! – воскликнул Сулла.

– Понимаю вас, Луций Корнелий. Не сомневайтесь, вы действительно стали богаты, – успокоил его Цезарь. Реакция Суллы была правдоподобной. Цезарь и не ждал от него бурных изъявлений горя – с чего бы Сулле чрезмерно убиваться по Клитумне, даже если та и впрямь была добра к его отцу.

– Она могла бы прожить еще годы и годы, – сказал Сулла. – И надо же – такой скорый конец! Вот уж не думал, что судьба благосклонна ко мне, Гай Юлий. Но я верю, что годы спустя мир скажет: жизнь ее значила для мира меньше, чем ее смерть. Поскольку я надеюсь достойно представить свой род в Сенате.

Искренне ли это прозвучало? Сумел ли он правильно выразить свою мысль?

– Согласен, Луций Корнелий. Думаю, она была бы счастлива, знай, что вы с толком используете ее наследство. Надеюсь, здесь больше не будет безобразных пиров и сомнительных друзей?

– Если человек имеет возможность вести жизнь такую, к какой обязывает его происхождение, ему нет нужды в оргиях и сомнительных компаниях. Возможно, вы не поймете меня. Но жизнь, которую я вел более тридцати лет, тяжким камнем висела на моей шее.

– Вполне понимаю, – ответил Цезарь.

Ужасная мысль посетила Суллу:

– Но ведь в Риме нет цензоров! Что же мне делать?!

– Да, их не изберут, пока не пройдет четыре года. Новые цензоры будут избраны не раньше следующего апреля. Тогда вы и сможете войти в Сенат. Наберитесь терпения.

Сулла набрал полную грудь воздуха, как перед прыжком со скалы в море:

– Гай Юлий, у меня есть еще одна просьба к вам.

О, это был решающий момент! Если Цезарь ответит согласием, это откроет Сулле путь в Сенат куда вернее, чем деньги.

– Что же за просьба, Луций Корнелий?

– Чтобы вы подумали, не могу ли я стать мужем вашей дочери Юлиллы?

– После того, как она вас оскорбила?

– Я люблю ее, – выпалил Сулла, сам себе веря.

– Юлилла еще не вошла в возраст. Но я учту вашу просьбу, Луций Корнелий, – он улыбнулся: – После стольких горестей вы заслужили право обладать друг другом…

– Она подарила мне венок из трав, – сказал Сулла. – И, знаете, Гай Юлий, именно после этого судьба стала ко мне благосклонней.

– Верю, – Цезарь поднялся, готовясь уйти. – Тем не менее, сейчас не стоит кому-либо говорить о вашем желании жениться на Юлилле. Более того, я буду настаивать, чтобы вы держались от нее подальше: ей еще предстоит сделать шаг к примирению с семьей, пусть это сделает сама, без вашей помощи.

Сулла проводил Цезаря до дверей и здесь пожал ему руку. Улыбнулся он Цезарю, не размыкая губ, – чтобы не обнажить хищного оскала зубов, не спугнуть его. Идея, которой Цезарь заинтриговал Гая Мария, к Сулле пришла сама собою: нет лучшего способа завоевать симпатии цензоров, чем жениться на Юлилле. Тем более, что девушка сама к нему льнет и даже едва не умерла от любви.

– Ямус! – позвал Сулла, закрыв дверь за гостем.

– Слушаю, господин!

– Об ужине не беспокойся. Дом приготовь к трауру по Клитумне и распорядись, чтобы все ее слуги вернулись из Цирцея. Я ухожу готовить похороны госпожи.

С собой возьму маленького Метробиуса, – думал Сулла, быстро собираясь. – Возьму, чтобы попрощаться. Прощай, старая жизнь. Клитумна, прощай. Ни о ком и ни о чем я не буду скучать – только Метробиуса жаль. Да, по нему я буду скучать…

ГОД ТРЕТИЙ (108 г. до Р.Х.)

Консульство Сервия Сульпиция Гальбы и Квинта Гортензия

ГЛАВА I

С началом зимних дождей продолжавшаяся до сих пор война с Нумидией приостановилась. Гай Марий, размышляя над письмом, полученным от своего тестя, Цезаря, думал, знает ли консул Метелл Свинячий Пятачок, что в новом году он станет проконсулом, его командование будет успешно продолжено, а его триумф – гарантирован. Никто из ставки наместника в Утике ни словом не обмолвился ни о поражении, нанесенном Марку Юнию Силану германцами, ни о потере им всех своих войск.

Не имеет значения, думал с обидой Марий, что Метелл не знал об этом; плохо, что, как обычно, старший легат Гай Марий узнает все в последнюю очередь. Бедняга Рутилий Руф был назначен распоряжаться далекими пограничными гарнизонами, а Гай Марий оказался подчиненным у сына Метелла! Этот юнец, вылитый папаша в юности, наслаждался ролью начальника гарнизона и всей системой обороны, и Марию приходилось считаться с мнением самонадеянного Поросенка, как того вскоре стал называть не один только Марий. Помимо крепости в Утике Марий отвечал за все, чем ленился заниматься наместник – занятие более подходящее для квестора, чем для старшего легата.

Конечно, Марий был уязвлен, он начинал терять контроль за собой. Особенно когда Поросенок Метелл откровенно издевался над Марием, к собственному удовольствию и удовольствию своего папаши. Близящееся поражение на реке Мутул побудило и Рутилия Руфа, и Мария выступить с критикой. Марий заявил Метеллу, что лучшее средство выиграть войну с Нумидией – это взять в плен самого Югурту.

– Но как это сделать? – спросил Метелл. Чувствовалось, что после неудачи в первом сражении он готов прислушаться к совету.

– Хитростью, – сказал Рутилий Руф.

– Какой?

– Об этом думай сам, Квинт Цецилий, – отрезал Гай Марий.

Но вот теперь, когда все благополучно вернулись в Африку, и не знали, куда деваться скучными дождливыми днями, Метелл Свинячий Пятачок держал свои намерения в секрете. Лишь вступив в контакт с одним из приближенных Югурты, человеком по имени Набдальса, он вынужден был на беседу с ним пригласить и Мария.

– Зачем? – резко спросил Марий. – Сам, что ли, не можешь делать свою грязную работу, Квинт Цецилий?

– Поверь мне, Гай Марий, если бы только Публий Рутилий был здесь, мне бы не было нужды в тебе! – отрезал Метелл. – Но ты знаком с Югуртой лучше меня и, значит, лучше понимаешь ход мыслей нумидийца. Все, чего я хочу от тебя, – это чтобы ты сидел и наблюдал за этим Набдальсой, а потом сказал мне, что ты думаешь.

– Удивительно! Ты так доверяешь мне? Думаешь, я скажу тебе всю правду?

Метелл с изумлением поднял брови, не на шутку озадаченный.

– Ты здесь, Гай Марий, чтобы воевать против Нумидии. Почему бы тебе не сказать мне правду?

– Ну что же, зови этого малого, Квинт Цецилий. Постараюсь угодить тебе.

Марий знал кое-что о Набдальсе, хотя никогда не встречался с ним: тот был приверженцем принца Гауды – претендента на нумидийский престол, жившего почти по-королевски недалеко от Утики, в процветающем городе, который вырос на месте Старого Карфагена. Видимо, Набдальса был посланцем принца Гауды.

Метелл объяснил точно: чтобы решить вопрос о возведении Гауды на нумидийский престол, надо взять самого Югурту в плен. Думали ли принц Гауда – или Набдальса – как это сделать?

– С помощью Бомилкара, без сомнения, господин, – ответил Набдальса. Метелл посмотрел на него в упор:

– Бомилкара? Но он же для Югурты как брат!

– Сейчас между ними натянутые отношения, – объяснил Набдальса.

– Почему? – спросил Метелл.

– Из-за права наследования, господин. Бомилкар хочет быть назначен регентом на случай, если что-то произойдет с Югуртой, Югурта же – против.

– Регентом, не наследником?

– Бомилкар знает, что никогда не мог бы стать наследником, господин. У Югурты двое сыновей. Вот только они очень молоды…

Нахмурившись, Метелл попытался понять образ мышления чужого народа.

– Почему Югурта против? Я бы счел, что Бомилкар – идеальный вариант.

– Все дело в происхождении, господин. Бомилкар не является потомком царя Масиниссы. Он не принадлежит к царскому дому.

– Понимаю, – Метелл был немного смущен. – Ну, хорошо, тогда подумай, что ты можешь сделать, чтобы убедить Бомилкара в необходимости союза с Римом.

Он повернулся к Марию:

– Надо же! Можно подумать, что человек, чье происхождение не позволяет ему занять трон, вполне годится в регенты.

– В понятии Югурты – это заявка на убийство его сыновей, – объяснил Марий. – Потому что ведь как еще мог бы Бомилкар взойти на престол, если не уничтожив наследников Югурты и не основав новую династию?

Метелл снова обратился к Набдальсе:

– Благодарю тебя, высокородный Набдальса. Можешь идти.

Но Набдальса не собирался уходить.

– Господин, разреши мне просить об одном маленьком одолжении.

– Да? – отозвался Метелл нелюбезно.

– Принц Гауда очень хочет встретиться с тобой. Он удивлен, что ему ни разу еще не была предоставлена такая возможность. Твой срок наместничества в провинции Африка почти закончился, а принц Гауда все еще ожидает приглашения.

– Если он хочет встретиться, что же ему мешает?

– безучастно спросил Метелл.

– Квинт Цецилий, он не может придти просто так, – сказал Марий. – Ты должен послать ему официальное приглашение.

– А! Ну, если все дело в этом, приглашение я пошлю, – сказал Метелл, стараясь скрыть улыбку.

Приглашение последовало на следующий же день. Набдальса сам потрудился отнести его в Старый Карфаген, и принц Гауда явился на встречу с наместником.

Приятной эту встречу не назовешь. Едва ли когда-либо существовали два более разных человека, чем Гауда и Метелл. Слабый, болезненный и не очень-то веселый, Гауда вел себя так, как, по его мнению, пристало вести себя принцу. Метелл же считал – чересчур высокомерно. Узнав, что царственный гость из Старого Карфагена может явиться только по приглашению, Метелл вообразил, будто посетитель выкажет смирение, даже подобострастие. Где там! Гауда начал с того, что разгневался, когда Метелл не встал, дабы поприветствовать принца, и по окончании непродолжительной аудиенции гордо удалился.

– Я же из царской семьи! – жаловался потом Гауда Набдальсе.

– Все это знают, Ваше Высочество, – утешал его Набдальса. – Но у римлян странные понятия о царственности. Они относятся к ней без должного почтения. Тем паче, что они свергли своих царей много столетий назад, и с тех пор им неведома благодать царской власти.

– Мне наплевать, что они поклоняются всяким говнюкам! – воскликнул Гауда. – Я – законный сын своего отца, не то что этот ублюдок Югурта! И когда я появлюсь среди римлян, они должны встать, приветствуя меня! Должны мне кланяться! Должны ставить для меня трон! И еще – должны дать мне сто самых лучших своих солдат в качестве личной охраны.

– Верно, верно, – поддакивал Набдальса.

– Я встречусь с Гаем Марием. Думаю, Гай Марий вразумит Квинта Цецилия.

Всякий нумидиец знал о Гае Марии и о Публии Рутилий Руфе: Югурта распространял славу о них в те дни, когда он только что вернулся из Нумантии. Это с ним Югурта встречался во время своего недавнего визита в Рим.

– Хорошо бы повидать Гая Мария, – сказал Гауда и возвратился, полный благородного негодования, в Старый Карфаген, чтобы предаваться там размышлениям об обидах, нанесенных ему Метеллом от имени Рима. Тем временем Набдальса ненавязчиво пытался добиться аудиенции у Гая Мария.

– Сделаю, что смогу, – сказал Марий, тяжело вздохнув.

– Я буду очень признателен, Гай Марий, – с чувством произнес Набдальса.

Марий усмехнулся:

– Твой царственный господин велит тебе это?

Вместо ответа Набдальса выразительно взглянул на него.

– Беда в том, друг мой, что Квинт Цецилий считает, будто происходит из рода намного более знатного, чем любой нумидийский принц. Сомневаюсь, чтобы кто-либо – что уж говорить обо мне – смог его переубедить. Но попытаюсь. Потому что хочу, чтобы ты мог спокойно заняться поиском путей подхода к Бомилкару. Это куда важнее, чем раздоры между наместником и принцем, – сказал Марий.

– Сирийская пророчица предвещает падение семейства Цецилия Метелла, – задумчиво проговорил Набдальса.

– Сирийская пророчица?

– Женщина по имени Марфа, – пояснил Набдальса. – Принц Гауда отыскал ее в Старом Карфагене, где ее, вроде бы, высадил несколько лет назад один капитан, убежденный, что она навлекла проклятье на его корабль. Сначала к ней ходили только бедные, но теперь ее слава весьма распространилась, и принц Гауда взял ее ко двору. Она напророчила, что Гауда станет царем Нумидии после падения Югурты. Хотя это, сказала она, случится еще не так скоро.

– А насчет семейства Метеллов?

– Марфа сказала, что оно уже не на вершине власти. И оно умалится – и числом, и богатством. Их превзойдут другие семейства. В том числе – твое, господин.

– Я хочу встретиться с сирийской предсказательницей, – заявил Марий.

– Это можно устроить. Но вам придется отправиться в Старый Карфаген: она не покидает дома Гауды, – сказал Набдальса.

Чтобы встретиться с Марфой, сирийской предсказательницей, Гаю Марию пришлось вытерпеть свидание с принцем Гаудой. Марий покорно выслушал жалобы на Метелла и надавал обещаний, о возможности выполнить которые сам был невысокого мнения.

– Будьте уверены, Ваше Высочество, когда я смогу это сделать, я удостоверюсь, что с вами обходятся с уважением и почтительностью, к каким обязывает ваше происхождение, – заверил он, низко кланяясь – к удовольствию Гауды.

– Этот день настанет! – воскликнул Гауда, обнажая в улыбке гнилые зубы. – Марфа говорит, что вы будете первым человеком в Риме, и очень скоро. Поэтому, Гай Марий, я хочу стать вашим клиентом. Я прослежу, чтобы мои последователи в Римской Африканской провинции тоже сделались вашими клиентами. Более того, когда я стану королем Нумидии, вся Нумидия будет вашим клиентом.

Услышав это, Марий очень удивился: ему, всего лишь претору, предлагали таких клиентов, о которых даже Цецилий Метелл, вероятно, не мечтал! О да, обязательно нужно встретиться с этой Марфой.

Вскоре ему предоставили такую возможность: Марфа хотела видеть римлянина, Гауда проводил гостя в ее апартаменты, расположенные в вилле, которую он использовал в качестве временного дворца. Беглого взгляда было достаточно Марию, которого попросили подождать в гостиной: чтили ее действительно высоко, ибо жилище ее было сказочно – стены покрыты изысканнейшими фресками, полы выложены мозаикой, столь же прекрасной.

Она вошла. На ней было пурпурное одеяние – еще одно свидетельство почета, какого редко удостаивают лиц не царской крови. А она, конечно, была не царских кровей. Маленькая, сморщенная, костлявая старуха, провонявшая. Голову она – заподозрил Марий – не мыла, поди, несколько лет. На ее лице, изрытом морщинами, выделялся большой нос, тонкий и крючковатый, а глаза горели свирепым, гордым огнем и были полны восторженного внимания – куда там орлу. Ее груди свисали как два пустых чулка. Видно было, как они трясутся под тонкой пурпурной рубашкой – единственным ее прикрытием. Бедра она повязывала пурпурною шалью, кисти рук и ног до щиколоток были почти черны от хны, и с каждым шагом она будто вся дребезжала – это позванивали колокольчики, браслеты, кольца и брелок – все из чистого золота. Закрепленная гребнем из чистого золота вуаль из пурпурного газа спадала с ее головы на спину – словно вымпел в безветренный день.

– Сядь, Гай Марий, – сказала она, пальцем указывая на стул. Палец ее так и сиял от множества колец.

Марий сел, где было указано, не в состоянии отвести взгляд от ее коричневого лица.

– Принц Гауда передал мне твои слова о том, что я буду первым человеком в Риме. Я бы хотел подробней узнать об этом.

Старая карга захихикала, показывая почти беззубые десны с единственным пожелтевшим резцом в верхней челюсти.

– Еще бы ты не хотел, – сказала она и хлопнула в ладоши, вызывая слугу.

– Принеси нам настой из сушеных листьев и те маленькие печенья, которые я так люблю, – велела она. Затем, обращаясь к Гаю Марию, сказала: – Много времени это не займет. Когда принесут – поговорим. А пока посидим молча.

Не желая обидеть ее, он сидел молча – а затем, когда принесли дымящийся отвар, отпил из поданной ею чашки, принюхиваясь с подозрением. Было довольно вкусно, но он не привык к горячим напиткам, и, обжегшись, отставил чашку. Она же, наученная, видимо, долгим опытом, отпивала из чашки по крохотному глотку, как птичка.

– Замечательный вкус. Хотя вы, осмелюсь предположить, предпочли бы вино.

– Нет, что вы, – пробормотал он из вежливости.

– Берите печенье, – промычала она с набитым ртом.

– Благодарю вас, не стоит.

– Ладно, ладно, я поняла, – прополоскала рот еще одним глотком горячего отвара. Затем протянула руку властным жестом: – Дайте мне вашу правую руку.

Он подал. Она взяла ее.

– У вас великая судьба, Гай Марий, – она впилась глазами в линии на его ладони. – Что за рука! Она принимает форму того, к чему прикасается. И какова главная линия! Она правит вашим сердцем, вашей жизнью, всем, кроме разрушительного действия времени, Гай Марий. Потому что ему противостоять не в силах никто. Но ты можешь больше других. Вот ужасная болезнь… Но ты сумеешь ее превозмочь! И в первый раз, и даже во второй. Вот враги, их не счесть… Но ты победишь… Ты обязательно станешь консулом… ага – в будущем году! И шесть раз. Всего – семь. Тебя станут называть Третьим Основателем Рима, потому что ты спасешь Рим от самой большой опасности!

Он чувствовал, что его лицо пылает, что оно раскалилось, как копье, брошенное в огонь. И этот шум в голове! Сердце стучит, как hortator, бешено барабанящий тревогу. Она говорила правду! Он это знал!

– Вам достались любовь и уважение великой женщины, – продолжала Марфа, водя пальцем по другим линиям, – И ее племянник будет самым великим из всех римлян всех времен.

– Нет, им буду я! – он сразу отрезвел.

– Нет, племянник, – упрямо повторила Марфа. – Человек, более великий, чем ты, Гай Марий. Его первое имя такое же, как у тебя: Гай. Но он – из ее семьи, а не из твоей.

Факт был принят к сведению, этого он не забудет.

– А что мой сын? – спросил он.

– Твой сын тоже будет великим человеком. Но не таким великим, как отец. И проживет он меньше, чем вы. Но еще будет жив, когда придет твой конец.

Она оттолкнула его руку и, позвякивая колокольчиками, пощелкивая браслетами на лодыжках, поджала под себя грязные босые ноги.

– Я увидела все, что можно, Гай Марий, – сказала она, откидываясь назад, и закрыла глаза.

– Благодарю вас, пророчица Марфа, – он встал и вынул кошелек. – Сколько я…?

Она открыла глаза – черные, дьявольские, пылающие:

– С тебя никакой платы. Достаточно побыть в обществе истинно великого человека. Платят пусть такие, как принц Гауда, который никогда не будет великим человеком. Хотя и будет царем, – она снова хихикнула. – Ты ведь знаешь это и сам, Гай Марий. Ты не умеешь читать будущее, но умеешь читать в людских сердцах. У принца Гауды очень мелкое сердце…

– Я должен еще раз поблагодарить вас.

– О, у меня тоже есть о чем попросить, – крикнула она ему вслед. Он тотчас же обернулся:

– О чем же?

– Когда ты станешь консулом во второй раз, Гай Марий, привези меня в Рим и прими меня с почетом. Мне хочется перед смертью увидеть Рим.

– Вы его увидите, – сказал он и вышел.

Семь раз быть консулом! Первым человеком в Риме! Третьим Основателем Рима! Может ли быть судьба более величественная? Может ли другой римлянин превзойти его? Гай… Она, должно быть, имела в виду сына его младшего шурина, Гая Юлия Цезаря-младшего. Да, племянник Юлии – единственный, кто достоин имени Гая.

– Через мой труп, – сказал Гай Марий, садясь на лошадь, чтобы отправиться обратно в Утику.

На следующий день он хотел встретиться с Метеллом и застал его в размышлениях над кипой документов и писем из Рима, потому что корабль опоздал из-за штормов.

– Замечательные новости, Гай Марий! – сказал Метелл, на сей раз любезно. – Мои полномочия в Африке проконсул империи продлил. И, вероятно, если понадобится, будут продлены еще. И армия моя цела. Это хорошо, если учесть, что в Италии, кажется, нехватка мужчин после неудачи Силана. О, вы же не знаете об этом, не правда ли? Увы, мой коллега-консул был германцами побежден. Потрясающие потери!

– Он продемонстрировал свиток. – Силан сообщает, что в бой вступило больше полумиллиона германцев. Свиток брошен, извлечен другой:

– Вот здесь Сенат извещает меня о том, что он аннулировал Семпрониев закон Гая Гракха, ограничивавший срок службы воинов неким числом войн. Самое время! Мы сможем призвать в случае необходимости тысячи ветеранов!

Чувствовалось, что Метелл доволен.

– Это скверный закон, – сказал Марий. – Если ветеран хочет уйти в отставку после десяти лет службы или после шести военных кампаний, ему следует это разрешить. Не должен он опасаться, что когда-нибудь ему придется снова встать в строй. Так мы теряем мелких собственников, Квинт Цецилий. Как может мужчина, покинув свое маленькое хозяйство – теперь, возможно, лет на двадцать – ожидать, что в его отсутствие дела пойдут хорошо? Зачем ему родить сыновей – чтоб и они стояли в строю? Землей и так все больше и больше занимаются жены, а у женщин нет ни силы надлежащей, ни дара предвидения, ни умения. Нам следовало бы поискать солдат где-нибудь в другом месте. Да и избавить их от плохих командиров!

Метелл сидел, точно аршин проглотил.

– Не твое дело, Гай Марий, подвергать сомнению мудрость верхов нашего общества! – сказал он. – Да кто ты такой?

– По-моему, ты однажды уже мне говорил, Квинт Цецилий, кто я такой – много лет назад – италийская мякина – ни зернышка греческого благородства. Вот что ты сказал. Возможно, так оно и есть. Но это не помешает мне иметь свое мнение о законе, который я все-таки считаю очень плохим, – Марий старался сохранить ровный тон. – Мы – под словом «мы» я понимаю Сенат, членом которого являюсь с тобой наравне, – мы позволяем целому классу граждан вымирать, потому что у нас не хватает смелости или присутствия духа остановить всех так называемых военачальников, по милости которых мы теперь воюем годами! Кровь римских солдат – не для того, чтобы ее лить зазря, Квинт Цецилий. Когда мы только создавали армию, она предназначалась для проведения кампаний в самой Италии, так что мужчины могли каждую зиму возвращаться домой, управлять своим хозяйством, рожать сыновей и присматривать за своими женщинами. Но сегодня мужчины уезжают за море. И кампании длятся не одно лето, а целые годы. Шесть кампаний – это двенадцать, если не пятнадцать лет жизни – вдалеке от родины! Гай Гракх издал свой закон, чтобы не приносить в жертву мелкие хозяйства, чье разорение на пользу крупным землевладельцам, – с усмешкой взглянул на Метелла. – Ах, да ведь я забыл! Ты и сам из крупных землевладельцев, верно? И тебе нравится, когда мелкие владения так и идут к тебе в руки, потому что люди, которым следовало бы быть дома и управлять ими, погибают на полях сражений в чужих странах по милости алчных и бездумных аристократов.

– Так-так! Вот до чего ты договорился! – заорал Метелл, вскакивая на ноги и кидаясь к Марию. – Вот в чем дело! Алчные и бездумные аристократы! Это аристократы вставляют тебе палки в колеса! Ладно, скажу тебе, что я об этом думаю, выскочка! Женитьба на бабе из рода Юлиев не может сделать тебя аристократом!

– Я бы этого и не желал, – прорычал Марий. – Презираю вас всех – за исключением моего тестя, который каким-то чудом сохранил в себе человеческое достоинство, несмотря на свое происхождение!

Они давно уже кричали друг на друга, и все, кто работал за стенами кабинета, навострили уши.

– Ну, давай, Гай Марий! – сказал солдатский трибун.

– Ударь его по больному месту, Гай Марий! – говорил другой.

– Помочись на этого феллатора, Гай Марий, – с ухмылкой посоветовал третий.

Гай Марий нравился им куда больше, чем Квинт Цецилий Метелл – всем, от высших чинов до унтерофицеров. Но когда вышел сын консула, Квинт Цецилий Метелл-младший, все служивые сделали вид, что ужасно заняты делом. Не удостоив их взглядом, Метелл Поросенок открыл дверь в кабинет отца.

– Отец, вас слышно на милю окрест! – сказал молодой человек, пронизывая Мария взглядом, полным ненависти.

Он был очень похож на отца: тоже среднего роста, плотный; каштановые волосы, карие глаза; скромный и симпатичный, в римском вкусе, но ничем не выделяющийся среди других римлян.

Появление сына отрезвило Метелла, но не охладило гнев Мария. Ни тот, ни другой и не подумали сесть. Метелл Поросенок стоял в стороне, встревоженный и огорченный. Он был искренне предан отцу до глубины души. Он столько раз доставлял Марию неприятности, когда отец назначил его командовать гарнизоном в Утике! Однако сейчас перед ним впервые предстал другой Гай Марий: непоборимый, превосходящий смелостью, отвагой и умом любого из Метеллов.

– Нет смысла продолжать разговор, Гай Марий, – сказал Метелл. Пытаясь унять дрожь в руках, он вжал ладони в стол. – Кстати, зачем ты приходил?

– Пришел сказать тебе, что хочу оставить службу на этой войне до конца следующего лета, – сказал Марий. – Я еду в Рим, чтобы добиваться должности консула.

Метелл не верил своим ушам:

– Что?

– Еду в Рим, чтобы добиться должности консула.

– Нет, ты не поедешь, – сказал Метелл. – Ты – мой старший легат. Ты назначен самим претором – на весь срок моего наместничества в провинции. Этот срок был только что продлен. Значит, и твой тоже.

– Ты можешь освободить меня от должности.

– Если захочу. Но я не хочу, – сказал Метелл. – Вообще-то, будь моя воля, Гай Марий, я бы похоронил тебя здесь, в этих провинциях до конца всей твоей жизни!

– Не заставляй меня делать тебе гадости, Квинт Цецилий, – сказал Марий дружелюбно.

– Не заставлять тебя делать – что? Поди вон, Марий! Займись чем-нибудь полезным – и хватит отнимать у меня время! Метелл встретился взглядом с сыном и заговорщически ухмыльнулся ему.

– Я настаиваю, чтобы ты освободил меня от службы. Осенью мне надо принять участие в выборах консула.

Метелл Поросенок, которому высокомерие отца придавало храбрости, начал хихикать. Это раззадорило старшего.

– Знаешь, что я скажу тебе, Гай Марий? – сказал он со смехом. – Тебе почти пятьдесят. Моему сыну – двадцать. Мог ли я предположить, что ты будешь участвовать в выборах в том же году, что и мой сын? К этому времени ты мог бы набраться достаточно опыта, чтоб годиться в консулы. Хотя я уверен, что мой сын с удовольствием подучил бы тебя кое-чему!

Молодой Метелл рассмеялся вслух. Марий взглянул на них из-под своих густых бровей.

– Я буду консулом, – сказал он. – Будь уверен. Квинт Цецилий, я буду консулом. И не один, а семь раз.

И он вышел, провожаемый взглядами Метеллов – взглядами, в которых смешались изумление и страх.

На следующий день Марий опять поехал в Старый Карфаген, чтобы встретиться с принцем Гаудой.

Допущенный к принцу, он склонился на одно колено и припал губами к мягкой и липкой руке Гауды.

– Встань, Гай Марий! – восхищенно воскликнул Гауда, зачарованный видом славного воина, который с таким уважением оказывает ему царские почести.

Марий приподнялся, но снова упал на колени и протянул к Гауде руки.

– Ваше царское Величество, – сказал он. – Я не имею права стоять перед вами, потому что пришел как смиренный проситель.

– Встань, встань! – пронзительно вскричал Гауда, еще более восхищенный. – Я и слушать ничего не буду, пока ты стоишь на коленях! Садись вот сюда, рядом со мной, и расскажи, чего ты хочешь.

Стул, на который указал Гауда, был действительно рядом – но на ступень ниже, чем его трон. Кланяясь до земли, Марий уселся на самый краешек стула, будто не чувствуя себя вправе удобно усесться в присутствии Гауды.

– Когда вы стали одним из моих клиентов, принц Гауда, я воспринял это как честь для себя. Потому что чувствовал, что смогу способствовать вам, заняв соответствующий пост в Риме. Я намеревался выставить свою кандидатуру на выборах консула, – Марий помедлил. – Но, увы, этому не бывать! Квинт Цецилий Метелл остается в Африке, срок его губернаторства продлен – а это означает, что я, его легат, не могу оставить службу без его разрешения. Когда я сказал ему, что хочу участвовать в выборах, он не разрешил мне покинуть Африку.

Благородный отпрыск нумидийского царского дома пришел в негодование. Уж он-то хорошо помнил, как Метелл не встал, чтобы приветствовать его, не поклонился ему, не позволил ему сидеть на троне в своем присутствии, отказал ему в эскорте солдат.

– Каков негодяй! – воскликнул Гауда. – Как заставить его изменить решение?

– Властелин! Ваш ум! Ваше понимание ситуации! Преклоняюсь! – вскричал Марий. – Именно это мы и должны – заставить его передумать! Я знаю, что вы собираетесь предложить. Но, наверное, будет лучше, если вымолвят эти слова мои уста. Ибо – это дело грязное…

– Говори! – величественно позволил Гауда.

– Ваше царское Высочество, Рим и Сенат должны быть завалены письмами. Письмами от вас – и от каждого горожанина, пастуха, фермера, купца и торговца в Африканской провинции – письмами, в которых сообщалось бы, насколько неэффективно, бестолково руководил Квинт Цецилий Метелл действиями против Нумидии. Письмами, из которых бы явствовало, что незначительные и немногочисленные успехи, которых мы добились, были делом моих рук, а не Квинта Цецилия Метелла. Тысячи писем, мой принц! И не единожды, а столько раз, сколько потребуется, чтобы Квинт Цецилий Метелл смягчился и позволил мне уехать в Рим для участия в консульских выборах.

Гауда довольно заржал:

– Просто удивительно, Гай Марий, как совпадают наши мысли! Письма – именно это я и собирался предложить!

– Конечно, я же говорил, что знаю это, – сказал Марий с мольбой в голосе. – Но, властелин, возможно ли это?

– Возможно ли? Без сомнения! – воскликнул Гауда. – Все, что требуется – это время, влияние и деньги. Думаю, вдвоем мы, Гай Марий, можем употребить гораздо больше влияния. И денег достать куда больше, чем Квинт Цецилий Метелл, не так ли?

– Надеюсь, что так, – сказал Марий.

– Конечно, Марий на этом не остановился. Он лично посетил каждого, кто мог писать на латыни или на италийском, во всех концах провинции, прикрываясь обязанностями, навязанными ему Метеллом. С собой у него имелся секретный мандат принца Гауды, в котором обещались всякого рода концессии в Нумидии – в случае, если он, Гауда, станет царем. А также призыв ко всем становиться клиентами Гая Мария. Ничто не могло остановить Гая Мария – ни дожди, ни грязь, ни реки, вышедшие из берегов. Он продолжал вербовать клиентов, и ему обещали писать письма. Тысячи тысяч писем. Столько, сколько нужно, чтобы под их тяжестью карьера Метелла пошла на дно, как перегруженный корабль.

К февралю письма из Африканской провинции, адресованные каждому, кто занимал достаточно высокое положение, начали поступать в Рим. Они продолжали прибывать с каждым новым кораблем. Вот что писал один из первых отправителей, Марк Целий Руф, римский гражданин, собственник сотен югеров земли в долине реки Баград, выращивавший пшеницу для Рима:

«Квинт Цецилий Метелл очень мало сделал в Африке, если не считать своих корыстных интересов. Взвесив все, я думаю, что он намеренно затягивает войну, чтобы слава его росла и власть тоже. Прошлой осенью он заявил: дабы ослабить позиции царя Югурты, надо сжигать урожай нумидийцев и уничтожать нумидийские города, особенно те, что побогаче. В результате мои земли и земли моих других римских граждан в этой провинции подверглись разорению, поскольку репрессии в отношении Нумидии происходят теперь в самой Римской провинции. Вся долина реки Баград, столь важная в смысле поставок зерна для Рима, живет в постоянном страхе.

Более того, я получил известие /как, впрочем, и многие другие/, что Квинт Цецилий Метелл не способен управлять даже своими легатами, не говоря уж об армии. Он нарочно впустую растрачивает потенциал столь солидных и опытных людей, как Гай Марий и Публий Рутилий Руф. Его поведение в отношении принца Гауды, которого и Сенат, и высокопоставленные люди в Риме рассматривают как законного правителя Нумидии, непереносимо высокомерно, бездушно, а подчас и жестоко.

В завершение осмеливаюсь заявить, что достигнутым в прошлогодней кампании небольшим успехом мы обязаны только усилиям Гая Мария и Публия Рутилия Руфа. Однако, за свои немалые старания они не были удостоены даже похвалы. Надеюсь, что вы отметите Гая Мария и Публия Рутилия Руфа, а поведение Квинта Цецилия Метелла осудите со всей строгостью?»

Послание это было адресовано одному из крупнейших римских торговцев пшеницей, человеку, чье влияние было значительно. Стоило ему узнать о постыдном поведении Метелла, он пришел в негодование и прожужжал об этом уши заинтересованным лицам. Реакция последовала незамедлительно. По мере того, как время шло, а поток писем не уменьшался, к голосу хлеботорговца присоединились и другие голоса. Сенаторы начали избегать встречи с банкирами и судовладельцами. Пользующийся неограниченной властью клан самодовольных Метеллов был повергнут в уныние.

В своих письмах почтенному члену клана, Квинту Цецилию, проконсулу Африканской провинции, приверженцы умоляли его умерить высокомерие по отношению к принцу Гауде, уделять своим старшим легатам больше внимания, чем собственному сыну, и постараться одержать хоть одну-две по-настоящему впечатляющие победы в войне против Югурты.

Затем разразился скандал с Вагой, который сдался Метеллу прошлой осенью, а теперь восстал и расправился с большинством деловых людей из Италии; к мятежу его подстрекал Югурта – с подачи Турпилия, начальника гарнизона и личного друга Метелла.

Метелл совершил ошибку, защищая Турпилия, когда Марий громко потребовал, чтобы тот был предан военному суду за измену. Эта история стала известна в Риме /из сотен писем, в которых намекалось, что сам Метелл столь же виновен в измене, как и Турпилий/. Новые послания отправили Метеллы своему почтенному Квинту Цецилию в Утику и просили его быть осмотрительней в выборе друзей.

Прежде чем Метеллу пришло в голову, что устроил эту почтовую битву Гай Марий, прошло много недель; и даже когда ему пришлось поверить в это, Свинячий Пятачок недооценил значение эпистолярной войны и не спешил отразить удар. Чтобы он, Цецилий Метелл, лишился репутации в Риме из-за слов какого-то Гая Мария и нескольких невежественных торговцев? Еще чего! Рим не клюнет на эту наживку. Рим принадлежит Метеллу, а не Гаю Марию.

Каждую неделю Марий непременно являлся к Метеллу с требованием освободить его от службы в конце секстилия. И так же регулярно Метелл отказывал ему.

Справедливости ради надо отметить, что у Метелла было о чем подумать помимо Мария и пакостных писем, наделавших шуму в Риме; почти всю свою энергию он тратил на Бомилкара. Много пришлось потрудиться Набдальсе, чтобы, наконец, встретиться с Бомилкаром. Еще больше времени потребовалось затем, чтобы организовать тайную встречу между Бомилкаром и Метеллом. Наконец, в марте – она состоялась – в Утике, в маленькой пристройке к резиденции наместника, куда был тайно приведен Бомилкар.

Они знали друг друга довольно хорошо. Именно Метелл информировал Югурту через Бомилкара обо всем происходившем в те последние, полные отчаяния, дни в Риме, и Бомилкар больше знал о событиях в городском помериуме, чем царь.

Однако во время этой встречи проявились и некоторые новые черты в поведении обоих. Бомилкар нервничал, опасаясь, что его появление в Утике будет замечено, да и Метелл чувствовал себя неуверенно в новой для себя роли тайного агента.

Метелл говорил без обиняков.

– Я хочу закончить эту войну с как можно меньшими потерями и в возможно более короткий срок, – сказал он. – Я нужен в другом месте.

– Да, я знаю о германцах, – вкрадчиво проговорил Бомилкар.

– Поэтому вы понимаете, почему я спешу, – сказал Метелл.

– Да, да, я понимаю. Но все же мне не ясно, чем лично я могу способствовать прекращению военных действий?

– Меня уверили, а в итоге длительных размышлений я убедился в этом, что самый быстрый и лучший способ решить судьбу Нумидии – способ, удачный для Рима – это уничтожить царя Югурту.

Бомилкар внимательно обдумывал слова проконсула. Этот – не то что Гай Марий или Рутилий Руф. Этот – более высокомерен, но куда менее смышлен и независим. Нет, для римлянина ничего важнее Рима. Но каким он видится Цецилию Метеллу, – совсем не тот, о котором мечтает Гай Марий. Разница между Метеллом, каким нумидиец знал его в Риме, и Метеллом, который управлял Африкой, озадачила Бомилкара.

– Это верно, что Югурта – центр сопротивления Риму, – сказал Бомилкар. – Но знаете ли вы, что Гауда не пользуется популярностью в Нумидии? Нумидия никогда не согласится иметь такого правителя. Пусть даже он будет законным царем.

На лице Метелла появилось отвращение, когда он услышал имя Гауды.

– Тьфу! – сплюнул проконсул, – Ничтожество! Какой из него правитель! – Его светло-карие глаза проницательно взглянули на мрачного Бомилкара.

– Если что-нибудь случится с Югуртой, то… Я – и Рим, конечно, – скорее обдумали бы возможность возвести на нумидийский трон человека, которому здравый смысл и опыт подсказывают, что Нумидии лучше всего удастся соблюсти свои интересы, если она будет соблюдать и интересы Рима.

– Согласен. Считаю, что таким образом нумидийские интересы будут соблюдены лучше всего, – Бомилкар помедлил, облизнул губы. – Могли бы вы на меня смотреть как на возможного царя Нумидии, Квинт Цецилий?

– Более чем.

– Хорошо. В таком случае я постараюсь избавиться от Югурты.

– Надеюсь, это случится скоро, – Метелл улыбнулся.

– Как можно скорее. О попытке убийства не может быть и речи: Югурта слишком осторожен. Кроме того, охрана предана ему. Переворот, я думаю, тоже не удастся. Большинство знати вполне довольно тем, как Югурта правит Нумидией – и тем, как ведет войну. Если бы Гауда был для них более привлекателен, все могло бы быть по-другому, – Бомилкар сделал Гримасу. – В моих жилах не течет кровь Мисиниссы, значит, что для воцарения мне потребуется значительная поддержка Рима.

– Что нужно сделать?

– Думаю, единственный способ – сделать так, чтобы Югурта был захвачен римлянами. Я не имею в виду – во время сражения. Я имею в виду засаду. Потом его можно будет или убить на месте, или арестовать. Делайте с ним, что хотите.

– Отлично. Вы, надеюсь, поставите меня в известность заблаговременно, где и как устроить засаду Югурте?

– Конечно. Пограничные рейды – вот идеальная возможность. Югурта планирует провести их немало – как только земля просохнет. Хотя имейте в виду, Квинт Цецилий, возможны несколько кряду неудач, прежде чем вы изловчитесь захватить столь хитрого воина, как Югурта. Я же не хочу подвергать свою жизнь опасности – и Риму я этим пользы не принесу. Но будьте уверены – в конце концов я все же заманю его в ловушку. Не век же и Югурте наслаждаться жизнью.

Однако Югурта был вполне доволен ходом событий. Хотя он значительно пострадал из-за рейдов Мария по самым населенным областям царства, он знал: просторы Нумидии – щит страны. Густонаселенные ее области, наоборот, имели для царя меньшее значение, чем дикая местность. Большинство нумидийских солдат, включая легкую кавалерию, столь знаменитую во всем мире, набиралась из людей, ведущих полукочевой образ жизни – даже там, на дальних склонах великих гор, где Атлас держит на своих плечах небо.

Это были племена гаэтули и гарашанты; мать Югурты происходила из племени гаэтули.

После того, как сдался Вага, царь постарался, чтобы ни денег, ни сокровищ не было ни в одном из городов, по которым могли пройти маршем римляне; все переправили в такие отдаленные места, как Зама или Капса, цитадели на вершинах неприступных скал, окруженные поселениями верных царю аэтули. Да и Вагу царь не отдал Риму. Еще раз Югурта подкупил римлянина – Турпилия, начальника гарнизона. Друга Метелла! Ха! И все же что-то было неладно. С приходом докучливых осенних дождей Югурта все больше и больше убеждался в этом.

Вот только он никак не мог точно определить, что именно, не так.

Его двор постоянно находился в движении: переезжал из одной цитадели в другую. Всюду царь разместил своих жен и наложниц – чтобы, куда ни приедь, всюду его встречали любящие глаза и руки. И все же что-то было не так! Нет, не с расположением войск, не с самими войсками. И города, и области, и племена были ему по-прежнему преданы. Но ноздри его чуяли ветер опасности. Опасность была совсем рядом. Хотя это предчувствие он никогда не связывал с отказом Бомилкару в должности.

– Неладно при дворе, – сказал он Бомилкару, когда они ехали в конце марта из Капсы в Кирту в голове огромного каравана кавалерии и пехоты. Бомилкар взглянул ему в глаза:

– При дворе?

– Затевается что-то плохое, брат. И я готов биться об заклад, что это – дело рук гадкого слизняка Гауды, – сказал Югурта.

– Ты имеешь в виду заговор придворных?

– Не знаю точно. Только что-то не в порядке! Я это чувствую.

– Убийца?

– Может быть. Честное слово, не знаю, Бомилкар! Глаза мои глядят туда и сюда, в двенадцати направлениях разом, уши мои навострены, как у дикого зверя и слышат столько всякого… Но только нюх подсказал мне: что-то не так. А ты? Ты ничего не чувствуешь? – спросил он, уверенный в преданности Бомилкара и в том, что ему можно доверять.

– По правде говоря, не чувствую ничего, – отвечал Бомилкар.

Трижды пытался Бомилкар заманить ничего не подозревавшего Югурту в западню, и все три раза Югурте удавалось уйти из нее невредимым. И он ни в чем не заподозрил своего родича.

– Они становятся слишком умны, – сказал Югурта после провала третьей по счету засады римлян. – Это явно работа Гая Мария или Публия Рутилия, но не Метелла, – он помрачнел. – В моем собственном лагере есть шпион, Бомилкар.

Бомилкару удалось сохранить спокойствие:

– Допустим. Но кто бы осмелился?

– Не знаю. Но, будь уверен, рано или поздно выясню.

В конце апреля Метелл вторгся в Нумидию. Рутилий Руф убедил его удовольствоваться для начала целью меньшего масштаба, чем столица, Кирта: римские силы были брошены на Фалу. Бомилкар известил, что завлек Югурту в Фалу, и Метелл предпринял четвертую попытку захватить царя. Но Метелл не сумел с должной быстротой и решительностью взять Фалу штурмом, и Югурта спасся бегством, а штурм перешел в осаду. Через месяц Фала пала, и, к удовольствию Метелла, там обнаружилось множество драгоценностей, которые Югурта привез с собой, но был вынужден оставить при бегстве.

Прошел май, наступил июнь. Метелл двинулся на Кирту, где его ожидал другой приятный сюрприз. Нумидийская столица сдалась без боя – благодаря проримским настроениям в городе, где много жило италийских и римских дельцов. Кроме того, Кирта разлюбила Югурту.

Стояла жаркая и очень сухая погода, обычная для этого времени года. Югурта был теперь вне досягаемости – на юге, в шатрах гаэтули, а затем а Капсе, на родине своей матери. Маленькая, но сильно укрепленная горная цитадель посреди областей, населенных гаэтули, Капса занимала особое место в сердце Югурты: именно здесь его мать жила после смерти своего мужа, отца Бомилкара. И именно здесь Югурта хранил свои главные богатства.

Именно сюда в июне люди Югурты доставили Набдальсу, пойманного на пути из оккупированной римлянами Кирты. Шпионы Югурты в римском стане добыли убедительные свидетельства предательства Набдальсы. Хотя Набдальса всегда был известен, как человек Гауды, ему не препятствовали в передвижении в пределах Нумидии; как дальнего родственника, в жилах которого текла кровь Мисиниссы, его терпели и считали безвредным.

– Теперь я получил доказательства, что ты активно сотрудничаешь с римлянами, – сказал Югурта. – Впрочем, огорчает меня одно: ты был так глуп, что имел дело с Метеллом, а не с Гаем Марием.

Он изучающе посмотрел на Набдальсу, закованного в железо и носившего следы жестоких допросов.

– Конечно, ты был не один, – произнес Югурта задумчиво. – Кто из моих людей с тобой в заговоре?

Набдальса отвечать отказался.

– Пытать его, – деловито распорядился Югурта.

В Нумидии не практиковали особо изощренных пыток, хотя Югурта, как и все деспоты Востока, пользовался и подземными тюрьмами, и долгими сроками заключения. В одну из подземных тюрем, находившуюся в толще скалистой горы, на вершине которой располагалась Капса, и бросили Набдальсу. Добраться до тюрьмы можно было только через семь туннелей, ведущих из дворца, расположенного в стенах цитадели. В этой тюрьме подвизались грубые солдафоны, которые, казалось, и были созданы природой, чтобы пытать людей.

Вскоре Набдальса заговорил, – после того, как у него вырвали все зубы и все ногти на одной руке. Когда Югурту позвали выслушать признание Набдальсы, он, без всякой задней мысли, взял с собой Бомилкара.

Зная, что ему уже не вернуться из подземелья, Бомилкар взглянул в голубую высь, глубоко вздохнул сладкий воздух пустыни, провел ладонью по шелковистым листьям цветущего куста. Ему очень хотелось унести все это в своей памяти – туда, в темноту…

В плохо проветриваемом помещении стояла вонь, от экскрементов, блевотины, пота, крови, стоялой воды поднимались испарения, как в Тартаре. От одного этого человека разбирал страх. Даже Югурта вздрогнул, входя.

Говорить с Набдальсой было непросто: десны его постоянно и обильно кровоточили, кровотечение из сломанного носа было не остановить никакими примочками. Глупость, думал Югурта, испытывая одновременно отвращение при виде Набдальсы, и гнев на тупых палачей, которые едва не лишили дара речи того, от кого ждали разговорчивости.

Но это не имело большого значения. На третий вопрос Югурты Набдальса вымолвил единственное слово, и его удалось разобрать сквозь бульканье крови.

– Бомилкар.

– Оставьте нас, – приказал царь палачам. Лишь предусмотрительно распорядился перед тем изъять у Бомилкара кинжал.

Оставшись наедине с царем и Набдальсой, находящимся в полубессознательном состоянии, Бомилкар вздохнул.

– Единственное, о чем сожалею, – сказал он, – что это убьет нашу мать.

Так он просил брата, чтобы единственный удар топора избавил его от медленной и мучительной смерти, на которую царь жаждал его обречь.

– Почему? – спросил Югурта. Бомилкар пожал плечами:

– Когда я стал ощущать бремя лет, я понял, брат, что обманут тобой. Ты относишься ко мне с презрением, будто к своей ручной обезьяне.

– Чего же ты хотел? – спросил Югурта.

– Услышать, как ты назовешь меня братом перед всем миром.

Югурта уставился на него в искреннем недоумении.

– И возвысить тебя этим? Дорогой Бомилкар, дело в жеребце, а не в кобыле! Наша мать – берберийка из племени гаэтули, она даже не дочь вождя. Если бы я и назвал тебя братом перед всем миром, все, кто это слышал, сделали бы вывод, что я принимаю тебя в род Масиниссы. А это было бы, мягко говоря, неразумно, если учесть, что у меня есть двое сыновей – двое законных наследников.

– Тебе следовало бы назначить меня их опекуном и регентом, – сказал Бомилкар.

– И опять-таки возвысить тебя сверх меры? Дорогой Бомилкар, кровь нашей матери не позволяет этого сделать. Твой отец был, в общем, никто. А мой – законный сын Масиниссы. Именно от отца во мне – царская кровь.

– Но ты-то ведь незаконный сын.

– Да, незаконный. Но все равно, во мне его кровь. Все дело в крови.

Бомилкар отвернулся.

– Конечно, – сказал он. – Я потерпел поражение. Не ты, а я. Этого достаточно, чтоб умереть. И все же – берегись, Югурта.

– Беречься? Чего? Покушений? Будущих измен? Других предателей?

– Римлян. Они действуют, подобно солнцу, ветру и дождю, которые даже камень в конце концов превращают в песок.

Югурта громко крикнул палачей. Те ввалились, готовые на все, однако не обнаружили никакого непорядка, и стояли, ожидая приказаний.

– Убить их обоих, – сказал Югурта, двинувшись к двери. – Но быстро. Пришлите мне головы.

Головы Бомилкара и Набдальсы были подняты на зубчатые стены Капсы для всеобщего обозрения. Это было не просто знаком царской мести изменникам: головы выставлялись в людных местах, чтобы народ знал: что умер именно этот человек, а не другой, без обмана.

Югурта говорил себе, что он не грустит – просто чувствует себя как никогда одиноко. Урок пошел ему на пользу: царь не должен доверять никому, даже брату. Теперь Югурта стал совершенно неуловим. Он не задерживался дольше, чем на два дня, в одном и том же месте, никогда не оповещал свою охрану, куда собирается, никогда не ставил свою армию в известность о планах на завтра, и не с кем не делился даже крохами власти. К тестю Югурты, царю Мавретании Боккусу, который не оказывал активной помощи Риму в борьбе с мужем своей дочери, но и не помогал самому Югурте в борьбе против Рима, были направлены шпионы Югурты: нумидиец усилил давление на Боккуса, чтобы склонить его в союзе с Нумидией вытеснить Рим из Африки.

К концу лета репутация Квинта Цецилия Метелла в Риме была окончательно подорвана. Никто не мог сказать ни единого доброго слова ни о нем, ни о том, как он ведет войну. А письма все шли, поток их не ослабевал.

После взятия Фалы и капитуляции Кирты сторонникам Цецилия Метелла удалось немного укрепить свои позиции. Но новые письма из Африки разъясняли, что падение Фалы и Кирты вовсе не означают близость конца войны. А потом поступили сведения о бесконечных и бессмысленных стычках, бессмысленном рейде на запад Нумидии, о растрачиваемых впустую средствах, о шести легионах, поход которых стоил казне огромных средств, и конца этим тратам в обозримом будущем не было видно. Благодаря Метеллу, война против Югурты грозила затянуться, по крайней мере, еще на год.

Выборы консула были назначены на середину октября, и Мария, имя которого теперь было у всех на устах, называли среди кандидатов. Однако время шло, а он все не появлялся в Риме: Метелл упорствовал.

– Я настаиваю на своем желании ехать, – сказал Марий Метеллу – должно быть, в пятидесятый раз.

– Настаивай на чем угодно. Ты не поедешь.

– На следующий год я буду консулом, – сказал Марий.

– Такой выскочка, как ты? Никогда!

– Боишься, что избиратели проголосуют за меня, не так ли? – самодовольно спросил Марий. – Ты не даешь мне уехать, потому что знаешь: меня изберут.

– Не верю, чтобы хоть один настоящий римлянин проголосовал за тебя, Гай Марий. Впрочем, ты богат, значит, можешь подкупить избирателей. Если бы ты когда-нибудь в будущем и оказался консулом – но в следующем году этому не бывать! – будь уверен: я бы с радостью потратил всю свою энергию без остатка, чтобы доказать в суде, что ты купил голоса избирателей.

– Мне нет нужды их покупать, Квинт Цецилий. Я никогда не занимался подобными вещами. Отпусти меня.

Метелл попытался действовать по-другому.

– Я не позволю тебе уехать, смирись. Как истинный римлянин, я бы предал свой класс, если бы разрешил тебе. Консульство, Гай Марий – должность, на которую ты не смеешь и претендовать в силу своего италийского происхождения. Люди, которые сидят в консульском кресле слоновой кости, должны быть рождены для этого. Нас выдвигают и заслуги предков. И наши собственные достижения. Да я предпочел бы оказаться в опале или умереть, чем увидеть италийца из самнитских приграничных земель – полуграмотного невежду, которому и в преторах-то не место! – сидящим в консульском кресле из слоновой кости! Старайся, не старайся – ни за что не отпущу тебя в Рим.

– Если будет нужно, Квинт Цецилий, тебе предоставятся обе возможности, о которых ты упомянул, – пригрозил Марий и вышел.

Публий Рутилий Руф попытался вразумить их обоих.

– Оставим политику, – сказал он им. – Мы все трое здесь, в Африке, чтоб победить Югурту. Но ни один из вас не хочет отдать для этого все свои силы. Вы больше занимаетесь выяснением отношений между собой, чем Югуртой. Что касается меня, я сыт этим по горло.

– Ты, значит, обвиняешь меня в пренебрежении к своим обязанностям, Публий Рутилий? – угрожающе спокойно спросил Марий.

– Нет, конечно, нет! Просто ты не проявляешь весь свой талант – а я знаю, он у тебя есть. В вопросах тактики мы с тобой на равных. Но что касается вопросов стратегии, Гай Марий, – тебе нет равных. Несмотря на это, разве ты посвятил хоть сколько-нибудь времени обдумыванию стратегии, нацеленной на победу в войне? Нет!

– А мне-то есть место в этом гимне Гаю Марию?

– поджав губы, спросил Метелл. – Или я вовсе ничего не значу по-вашему?

– Ты – фигура значительная: отъявленный сноб, – парировал Рутилий Руф. – Обстоятельства вознесли тебя над нами. И если ты думаешь, что ты сильнее меня в тактике и логике, или сильнее Гая Мария в тактике, логике и стратегии, не стесняйся, так и скажи, прошу тебя! Нет, не скажешь… Ну, а если тебе хочется похвалы – я готов похвалить тебя за многое. За то, что ты не столь продажен, как Спурий Постумий Альбин. И не так неудачлив, как Марк Юний Силан. Твоя главная беда – в том, что ты не столь хорош, как сам о себе воображаешь. Когда ты проявил достаточно ума, назначив меня и Гая Мария своими старшими легатами, я подумал, что годы, должно быть, хорошо на тебя повлияли. Но я ошибся. Ты растрачивал наши способности впустую – как и государственные деньги. Мы не выиграем эту войну, мы попали в безвыходное положение. Поэтому прислушайся к моему совету, Квинт Цецилий, разреши Гаю Марию поехать в Рим. Разреши Гаю Марию стать кандидатом в консулы – а мне позволь заняться нашими ресурсами и планировать наши военные действия. Сам же посвяти свою энергию тому, чтоб подорвать власть Югурты над его народом. Насколько я знаю, тебя ожидает всенародная слава. При условии, конечно, что ты со мной согласишься.

– Нет! – отрезал Метелл.

Так продолжалось целое лето, до самой осени. Осенью же Югурту и вовсе невозможно было поймать: он будто в самом деле превратился в невидимку. Когда все – до последнего легионера – убедились, что сражения между римской и нумидийской армиями не будет, Метелл вывел войска из дальних районов западной Нумидии и разбил лагерь близ Кирты.

Прошел слух, что царь Мавретании Бокх в конце концов уступил Югурте, собрал армию и выступил, чтобы соединиться со своим зятем где-то на юге. Говорили, что, объединив силы, они намерены двинуться на Кирту. Надеясь наконец дать сражение, Метелл объявил в войске боевую готовность, а к Марию и Рутилию Руфу стал прислушиваться с большим интересом, чем обычно. Но сражение не состоялось: обе армии стояли в нескольких милях друг от друга, однако Югурта не торопился выступать. Война опять зашла в тупик: римские позиции были слишком надежно защищены, чтобы их атаковать, а нумидийские – слишком эфемерны, чтобы соблазнить Метелла покинуть лагерь.

И вот за двенадцать дней до начала консульских выборов в Риме Метелл Свинячий Пятачок официально освободил Гая Мария от обязанностей старшего легата.

– Поезжай! – сказал Метелл, слащаво улыбаясь.

– Будь уверен, Гай Марий, весь Рим узнает, что я уволил-таки тебя перед выборами.

– Надеешься, я не попаду туда вовремя?

– Я? Я ни на что не надеюсь, Гай Марий… Марий ухмыльнулся.

– И правильно, – сказал он, щелкнув пальцами.

– Ну, а теперь, где бумага, на которой написано, что я уволен? Дай ее мне.

Метелл отдал Марию его приказ, продолжая натянуто улыбаться. А когда Марий был в дверях, сказал, не повышая голоса:

– Между прочим, Гай Марий, я только что получил замечательные новости из Рима. Сенат продлил на будущий год мое пребывание в качестве губернатора в провинции Африка. И в качестве командующего тоже.

– Как любезно со стороны Сената! – сказал Марий и удалился.

– Чихал я на него! – говорил он Рутилию Руфу спустя некоторое время. – Думает, будто погубил меня, а сам спасся. Но он ошибся. Я разорву его, Публий Рутилий, вот увидишь! Я прибуду в Рим вовремя, чтоб стать кандидатом в консулы. А потом лишу его полномочий. И возьму их себе.

Рутилий Руф взглянул на него задумчиво:

– Я очень уважаю твои способности, Гай Марий. Но в этом случае… Увидишь, Свинячий Пятачок прав. На нынешних выборах ты не победишь.

– Нет, победа будет за мной.

За два дня он доехал из Кирты до Атики, останавливаясь по пути только на пару часов, чтоб вздремнуть, и при любой возможности повсюду безжалостно реквизировал свежих лошадей. Ему удалось нанять в гавани Утики маленькое быстроходное судно. На рассвете третьего дня он отплыл в Италию, принеся на берегу богатые жертвоприношения Морским Ларам.

– Тебя ожидает невообразимо великая судьба, Гай Марий, – сказал жрец, ублажавший жертвоприношениями богов, что охраняют всех путешествующих по морям. – Не доводилось мне еще видеть лучших предзнаменований, чем сегодня.

Его слова не удивили Мария. С тех пор, как сирийская пророчица Марфа предсказала ему будущее, его убежденность в том, что все случится именно так, как она предрекла, была непоколебима. Когда судно медленно вышло из гавани в Утике, он, спокойно опершись о перила, ждал попутного ветра. И ветер подул – свежий ветер с юго-запада, погнал суденышко со скоростью двадцать морских миль в час. Благодаря этому ветру Марий добрался до Остии всего за три дня. Все время – попутный ветер над спокойным морем, не надо держаться берега, не надо искать укрытия в бухтах и пополнять запасы провизии. Боги были на его стороне, как и предсказала Марфа. В Остии он задержался только для того, чтобы заплатить за найм судна и щедро наградить капитана. Когда он прискакал на Форум и спрыгнул с коня перед столом консула Аврелия, там уже собралась толпа. Толпа ликовала и неистово приветствовала его, давая понять, что он – герой дня. Окруженный людьми, хлопающими его по спине, улыбающимися, радующимися его появлению, свершившемуся будто по мановению волшебной палочки. Марий шагнул к консулу суффектусу, который занял место Сервия Сульпиция Гальбы, осужденного комиссией Мамилия, и положил на стол письмо Метелла.

– Извините, что я не стал тратить время и переодеваться в белую тогу, Марк Аврелий, – сказал он.

– Я прошу внести мое имя в список кандидатов на должность консула.

– Если вы можете доказать, что Квинт Цецилий освободил вас от обязанностей, Гай Марий, я охотно внесу ваше имя в список.

Как переменился Марий! Как значительно он выглядел, стоя посреди людей, которые были на полголовы ниже его, и улыбаясь им своей суровой улыбкой! Как широки были его плечи, готовые принять груз должности консула! Впервые италиец, в котором не было ничего греческого, удостоился искреннего признания римлян – и не наивного обожания солдат, а симпатий переменчивой, своенравной публики Форума. И Гаю Марию это нравилось. Новое ощущение – в чем-то греховное – необъяснимо волновало. Пять дней бешеной гонки! У него хватило времени и сил только на то, чтоб на мгновение заключить Юлию в объятья, не больше; и он не бывал дома в те часы, когда ему могли показать сына. Истеричный прием, оказанный ему поначалу, еще не обеспечивал победы. Влиятельные сторонники Цецилия Метелла объединились со знатными родами, изо всех сил стараясь не допустить, чтобы италиец, не имеющий греческих корней, удостоился почетного права сидеть в консульском кресле. Опорой ему были торговцы – благодаря его связям в Испании и обещанным принцем Гаудой концессиям в Нумидии. Но многие торговцы и банкиры также входили в клики, враждебные ему.

Люди разговаривали, спорили, задавались вопросами. Люди обдумывали: действительно ли будет лучше для Рима, если Гая Мария, нового человека, изберут консулом? Новые люди – это риск. Новым неведомо благородство. Новые совершают ошибки, не свойственные аристократам. Новые – все-таки новые… Да, его жена – Юлия из рода Юлиев. Да, его успехи на военном поприще – предмет гордости Рима. Да, он настолько богат, что, без сомнения, не станет брать взятки. Но разве кто-нибудь когда-нибудь видел его в суде? Разве кто-нибудь хоть однажды слышал, каково его мнение о праве и составлении законов? Не надо забывать, что много лет назад он не по правилам вел себя в коллегии плебейских трибунов, не считался с теми, кто знал Рим и нужды Рима лучше него. А сколько ему лет? Ему будет ровно пятьдесят, когда он получит место консула. Старики не бывают хорошими консулами!

Подобные соображения помогали клике Цецилия Метелла выставлять Гая Мария в наихудшем виде. Италиец? Неужто в Риме нет человека благородного происхождения, подходящего на должность консула. Свет, что ли, клином сошелся на этом италийце? Конечно же, среди кандидатов наберется с полдюжины более достойных, чем Гай Марий! И все они – римляне, все – хорошие люди.

Конечно же, Марий выступал в Форуме, в цирке Фламиния, на подиумах разных храмов, в портике Метелла и во всех базиликах. Он был хорошим оратором, владеющим искусством риторики, хотя и не пользовался своими способностями в Сенате.

Блеском своего красноречия он был обязан Сципию Эмилиану. Ему удавалось приковывать внимание аудитории: никто не уходил и не шикал на него как на плохого оратора, хотя он и не мог соперничать с Луцием Кассием или Катулом Цезарем. Многие задавали ему вопросы – кто просто из интереса, кто подстрекаемый его врагами, а кто-то и потому, что хотел сравнить его ответы с тем, что докладывал Сенату Метелл.

Сами по себе выборы проходили спокойно и организованно. Место для голосования находилось за городом в кампусе Марция и называлось саэпта. Выборы в тридцати пяти трибах можно было проводить во дворе Комиция на Форуме, потому что организовать голосование для избирателей от триб в сравнительно ограниченном пространстве было делом несложным; но выборы в собрание центуриев отличались чрезвычайным неудобством, так как требовалось созвать центуриев из всех классов общества.

Когда были собраны голоса всех центуриев, начиная с первого центурия первого класса, положение стало вырисовываться. Луций Кассий Лонгин избран всеми центуриями единогласно. Однако по второму консулу мнения разошлись. Первый и второй классы определенно голосовали за Луция Кассия Лонгина, так что он был назначен старшим консулом и ему в январе должны были вручить ликторскую фасцию – символ власти. Имя младшего консула оставалось неведомо почти до самого конца голосования в третьем классе: так тесно, ноздря в ноздрю, шли в этом заезде Гай Марий и Квинт Лутаций Катул Цезарь.

Наконец – свершилось. В борьбе за должность младшего консула успех оказался на стороне Гая Мария. Клика Цецилия Метелла была еще в состоянии повлиять на результаты выборов, но не настолько, чтобы вывести Гая Мария из игры. Это можно было расценивать как большой триумф италийца. Он был в самом деле новый человек – первый в своем роду, кто получил место в Сенате, кто обустроился в Риме, кто разбогател, кто сделал карьеру в армии.

Во второй половине дня выборов Гай Юлий Цезарь устроил праздничный семейный обед. За эти полные хлопот дни ему удалось лишь обменяться с Марием рукопожатием на Форуме и еще раз – в кампусе Марция, когда собрались центурии.

– Тебе ужасно повезло, – сказал Цезарь, провожая своего почетного гостя в гостиную, в то время как его дочь Юлия отправилась проведать мать и младшую сестру.

– Я знаю, – сказал Марий.

– Сегодня мужчин в доме нехватка, – продолжал Цезарь. – Оба мои сына все еще в Африке. Но я приготовил тебе сюрприз. Нас будет столько же, сколько и женщин.

– Я получил письмо от Секста и Гая Юлия и много знаю об их подвигах, – сказал Марий, когда они устроились на кушетке.

Обещанный гость вошел в гостиную, и Марий застыл в изумлении: он узнал того, кто почти три года назад присутствовал при заклании буйвола в честь нового консула, Минуция Руфия. Как можно забыть это лицо, эти волосы?

– Гай Марий, – немного смущенно произнес Цезарь, – я имею удовольствие представить тебе Луция Корнелия Суллу. Он не только мой сосед и коллега по Сенату, но и скоро станет моим вторым зятем.

– Прекрасно! – воскликнул Марий, пожимая Сулле руку. – Вы – счастливый человек, Луций Корнелий.

– Да, я это чувствую, – взволнованно произнес Сулла.

Цезарь решил повести себя несколько против традиций за обедом, отведя главное ложе для себя и Мария, а другое – для Суллы, и сделал это, как он разъяснил, не желая обидеть Суллу, а единственно ради того, чтобы группа казалась не такой немногочисленной и чтобы каждый мог расположиться, как ему удобно.

– Интересно, – думал Марий с легким неодобрением, – никогда прежде не видел, чтобы Гай Юлий Цезарь чувствовал себя стесненно. Присутствие этого парня вроде как выбивает Юлия из колеи…

Появились женщины, уселись напротив мужчин, и обед начался.

Хотя Гай Марий и старался не выглядеть старым любящим мужем, он отдавал себе отчет, что глаза его постоянно прикованы к Юлии, которая в его отсутствие превратилась в восхитительную молодую матрону – грациозную женщину, прекрасную мать и хозяйку дома: словом, в идеальную жену. Тогда как Юлилла, по мнению Мария, изменилась отнюдь не в лучшую сторону.

Конечно, он не видел ее в разгар болезни, которая отступила совсем недавно. Зато видел теперь, что болезнь сделала с этой девочкой. Как исхудала! Как взвинчена! Во время беседы ее как будто лихорадило: вот-вот вскочит и убежит. И постоянно борется за внимание жениха – так, что тому часто приходится отвлекаться от разговора с Марием и Цезарем.

Суллу это не беспокоило, как заметил Марий. Казалось, жених был всецело поглощен общеньем с Юлиллой. Без сомнения, ему льстит ее внимание. Но это продлится не больше шести месяцев после свадьбы – так подсказывал Марию опыт. По Сулле не скажешь, чтобы он отдавал предпочтение женскому обществу или слишком сильно мог любить жену.

В конце обеда Цезарь объявил, что отправится с Гаем Марием в кабинет, дабы побеседовать наедине.

– Можете остаться здесь или же прогуляться, – сказал он. – Мы с Гаем Марием слишком давно не виделись.

– В твоей семье – перемены, Гай Юлий, – сказал Марий, когда они удобно устроились в таблинуме.

– Да, действительно. Поэтому я бы и хотел, чтобы ты как можно скорее зажил своим домом.

– С нового года я вступаю в должность консула, и это во многом переменит мою жизнь, – улыбаясь, сказал Марий. – Всем этим обязан тебе. И счастьем иметь такую замечательную жену, идеального помощника в моих предприятиях – тоже. Мало я времени уделил ей со времени приезда. Но теперь, когда выборы позади, я исправлюсь. Через три дня мы с Юлией и сыном отправляемся в Байю и там проведем целый месяц вдали от всего мира.

– Знал бы ты, как мне приятно, что ты говоришь о моей дочери с таким уважением.

Марий поудобнее устроился в кресле:

– Теперь что касается Луция Корнелия Суллы. Припоминая, что ты говорил об аристократе, не имеющем средств, чтобы вести такой образ жизни, к которому его обязывает происхождение. Ты назвал именно его имя… А теперь он – будущий зять. Что-то переменилось в его положении?

– Как говорит он сам – судьба повернулась к нему лицом. Говорит, что это началось с тех пор, как он встретил Юлиллу. Обещает даже, что прибавит второе имя – Феликс, счастливец – к имени, унаследованному им от отца. Отец был пьяница и мот, но пятнадцать лет назад женился на состоятельной женщине, Клитумне, и вскоре умер. Луций Корнелий встретил Юлиллу на Новый год около трех лет назад, и она вручила ему венок, сама не понимая, что это значит. Он утверждает, что именно с того момента его судьба изменилась. Сначала умер племянник Клитумны, ее наследник. Затем умерла женщина по имени Никополис и оставила Луцию Корнелию небольшое наследство – я полагаю, она была его любовницей. А через несколько месяцев Клитумна покончила с собой. Поскольку у нее не было прямых наследников, она оставила Луцию Корнелию все, чем владела – дом по соседству с моим, виллу в Цирцее и около десяти миллионов денариев.

– Да, ему в самом деле следует именоваться Феликсом, – отозвался Марий довольно сухо. – Ты столь наивен, Гай Юлий? Или сумел самому себе доказать, что Луций Корнелий Сулла не подсадил ни одного из этих мертвецов в лодку Харона на реке Стикс?

Цезарь понял намек и сделал протестующий жест:

– Нет, Гай Марий, я не наивен, уверяю тебя. Я не могу вменить Луцию Корнелию в вину ни одну из этих смертей. Племянник скончался от расстройства желудочно-кишечного тракта, а свободная гречанка Никополис умерла в один-два дня, никак не больше, после того как у нее отказали почки. Они оба были подвергнуты вскрытию, но ничего, внушающего подозрение, доктора не нашли. Клитумна находилась в глубокой депрессии перед тем, как совершить самоубийство. Это случилось в Цирцее, а Луций Корнелий в то время был – совершенно точно! – здесь, в Риме. Я тщательно допросил всех рабов Клитумны – и здесь, и в Цирцее. И, убежден, ни в чем заподозрить Суллу здесь нельзя. Я всегда был противником того, чтобы истязать рабов, дабы выбить из них свидетельства. Думаю, что показания под пытками не стоят и выеденного яйца. К тому же уверен, рабам Клитумны нечего было бы сказать, даже подвергни я их пыткам. Поэтому мне не о чем волноваться. Марий кивнул:

– Согласен с тобой, Гай Юлий. Признания раба только в том случае чего-то стоят, если он делает их по собственной воле. Тогда он правдив.

– Итак, в результате Луций Корнелий после крайней нищеты получил приличное состояние. За два месяца! – продолжал Цезарь. – Наследства, полученного от Никополис, ему хватило, чтоб подтвердить свое положение патриция, а оставленного Клитумной – чтобы войти в Сенат. Благодаря шумихе, поднятой Скавром из-за отсутствия цензоров, в мае прошлого года были избраны еще двое. В ином случае Луцию Корнелию пришлось бы ждать места в Сенате несколько лет.

Марий засмеялся:

– Да, в самом деле, а что произошло? Разве кто-нибудь хочет быть цензором? Фабия Максима Эбурна еще можно понять, но Лициний Гета? Восемь лет назад цензоры выдворили его из Сената за аморальное поведение – неужто затем, чтобы он туда вернулся, будучи избран в качестве плебейского трибуна?!

– Да, нехорошо, – сказал Цезарь угрюмо. – Но никто не стал спорить со Скавром, чтобы не обидеть его. Желание быть цензором означало желание показать свое уважение и преданность Скавру. Ты ведь знаешь, с Гетой достаточно легко иметь дело – он в Сенате только из-за своего общественного положения да из-за возможности получить пару взяток от дельцов, домогающихся государственных контрактов. Что до Эбурна… Ну, мы же все знаем, что у него не совсем в порядке с головой, правда, Гай Марий?

Да, подумал Марий, действительно знаем. Очень древний род Фабия Максима, древнее которого из всех аристократических кланов был только клан Юлия, практически вымер, и продолжал существовать только за счет нескольких усыновлений. Квинт Фабий Максим Эбурн, избранный цензором, тоже был приемным Максимом. Был у него лишь сын, да и того он пять лет назад казнил за невоздержанность. Хотя не существовало закона, который запрещал бы Эбурну, как отцу семейства, казнить своего сына. Однако экзекуции над женами и детьми давно уже не практиковались. Поэтому весь Рим ужаснулся поступку Эбурна.

– Знаешь ли, для Рима даже хорошо, что у Геты такой коллега, как Эбурн, – сказал Марий задумчиво. – Сомневаюсь, чтобы при Эбурне ему удалось много урвать.

– Да, конечно, ты прав. Но этот бедный юноша, его сын!.. Знаешь, Эбурн – настоящий Сервилий Сципион. Сципионы все ведут себя довольно странно, когда дело доходит до половой морали. Не только блюдут целомудрие, будто Артемида Лесная, но и открыто высказываются об этом. Вот что действительно удивляет.

– И какой же из цензоров убедил другого, что Луция Корнелия Суллу можно допустить в Сенат? – спросил Марий. – Он – уж никак не столп целомудрия.

– О, я думаю, что в его слабости виновата тоска о несбыточных надеждах. Однако, Эбурн немного поворчал, это правда. Зато Гета согласился бы принять в Сенат даже тингатанианскую обезьяну, предложи ему за это сходную цену. Так что в конце концов они ввели Луция Корнелия в Сенат. Но только на определенных условиях.

– Неужели?

– Да. Луций Корнелий – сенатор условно. Он может участвовать в выборах квесторов и стать квестором, если будет избран сразу, с первого раза. Если же его не изберут – он больше не сенатор.

– И как – изберут его?

– А ты как думаешь, Гай Марий?

– С таким именем как у него? Обязательно!

– Надеюсь.

Однако Цезарь сомневался. Он не был уверен. Возможно, даже немного смущен… Он осторожно взглянул на сочувственно улыбавшегося зятя. – Я поклялся, Гай Марий, что после такого великодушного шага с твоей стороны, как женитьба на Юлии, я никогда не попрошу тебя об одолжении. Глупо было клясться. Как знать, что тебе понадобится в будущем?.. А мне нужно, нужно попросить тебя еще об одном одолжении.

– Все, что угодно, Гай Юлий, – тепло произнес Марий.

– Жена успела рассказать тебе, почему Юлилла чуть не умерла с голода?

– Нет.

На мгновение искренняя радость озарила суровое, строгое, орлиное лицо Цезаря.

– Мы были вместе так мало в эти дни, что и поговорить толком не удалось, Гай Юлий!

Цезарь рассмеялся:

– Хотел бы я, чтобы моя младшая дочь была скроена так же, как старшая! Увы, она – другая… Возможно, тут и моя вина, и Марции. Мы избаловали ее. Прощали ей за многое, чего не простили бы старшим. Но, видимо, есть в Юлилле и врожденные недостатки. Как раз перед смертью Клитумны мы узнали, что глупая девчонка влюбилась в Луция Корнелия и пыталась принудить его – или нас? Или и его, и нас? Трудно понять, что именно входило в ее намерения, да вряд ли она и сама это сознавала… Во всяком случае, ей нужен был Луций Корнелий, а она знала, что я не согласился бы на подобный брак.

Марий не верил.

– Неужто, зная, что между ними тайная связь, ты разрешил им этот брак?

– Нет, нет, Гай Марий! Луций Корнелий здесь никак не был замешан! – вскричал Цезарь. – Уверяю тебя, он не имел никакого отношения к тому, что вытворяла она.

– Но ты сказал, что два года назад она преподнесла ему венок, – возразил Марий.

– Поверь мне, это была безобидная встреча, по крайней мере, с его стороны. Он не подстрекал ее – даже пытался охладить. Она навлекла позор на себя и на нас, потому что действительно пыталась склонить его к любви – чего, как он знал, я никогда бы ему не простил. Пусть Юлилла расскажет тебе всю эту историю, и ты поймешь.

– В таком случае, как же вышло, что они собираются пожениться?

– Ну, когда он получил наследство и смог занять соответствующее положение в жизни, он попросил у меня руки Юлиллы. Несмотря на то, как она обошлась с ним.

– Венок, – задумчиво молвил Марий. – Да, понимаю, насколько обязанным он чувствовал себя. Особенно уверясь, что этот ее подарок переменил его судьбу.

– Я тоже понимаю. Потому и дал согласие. Беда в том, Гай Марий, что Луций Корнелий, тебе не в пример, совсем мне не нравится. Он очень странный человек. Есть в нем нечто, отчего меня бросает в дрожь. Хотя я понятия не имею, что. А нужно всегда стремиться быть справедливым, быть беспристрастным в суждениях.

– Не унывай, Гай Юлий, в конце концов все утрясется, – сказал Марий. – Так что же могу для тебя сделать я?

– Посодействуй, чтобы Луций Корнелий был избран квестором, – к Цезарю вернулась решительность. – Беда в том, что его никто не знает. Имя-то знают все. Всем известно, что он – благородный патриций Корнелий. Но Сулла… Кто мог слышать о нем, если в молодости он не появлялся ни на Форуме, ни в суде, не служил в армии. Если какой-нибудь злобствующий аристократ поднимет шум об этом, сам факт, что Сулла никогда не служил, может закрыть ему путь к должности – и в Сенат. Остается надеяться на то, что никто не будет вникать в подробности. В этом смысле нынешняя пара цензоров – идеальная. Никому и в голову не пришло, что Луций Корнелий не обучался воинским искусствам на кампусе Марция. К счастью, именно Скавр и Друз представили Луция Корнелия как патриция, поэтому наши новые цензоры считают, что старые цензоры разобрались во всем гораздо более тщательно, чем это было на самом деле. Да и вообще Сенату было тогда не до того.

– Ты хочешь, чтобы я дал взятку? – прямо спросил Марий.

Цезарь, воспитанный в старом духе, выглядел шокированным.

– Конечно же, нет! Я понимаю, если бы целью была должность консула, подкуп можно было бы извинить. Но должность квестора? Никогда. К тому же, риск слишком велик. Эбурн следит за Луцием Корнелием; только и ждет возможности подловить его на чем-то и отдать под суд. Нет, услуга, о которой я прошу, совсем другого рода и не так неприятна даже в случае неудачи. Я хочу, чтобы ты попросил сделать Луция Корнелия твоим личным квестором. Ты же знаешь: стоит избирателям услышать, что кандидатом в квесторы интересуется новоиспеченный консул – наверняка проголосуют за.

Марий ответил не сразу. Он раздумывал. В самом деле, какое имеет значение, виновен ли Сулла в смерти любовницы и мачехи – благодетельниц, оставивших ему наследство. Если и впрямь убил – это ему припомнят, когда отличится на политическом поприще настолько, чтобы претендовать на место консула. Кто-нибудь непременно откопает эту историю на радость политическим противникам, которые не замедлят пустить слух о нищем, добывшем средства убийством. Положим, брак с дочерью Гая Юлия Цезаря подправит репутацию Суллы. Но не на столько, чтобы смыть с нее и кровавые пятна. Многие поверили бы в его виновность – как многие верили, что в Гае Марии нет ничего греческого. Далее. Цезарю самому никак не удается внушить себе симпатию к Сулле. Ощущение опасности? Животный инстинкт? А Юлилла. Юлия – он знал – ни за что не вышла бы за человека, которого сочла бы недостойным, даже ради материального положения Юлия Цезаря. Юлилла же оказалась девушкой порывистой, легкомысленной, эгоистичной. Почему же она выбрала Луция Корнелия Суллу? Мысленно он перенесся в то далекое дождливое утро на Капитолии, когда он украдкой наблюдал за Суллой, смотревшим, как погибают, истекая кровью, буйволы… И тогда принял решение. Луций Корнелий Сулла пригодится. Нельзя позволить ему снова вернуться на дно. Пусть пользуется правами, данными ему при рождении.

– Отлично, Гай Юлий, – сказал он решительно. – Завтра я попрошу Сенат дать мне Луция Корнелия в квесторы.

Цезарь просиял:

– Благодарю тебя, Гай Марий! Благодарю!

– Можешь ты поженить их до того, как Народное собрание приступит к выборам квесторов?

– Я это сделаю, – пообещал Цезарь.

Меньше, чем неделю спустя, Луций Корнелий Сулла и Юлилла отпраздновали бракосочетание по старинному обряду. Карьера Суллы была предрешена.

В каком ликующем настроении ожидал он первой брачной ночи! Он, который никогда по-настоящему и не думал, что обзаведется женой, семьей… Метробиуса Сулла прогнал еще до того, как предстал перед цензорами с прошением о вхождении в Сенат. Хоть и тягостным было расставание – мальчик любил его по-настоящему и горевал не на шутку – Сулла твердо решил навсегда распрощаться с такого рода удовольствиями. Ничто не должно было помешать его восхождению к славе.

Кроме того, он прекрасно знал, насколько дорога ему Юлилла. И не только потому, что она, казалось, приносила ему удачу. Но и любовью он боялся это чувство именовать. Любить кого-то? Любовь для Суллы была чувством, свойственным другим, низшего порядка людям. Это для них любовь – нечто, полное надежд и разочарований, то благородное, то низкое, почти грязное. Сулла не мог отыскать этого чувства в себе. Он был убежден, что любовь противоречит здравому смыслу, чувству самосохранения, просвещенности. Ему так и не суждено было понять, что его терпение, снисходительность в отношении порывистой, несдержанной жены – как раз свидетельство любви, в которой он нуждался. Терпение и снисходительность он считал добродетелями, ему не свойственными. Тот, кто не умеет понять самого себя, понять, что такое любовь – никогда не поднимется до высот духа.

Свадьба в семействе Юлиев Цезарей, как и полагалось, вышла чинной. Обряды, при которых довелось присутствовать Сулле прежде, отличались. Поэтому ему потребовалось немалое терпение, чтобы вынести пресноватое действо в доме Цезарей, не доставившее бывшему гуляке особой радости. Даже когда пришло время, за дверью его спальни не оказалось ни одного подвыпившего гостя, которого жениху пришлось бы, применив силу и пожертвовав временем, выдворить вон. Краткое путешествие от одного парадного входа до другого закончилось, и он поднял Юлиллу на руки – какая она была легкая, просто воздушная! – чтобы перенести ее через порог. Гости, которые их сопровождали, тут же исчезли из виду.

Так как юные девственницы никогда в жизни ему еще не попадались, Сулла не испытывал никаких дурных предчувствий по поводу предстоящего события. И не волновался ни о чем. Пусть ее гимен не тронут, все равно Юлилла созрела, подобно спелому персику, срывающемуся с ветки в пору урожая. Завороженно она наблюдала, как он снимает свою свадебную тунику и скидывает с головы венок из цветов. И сама сняла с себя все свои одежды, хотя ее никто не просил – одну за другой. Свадебные одежды кремового, огненного, шафранового цвета и семижды переплетенную шерстяную тиару, сама распутала все узлы и развязала все пояса.

Они разглядывали друг друга с полным нескрываемым интересом. Сулла – прекрасно сложенный, Юлилла – очень тоненькая, но гибкая, ни одной угловатой, вульгарной линии. Она первая сделала шаг навстречу, положила руки ему на плечи и с изысканно естественным и неожиданным сладострастием медленно приблизила свое тело к его телу, восхищенно вздыхая, когда его руки обняли ее и начали гладить ее по спине, то отрываясь, то возвращаясь, скользить по ее телу.

Он восторгался ее легкостью, ее акробатической гибкостью, с которой она отвечала ему, когда он поднял ее высоко над головой и позволил ей обвиться вокруг него. Ничего из того, что он делал, не пугало ее, она отвечала ему тем же. Ей хватило нескольких мгновений, чтобы научиться целоваться; и несмотря на это, все те годы, пока они были вместе, она не переставала этому учиться. Чудесная, прекрасная, пылкая женщина, мечтающая угодить ему, но и жаждущая, чтобы он доставил ей удовольствие. Вся – его. Только его! И это – навсегда, – думали они в ту ночь.

– Если ты хоть когда-нибудь посмотришь так на кого-нибудь другого, я убью тебя, – сказал он, когда они лежали на его кровати, отдыхая от любовных игр.

– Верю, – сказала она, вспоминая горький урок, данный ей отцом, главой семьи; теперь из-под отцовской власти она попала под власть Суллы.

Патрицианка, она не была и никогда не могла быть самой себе госпожой. Даже Никополис, Клитумна и им подобные находились в несравненно более выгодном положении.

Юлилла была довольно высока для женщины, а Сулла – мужчиной почти идеального среднего роста. Поэтому она могла своими длинными ногами обхватить его колени, с восхищением взирая на белизну его кожи, в сравнении со смуглым цветом своей.

– Рядом с тобой я выгляжу, словно сирийка, – сказала она, приложив свою руку к его.

– Я не такой, как все, – сказал он резко.

– И это хорошо, – засмеялась она, склоняясь к нему для поцелуя.

Настал его черед осмотреть ее – и увидеть, что, стройная, она еще напоминает мальчика. Одной рукой он быстро перевернул ее, бросив лицом на подушку, и любовался линиями ее спины, ягодиц и бедер. Прекрасно!

– Ты прекрасна, как мальчик, – сказал он.

Она попыталась вскочить, возмущенная, но он удержал ее.

– Как вам это нравится! Говоришь так, будто предпочитаешь мальчиков, Луций Корнелий! – это было произнесено с полной невинностью, с хихиканьем, заглушаемым мягкой подушкой, в которую она уткнулась.

– Ну, если бы не встретил тебя – пожалуй, предпочитал бы.

– Дурачок! – засмеялась она, принимая его слова за шутку, затем освободилась и взобралась на него, усевшись ему на грудь и поставив колени на его руки.

– За то, что ты сказал, ты можешь очень близко посмотреть на мою маленькую киску и сказать мне, похожа ли она хоть чуть-чуть на твое крепкое копье!

– Только посмотреть? – спросил он, притянув ее и усадив к себе на шею.

– Мальчик! – эта идея все еще забавляла ее. – Ты глупец, Луций Корнелий!

Впрочем она тут же забыла об этом, с восторгом открывая все новые и новые удовольствия.

Народное собрание, как и следовало ожидать, избрало Суллу квестором. Срок его службы должен был начаться не раньше пятого декабря: как и все личные квесторы, он заступал в должность одновременно со своим начальником. Однако Сулла появился в доме Мария на следующий же день после выборов.

Шел ноябрь, и светало позже, Сулле на благо: ночные забавы с Юлиллой не давали ему просыпаться так же рано, как прежде. Но он знал, что должен появиться у Мария перед рассветом: положение личного квестора обязывало. Истинный клиент служит патрону всю свою жизнь. Сулла – тоже как бы клиент Мария, хотя и только на срок своего квесторства. Но сколько оно может продлиться? Один год? А вдруг больше? Зависит от того, сколько времени будет находиться в должности Марий. Клиент же не валяется целыми днями в постели со своей молодой женой; клиент появляется в доме патрона, лишь только первый луч солнца озарит небосклон, и ожидает приказаний: какого рода услуги патрону нужны. Его могут вежливо спровадить; могут попросить сопровождать патрона на Форум или в одну из базилик по делам службы или же по личным; могут послать вместо патрона.

Пришел он вовремя, не придерешься. Однако просторная приемная в доме Мария уже была полна клиентов, пришедших еще раньше. Некоторые из них ночевали, должно быть, на улице под дверью патрона, решил Сулла по их виду. Вздохнув, Сулла встал в уголке и приготовился долго ждать.

Кое-кто из видных людей нанимал секретарей и номенклаторов, чтобы рассортировать утренний «улов» клиентов, удаляя мелкоту, для которой нужно было лишь чтобы отметили его присутствие, и дозволяя лишь крупным и интересным экземплярам личное общение с «самим». Но Гай Марий, как заметил с одобрением Сулла, занимался разбраковкой «улова» сам, без помощников. Человек, избранный консулом и потому имеющий огромное значение в Риме, делал свою черную работу не торопясь, отделяя ненужное от полезного куда более умело, чем любой секретарь из тех, кого видывал Сулла. За двадцать минут четыреста человек, столпившихся в приемной и между колоннами перестиля, были рассортированы; более половины из них хозяин успешно выдворил, причем каждый клиент свободного человека или человек, занимавший низкое положение, сжимал в руке подарок, вложенный туда улыбающимся Марием.

Ну, что ж, подумал Сулла, пусть он – новый человек, пусть даже он больше италиец, чем римлянин. Но он знает, как себя вести. Ни Фабий, ни Эмилий не справились бы с этой ролью лучше него. Не было необходимости одаривать клиентов, и даже если они очень просили об этом, патрон вправе был им отказать, но по виду тех, кто ждал своей очереди, когда Марий передвигался от человека к человеку, Сулла понял, что Марий сделал эти подарки традицией – впрочем, напоминая, что обуреваемый жадностью – да будет проклят.

– Луций Корнелий, твое место не здесь! – сказал Марий, дойдя до угла, где стоял Сулла. – Иди в мой кабинет, садись и устраивайся поудобней. Я скоро приду, и мы поговорим.

– Нет, нет, Гай Марий, – запротестовал Сулла, сдержанно улыбаясь. – Я здесь для того, чтобы предложить тебе свои услуги в качестве квестора и с удовольствием жду своей очереди.

– В таком случае ты можешь ждать своей очереди в моем кабинете. Если хочешь работать, как и подобает моему квестору – посмотри, как я веду дела, – сказал Марий и, положив руку на плечо Суллы, провел его в таблинум.

За каких-нибудь три часа с толпой клиентов было покончено. Марий был внимателен, но скор. Одни явились с просьбой о вспомоществовании. Других интересовала перспектива проворачивать дела в Нумидии, когда она будет вновь открыта для римлян и италийцев. За это от таких требовалось одно, а именно – быть готовыми сделать в любой момент все, чего ни пожелает патрон.

– Гай Марий, – сказал Сулла, когда дом покинул последний клиент. – Ты же знаешь, что Квинту Цецилию Метеллу позволят заправлять Африкой еще год. Как же ты рассчитываешь помочь своим клиентам в их делах.

Марий, казалось, задумался.

– Да, это верно. Цецилий Метелл в самом деле намерен оставаться в Африке еще год… Как же быть?

Вопрос был явно риторический, и Сулла даже не пытался ответить на него. Ему просто интересно было понаблюдать за ходом мысли Мария. Ведь стал же тот консулом!..

– Что ж, Луций Корнелий, я думал над этим. И не считаю проблему неразрешимой.

– Но ведь Сенат никогда не пойдет на то, чтобы назначить тебя на место Квинта Цецилия, – осмелился сказать Сулла. – Я еще не слишком хорошо разбираюсь в тонкостях интриг в Сенате, но уже заметил, что ты непопулярен среди сенаторов. И еще как! Вряд ли ты сможешь перебороть их антипатию…

– Это верно, – сказал Марий, все еще мягко улыбаясь. – Я – италиец, в котором нет ничего греческого. Цитируя Метелла, которого, к твоему сведению, всегда называл Свинячим Пятачком, италиец же недостоин быть консулом. Не говоря уж о том, что мне пятьдесят – тот возраст, когда человека считают неспособным занимать значительные военные должности. Все – против меня. Но ведь и прежде все было против, как тебе известно. И все же – вот он я, консул, пусть даже в пятьдесят! Немного загадочно, правда Луций Корнелий?

Марий подался вперед и сложил свои прекрасные руки на своей знаменитой столешнице зеленого камня.

– Луций Корнелий, много лет назад я обнаружил, что есть много способов добиться одной и той же цели. Всякий по-своему хорош. Понимаешь, когда человек ждет своей очереди, у него хватает времени наблюдать, оценивать, сопоставлять. Я никогда не был великим знатоком права нашей неписаной Конституции. В то время как Метелл Свинячий Пятачок таскался по судам за Кассием Равиллой. Это я умею лучше многих. А вот о законах я и сейчас знаю меньше Метелла. Зато взгляд мой свежее – я же выдрессирован так, чтобы думать, что положено. Поэтому-то я в конце концов и вышибу Метелла из седла и сам займу его место.

– Верю. Но как!

– Они все – дурни. Да-да! Поскольку, как правило, Сенат всегда раздавал губернаторские места, никому и в голову не приходило спросить: а законны ли постановления Сената? И ведь все об этом знают – но им не пошел впрок урок, что пытались им преподать братья Гракхи. Сила Сената в силе традиции, в силе нашей привычки повиноваться воле избранных мужей. Но не в законах! Сегодня, Луций Корнелий, так эти законы устанавливает Плебейское собрание. Власть в Плебейском собрании – вот что меня привлекает. Там я и опрокину Метелла.

Сулла сидел притихший, полный благоговения и немного напуганный. Мудрость ли Мария вызывала в нем трепет? Нет, не она – а новое для Суллы ощущение посвященности. С чего Марий взял, что Сулле можно довериться? Не та у Суллы была репутация. А Марий, должно быть, тщательно изучил его биографию. И тем не менее раскрывал все свои намерения! И при этом доверял своему новому квестору так, словно тот доверие уже заслужил.

– Гай Марий, – вынужден был сказать он, – а что, если после того, как я в это утро уйду от тебя, я заверну по пути в дом какого-нибудь Цецилия Метелла и все перескажу ему?

– Все может быть, Луций Корнелий, – сказал Марий, нисколько не обескураженный.

– Тогда почему ты посвящаешь меня во все это?

– Потому что считаю тебя человеком умным. Умный сам своим умом дойдет, что совсем не умно вступать в союз с каким-нибудь Цецилием Метеллом, когда сам Гай Марий предлагает несколько лет интересной и прибыльной работы. – Он сделал большую паузу. – Ну, хорошо сказал?

Сулла засмеялся:

– Я не выдам твоих секретов, Гай Марий.

– Я знаю.

– И все-таки, знай: я ценю твое доверие.

– Мы – свояки, Луций Корнелий. Мы связаны друг с другом, и не только из-за Юлия Цезаря. Видишь ли, у нас есть нечто общее. Судьба.

– Да! Судьба.

– Судьба – это знак, Луций Корнелий. Когда тебе сопутствует удача – значит, боги любят тебя. Когда тебе везет – значит, ты в числе их избранников. Я – избранник богов. И выбрал тебя, ибо думаю, что ты – тоже. Мы нужны Риму, Луций Корнелий. Мы оба сделаем в Риме карьеру.

– Я тоже в это верю.

– Вот и хорошо. Через месяц будет новое собрание плебейских трибунов. Как только оно начнется, я предприму шаг в отношении Африки.

– Собираешься протащить закон, аннулирующий постановление, которым Сенат продлил полномочия Свинячего Пятачка в Африке еще на год, – понял Сулла.

– Да, именно так.

– Получится ли? – спросил Сулла, хотя сам начинал ощущать, что умный, не закоснелый человек из новых способен перевернуть всю систему вверх дном.

– Нигде не сказано, что этого нельзя сделать. Так почему не попробовать? У меня есть жгучее желание кастрировать Сенат. Самый эффективный способ сделать это – подорвать его традиционную власть. Как? Через законодательный акт, утверждающий отсутствие у него такой власти. Надо создать прецедент.

– Зачем тебе понадобилось брать в свои руки командование в Африке? Германцы дошли до Тулузы, а германцы куда опаснее Югурты. Кто-то должен отправиться на Гавл, чтобы иметь с ними дело. И я бы предпочел, чтобы это был ты, а не Луций Кассий.

– Не выйдет, – категорически возразил Марий. – Наш достопочтенный коллега Луций Кассий – старший консул. В Галльской войне хочет командовать он. Война против Югурты необходима мне как политическое оружие. Я взялся представлять интересы всадников и в Африканской провинции, и в Нумидии. Значит, я должен быть в Африке в конце войны, чтобы удостовериться, что мои клиенты получили все, что им обещано. В Нумидии нас ждут не только обширные земли, где можно выращивать пшеницу. Там были недавно обнаружены и месторождения первоклассного мрамора и меди. Вдобавок, Нумидия – кладезь редких драгоценных камней и золота. А с тех пор, как Югурта стал царем, Рим ничего из этого не получает.

– Итак, Африка. Чем я тут могу тебе помочь?

– Учись, Луций Корнелий, учись! Мне понадобятся люди не просто преданные, но и такие, чтобы действовать могли по собственной инициативе, хотя и не вопреки моим замыслам. Люди, которые умеют то, чего я и сам не умею. Меня не волнует, что придется делить почести. Почестей хватает на всех, когда дела идут, как надо. А у наших легионов будет шанс показать, на что они способны.

– Но у меня совсем нет опыта.

– Знаю. Но – я тебе уже говорил – в тебе, по-моему, есть большие задатки. Будь рядом со мной, будь предан мне и трудись неустанно – а я позабочусь, чтобы ты смог проявить себя. Начинаешь ты поздно – как и я. Но учиться никогда не поздно. Видишь – я стал консулом, хоть и на восемь лет позже, чем мог бы по возрасту. Ты же попал, наконец, в Сенат – и тоже позже на три года. Подобно мне, ты собираешься приналечь на военную службу, чтобы взойти наверх. Я помогу тебе, чем смогу. В обмен ожидаю помощи от тебя.

– Ну, что ж… – Сулла откашлялся. – Я благодарен.

– Не за что. Если бы я не думал, что ты будешь полезен, Луций Корнелий, ты бы сейчас здесь не сидел, – Марий протянул ему руку. – Давай договоримся, что ни о какой благодарности между нами не будет и речи! Только преданность и солдатское братство.

Гай Марий подкупил одного из плебейских трибунов и при этом сделал верный выбор. Ибо Тит Манлий Манцин желал навредить патрицианской семье Манлиев, членом которой не был. Постепенно его ненависть к Манлиям распространилась и на все порфирородные семейки, включая и Цецилиев Метеллов. Поэтому он с чистой совестью принял от Гая Мария деньги и теперь предвкушал исполнение своих замыслов.

Десять новых плебейских трибунов вступили в должность на третий день перед идами декабря, и Тит Манлий Манцин не терял времени. В тот же день он представил в Плебейском собрании законопроект о снятии с Квинта Цецилия Метелла обязанностей командующего в Африке и возложении их на Гая Мария.

– Народ – правитель! – кричал Манцин, выступая перед толпой. – Сенат – слуга народа, а не повелитель! Если Сенат выполняет свои обязанности с должным уважением к римскому народу, тогда, конечно, ему должно быть позволено продолжать в том же духе. Но если Сенат защищает своих членов, жертвуя интересами народа, этому должен быть положен конец. Квинт Цецилий Метелл доказал свою полную неспособность командовать. Его успехи ничтожны. Почему же Сенат продлил его полномочия на будущий год? Потому что Сенат, как обычно, защищает своих членов! В лице Гая Мария, законно избранного на наступающий год консулом, народ Рима имеет достойного лидера. Но по мнению тех, кто заправляет в Сенате, имя Гая Мария недостаточно внушительно звучит! Слушайте, римляне! Гай Марий для Сената – всего лишь новый человек, выскочка, никто! Ведь он не патриций!

Толпа была увлечена: Манцин был хорошим оратором, да и тема живо его волновала. Давненько плебс не давал Сенату щелчка по носу, и многие неизбранные, но влиятельные вожаки плебса начали волноваться, что их позиции в римском правительстве пошатнулись.

Поэтому все в тот день было на руку Гаю Марию: чернь, всадники, плебейские трибуны – все рвались поставить Сенат на место.

Сенат ответил тем же, отрядив лучших ораторов из плебеев для выступления в собрании, в том числе Луция Цецилия Метелла Далматийского, пылко защищавшего своего младшего брата и новоизбранного консула, Луция Кассия Лонгина. Но Марк Эмилий Скавр, который ради Сената горы мог свернуть, был патрицием, и поэтому не имел права выступать в Плебейском собрании. Принужденный смотреть вниз со ступеней Сената в переполненный круглый колодец двора Комиция, где кипело Плебейское собрание, Скавр мог только слушать. «Они нас одолеют, – сказал он цензору Фабию Максиму Эбурну, тоже патрицию. – Будь проклят этот Гай Марий!» Увы, проклятья Гаю Марию не навредили. Почтовая битва была за ним: всадники и представители средних слоев отвернулись от Метелла, хуля его имя. Конечно, через некоторое время он оправится от удара: связи его семьи помогут. Но сейчас Плебейское собрание, которым ловко дирижировал Манцин, сняло с Метелла полномочия командующего и смешало его имя с грязью. Указ, которым народ заменил его Гаем Марием, сделается прецедентом. Вырезанный на дощечках, он положен в хранилище под храмом – в пример будущим поколениям, если они захотят сделать то же самое, пусть даже для тех, кто возможно, не выкажет таких способностей, как Марий.

– Однако, Метелл ни за что не отдаст мне своих солдат, – сказал Марий Сулле, когда закон был принят.

Да, патрицию Корнелию еще предстояло научиться вещам, которых он, к сожалению, до сих пор не знал. Иногда Сулла приходил в отчаяние не веря, что одолеет эту науку. Обнадеживало то, что рядом – Гай Марий. Тот всегда находил время, чтобы терпеливо и незаносчиво растолковывать ему многое. И Сулла мог спрашивать его без стесненья.

– Но разве солдаты не обязаны воевать против Югурты? Разве не должны они оставаться в Африке до победы?

– Могли бы остаться, если захочет Метелл. Но что не может воспрепятствовать ему увести легионы с собой. Ведь это он набрал солдат. И срок их службы заканчивается одновременно с его сроком. Зная Метелла, можно утверждать, что он воспользуется этим. Приведет войско с собой в Италию.

– Значит тебе придется набирать новую армию. Понятно. А ты не можешь подождать, пока он приведет армию обратно, а потом снова нанять ее – уже к себе на службу?

– Неплохо бы. Да, к несчастью, возможности такой не будет. Луций Кассий собирается в Галлию, чтобы дать бой германцам у Тулузы. Дело нужное: зачем нам полмиллиона германцев в сотне миль от дороги на Испанию, прямо на границах нашей провинции. Полагаю, Кассий уже отписал Метеллу и попросил передать ему армию для Галльской кампании.

– Ага, вот в чем дело.

– Да. Луций Кассий – старший консул, он пользуется правом первенства. Какие войска не выберет – они в его распоряжении. Метелл приведет с собой в Италию шесть хорошо обученных и закаленных легионов. И именно эти войска Кассий, без сомнения, поведет через Альпы в Галлию. Следовательно, мне придется начинать с нуля – набрать рекрутов, обучить их, вооружить, настроить на войну с Югуртой. – Марий сделал гримасу. – Это значит, что из-за консульских обязанностей я целый год не буду иметь времени на подготовку наступления. А все потому, что Метелл не уступит мне свои войска. Выходит, я должен быть уверен, что мое командование в Африке будет продлено и на следующий год – иначе сяду я в лужу и выглядеть буду еще хуже, чем Свинячий Пятачок.

– Вдобавок теперь прецедент – тебя можно лишить полномочий точно так же, как это было сделано с Метеллом… Как все непросто! Вот уж не думал, с какими трудностями можно столкнуться просто в борьбе только за собственное выживание, не говоря уж об умножении римской славы.

Это позабавило Мария. Он засмеялся и похлопал Суллу по спине:

– Да, Луций Корнелий, это всегда непросто. Но именно поэтому и стоит этим заниматься! Разве сильный изберет путь легкий? Чем тяжелее дорога, чем больше на ней препятствий – тем интересней.

– Вчера ты говорил, что Италия полностью истощена. Погибло столько мужчин, что в Риме солдат не набрать, да и Италия начинает сопротивляться очередным наборам. Где же найдешь ты воинов на четыре легиона? Помнится, сам ты говорил, что Югурту не победить, имея меньше четырех легионов.

– Подожди, пока я стану консулом, Луций Корнелий! Ты увидишь, – вот и все, чего Сулла мог от него добиться.

Решимость Суллы иссякла во время праздника Сатурналий.

В дни, когда он жил с Клитумной и Никополис, веселый праздник подводил итог старому году. Рабы валялись пьяные, повелительно подзывая своих господ, а обе женщины носились по дому, угождая им изо всех сил. Пьяны были и они. Пьяны были все. Сулла уступал свое место в общей постели рабам, которые хотели Клитумну и Никополис – на условии, что он воспользуется такими же привилегиями где-нибудь в другом месте. А когда Сатурналии кончались, все возвращалось на круги своя, будто ничего предосудительного вовсе и не случалось.

Но в этот год – первый год своего брака – Сулле выпали совсем другие Сатурналии: он должен был проводить время в соседнем доме, в семействе Гая Юлия Цезаря. Там тоже три дня мир был поставлен с ног на голову: хозяева обслуживали своих рабов, все обменивались маленькими подарками, изводили непомерное множество изысканных блюд и вин. Но – никакой веселой неразберихи. Бедные слуги лежали смирно, что твои статуи, на обеденных ложах и робко улыбались Марции и Цезарю, в то время как те сновали туда и сюда между триклиниумом и кухней; напиваться никто и не думал и уж конечно, никто не смел сказать – не то, чтобы сделать – ничего, что могло быть сочтено неприличным. Потом, когда Сатурналии пройдут и все в доме вновь встанет на свои места.

Гай Марий и Юлия тоже присутствовали и, казалось, находили удовольствие в этой скучище. Оно понятно, – подумал Сулла с обидой; Гай Марий из кожи вон лезет, чтобы казаться своим, таким же, как зануда Цезарь.

– Какое это было удовольствие! – сказал Сулла, когда в последний вечер он и Юлилла распрощались с Цезарями. Он научился осторожности: никто, даже Юлилла, не заметил в его голосе сарказма.

– Да, было неплохо, – согласилась Юлилла, следуя за Суллой в их дом, где – в отсутствие господина и госпожи – рабы получили трехдневный отдых.

– Рад, что тебе это нравится, – сказал Сулла, запирая ворота.

Юлилла вздохнула и потянулась:

– А завтра обед в честь Красса Оратора. Признаюсь, я очень его жду.

Сулла остановился на середине приемной и, обернувшись, посмотрел на нее.

– Ты туда не пойдешь, – сказал он.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Только то, что сказал.

– Но… но… Я думала, жен приглашают тоже! – она собиралась заплакать.

– Некоторых… Тебя – нет.

– А я хочу! Все об этом говорят, все мои подруги так завидуют – ведь я уже сказала им, что иду!

– Тем хуже. Ты не пойдешь, Юлилла.

Один из домашних рабов встретился им у двери кабинета, немного пьяный.

– О, хорошо, что ты дома! – сказал он, пошатываясь. – Принеси-ка вина, да побыстрее!

– Сатурналии окончились, – мягко заметил Сулла. – Иди-иди, дурак.

Раб отошел, на глазах протрезвев.

– Почему у тебя такое мерзкое настроение? – спросила Юлилла, когда они вошли в спальню.

– Нормальное настроение, – сказал он, и, обняв ее сзади, начал ласкать.

Она вырвалась:

– Оставь меня в покое!

– Ну, что такое?

– Я хочу пойти на обед к Крассу Оратору!

– Нельзя.

– Почему?

– Потому что, Юлилла, этот обед не из тех, которые одобрил бы твой отец. И жены, которые туда пойдут, не из тех женщин, которых одобрил бы твой отец.

– Я больше не во власти отца. Могу делать все, что хочу.

– Неправда. Сама знаешь – неправда. Отец передал тебя в мои руки. А я говорю, что ты не пойдешь.

Ни слова не говоря, Юлилла подняла с пола свою одежду и накинула ее. Потом повернулась и вышла из спальни.

– Этим ты ничего не добьешься! – крикнул Сулла ей вслед.

Утром жена была холодна с ним, но он не обращал на это внимания. Когда же он отправился к Крассу Оратору, ее нигде не могли найти.

«Избалованная девчонка», – сказал он самому себе.

Самого Суллу ничуть не прельщала перспектива побывать в богатом особняке акционера Квинта Грания, который давал обед. Получив приглашение, он был весьма польщен, представляя, что это станет увертюрой к дружеским отношениям с кругом молодых сенаторов. Но затем узнал, что говорит людская молва об этом обществе и понял, что приглашен из-за своего темного прошлого – так сказать, экзотическое украшение, призванное оживить аристократический круг.

Теперь, бредя по улице, он мог лучше представить себе, какая ловушка захлопнулась, когда он женился на Юлилле и вошел в круг равных ему по рождению. Да, ловушка! И освободиться невозможно, пока живешь в Риме. Красс Оратор – другое дело. Красс – при его положении – ничем не рисковал, отправляясь на обед, созванный нарочно, чтобы бросить вызов эдикту его собственного отца об ограничении расходов; он мог позволить себе роскошь притворяться, что вульгарен, невоспитан.

Войдя в просторную гостиную Квинта Грания, Сулла увидел Колубру. Та улыбалась ему поверх позолоченного и украшенного драгоценностями бокала. Она сделала приглашающий жест, похлопав по ложу рядом с собой. Да, я прав, я здесь – как диковинная зверушка… Он ответил Колубре сияющей улыбкой и позволил толпе подобострастных рабов заняться своей персоной.

Торжество обещало быть многолюдным. На ложах разместится человек шестьдесят. Какой праздник – Красс Оратор входит в трибунат плебса! Но, думал Сулла, устраиваясь на ложе рядом с Колуброй, Квинт Граний не имеет ни малейшего представления о том, как принимать гостей по-настоящему…

Уходя отсюда через шесть часов – немного раньше других гостей – он был пьян. Маятник его настроения качался от довольства судьбой к ужасной подавленности. Вот уж не думал он, заняв наконец подобающее положение в обществе, что снова это испытает. Он был ужасно расстроен, чувствовал бессилие и внезапно осознал, – невыносимое одиночество. Всей душой и всем телом он жаждал оказаться в компании близкого по духу и любящего человека, который мог бы вместе с ним повеселиться, не зависел бы от тайной корысти, был бы целиком его. Ему живо представились черные глаза, черные кудри и… самая милая в мире попочка.

И будто на крыльях полетел он к жилищу актера Скилакса. Неблагоразумно? Глупо? Не имеет значения! Пусть даже Скилакс дома. И все, что ждет там Суллу – чашка разбавленного вина да треп со Скилаксом. Хоть взор отдохнет, и душа порадуется при виде милого мальчика. Никто ни в чем не сможет его упрекнуть. Невинный визит, не более того.

Но Фортуна все еще улыбалась ему. Метробиус был один! Скилакс оставил его дома в наказание, сам же ушел к своим друзьям, жившим в Антиуме. Такая радость! Обоих переполняли любовь, страсть, тоска. И Сулла, утолив страсть и голод, усадил мальчика к себе на колени, обнял его и чуть не заплакал.

– Я провел слишком много времени в этом мире, – сказал он. – О, боги, как жалко, что я этот мир потерял!

– Мне так не хватает тебя! – сказал мальчик, прижимаясь к Сулле.

Наступило молчание. Метробиус чувствовал, как Сулла судорожно вздрагивает от сдерживаемых рыданий. Увидеть бы, как Сулла проливает слезы… Но мальчик знал: слез не будет.

– В чем дело, милый Луций Корнелий?

– Все мне надоело. Эти люди наверху так лицемерны, так скучны – прямо смерть! Хороший тон и хорошие манеры, когда они в обществе. И грязные удовольствия втихую, когда они думают, что их никто не видит. Этим вечером мне трудно скрыть презрение.

– Я думал, ты счастлив…

– Я тоже так думал, – сказал с отвращением Сулла, и вновь воцарилось молчание.

– Почему ты пришел сегодня?

– О, я был на званом обеде.

– Ничего хорошего?

– Ни для тебя, ни для меня – ничего. Но по их-то мнению, обед был блестящий. Все, чего хотелось мне – посмеяться. Но по пути домой я понял, что мне не с кем и поделиться. Не с кем!

– Кроме меня… Так ты мне расскажешь?

– Знаешь, кто такие Лицинии Грассии? Метробиус сидел, разглядывая ногти.

– Я – маленький шут, актер, – сказал он. – Что я могу знать о знатных семействах?

– Семья Лициния Грассия столетиями снабжает Рим консулами, иногда – верховными жрецами. Они сказочно богаты, и родятся у них люди двух типов – бережливые и изнеженные. Отец этого Красса Оратора был из бережливых. Он и придумал этот смехотворный закон об ограничении роскоши – ты ведь его знаешь.

– Ни золотых тарелок, ни пурпурных одеяний, ни устриц, ни заграничных вин – да?

– Да. Но Красс Оратор – он, кажется, не ладил с отцом – обожает роскошь. А Квинт Граний, акционер, нуждается в политических услугах Красса Оратора: тот ведь – плебейский трибун. Поэтому Граний устроил сегодня обед в честь Красса Оратора под девизом: «Начхать нам на закон Лициния».

– И поэтому тебя пригласили? – спросил Метробиус.

– Меня пригласили, потому что в высших кругах – в кругах Красса Оратора и Квинта Грания считают меня, видимо, подходящим малым – ведущим жизнь столь же низкую, сколь высоким было рождение. Я думаю, они полагали, что я заголюсь и спою им парочку похабных песенок. А я все это время портил настроение Колубре.

– Колубре?

– Колубре.

Метробиус присвистнул:

– Ты действительно высоко залетел! Я слышал, она требует серебряный талант за иррумацию.

– Возможно. Мне она предложила это бесплатно, – сказал Сулла, ухмыляясь. – Впрочем, я отказался.

Метробиус вздрогнул:

– О, Луций Корнелий, не нажить бы тебе врагов в обществе, к которому принадлежишь по рождению. У женщин вроде Колубры – огромная власть.

На лице Суллы появилось отвращение:

– Тьфу! Нассать на них!

– Это им поди по вкусу пришлось бы, – задумчиво сказал Метробиус.

Шутка удалась, Сулла засмеялся.

– Там было несколько жен – из тех, кто посмелее, с мужьями, заклеванными чуть не до смерти: две Клавдии и одна особа в маске, которая настаивала, чтобы ее звали Аспазией, но которая, я отлично знаю – Луциния, кузина Красса Оратора. Помнишь, раньше я изредка с ней перепихивался?

– Помню, – слегка помрачнел Метробиус.

– Кругом – золото и тирианский пурпур, – продолжал Сулла. – Даже полотенца из тирианского пурпура и расшиты золотом! Надо было видеть, как слуга, улучив момент, когда господин не видит, вытаскивал обычные полотенца, чтобы подтереть пролитое кем-то вино – полотенца из пурпура, конечно, в ход не шли.

– Тебе было неловко, – понял Метробиус.

– Мне было неловко, – подтвердил Сулла со вздохом. – Ложа были инкрустированы жемчугом. Честное слово! И гости корябали их ногтями, чтобы повытаскивать все жемчужины до единой, а потом заворачивали жемчуг в салфетки, расшитые золотом по пурпуру. Учти, там не было ни одного человека, который не мог бы запросто купить то, что он украл.

– Кроме тебя, – Метробиус откинул со лба Суллы прядь волос. – Ты не взял ни одной жемчужины?

– Я бы скорее умер, – Сулла пожал плечами. – Какие-то там речные пузыри…

Метробиус хихикнул:

– Не надо портить рассказ! Мне нравится, когда ты представляешься таким гордым и благородным…

Улыбнувшись, Сулла поцеловал его.

– Это я-то?

– Ты. Что подавали за столом?

– Что угодно. Даже кладовых Грания не хватало для шестидесяти – ой, пятидесяти девяти – ненасытных обжор, каких я когда-либо видел. Каждое десятое яйцо было куриное, зато большинство – с двумя желтками. Остальные яйца были лебединые, гусиные, утиные, яйца морских птиц, и даже яйца с позолоченной скорлупой! Фаршированное вымя кормящих свиноматок. Дичь, откормленная медовыми пирожными, пропитанными фалернским вином высшего качества. Улитки, специально присланные из Лигурии. Устрицы, выловленные из Байи. В воздухе стоял такой аромат перца самых дорогих сортов, что на меня чих напал.

Ему нужно было выговориться, понял Метробиус. В каком странном мире, должно быть, живет теперь Сулла! Совсем не такой он теперь… А каким он, собственно, был? Откуда Метробиусу знать… Сулла ведь не был разговорчив, никогда он не откровенничал. До этого вечера. И надо же – это любимое лицо Метробиусу никогда больше не увидеть. Разве что издали. Удивительно – Сулла с протянутой рукой. Протянутой – за любовью. За пониманием. Как же он, должно быть, одинок!

– А что там было еще? – спросил Метробиус, желая, чтобы он продолжал говорить.

Сулла приподнял одну отливающую золотом бровь, которую давно уже не подкрашивал стибиумом.

– Все же главное, выяснилось, было впереди. Они внесли на плечах, на подушке из тирианского пурпура, на золотом блюде, отделанном драгоценными камнями – гигантскую рыбу из Тибра. Морда – как у пристыженного мастифа. Они обошли весь зал – с большими почестями, чем те, которых удостаиваются двенадцать богов во время лектистерния. Рыба!

Метробиус нахмурился:

– Что за рыба такая?

– Такой тебе не едать. Зато всякий безмозглый гурман из высшего общества просто в экстаз впадает от одной мысли о деликатесной рыбе из Тибра. Их чешуйчатые бока омывают сточные воды, и они до того сыты отбросами, что, учуяв приманку, ею не интересуются. Пахнут они помоями, и на вкус они – помои. Кто ест их – по-моему, ест помои. Но Квинт Граний и Красс Оратор были в восторге и пускали слюни, будто деликатесная рыба из Тибра – нектар и амброзия, а не провонявший дерьмом переросток, недостойный лежать на прилавке рядом с окунем, живущим в свежей воде!

Метробиус едва удержался от тошноты и закашлялся.

– Хорошо сказал! – воскликнул Сулла и засмеялся. – Видел бы ты этих напыщенных дураков, называющих себя лучшими из римлян, когда губы их измазаны вонючей дрянью… он остановился и со свистом втянул воздух. – Ни за что больше не пойду туда. Ни за что, – он вновь остановился. – Я пьян. Гнусные Сатурналии.

– Гнусные?

– Скучные. Мерзкие. Выбирай любое из этих слов. Есть в высшем обществе и другие – не такие, как толпа на обеде в честь Красса Оратора. Другие, Метробиус, но тоже отвратительные. Скучные, скучные, скучные! – Он пожал плечами. – Ничего. На следующий год я буду в Нумидии. Там-то я найду себе применение. Я не могу ждать! Рим без тебя, без моих старых друзей – невыносим.

Его, видимо, пробирала дрожь.

– Я пьян, Метробиус. Мне не следовало бы приходить. Но, если бы только ты знал, как мне хорошо здесь!

– Я знаю только, что здесь хорошо, когда здесь ты, – сказал Метробиус.

– У тебя ломается голос, – удивленно заметил Сулла.

– Уже пора. Мне семнадцать, Луций Корнелий. К счастью, я мал для своего возраста, и Скилакс обучил меня поддерживать голос, чтобы он не садился. Но я иногда забываюсь. Становится все труднее следить за собой. Скоро я начну бриться.

– Семнадцать!

Метробиус вскочил с коленей Суллы и стоял, глядя на него исподлобья серьезным взглядом. Потом протянул ему руку:

– Пойдем! Останься со мной еще чуть-чуть! Уйдешь, когда начнет светать.

Сулла неохотно поднялся.

– Я останусь, – сказал он. – Но только в этот раз. Больше я не вернусь.

– Я знаю, – сказал Метробиус и положил руку своего гостя себе на плечо. – На следующий год ты будешь в Нумидии. И будешь счастлив.

ГОД ЧЕТВЕРТЫЙ (107-й до Р.Х.)

Консульство Луция Кассия Лонгина и Гая Мария I

ГЛАВА I

Пожалуй, никто и никогда не волновался так, вступая в консульство, как Гай Марий: слишком много это для него значило. Впрочем, предзнаменования были благоприятны, и жертвенный бык шел на заклание безропотно, ибо его до отупения перед тем накормили. Торжественный, Марий держался особняком, строго блюдя консульское достоинство. Старший консул, Луций Кассий Лонгин, был невысок и коренаст, тога на нем сидела мешковато, и младший товарищ совершенно его затмил.

Луций Корнелий Сулла шествовал в качестве квестора, сопровождая своего консула Мария и гордясь широкой пурпурной каймой на сенаторской тоге.

Хотя полностью Марий мог вступить в должность лишь в конце января и бразды правления пока оставались в руках Кассия до самых февральских календ, Гай, тем не менее, на следующий же день созвал Сенат.

– В настоящий момент, – сказал он сенаторам, которые дружно явились, ибо Марию доверяли не вполне, – Рим вынужден вести войны сразу на трех направлениях, не считая. Испании. Нам необходимы войска для покорения Югурты, Скордиска в Македонии и германцев в Галлии. Однако за пятнадцать лет, прошедших со смерти Гая Гракха, мы потеряли шестьдесят тысяч солдат в различных битвах. Еще больше вышло в отставку. Пятнадцать лет, повторяю я. Меньше, чем половина жизни одного поколения!

Стояла глубокая тишина. Среди присутствовавших был и Марк Юний Силан, который потерял за последние два года более трети войска. Никто еще не решался назвать эту страшную цифру в стенах Сената. Ясно было, что смелость Мария восстановит против него консерваторов. Ужаснувшись потерям, сенаторы внимали молча.

– Потребного количества солдат мы набрать не можем. Причина проста: у нас больше нет мужчин. Прискорбна нехватка римских граждан и латянян. Еще ужасней нехватка италийцев. Даже призвав мужчин с самого юга Арна, мы едва ли соберем столько, сколько потребуется в нынешнем году. Остается отозвать африканскую армию, хорошо подготовленную и оснащенную, с тем, чтобы все шесть легионов с Квинтом Цецилием Метеллом во главе впредь поступили в распоряжение моего уважаемого коллеги Луция Кассия в Передней Галлии. Македонские легионы столь же хорошо оснащены и, я уверен, по-прежнему будут показывать себя с лучшей стороны под руководством Марка Минуция и его младшего брата.

Марий остановился, чтобы перевести дыхание. Сенаторы молчали.

– Итак, шесть африканских легионов Метелла будет иметь под рукою Луций Кассий. Нужно сказать, что и мне не мешало бы иметь в своем распоряжении легиона четыре. Однако четырех запасных легионов у Рима нет. Нет, впрочем, и одного! Чтобы освежить вашу память, позволю себе повторить, что такое четыре легиона.

Гаю Марию не было нужды заглядывать в записи. Цифры он знал наизусть.

– Пять тысяч сто двадцать пехотинцев в каждом легионе плюс тысяча двести восемьдесят воинов тыла и тысяча рабов. Конница: на две тысячи воинов – столько же тыловиков и рабов для обслуживания лошадей. Таким образом, передо мною встает задача: изыскать двадцать тысяч четыреста восемьдесят пехотинцев, пять тысяч сто двадцать воинов тыла, четыре тысячи рабов и две тысячи тыловиков для конницы.

Он обвел взором Сенат.

– Набрать людей в тыловые части, как и раньше, не составит труда: тут не нужен имущественный ценз, новобранцы могут быть бедны, как поденщики. С конницей также не будет проблем: мы всегда сможем нанять людей в Македонии, Фракии, Лигурии и Заальпийской Галлии. Они сами приведут с собой и обслугу, и лошадей.

Он замолчал, вглядываясь в аудиторию. Вот Скавр и Катул Цезарь, неудачливый кандидат в консулы, вот Метелл Далматийский, Гай Меммий, Луций Кальпурний Пизо Цезоний, Сципион Назика, Гней Домиций Агенобарб… Как отнесутся к его словам эти люди, так отнесется и весь Сенат.

– Силы нашего государства скромны. Прогнав царей, мы отвергли и армию, оплаченную государством. Потому и ввели имущественный ценз для желающих служить, чтобы они сами могли купить себе оружие и снаряжение. Распространили мы этот порядок на всех – на римлян, латинян, италийцев. Кто шел в нашу армию? Только тот, кто имел достаточно, чтобы удовлетворить свое воинское тщеславие. В результате мы стали ограничивать возможности Рима – отказываться от заморских территорий, от присоединения новых провинций. Лишь после разгрома персов мы решили распространить свою власть на Македонию, поскольку жители ее не знают никакой другой системы правления, кроме автократии. Македонию пришлось сделать провинцией, дабы варварские племена не могли безнаказанно опустошать ее побережье, столь близкое к побережью Италии. Разгром Карфагена заставил нас унаследовать его владенья в Испании.

Африканские же колонии Карфагена мы отдали царям Нумидии, оставив себе лишь небольшую территорию вокруг некогда славного города, и то лишь затем, чтобы застраховаться от новых Пунических войн. Посмотрите же, что произошло из-за того, что мы слишком многим одарили нумидийских царей! Теперь нам приходится защищаться от Югурты. Царь Аттал, умирая, завещал нам Азию, но она все еще не вполне наша. Гней Домиций Агенобарб завоевал для нас все побережье между Лигурией и Испанией и с этой стороны обезопасил Рим. Но без новых провинций нам не обойтись.

Он откашлялся. Какое молчание!

– Наши воины подолгу остаются за пределами Италии. Их дома и поля остаются без надежного присмотра, жены им изменяют, дети растут сиротами. Мы ищем новых солдат, но никто из землепашцев, ремесленников, торговцев не соглашается отлучаться от своих дел больше, чем на пять или семь лет. А те, кто погиб? Им нет замены! В Италии больше не найти таких, кто прошел бы через сито имущественного ценза.

Голос его отзывался эхом в древних стенах здания, построенного в царство Тулла Гостилия.

– Правда, со времен второй войны с Карфагеном на ценз смотрели сквозь пальцы. А после того, как мы потеряли армию молодого Карбо, ограничения вообще снизили. Но делалось это тайно и как бы в виде исключения. Что ж, былого не вернешь. Я, Гай Марий, консул Сената и Народа Рима, хочу заявить, что буду теперь набирать солдат – солдат, а не просто лиц мужского пола, мечтающих сидеть дома возле своих жен. Где я собираюсь найти целых двадцать тысяч человек, спросите вы. Ответ прост. Я буду искать их на дне общества, среди тех, кто слишком беден, не имеет ни имущества, ни денег, а зачастую и постоянной работы, среди тех, кто до сих пор был лишен возможности воевать за свою страну, за Рим.

Едва поняв, к чему он клонит, зал глухо зароптал. Теперь же он взорвался возмущенными криками.

Не выказывая раздражения, Марий терпеливо ждал.

Шум начал потихоньку стихать.

– Можете протестовать, можете орать, сколько угодно – до тех пор, пока уксус снова не станет вином! – крикнул Марий, едва стало ясно, что он может быть услышан. – Но будет так, как я сказал! Я не нуждаюсь в вашем согласии, в вашем разрешении. Нет законов, запрещающих мне так поступить. Зато вскоре появится закон, который позволит мне это сделать! Закон, гласящий, что избранный консулом имеет право при нехватке солдат набрать армию из пролетариев. И потому, сенаторы, этот вопрос я выношу на суд Народа Рима!

– Никогда! – закричал Метелл Долматийский.

– Только через мой труп! – кричал Сципион Назика.

– Нет! – возмущался весь Сенат.

– Подождите! – раздался одинокий голос Скавра. – Подождите, подождите! Дайте мне опровергнуть его доводы!

Но никто его не услышал. Стены Курия впервые за время республики стали свидетелями такой бури.

– Ну-ну, продолжайте! – бросил Марий и вышел из Сената в сопровождении квестора Суллы и плебейского трибуна Тита Манлия Манцина.

Толпа на Форуме собралась, чтобы поддержать Мария. Консул и Манцин прошествовали вниз по ступеням Курии и далее через площадь Комитии. Квестор Сулла, патриций, остался на ступенях.

– Слушайте, слушайте! – воскликнул Манцин. – Собрание плебса открыто! Я объявляю контио – открытое обсуждение!

Перед возвышением для ораторов стоял Гай Марий. Сенаторы, высыпавшие на ступени, могли видеть его лишь со спины. Когда большинство из них двинулось вниз, к колоннам Комитии, чтобы смотреть Марию в лицо и, возможно, мешать ему, клиенты и сторонники Мария, собравшиеся на площади, преградили патрициям путь. Вспыхнули потасовки, брызнула кровь, полетели зубы. Но сторонники Мария устояли. Лишь девяти трибунам из плебса было позволено пройти к ростре, где они встали, потупясь, хотя могли бы воспользоваться своим правом вето.

– Народ Рима! Они говорят, что я не могу делать то, что необходимо для защиты и укрепления Рима! – крикнул Марий. – Риму нужны солдаты! Риму очень нужны солдаты! Мы со всех сторон окружены врагами, а сенаторы более расположены обсуждать свои права на власть, чем укреплять Рим! Это они, народ Рима, проливали кровь римлян, латинян и италийцев – солдат Рима. А те, кто не погиб на войне из-за алчности, кичливости или глупости своих военачальников, так искалечены, что уже не могут служить Риму. Но есть и другой источник пополнения наших войск. Я имею в виду римлян и италийцев, которые слишком бедны, чтобы купить себе снаряжение. Настало время, народ Рима, призвать и этих людей на поля воинской славы! Они рождены для большего, чем стояние в очередях за бесплатным хлебом и вином. Неужели бедность делает их бесполезными членами общества? Ни за что не поверю, будто они любят Рим меньше, чем люди состоятельные! Думаю, они любят его куда больше, чем многие уважаемые сенаторы!

Марий простер руки, словно обнимая весь Рим.

– Я пришел к вам, чтобы получить от вас мандат, которого не желает дать мне Сенат! Я прошу у вас права брать на воинскую службу всех пригодных и имеющих к ней призвание, пусть даже из пролетариев. Я хочу, чтобы бесполезные, ничего не значащие люди из пролетариев превратились в легионеров. Я хочу дать им возможность обеспечить свое будущее и будущее своих семей, дать им возможность прославиться и выдвинуться. Хочу, чтобы они вернули себе чувство достоинства. Чтобы осознавали свою роль в укреплении величия Рима!

Он сделал паузу. Площадь смотрела на него молча, жадно взирая на его сияющее лицо, его сверкающие глаза.

– Сенаторы не желают дать тысячам и тысячам этой возможности! И хотят, чтобы я тоже отказался от этой мысли. И почему? Потому что вожди Сената любят Рим больше меня? Нет! Потому что они любят себя, свой класс больше, чем Рим. Вот я и пришел к тебе, народ Рима: дай мне – и Риму – то, чего не хотят дать сенаторы! Предоставь мне капите цензи, народ Рима! Дай мне возможность самым незаметным, самым презираемым вернуть гордое имя римлянина. Дашь ли мне, чего я хочу? Дашь ли Риму то, в чем он так нуждается?

Шумом ответила площадь. Девять трибунов искоса посматривали друг на друга, молча сговорившись не накладывать вето: каждому из них жизнь была дорога.

– Ах, этот Гай Марий, – сокрушался Марк Эмилий Скавр, когда был принят закон Манлия, и консул получил право набирать солдат из самых низов. – Хищник, прожорливый вожак волчьей стаи! Язва на теле Сената! Подумать только: наши полномочия пострадали из-за какого-то нового человека… Что, спрашиваю я вас, может знать Гай Марий о природе Рима, об идее власти? Я, принцепс Сената, за годы, проведенные в этом здании, которое я люблю, которое всегда казалось мне истинным выражением римского духа, не видывал более коварного и опасного человека, чем Гай Марий. Дважды за три месяца он отобрал у Сената его прерогативы и бросил их под ноги плебсу! Сначала он аннулировал наш сенаторский эдикт, дававший Квинту Цецилию Метеллу право и далее командовать войсками в Африке. Теперь, чтобы удовлетворить собственные амбиции, он, используя невежественность черни, выторговал право набирать в войско тех, кто этого недостоин!

На собрание явились почти все: из трехсот сенаторов налицо было двести восемьдесят. Они сидели тремя рядами вдоль стен Курии Гостилия, будто горные гряды со снежными шапками на вершинах. Лишь пурпурные тоги лиц, наделенных особыми полномочиями, вспыхивали яркими пятнами на белоснежном фоне. Десять плебейских трибунов занимали свои места на длинной деревянной скамье, отдельно от всех. Два эдила, шесть преторов и два консула помещались напротив великолепных бронзовых дверей.

Гай Марий сидел рядом с Кассием и слушал Скавра без интереса. Он получил мандат народа. Он мог позволить себе благодушествовать.

– Сенат должен сделать все возможное, чтобы ограничить власть Гая Мария, данную ему чернью. Черни следует напомнить, чем она была и остается – всего лишь скопищем вечно голодных. Нас же, куда более полезных членов общества, даже не спросили. Теперь, по милости Гая Мария, мы оказываемся лицом к лицу с профессиональной армией – толпой людей, не имеющих иного источника доходов и иного рода занятий, кроме убийства. Они будут стоить государству невероятных затрат. Более того, в будущем они смогут возвысить свой голос, требуя от нас удовлетворения своих прихотей, ибо служат-де Риму. Вы слышали волю народа. Теперь мы, Сенат, распорядители римских богатств, должны копаться в государственных сундуках в поисках денег на снаряжение армии Мария. Народ обязал нас и выплачивать солдатам жалование до завершения кампании. Затраты эти неизбежно подорвут экономику государства.

– Чушь, Марк Эмилий! – прервал его Марий. – В римской казне денег больше, чем нужно. Вы никогда их толком не расходовали – только копили.

Лица сенаторов побагровели, поднялся шум. Скавр простер руку, призывая к тишине.

– Да, казна Рима полна, – сказал он. – Как и полагается казне. Несмотря расходы на общественные нужды, она полна. Но бывали времена, когда она пустела. Три войны с Карфагеном привели нас почти к полному краху. Кто даст нам гарантию, что это не повторится? Рим могуч, пока казна его полна.

– Рим будет еще могущественней, если народ сможет платить из своих кошельков, – заявил Марий.

– Неправда, Гай Марий! – воскликнул Скавр. – Народ будет расшвыривать деньги бездумно – эти средства просто выпадут из оборота и не дадут прироста.

Он отошел к своему креслу, откуда все могли его видеть и слышать.

– Говорю вам, избранные мужи, нам следует сопротивляться, как можем, тому, чтобы консул набирал солдат из черни. Народ обязал нас оплачивать армию Гая Мария, но в законе не сказано, что мы должны платить за армию нищих. Вот я и предлагаю: пусть консул сколько угодно созывает под свои штандарты всяких там нищебродов, но когда он обратится к нам, распорядителям римской казны, с тем, чтобы мы оплатили его легионы, сделаем же так, чтобы он отказался от этой затеи. Государство не обязано содержать нищих. Разве не так? Человек, не имеющий средств – лишний человек. Разве тот, кто бесплатно получил от государства тунику, будет заботиться об этой тунике? Нет! Искупавшись, он забудет поднять ее с песка. Он скинет ее у ложа какой-нибудь иностранной потаскухи, которая ночью сопрет эту тунику! И уж конечно он не станет латать то, что досталось даром. Теперь представьте себе, что нас ждет, когда эти люди уже не смогут служить. Обычные солдаты возвращаются к своим домам, к своим деньгам, все это время обраставшим процентами. А когда выйдут в отставку нищие – многие ли из них вернутся к мирной жизни с запасом монет, сбереженных из солдатского жалования? Многие ли сохранят свою долю военных трофеев? Нет, до конца жизни они будут требовать от нас денег, денег, денег, ибо им негде и не на что жить. Вы спросите, что в этом страшного – ведь жить одним днем, без сбережений, сии нищеброды приспособились. Да, но, послужив в легионах, они привыкнут, что государство заботится о них, одевает их, дает им кров. Когда же, выйдя в отставку, они этого лишатся, то примутся возмущаться так, будто их ограбили. Найдем ли мы тогда средства, чтобы выплачивать им пенсию? Этого нельзя допустить! Я повторяю, избранные мужи: мы должны отбить у черни желание записываться в солдаты. Не дадим же денег на содержание армии!

Марий не уклонился от спора.

– Что за бабий визг, будто в гареме восточного сатрапа! Не ожидал от вас я такого, Марк Эмилий. Как вы не понимаете? Величие Рима немыслимо без усилий его жителей, даже тех из них, кто никогда не имел права голоса. Умножая шеренги бойцов, мы истощаем ряды земледельцев и ремесленников – особенно отдавая их под начало таким несостоятельным военачальникам, как Карбо и Силан… Ах, вы здесь, Марк Юний Силан? Прошу прощения, я вас не обидел? Почему вы не хотите набрать армию из тех, кто был до сих пор нужен Риму, как собаке – пятая нога? Единственно потому, что придется зачерпнуть из казны? Глупо и недальновидно! Хорошие воины способны вернуть казне золото сторицей. Вас беспокоит необходимость платить им пожизненно? Есть иной выход, избранные мужи. Отдайте им в пользование этим воинам часть государственных земель. Они могут возделывать свои земли или продать их. Это и будет им пенсией. Земледелие оживится. Разве это плохо?

Сенаторы в негодовании повскакали со своих мест, и Луций Кассий Лонгин почел за лучшее прервать заседание, распустить избранных мужей по домам.

Марий и Сулла изыскали потребное количество воинов и рабов, чтобы сколотить армию.

– Мы на верном пути, Луций Корнелий, – довольный, говорил Марий Сулле. – Гая Юлия, нашего тестя, я попросил заняться снабжением армии, пусть подготовит контракты на поставку вооружения и припасов. В Африку послано за его сыновьями, они пригодятся. Не думаю, чтобы Секст или Гай-младший были хорошими командирами, но подчиненные они отличные – умные, трудолюбивые и преданные.

Он повел Суллу в свой кабинет, где поджидали двое. Один – сенатор лет тридцати, чье лицо было Сулле смутно знакомо, второй – паренек лет восемнадцати. Марий представил их своему квестору:

– Вот, Луций Корнелий, – это Авл Манлий. Я попросил его быть моим легатом.

Что ж, мысленно согласился Сулла, патриций Манлий будет полезен: у него повсюду друзья и клиенты.

– А этот молодой человек – Квинт Серторий, сын моей кузины, Марии Нерсийской, всеми прозываемой Рия. Ему я предложил быть моим доверенным лицом.

Он из сабинян, – отметил Сулла; сабинян в армии высоко ценили – они славились мужеством и неукротимостью духа.

– Итак, пришло время действовать, – сказал Марий, более двадцати лет вынашивавший свои идеи военной реформы. – Распределим обязанности. Авл Манлий, вы позаботьтесь об оплате мулов, повозок, обмундирования, нестроевых солдат, всем снаряжением легионов – от фуража до артиллерии. Мои шурины, два Цезаря, вам помогут. К концу марта вы должны быть готовы отплыть в Африку. Можете рассчитывать на любую помощь, какая только потребуется. Скажем, я мог бы поискать нестроевых.

Юный Серторий восхищенно смотрел на Мария. Впрочем, Сулла самим Серторием восхищался куда больше. Он непрочь бы сам заполучить юношу в свои доверенные лица. Пожалуй, Серторий не был сексуален, но в нем чувствовалась сила, удивительная для столь нежного возраста. К зрелости он наверняка обретет физическое совершенство. Пара замечательных карих глаз притягивала Суллу.

– Сам я намерен отплыть в конце апреля с первой группой солдат, – продолжал Марий, поглядывая на Суллу. – Тебе, Луций Корнелий, придется набрать легион окончательно, в том числе и конницу. Счастлив буду, если к концу квинтилия управишься. Ты, Квинт Серторий, тоже без дела не останешься.

Парень улыбнулся:

– Это хорошо. Я бездельничать не люблю, Гай Марий.

Желающих записаться в армию оказалось множество. Рим не видывал ничего подобного. Кто б мог подумать, что военная слава так манит тех, кого, казалось, может выманить на площадь лишь весть о бесплатных зрелищах.

За считанные дни набралось потребное количество римлян. Но Марий отклонил предложение прекратить набор в легионы.

– Если они хотят, чтобы их взяли в армию – возьмем, – сказал он Сулле. – У Метелла ведь шесть легионов. Почему бы и мне не располагать шестью? Особенно если государство нашло на это средства… Будь я проклят, если, Скавру вопреки, Риму еще не пригодится парочка лишних легионов. До конца нынешнего года войну нам не завершить. Пусть же резервное войско пока готовится к боям. Хорошо, что эти шесть легионов будут состоять не просто из италийцев, но именно из римских граждан. Они станут примером для всей Италии. Глядишь, и за стенами Рима мы сможем впредь набирать войско из пролетариев.

Подготовка шла без отступлений от плана. В конце марта Авл Манлий был уже на пути из Неаполя в Утику. За ним следовали мулы, катапульты, оружие, повозки и все, без чего немыслима армия. Когда Авл Манлий высадился в Утике, корабли вернулись за Гаем Марием, который погрузился на суда с двумя легионами. Сулла же остался в Италии, чтобы набрать еще четыре легиона и конницу. В Предальпийской Галлии, у истоков Падуса, он навербовал опытных всадников из галло-кельтских племен.

Марию пришлось ввести в армии некоторые новшества, связанные с пролетарским составом своих частей. Люди эти не имели достаточной военной подготовки. Многие годы римляне делили войско на подразделения, называемые манипулами. Манипула была хороша для обучения новичков. Существовали еще и когорты – численностью превосходившие манипулы втрое. Сводить необученных воинов в когорты было бессмысленно: кто бы взялся управлять такой массой недисциплинированных неумех? Словом, когорты отмерли. Армия делилась теперь лишь на манипулы.

Да, непросто было сделать солдат из пролетариев. Прежние солдаты были обучены чтению и счету, так что могли разобрать номера, буквы и символы на воинских знаках подразделений. Нынешние же ни букв, ни цифр не знали. Сулла придумал разбить солдат на восьмерки – каждая во главе с грамотеем, которому предписывалось обучить товарищей всему, что знал сам. Прежде всего, чтобы разбирали надписи на штандартах, а уж по возможности – читали и писали. Но успехи были невелики. Разве что зимою, в период дождей, когда военные действия будут приостановлены, удастся довести дело до конца.

Тогда Марий изобрел простые и весьма выразительные знаки различия для легионов. Каждый легион получил серебрянную фигуру орла с распростертыми крыльями. Нести сей знак должен был особый воин, облаченный в львиную шкуру и с серебряным оружием в руке. Каждый солдат, – так требовал Марий, – должен поклясться, что скорее погибнет, чем позволит врагу захватить орла.

Он знал, что делает. Полжизни проведя в армии, он лучше аристократов понимал простого солдата. Низкое происхождение заставило его много повидать в этой жизни; выдающийся ум давал ему возможность делать из увиденного выводы. И потом, он имел время подумать – в отличие от тех, кто смолоду окунулся в политику.

Квинт Цецилий Метелл всегда славился тем, что руководствуется разумом. Однако, узнав о перевороте, совершенном Марием, и о том, что он больше не руководит африканской кампанией, Метелл словно помешался: плакал и причитал, рвал волосы на голове и раздирал грудь ногтями. И не только у себя в кабинете, но и прямо на рыночной площади Утики – к удовольствию праздных зевак. Даже когда первый всплеск страстей утих и Метелл затворился в своей резиденции, одно упоминание имени Мария снова вызывало у него бурный поток слез.

Письмо от старшего консула Луция Кассия Лонгина отчасти ободрило его. Несколько дней Метелл посвятил отправке своих шести легионов обратно в Италию. Ему удалось добиться от них согласия продолжать службу под началом Луция Кассия, который, по собственному признанию, предпочитал иметь дело с германцами в Заальпийской Галлии, чем воевать в Африке, как Марий, – практически без настоящей армии.

В конце марта Метелл привел в Утику все свои шесть легионов. Расположиться он решил в порту Хадрументум, что в сотне миль к югу от Утики. Здесь и узнал, что Марий прибыл, дабы принять на себя командование. В Утике же Метелл оставил Публия Рутилия Руфа, чтобы тот встретил нового командующего.

Так что, когда Марий высадился в порту, именно Рутилий приветствовал старого друга на пристани.

– А где Свинячий Пятачок? – поинтересовался Марий по пути в правительственный дворец.

– В Хадрументуме. Изображает из себя мраморную статую героя: дал обет Юпитеру Громовержцу, что не увидит тебя и не заговорит с собой.

– Вот идиот! – усмехнулся Марий. – Ты получил мои письма о капите цензи и о новых легионах?

– Конечно. Авл Манлий, прибыв сюда, прожужжал мне все уши. План блестящий, Гай Марий, – сказал Руф безрадостно.

Марий взглянул на него с удивлением.

– Да-да, дружище. Они заставят тебя поплатиться за смелость. Ох, как ты поплатишься!…

– Ну, нет. Я поставил их на место, как и хотел. И, клянусь всеми богами, им уже не оправиться – до самой моей смерти! Я собираюсь смешать сенаторов с пылью, Публий Рутилий.

– Ничего у тебя не выйдет. Кончится тем, что Сенат смешает с пылью тебя.

– Никогда!

Переубедить друга Публий Рутилий не смог.

Утика выглядела великолепно. Оштукатуренные дома, отмытые зимними дождями, цветущие деревья, пестро одетые люди. От небольших площадей расходились уютные улочки, тенистые, чистые. Как и во всех римских, греческих, ионических и пунических городах, здесь была отличная система сточных канав и водопроводов, имелись общественные бани. Вода в город поступала по акведукам, живописно перекинувшимся через горы.

– А ты, Публий Рутилий? Чем ты предполагаешь заняться? – спросил Марий, когда они расположились в кабинете наместника, забавляясь тем, как бывшие приспешники Метелла пресмыкались теперь перед новым командующим. – Не хотел бы ты остаться в качестве моего легата? Высшего поста я Авлу Манлию не предлагал…

Рутилий тряхнул головой.

– Нет, Гай Марий. Поеду домой. Хватит с меня Африки. Откровенно говоря, мне вовсе не хочется видеть Югурту в цепях. А теперь, когда за дело взялся ты, развязка близка… Нет, я соскучился по Риму. Хочу навестить друзей. Хочу вернуться к своим рукописям.

– А если когда-нибудь в будущем я попрошу тебя занять рядом со мной пост консула?

– Опять что-то затеваешь?

– Мне напророчили, Публий Рутилий, что я буду консулом не меньше семи раз.

Может, другой и рассмеялся бы. Но Публий слишком хорошо знал своего друга.

– Заманчивые перспективы обещаны тебе… В способностях твоих я не сомневаюсь. Хотел бы я разделить с тобой твою славу? Конечно же. Сочту это даже обязанностью – чтобы возвысить свой род. Только, когда понадоблюсь, предупреди меня, Гай Марий, загодя. Скажем, за год.

– Так и сделаю.

Юлилла родила в июне – слабую семимесячную девочку. А в конце квинтилия сестра ее, Юлия, произвела на свет крупного, здорового братца для маленького Мария.

Недоношенная малышка Юлиллы выжила, а младшенький Юлии умер, когда секстилий обрушил на холмы Рима нескончаемые дожди, и вспыхнула эпидемия лихорадки.

– Девочка – это хорошо, – сказал Сулла жена. – Но прежде, чем я отправлюсь в Африку, ты должна снова понести. И на этот раз у нас будет мальчик.

Разочарованная рождением дочки, Юлилла с энтузиазмом взялась за дело.

– В конце концов, у нас уже есть невеста, – сказала она сестре осенью, после смерти второго сына Юлии, зная, что вновь беременна. – Надеюсь, второй будет мальчиком.

Убитая горем, Юлия не могла понять сестру. Марция говорила, что замужество сильно испортило Юлиллу. Возможно, мать судила слишком строго. Но взаимопонимание между сестрами действительно было утрачено. Оставалось удивляться, что росла рядом с той, которая кажется теперь совершенно чужой женщиной.

Юлиллу никогда нельзя было назвать некрасивой. Ее красили сказочно-медные волосы, грация, веселый нрав. Теперь же вокруг глаз ее появились круги, глубокие морщины легли у крыльев носа, уголки рта горестно опустились. Она выглядела уставшей, измученной, неспокойной. Жалобные интонации слышались в ее голосе. Поймав себя на этом, она тут же раздражалась.

– Вино у тебя есть? – неожиданно спросила Юлилла.

Юлия посмотрела на нее удивленно. Как можно пить в ее положении! В кругу Юлиев это считалось нетерпимым. Возмутительно – слышать от собственной двадцатилетней сестры вопрос о вине, да еще с утра пораньше!

– Конечно, вино у меня есть, – ответила Юлия.

– Я бы непрочь выпить.

Юлилла знала, что терять ей нечего. Любовь семьи она уже потеряла. Все, все против нее! И Юлия, жена консула, внезапно ставшая одной из самых уважаемых римских матрон. Ни одного неверного шага не сделала Юлия в жизни. Гордая своим положением, влюбленная в своего дорогого Гая Мария и любимая им, образцовая жена, образцовая мать… Противно!

– Ты всегда пьешь по утрам? – как можно более равнодушно осведомилась Юлия.

– Ну, Сулла пьет, нужна же ему компания.

– Сулла? Ты называешь его этим прозвищем? Юлилла улыбнулась:

– Юлия, как ты старомодна! Конечно, называю. Мы, знаешь ли, не в Сенате живем. Все в нашем кругу пользуются прозвищами. Это же нормально. Да и Сулле нравится, когда я так его называю. Он говорит, что, когда к нему обращаются – Луций Корнелий – он чувствует себя столетним стариком.

– Наверное, я действительно старомодна, – сказала Юлия без упрека. Внезапная улыбка сделала ее моложе и красивее сестры. – Впрочем, мне простительно: ведь у Гая Мария нет прозвища!

Принесли вино. Юлилла плеснула в бокал, проигнорировав воду.

– Это меня и удивляет, – сказала она, сделав большой глоток. – Ну, уж после победы над Югуртой у него обязательно какое-нибудь прозвище да появится. Просил же Метелл у Сената права в дни триумфа по случаю победы над Югуртой именоваться Нумидийцем. Нумидиец! Гаю Марию это подошло бы больше.

– Метелл Нумидиец… – повторила Юлия. – В дни триумфа… Он наубивал в Нумидии достаточно народу. И если захочет, чтобы его называли Нумидийцем, а Сенат позволит, так ведь и будет, разве нет? Гай Марий говорит, что простое латинское имя, данное ему отцом, само по себе хорошо. Есть лишь один Гай Марий. А Цецилиев Метеллов могут быть и десятки. Увидишь: моему мужу не понадобится прозвище, чтобы его ни с кем не путали. Он намерен быть Первым человеком в Риме.

– Неплохое вино, сестра, – отметила Юлилла. – Вижу, у Мария хватает денег на удовольствия.

Второй бокал она пила мелкими глотками, смакуя вкус.

– Значит, любишь Гая Мария? Пересилив стыд, Юлия ответила:

– Конечно, люблю. И очень за него переживаю. А что тут особенного? Разве ты не любишь Луция Корнелия?

– Люблю. Но не стану страдать от его отсутствия. В конце концов, пока он будет вдали от дома, мне не придется снова быть беременной, после того, как родится этот, – она раздраженно фыркнула. – Мне нравится быть свободной и ходить налегке. Ненавижу таскать тяжести!

Юлилла постаралась укротить гнев.

– Это дело жены – вынашивать детей, – сказала она холодно.

– Ну и плохо, что женщина не может сама выбирать себе занятие, – сказала Юлилла, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза.

– Ты все смеешься! – рассердилась Юлия.

– А, ладно: жить своим умом куда как опасней, – сказала Юлилла, начавшая пьянеть. – Не будем ссориться, Юлия. Достаточно и того, что мама считает меня недостойной дочерью и сестрой…

Да, Юлия понимала: Марция никогда не простит Юлилле истории с Суллой. Гнев их отца быстро прошел, и Цезарь снова окружил дочь теплом и вниманием. А мать – нет. Бедная Юлилла! Неужели Сулле и вправду нравится, когда жена с ним за компанию пьет по утрам вино? Или Юлилла придумала это себе в оправдание? Впрочем… Сулла! От него всякого можно ожидать.

Сулла прибыл в Африку в конце первой недели сентября с оставшимися двумя легионами и двумя тысячами великолепных кельтских кавалеристов.

Марций, занимавшийся планированием рейда в Нумидию, принял его ласково и тут же загрузил работой.

– Я возьму Югурту в сезон дождей, – сказал Марий. – И даже не использую всех своих войск. Ты здесь – и увидишь все, Луций Корнелий.

Сулла передал ему письма от Юлии и Гая Юлия Цезаря.

– И прими мои соболезнования в связи с потерей вашего маленького сына, Марка Мария, – сказал он, чувствуя неловкость за то, что его недоношенная дочь Корнелия выжила.

Тень пробежала по лицу Мария, но он тут же взял себя в руки.

– Спасибо, Луций Корнелий. Хорошо, что у меня есть еще маленький Марий. Ты оставил мою жену и сына здоровыми?

Да, как и всех Юлиев Цезарей.

– Хорошо! – на этом разговоры о личном были закончены.

Марий отложил почту на край стола и перешел к доске с огромной картой на телячьей коже.

– Мы как раз разрабатываем план захвата Нумидии. Через восемь дней трогаемся в Капсу.

Сулла понимающе кивнул.

– Предполагаю, Луций Корнелий, что ты, хоть и пробыл все лето в Италии, но карту Утики изучил. Учти – солнце Нумидии еще беспощадней здешнего. Ты здесь сгоришь, как сухое дерево.

И правда: очень белая, очень нежная кожа Суллы немало перенесла, пока он месяцами кружил по Италии. Однако в Африке его ждал солнечный ожог. Впрочем, последствия были уже незаметны, и кожа Суллы была лишь немногим темнее, чем обычно. Только руки и ноги по-настоящему загорели.

Прихлебывая вино, Марий сказал:

– Луций Корнелий, мне самому вечно что-нибудь мешало, когда в семнадцать лет я впервые возглавил легион. Поначалу я был чересчур мал и костляв, потом – слишком долговяз и неповоротлив… Так что я понимаю, какие неудобства доставляет тебе твоя белая кожа. Главное – здоровье и умение командовать. На остальное – наплевать. Не бойся жары. Закутайся во что угодно: в женскую шаль, покрывало, золототканую вуаль – что под руку попадет. Ничего постыдного тут нет. И еще: рекомендую использовать какую-нибудь мазь или масло.

Сулла поежился и усмехнулся:

– Ты прав, совет отличный. Сделаю по-твоему, Гай Марий.

– Вот и хорошо.

Они помолчали. Марий выглядел озабоченным. Нет, не из-за Суллы, квестор это понимал. Да разве Суллу не те же самые мысли тревожили? Разве не думал о том же весь Рим?

– Германцы? – спросил Сулла.

– Германцы, – Марий потянулся за кубком с основательно разбавленным вином. – Откуда они явились, Луций Корнелий, и куда направляются?

Сулла вздрогнул.

– Они идут на Рим, Гай Марий. Мы это чувствуем. Возможно, такова воля Немезиды. Откуда идут – не знаем. Все знают, что дома у германцев нет. Страшно подумать, что они могут вознамериться сделать наш дом – своим.

– Дураки они будут, если на это решатся, – мрачно сказал Марий. – Это разведка боем, Луций Корнелий. Они собираются с силами. Да, они – варвары, но распоследний варвар знает: тому, кто захочет поселиться на берегу Средиземного моря, придется иметь дело с Римом. Значит, столкновение с германцами неизбежно.

– Согласен. И понимаем это не только мы с тобой. Весь Рим в тревоге и страхе. Наша победа в Африке тут не поможет. Многое говорит в пользу германцев. Есть среди римлян такие – даже в Сенате – которые говорят, что судьба Города предрешена. А некоторые вообще объявляют германцев посланцами разгневанных богов, явившимися творить суд.

– Не суд, нет. Проверка наших сил, – Марий отставил кубок. – Расскажи, что знаешь, о Луций Кассии. Официальные депеши скупы.

Сулла состроил гримасу.

– Ну, Кассия взял шесть легионов, вернувшихся из Африки с Метеллом. Кстати, как тебе нравится его прозвище – «Нумидиец?».. И все они направились вниз по виа Домициа к Нарбо. Цели своей они достигли в начале квинтилия, через восемь недель перехода. Благодаря Метеллу Нумидийцу ни один человек не остался в Африке, так что с Кассием – две когорты, в составе которых сорок тысяч пехотинцев, да немалая кавалерия, которую они прихватили по пути в Галлию, более трех тысяч конников. Большое войско.

– Там были крепкие ребята, – кивнул Марий.

– Я знаю. Я их видел, когда они двигались через долину Падуса. Я в то время набирал конницу. Не поверишь, Гай Марий, но до того я ни разу не видел римскую армию на марше: ряд за рядом, с полным вооружением, в сопровождении нескончаемых обозов. Никогда не забуду этого зрелища! И тем не менее… Германцы, похоже, нашли общий язык с вольками-тектосагами, которые уступили им земли к северу и востоку от Тулузы.

– Мне всегда казалось, что галлы столь же удивительный народ, как и германцы. Но ведь они не одной крови… Почему же вольки-тектосаги обошлись с германцами, как с родственным племенем? Ведь вольки – не то что настоящие жгаллы, волосатые дикари. Вольки всегда жили вокруг Тулузы, по крайней мере, с тех пор, как мы завоевали Испанию. Они знали греческий, они торговали с нами. Почему же они заключили союз?

– Не знаю. И никто не знает.

– Прости, что прервал. Продолжай.

– Луций Кассий двинулся маршем по побережью вдоль дороги, проложенной Гнеем Домицием, и вывел свою армию на поле сражения недалеко от самой Тулузы. Тектосаги выступили против нас с галлами вместе, так что Кассий столкнулся с большой силой.

Но он заставил врагов сражаться в открытом поле и победил. Варвары бежали прочь от Тулузы, – он замолчал, отхлебнул вина и поставил кубок на стол. – Слышал я об этом от Попиллия Лена. Тот прибыл из Нарбо морем незадолго до того, как я отплыл.

– Пришли известия, что Кассий преследует бегущих варваров, – подсказал Марий.

Сулла кивнул:

– Верно. Они рванулись по обеим берегам Гарумны на запад. Отступали от Тулузы в полной неразберихе. Полагаю, Кассий начал их презирать, увидев это. Иначе не бросил бы армию в погоню. Он никогда так не делал.

– И уж конечно он не заставил легионы придерживаться правил боевого построения, – скептически заметил Марий.

– Нет. Отпустил их в погоню. Снаряжение следовало за легионами. И все, что он захватил у германцев, побросавших свои повозки, – тоже. Сам знаешь, дороги, вымощенные римлянами, заканчиваются в Тулузе. Так что дальше вниз по Гарумне путь труднее. И больше всего Кассия беспокоила сохранность обозов.

– Что же он не оставил снаряжение в Тулузе? Сулла пожал плечами:

– Вероятно, не доверял волькам-тектосагам. Как бы то ни было, пока он переправился через Гарумну у Бурдигалы, галлы и германцы получили по меньшей мере дней пятнадцать, чтобы подготовиться. За это время они как следует окопались у Бурдигалы. А это – не обычные кельтские укрепления. Там много оборонительных сооружений и целый арсенал. Местные племена не желают видеть римскую армию на своих землях, поэтому они помогали германцам и кельтам чем только могли – снабжали войска, впустили их в Бурдигалу… Вобщем, враг подготовил настоящую западню для Луция Кассия.

– Дурак! – сказал Марий.

– Наша армия встала лагерем несколько на восток от Бурдигалы. Решив атаковать укрепления.

Кассий оставил все снаряжение в лагере под защитой части своих солдат. Четверть или около половины легиона… Прошу прощения, я имею в виду – пять кагорт. Извини, я постараюсь усвоить наконец терминологию!

Марий улыбнулся:

– У тебя получится, Луций Корнелий, обещаю. Но продолжай, продолжай.

– Кажется, Кассий был вполне уверен, что этого хватит. Так что отправился с основными силами к Бурдигале. Не сплотив рядов, не строя армию в каре, не выслав вперед дозоры. И армия попала в ловушку. Германцы и кельты буквально разметали ее. Сам Кассий пал в сражении, его старший легат – тоже. Говорят Попиллий Лен насчитал тридцать пять тысяч убитых римлян.

– Попиллий Лен, я так понимаю, оставался руководить обороной лагеря?

– Да. Он слышал шум сражения, разносившийся на мили вокруг. Да и лагерь был с подветренной стороны. Первое, по чему он догадался о разгроме, была горстка наших, бежавших с поля битвы к лагерю. Он продолжал ждать остальных, но никто больше не появлялся. Зато показались германцы и кельты. Он говорил, что их были тысячи и тысячи. Как лава, они затопили землю – поток ликующих варваров, с головами римлян у седел, все исполинского роста, волосы у них клочьями свисают на плечи, у других смазаны каким-то клеем и стоят дыбом… ужасное зрелище, говорил Лен.

– Что ж, мы еще и не то увидим, Луций Корнелий, – мрачно констатировал Марий. – А дальше?

– Конечно, Лен мог бы вступить с ними в бой. Но зачем? Он посчитал, что важнее – спасти остаток армии, который еще пригодится в будущем. И потому поступил так: поднял белый флаг и вышел вперед, дабы встретиться с вождями варваров. Они пощадили его. И всех его людей – тоже. А потом, чтобы показать нам, что считают нас всего лишь алчным сбродом, бросили даже нашу поклажу! Забрали лишь свое имущество из обозов, захваченных Кассием, – Сулла перевел дух. – Они еще и жестоко надсмеялись над Попиллием Леном и его солдатами: как почетный экскорт проводили их до Тулузы и оттуда спровадили в Нарбо.

– Слишком часто в последнее время мы становимся посмешищем, – Марий угрожающе сжал кулаки.

– Из-за этого-то в Риме на Попиллия Лена обрушилась волна ярости. Он сказал мне, что собирается отстаивать свои права. Но сомневаюсь, что из этого что-нибудь выйдет. Полагаю, ему лучше будет, прихватив все свое добро, отправиться в изгнание.

– Вот это – благоразумно. И пусть не медлит, а не то государство просто конфискует его имущество. – Марий взглянул на карту. – Но нам, Луций Корнелий, судьба Кассия не грозит. Мы ткнем Югурту в грязь лицом. А потом отправимся просить у народа разрешения на войну с германцами.

– Вот за это, Гай Марий, я бы выпил! – заявил Сулла, наполняя кубок.

Поход на Капсу оказался успешным. Даже успешней, чем ожидалось. А все – благодаря блестящему руководству Мария. Его легат Авл Манлий /коннице которого Марий не вполне доверял, поскольку в ее рядах было несколько разведчиков-нумидийцев / во всеуслышание заявил, что цель похода – всего лишь заготовка фуража. Это и обмануло Югурту.

Марий со своей армией уже появился у стен Капсы, а царь полагал, что римляне – за сотни миль отсюда. Никто не оповестил его, что Марий пересек пустыню между рекой Баград и Капсой. Когда караульные увидели перед собой море медных шлемов, население сдалось без боя. Самому же Югурте вновь удалось сбежать.

Настало время проучить Нумидию, и особенно Гаэтули, решил Марий. И несмотря на то, что Капса добровольно открыла перед римлянами ворота, отдал город на разграбление своим солдатам… Ни мужчины, ни женщины не спаслись от меча. Богатства горожан были взгромождены на телеги. Затем Марий предусмотрительно отвел свои войска из Нумидии на зимние квартиры еще до того, как начались зимние дожди: армия заработала право на отдых.

Марий с удовольствием отписывал в Сенат /и отсылая письма Гаю Юлию Цезарю/ о мужестве и высоком духе своей небольшой армии. Противопоставляя свой успех неудаче Луция Кассия Лонгина, он не преминул заметить, что Риму не мешало бы иметь больше армий, собранных из числа неимущих.

Ближе к концу года Публий Рутилий Руф писал Гаю Марию:

«Ах, как много вижу я вокруг лиц, раскрасневшихся от удовольствия! Тесть твой зачитывает твои письма так зычно, что даже глухой услышит. Метелл Свинячий Пятачок – известный ныне как Нумидиец – совсем убит. «Нет правды на земле!» – молвил он, выслушав очередное послание. На что я заметил ему вкрадчиво: «Хорошо сказал, Квинт Цецилий: существуй на земле правда, не называться бы тебе Нумидийцем!» Ему это не понравилось, зато Скавр так и зашелся от смеха. Говори о скавре что хочешь, но в чувстве юмора ему не откажешь, и в умении поиздеваться – тоже. Диву даешься, почему он не догадывается позубоскалить над своими закадычными дружками – уж у них-то есть над чем позабавиться.

Что меня поражает, так это твоя счастливая звезда. Пусть это тебе не понравится, но скажу честно: я никак не думал, что ты сможешь рассчитывать на продление своих полномочий в Африке на следующий год. Луций Кассий сам погиб и погубил самую многочисленную и самую опытную армию, тем самым оставив Сенат без аргументов против тебя. Манцин, твой плебейский трибун, отправился на собрание плебса и потребовал для тебя правления Африкой. Сенат молчит, но всем, и самим сенаторам тоже, ясно: им придется покориться воле народа.

Рим в эти дни весьма неспокоен. Дамокловым мечом нависла угроза германского нашествия, и есть такие, кто уверяет, что никому не удастся этот меч отвести. Где новые Сципионы Африканские, где Эмилии Павлы, где Сципионы Эмилианы? – спрашивают все. Но у тебя есть твердые сторонники, Гай Марий. После смерти Кассия, говорят они, ты – единственный, кто способен остановить германцев. Среди них и уцелевший у Бурдигалы легат Гай Попиллий Лен.

Поскольку ты – из провинции, позволь рассказать тебе небольшую историю. Некогда правил Сирией скверный, жадный царь по имени Антиох. Поскольку он был не первым сирийским царем по имени Антиох и великим тоже не был /это его отца именовали Антиохом Великим/, к имени его просто добавляли порядковый номер. Антиох Четвертый – вот как его называли. Хотя Сирия была царством богатым, он позарился на соседнее государство Египет, где брат Птолемей Филометор и Клеопатра Вторая правили совместно. Хотелось бы сказать – правили дружно, но – увы! Брат и сестра, муж и жена, они годами воевали друг с другом и весьма преуспели в истощении долины Нила. Так что когда Антиох Четвертый решил завоевать Египет, он возомнил, что это не составит труда, поскольку Птоломей и Клеопатра в ссоре. Едва покинул он пределы Сирии, как неотложные дела вынудили его вернуться: кое-кому надо было срубить головы, кое-кому – пересчитать зубы, а несколько женщин довести до слез. Прошло четыре года, прежде чем Антиох Четвертый смог второй раз двинуться в поход на Египет. На этот раз в Сирии сохранялось спокойствие и ничто не мешало царю завоевать Пелузий, двинуться маршем по дельте до Мемфиса, захватить его и ринуться по другой стороне дельты к Александрии.

Разорившим страну и армию Птолемею и Клеопатре ничего не оставалось, кроме как обратиться за помощью к Риму. На помощь Египту Сенат и Народ посылают знатного и храброго консула Гая Попиллия Лена.

Любая другая страна дала бы своему герою полноценную армию. Рим же выпроводил Лена в сопровождении лишь двенадцати ликторов и двух чиновников. Зато – поскольку это была иностранная миссия – ликторам дозволили носить красные туники. Так что нельзя сказать, что о Лене не позаботились.

Они сели на небольшой корабль и высадились в Александрии как раз в то время, когда Антиох Четвертый двигался вдоль Нила к величайшему городу из воздвигнутых египтянами за всю историю.

Облаченный в пурпурную тогу и в сопровождении дюжины разодетых ликторов, Гай Попиллий выступил из Александрии через ворота Солнца и пустился на восток. Был он уже немолод и шел неспешно. Походка его была так же спокойна, как и выражение лица. Поскольку только мужественные, отважные и знатные римляне строили хорошие дороги, вскоре ноги консула уже вязли в египетских песках. Был ли Гай Попиллий этим удручен? Нисколько! Он продолжал идти, пока у огромного ипподрома не увидел всадников Антиоха.

Антиох Сирийский вышел вперед, чтобы встретиться с Гаем Попиллием.

– У Рима нет дел в Египте! – грозно нахмурившись, заявил царь.

– У Сирии – тоже! – мило улыбаясь, отвечал Гай Попиллий.

– Возвращайся в Рим! – потребовал царь.

– Возвращайся в Сирию! – посоветовал Гай Попиллий.

Но ни один из них не сдвинулся ни на пядь.

– Ты оскорбляешь волю Сената и Народа Рима, – сказал Гай Попиллий, глядя царю в глаза, – мне приказано передать, чтобы ты возвращался в Сирию.

Царь долго смеялся.

– И как же ты собираешься заставить меня вернуться домой? – спросил он. – Где твоя армия?

– Мне не нужна армия, Антиох, – сказал Гай Попиллий. – Рим всегда был, есть и будет. Я – римлянин, я – Рим, я стою целой армии. Именем Рима говорю тебе: поворачивай домой.

– Нет, – сказал Антиох.

Тут Гай Попиллий сделал шаг вперед и мечом очертил песок вокруг ног Антиоха.

– Прежде чем выйти из этого круга, царь, хорошенько подумай, – сказал консул. – А когда выйдешь – поворачивай на восток и отправляйся домой.

Ничего царь не ответил. И даже не пошевелился. И Гай Попиллий ничего не сказал. И не пошевелился. Поскольку он был римлянином, лицо его было всегда открыто, и все могли видеть, сколь он хладнокровен. А Антиох Четвертый даже под густой бородой не мог скрыть гнева.

Время шло. И тут, не выходя из круга, сирийский царь повернулся на пятках и обратил лицо свое к востоку. А потом вышел из круга и увел своих солдат в Сирию.

Однако по пути в Египет Антиох захватил остров Кипр, принадлежащий Египту. Кипр нужен Египту – с острова сюда привозят лес для строительства кораблей и домов, а также медь и зерно. Оставив египтян ликовать в Александрии, Гай Попиллий отплыл на Кипр, где обнаружил сирийские войска.

– Отправляйтесь домой, – потребовал он. И они отправились домой.

Сам Гай Попиллий вернулся в Рим, где безмятежно доложил, что спровадил Антиоха Четвертого обратно в Сирию, освободил Египет и Кипр от ига захватчиков.

Краткую эту историю я хотел бы завершить приятным известием, что Птоломей и сестра его Клеопатра живы-здоровы и дружно и счастливо правят страной после выпавших на ее долю испытаний. Да не тут-то было. Они снова решили помериться силами, истребляя своих приближенных и расточая богатства страны.

Что заставило меня, слышу я твой вопрос, рассказать эту историйку? Все очень просто, дорогой мой Марий. Сколько раз ты, должно быть, сидя на коленях своей мамочки, слышал историю о Гае Попиллие Лене и волшебном круге у ног сирийского царя? Допустим, в Арпинуме матери не рассказывают детям об этом. Но в Риме так заведено. От простолюдина до патриция – каждый римский ребенок наслышан о подвигах Гая Попиллия.

Плебейский трибун Гай Целий Кальд потребовал, чтобы Лен был осужден за неудачу у Бурдигалы. Однако всех сейчас больше интересует война с Югуртой, и дело передали собранию центурионов. Народу полно, и каждый так кричит, будто вознамерился докричаться до богов: «Кондемно!», «Абсолво!» Скажи на милость, кто из нас, с детства наслышанных о круге у ног сирийского царя, осмелится крикнуть «Кондемно!»? Остановило ли это Кальда? Нет, конечно. Он перенес рассмотрение вопроса на Плебейское собрание, где все решается тайным голосованием, не то что у центуриев. В начале декабря Гай Попиллий Лен предстал перед судом. Голосование было тайным, как и хотелось Кальду. Но деваться было некуда от шепота: «Жил-был знатный, мужественный консул Гай Попиллий Лен…» Это и решило исход дела.

Когда подсчитали голоса, выяснилось, что все ответили: «Абсолво!»

Так что, если и было соблюдено правосудие, то свершилось оно благодаря нянькам нашего детства.

ГОД ПЯТЫЙ (106-й до Р.Х.)

Консульство Квинта Сервилия Сципиона

ГЛАВА I

Квинт Сервилий Сципион ни минуты не сомневался, что получит приказ выступить против вольков-тектосагов и их германских гостей, которые уже успели обжиться под Тулузой. Это произошло в первый день нового года, во время заседания Сената в храме Юпитера Величайшего после церемонии, посвященной Сципиона вступлению в должность. Произнося свою первую речь в качестве старшего консула, он сообщил многолюдному собранию о своем намерении набрать армию традиционными методами:

– Я соберу настоящих римских солдат, а не толпу нищего сброда!

Слова его были встречены восторженными возгласами.

Конечно, не все сенаторы присоединились к овации. Гай Марий не был одинок в своем противостоянии враждебно настроенному собранию. Его точку зрения поддерживали наиболее просвещенные и образованные «заднескамеечники», свободомыслящие люди нашлись даже среди представителей знаменитых фамилий. Но первый ряд занимала клика консерваторов во главе с Принцепсом Скавром. Именно они делали политику в Сенате: если они аплодировали, аплодировал и Сенат, если голосовали против – за ними следовали остальные.

К этой клике принадлежал и Квинт Сервилий Сципион. Благодаря энергичной закулисной борьбе военные старейшины вынуждены были дать ему восемь вооруженных легионов, чтобы он мог показать германцам, что им не слишком рады на землях Средиземного моря, да и вольков-тектосагов наказать за неуместное гостеприимство.

Около четырех тысяч из недавно вернувшегося войска Луция Кассия были пригодны к службе. Но почти все нестроевые солдаты погибли вместе с основным войском, конники же разъехались по домам, прихватив с собой слуг и лошадей. Таким образом перед Квинтом Сервилием Сципионом стояла задача найти сорок одну тысячу пехотинцев, двенадцать тысяч нестроевых из числа свободных и восемь тысяч из рабов, плюс пять тысяч конников и еще пять тысяч человек, чтобы их обслуживать. И все это – в Италии, где днем с огнем не сыщешь человека с необходимым имущественным цензом, будь он римлянин или италиец.

Процедура набора рекрутов была ужасна. Сам Сципион не интересовался тем, как будут подыскивать солдат и не принимал в этом участия. Только нанял специальных людей, а все руководство передал квестору. Сам же он занимался другими делами, более достойными внимания консула. Рекруты подвергались безжалостному насилию, у них даже не спрашивали согласия – просто уводили силой. Ветеранам волей-неволей приходилось покидать свои дома. Не по летам развитый четырнадцатилетний сын одного земледельца попал в рекруты вместе с отцом. То же произошло и с его дедом, который выглядел слишком молодо для своих шестидесяти. Если семья не имела достаточных средств на вооружение и экипировку своих членов, в уплату шел земельный участок. Таким образом во владение Квинта Сервилия Сципиона и его сторонников перешло огромное количество земель. Так как римские граждане не могли обеспечить достаточного количества новобранцев, обирали и союзников-италийцев.

В конце концов Сципиону удалось набрать необходимое число пехотинцев и нестроевых из числа свободных граждан. Все было сделано согласно установившейся традиции: государство не оплачивало оружие, доспехи и снаряжение, а преобладание италийских легионов перекладывало бремя содержания войска на плечи союзников. Сенат одобрил действия Сципиона и предложил средства для оплаты наемной конницы из Фракии и обеих Галлий. Сципион выглядел все более самоуверенным, а римские консерваторы не скупились на похвалы в его адрес.

Пока вербовщики Сципиона орудовали на Апеннинском полуострове, сам он делал все возможное, чтобы вернуть власть Сенату. Сенат переживал трудное время еще со времен Тиберия Гракха – уже почти тридцать лет. Сначала Гракх, затем Фульвий Флакк, Гай Гракх и, наконец, новые люди и аристократы-реформаторы неуклонно сводили на нет роль Сената в судебной системе и законодательстве.

Если бы не недавние нападки Гая Мария на сенатские привилегии, Сципион, возможно, и не проявлял бы столько рвения и решимости в своем намерении исправить положение дел. Но Марий растревожил осиное гнездо, и в результате первые же недели после вступления Сципиона в должность консула стали катастрофой для плебеев и тех из всадников, кто защищал их интересы.

Будучи патрицием, Сципион созвал Народное собрание, где все еще имел власть, и сумел провести закон, лишающий всадников влияния в имущественном суде, которое они получили при Гае Гракхе. Снова судьями имущественного суда могли становиться только члены Сената, что было в интересах Сципиона. В Народном собрании произошло настоящее побоище. Сципиону противостояла влиятельная группа сенаторов с красавцем Гаем Меммием во главе. Но победил Сципион.

И вот, одержав эту победу, старший консул в конце мая повел восемь легионов и мощную конницу на Тулузу, мечтая не о славе, а более приятном способе вознаградить себя. Ведь Квинт Сервилий Сципион был истинным Сервилием Сципионом – его куда больше привлекала возможность приумножить собственное состояние, чем воинские почести. Он был претором в Дальней Испании, когда Сципион Назика отказался от должности, и изрядно набил там свой карман. Теперь же, став консулом, он надеялся разбогатеть еще больше.

Если бы было возможно постоянно посылать войска из Италии в Испанию морем, Гнею Домицию Агенобарбу не пришлось бы сражаться за сухопутный проход через Альпы. Но из-за очень сильных ветров и морских течений водный путь был слишком опасен. Так что легионы Сципиона, как и год назад легионы Луция Кассия, должны были пройти на тысячу миль больше из Кампаньи до Нарбо. Впрочем, они не слишком возражали против столь длительного перехода: почти все они ненавидели море и боялись его. Одна мысль о стомильном плавании страшила их гораздо сильнее, чем тысячемильный пеший переход.

На дорогу от Кампаньи до Нарбо легионам Сципиона понадобилось около семидесяти дней: в среднем они преодолевали меньше пятнадцати миль в день. Более быстрому передвижению препятствовали не столько тяжело нагруженные обозы, сколько многочисленные животные, повозки и рабы, которых по традиции тащили за собой богатые римские солдаты для обеспечения собственного комфорта.

В Нарбо, маленьком портовом городке, превращенном Гнеем Домицием Агенобарбом в римский форпост, армия отдохнула после долгого перехода, но все же не успела полностью восстановить силы. Лето еще только начиналось, и в Нарбо было чудесно. Прозрачная вода была полна креветок, маленьких омаров, больших крабов и всевозможных рыб. А в иле на дне бассейна с морской водой у устья Атакса и Рускино водились не только устрицы, но и камбала. Из всех видов рыб, знакомых легионерам, камбала считалась самой изысканной. Круглые и плоские как тарелки, с глазами по одну сторону глупой неприятного вида головы, они постоянно зарывались в ил. Их вспугивали, били гарпунами, а они беспомощно барахтались, снова пытаясь зарыться в грязь.

Легионеры никогда не страдали от потертостей на ногах. Они привыкли к долгим переходам, а высокие сандалии на толстой подошве, подбитой большими сапожными гвоздями, частично поглощали толчки и предохраняли ноги от острой гальки. Однако как приятно плавать в море у Нарбо, расслабляя натруженные мускулы! Выяснилось, что среди солдат есть несколько человек, которые не умеют плавать, и это упущение было тут же исправлено. Местные девушки ничуть не отличались от других – все они были без ума от мужчин в военной форме. Так что в течение шестнадцати дней город сотрясали крики разгневанных отцов и мстительных братьев, хихиканье девиц, кутежи легионеров и скандалы в кабаках. Все это доставляло немало хлопот военной полиции и приводило в отчаяние военных трибунов.

Вскоре Сципион собрал своих людей и повел их прочь из города по великолепной дороге, проложенной Гнеем Домицием Агенобрабом между побережьем и Тулузой. На холме, в том месте, где река Атакс поворачивала под прямым углом на юг, стояла мрачная крепость Каркассо. Отсюда легионеры, преодолев холмы, отделяющие истоки могучей Парумны от коротких рек, что впадают в Средиземное море, спустились, наконец, в равнины Тулузы.

Как всегда, Сципиону необыкновенно везло: германцы окончательно разругались со своими хозяевами вольками-тектосагами и вынуждены были по приказу короля Копилла покинуть Тулузу. Таким образом, единственным врагом, с которым предстояло Сципиону сражаться, оказались злополучные вольки-тектосаги. А те, в свою очередь, узрев на бесконечную вереницу солдат, закованных в металл, сочли благоразумие лучшей из доблестей. Король Копилл со своим войском отступил к устью Гарумны, чтобы поднять местные племена и посмотреть, совершит ли Сципион ту же ошибку, что и Луций Кассий в прошлом году. Тулуза, в которой остались одни старики, тут же сдалась. Сципион мурлыкал от удовольствия.

Почему? Да потому, что знал о золоте Тулузы. Теперь он завладеет им, даже не прибегая к оружию. Счастливчик Квинт Сервилий Сципион!

Сто семьдесят лет тому назад вольки-тектосаги кочевали вместе с галлами под предводительством второго из двух знаменитых кельтских вождей по имени Бренн. Этот Бренн опустошил Македонию, вторгся в Фессалию, опрокинул заслоны греков у Фермопил и вторгся в центральную Грецию и Эпир. Он захватил и разграбил три богатейших храма в мире – Дадоны и Зевса Олимпийского в Эпире и знаменитое святилище Аполлона и Пифии в Дельфах.

Но когда греки дали захватчикам отпор, галлы отступили к северу, унося с собой награбленное. Бренн умер от раны, и его великий план рухнул. В Македонии племена, лишившись вождя, решили перейти Геллеспонт и идти в Малую Азию; там они основали форпост галлов под названием Галатия. Но часть вольков-тектосагов, говорят, захотела вернуться домой в Тулузу вместо того, чтобы переходить Геллеспонт. На большом совете всех племен было решено доверить истосковавшимся по родине волькам сокровища из полусотни разграбленных храмов, включая сокровища Эпира и Дельфов. Вернувшись домой вольки-тектосаги должны были хранить в Тулузе общие трофеи до того дня, когда все племена вернутся в Галлию и потребуют свою долю. Чтобы облегчить себе путь домой, им пришлось все расплавить: громоздкую статую из чистого золота, серебряные урны в пять футов высотой, чаши, тарелки, золотые треножницы, венки из золота и серебра – все пошло в тигли, Наконец, тысяча груженых повозок направилась на Запад через тихие альпийские долины реки Данубий и через несколько лет спустилась к Гарумне и Тулузе.

Сципион слышал эту историю три года назад, когда правил в Испании, и с тех пор мечтал отыскать золото Тулузы, несмотря на то, что его испанский советник утверждал, будто награбленные сокровища – не более, чем миф. Все, кто был в городе вольков-тектосагов клялись, что никакого золота в Тулузе нет, и единственное богатство вольков – полноводная река и плодородные земли. Но Сципион верил в успех. В Тулузе есть золото! Иначе почему он услышал этот рассказ в Испании? И вот он послан вслед за Луцием Кассием в Тулузу – и обнаруживается, что германцы ушли, а город сдался без боя. Фортуна явно покровительствует ему, Сципиону!

Он сбросил доспехи, облачился в тогу с пурпурной каймой и отправился на прогулку по деревенского вида улочкам, заглянул во все уголки и цитадели, побродил по пастбищам и полям, наступающим на окраины города, будто то была Испания, а не Галлия.

Да, в Тулузе было мало галльского – ни друидов, ни типично галльской нелюбви к городской обстановке. Храмы и прилегающие к ним земли походили на исполинские города – живописный парк из искусственных прудов и небольших рек, получающих воду из Гарумны и снова впадающих в нее. Восхитительно!

Ничего не обнаружив за время своих прогулок, Сципион привлек к поискам золота армию.

В лагере царила приподнятая атмосфера охоты за сокровищами, которой увлеклись солдаты, избежавшие необходимости встречаться с врагом в бою и почуявшие близость своей доли в сказочной добыче.

Но найти золото никак не удавалось. В храмах обнаружили несколько бесценных вещиц – но лишь несколько. И никаких слитков! В крепости тоже ничего не было, как Сципион и сам убедился: ничего, кроме оружия, деревянных идолов и сосудов из рога и обожженной глины. Король Копилл жил предельно просто, и под гладкими плитами в залах не оказалось никаких тайных хранилищ.

Сципиона осенило – он приказал солдатам копать в парках вокруг храма. Но все напрасно: ни в одной ямке, даже самой глубокой, не было и следа золота. Золотоискатели обходили холмы с расщепленными на концах ивовыми прутьями, но тщетно: ни один из прутьев не дрогнул, не согнулся, не кольнул в ладонь.

Проверили поля и улицы города – снова ничего. Окрестности все больше и больше напоминали нору гигантского крота, а Сципион все расхаживал и раздумывал, раздумывал и расхаживал.

В Гарумне водилась рыба, в том числе речной лосось и несколько видов карпа, а так как пруды у храмов наполнялись из Гарумны, в них тоже было полно рыбы. Легионерам Сципиона было намного удобнее ловить рыбу в прудах, а не в глубокой реке с быстрым течением, и, пока он предавался размышлениям, солдаты вокруг него ловили мух для наживки и ладили удочки из ивовых прутьев. Глубоко задумавшись, он спустился к самому большому пруду. Остановившись на берегу, он рассеянно наблюдал за игрой света на чешуйках юрких рыбешек, за мерцанием, струящимся от водорослей; все время преображающееся, оно то приближалось, то вновь удалялось. Почти все блики были серебряными, но то и дело какой-нибудь необыкновенный карп, скользнувший мимо него, давал золотой отблеск.

Мысль медленно зрела в его мозгу. И наконец поразила его, словно вулкан извергся в его голове. Он послал за землекопами и приказал им осушить пруды – не слишком трудная работа, к тому же хорошо вознагражденная: на дне этих священных озер, покрытые илом, водорослями и наносными породами – следами прошедших десятилетий, лежало золото Тулузы.

Когда последний слиток был отмыт и занял свое место в числе прочих, Сципион пришел осмотреть выкопанное богатство. И изумился. То, что он не наблюдал, как доставали золото, было одной из его причуд – он жаждал сюрприза. И дождался! Он был просто ослеплен. Перед ним лежало пятьдесят тысяч золотых слитков, весом по пятнадцать фунтов каждый, – всего около пятнадцати тысяч талантов. Еще там было десять тысяч серебряных слитков, каждый весом по двадцать фунтов, – всего три с половиной тысячи талантов серебра. Вольки-тектосаги нашли своим богатствам единственное применение: отлили мельничные жернова из чистого серебра. Раз в месяц они поднимали эти жернова со дна реки, чтобы перемолоть месячный запас муки.

– Допустим, – внезапно сказал он. – А сколько фургонов мы можем выделить для перевозки этого добра в Нарбо?

Вопрос был адресован Марку Фурию: префект фабрум отвечал за поставки продовольствия, перевозку грузов, за технику, снаряжение, фураж и прочее снабжение сражающейся армии.

– Квинт Сервилий, в вещевом обозе тысяча фургонов, лишь около трети пусты. А если в каждый фургон поместить по тридцать пять талантов – в самый раз, чтобы лошади свезли поклажу – то нам понадобится около трехсот пятидесяти фургонов для серебра и четыреста пятьдесят для золота, – сказал Марк Фурий.

Он не принадлежал к древнему знаменитому роду Фуриев. Его прадед был рабом Фурия, а сам он стал и клиентом, и банкиром Сципиона.

– Тогда я предлагаю сначала переправить серебро на корабле, в ста пятидесяти фургонах, выгрузить его в Нарбо, а фургоны вернуть в Тулузу для перевозки золота, – сказал Сципион. – Тем временем солдаты разгрузят еще сотню фургонов. Так что у нас их будет достаточно, чтобы сразу вывезти золото.

К концу квинтилия груз серебра достиг побережья, фургоны были разгружены и отправлены назад в Тулузу за золотом. За это время Сципион, как и обещал, нашел еще сто фургонов.

Пока шла погрузка золота, Сципион, как во сне переходил от одного штабеля слитков к другому, не в силах удержаться и не погладить их. Он о чем-то глубоко задумался и вздохнул.

– Тебе надо бы поехать с золотом, Марк Фурий, – сказал он наконец. – Кто-нибудь должен остаться с ним в Нарбо, пока последний слиток не погрузят на борт последнего корабля.

Он обернулся и обратился к свободному греку Си-асу:

– Серебро, надеюсь, уже на пути в Рим?

– Нет, Квинт Сервилий, – спокойно ответил Биас.

– Корабли, на которых в начале года перевозились тяжелые грузы, рассохлись. Я смог снарядить всего дюжину, и думаю, разумнее приберечь их для золота. Серебро – под надежной охраной, в полной безопасности. Мне кажется, что чем скорее мы отправим золото в Рим, тем лучше. Как только прибавится пригодных кораблей, я займу их золотом.

– А нельзя ли отправить серебро в Рим по суше?

– предложил Сципион.

– Даже учитывая риск кораблекрушения, Квинт Сервилий, я скорее вверил бы все золото и серебро морю, все до единого слитка, – ответил Марк Фурий.

– Дорога по суше слишком опасна из-за альпийских племен.

– Да, ты совершенно прав, – согласился Сципион. – Даже не верится: мы отправляем в Рим золота и серебра больше, чем есть сейчас во всех римских сокровищницах!

– Так и есть, Квинт Сервилий, – сказал Марк Фурий. – Это настоящее чудо!

В середине секстилия золото в четыреста пятидесяти фургонах отправили из Тулузы. Его сопровождала всего одна когорта легионеров – ведь римская дорога проходила через цивилизованную страну, где давно уже не видели руки, занесенной в гневе. К тому же агенты Сципиона сообщали, что король Копилл со своим войском все еще в Бурдигале: надеется, что Сципион рискнет пойти той же дорогой, что и Луций Кассий перед смертью.

Едва они достигли Кар касса, дорога пошла под уклон к самому морю, и повозки покатили веселей. Все были довольны, ничто не предвещало беды. Солдатам стало казаться, что они чувствуют запах моря. Они были уверены, что к вечеру уже будут в Нарбо, мысли их были заняты устрицами, камбалой и девушками.

Внезапно с юга, из глубины леса, с обеих сторон обступавшего дорогу, на них с гиканьем обрушился отряд из более чем тысячи воинов. Потребовалось совсем немного времени, чтобы перебить всех солдат. Возницы тоже исчезли в месиве из исковерканных человеческих тел.

Светила полная луна, ночь была прекрасна. Пока процессия дожидалась темноты, никто не появился – провинциальные римские дороги использовались, в основном, для передвижения войск, а торговля между побережьем и внутренними районами практически прекратилась после того, как германцы поселились около Тулузы.

Как только луна поднялась повыше, мулов снова запрягли в повозки, и кое-кто из налетчиков сел править. Остальные шли рядом, образовав нечто вроде конвоя. Лес кончился, и процессия вышла на твердую прибрежную полосу, пригодную лишь для пастьбы овец. К рассвету Рускино и река лежали уже к северу. Караван прошел через виа Домициа и в середине дня пересек Пиренейский перешеек.

К югу от Пиренеев они двинулись кружным путем, и их передвижение невозможно было засечь ни с одной римской дороги, пока они не перешли через реку Сукро и не оказались западнее города Сэтабиса. Отсюда их путь лежал прямо через Тростниковую равнину – безлюдную и голую местность, окруженную двумя мощными цепями Испанских гор. Путники старались обычно обойти это место, скудное питьевой водой. Здесь след похитителей терялся, и дальнейшая судьба золота Тулузы так и осталась неизвестной.

Груды тел, оставшиеся после боя на дороге, были обнаружены гонцом, посланным из Нарбо. Когда гонец сообщил о случившемся Квинту Сервилию в Тулузу, тот разрыдался. Он оплакивал судьбы Марка Фурия и убитых солдат, жен и семей, оставшихся без кормильцев в Италии. Но больше всего – сверкающие груды слитков, навсегда потерянное золото Тулузы. Это несправедливо! Где же его везение? – вопрошал он сквозь рыдания.

Облаченный в траур, в темной тунике без каймы на правом плече, Сципион созвал свою армию – и снова зарыдал, пересказывая новость, которая уже облетела лагерь.

– По крайней мере у нас осталось серебро, – сказал он, вытирая глаза. – Этого хватит, чтобы обеспечить всех после похода.

– Я и сам всегда готов довольствоваться малым, – заметил один из ветеранов своему товарищу и сотрапезнику; оба вынуждены были бросить свои дела в Умбрии, хотя и тот, и другой уже участвовали в десяти кампаниях за последние пятнадцать лет.

– Малым? – переспросил его товарищ. Его старая израненная голова соображала не слишком быстро.

– Я прав, как никогда! Ты когда-нибудь видел, чтобы полководцы делились золотом с солдатней? Они всегда найдут предлог, чтобы единолично владеть им. Да, казначейству, конечно, тоже перепадет. Начальник просто откупится от государства. По крайней мере нам достанется немного серебра, а его там была целая гора. После всей этой суматохи вокруг пропавшего золота консулу ничего не останется, кроме того, как только справедливо разделить серебро.

– Понятно, – ответил его товарищ. – Знаешь что? Давай-ка лучше поймаем хорошего жирного лосося на ужин, а?

Год подходил к концу, а армии Сципиона так и не довелось вступить в сражение. Кроме злополучной когорты, сопровождавшей золото, жертв не было. Сципион послал в Рим подробный отчет о событиях, начиная с отступления германцев и кончая потерей золота. Он ожидал новых указаний.

К октябрю он получил ответ, и именно такой, какого ожидал: зиму армия должна провести в окрестностях Нарбо, ожидая к весне очередных указаний, Таким образом, его полномочия были продлены еще на год, он все еще оставался правителем Римской Галлии.

Потеря золота подпортила ему все удовольствие. Сципион частенько лил слезы, и старшие командиры замечали, как он все ходит взад и вперед, не в силах успокоиться. В этом был он весь. Никто не верил, что Сципион оплакивал Мария Фурия или погибших воинов. Нет, Сципион оплакивал другую потерю…

ГЛАВА II

Одна из особенностей длительной кампании в чужой стране – необходимость приспособиться к новому образу жизни и относиться к этой стране, по крайней мере, почти как к постоянному дому. Несмотря на бесконечные передвижения, походы, набеги и рейды, военный лагерь практически ничем не отличался от обыкновенного города: большинство солдат находит себе женщин, многие из которых рожают детей; за толстыми стенами форпоста – лавки, таверны, торговцы, беспорядочная сеть узких улочек, усеянных похожими на грибы глиняными хижинами для женщин и детей.

Именно так выглядел и римский лагерь близ Утики, примерно то же было и в лагере под Киртой. Поскольку Марий очень тщательно выбирал центурионов и военных трибунов для своей армии, период зимних дождей, во время которого не было дано ни единого сражения, был посвящен только учениям и упражнениям. За это время армия была разделена на восьмерки, состоящие из товарищей, которые спали в одной палатке и делили трапезу. Были решены и многочисленные проблемы с дисциплиной, которые неизбежно возникают, когда множество людей вынуждены так долго быть вместе.

Однако с приходом африканской весны – теплой, буйной, пышной и засушливой – лагерь тут же оживлялся. Так дрожь пробегает по спине коня от головы до хвоста.

Снаряжение для предстоящего похода было готово, распоряжения составлены и переданы писарям, латы смазаны и отполированы, мечи и кинжалы отточены, шлемы подбиты войлоком, чтобы уберечь лицо от жары и раздражений, сандалии тщательно осмотрены и недостающие гвозди вбиты, туники зачинены, подпорченное или изношенное снаряжение заменено.

Зимой из Рима прибыл квестор казначейства. Он привез легионерам деньги, и писари активно принялись за составление списков и выплаты солдатам.

Поскольку его солдаты были неплатежеспособны, Марий учредил два обязательных фонда, в которые отчислялась часть заработка каждого солдата. Из одного фонда деньги шли на достойные похороны легионера, погибшего в пути, но не в битве /если он пал в битве, похороны его оплачивает государство/. Сберегательный банк же возвращал воину деньги, когда он выйдет в отставку.

Африканская армия знала: что-то важное планируется на эту весну. Хотя только высшее командование ведало, что именно. Вышел приказ о легком маршевом порядке, который означал, что не будет многомильного обоза из фургонов, влекомых буйволами – только повозки, запряженные мулами, чтобы не отстали от быстро движущихся частей. Каждый солдат был теперь обязан нести свое снаряжение сам. Легионеры тут же приспособились: к толстой жерди в форме буквы Y, привязывали суму с бритвенными принадлежностями, запасной туникой, носками, а также толстыми прокладками, которыми предохраняли шею от потертостей в том месте, где края доспехов жмут на кожаный фартук. Непромокаемые накидки, походную посуду, флягу с водой; минимальный запас пищи на три дня; один кол с зарубами для лагерного частокола – каждый солдат тащил с собой один такой кол. Тут же размещались инструменты для рытья траншеи, кожаный черпак, плетеная корзина, пила, серп, а также принадлежности для чистки доспехов. Свой щит, помещенный в футляр из мягкой козлиной кожи привязывал за спиной, чуть ниже прочего скарба, а шлем /предварительно сняв и осторожно сложив султан из конской гривы/ – к правому плечу, чтобы можно было быстро нахлобучить его на голову, когда скомандуют к бою. Почти двадцатифунтовый груз не давил на плечи легионеру – основная тяжесть приходилась на бедра. Справа на ремне воин носил меч в ножнах, слева – кинжал. Копья же в дорогу не брал.

На каждые восемь человек выделяли мула, на которого они грузили свою кожаную палатку и шесты для нее, а также копья и небольшой запас еды на случай, если провизия, которую выдавали каждые три дня, задержится в пути. Восемьдесят легионеров и 20 старшин, как обычно, составляли центурию, во главе с центурионом. Каждая центурия имела повозку, на которой помещался весь лишний скарб – одежда, инструменты, запасное вооружение, а также плетеный бруствер для лагерных укреплений, продукты. Если армия не собиралась возвращаться по своим же следам, то и трофеи, и артиллерию тоже взваливали на буйволов, которые совершали многомильные переходы в тыл и обратно под тщательной охраной.

Когда Марий весной отправился в западную Нумидию, он оставил весь свой тяжелый груз под Утикой. Ведь поход – не парад, где можно растягивать колонну сколько угодно; каждому легиону и его обозу предписывалось занимать не более мили дороги. Конница вплотную жалась к пехоте.

На открытой местности колонна не боялась внезапной атаки: враг не мог атаковать все части колонны одновременно и при этом остаться незамеченным, при любом нападении на отдельный легион остальные развернулись бы к нападающим и окружили их.

Каждую ночь неизменно разбивали лагерь. Выбирали обширный участок, рыли глубокие канавы, вбивали колья, называемые «стимули», на дне канав, сооружали насыпи и частоколы. Трудов это стоило немалых, зато солдаты могли заснуть не беспокоясь, что враг проникнет в лагерь и застанет их врасплох.

Люди, шедшие в авангарде армии, называли себя «мулами Мария»: Марий и впрямь нагружал их, как вьючных животных. В армии старого образца, набранной из состоятельных людей, даже рядовые двигались налегке, сгрузив пожитки на мула, осла либо раба. В результате трудно было присматривать за телегами, многие из которых были личной собственностью воинов. В конечном итоге армия старого образца двигалась медленнее и была уязвимей, чем Африканская Передовая армия Мария – и многие подобные ей армии, которые строились по ее образцу еще в течение шестисот лет после новаций Мария.

Марий много требовал от своего войска. Но дал солдатам и некоторые послабления: избавил их от необходимости сгибаться под тяжестью пятифунтового щита прежних лет. Новый, облегченный щит был куда удобнее – и, главное, не бил солдат сзади по ногам.

Так они двигались в западную Нумидию, распевая во все горло песни, чтобы ровно держать шаг и ощущать радость солдатского братства: шаг в шаг, голос в голос – единая машина, без устали катящаяся вперед. В центре колонны вышагивал полководец Марий со своим штабом, распевая вместе со всеми. Никто из командования не ехал верхом – это было бы неприлично. Хотя лошадей держали поблизости – на случай атаки, когда полководцу понадобится седло, чтобы с него лучше видеть диспозицию.

– Грабим каждый город и каждую деревушку, которая попадется на пути, – такое распоряжение Марий отдал Сулле.

И приказ выполнялся неукоснительно, даже с излишним усердием. Содержимое амбаров и мясных складов тащили к кухням; местные женщины подвергались насилию, поскольку солдаты уже стосковались по своим женам, а гомосексуализм – карался смертью.

Кроме того, каждый высматривал добычу, которую не разрешалось брать себе, а полагалось помещать в армейские повозки.

Каждый восьмой день армия отдыхала. А когда достигла побережья, Марий дал всем даже три дня отдыха кряду, чтобы солдаты поплавали, половили рыбки, отъелись как следует. К концу мая они были западнее Кирты, а к концу квинтилия вышли к реке – еще в ста милях к западу.

Все шло как по маслу: армия Югурты не показывалась, местные жители были не в состоянии сопротивляться наступлению римлян, и не ощущалось нехватки ни в воде, ни в пище. Неизбежная диета из грубого хлеба, молотой овсянки, соленого сала, соленого сыра была разбавлена козьим мясом, рыбой, телятиной, бараниной, фруктами и овощами, так что настроение среди солдат царило приподнятое; к кислому вину, которым разжились легионы, добавились берберское ячменное пиво и хорошее местное вино.

Река Малахат служила границей между западной Нумидией и восточной Мавретанией; зимой – ревущий поток, к середине лета она превращалась в цепь мелких водоемов, а поздней осенью и вовсе пересыхала. В центре ее долины находилась крутая вулканическая гора, на вершине которой Югурта соорудил крепость. Там, как сообщили Марию лазутчики, хранились огромные богатства.

Римская армия спустилась на равнину, подступила к высоким берегам, которые образовала река, и разбила лагерь в виду горной крепости. Затем Марий, Сулла, Серторий и Авл Манлий, а также остальные командиры стали изучать цитадель, выглядевшую неприступной.

– Нечего и думать о лобовом штурме, – сказал Марий. – Не вижу ни одного способа вести осаду.

– Нет такого способа, – подтвердил молодой Серторий, совершивший несколько вылазок, чтобы поближе осмотреть крепость со всех сторон.

Сулла вскинул голову, чтобы видеть вершину горы из-под полей своей шляпы.

– Думаю, мы просидим здесь, у подножия, так и не добравшись до вершины, – сказал он, мрачно улыбнувшись. – Даже если бы мы построили гигантского деревянного коня, как данайцы, мы бы не смогли доставить его к воротам.

– Тем не менее доставить туда осадную башню мы должны, – сказал Авл Манлий.

– Ну что ж, у нас впереди еще месяц, – сказал Марий. – Будем стоять здесь. Следует позаботиться о сносных условиях для солдат, насколько это возможно. Луций Корнелий, решайте, где будем брать питьевую воду, где устроить бассейны для купания. Авл Манлий, организуйте рыбную ловлю: разведчики говорят, что до моря – десяток миль. Давайте проедем вместе вдоль берега – разведаем местность. Они не собираются вылезать из цитадели и нападать на нас. Так пусть наши люди отдыхают. Квинт Серторий, вы позаботьтесь о фруктах и овощах…

– Пока, по-моему, – сказал Сулла, оставшись с Марием наедине в палатке командующего, – вся эта кампания больше похожа на увеселительную прогулку. Когда же я увижу кровь?

– Вам здесь скучно, Луций Корнелий?

– Вовсе нет, – Сулла помрачнел. – Я не мог даже представить, насколько интересна такая жизнь. Здесь ты все время чем-то занят, решаешь интересные задачи. Я вовсе не против того, чтобы считать деньги. Я хотел бы увидеть кровь. Взять хотя бы вас. В моем возрасте ты уже участвовал в полусотне битв. А теперь взглянешь на меня… Зеленый новичок!

– Ты еще отведаешь крови, Луций Корнелий. И очень скоро. Вот увидишь.

– Да?

– Конечно. Почему по-твоему, мы расположились здесь и не рвемся в бой?

– Нет, не говори, дай мне додуматься самому, – остановил его Сулла. – Мы здесь потому… Потому, что ты надеешься припугнуть царя Бокха, чтобы он соединился с Югуртой… А если Бокх заключит союз с Югуртой, Югурте это придаст сил для нападения.

– Прекрасно! – Марий улыбнулся. – Эта страна столь необъятна, что мы можем потратить еще десять лет на скитания по просторам, так и не приблизившись к Югурте. Если бы у него не было гаэтули, разорение царства сломило бы его сопротивление. Но у него есть гаэтули… К тому же он слишком горд, чтобы позволить римской армии хозяйничать в его селах и городах. И несомненно, наши рейды нарушают снабжение его войск зерном. Он слишком опытен, чтобы рискнуть на открытую битву, пока я командую армией. Вот мы и подтолкнем Боккуса прийти ему на помощь. Мавры могут выставить по крайней мере двадцать тысяч пехотинцев и пять тысяч конников. Итак, если Боккус присоединится к Югурте, тот выступит против нас, это яснее ясного.

– А тебя не беспокоит, что тогда враг будет превосходить нас числом?

– Нет! Шесть римских легионов, толково обученных и под толковым руководством, справятся с любой вражьей силой, и численность войск тут не при чем.

– Но Югурта имеет опыт войны с Сципионом Эмилианом в Нумидии, – сказал Сулла. – Он будет воевать на римский манер.

– Есть иностранные цари, которые знают римскую манеру. Но нет у них римских войск. Наши методы созданы для наших людей – римлян, латинян, италийцев.

– Дисциплина, – сказал Сулла.

– И организованность, – добавил Марий.

– Но ни то, ни другое не вознесет нас на вершину этой горы, – сказал Сулла.

Марий засмеялся:

– Верно! Но есть еще кое-что, чего нельзя пощупать и скопировать тоже нельзя.

– Что же?

– Удача. Никогда не забывай про удачу.

Они были друзьями, Сулла и Марий. Разные, они были схожи в главном: оба они мыслили нестандартно, оба были людьми неординарными, оба прошли через невзгоды и были способны и на беспристрастность, и на большую страсть. А главное – оба не боялись работы и стремились отличиться.

– Есть и такие, кто считает, что удачу свою человек готовит сам, – заметил Сулла.

Марий поднял брови:

– Ну, конечно… Интересно бы только познакомиться хоть с одним таким…

Публий Вагенний, с окраины Лигурии, служил во вспомогательном отряде конницы. С тех пор, как Марий разбил лагерь на берегу реки Малахат, у Публия забот был полон рот. К счастью, равнина была обильно покрыта зарослями высокой травы, серебрившейся на солнце, так что с пастбищем для нескольких тысяч армейских мулов не было проблемы. А вот лошади оказались более разборчивыми, чем мулы и щипать эту грубую растительность не желали. Их приходилось гонять к северу от горной цитадели, на середину долины, туда, где благодаря подземным водам травы были нежнее.

Если бы командиром был не Гай Марий, подумал обиженно Публий Вагенний, то коннице наверняка разрешили бы разбить свой отдельный лагерь – поближе к пастбищу. Так нет же! Гай Марий не хотел соблазнять обитателей крепости легкой добычей и отдал приказ всем до последнего солдата располагаться в основном лагере. Каждый день сначала разведчики должны были убедиться, что враг не скрывается поблизости, и только тогда конникам позволялось выводить своих лошадей на луга. А разве можно вдали от бивуака оставлять лошадь одну, без присмотра? Не найдешь потом…

И вот каждое утро Публию Вагеннию приходилось на одном из двух своих скакунов вести табун через всю равнину, выпускать коней, чтоб насытились на целый день, и тащиться назад в лагерь за пять миль. Не успеешь и отдохнуть – пора снова тащиться на пастбище, чтобы пригнать лошадей обратно. А ведь ни один конник не любит пеших прогулок…

Однако, спорить не приходилось, приказ есть приказ. Оставалось только чем-нибудь облегчить свою участь. Публий стал ездить без седла и уздечки – только идиот оставит седло и уздечку без присмотра на целый день. Он взял за правило прихватывать с собой большой мех с водой и мешочек с едой. Выпустив двух своих лошадей около горной цитадели, он мог укрыться в тени и отдохнуть.

Выехав в четвертый раз, он пристроился с мехом и мешком в ароматной долине, усеянной цветами и окруженной отвесными утесами. Прилег на ковер из трав и задремал. Лицо его ласкал влажный ветерок, доносивший соблазнительный дымок от очагов за стенами крепости и… Что это? Публий Вагенния привстал, раздувая ноздри. Этот запах он хорошо знал! Улитки! Большие, толстые, сочные, сладкие, мясистые… божественные улитки!

В Лигурии улитки водились. Публий вырос на улитках. Он так привык класть чеснок в улиток, что добавлял его теперь и во все остальные блюда. Он стал одним из лучших в мире знатоков улиток. Он мечтал о разведении улиток на продажу и даже о выведении новой породы улиток. У некоторых людей носы различают по запаху вина, у некоторых – чувствительны к духам. Нос Публия Вагенния специализировался на улитках. Аромат, доносимый ветром с горы, говорил ему, что где-то наверху обитают улитки бесподобно нежного вкуса.

Как свинья, отыскивающая трюфелей, он стал крадучись двигаться на запад, прокладывая себе дорогу по уступам скалы к заветной цели. С момента приезда в Африку вместе с Луцием Корнелием Суллой в сентябре прошлого года ему ни разу не довелось отведать улиток. Африканские улитки считались лучшими в мире, но где они водятся, лигуриец так и не узнал. А те, что поступали на рынки Утики и Кирты, попадали прямиком на столы военных трибунов и легатов – если только не прямо в Рим.

Не испытывай Вагенний столь неодолимую страсть к моллюскам – вряд ли наткнулся бы на угасший еще в давние времена вулкан. Изучая причудливую стену из базальтовых колонн, он обнаружил огромный кратер. За несколько миллионов лет молчания ветры забили пылью его отверстие, сравняв его с землей. Однако еще оставалась возможность протиснуться внутрь естественной пещеры. Было в ней около двадцати футов в ширину, а футах в двухстах вверху синел кусочек неба. Вертикальные стены казались неприступными. Однако Публий Вагенний не только гурман, но и горец. Он взобрался по скале хоть не без труда, однако не слишком рискуя упасть, и поднялся на поросший травой уступ в сотню футов длиной и в полсотни шириной. Ноги его вымокли от росы. Из скал сочилась вода. Стеной стояли папоротники и осока.

Публий Вагинний понимал: базальтовый утес, зловеще нависавший над его головой, однажды обрушится и завалит старый кратер. Ниша – большая, как пещера – между двумя уступами была обиталищем улиток? Вечная сырость, вечная тень, гниющие остатки растений и безветрие – как раз то, что нужно улиткам.

Запах улиток неотступно преследовал его. Но – какого-то нового, неведомого Публию вида! Обнаружив в конце концов одну, он изумился – ее раковина была величиной с его ладонь! Вскоре он увидел сотни улиток – и ни одной Короче его указательного пальца, а некоторые – с ладонь. Едва веря собственным глазам, он забрался в пещеру и осмотрел ее с все возрастающим изумлением. Наконец в дальнем краю пещеры он обнаружил тропу вверх – но не змеиную, а улиточную. Тропинка ныряла в расщелину и уходила в меньшую пещеру, заросшую папоротником. Здесь улиток было больше. Ведомый любопытством, Публий продолжал карабкаться, пока он не попал из Улиточного Рая в Улиточный Ад – сухой и выметенный ветрами слой лавы на поверхности навеса. С трудом переведя дыхание, он на мгновение застыл – и тут же быстро нырнул за скалу: менее чем в пятистах футах от него была крепость! И так слаб был уклон, что Публий мог бы легко пройти по нему, а стена цитадели так низка, что взобраться на нее ничего не стоило. Публий Вагинний вернулся на улиточную тропу, спустился вниз и остановился, чтобы полдюжины самых больших улиток засунуть в глубокий нагрудный карман туники, тщательно обернув их мокрыми листьями. Затем он начал трудный спуск в покрытую цветами лощину.

Большой глоток воды – и он почувствовал себя лучше. Улитки были целехоньки. Делиться ими он ни с кем не собирался. Он переложил их из кармана в сумку с едой, вместе с мокрыми листьями и несколькими кусками перегноя. Сумку с едой он надежно завязал, чтобы улитки не расползлись, и положил в тенистое место. Потом сел перекусить. В предусмотрительно прихваченном котелке он сварил пару добытых улиток и хороший чесночный соус к ним. О! Что за вкус! Крупные улитки не страдали излишней жесткостью: зато какой аромат! А как мясисты!

Каждый день он съедал за обедом по две улитки. Добычи хватило почти на неделю. Затем он сделал еще одну ходку на гору – за новой порцией. Но на седьмой день почувствовал угрызения совести. Будь он наблюдательней – непременно пришел бы к выводу, что совесть мучает его тем сильней, чем тяжелее приступы несварения желудка. Сначала он обругал себя эгоистом, ментулом, который в одиночку лакомится, не угощая друзей. Затем задумался над тем, что открыл путь на неприступную гору.

Еще дня три он боролся со своей совестью – пока в конце концов жесточайший приступ гастрита не отбил у него аппетит и не заставил пожалеть, что вообще нашел улиток. Тогда он решился…

Он не стал надоедать своему эскадронному командиру и отправился с докладом прямо к командующему.

Примерно в центре лагеря, на пересечении виа преторна, соединявшей главный и задний входы, с виа принципалис, соединявшей входы боковые, стояла палатка полководца – с флагштоком и с плацем для общего построения армии. Здесь, под кожаным пологом, натянутом на укрепленную деревянную раму, Гай Марий оборудовал свой штаб. Под тенью навеса, защищавшего главный вход от солнца и дождя, стояли стул и стол – место дежурного военного трибуна, который решал – допускать просителя к командующему или нет. Два центурии охраняли входы в шатер, развеиваясь лишь подслушиванием разговоров между военным трибуном и его посетителями.

Дежурным в этот день был Квинт Серторий. Решая головоломки по снабжению, дисциплине, морали, а также связанные с людьми, обращавшимися к нему, он с удовольствием погружался в пучину проблем и ответственных заданий, которые давал ему Гай Марий. К Марию он относился с обожанием. Чтобы ни поручал ему Гай Марий – Квинт рад был любой неприятной, обыденной работе. И если другие младшие трибуны недолюбливали обязательные дежурства у входа в палатку полководца, Квинту Серторию эта повинность была по душе.

Когда лагуриец конник приковылял к шатру своей кавалерийской походкой, Квинт Серторий осмотрел его с интересом. Парень так себе, разве что собственная мамаша сочла бы его красавцем. Зато панцырь надраен, огнем горит. Обувка украшена парой сверкающих шпор, кожаные наколенники чисты. От него, конечно, попахивало конюшней – так ведь на то и кавалерист. От всех от них пахло конюшней, этот запах впитался в них – сколько не принимай ванну, как часто ни стирай одежду.

Они посмотрели друг другу в глаза – и понравились друг другу. Нет наград и знаков отличия, подумал Квинт Серторий, – но ведь кавалерия еще и не участвовала ни в одной операции. Молод для своей работы, подумал Публий Вагенний, – зато солдат ладный, настоящий римский пехотинец… Наверняка ничего не понимает в лошадях.

– Публий Вагенний, Лигурийский кавалерийский эскадрон, – доложил проситель. – Хотел бы видеть Гая Мария.

– Чин? – спросил Квинт Серторий.

– Рядовой кавалерии.

– По какому делу?

– По частному.

– Полководец, – мягко начал Квинт Серторий, – не принимает рядовых, да еще из вспомогательного эскадрона, да еще явившихся без вызова. Где твой трибун, рядовой?

– Он не знает, что я здесь, – упрямо сказал Публий Вагенний. – Я по частному делу.

– Гай Марий человек очень занятой.

Публий Вагенний облокотился на стол и обдал Сертория едким чесночным духом:

– Послушайте, молодой человек… Доложите Марию, что у меня к нему очень выгодное предложение. Но говорить я буду только с ним. Это все.

Глядя в сторону, чтобы удержаться от смеха, Квинт Серторий встал.

– Подожди здесь, рядовой, – сказал он.

Внутренность палатки кожаная перегородка делила надвое. Дальний отсек служил Марию жилищем, а передний – штабом. Штаб был просторней личных покоев: в нем помещались складные стулья, горы карт, кое-какие макеты осадных конструкций, которые разрабатывались для штурма, стеллажи для документов, писем, книг.

Гай Марий сидел на своем стуле из слоновой кости у большого складного стола: Авл Манлий, его легат, расположился по другую сторону стола, Луций Корнелий Сулла занимал место между ними. Они были заняты утомительным и ненавистным для них делом, достойным бюрократов, но не воинов: просматривали счета. За маловажностью занятия обходились без секретарей и писцов.

– Гай Марий, прошу прощенья, что прерываю вас… – неуверенно начал Серторий.

Что-то в тоне его заставило всех троих поднять головы и пристально посмотреть на дежурного трибуна.

– Считай, что прощен, Квинт Серторий. Что случилось? – Марий улыбнулся.

– Наверное, я напрасно вас отвлекаю… Но здесь, у входа, один лигурийский конник, который упорствует в желании увидеть вас, Гай Марий. Зачем – не говорит.

– Рядовой, лигуриец… – повторил Марий задумчиво.

– А что говорит его трибун?

– Он не поставил в известность трибуна.

– О, секрет?.. И почему же я должен его принять, Квинт Серторий?

Серторий ухмыльнулся:

– Знал бы я – почему… Не знаю. Честно говорю. Но что-то подсказывает мне – возможно, напрасно – что вы должны принять его, Гай Марий.

Марий отложил бумагу:

– Введи его.

Вид начальства ничуть не смутил Публия Вагенния.

– Вот это и есть Публий Вагенний, – доложил Серторий, готовясь снова уйти.

– Останься, Квинт Серторий, – велел Марий. – Итак, Публий Вагенний, что у тебя за дело ко мне?

– Много чего, – ответствовал Публий Вагенний.

– Ну так давай, выкладывай.

– Сейчас, сейчас. Вот только решу, что лучше – выложить, что знаю, или предложить сделку.

– А первое связано со вторым? – спросил Авл Манлий.

– Еще как!

– Тогда начни сразу с конца, – посоветовал Марий. – Я не люблю окольных разговоров.

– Улитки! – сказал Публий Вагенний.

Все четверо посмотрели на него, но ничего не сказали.

– Я знаю, где добыть улиток. Самых больших и самых сочных. Вы и не видывали таких!

– Так вот почему от тебя несет чесноком, – молвил Сулла.

– Кто же ест улиток без чеснока! – удивился Вагенний.

– Хотите, чтобы мы помогли их собрать? – насмешливо поинтересовался Марий.

– Я хочу получить концессию, – сказал Вагенний.

– И хочу, чтоб меня свели в Риме с нужными людьми, которые заинтересуются поставками улиток.

– Вот оно что! – Марий посмотрел на Манлия, Суллу, Сертория. Никто не улыбался. – Хорошо, считай, что получил свою концессию. А где же сделка? Что ты дашь мне взамен?

– Я нашел путь на гору. Сулла выпрямился.

– Ты. Нашел. Путь на гору, – сказал Марий раздельно.

– Ага.

Марий встал из-за стола:

– Покажи.

Публий Вагенний уклонился:

– Покажу обязательно. Но не раньше, чем мы разберемся с улитками.

– Они что, не могут подождать? Расползутся? – глаза Суллы засверкали зловеще.

– Нет, Луций Корнелий, подождать они не могут, – отрезал Публий Вагенний, мимоходом показав, что знает все начальство по именам. – Путь на вершину горы лежит прямо через мою плантацию улиток. Она – моя! К тому же там – лучшие в мире улитки. Вот, – развязал свою сумку для провизии, осторожно извлек раковину в восемь дюймов длиной и положил на стол перед Марием.

Они пристально смотрели на раковину в полной тишине. Попав на прохладную и скользкую поверхность стола, улитка, проголодавшаяся и растрясшаяся за время путешествия в суме, обрадовалась отдыху. Студен истая масса выползла из раковины, образовала хвост и тупоконечную голову, расправила рожки.

– Вот это улитка! – поразился Гай Марий.

– Да уж! – согласился Квинт Серторий.

– Вы бы могли накормить такими целую армию, – сказал Сулла, который и за столом оставался консерватором и улиток любил не больше, чем грибы.

– Вот – о чем я говорю! – вскричал Публий Вагенний. – Я не хочу, чтобы жадные ментулы, – его слушатели вздрогнули, – порастащили моих улиток! Так много улиток, но пятьсот солдат сожрут все! А я хочу перенести их поближе к Риму и выращивать их там. Не позволю, чтоб мою плантацию затоптали! Хочу концессию! Хочу спасти свою плантацию от проклятых кунни этой армии!

– Да, это точно армия кунни, – серьезно сказал Марий.

– Между прочим, – сказал Авл Манлий с акцентом, выдающим представителя высшего света, – я могу вам помочь, Публий Вагенний. У меня есть клиент из Тарквинии – это в Этрурии, вы знаете – который занимается исключительным и очень прибыльным делом на рынках Каппадокии – это в Риме, вы знаете. Он торгует улитками. Его имя Марк Фульвий – не из благородных Фульвиев, вы понимаете. Года два назад я дал ему немного денег, помог начать дело. Теперь он процветает. Думаю, он был бы счастлив заключить с вами договор, увидев эту величественную, поистине величественную улитку.

– Буду вам премного обязан, Авл Манлий, – поблагодарил кавалерист.

– А теперь покажите нам дорогу в гору, – потребовал Сулла, еле сдерживая нетерпение.

– Сейчас – сейчас, – Вагенний, повернулся к Марию, начищавшему свои сандалии. – Пусть сначала полководец подтвердит, что плантация – за мной.

Марий прекратил чистить сандалии и распрямился.

– Публий Вагенний, – сказал он, – вы мне решительно нравитесь. Светлая голова, деловая хватка и сердце патриота. Даю вам слово, что ваша плантация не пострадает. А теперь, пожалуйста, ведите нас к горе.

Чуть позже они двинулись в путь, прихватив с собой опытного военного строителя. Чтобы сэкономить время, ехали верхом. Вагенний на своем лучшем коне. Гай Марий – на пожилом, но элегантном лошаке, которого он берег, в основном, для парадов; Сулла отдал предпочтение мулу. Авл Манлий с Квинтом Серторием ехали чуть позади.

– Ничего трудного, – заверил строитель, осмотрев кратер. – Я построю отличную лестницу до самого верха.

– Сколько времени это займет? – спросил Марий.

– Понадобится несколько повозок с досками, маленькие брусья… И два дня – если работать день и ночь.

– Тогда приступайте сразу же, – распорядился Марий.

На Вагенния он посмотрел с нескрываемым уважением:

– Ты уж не от горного ли козла ведешь род, если взобрался сюда?

– Родился в горах, воспитывался в горах, – похвастался Вагенний.

– Пока не построят лестницу, твои улитки в безопасности. А потом я лично за ними присмотрю.

Через пять дней крепость Малахат принадлежала уже Гаю Марию – вместе с целым кладом серебряных монет и слитков, с тысячью талантов золота. И с двумя сундучками. Один был битком набит прекраснейшими карбункулами, отливавшими кровавым огнем; второй – камнями, которых не видел еще никто и никогда: гладкие кристаллы и у каждого один конец сияет ярко-розовым цветом, а другой – темно-зеленым.

– Целое состояние, – сказал Сулла, вертя в руках один из пестрых камней, которые местные жители называли лихнитами.

Что касается Публия Вагенния, то он был награжден перед строем: ему вручили полный комплект из девяти фалер. Эти большие круглые медали чистого серебра, украшенные рельефом и соединенные по три в ряд расшитыми серебряными полосками, носились на груди поверх лат. Он был весьма доволен, но еще больше обрадовался тому, что Марий сдержал слово и спас его плантацию от гурманов, снеся всех улиток поближе к вершины горы. Обиталище их Марий предварительно укрыл кожами, так что солдаты даже не узнали, какие аппетитные штучки спрятались в папоротниках. А лестницу, когда гора была взята штурмом, Марий приказал разобрать. Плюс ко всему, Авл Манлий написал своему клиенту, Марку Фульвию, чтобы тот непременно заключил с Вагеннием договор, когда война закончится и конник выйдет в отставку.

– Помни, Публий Вагенний, – сказал Марий, цепляя ему на грудь серебряные фалеры, – четверо из нас рассчитывают в будущем на награду – бесплатных улиток к нашему столу. И самая большая доля причитается Авлу Манлию.

– Разумеется, – заверил Публий Вагенний, который обнаружил, что собственная его страсть к улиткам, увы, ушла безвозвратно, как только он начал мучаться желудком. Сейчас моллюски интересовали его уже отнюдь не с гастрономической стороны.

Конец секстилия застал армию в пути обратно к приграничным районам. Питались солдаты отменно: уборка урожая была в разгаре. Рейд по окраинным землям Боккуса возымел желаемый результат. Убежденный, что Марий завоевал Нумидию и на этом не остановится, Боккус решил отдаться на волю судьбы вместе со своим пасынком Югуртой. Он двинул мавританскую армию к реке Малахат и встретился там с Югуртой, который, выждав, пока Марий уйдет, снова занял разграбленную горную цитадель.

Два царя отправились следом за римлянами на восток, не спеша атаковать неприятеля, держась поодаль, чтобы остаться незамеченными. Лишь когда Марий был в ста милях от Кирты, цари нанесли удар…

Это случилось в сумерки, когда римляне обустраивали лагерь. Тем не менее атака не застала солдат врасплох: Марий всегда был начеку. Разведчики высматривали подходящую площадку, помечали кольями ее углы, и вся армия вступала в будущий лагерь строем, без суматохи: по легионам, по когортам, по центуриям. Каждый знал, где стоять и что делать. Обозы заводили за ограду, старшины центурий присматривали за семеркой мулов своего подразделения, возницы оборудовали стойла. Солдаты располагались вдоль сектора границы, традиционно закрепляемого за ними. Они работали, не снимая доспехов, меча и кинжала. Копья втыкали в землю рядом с собой, щиты прислоняли к копьям. Шлемы повешены на копья.

Разведчики не обнаружили врага. Сообщив, что все спокойно, они тоже стали строить свою часть ограды. Солнце зашло. Под покровом темноты нумидийская и мавританская армии выскользнули из-за гребня ближайшей горы и спустились к недостроенному лагерю.

Дрались в темноте. Несколько часов бой складывался не в пользу римлян. Однако Квинт Серторий раздал старшинам факелы, и в конце концов поле боя было достаточно освещено, чтоб Марий мог разглядеть происходящее. С этого момента положение римлян начало улучшаться. Отличился Сулла: он подбадривал те части, которые под натиском врага готовы были сложить оружие или во всяком случае поддались панике. Сулла появлялся всюду, где дела были плохи. У него было врожденное чутье – и верный глаз, которым он мог определить, когда и где возникнет слабое место, всякий раз упреждая события. Меч его был в крови. Сулла вел себя как бывалый боец – неудержимый в атаке, осторожный в обороне, изворотливый в беде.

К восьмому часу темноты победа оказалась за римлянами. Нумидийская и мавританская армии отступили – отступили в порядке, но оставив на поле несколько тысяч павших, в то время как Марий потерял на удивление мало.

Наутро армия двинулась дальше. Своих погибших кремировали, вражеских – оставили стервятникам.

Теперь легионы двигались в виде каре, конница располагалась спереди и сзади этого квадрата, обоз – в середине.

Следующая атака застала бы армию на марше. Легионы тут же развернулись лицом к врагу, конница прикрыла фланги. Теперь у каждого солдата на голове был шлем с цветным султаном из конского волоса, укрепленным на его верхушке; и оба копья – наготове. До самой Кирты они ни на минуту не теряли бдительности.

На четвертый день, когда к ночи армия должна была достичь Кирты, цари снова ринулись в бой. Марий был к этому готов. Каждый легион образовал каре; эти каре сомкнулись в большой квадрат с обозом в центре. Малые каре быстро перестроились в шеренгу, наращивая толщину живых стен. Югурта рассчитывал, что его многотысячная конница, как всегда, прорвет фронт римлян; превосходные наездники, нумидийцы не пользовались ни седлом, ни уздечкой, не носили доспехов, полагались лишь на своих лошадей да на собственную храбрость и отменное владение дротиком и длинным мечом. Однако ни его, ни Боккусова конница не смогла пробиться в цент римского каре, пехота – тем более.

Сулла дрался в первом ряду передовой когорты передового легиона. И, когда пехота Югурты дрогнула, именно Сулла повел римлян в контратаку. Неподалеку от него сражался и Серторий.

Отчаянное желание покончить с римлянами помешало Югурте вовремя вывести войско из битвы. Когда же он решил отступить, было уже слишком поздно. Оставалось драться до победы. Потому-то победа римлян оказалась полной: нумидийская и мавританская армии были уничтожены, большинство их воинов замертво лежали на поле. Югурта и Боккус скрылись.

Марий въехал в Кирту впереди измученной колонны. Солдаты ликовали: конец войне в Африке! Марий расквартировал армию за стенами Кирты, в домах нумидийцев. Самих же горожан выгнали на следующий день – на работы – очищать поле битвы, сжигать трупы своих сограждан, вывозить в город павших римлян для торжественного погребения.

Квинт Серторий отвечал за награждение отличившихся и за погребальные костры для павших. Впервые он участвовал в такой церемонии и понятия не имел, что следует делать, но природная находчивость выручала новичка. Он разыскал ветерана центурии примус пилус и выспросил подробности.

– Первое, что ты должен сделать, юный Серторий, – сказал ветеран, – это вытащить все личные награды Гая Мария и выставить их на всеобщее обозрение, чтобы люди знали, каков он был солдат. Большинство легионеров – новички. Даже их папаш в армию не брали – нищета! Кто ж им мог порассказать, хорошим ли солдатом был Гай Марий? А я знаю. Все потому, что я был во всех кампаниях, где участвовал Марий, начиная с….э-э…с Нумантии.

– Думаешь, он возит награды с собой? – засомневался Серторий.

– Конечно, возит, молодой Серторий! – успокоил ветеран. – Они должны приносить ему удачу…

И действительно: Гай Марий признался Серторию, что награды держит при себе, и смутился, когда Серторий пересказал ему слова центуриона насчет удачи.

Вся Цирта собралась поглазеть на волнующую церемонию: армия при всех парадных регалиях, серебряные орлы легионов увенчаны лаврами, штандарты манипул в виде серебряной руки, полотняные знамена центурий – вексиллумы – тоже. Солдаты надели все свои награды. Впрочем, армия состояла из новичков, так что лишь несколько центуриев и полдюжины бойцов носили нарукавные повязки, нашейные кольца, медали. Выделялся, конечно, Публий Вагенний со своими девятью фалерами.

Сам Марий украшал собою церемонию! Квинт Серторий с восхищением смотрел на знаки отличия любимого полководца. Сам он стоял в ожидании Золотого Венка, которым его обещали увенчать за первый в жизни бой. Сулле причитался такой же венок.

Награды Гая Мария были выставлены в ряд на высоком помосте. Шесть серебряных дротиков – каждый за голову одного врага в одном бою; пурпурный вексиллум, расшитый золотом и с подвескою из золотого слитка – за жизни сразу нескольких врагов в одном бою; два инкрустированных серебром овальных щита – за отраженные атаки врага. Часть наград красовалась на нем. Его кожаный панцирь был тяжелее обычного, ибо сплошь покрыт фалерами в позолоченных оправах – не меньше трех полных наборов, два спереди, один на спине; шесть золотых и четыре серебряных бляхи свисали на узеньких лямках через плечи и шею; руки и запястья блестели от золотых и серебряных браслетов армилле. А короны? На голове у него была Корона Цивика из дубовых листьев. Такою награждали только тех, кто спас жизни своих подчиненных и удержал свой участок обороны, чем повлиял на весь ход битвы. Еще два венка из дубовых листьев висели на серебряных копьях. На двух других серебряных копьях висели два венка из золотых лавровых листьев. На пятом копье поблескивала Корона Муралис – золотая корона в виде крепостной стены – награда тому, кто первым поднялся на стену вражьего города. На шестом копье – Корона Балларис, золотой венок воину, первым ворвавшемуся в стан врага.

«Что за человек!» – подумал Квинт Серторий, пересчитывая награды. Действительно, из всех отличий Республики, Гай не был удостоен лишь морского венка – да и то потому, что на море никогда не воевал – и, Короны Граминеа, простого венца из трав тому, кто личною доблестью буквально спас легион или всю армию. Впрочем, последняя награда присуждалась очень редко – по пальцам можно перечесть. Во-первых – легендарному Луцию Сикцию Дентату, который имел не меньше двадцати шести корон, но только одну – из трав. Потом – Сципиону Африканскому во время второй войны с Карфагеном… А еще… Серторий нахмурился, пытаясь вспомнить остальных ее обладателей. А, Публий Деций Мус выиграл ее во время Первой Самнитской войны. А также Квинт Фабий Максим Веррукозий Кунктатор получил ее – за то, что заставил Ганнибала кружить по Италии, и тем помешал ему напасть на сам Рим.

Суллу вызвали получить Золотую Корону – и полный комплект золотых фалер за доблесть в первой из двух битв с царями. Как доволен он был, как горд! Квинт Серторий слышал, что человек он холодный и не без жестокости; но ни разу за все их совместное пребывание в Африке не нашел подтверждений этим обвинениям. Квинт Серторий не понимал, что холодность и жестокость все-таки можно временно скрыть; что Сулла достаточно проницателен, чтобы понять, что Марий не тот человек, перед кем следует открывать свои хорошие черты.

Квинт Серторий так и подскочил: углубившись в свои мысли, он не услышал, как его выкликнули, вот и получил толчок под ребра от своего слуги, гордившегося своим господином почти так же, как сам Квинт Серторий гордился собою.

Квинт поднялся на помост и замер, пока великий Гай Марий надевал на его голову Золотой Венок. Затем под одобрительные крики солдат Гай Марий и Авл Манлий пожали ему руку. После того, как раздали все бляхи, браслеты и знамена, некоторые когорты получили коллективные награды – золотые и серебряные кисти к штандартам, – Марий заговорил.

– Прекрасно поработали, солдаты! – прокричал он. – Вы доказали, что вы – храбрее храбрых, мужественнее мужественных, трудолюбивее трудолюбивых и умнее умных. Посмотрите, сколько штандартов украсились теперь наградами! Когда мы с триумфом пройдем через Рим, будет на что посмотреть!

Надвигались ноябрьские дожди. Когда в Цирту прибыло посольство от царя Мавретании, Марий заставил послов несколько дней поволноваться, игнорируя их уверения в безотлагательности дела.

– Не будет царю Бокху моего прощения! – заявил Марий. – Убирайтесь домой! Вы зря отнимаете у меня время.

Послом был младший брат царя, звали его Богуд. Богуд подскочил к Марию прежде, чем тот дал ликторам знак выгнать посольство:

– Гай Марий, Гай Марий, мой брат-царь прекрасно понимает, сколь велик его проступок! Он не смеет просить прощения. Не смеет молить, чтобы вы посоветовали Сенату и Народу Рима обращаться с ним, как с другом и союзником. Все, чего он хочет, – это чтобы вы весной послали двоих из своих главных легатов к его дворцу в Тенгисе около Геркулесовых столпов. Там он объяснит – и подробно – как вышло, что царь вступил в сговор с Югуртой. Пусть они выслушают молча, и тогда вы дадите ответ. Умоляю вас, обещайте, что выполните просьбу моего брата!

– Послать двух своих легатов? В самый Тингис? Да еще в начале сезона военных действий? – Марий изобразил изумление. – Все, что я могу – это послать их в Салду.

Это был большой морской порт, чуть западнее от Русикада – морских ворот Цирты. Послы в ужасе воздели руки:

– Это невозможно! – закричал Богуд. – Мой брат не хотел бы встретиться на этом берегу с Югуртой.

– Тогда в Икозиум, – Марий назвал другой морской порт миль на двести западнее Русикада. – Я пошлю своего старшего легата Авла Манлия и моего квестора Суллу. В Икозиум. Но сейчас, а не весной.

– Это невозможно! – снова воскликнул Богуд. – Царь пребывает в Тингисе!

– Вздор! – скривился презрительно Марий. – Царь сейчас плетется в Мавретанию с поджатым хвостом. Если вы пошлете за ним гонца на хорошем коне – Бокх успеет в Икозиум примерно в одно время с моими легатами. Это мое единственное предложение! Хочешь – принимай его. Нет – ступай на все четыре стороны.

Богуд предложение принял. Двумя днями позже посольство погрузилось на корабль и вместе с Авлом Манлием и Суллой отбыло в Икозиуму, послав гонца вслед потрепанным остаткам мавретанской армии.

– Он уже был там и поджидал нас, как ты и сказал, – доложил Сулла месяц спустя после возвращения легатов.

– А где Авл Манлий? – спросил Марий.

– Нездоров и решил возвращаться сушей.

– Что-нибудь серьезное?

– Никогда не видел худшего мореплавателя.

– Вот уж не знал за ним такого! – удивился Марий. – Тогда, надо понимать, что большую часть переговоров провел ты, а не Авл Манлий?

– Да, – сказал Сулла. – Этот Бокх – очень смешной. Маленький, круглый, как мячик. Наверно, сладости ест без меры. Очень помпезный свиду и робкий в душе.

– Так обычно и бывает, – заметил Марий.

– Я сразу понял, что он боится Югурты. Едва ли притворяется. И если бы мы дали ему крепкие гарантии, что намерены свергнуть его с мавретанского трона, я думаю, он был бы рад служить интересам Рима. Но на него влияет Югурта, сам знаешь.

– Всюду этот Югурта… Вы, как просил Бокхус, слушали молча – или высказывались?

– Сначала я дал высказаться ему, – сказал Сулла. – А потом высказался и сам. Он надеялся получить, что хотел, и отделаться от меня, но я заметил, что это была бы сделка односторонняя. Так не пойдет.

– А еще?

– Еще – что если бы он был умным правителем, то впредь держался бы в сторонке от Югурты и ближе сошелся бы с Римом.

– И как он к этому отнесся?

– Очень хорошо. Вообще, когда я покидал его, он пребывал в приподнятом настроении.

– Тогда подождем, что будет дальше, – сказал Марий.

– И вот что я узнал еще. Силы Югурты – на пределе. Даже гаэтули отказываются давать ему еще солдат. Нумидия очень устала от войны. И вряд ли кто-нибудь в царстве, будь то оседлый житель или кочевник, верит, что у царя есть хоть малейший шанс на победу.

– Но выдадут ли они нам Югурту?

– Конечно, нет.

– Ничего, Луций Корнелий. На следующий год мы его сцапаем.

Незадолго до конца старого года Гай Марий получил письмо от Публия Рутилия Руфа, которого надолго задержали в пути затяжные штормы.

Я помню, ты хотел, чтобы я выдвинул кандидатуру в консулы вместе с тобой. Однако появилась возможность, пренебречь которой может лишь дурак. Да, я собираюсь выдвинуться в консулы на будущий год. Имя свое впишу в список кандидатов завтра же. Претендентов пока нет. Неужто? А Квинт Лутаций Катулл Цезарь? – слышу твой вопрос. Нет, дела его сейчас слишком плохи: он ведь замарался принадлежностью к группировке, которая защищала наших консулов, ответственных за большие потери живой силы в армии. Претендентом можно считать только человека нового типа – Гнея Малия Максима. Парень он неплохой – из новых людей. Я прекрасно с ним сработаюсь.

Твое командование, как ты, вероятно, знаешь, продлевают на следующий год.

Рим – действительно скучное место сейчас; у меня едва ли есть какие-нибудь для тебя новости, тем более что-нибудь остренькое, какой-нибудь скандальчик. Семья твоя в порядке, маленький Марий – просто очарование. Кстати, властен не по годам и шаловлив тоже, Часто выводит мать из себя, – впрочем, как и подобает маленькому мальчику. А вот твой свекр, Цезарь, нездоров. Но, памятуя, что он – Цезарь, никогда не жалуется. У него что-то с голосом, и даже усиленные дозы меда не помогают.

Вот и все новости! Всего лишь страницу исписал – а писать больше не о чем. Ах, вот еще. У меня есть племянница Аврелия. Я слышу, как ты спрашиваешь: «А при чем тут Аврелия?» Ручаюсь, что тебе это будет неинтересно. Постарайся прочесть – я же буду краток. Уверен, что ты знаешь историю Елены Троянской – хоть ты и италийский мужлан, ничего не понимающий в греках. Она была такой красивой, что все цари и царевичи в Греции жаждали жениться на ней. Такова же и моя племянница. Она так красива, что каждый в Риме мечтает взять ее в жены. Все дети моей сестры Рутилий красивы, но Аврелия – особенно. Когда она была еще ребенком, все жалели ее за некрасивость. Но теперь, когда ей скоро исполнится восемнадцать, все наперебой восхваляют ее красоту. Кстати, я очень люблю племянницу. Почему? Действительно, обычно я не слишком интересуюсь родней женского пола – даже собственной дочерью и двумя внучками. И знаешь, за что я обожаю мою дорогую Аврелию. За… ее служанку! Когда племяннице исполнилось тринадцать, моя сестра и муж ее, Марк Аврелий Котта, решили, что дочери пора иметь собственную служанку – подружку и… и сторожевого пса для девочки. Купили рабыню и отдали Аврелии. Но та вскоре объявила, что видеть не желает эту девушку.

«Почему?» – спросила моя сестра Рутилия. «Потому что она ленива» – ответила девочка.

Родители снова отправились к работорговцу и, пересмотрев множество живого товара, выбрали другую девушку… которую Аврелия так же отвергла.

«Почему?» – спросила моя сестра Рутилия. «Потому что она полагает, будто может командовать мной»

– сказала Аврелия.

В третий раз вернулись родители и купили еще одну девушку. Все три, замечу, были гречанки, все три – высоко образованы и музыкально одаренные. Но Аврелии не понравилась и третья.

«Почему?» – спросила моя сестра Рутилия. «Потому что она уже строит глазки нашему управляющему».

«Ну ладно, пойди и приведи свою собственную служанку!» – в сердцах сказала моя сестра Рутилия.

Когда Аврелия привела домой свою находку, – семья была в ужасе. Стоит этакая шестнадцатилетняя девица из галлов-арвернов, долговязая и тощая, с круглым розовым лицом и носом пуговкой, блеклыми голубыми глазами, коротко обкромсанными волосами /они были проданы на парик, когда ее предыдущий хозяин нуждался в деньгах/ и безобразными руками и ногами. «Зовут ее Кардикса», – объявила Аврелия.

Ты знаешь, Гай Марий, меня всегда интересует подноготная тех, кого мы приводим в дом в качестве рабов. Ибо меня всегда поражало, что мы тратим гораздо больше времени на обсуждение обеденного меню, чем на выбор людей, которым мы доверяем нашу одежду, самих себя, наших детей, и даже нашу репутацию. Поразило же меня, что моя тринадцатилетняя племянница Аврелия выбрала эту страшилу, руководствуясь совершенно правильными критериями. Она хотела служанку верную, трудолюбивую, а не того, кто хорошо выглядит, чисто говорит по-гречески и может болтать без умолку.

Мне захотелось побольше разузнать про Кардиксу. Тем более, что это не составило труда: я просто расспросил Аврелию, которая успела узнать всю историю этой девушки. Кардиксу вместе с матерью продали в неволю, когда ей было четыре года – после того, как Гней Домиций Агенобарб завоевал земли арвернов и разорил всю Заальпийскую Галлию. Вскоре после того, как обеих привезли в Рим, мать умерла, а девочка затосковала по дому. Она прислуживала – носила туда-сюда ночные горшки, подушки, пуфики. Ее продавали несколько раз. Особенно неохотно ее держали в семьях после того, как она потеряла свою детскую очаровательность и начала превращаться в тот самый нескладный чертополох, который я увидел, когда Аврелия привела ее домой. Один хозяин домогался ее, восьмилетнюю. Другой – порол девочку всякий раз, когда его жена жаловалась на нее. Зато третий научил ее читать и писать вместе со своей дочерью.

«Итак, из жалости ты решила привести это убогое создание в свой дом,» – сказал я Аврелии.

Нет, не зря я люблю племянницу больше, чем собственную дочь: мое замечание ей не понравилось. Она отпрянула от меня и сказала: «Вовсе нет! Жалость достойна восхищения, дядя Публий, так нам говорят книги, и родители тоже. Но я считаю жалость слабоватым критерием в выборе служанки. Если жизнь Кардиксы была тяжела – в том нет моей вины. И не обязана я исправлять то, что сделали другие. Я выбрала Кардиксу потому, что уверена: она покажет себя верной, работящей, послушной и добронравной. Красивый переплет – еще не гарантия, что книгу, которая в нем содержится, стоит читать.»

Как же ее не любить после этого, Гай Марий?! Тринадцать лет ей было тогда! Здравый смысл, Гай Марий, у моей племянницы – завидный здравый смысл. Много ли ты знаешь женщин с таким удивительным даром? Все эти парни хотят жениться на ней из-за ее красивой внешности, фигуры и состояния немалого приданого. А я бы отдал ее за того, кому понравится ее здравый смысл.

Отложив письмо, Гай Марий взял свое стило и положил перед собой лист бумаги. Окунул свой стиль в чернильницу и без колебаний вывел:

«Я все понимаю. Вперед же, Публий Рутилий! Гнею Маллию Максиму нужен в пару сильный консул – именно такой, как ты. Что касается твоей племянницы – почему бы не позволить ей самой выбрать себе мужа? По-моему, со служанкой у нее это получилось. Хотя я, честно говоря, не понимаю из-за чего весь сыр-бор.

Луций Корнелий говорит, что он стал отцом, но известие он получил не от Юлиллы, а от Гая Юлия. Не сделаешь ли ты мне одолжение, приглядев за этой молодой дамой? Ибо я не думаю, что у Юлиллы столько же здравого смысла, как у твоей племянницы. А больше попросить мне некого.

Спасибо, что известил о болезни Гая Юлия.

Надеюсь, это письмо ты получишь уже будучи новым консулом.

ГОД ШЕСТОЙ (105 г. до Р.Х.)

Правление консулов Публия Рутилия Руфа и Гнея Маллия Максима

ГЛАВА I

Хотя Югурта не был еще изгнанником в своей собственной стране, ее наиболее плотно населенные восточные части беспрекословно признали владычество римлян. Столица Цирта располагалась в самом центре страны, и Марий решил, что благоразумнее остаться на зиму там, а не в Утике. Жители Цирты никогда не проявляли особой любви к царю. Но Марий знал: именно побежденный и униженный, Югурта может снискать симпатии. Сулла уехал из Утики управлять римской провинцией, а Авл Манлий оставил службу и получил разрешение ехать домой. Вместе с собой Манлий взял двух сыновей Гая Юлия Цезаря. Они не хотели покидать Африку, но письмо Рутилия встревожило Мария, он чувствовал, что будет разумнее вернуть Цезарю его сыновей.

В январе нового года царь Мавретании Бокх наконец решился: несмотря на кровные и брачные узы с Югуртой, он готов присоединиться к Риму, если Рим снизойдет до этого. Он поехал из Иола в Икозий, где двумя месяцами раньше беседовал с Суллой и больным Манлием, и отослал из Икозия небольшое посольство договориться с Марием.

К несчастью, он не ожидал, что Марий на зиму уйдет из Утики. Небольшое посольство Бокха отправилось в Утику, пройдя севернее Сирты – и мимо Гая Мария.

Там было пять мавританских послов, в том числе младший брат царя Богуд и один из его сыновей. Но воинов, чтобы сопровождать посольство, Бокх им не дал: не желая портить отношения с Марием, не хотел демонстрировать военную силу. Он только намеревался обойти Югурту.

В результате посольство выглядело, как группа преуспевающих торговцев, едущих домой с прибылью от хорошей сезонной торговли и была весьма привлекательна для разбойников, грабивших Нумидию, пользуясь бессилием нумидийского царя. За рекой Убус к югу от Гиппо Регии на посольство напали разбойники, раздевшие послов и даже рабов и слуг.

Лучшие головы состояли при Марии, так что Сулле достались менее сообразительные помощники. Поэтому он взял за правило самому интересоваться всем, что происходит у ворот дворца правителя в Утике и по счастливой случайности увидел толпу путников-оборванцев, безуспешно пытающихся пройти.

– Нам надо увидеть Гая Мария! – настаивал принц Богуд. – Нас послал царь Мавретании Бокх, уверяю вас!

Сулла подошел.

– Впусти их, идиот, – велел он стражнику и взял Богуду под руку, чтобы поддержать его: посол натер ноги.

– Объяснения подождут, принц, – сказал он. – Сейчас – ванна, чистая одежда, еда и отдых.

Несколько часов спустя он выслушал рассказ Богуда.

– Мы добирались сюда дольше, чем предполагали, – сказал Богуд. – И я боюсь, что мой царственный брат будет в отчаянии. Могу я увидеть Гая Мария?

– Гай Марий в Цирте, – ответил Сулла. – Расскажите мне, что хочет ваш царь, я сам свяжусь с Циртой. Так будет быстрее.

– Мы – кровные родственники царя, который просит Гая Мария отправить нас в Рим, где мы попросим Сенат восстановить царя на римской службе.

– Понятно, – Сулла встал. – Устраивайтесь, принц Богуд, и ждите. Я немедленно сообщу Гаю Марию. Но ответа придется несколько дней подождать.

Письмо, пришедшее в Утику спустя четыре дня:

«Привет, привет, привет! Это могло бы оказаться кстати, Луций Корнелий. Я, однако, должен быть осмотрителен. Новый старший консул, Публий Рутилий Руф, сообщает мне, что наш дорогой друг Метелл Нумидийский /он же – Свинячий Пятачок/ повсюду трезвонит, что собирается обвинить меня в вымогательстве и коррупции во время службы в провинции. Так что нельзя дать ему оружие в борьбе против нас. Пусть сам стряпает факты – за мной не числится ни вымогательства, ни коррупции, ты знаешь это сам.

Итак, вот что я хочу от тебя. Я приму принца Богуда в Цирте. Отправь посольство сюда. Но пока не отослал, собери всех римских сенаторов, казначея, официального представителя Сената и Народа Рима со всей Римской Африки. Отправляйся вместе с ними в Цирту. Я же представлю Богуда римлянам – пусть будут свидетелями того, что переговоры шли честно».

Сулла со смехом отложил письмо.

– Превосходно сделано, Гай Марий! – сказал он и отправился поднимать стражников и чиновников на розыски знатных римлян по всей провинции.

Поскольку Рим особое значение уделял поставщикам зерна, Африканскую провинцию любили навещать наиболее рьяные члены Сената. Особенно – в начале года, когда благодаря северным ветрам морской путь безопаснее. Сезон дождей их слишком пугал: ведь дождь лил не каждый день, зато погода в промежутке между ливнями была куда здоровей по сравнению с зимней Европой.

Сулле удалось собрать в кучу двух рьяных сенаторов и двух землевладельцев /в том числе крупнейшего из них, Марка Целия Руфа/, старшего хранителя казны, приехавшего на зимний отдых, и одного римского плутократа, который вел крупные закупки зерна и в Утике был проездом.

Прежде чем принять мавретанских послов, Марий созвал знатных римлян.

– Хочу объяснить вам ситуацию, августейшие. После беседы с принцем и его спутниками нам следует прийти к единому решению – как быть с царем Бокхом. Пусть каждый из вас изложит свое мнение на бумаге, тогда в Риме увидят, что я не превысил власти, – сказал Марий сенаторам, землевладельцам, казначею, квестору и одному правителю провинции.

Исход встречи был точно таким, как хотел Марий: он красноречиво изложил свои доводы и был поддержан квестором Суллой. Мирное соглашение с Бокхом необходимо, – заключили знатные римляне. И сошлись на том, что троих посланцев Мавретании следует отправить в Рим в сопровождении казначея Гнея Октавия Русона, а два других пусть возвращаются к Бокху, чтобы доложить царю о благожелательном отношении Рима.

Гней Октавий Русон опекал Богуда и двух его братьев на пути в Рим, куда они прибыли в начале марта и были немедленно выслушаны на специальном заседании Сената. Это происходило в храме Беллоны. Беллона была собственно римской богиней войны и намного старше Марса, ее храм был местом заседаний Сената об объявлении войн.

Консул Публий Рутилий Руф огласил вердикт Сената при широко открытых дверях храма, чтобы собравшиеся снаружи могли услышать его.

– Передайте царю Бокху, – сказал Рутилий Руф, – что Сенат и Народ Рима помнят и оскорбление, и благосклонность. Нам ясно, что царь Бокх искренне раскаивается в своем проступке, и было бы несправедливо с нашей стороны его не простить. Итак – он прощен! Однако Сенат и Народ Рима требуют, чтобы царь Бокх отплатил нам за добро добром. Мы не ставим условий – какой должна быть услуга. Пусть царь Бокх решает это сам. И когда он проявит добрую волю, Сенат и Народ Рима будут счастливы заключить с царем Бокхом договор о мире и сотрудничестве.

Бокх ответил в конце марта. Сам он предпочел остаться в Икозиуме. Гай Марий, рассудил он, может вести с ним переговоры и на расстоянии – через Богуда. А чтобы защититься от Югурты, он ввел в Икозиум новую армию мавров и, как смог, укрепил маленький порт.

Богуд же отправился к Марию в Цирту.

– Мой царственный брат просит Гая Мария сказать ему, какую услугу можем мы оказать Риму, – Богуд опустился на колени.

– Встань, встань! – раздраженно сказал Марий. – Я не царь! Я проконсул Сената и Народа Рима! Не надо пресмыкаться передо мной. Это унижает меня даже больше, чем того, кто пресмыкается.

Смущенный Богуд поднялся.

– Гай Марий! Помоги нам! – вскричал он. – Чего хочет от нас Сенат?

– Я бы помог вам, если бы… – начал Марий, пристально изучая свои ногти.

– Так пошли одного из своих поговорить с царем. Возможно, в личной беседе они придут к согласию.

– Хорошо. Луций Корнелий Сулла поедет к вашему царю. При условии, что место встречи будет отстоять от Цирты не дальше, чем Икозиум.

– Конечно, главное – выторгуй голову Югурты, – напутствовал Марий Суллу, когда квестор готовился в путь. – Многое я бы отдал, чтобы быть на твоем месте, Луций Корнелий. Но не могу. Остается послать такого человека, как ты.

Сулла ухмыльнулся.

– И если сможешь – привези мне Югурту! – добавил Марий.

Итак, Сулла отправился из Русикады с когортой легионеров, когортой легковооруженных воинов из италийского племени пелигнов, личный эскорт из 6алеарцев и конники под командованием Публия Вагиенния из Лигурии.

Была середина мая. На протяжении всего пути до Икозиума он нервничал, хотя был хорошим моряком и даже успел проникнуться симпатией к морю и мореплаванию. Экспедиция обещала быть удачной. И очень важной лично для него. Он верил в это так, словно кто ему напророчествовал удачу. Как ни странно, он не стремился поговорить с Марфой Сириянкой, хотя Гай Марий часто настаивал на этом. Отказывался Сулла не из-за несклонности к предрассудкам. Как римлянин, Луций Корнелий был преисполнен суеверий. Он просто боялся. Хоть и старался всем внушить, что его ждет славное будущее, но слишком много знал о собственных слабостях, чтобы встречаться с предсказательницей по примеру Мария.

Что-то сулило будущее? Сулла явственно ощущал надвигающуюся беду. Греки постоянно спорили о природе зла; многие утверждали, что оно не существует вообще. Но Сулла знал: зло есть.

Из Икозийского залива открывался чудный вид на город. В период зимних дождей множество потоков устремлялось к заливу с гор, и на затопленном побережье с десяток островов плавали, как корабли. Кипарисы были похожи на мачты и паруса. Прекрасное место! – подумал Сулла.

На берегу близ города их ждала тысяча берберских всадников, снаряженных по-нумидийски: без седел и упряжи, без доспехов, лишь с копьями, длинными мечами и щитами.

– Смотрите! – сказал Богуд, когда он и Сулла сошли с первого судна. – Царь прислал встречать вас, Луций Корнелий, своего любимого сына.

– Как его зовут?

– Волюкс.

К ним приблизился юноша, вооруженный так же, как его воины, но лошадь его была под седлом. Сулле понравились рукопожатие и манеры принца Волюкса. Но где же сам царь? Наметанным глазом он пытался обнаружить царя по многочисленной свите.

– Луций Корнелий! Царь уехал на юг, в горы, – объяснил принц, когда они пришли к месту, где Сулла мог наблюдать выгрузку своих войск и снаряжения. Сулла вздрогнул.

– Так мы не договаривались! – запротестовал квестор.

– Знаю, – смущенно сказал Волюкс. – Но царь Югурта рядом…

Сулла похолодел.

– Это что – ловушка, царевич?

– Нет, нет! – запротестовал молодой человек. – Клянусь вам всеми вашими богами, Луций Корнелий, – это не ловушка! Но Югурта опасен… Он наслышан о планах моего отца. Югурта двинулся сюда с небольшим отрядом гаэтульцев. Сил этих не хватит, чтобы напасть на нас. Зато мы можем напасть на него. Отец решил покинуть взморье, чтобы обмануть Югурту. И Югурта поверил. Он ничего не знает о вашем прибытии, мы уверены. Очень хорошо, что вы прибыли морем.

– Югурта быстро пронюхает, что я здесь, – мрачно сказал Сулла, думая о своем отрядике в пятьсот человек.

– Будем надеяться на лучшее, – сказал Волюкс.

– Я вывел тысячу своих воинов из лагеря отца три дня назад – будто на маневры. А привел сюда. Мы не объявляли войну Нумидии. Поэтому у Югурты мало поводов нападать. Он предпочтет побольше разузнать о наших намерениях. Уверяю вас, что он остался на юге, возле нашего лагеря. Его лазутчики не проникнут к Икозиуму, пока мои воины охраняют эту область.

Сулла скептически посмотрел на юношу, но ничего не сказал. Их было маловато, этих мавров. Волновала его и затянувшаяся разгрузка судов. Закончат ли завтра?

– Где находится Югурта? – спросил он.

– В тридцати милях от моря, в маленькой долине среди гор, к югу отсюда. Как раз между Икозиумом и лагерем отца, – ответил Волюкс.

– И как же мне попасть к твоему отцу без стычки с Югуртой?

– Я могу провести вас в обход – так, что он и не узнает. В самом деле, Луций Корнелий! Отец доверяет мне, доверьтесь и вы. – Волюкс подумал и добавил:

– Думаю, будет лучше, если вы оставите своих людей здесь. Чем меньше нас будет, тем легче проскользнуть мимо Югурты.

– Почему я должен тебе доверять, царевич? Я не знаю тебя. Да и принца Богуда, и твоего отца тоже. Вдруг ты нарушишь слово и предашь меня Югурте? Я – прекрасная добыча! Попади я в плен – трудно придется Гаю Марию, сам знаешь.

Богуд ничего не сказал, только помрачнел, но юный Волюкс не думал сдаваться.

– Так дайте мне задание, которое докажет, что мне и моему отцу – нам можно доверять! – вскричал он.

Сулла подумал – и продемонстрировал свой знаменитый волчий оскал.

– Хорошо, – сказал он. – Ведите же меня. Чего мне терять?

Он посмотрел на мавра, его странные светлые глаза вспыхнули как два драгоценных камня под полями соломенной шляпы. Головной убор, неведомый римским солдатам; тем вернее туземцы запомнят героя в шляпе и долго еще будут рассказывать у костров и очагов о его деяниях.

– Я должен ввериться судьбе, – подумал он. – Она ни разу еще не обманула моих надежд. Это – проверка. Испытание моих сил. Способ показать кому-нибудь – от царя Бокха и его сына до человека, оставшегося в Сирте – что я равен… нет, выше их! Фортуна не может играть со мной в прятки. Вперед! Такова участь. Делай, что делаешь, Сулла. Верши свою судьбу. Постарайся.

– Нынче, как только стемнеет, – сказал он Волюксу, – ты и я да совсем небольшой конный отряд отправимся в лагерь твоего отца. Мои люди останутся здесь. Если Югурта и обнаружит их – пусть думает, что римляне закрепились в Икозиуме и твой отец придет сюда, чтобы встретиться с нами.

– Но этой ночью не будет луны, – испуганно сказал Волюкс.

– Я знаю, – сказал Сулла, ехидно улыбаясь. – Это испытание, царевич. Нам будут светить звезды. При их свете ты и проведешь меня прямо сквозь лагерь Югурты.

Богуд выпучил глаза:

– Это безумие! – воскликнул он. Волюкс, напротив, осмелел.

– Да, это заманчиво!

– Ну, понял? – спросил Сулла. – Прямо сквозь лагерь Югурты! Нас не заметят и не услышат – если будем скользить, как тени. Не знаю, как ты – а я это сумею.

– Я принимаю твой вызов, – торжественно возвестил Волюкс.

– Оба вы спятили, – заключил Богуд.

Сулла решил оставить Богуда в Икозиуме, сомневаясь, что члену царской семьи можно доверять. Придержали принца вполне вежливо, но приставили к нему двух военных трибунов, которым было приказано не спускать с него глаз.

Волюкс нашел четырех лучших в Икозиуме лошадей, а Сулла подготовил своего мула с некоторых пор твердо уверовав, что мул гораздо надежнее. Прихватил он и свою шляпу. Состоял отряд из Суллы, Волюкса и трех знатных мавров, Сулла распорядился ехать без седел и уздечек.

– Никакого металла – чтобы звон его не выдал нас, – согласился Волюкс.

Однако сам Сулла тщательно выбрал для себя седло.

– Оно, конечно, может скрипеть. Но если я упаду – наделаю больше шума, – пояснил он.

В полной темноте все пятеро окунулись в черноту безлунной ночи. Но звезды указывали путь, и не было ветра, чтобы поднять тучи, пыль и скрыть звезды в песчаной мгле. Лошади были не подкованы и шаркали, а не цокали по каменистой дороге, пересекавшей ряд оврагов и холмов вокруг Икозийского залива.

– Надо благодарить судьбу, что ни одна из лошадей не хромает, – сказал Волюкс, когда его конь споткнулся.

– Где я – там и судьба, – не удержался Сулла.

– Не разговаривайте, – напомнил им один из их спутников. – В такую безветренную ночь вас слышно на много миль.

Так они ехали в тишине. Яркий отблеск затухающих костров над небольшим водоемом, у которого расположился Югурта, подсказал им, где они находятся.

Пятеро спрыгнули с лошадей. Волюкс отодвинул Суллу в сторону и принялся за работу. Сулла наблюдал, как мавры надевают специальные башмаки на ноги лошадям. Башмаки с шерстяной подошвой использовались на рыхлой земле, чтобы сохранить нежную подошву копыт. Но эта обувка была из толстого войлока. На них имелись мягкие кожаные завязки с металлическими крючками; обернув вокруг копыта, завязки закрепляли.

Каждый вел свою лошадь в поводу, пока она не привыкла к башмакам. На последней полумиле перед лагерем Югурты Волюкс остановил отряд. Наверняка в лагере были часовые, но всадники никого не увидели. Обученный на римский лад, Югурта разбил свой лагерь, как римляне. Но нумидийцам, в отличие от римлян, никогда не хватало терпения и основательности, чтобы доводить начатое до конца.

Югурта хорошо знал, что Марий и его армия в Сирте, у Бокха сил не достанет, чтобы напасть. Потому он и не беспокоился о настоящих укреплениях. Только надстроил низкую землебитную стену, но так, чтобы кони могли ее перемахнуть, не ломая ног. Сулла подумал, что это сделано скорее, чтобы сохранить животных, нежели людей.

Будь Югурта настоящим римлянином, лагерь оброс бы целой сетью рвов, ощетинился частоколами.

Пять всадников подъехали к стене в двухстах шагах от главных ворот и заставили коней преодолеть ее. Внутри они двинулись вдоль стен, тесно прижимаясь к ним. Свежевскопанная земля скрадывала звуки. Они видели часовых, но те смотрели в другую сторону и не слышали, как пять всадников пробираются по широкой дороге от ворот до ворот. Сулла, Волюкс и три знатных мавра проехали с полмили по главной улице лагеря, снова свернули к стене, вдоль нее пробрались к воротам и, убедившись, что стража далеко, проскользнули за ограду. Еще через милю они сняли с лошадей башмаки.

– Прошли! – прошептал Волюкс, победно оскалив зубы. – Теперь вы мне доверяете, Луций Корнелий?

– Доверяю, Волюкс, – улыбнулся Сулла в ответ. Они ехали шагом, оберегая своих неподкованных лошадей, и на рассвете обнаружили стоянку берберов. Четырех уставших лошадей Волюкс предложил обменять на свежих. Берберы согласились обменяться и на мула: мул для них был заморской новинкой. Пять свежих лошадей скакали весь день без передышки. Затемно они добрались до лагеря царя Бокха. Здесь Сулла остановил коня и спешился.

– Не то, чтобы я не доверял тебе, царевич, – сказал он. – Пойми меня верно. Ты – сын царя. Ты здесь – дома. Я же – чужак. Как знать, что меня ждет… Так что я подожду тебя здесь. Устроюсь поудобней, полежу и отдохну, пока ты увидишься с отцом. Убедись, что все хорошо, и возвращайся за мной.

– Я бы на вашем месте здесь не ложился, – заметил Волюкс.

– Почему же?

– Скорпионы.

Волосы у Суллы встали дыбом, он едва сдержался, чтобы в сторону не отпрыгнуть. Но решил показать, что римлянину пауки и скорпионы не страшны. С равнодушным лицом он повернулся к Волюксу:

– Ну, не страшно. Со скорпионами я как-нибудь уживусь.

– Верю, – сказал царевич, начавший уже преклоняться перед Суллой.

Сулла лег на мягкий песок, вырыл себе ямку, сделал холмик в изголовье, мысленно попросил у Фортуны защиты от скорпионов и прикрыл глаза… Когда спустя четыре часа Волюкс вернулся, он обнаружил, что Сулла спит, как убитый. Но Сулле везло в эти дни: Волюкс был настоящим другом. Ночь была холодной, и Сулла совсем замерз. «Ползать по песку как лазутчик – разве это профессия для юноши? – пошутил он, протягивая Волюксу руку, чтобы помог подняться. Затем он различил за спиной царевича неясную форму.

– Все в порядке, Луций Корнелий. Это – друг моего отца. Его зовут Дабар, – быстро сказал Волюкс.

– Еще один двоюродный брат твоего отца?

– Нет. Дабар – двоюродный брат Югурты. Как и Югурта, рожден от берберки. Он хочет попытать счастья с нами – ведь Югурта предпочитает быть единственным царским отпрыском в Нумидии!

Осушили бутыль крепкого и сладкого неразбавленного вина. Сулла выпил свою долю не отрываясь и почувствовал: усталость, боль, холод – все растворилось в волшебном тепле. Затем – медовые печенья, кусок приправленного козьего мяса и еще бутыль вина – лучшего, показалось Сулле, он в жизни не пробовал.

– О, мне полегчало! – сказал он, разминая мышцы. – Какие новости?

– Чутье вас не обмануло, Луций Корнелий, – сказал Волюкс. – Югурта первым прибыл к моему отцу.

– Меня предали?

– Нет, нет! Положение нисколько не изменилось. Пусть объяснит Дабар – он там был.

– Кажется, Югурта услышал о посланцах от Гая Мария, – сказал Дабар. – И послал одного из своих приближенных, Аспара, к моему царю, чтобы знать, о чем совещаются царь и римляне.

– Понятно. И что же теперь?

– Завтра царевич Волюкс сопроводит вас к моему царю, будто вы только что приехали вместе из Икозиума. Аспар, к счастью, не видел, что принц прибыл сегодня. Вы скажете моему царю, что приехали по прихоти Мария, и не по приглашению царя. Попросите царя отпасть от Югурты. Мой царь ответит уклончиво. Он прикажет вам расположиться поблизости на десять дней, дабы он мог обдумать ваши предложения. Вы отправитесь в лагерь и будете ждать там. Однако царь встретится с вами завтра ночью в другом месте, где вы сможете поговорить без опаски, – Дабар пронзительно посмотрел на Суллу. – Вас это устраивает, Луций Корнелий.

– Вполне, – ответил Сулла, зевнув. – Единственная проблема – где мне переночевать и где вымыться? Я воняю, как лошадь. И по мне ползает всякая нечисть.

– Волюкс подготовил для вас удобную стоянку недалеко отсюда.

– Так ведите же меня туда! – Сулла поднялся.

На следующий день у Суллы состоялся нелепый разговор с Бокхом. Нетрудно было догадаться, кто из присутствующих – шпион Югурты. Аспар стоял слева от великолепного трона Бокха, и никто не отважился встать с ним рядом.

– Что мне делать, Луций Корнелий? – взмолился Бокх той ночью, встретившись с Суллой в лесах между своим лагерем и стоянкой Суллы.

– Оказать услугу Риму.

– Скажи, какой услуги хочет Рим, и я все сделаю! Золото, драгоценности? Земля? Воины? Конница? Зерно? Только назовите! Вы – римлянин. Вы должны понимать, что означает загадочное послание Сената. Клянусь, я не понимаю! – Бокх затрясся от страха.

– Все, что вы перечислили, Рим может взять сам, царь Бокх, – презрительно сказал Сулла.

– Так что же? Скажите мне, что?

– Думаю, вы должны были сами это уяснить, царь Бокх. Жаль, что не догадались. И я понимаю – почему. Югурта! Рим хочет, чтобы вы подарили Риму Югурту. Мирно, бескровно. Слишком много крови пролилось в Африке, слишком много сожжено селений, слишком много земель запущено. И пока Югурта по-прежнему силен, разорение страны не прекратится. Разорение Нумидии беспокоит Рим. Разорение Мавретании – тоже. Так что отдайте мне Югурту, царь.

– Вы хотите, чтобы я предал своего зятя, отца моих внуков, кровного родственника по Масиниссе?

– Вот именно. Бокх зарыдал:

– Я не могу! Луций Корнелий, не могу! Мы – такие же берберы, как и пунийцы, нас связывает закон кочевого народа. Выходит, не заслужить мне союза с Римом! Предатель мужа собственной дочери? Невозможно, невозможно!

– Нет ничего невозможного, – холодно ответил Сулла.

– Мой народ никогда не простит меня!

– Рим тоже не простит. Что хуже?

– Не могу! – зарыдал Бокх. Настоящие слезы лились по его щекам, сверкали в его тщательно завитой бороде. – Пожалуйста, Луций Корнелий! Я не могу!

Сулла с презрением отвернулся.

– Значит, не будет и договора с Римом, – сказал он.

Так изо дня в день – восемь дней кряду – продолжался этот фарс. Аспар и Дабар разъезжали с записками туда-сюда между маленькой стоянкой Суллы и царским шатром – и все без толку. Сулла и Бокх, храня тайну, общались только по ночам.

Сулла открыл, что ему нравится ощущение власти, которое давало ему звание посланца Рима. Ему нравилось демонстрировать непреклонность, подтачивавшую – капля за каплей – волю царя, как вода подтачивает камень. Он, не бывший царем, повелевал царям. Быть римлянином – значит обладать реальной властью. Это волновало и радовало.

На восьмую ночь Бокх вызвал Суллу на тайное место встречи.

– Хорошо, Луций Корнелий, я согласен, – сказал царь с красными от слез глазами.

– Отлично! – отрывисто похвалил Сулла.

– Но как это сделать?

– Просто. Вы посылаете Аспара к Югурте и предлагаете предать меня ему.

– Он мне не поверит, – сказал Бокх с отчаянием в голосе.

– Поверит! Увидите – поверит.

– Но вы всего лишь казначей! Сулла засмеялся:

– Хотите сказать, что римский казначей – ниже нумидийского царя?

– А разве не так?

– Позвольте вам объяснить, царь, – мягко сказал Сулла. – Я – римский казначей. И это действительно не высшая должность. Однако я еще и патриций. Я – Корнелий. Моя семья дала Сципиона Африканского и Сципиона Эмилиана. Мой род, древней и знатней, чем ваш или Югурты Если бы Римом правили цари, они, возможно, были бы из семьи Корнелиев. И еще – я зять Гая Мария. Что еще непонятно?

– Югурта… Он это знает? – прошептал царь.

– Все он знает, – сказал Сулла, сел и стал ждать.

– Хорошо, Луций Корнелий. Будет так, как вы говорите. Я пошлю Аспара к Югурте и предложу выдать вас, – надменность слетела с царя. – Однако скажите мне точно, как следует поступать.

– Ты попросишь Югурту придти сюда послезавтра ночью и пообещать, что он получит римского казначея Луция Корнелия Суллу. Сообщишь, что казначей в своем лагере один и пытается убедить тебя стать союзником Гая Мария. Он знает, что это должно случится – Аспар известил его. Он также знает, что на сотню миль вокруг нет римских солдат. Значит, не поведет с собой войско. Ему и не снилась такая добыча, – Сулла сделал вид, что не видит, как дрожит Бокх. – Ни тебя, ни твоего войска Югурта не боится. Боится он только Гая Мария. Он придет. Он поверит каждому слову Аспара.

– Но что будет, когда Югурта не вернется в свой лагерь? – спросил Бокх, снова содрогаясь.

Сулла ухмыльнулся:

– Придется тебе, едва Югурта попадет в мои руки, сняться и как можно быстрее уходить в Тинтис.

– Вам не понадобится мое войско, чтобы схватить Югурту? У меня не найдется людей, чтобы помочь вам довезти его до Икозиума! И лагерь его – на пути туда…

– Понадобятся мне только хорошие наручники и цепи, да шесть быстрых лошадей.

Сулла был готов к трудностям. Сомнения не одолевали его. Да, он прославится, захватив Югурту!

Поручение Гая Мария будет выполнено исключительно благодаря доблести, уму и инициативе Суллы. Гай Марий предоставил ему возможность отличиться. Сам Марий не стремится к славе – и без того уверен в своем будущем величии. Значит, не припишет себе заслуги Суллы и не утаит историю пленения Югурты. Личная слава необходима патрицию, чтобы сделаться консулом. Ведь патриций не может быть народным трибуном, этот путь к карьере для знати закрыт. Приходится искать другие пути к сердцам выборщиков. Югурта многое значит для Рима. Пусть же Рим узнает, как неутомимый Луций Корнелий Сулла одной рукой управился с Югуртой!

Отправляясь на встречу с Бокхом, он был уверен в себе, бодр и настроен идти до конца.

– Югурта ждет-не дождется увидеть вас в цепях, – сказал Бокх. – Он удивлен, что вы надеялись склонить его к сдаче. Он наказал мне взять побольше людей, чтобы взять вас в плен, Луций Корнелий.

– Хорошо, – коротко бросил Сулла.

Когда Бокх пришел с Суллой и с мощной конницей, Югурта ожидал их в сопровождении кучки придворных, среди которых был и Аспара. Подгоняя лошадь, Сулла обогнал Бокха и пустился рысью к Югурте, затем спешился и сделал всем понятный жест дружелюбия.

– Царь Югурта!

Югурта посмотрел на протянутую руку и спешился, чтобы ответить.

– Луций Корнелий!

Пока они пожимали друг другу руки, конница тихо взяла их в кольцо. И Югурту тут же схватили. Без кровопролития, как и наказывал Гай Марий. Придворных его тоже одолели без крови. Югурту едва повалили на землю. Поднялся он уже в оковах.

Глаза его, заметил Сулла при свете факела, были очень светлы для темнокожего. Был он крепок и здоров не по возрасту. Только морщины старили царя – выглядел он намного старше Гая Мария.

– Положите его на гнедую лошадь, – приказал он людям Бокха и пронаблюдал, хорошо ли защелкнулись замки и на специальном седле. Затем проверил подпругу, подергал защелки. Поводья гнедой он привязал к своему седлу: вздумай Югурта пинать свою лошадь, Сулла может ее придержать. Четырех запасных лошадей привязали к седлу Югурты. Наконец, для полной безопасности, Югурту сковали цепью с самим Суллой.

За все это время Сулла ни словом не перекинулся с маврами. Молча пришпорил он лошадь и помчался. Лошадь Югурты покорно следовала за ними, когда поводья и цепь натягивались. Запасные лошади пошли следом. Вскоре все они исчезли из виду.

Бокх плакал. Волюкс и Дабар беспомощно Смотрели на него.

– Отец, позволь мне пуститься за ним! – взмолился Волюкс. – Он не может ехать быстро с такой обузою – я догоню его!

– Слишком поздно.

Слуга подал царю платок. Бокх вытер глаза и нос.

– Он не дастся тебе. Мы беспомощные дети по сравнению с Луцием Корнелием Суллой. Он – римлянин. Нет, сын мой, не в наших руках судьба бедного Югурты. Нам надо думать о Мавретании. Самое время отправиться домой в любимый Тингис. Наверное, берег Средиземного моря – не для нас.

Молча и без остановок Сулла отмахал около мили. Он ликовал: Югурта захвачен!

О, даже если он разделит славу с Гаем Марием, историю пленения Югурты будут долгие годы пересказывать матери детям. Прыжок юного Марка Курция в пропасть на Форуме, геройство Горация Кокла, оборонявшего Деревянный Мост от Ларса Порсенны Клузийского, круг, очерченный у ног сирийского царя Гаем Попиллием Леном, убийство Луцием Юнием Брутом своих любимых сыновей, убийство Спурия Малия претендентом на царский трон Гаем Сервилием Ахалой – и пленение Югурты Луцием Корнелием Суллой. Какие волнующие подробности ждали юных слушателей! Скажем, ночной рейд сквозь лагерь Югурты… Но Сулла был не настолько романтик, мечтатель, фантазер, чтобы долго упиваться этими мыслями. Пора было спешиться и переменить коня под Югуртой. Сулла отвязал одного из четверки запасных.

– Вижу я, – сказал Югурта, наблюдая за ним, – что нам предстоит пройти еще сотню миль. Как ты переложишь меня с одного коня на другого? – он засмеялся. – Моя конница схватит тебя, Луций Корнелий!

– Посмотрим, – ответил Сулла, подхлестывая навьюченного коня.

Вместо того, чтобы двигаться на север, к морю, он повернул на восток и прошел десять миль через небольшую долину. Стояла безветренная летняя ночь, путь освещала луна. Сулла поднялся в горы, в темноте держа курс на скопище гигантских скал, поросших редким лесом.

– Должно быть, здесь! – радостно провозгласил Сулла и пронзительно свистнул. Его лигурийская конница высыпала из-за валунов. Каждый всадник вел двух запасных лошадей.

– Они ждали меня здесь, Югурта, – сказал Сулла. – Царь Бокх думал, что я прибыл в его лагерь один. Но, как видишь, это не так. Позади себя я оставил Публия Вагенния и отослал его за подмогой.

Сулла теперь скакал налегке: пленника приковали теперь к Публию Вагеннию. Вскоре они уже мчались на северо-восток, обходя стороной лагерь Югурты.

– Об одном я жалею, ваше величество, – сказал Публий Вагенний. – Не покажете вы мне теперь, где можно поживиться улитками в окрестностях Цирты. Да и вообще в Нумидии…

К концу июня война в Африке завершилась. На некоторое время Югурту поместили в подходящем месте в Утике. Там же содержались два его сына, Иампсас и Оксинтас – чтобы составили компанию отцу, пока формируется новый двор и идет дележ хлебных местечек при новом режиме. Царь Бокх заключил с Сенатом договор о дружбе и сотрудничестве, а принц Гауда сделался царем несколько поуменьшившейся Нумидии. Именно Бокх – с разрешения Рима – и прибрал к рукам территории, ранее подвластные Югурте.

А когда подоспел небольшой флот, Марий посадил царя Югурту и двух его сыновей на один корабль и отправил их в Рим. Нумидия больше не угрожала римским владениям.

С пленниками отбыл и Квинт Серторий, решивший посмотреть на войну с германцами в Заальпийской Галлии. Он пришел к своему двоюродному брату Марию за разрешением.

– Я человек военный, Гай Марий, – сказал серьезный молодой контуберналис. Здесь война закончена. Рекомендуй меня своему другу Публию Рутилию Руфу, пусть возьмет меня на службу в Галлии.

– Ступай. Благодарю тебя и благословляю, Квинт Серторий, – сказал Марий с любовью. – И передай от меня поклон своей матери.

Лицо Сертория посветлело:

– Передам, Гай Марий!

– Помни, юный Серторий, – сказал Марий, провожая его в Италию, – ты еще понадобишься мне. Береги себя в бою. Рим удостоил тебя за храбрость и умение золотым венцом, с фалерами и браслетами из золота. Редкая награда, в твоем возрасте. Не спеши сложить голову. Ты нужен Риму живой, а не мертвый.

– Я останусь в живых, Гай Марий, – пообещал Серторий.

– И не отправляйся на войну сразу, – напомнил Марий. – Побудь сперва с матерью.

– Хорошо, Гай Марий.

Когда юноша отплыл, Сулла иронически посмотрел на своего начальника:

– Ты ли это? Кудахчешь над парнем, как старая наседка, снесшая единственное яйцо.

Марий фыркнул:

– Ерунда! Он мой родственник по материнской линии. И я люблю его.

– Еще бы! – осклабился Сулла. Марий засмеялся:

– Попробуй, Луций Корнелий, представить себе, что ты любишь юного Сертория, как я!

– Представляю! Уж я бы не кудахтал, Гай Марий.

– Mentulam сасо! – ответствовал Марий. На этом разговор и закончился.

ГЛАВА II

Рутилия, единственная сестра Публия Рутилия Руфа, лобызала замужем дважды – и оба раза – за братьями Котта. Первым ее мужем был Луций Аврелий Котта – избранный консулом вместе с Метеллом Долматийским лет четырнадцать назад – в тот самый год, когда народный трибун Гай Марий бросил вызов верховному понтифику Метеллу Долматийскому.

Рутилия попала к Луцию Аврелию Котте девушкой, в то время как он был уже женат и имел девятилетнего сына, названного как и он – Луций. Поженились они через год после того, как Фрегелла возглавил народное восстание против Рима, а в первый год трибунства Гая Гракха у них родилась дочь Аврелия. Сынок Луция Котты был очень рад получить сестричку, поскольку очень любил свою мачеху Рутилию.

Когда Аврелии исполнилось пять лет, ее отец, Луций Аврелий Котта, внезапно умер – спустя лишь день после окончания его консульских полномочий. Для большего удобства двадцатичетырехлетняя вдова осталась в доме младшего брата Луция – Марка, не имевшего еще жены. Они полюбили друг друга и, с позволения отца и брата, Рутилия вышла замуж за своего деверя – через одиннадцать месяцев после смерти Луция Котты. Вместе с ней под защиту Марка попали ее приемный сын Луций Младший и ее дочь. Семья быстро росла: менее чем через год Аврелия родила Марку сына – Гая; еще через год – Марка Младшего. Последний сын – Луций – появился на свет через семь лет.

Аврелия оставалась единственной дочкой. Положение ее было весьма занятно: младшие ее братья одновременно – кузены – ведь ее отец приходился им дядей, а их отец был ей дядей. Многие путались в родственных связях этой семьи. Особенно, если объяснить их брались дети.

– Она – моя двоюродная сестра, – говорил Гай Котта, показывая на Аврелию.

– Он – мой брат, – парировала Аурелия, указывая на Гая Котту.

– Он – мой брат, – мог сказать Гай Котта, указав на Марка Котту.

– Он – мой двоюродный брат, – могла Аврелия представить Марка Котту.

Это могло продолжаться часами. Редко кто мог разобраться в семейной путанице. Но сложные кровные узы не волновали никого из ребятишек, искренне любивших друг друга, Рутилию и ее мужа Котту, который тоже обожал их всех.

Род Аврелиев был одним из самых благородных, а Аврелии Котты, пожалуй, дольше других занимали места в Сенате и чаще других становились консулами. Они были богаты благодаря правильно вложенным средствам, колоссальным земельным владениям – и предусмотрительно заключенным бракам. Аврелии Котты могли позволить себе иметь много сыновей, не беспокоясь об их будущем, да и дочерей наделяли изрядным приданым.

Словом, под крышей Марка Аврелия Котты и его жены Рутилии собрались завидные женихи и невеста – красавцы как на подбор, и прекрасней всех – Аврелия.

– Безупречна! – таков был вердикт любящего роскошь Луция Лициния Красса Оратора, одного из самых настойчивых соискателей ее руки.

– Восхитительна! – так выразил свои впечатления Квинт Муций Сцевола – лучший друг и родич Красса Оратора, тоже пополнивший собою список соискателей.

– Вдохновляюща! – признал Марк Ливий Друз.

– Елена Троянская! – описывал ее Гней Домиций Аненобарб Младший, добивавшейся ее руки.

Да, каждый в Риме хотел жениться на племяннице Руфа. Те немногие из претендентов, которые жен уже имели, развода им не давали и не их бесчестили – развод был прост, а приданое Аврелиев столь велико, что будущему мужу красавицы не стоило беспокоиться о потере приданого предыдущей жены.

– Я действительно чувствую себя как царь Тиндарей, когда принцы и цари вереницей шли к нему просить руки Елены, – сказал Марк Аврелий Котта жене.

– Только ему-то Одиссей помог с ними разобраться, – смеялась в ответ Рутилия.

– Ну ладно, я и сам разберусь, без Одиссея! Будь что будет! Отдам ее тому, кто не добивается ее руки.

– Точно как Тиндарей, – кивнула Рутилия. Вскоре явился и Одиссей: Марк Котта пригласил на ужин Публия Рутилия Руфа. Когда дети ушли спать, разговор, как всегда, перекинулся на выбор жениха для Аврелии. Рутилий Руф слушал с интересом и предложил свое решение. Но не сказал сестре и шурину, что решение это подсказано ему только что полученным коротким письмом Гая Мария.

– Ничего тут сложного нет, Марк Аврелий, – сказал он.

– Если так, то я весь внимание, – сказал Марк Котта. – Просвети меня, Улисс!

Рутилий Руф улыбнулся:

– Нет, я не могу в песне и танце рассказать об этом, подобно Улиссу, – сказал он. – Рим наших дней – не древняя Греция. Мы не можем заколоть лошадь, разрезать ее на четыре части и заставить всех поклонников Аврелии дать над ней клятву верности тебе.

– Особенно до того, как они узнают, кого мы осчастливим! – улыбнулся Котта. – Ах, что за романтики были эти древние греки! Нам же, боюсь, придется дело иметь с группой алчных и мелочных римлян.

– Именно, – сказал Рутилий Руф.

– Прошу, брат, помоги нам, – горячо попросила Рутилия.

– Я же сказал, дорогая Рутилия, что ответ прост. Позвольте девочке самой выбрать мужа.

Котта с женой были поражены.

– Ты уверен, что это мудро? – спросил Котта.

– Если мудрость не дает вам ответа – гоните ее прочь, – посоветовал Рутилий Руф. – Вам нет необходимости искать для нее богача. Нет нужды и бояться печально известных охотников за удачей – нет таких в списке ее женихов. Маловероятно, что к гнездам Аврелиев Юлиев или Корнелиев слетятся за добычей аферисты. К тому же дочь ваша здраво мыслит, не сентиментальна и, само собой, не охоча до приключений. Она не бросит тени на вас. Кто угодно, только не она.

– Ты прав, – кивнул Котта. – Не думаю, что есть на свете мужчина, способный вскружить Аврелии голову.

На следующий день Котта и Рутилия вызвали Аврелию в гостиную ее матери с намерением рассказать ей о принятом решении.

Она шла, не волнуясь, спокойным, ровным шагом. Сильные ноги, прямая спина, плечи отведены назад, голова вскинута. Возможно, фигуре ее не хватало чуточку непринужденности, зато одевалась девушка с исключительным изяществом, не прибегая к помощи высоких пробковых каблуков и драгоценностей. Ее прекрасные волосы – длинные, каштановые – были собраны в тугой узел на затылке. Ее нежная, молочно-белая кожа не ведала грима. Прямой и тонкий, словно у скульптуры Праксителя, не выдавал присутствия кельтов в ее роду. Сочные, темно-красные, изящного очертания губы манили мужчин к безумным лобзаниям. Подбородок с ямочкой, бледный лоб – высокий и широкий… и фиалковые глаза в оправе из длинных и тонких ресниц, над которыми, подобно черным аркам, поднимались тонкие брови.

Часто заходили споры на мужских вечеринках /редкая обходилась без того, чтобы среди гостей не оказалось двух-трех из многочисленных ее поклонников/ о том, в чем же состоит привлекательность Аврелии. Некоторые говорили – в ее умных и бесстрастных глазах. Другие – что оно в замечательной чистоте ее кожи. Иные вспоминали о совершенстве всех черт лица. Немногие страстно шептали о губах, подбородке с ямочкой, о плавных линиях рук и ног.

– Ни то, ни другое, а все вместе, – ворчал Луций Лициний Красс Оратор. – Дураки! Она весталка на выданьи – она Диана, не Венера! Недостижимость – вот в чем ее очарованье.

– Нет, в ее глазах, – сказал младший сын принцепса Скавра – тоже Марк, как и его отец. – Цвет фиалок! Где еще видано такое?!..

– Садись, дочь, – сказала Рутилия с улыбкой. Аврелия села и сложила руки на коленях.

– Мы хотим поговорить с тобой о замужестве, – сказал Котта и откашлялся, желая, чтобы она каким-нибудь вопросом помогла ему выбрать верный тон.

Но дочь просто смотрела на него с некоторым интересом, и не более.

– Что ты об этом думаешь? – спросила Рутилия. Аврелия пожала плечами:

– Надеюсь, вы выберете кого-нибудь, кто будет мне по душе.

– Мы тоже надеемся, – сказал Котта.

– А кто тебе не по душе? – спросила Рутилия.

– Например, Гней Домиций Агенобарб-младший. Котта счел, что она права.

– А еще кто? – спросил он.

– Марк Эмилий Скавр-младший.

– Ах, как жаль! – воскликнула Рутилия. – А мне кажется, что он очень мил.

– Это правда, он мил, – сказала Аврелия. – Но робок.

Котта даже не попытался скрыть усмешку:

– Чем тебе плох робкий муж, Аврелия? Ведь ты могла бы командовать им!

– Хорошая жена не заправляет в доме.

– Ладно, со Скавром покончено. Аврелия свое слово сказала. Есть еще нежеланные кандидатуры?

– Луций Лициний.

– А этот почему?

– Толстый, – она поджала губы.

– Некрасивый, да?

– Это указывает на отсутствие самодисциплины, отец, – иногда Аврелия называла Котту отцом, иногда – дядей, но всегда к месту. Когда во время беседы видно было, что он играет роль отца, она обращалась к нему, как к отцу; когда он играл роль дяди – как к дяде.

– Ты права, так и есть, – сказал Котта.

– А кого ты бы предпочла? – попробовала Рутилия зайти с другого конца.

– Честное слово, мама, у меня никого на примете нет. Я буду вполне счастлива, если выбор сделаете вы с отцом.

– А чего ты ждешь от брака? – спросил Котта.

– Мужа, подходящего мне по положению, любящего… и нескольких прекрасных детей.

– Детский ответ! – разочарованно заметил Котта. – Будь взрослее, Аврелия.

Рутилия весело взглянула на мужа:

– Скажи же ей, Марк Аврелий, скажи! Котта откашлялся.

– Хорошо, Аврелия. Ты ставишь нас в трудное положение. На сегодня я получил тридцать семь официальных просьб о твоей руке. Ни одного из твоих поклонников, исполненных надежд, нельзя сходу отвергнуть как совершенно недостойных. Некоторые из них занимают положение гораздо выше нашего, некоторые намного богаче нас, а некоторые опережают нас и в том, и в другом. Понимаешь, в чем трудность? Выбрав тебе мужа – одного из многих – мы превратим отвергнутых в злостных своих недругов. Нам с матерью нет дела до них, но твоим братьям эти враги могут впоследствии значительно осложнить жизнь. Я уверен, это ты понимаешь.

– Понимаю, отец, – серьезно сказала Аврелия.

– К счастью, твой дядя Публий нашел единственно возможный выход. Ты сама выберешь себе мужа, дочь моя.

На миг она потеряла самообладание:

– Я?

– Ты.

Она прижала ладони к вспыхнувшим щекам:

– Это же… это же не по-римски!

– Согласен. В Риме так не принято. А чем ты смущена, Аврелия? Боишься, что не сможешь принять решение? – спросила Рутилия.

– Нет, не в этом дело, – сказала Аврелия. Краска схлынула с ее лица. – Просто это… Ну, ладно. – Она встала: – Я могу идти?

– Да, конечно.

У дверей она обернулась, чтобы поклониться Котте и Рутилий. Она была в сильном замешательстве:

– И долго я смогу размышлять?

– Ну, торопиться некуда, – сказал Котта. – В конце января тебе будет шестнадцать. До твоего совершеннолетия не может быть разговора о женитьбе. Видишь, время еще есть.

– Спасибо, – сказала она и вышла из комнаты. Ее собственная маленькая комната выходила на атриум, потому была без окон: из предосторожности семья не позволяла спать единственной дочери в каком-либо другом, менее защищенном месте. Впрочем, ей, единственной девочке, многое позволялось и она могла бы вырасти весьма испорченной, будь в ней к тому хоть малейший задаток. К счастью, этого в ней не было. В семье бытовало убеждение, что Аврелию ничем не испортишь – в ней не было ни на йоту ни жадности, ни завистливости, которые могли бы подтолкнуть ее на скользкую дорожку.

Родители чувствовали, что их единственной дочери в семье нужен собственный уголок, порог которого не переступает юноша. Тогда из темной кубикулы ее переселили в небольшую, но очень светлую комнату с отдельным выходом в сад перистиля. Здесь она обитала со своей служанкой Кардиксой. Когда Аврелия выйдет замуж, Кардикса вместе с нею уйдет в дом мужа.

Кардиксе достаточно было мельком взглянуть на лицо вошедшей Аврелии, чтобы понять: произошло нечто важное. Но она промолчала. Да и не надеялась она, что хозяйка поделится с нею новостью. Отношения между госпожой и служанкой были добрые, но не настолько доверительные. Поняв, что Аврелии надо побыть одной, Кардикса вышла.

Комната отражала вкусы своей владелицы: вдоль стен тянулись полки с книжными свитками, на столе лежали свитки чистой бумаги, отточенные карандаши, восковые таблички и костяные стила для письма на них; спрессованные плитки сепии, ожидающие, когда их, растворив в воде, превратят в чернила; чернильница с крышкой; полная коробка великолепного песка для присыпания только написанного, счеты.

В одном углу стоял настоящий ткацкий станок из Патовии. Стена за ним была увешана полотнищами шерстяной ткани разной плотности и цвета: красные и пурпурные, голубые и зеленые, розовые и кремовые, желтые и оранжевые – Аврелия сама ткала их, сама подбирала изысканные оттенки для своих одежд. На станке же лежала обыкновенно тонкая огненно-красная ткань из тончайшей шерстяной пряжи – вуаль ко дню свадьбы. Саффроновая ткань для свадебного платья ждала на полке своего часа. Считалось дурной приметой начинать кроить и шить платье до того, как не будет полностью оформлен брачный договор.

Имея талант к работе по дереву, Кардикса уже наполовину закончила резные украшения для дверной ширмы. Изготовлены они были из редкостных африканских пород. Кусочки полированного камня – сарда, яшмы, карнелина и оникса – из которых она намеревалась выложить на ширме листья и цветы, были бережно завернуты и сложены внутри резной деревянной шкатулки – одного из ранних образцов ее искусства.

Аврелия закрыла ставни, но решетки она оставила открытыми, чтобы свежий воздух проникал в комнату. Ей никого не хотелось видеть – ни служанку, ни младших братьев. Смущенная и озабоченная она села за стол, положила руки на столешницу и глубоко задумалась.

Как бы поступила Корнелия – мать Гракхов?

Она была для Аврелии высшим образцом. Как бы поступила Корнелия, мать Гракхов? Что подумала бы Корнелия, мать Гракхов? Так она ежечасно обращалась к своему идеалу. Корнелия была идолом Аврелии, эталоном, по которому девушка сверяла свои поступки.

Среди книг, выстроившихся на полках ее кабинета, были все опубликованные письма и заметки матери Гракхов и все работы, в которых хотя бы упоминалось имя Корнелии.

Кем она была, эта Корнелия, мать Гракхов? Она была тем, чем и должно быть знатной римлянке.

Младшую дочь Сцепиона Африканского, победителя Ганнибала, ее в девятнадцать лет выдали замуж за очень знатного человека – Тиберия Семпрония Гракха, которому было тогда сорок пять. Ее мать, Эмилия Павла, была сестрой великого Эмилия Павла.

Двадцать лет она была безупречной женою Тиберию Семпронию Гракху. Она подарила мужу двенадцать детей. Гай Юлий Цезарь, пожалуй, счел бы, что это из-за скрещения двух очень древних родов – Корнелиев и Эмилиев – дети ее рождались слабыми. Но Корнелия упорно выхаживала каждого ребенка – сумела спасти троих из них. Первой из выживших детей была девочка – Семпрония, вторым – мальчик, унаследовавший имя отца: Тиберий, и еще один мальчик – Гай. Прекрасно образованная – достойная дочь своего отца, восхищавшегося перед всем греческим, которое он считал вершиной человеческой цивилизации – Корнелия сама обучала своих детей.

Когда ее муж умер, многие хотели жениться на вдове Гракха, ибо та умело управляла хозяйством да и рожать еще могла. Манили к тому же ее знатность и – состояние. Среди претендентов был ни кто иной, как сам Птолемей Прекрасный – бывший царь Египта, сохранявший власть над Киренаикой. Он жил в Риме в годы между его изгнанием из Египта и восстановлением в правах через девять лет после смерти Тиберия Гракха. Занимался он в Риме тем, что забрасывал Сенат жалобами, подбивая и подкупая власть предержащих, дабы помогли ему вернуть египетский трон.

Царь Птолемей был на восемь лет моложе тридцатишестилетней вдовы и не так безобразно толст, как впоследствии.

Он добивался ее руки так долго и настойчиво, будто речь шла о возвращении царства. Но без успеха… Корнелия, настоящая римлянка, не могла принадлежать какому-то там иноземному царьку, как бы богат и могуч он ни был.

Более того. Мать Гракхов решила, что настоящая знатная римлянка вообще не должна вторично выходить замуж. И поклонник за поклонником получали вежливый отказ. Вдова предпочитала одна поднимать своих детей.

Когда народным трибуном Тиберий Гракх был убит, она держалась мужественно и не обращала внимания на слухи о причастности ее двоюродного брата Сципиона Эмилия к убийству. Не трогала ее и смертельная ненависть между Сципионом Эмилием и его женой – ее собственной дочерью Семпронией. Не тронула ее и загадочная смерть Сципиона Эмилия, который – опять же, по слухам, был убит собственной женой – ее дочерью. Так она оставалась одна со своим последним сыном – воспитывать его и готовить к карьере.

Однако Гай Гракх пал жертвой насилия, когда ему едва исполнилось семнадцать. Все решили, что этот страшный удар сломит Корнелию, мать Гракхов. Но нет. В знак траура она ходила с непокрытой головой, но продолжала жить – овдовевшая, потерявшая двух прекрасных сыновей. Оставалась еще дочь, Семпрония, – но и та озлобилась и затворилась от людей.

– Я должна вывести в жизнь мою дорогую маленькую Семпронию, – твердила Корнелия, сосредоточив все свои интересы на крошечной дочери Гая Гракха.

Из Рима она уехала, поселилась в огромной вилле в Мизенуме, ставшей эталоном вкуса и изящества. Здесь она собрала свои письма и статьи и великодушно позволила старому Сосию Аргилетскому опубликовать их – после того, как друзья долго уговаривали ее не утаивать этих страниц от потомков. Личность автора ярко отразилась в этих заметках – остроумных, изящных, обаятельных и весьма глубокомысленных. В Мизенуме она закончила свои записки.

Когда Аврелии было шестнадцать, а матери Гракхов – восемьдесят три, Марк Аврелий Котта с Рутилией нанесли Корнелии визит, проезжая через Мизенум. С ними были все дети, включая надменного Луция Аврелия Котту, который в свои двадцать девять держался от семьи особняком. Детям велели держаться скромно, как весталка, и собранно, как кот перед прыжком: не суетиться, не качаться на стульях, не пинать друг друга ногами – под страхом смерти!

Впрочем, то были напрасные предосторожности. Корнелия, мать Гракхов, прекрасно понимала мальчиков, а ее внучка, Семпрония, была лишь годом моложе Аврелии.

Очарованная младшими Коттами, она засиделась в их обществе даже дольше, чем хотелось бы секретарю Корнелии, ее верному рабу: она была уже слишком слаба.

Домой Аврелия вернулась вдохновленная: – она поклялась тогда, что когда вырастет, будет столь же твердой, терпеливой и честной, как Корнелия, мать Гракхов. После этого ее библиотека и пополнилась трудами замечательной женщины.

Встрече их не суждено повториться: на следующую зиму мать Гракхов умерла – сидя с непокрытой головой и держа за руку внучку. Она только-только успела известить внучку о помолвке с Марком Фульвием Флакком Бамбалло, единственным спасшемся из семьи Фульвиев Флакков, перебитых за то, что поддерживали Гая Гракха. Корнелия с удовольствием сообщила внучке, что все еще обладает в Сенате достаточным влиянием, чтобы противостоять Lex voconia de mulierum hereditatibus, в данном случае – в связи с тем, что несколько кузенов, неожиданно объявившихся, предъявили свои права на обширное достояние Семпрониев, пользуясь этим законом, направленным против женщин. Требование, добавила она, распространяется и на следующее поколение, в случае, если женщина будет иметь лишь прямого наследника.

Смерть Корнелии, матери Гракхов, была столь легка и благостна, что весь Рим возрадовался: боги действительно любили Корнелию, мать Гракхов, позаботились о ней. Как представительница из рода Корнелиев, она была погребена, а не кремирована. Корнелии единственные среди знатных и незнатных фамилий Рима оставляли свои тела после смерти нетронутыми. Великолепное надгробие на виа Латина стала ей монументом, всегда окруженным свежими цветами. С течением лет оно стало и святыней, и алтарем, хотя культ Корнелии официально не вводили. Римские женщины при случае молились Корнелии и оставляли у ее могилы свежие цветы. Она стала богиней – но необычной для пантеона: символом непобедимости духа перед лицом величайших страданий.

Так как же поступила бы Корнелия, мать Гракхов? Впервые Аврелия не знала, как ответить на этот вопрос. Ни логика, ни инстинкт не могли помочь Аврелии: ведь ее идеалу родители никогда не предоставили бы свободу выбора. Конечно, Аврелия понимала, почему хитрый дядюшка Публий предложил такой выход. Она была достаточно образована, чтобы обнаружить параллели между своим положением и положением Елены Троянской, хотя Аврелия вовсе не считала себя роковой женщиной.

В конце концов она пришла к решению, которое наверняка одобрила бы Корнелия, мать Гракхов: тщательно проверить своих поклонников и выбрать лучшего. Не обязательно того, кто больше понравится. Главное – чтобы он соответствовал идеалу римлянина. Пусть он будет благородного происхождения, по меньшей мере сенаторской фамилии, репутация которого за времена республики не запятнана бесчестьем. Пусть будет храбр, равнодушен к деньгам, неподкупен – готов, если необходимо, отдать жизнь за Рим или за свою честь.

Немалый список достоинств… Вот только как девушке с ее скромным жизненным опытом быть уверенной, что суд ее верен? Она решила поговорить со старшими членами ее семьи: Марком Коттой, Рутилией и старшим братом Луцием Аврелием, чтобы они тоже непредвзято оценили каждого из кандидатов. Все трое постарались помочь, чем могли. Увы, и это не помогло – мнения старших только сбивали ее с толку. Аврелия так и не определила, какой из женихов лучше.

– Ни один ей не понравился, – уныло сказал Котта жене.

– Ни один, – со вздохом подтвердила жена.

– Невероятно, Рутилия! Шестнадцать лет девчонке – и ни по кому не вздыхает! Что с ней такое?

– Ну откуда я знаю? – спросила Рутилия. – Тут она не в меня.

– Ха! Ну уж конечно и не в меня! – огрызнулся было Котта, но затем сдержал раздражение и поцеловал жену. Впрочем, уныние от этого не прошло.

– Готов биться об заклад, ты знаешь, что в конце концов она не найдет ни в одном из них ничего хорошего!

– Согласна.

– Ну и что же нам тогда делать? Если ничего не предпримем – останемся с первой в истории Рима своевольной старой девой на руках!

– Отправим-ка ее лучше к моему брату, – сказала Рутилия. – Пусть поговорит с ним.

Котта просветлел:

– Прекрасная мысль!

На следующий день Аврелия вышла из особняка Котты на Палатин и отправилась в дом Публия Рутилия Руфа на Карине. Ее сопровождали Кардикса и два огромных раба-галла, чьи обязанности были многочисленны и разнообразны, но чаще всего требовалась их колоссальная сила. Ни Котта, ни Рутилия не хотели мешать разговору Аврелии с дядей. О встрече договорились заранее, так как консул был очень занят: в Рим он прибыл улаживать административные дела – Гней Маллий Максим набирал большую армию, намереваясь перебросить ее в конце весны в Заальпийскую Галлию. И все же для родни он не мог не выкроить время: Рутилий всегда стояли друг за друга горой.

Марк Котта встретился с деверем еще затемно и объяснил ситуацию, которая, казалось, необыкновенно удивила Рутилия Руфа.

– Вот так малышка! – воскликнул он. – Какое непоколебимое целомудрие! Ну хорошо, зато можно быть уверенным, что она не примет неверного решения и сохранит целомудрие до конца жизни – сколько бы мужей и детей не имела.

– Надеюсь, ты знаешь, как быть, Публий Рутилий, – сказал Котта. – Я же не вижу просвета…

– Я? Знаю, – уверенно сказал Рутилий Руф. – Пришли ее ко мне до десяти часов. Мы пообедаем вместе. Домой я отправлю ее в носилках, под надежной охраной – не бойся.

Когда Аврелия пришла, Рутилий Руф отослал Кардиксу и галлов в людскую, чтобы пообедали там и подождали, пока их позовут. Аврелию же провел в обеденную комнату и предложил устроиться на стуле с высокой спинкой.

– Я ожидаю только одного гостя, – сказал он, сам устраиваясь на кушетке. – Бррр! Холодно, да? Как насчет теплых шерстяных носков, племянница?

Любая другая шестнадцатилетняя девушка согласилась бы скорее умереть, чем надеть шерстяные носки, выглядевшие так неэффектно, но не Аврелия, которая трезво оценила температуру, способную повлиять на ее здоровье, и кивнула:

– Спасибо, дядя Публий.

Вызвали Кардиксу и приказали взять у экономки носки, что было исполнено с завидною быстротой.

– Ах ты, умница моя! – сказал Рутилий Руф, действительно восхищавшийся здравым смыслом племянницы, как восхищался бы красивой океанской жемчужиной, найденной на грязном побережье Остии. Никогда не преклонявшийся перед женщинами, он никогда не давал себе труда задуматься, что чувство здравого смысла встречается у мужчин не чаще, чем у женщин. Тем естественнее Аврелия казалась ему чудесной морской жемчужиной на грязной отмели людского моря, и ею он чрезвычайно дорожил.

– Спасибо, дядя Публий, – сказала Аврелия и перевела взгляд на Кардиксу, опустившуюся на колени, чтобы надеть ей носки.

Обе девушки были заняты надеванием носков, когда вошел единственный гость. Никто из них даже не отреагировал на его приветствия. Гость уселся по левую руку от хозяина.

Наконец Аврелия надела носки, посмотрела в глаза Кардиксе и сказала «Спасибо» с чарующей улыбкой.

Когда она подняла голову и посмотрела через стол на дядю и его гостя, улыбка еще играла у нее на лице, а нежная краска проступила на щеках. Она была восхитительна.

– Гай Юлий, это дочь моей сестры, – сказал Публий Рутилий Руф учтиво. – Аврелия, позволь представить тебе сына моего старого друга – Гая Юлия Цезаря. Он – тоже Гай, как и отец, но он не старший сын.

Широко распахнутыми фиалковыми глазами смотрела Аврелия в глаза своей судьбы, и ни тени мысли об идеале римлянина, о Корнелии, матери Гракхов, не промелькнуло в ее голове. Она видела только удлиненное, типично римское лицо с длинным римским носом, небесно-голубые глаза, пышные, слегка вьющиеся золотые волосы и прекрасный рот. И – после недолгой внутренней борьбы с собой – влюбилась.

Конечно, они поговорили. Рутилий Руф постарался им не мешать. Он был доволен собой: из сотен молодых людей, которых он знал, он выбрал одного, достойного его драгоценной морской жемчужины. Он любил юного Гая Юлия Цезаря и ожидал от него в будущем славных деяний. Юный Гай был настоящий римлянин. К тому же, из прекрасной римской семьи. Сам стопроцентный римлянин, Публий Рутилий Руф был бы особенно доволен, если бы в результате взаимной приязни между юными Цезарем и Аврелией он, Руфус, породнился со своим старинным приятелем Гаем Марием.

Обычно слишком застенчивая, чтобы пускаться в расспросы, Аврелия забыла о манерах и говорила с юным Гаем Юлием Цезарем по душам. Она узнала, что Гай был младшим трибуном в Африке при Марии, и был несколько раз отмечен: Короной Муралис – за битву у Малахатской цитадели, штандартом – за первую битву у Цирты и девятью серебряными фалерами – после второй битвы у Цирты. Во втором сражении он был тяжело ранен в ногу и с почестями отправлен домой. Ей было нелегко вытянуть из него эти признания: с гораздо большим интересом он рассказывал о подвигах своего старшего брата Секста на той войне.

И еще она узнала, что в этом году он был назначен на монетный двор. Он был одним из троих молодых людей, которым в их предсенаторские годы дана возможность изучать систему римской экономики, разобравшись в природе денег.

– Деньги исчезают из оборота, – сказал он. Наша работа – делать больше денег. Но не ради личного обогащения. Богатство всего Рима зависит от того, сколько новых денег будет выпущено в году. Вот мы их и чеканим.

– Но как может такая основательная вещь как монета – исчезнуть? – спросила Аврелия, хмурясь.

– Может упасть в канаву, может расплавиться в огне, – ответил Цезарь. – Некоторые монеты просто превращаются в ожерелья. Но большинство исчезает в копилках. А когда деньги копят, те перестают выполнять свою основную работу.

– А что это за основная работа? – спросила Аврелия, никогда не имевшая дел с деньгами, так как ее нужды были весьма незатейливы, а родители – благосклонны к ним.

– Постоянно менять владельца. Это называется циркуляцией. Когда деньги циркулируют, то на каждого, через чьи руки они прошли, падает часть их благодати: человек покупает товары или услуги. Одно условие: деньги должны постоянно циркулировать!

– Таким образом, вы должны восполнить те деньги, которые кто-то отложил в кубышку, – понимающе сказала Аврелия. – Однако спрятанные деньги все еще здесь, в Риме, ведь так? Но что же произойдет, если огромное количество этих утаенных денег будет вдруг снова пущено в оборот?

– Тогда стоимость денег упадет.

Послушав первый урок экономики, Аврелия кое-что поняла в природе денег.

– А сейчас мы выбираем, что должно быть изображено на монетах, – сказал Гай Цезарь, покоренный тем, как восхищенно она слушала.

– Вы имеете в виду Победу на ее биге?

– Да, например. Проще вычеканить повозку с двумя лошадьми, чем с четырьмя – вот почему Победа на наших монетах едет в биге, а не в квадриге. Но те из нас, у кого есть хоть немного фантазии, хотят сделать что-нибудь более оригинальное. Если деньги выпускают трижды в год – и так происходит почти все время – то каждый из нас определяет, что будет вычеканено в очередной раз.

– Вы уже что-нибудь выбрали? – спросила Аврелия.

– Да, мы чеканим много монет. Я выбрал серебряный денарий, выпускаемый в этом году, будет содержать на одной стороне голову Юлия – сына Энея, а на другой – Аква Марсия, в честь моего деда Марсия Рекса, – сказал юный Цезарь.

Потом Аврелия узнала, что летом Гай будет добиваться звания солдатского трибуна. Его брат Секст был выбран трибуном в этом году и собирается в Галлию вместе с Гнеем Маллием Максимом.

Когда было съедено последнее блюдо, дядя Публий посадил племянницу на носилки и отправил домой под охраной, как и обещал. Второго же гостя он попросил еще немного задержаться.

– Выпьем бокал – другой неразбавленного вина, – предложил он. – Я так уже напился водой, что чувствую, несу сейчас целое ведро.

– Второе вели принести для меня, – улыбнулся гость.

– Ну, а что ты думаешь о моей племяннице? – спросил Рутилий Руф после того, как им подали великолепного тосканского.

– Что тут думать? Я покорен!

– Как, понравился ей ты, а?

– Я – ей? Пожалуй, да. Но уж я-то точно влюблен, – сказал юный Цезарь.

– Хочешь на ней жениться?

– Конечно, хочу! Я пол-Рима за нее отдам!

– Отлично. А это не пугает тебя?

– Нет. Я представлюсь ее отцу… или надо говорить – ее дяде? Вобщем, Марку. И постараюсь еще раз увидеться с ней и добиться ее благосклонности. Обязательно попробую! Я люблю ее, тут нечего сомневаться.

Рутилий Руф улыбнулся:

– Думаю, что и она тебя полюбила, – он соскочил с ложа. – Ну, хорошо. Отправляйся домой, юный Гай Юлий, и расскажи отцу о своих планах. А завтра сходи, повидай Марка Аврелия. Что до меня – я устал и отправляюсь спать.

Но по дороге домой юный Гай Цезарь порастерял свою уверенность и приуныл. Некоторых Марк Котта вовсе отказывался внести в список претендентов. Среди тех, кому улыбнулась удача были и более знатные, чем Цезарь, да еще и богатые. Правда, тому кто зовется Юлием Цезарем, богатство ни к чему – даже бедность не могла подпортить ему репутацию. Но мог ли он соперничать с Марком Ливием Друзом, или младшим Скавром, или Лицинием Оратором, или Муцием Сцеволой, или старшим Агенобарбом? Не зная, что Аврелии дана возможность самой выбрать себе мужа, юный Цезарь оценивал свои шансы чрезвычайно низко. Войдя в родной дом, он заметил, что в кабинете отца еще горит огонь. Смахнув печальную слезу, он постучался.

– Войдите, – ответил усталый голос.

Гай Юлий Цезарь умирал. Это знали все в доме, в том числе Цезарь. Но вслух об этом не говорили. Болезнь началась с того, что Цезарю стало трудно глотать. Казалось бы, пустяк, ничего страшного. Затем голос его стал прерываться, а после начались боли. Вначале легко переносимые, сейчас они стали постоянными и мучительными. Цезарь уже не мог глотать твердую пищу, хотя Марция каждый день убеждала его показаться врачу.

– Отец…

– Входи и составь мне компанию, младший Гай, – сказал Цезарь. Разменявший шестой десяток, в свете лампы он выглядел на все восемьдесят. Он сильно потерял в весе, кожа на нем обвисла складками, скулы выпирали. Из-за постоянных болей он едва держался на ногах. Протягивая сыну руку, Цезарь через силу улыбался.

– О, отец! – юный Цезарь постарался, как положено мужчине, сдержать эмоции, но голос выдал его. Гай подошел, поцеловал отцу руку, затем обнял его заострившиеся плечи, прижался щекой к седой голове.

– Не плачь, сын мой, – Цезарь закашлялся. – Скоро это кончится. Завтра придет Атеподор Секил.

Римляне не плачут. Плакать им не полагается. Юному Цезарю это всегда казалось неправильным, бесчеловечным, но он сдержал слезу и сел поближе к отцу.

– Может быть, Атеподор подскажет, что делать, – сказал он.

– Атеподор знает то же, что и мы все: у меня неизлечимая опухоль в горле, – сказал Цезарь. – Тем не менее твоя мать надеется на чудо. Однако болезнь зашла уже слишком далеко, Атеподор не поможет. На этом свете меня удерживает еще лишь желание делать так, чтобы все члены моей семьи были обеспечены и устроены.

Цезарь умолк. Его свободная рука протянулась к чашке с неразбавленным вином, которые было теперь его единственным утешением. Через пару минут он продолжил.

– Ты последний, юный Гай, – прошептал он. – Какие надежды я возлагаю на тебя… Много лет назад я дал тебе право, которым ты еще не воспользовался, – право самому выбрать себе жену. Пришло время его использовать. Мне было бы легче уходить, если бы я знал, что ты хорошо устроен.

Младший Гай Цезарь взял руку отца и прижал ее к щеке.

– Я нашел ее, отец, – сказал сын. – Сегодня вечером я встретил ее. Так удивительно…

– У Публия Рутилия? – скептически спросил Цезарь.

Юноша кивнул:

– Думаю, он это нарочно подстроил.

– Ничего не скажешь – подходящее занятие для консула!

– Слышал ли ты о его племяннице, приемной дочери Марка Аврелия?

– Об этой красавице? Думаю, о ней слышали все.

– Так вот, это – она.

Похоже было, что Цезарь огорчен. – Твоя мать говорила мне, что список претендентов на руку Аврелии длинен и включает самых знатных и богатых холостяков в Риме и даже тех, кто пока еще не стал холостяком.

– Все это правда, – сказал младший Цезарь. – Но я должен жениться на ней и соперников не боюсь.

– Если твое чувство истинно – ты должен чувствовать уверенность, – согласился отец. Однако, из таких красавиц обычно получаются плохие жены, Гай. Они вздорны, капризны, своевольны и дерзки. Уступи ее другому, а выбери себе девушку попроще. К счастью тебе не тягаться с Луцием Лицинием Оратором и Гнеем Домицием Младшим, хоть ты и патриций. Уверен, Марк Аврелий даже не захочет включить тебя в список. Так что…

– Она выйдет за меня, папа. Подожди – и увидишь!

У Гая Юлий Цезаря уже не хватило сил на спор. Он позволил сыну перенести себя в постель, где он спал теперь в одиночестве, ибо сны были очень коротки и беспокойны.

Аврелия, лежа на животе, покачивалась в плотно занавешенных носилках, в которых ее несли по холмам от дома дяди Публия до дома дяди Марка. Гай Юлий Цезарь Младший! Как он прекрасен, как совершенен! Но захочет ли он жениться на ней? Что бы подумала Корнелия, мать Гракхов?

Сидя вместе с госпожой в носилках, Кардикса смотрела на нее с юмором: такой Аврелия еще никогда не была. Справа в углу был заботливо прикреплен оправленный в алебастр светильник, так что внутри паланкина было не вполне темно, и служанка могла заметить перемены в своей госпоже. Губы полуоткрыты, опущенные веки взволнованно подрагивают… Умная Кардикса сразу вычислила причину – красивый юноша в доме Публия Рутилия. Ах, старый коварный сводник! Но, честно говоря, Гай Юлий Цезарь-младший был человеком необычным – как раз для Аврелии; в этом Кардикса была уверена.

Так и не решив, как поступила бы Корнелия, мать Гракхов, в подобной ситуации, Аврелия на следующее утро проснулась, уже зная, что будет делать она сама. Первым делом послала Кардиксу в дом к Цезарю с запиской для юноши. «Проси моей руки», – вот что написала она без жеманства.

После этого ей оставалось только уединиться в своей комнате и выходила только поесть, да и то украдкой, – чтобы наблюдательные родители не заметили произошедших с ней перемен прежде, чем она сама объявит им о случившемся.

На следующий день она ждала, пока Марк Котта примет своих клиентов. Она не торопилась – секретарь Котты сказал, что заседаний в Сенате нет и отец задержится дома на час или два после того, как выпроводит последнего клиента.

– Отец?

Котта посмотрел на нее поверх бумаг на столе.

– А-а, сегодня и отец понадобился, да? Входи, дочь, входи. – Он тепло улыбнулся ей. – Ты хотела, наверно, чтобы и мать была здесь?

– Да, если можно.

– Тогда сходи и пригласи ее.

Она вышла и вернулась – следом за Рутилией.

– Садитесь, женщины, – пригласил Котта. Они устроились друг против друга.

– Итак, Аврелия?

– Объявлялись новые претенденты? – взволнованно спросила она.

– Да. Младший Гай Юлий Цезарь приходил ко мне вчера. И, поскольку я не имею ничего против него, я внес в список и его. Теперь в списке – тридцать восемь имен.

Аврелия вспыхнула. Пораженный Котта внимательно посмотрел на дочь: никогда еще он не видел ее смущенной. Рутилия тоже была заинтригована смущением дочери.

– Я приняла решение, – сказала Аврелия.

– Великолепно! Скажи нам, – поторопил ее Котта.

– Гай Юлий Цезарь-младший.

– Что? – спросил Котта озадаченно.

– Кто? – переспросила удивленно Рутилия.

– Гай Юлий Цезарь-младший, – терпеливо повторила Аврелия.

– Вот так так! Последняя лошадь пришла к финишу первой! – воскликнул Котта.

– А лошадка-то – из конюшен моего брата, – заметила Рутилия. – Боги, как он умен! Но откуда он знал?

– Он замечательный человек, – сказал ей Котта и обратился к дочери: – Ты встретилась с Гаем Юлием-младшим позавчера у своего дяди… Впервые?

– Да.

– И именно он – тот, за кого ты хочешь замуж?

– Да.

– Милая девочка, он весьма небогат, – напомнила мать. – Учти: жене молодого Гая Юлия не купаться в роскоши…

– Не ради роскоши выходят замуж.

– Я рад, что ты это понимаешь. И все же, я выбрал бы не его для тебя, – сказал Котта по-настоящему огорченный.

– Хотелось бы знать, отец, – почему?

– Странная это семья. Очень, очень необычная. К тому же, они – и идейно, и кровными узами – связаны с Гаем Марием, с человеком, которого я просто ненавижу.

– А вот дядя Публий любит Гая Мария.

– Твой дядя Публий иногда способен заблуждаться. Тем не менее, он не настолько одурманен своими бредовыми идеями, чтобы выступать в Сенате против собственного класса, чего не скажешь о роде Гаев Юлиев! Твой дядя Публий служил с Гаем Марием много лет. Понятно, что их многое связывает. Старый Гай Юлий Цезарь принимал Гая Мария с распростертыми объятиями и детям своим привил уважение к нему.

– Разве Секст Юлий не женился не так давно на одной из младших Клавдий? – спросила Рутилия.

– Да, кажется.

– И брак их счастлив. Может быть, сыновья не столь привязаны к Гаю Марию, как ты думаешь?

Аврелия вмешалась:

– Отец, мама, право решать вы предоставили мне, – сказала она сурово. – Я хочу выйти замуж за Гая Юлия Цезаря – и все.

Сказано это было твердо, но без заносчивости. Котта и Рутилия поняли: дотоле холодная Аврелия – влюблена.

– Ну, что ж, – отрывисто сказал Котта, понимая, что ничего не попишешь. – Ладно, валяй! – Жестом он приказал жене и племяннице уйти. – Пришлите сюда писцов. Мне надо написать тридцать семь писем… А лотом я пойду прогуляюсь. Повидаю Гая Юлия. Я имею в виду – обоих Гаев Юлиев. И отца, и сына.

Главное из писем Марк Аврелий Котта прочитал вслух:

«После долгих размышлений я решил, что мне следует позволить своей племяннице и приемной дочери Аврелии выбрать себе мужа самой. Моя жена – ее мать – согласилась. Сим объявляю, что Аврелия сделала свой выбор. Мужем ее будет Гай Юлий Цезарь-младший – младший сын Гая Юлия Цезаря. Прошу вас встретиться со мной для обсуждения некоторых подробностей их брака.»

Секретарь смотрел на Котту широко открытыми глазами:

– Что пялишься? Хватит сидеть – перепиши! – грубо прикрикнул Котта, всегда такой спокойный. – Мне нужно тридцать семь копий в течение часа. Каждая – на имя одного из этого списка, – он показал список. – Подпишу сам. Затем пошлешь, чтобы их немедленно вручили адресатам лично.

Секретарь сел за работу.

Много появилось у Котты завистников и недоброжелателей, когда новость распространилась. Ибо ясно было, что выбор Аврелия сделала по любви, а не по расчету. С одной стороны, это позволяло неудачникам легко забыть свое поражение. Но претендентам на руку Аврелии обидным казалось уступить младшему сыну простого члена Сената, пусть даже знатного рода. Счастливчик был к тому же весьма хорош собою, и это особенно уязвляло получивших от ворот поворот.

Оправившись от первого потрясения, Рутилия бросилась оправдывать выбор дочери:

– О, подумай о ее будущих детях! – мурлыкала она на ухо Котте, одевавшему тогу с пурпурной каймой перед визитом в особняк Юлия Цезаря, расположенный в менее престижном районе Палатина. – Если ты забудешь о деньгах, то это – прекрасная партия для Аврелиев. Оставь в покое Рутилия. Юлии – живая история Рима!

– Ты все о родословной… – ворчал Котта.

– О, Марк Аврелий, ведь это очень неплохо! Связь с Марием основательно поправит состояние Юлия. Я не вижу, что мешало бы юному Гаю Юлию сделаться консулом. Я слышала, он очень умен.

– Красив тот, кто красиво поступает, – ответил Котта поговоркой, оставаясь при своем мнении.

Как бы то ни было, для визита к Цезарям он выбрал лучшую тогу – да и сам собою он был красив. Портило его только багровое лицо, как и всех Аврелиев. В их роду мужчины, увы, долго не жили, поскольку были весьма подвержены апоплексии.

Молодого Гая Юлия долго не было. Встретил Котту управляющий.

– Извините, Марк Аврелий, я пойду справлюсь… Видите ли, хозяин нездоров.

Котта впервые услышал о болезни старшего Цезаря, но тут же вспомнил, что старика действительно давненько уже не видели в Сенате.

– Я подожду.

Управляющий вернулся быстро.

– Гай Юлий примет вас, – сказал он и проводил Котту в кабинет. – Я должен вас предупредить… Не пугайтесь его вида.

Хорошо, что управляющий предупредил – Котта сумел скрыть потрясение, когда хозяин дома протянул ему костлявые пальцы для бессильного рукопожатия.

– Марк Аврелий, рад вас видеть. Садитесь же! К сожалению, я не могу подняться. Управляющий, должно быть, сказал вам, что мне не здоровится, – чуть заметная улыбка тронула его тонкие губы. – Это эвфемизм, конечно. Просто я умираю…

– О, нет! – Котта сидел на самом краю стула, ноздри его подергивались: в комнате пахло как-то неприятно тревожно.

– Увы, это так. У меня опухоль в горле. Сегодня утром врач Атенодор подтвердил.

– Это прискорбно, Гай Юлий. Вас будет крайне не хватать в Сенате. Особенно – моему шурину Публию Рутилию.

– Он надежный друг, – воспаленные глаза Цезаря то и дело закрывались от усталости. – Не хочу гадать, зачем вы здесь, Марк Аврелий. Пожалуйста, скажите сами.

– Когда список поклонников Аврелии, моей племянницы и подопечной, стал таким длинным – и все известные имена, что я начал бояться, как бы после ее свадьбы у моих сыновей не оказалось врагов больше, чем друзей, я разрешил ей самой выбрать себе супруга. Два дня назад в доме своего дяди Публия Рутилия она встретилась с вашим младшим сыном. А сегодня сказала мне, что выбрала его.

– И вам это не нравится. Как и мне.

– Да. – Котта вздохнул и пожал плечами. – Тем не менее я дал слово. И должен его сдержать.

– Я сделал такую же уступку своему младшему сыну много лет назад, – сказал Цезарь и улыбнулся. Надеюсь, наши дети будут разумнее нас.

– Будем надеяться, Гай Юлий.

– Вы, вероятно, хотите знать об обстоятельствах моего сына.

– Он рассказал, когда просил ее руки.

– Возможно, он был не до конца откровенен. Земли у него более, чем достаточно, чтобы гарантировать ему место в Сенате. Но это – все, что у него есть, – сказал Цезарь. – К сожалению, я не в состоянии купить второй дом в Риме, вот в чем беда. Этот дом отойдет моему старшему сыну Сексту, который недавно женился и теперь живет здесь со своей женой, которая находится в начале своей первой беременности. Смерть моя неизбежна, Марк Аврелий. После моей смерти главой семейства станет Секст. Младшему после свадьбы придется порыскать себе другое жилище.

– Уверен, что вы знаете: за Аврелией – очень богатое приданое, – сказал Котта. – Вероятно, разумнее всего будет вложить ее приданое в дом. Ей досталась в наследство от ее отца – моего брата – большая сумма, вот уже несколько лет вложенная в дело. Несмотря на подъемы и спады, в настоящий момент на ее счету – около сотни талантов. На сорок талантов можно купить весьма приличный дом на Палатине или на Карене. Естественно, дом будет записан на имя вашего сына. Но если они вдруг разведутся, ваш сын должен будет выплатить стоимость дома. Впрочем, в распоряжении Аврелии все еще останется приличная сумма, на которую она сможет купить все, что пожелает.

Цезарь нахмурился:

– Мне не нравится даже мысль о том, что мой сын будет жить в доме, купленном на деньги его жены. Это было бы наглостью с его стороны. Нет, Марк Аврелий, я думаю деньги Аврелии надо вложить в нечто более надежное, чем дом, который будет принадлежать ей лишь отчасти. На сто талантов можно купить отличное имение где-нибудь на Эсквилине. И купить для нее, на ее имя. Молодая пара может жить бесплатно в одной из квартир первого этажа, а ваша племянница могла бы иметь доход с других квартир. Доход больший, чем она получит от любых других инвестиций. Моему сыну придется постараться самому заработать на собственный дом, это придаст ему целеустремленности.

– Я не могу допустить, чтобы Аврелия жила в доходном доме, – ужаснулся Котта. – Нет, я выделю сорок талантов на покупку дома, а остальные шестьдесят вложу в какое-нибудь надежное дело.

– Имение на ее собственное имя, – упрямо повторил Цезарь.

Он закашлялся и с трудом справился с удушьем. Котта налил в кубок вина, вложил в руку Цезаря и помог поднести к губам.

– Теперь лучше, – поблагодарил Цезарь немного погодя.

– Наверное, мне следует зайти в другой раз, – сказал Котта.

– Нет, давайте сейчас выясним все до конца, Марк Аврелий. Обоим нам не слишком по душе их союз. Что ж, в таком случае, не будем устилать их путь цветами. Пусть узнают цену любви. Если они действительно любят друг друга, некоторые трудности только крепче соединят их. Если нет – ускорят разрыв. Сделаем так, чтобы все приданое Аврелии осталось у нее. Этим мы не унизим моего сына. Имение, Марк Аврелий! Оно должно быть хорошо устроено. Так что постарайтесь нанять для осмотра людей честных. И, – добавил он шепотом, – не особо придирайтесь к его местоположению. Рим быстро растет, а рынок недорогого жилья куда стабильнее рынка дорогих домов. Когда наступают тяжелые времена, обеспеченные люди беднеют. Поэтому на более дешевое жилье всегда найдутся съемщики.

– О, боги, моя племянница не будет обыкновенной домовладелицей! – закричал взбешеный Котта.

– А почему бы нет? – спросил Цезарь, устало улыбаясь. – Я слышал, она – необыкновенная красавица. Почему бы ей не соединить эти две роли? Если получится – как знать – не придется ли ей еще раз подумать, стоит ли выходить замуж за моего сына.

– Она действительно очень красива, – сказал Котта, широко улыбнувшись. – Я приведу ее к вам, Гай Юлий, и вы сможете убедить ее в чем хотите, – он встал и положил руку на костлявое плечо собеседника. – Вот мое последнее слово: пусть Аврелия сама распорядится своим приданым. Вы предложите ей купить имение, а я – дом. Годится?

– Годится, – сказал Цезарь. – Только пришлите ее побыстрее, Марк Аврелий! Завтра, в полдень.

– Вы скажете сыну?

– Конечно. Он может и доставить ее.

Обычно Аврелия не раздумывала, что надеть. Она любила яркие цвета, любила их сочетать – но со строгим расчетом. Тем не менее, зная, что за ней должен зайти жених и отвести ее к своим родителям, она засомневалась. Наконец, выбрала нижнее платье из тонкой светло-вишневой шерсти, а поверх – розовую драпировку, достаточно тонкую, чтобы более глубокий цвет платья был виден. Поверх – еще одна драпировка, более бледного розового оттенка – тонкая, как свадебная вуаль. Она приняла ванну, затем надушилась розовым маслом, волосы зачесала назад и уложила в узел. От предложения матери нанести немного румян она отказалась.

– Сегодня ты слишком бледна, – возразила Рутилия. – Ты волнуешься. Ну же, расслабься! Всего лишь мазок румян на щеки… И подведи глаза.

– Нет.

Бледность ее тут же прошла, когда за ней зашел Гай Юлий Цезарь-младший: все краски, о которых сожалела мать, заиграли на лице Аврелии.

– Гай Юлий! – она протянула ему руку.

– Аврелия! – он взял ее за руку. Что делать дальше, они не знали.

– Ну идите же, до свидания! – Рутилия раздраженно напутствовала: так странно было из-за этого привлекательного молодого мужчины терять своего первого ребенка… Замужество дочери как бы старило ее саму, чувствовавшую себя все еще восемнадцатилетней.

Они тронулись в путь. Кардикса и галлы плелись сзади.

– Я должен предупредить тебя: мой отец болен, – сказал Цезарь. – У него злокачественная опухоль в горле. Мы боимся, что он скоро покинет нас.

– О!

Они повернули за угол.

– Я получил твою записку, – сказал он, – и поспешил встретиться с Марком Аврелием. Не могу поверить, что ты выбрала меня!

– А я не могу поверить, что встретила тебя.

– Думаешь, Публий Рутилий сделал это специально?

Она улыбнулась:

– Наверняка!

Они прошли до конца квартала, снова повернули за угол.

– Вижу, ты не очень-то разговорчива.

– Да.

Вот и все, о чем они успели поговорить, прежде чем дошли до дома Цезарей.

С первого взгляда старший Цезарь понял, что не прав. Это не избалованная, капризная красотка! Она действительно была необыкновенной красавицей – но красота ее не отвечала общепринятым стандартам. Наверно, из-за этой-то непохожести ее и называли «необыкновенной». Какие красивые дети были бы у них… Но их детей ему уже не видеть…

– Садись, Аврелия, – его голос был едва слышен, поэтому он подтвердил приглашение жестом. Стул стоял так, чтобы Цезарь мог видеть невестку. Сына он усадил с другой стороны.

– Что рассказал тебе Марк Аврелий о нашем с ним разговоре? – спросил он.

– Ничего.

Он пересказал ей спор о приданом, не объясняя, какую позицию занимает он сам, а какую – Котта.

– Твой дядя, твой опекун говорит, что выбор – за тобой. Ты хочешь дом или имение? – спросил он, глядя ей в лицо.

Как поступила бы Корнелия, мать Гракхов? На этот раз Аврелия знала ответ: более благородным образом. Теперь ей следует поддерживать честь и свою, и своего возлюбленного. Выбрать дом? Это, конечно, удобнее, да она и лучше знает, как управляться с домом. Но сознание того, что их гнездо куплено на деньги жены, унизило бы возлюбленного.

Она отвела взгляд от Цезаря и с грустью посмотрела на его сына:

– Что предпочел бы ты?

– Тебе решать, Аврелия, – ответил он.

– Нет, Гай Юлий, тебе. Я собираюсь стать твоей женой. Хорошей женой. И знаю свое место. Главой дома будешь ты. Все, чего я прошу взамен, уступая тебе первенство, – это всегда обходиться со мною честно и благородно. Выбор места, где нам жить, – за тобой. Будет по-твоему.

– В таком случае, мы попросим Марка Аврелия найти нам имение и запишем право владения на твое имя, – не колеблясь, ответил юный Цезарь. – Это должно быть самое доходное имение, какое только найдется. Я согласен с отцом – его расположение не имеет значения. Доход с ренты – твой. Жить будем в одной из квартир первого этажа, пока я не смогу купить нам собственный особняк. Я буду обеспечивать тебя и наших детей доходами, которые получаю со своей земли. Имением же распоряжайся как пожелаешь. Я вмешиваться не стану.

Видно было, что Аврелия довольна. Но она не сказала ничего.

– Ты не разговорчива! – сказал старший Цезарь, пораженный.

– Да, – ответила Аврелия.

Котта принялся за дело с желанием, несмотря на то, что предпочел бы найти для племянницы уютное гнездышко в одном из лучших районов Рима. Тем не менее он и сам понимал: самое практичное – вложить деньги в большую инсулу в центре Субуры. Доходный дом, который Котта присмотрел, был не нов. Владелец выстроил его около тридцати лет назад и с тех пор жил в двух самых больших квартирах первого этажа. Построен дом был на века: фундамент из камня и бетона, пятнадцати футов в глубину и пяти в ширину; внешние и несущие стены, в два фута толщиной, с обеих сторон облицованы кирпичом неправильной формы, который называется opus incertum и заполнены плотной смесью из цемента и гравия; все окна обрамлены рельефными арками из кирпича; все укреплено толстыми деревянными балками; широкая светлая лестница служила дополнительной опорой, вдоль нее стояли в два ряда мощные колонны, на каждом этаже здания скрепленные массивными балками.

Девять этажей, высотой в девять футов каждый, включая перекрытия в один фут… Довольно скромно. Инсулы по соседству были на два-четыре этажа выше. Зато этот дом занимал целиком небольшой треугольный квартал на стыке двух улиц – Субура Минор и Викус Патриций.

Срезанная вершина треугольника выходила на перекресток, две его длинные стороны проходили вдоль Субуры Минор и вдоль Викус Патриций, основанием треугольника служила узенькая улочка, их соединявшая.

Осматривали они эту инсулу после знакомства с целой чередой других. Котта, Аврелия и юный Цезарь за это время уже успели привыкнуть к болтовне невысокого бойкого агента с безупречной римской родословной – разве какой-нибудь вольноотпущенник мог бы работать в фирме Тория Постима, торговца недвижимостью!

– Обратите внимание на штукатурку на стенах, снаружи и внутри, – бубнил агент. – Ни одной трещины! А фундамент? Прочнее, чем схватка скупца, вцепившегося в свой последний золотой слиток… Восемь лавок – все сданы в аренду на долгий срок, не придется подыскивать арендаторов и беспокоиться о ренте… Две квартиры с гостиными на двух нижних этажах… На следующем этаже – только две квартиры. До шестого этажа – по восемь квартир. Двенадцать – на седьмом, двенадцать на восьмом… Над всеми магазинами есть жилые комнаты… Дополнительные кладовки на антресолях спален первого этажа…

Он все превозносил и превозносил достоинства поместья. Вскоре Аврелия уже не слушала его, углубившись в собственные мысли. Пусть слушают дядя Марк и Гай Юлий. Ведь она – на пороге неведомого дотоле мира, который предстоит обжить и подчинить себе. Конечно, кое-что ее пугало. Не так просто осваивать сразу две новые роли – роль замужней женщины и роль владелицы инсулы. В то же время она замечала в себе и храбрость, рожденную ощущением свободы, – столь новым, столь непривычным пока. Прежде она не сталкивалась со скукой или с разочарованием: детство ее было счастливым, ей некогда было скучать. Но теперь, перед замужеством, она заметила, что задумывается: чем ей заниматься целыми днями, если природа не даст ей столько детей, как у Корнелии, матери Гракхов – а в знатных семьях редко имели больше двоих детей. Аврелия была исполнительна и трудолюбива, но с рождения ее оберегали от забот. Теперь же она вот-вот станет домовладелицей и женой. Первое обещало ей немало хлопот.

Вот почему взгляд ее сиял: она строила планы, старалась представить, как все это будет выглядеть.

Квартиры первого этажа были разной площади: домовладелец, строя инсулу, поскупился на счет собственного жилища. После особняка Котты на Палатине она казалась очень маленькой. Действительно, особняк Котты занимал большую площадь, чем весь первый этаж инсулы, включая лавки, таверну у перекрестка и обе квартиры.

Несмотря на то, что в столовой вряд ли смогли поместиться три обыкновенных ложа, а кабинет был меньше любого кабинета в частных домах, потолки здесь были очень высоки; стена между ними не доходила до потолка, что позволяло воздуху и свету проникать с лестницы через столовую в кабинет. В гостиной /которую едва ли можно было назвать залом/ пол выложен терракотовой плиткой, стены красиво оштукатурены, две толстые деревянные колонны посреди комнаты окрашены под мрамор причудливой расцветки; воздух и свет проникали с улицы сквозь огромную железную решетку, расположенную высоко на наружной стене между лавкой и лестницей, которая вела на верхние этажи. Из гостиной можно было попасть в три спальни – традиционно лишенные окон, а из кабинета – в две другие, одна из которых побольше. В квартире имелась еще одна небольшая комната, которую Аврелия могла бы использовать как свою гостиную, а между ней и лестницей – кубикула, как раз для Кардиксы. Но всего приятнее было обнаружить, что в квартире есть ванная и уборная. Как радостно сообщил агент, инсула находится прямо напротив одной из главных сточных труб Рима, к ней подведен водопровод!

– Прямо напротив, на Субура Минор, – общественная уборная, а рядом – Субурские бани, – заметил агент. – С водой здесь проблем нет. Идеальное место – не слишком высокое, вода поступает бесперебойно. И не слишком низкое – вас не будут беспокоить наводнения на Тибре. Конечно, прежний владелец сам следил за состоянием водопровода и канализации – зато и цену с жильцов брал хорошую за эти удобства.

Аврелия воодушевилась. Прежде ее больше всего пугала перспектива лишиться собственной ванны и туалета. Ни в одной другой инсуле, где они побывали, не было ни водопровода, ни канализации, хоть и находились они в лучших районах. И если раньше Аврелия еще не была уверена, устроит ли ее эта инсула, теперь она уже точно знала – устроит!

– Какой доход может принести аренда? – поинтересовался юный Цезарь.

– Десять талантов в год – четверть миллиона сестерциев.

– О, боги! – покачал головой Котта.

– Ремонт здания не будет вам стоить ничего, оно выстроено на совесть, – сказал агент. – Так что у вас не будет недостатка в жильцах. Сейчас многие инсулы рушатся, другие вырастают, как грибы – слишком быстро, чтобы жильцы доверяли качеству строительства. И еще: обратите внимание: инсула стоит особняком, тем больше шансов на то, что, если в соседнем доме начнется пожар, к вам огонь не перекинется. Не дом – а скала, поверьте моим словам!

Так как бессмысленно было пробираться в паланкине через заваленную мусором Субуру, Котта и юный Цезарь прихватили с собой двух галлов, чтобы без риска провести Аврелию пешком. Впрочем, стоял полдень, люди на шумных улицах, казалось, больше интересовались своими делами и не имели намерения приставать к красавице Аврелии.

– Ну, и как тебе? – спросил ее Котта, когда они сошли по небольшому склону Фосес Субура к Аргилетуму и собирались пройти через нижний Римский Форум.

– О, дядя, думаю, это превосходно! – сказала она и повернулась, чтобы посмотреть на юного Цезаря. – Ты согласен, Гай Юлий?

– Думаю, нам подходит, – сказал он.

– Что ж, хорошо. Документы оформлю сегодня же. Девяносто пять талантов… Выгодная сделка. Пять оставшихся талантов можете истратить на мебель.

– Нет, – твердо заявил юный Цезарь. – Мебель за мной. Вы знаете – я не нищий! Земля в Бовилле дает мне хорошие доходы.

– Да, знаю, Гай Юлий, – спокойно ответил Котта. – Ты же говорил, помнишь?

Нет, он не помнил. Единственное, о чем мог в эти дни думать юный Цезарь, была Аврелия.

Поженились они в апреле. Стоял чудесный весенний день, предзнаменования были благоприятны; даже Цезарю-отцу, казалось, полегчало.

Плакала Рутилия, плакала и Марция; одна – потому что выдавала замуж первого своего ребенка, вторая – потому что женила последнего. Присутствовали Юлия и Юлилла, но мужей их не было: Марий и Сулла все еще оставались в Африке, а Секст Цезарь набирал войско в Италии, не сумев выпросить у консула Гнея Маллия Максима отпуск.

Котте хотелось снять дом на Палатине, чтобы молодая пара провела там свой первый месяц.

– Сначала вам надо привыкнуть, что вы муж и жена, а уже потом привыкать к жизни в Субуре, – сказал он.

Котта очень заботился о судьбе своей единственной девочки.

Но молодая пара решительно отказалась. Поэтому свадебное шествие затянулось – путь до Субуры неблизкий.

Юный Цезарь был очень доволен, что лицо его невесты скрыто вуалью: непристойные шутки зевак он героически выдерживал один, улыбаясь и раскланиваясь в ответ.

– Это наши новые соседи, придется ладить с ними, – сказал он. – Просто не слушай, что они говорят.

– Я бы на твоем месте предпочел избегать встречи с ними, – промолвил Котта, который хотел нанять гладиаторов для сопровождения свадебной процессии; толкучка на улицах Субуры, преступные наклонности аборигенов и даже их жаргон раздражали его.

Когда они подошли к инсуле Аврелии, за ними уже тянулась целая толпа зевак, которые видимо надеялись, что в конце пути их ожидает море вина, и рассчитывали повеселиться.

Однако, когда юный Цезарь открыл дверь и взял молодую жену на руки, чтобы пронести ее через порог дома, Котта-старший, Луций Котта и два галла придержали толпу, пока юный Цезарь не зашел в дом и не запер за собою дверь. Под недовольные возгласы собравшихся Котта с высоко поднятой головой пошел прочь.

В квартире была только Кардикса; Аврелия хотела потратить деньги, оставшиеся от приданого, на домашних слуг, но решила сделать это после свадьбы – чтобы обойтись без советов матери и свекрови. Юному Цезарю тоже нужны были слуги – управляющий, слуга, отвечающий за вино, секретарь, клерк и камердинер. Но Аврелии требовалось больше: две служанки для черных работ, прачка, повар с поваренком, две «прислуги за все» и один раб помускулистей. Не так уж много, но и немало.

На улице темнело, но в квартире было гораздо темнее. Свет, проникавший через лестницу с девятого этажа, рано померк, так же, как и свет с улицы, затененной высокими домами вокруг. Кардикса зажгла все лампы, но их не хватало, чтобы осветить все темные углы. Сама служанка ушла в свою коморку, чтобы оставить молодоженов наедине.

Аврелию удивил шум. Он доносился отовсюду – с улицы, с лестницы, ведущей на верхние этажи, с центральной лестницы. Крики, ругань, треск, визг, брань, плач младенцев… Она слышала, как мужчины и женщины кашляли и плевались, как прошел по улице оркестр, грохоча барабанами и тарелками. До нее долетали обрывки песен, мычание быков, блеяние овец, хриплые крики мулов и ослов, беспрестанный скрип повозок, взрывы смеха.

– Тебе не кажется, что мы не услышим самих себя! – сказала она, пытаясь скрыть внезапно набежавшую слезу. – Гай Юлий, мне так жаль!.. Я вовсе не подумала о шуме!

Юный Цезарь был достаточно мудр и достаточно чуток, чтобы понять, что отчасти эти слезы были вызваны не шумом, а волнением последних нескольких дней – естественными переживаниями девушки, выходящей замуж. Он волновался и сам; что же говорить о юной супруге?

Он весело засмеялся:

– Мы привыкнем, не бойся. Уверен, что через месяц даже перестанем шум замечать. Кроме того, в нашей спальне должно быть тише.

Он взял ее за руку и почувствовал, как она дрожит.

Действительно, в спальне, в которую можно было попасть из его кабинета, было тише. Зато – еще темнее. И душно, если не оставлять дверь в кабинет открытой.

Оставив Аврелию в кабинете, Цезарь сходил в гостиную за лампой. Рука в руке, они вошли в комнату и замерли, очарованные. Кардикса украсила спальню цветами, постель усыпала душистыми лепестками. Вдоль стены стояли вазы, наполненные розами, левкоями, фиалками; на столе – графин с вином и графин с водой, две золотых чаши и большое блюдо медовых лепешек.

Никто из них не смущался. Как все римляне, они были хорошо осведомлены в вопросах секса, хотя и в известных пределах. Каждый римлянин, которому средства позволяли, предпочитал уединение, если приходилось обнажать тело, необходимость обнажиться никого не смущала.

Конечно, на счету юного Цезаря были кое-какие приключения. Но искушенным его не назовешь: лицо его было приметней натуры. И вобще юный Цезарь при всех его несомненных способностях был очень скромен, ему не хватало напористости, чтобы вырасти в крупного государственного деятеля, на которого могли смело положиться другие, но сам он скорее помог бы кому-то продвинуться вперед, нежели поборолся бы за собственную карьеру.

Предчувствия не обманули Публия Рутилия Руфа. Юный Цезарь и Аврелия подходили друг другу. Он был мягок, внимателен, вежлив, его любовь была скорее нежна, чем полна огня; возможно, если бы он пылал страстью, то и она бы зажглась, но… Их любовь была нежна в прикосновениях, ласкова в поцелуях, нетороплива в движениях. Это устраивало обоих.

И Аврелия могла сказать себе, что она, несомненно, заслужила бы одобрение Корнелии, матери Гракхов, так как исполнила свою обязанность точно так же, как, вероятно, делала это Корнелия, мать Гракхов: с удовольствием и с чувством исполненного долга. Это давало гарантию – соитие само по себе не превратится в цель ее жизни, не заставит ее искать наслаждения на стороне – и что брачное ложе ей никогда не опротивеет.

ГЛАВА III

Зиму Квинт Сервилий Сципион провел в Нарбо, сокрушаясь о своем потерянном золоте. Здесь он получил письмо от блестящего молодого адвоката Марка Ливия Друза, одного из самых пылких – и самых разочарованных – поклонников Аврелии:

«Мне не было и девятнадцати, когда мой отец, цензор, умер и оставил мне в наследство не только все свое богатство, но и положение главы семейства. К счастью, единственной тягостной моей ношей была тринадцатилетняя сестра, лишенная и отца, и матери. В это время моя мать, Корнелия, попросила разрешения взять сестру к себе в дом. Я, конечно, отказался. Хоть и не было никакого развода, вам, я знаю, известно, как холодно относились мои родители друг к другу, особенно когда отец согласился отдать моего младшего брата в приемные сыновья. Мать всегда любила его гораздо больше, чем меня. Поэтому, когда брат сделался Мамерцем Эмилием Лепидом Ливианом, она, оправдываясь его юным возрастом, уехала жить к нему, где – это правда – вела жизнь более свободную и распущенную, чем могла себе позволить в доме моего отца. Я пытаюсь напомнить вам об этом, ибо тут замешан вопрос чести: а честь моя задета гнусным, себялюбивым поведением матери.

Смею надеяться, что я воспитал сестру мою, Ливию Друзу, так, как приличествует ее высокому положению. Сейчас ей восемнадцать, и она готова выйти замуж. Так же, как и я – жениться, несмотря на мой юный возраст – мне двадцать три. Я знаю, что обычно для этого дожидаются двадцати пяти, а многие женятся только тогда, когда попадут в Сенат. Но я не могу. Я – глава семейства и единственный мужчина из Ливиев Друзов в моем поколении. Мой брат Мамерц Эмилий Лепид Ливиан не может более носить имя Ливия Друза или претендовать на состояние отца. Поэтому мне следует жениться и произвести потомство, хотя когда отец умер, я и решил, что подожду и прежде выдам замуж сестру.»

Тон письма был так прямолинеен и суховат, как и сам юноша, но Квинт Сервилий Сципион не усмотрел в этом ничего дурного. Сципион жил с отцом юноши, теперь сын Сципиона дружил с младшим Друзом.

«Поэтому, Квинт Сервилий, я как глава семьи хочу предложить вам, главе вашей семьи, брачный союз. Мне в данном случае показалось неразумным обсуждать этот вопрос с моим дядей, Публием Рутилием Руфом. Хоть я и не имею ничего против него – ни как против мужа моей тети Ливий, ни как против отца ее детей. Но ни его происхождение, ни его характер не внушают доверия к его мнению. Только недавно, например, до моего сведения дошло, что он убедил Марка Аврелия Котту разрешить его падчерице, Аврелии, самой выбрать себе мужа. Трудно себе представить поступок, менее свойственный римлянину. Конечно же, она выбрала смазливого юнца Юлия Цезаря, ненадежного, бесхарактерного, который никогда ничего не достигнет.

Решив прежде выдать замуж сестру, я надеялся освободить мою будущую жену от необходимости жить с моей незамужней сестрой в одном доме и тем самым быть в ответе за ее поведение. Я вовсе не вижу добродетели в том, чтобы перекладывать свои обязанности на плечи других.

Вот что я предлагаю, Квинт Сервилий: разрешите мне жениться на вашей дочери, Сервилий Сципиони, а вашему сыну Квинту Сервилию-младшему – на моей сестре, Ливий Друзе. Это – идеальное решение для нас обоих. Связь наших семейств, укрепившись узами брака, пройдет через многие поколения. И у моей сестры, и у вашей дочери – совершенно одинаковое приданое, а это значит, что деньги не придется передавать из рук в руки, что тоже немаловажно в наше время дефицита наличных денег.

Пожалуйста, сообщите мне о вашем решении.»

А что здесь решать? О такой партии для своих детей Квинт Сервилий Сципион мог только мечтать: состояние Ливия Друза было столь же внушительно, как и его родовитость.

Ответ Сципион написал сразу же:

«Мой дорогой Марк Ливий, я восхищен. Согласен. Действуйте. Готовьте свадьбы.»

Друз приступил к обсуждению своего плана со своим другом Сципионом-младшим: ему не терпелось подготовить друга к знакомству с письмом, которое, он знал, тот скоро получит от отца. Будет лучше, если Сципион-младший будет сам заинтересован в предстоящей женитьбе, нежели просто исполнит родительскую волю.

– Я хотел бы жениться на твоей сестре, – сказал Друз Сципиону.

Тот удивленно посмотрел на друга, но ничего не ответил.

– А еще мне хотелось бы, чтобы ты женился на моей сестре, – продолжал Друз.

Сципион заморгал, но опять ничего не ответил.

– Ну, так что ты скажешь? – не выдержал Друз.

Наконец-то Сципион собрался с мыслями /глубина которых, как правило, была не столь значительна, как его знатность и состояние/ и сказал:

– Я должен поговорить с отцом.

– Я уже поговорил, – сообщил Друз. – Он согласен.

– Тогда, думаю, все в порядке.

Квинт Сервилий, Квинт Сервилий, я хочу знать, что ты сам – сам! об этом думаешь! – рассердился Друз.

– Ну, ты нравишься моей сестре, здесь все в порядке…

И мне твоя сестра нравится, но… – он осекся.

– Но – что?

– Не уверен, что я ей нравлюсь. Теперь пришел черед Друза удивляться:

– Что за чушь? Как ты можешь ей не нравиться? Ты – мой лучший друг! Конечно же, нравишься! Я все здорово придумал – мы останемся вместе!

– Неплохо бы.

– Ну, вот что. Я обсудил все детали в переписке с твоим отцом – приданое и все такое прочее. Ни о чем не беспокойся.

– Ну и хорошо.

Они сидели на скамейке под великолепным старым дубом, который рос рядом с Прудом Курциев в нижнем Форуме; они только что съели изысканный завтрак – пресный пирог с начинкой из чечевицы и свиного фарша, сдобренного специями.

Поднявшись, Друз отдал слуге салфетку и стоял, пока тот проверил, не запачкал ли хозяин белоснежную тогу.

– Куда ты так торопишься? – спросил Сципион-младший.

– Домой, рассказать все сестре, – Друз приподнял бровь. – Тебе не кажется, что тебе надо бы пойти домой, к сестре, и все ей рассказать?

– Пожалуй, да, – неуверенно сказал Сципион. – А может ты ей лучше сам все скажешь? Ты ведь ей нравишься…

– Что ты, дурачок! Ты должен сам ей об этом сказать. Это – родительское благословение, передать его должен ты, а мое дело – поговорить с Ливией Друзой.

И Друз пошел домой в направлении Лестницы Весталок.

Его сестра была дома – где ей еще быть? С тех пор как Друз стал главой семьи, а их матери, Корнелии, было запрещено переступать порог дома, Ливия Друза не могла отлучиться без разрешения брата. Она даже не осмеливалась уйти украдкой, так как в глазах брата на ней лежало клеймо позора ее матери, в ней он видел слабое, подверженное соблазну, создание, которому нельзя давать ни малейшей свободы; он поверил бы во все дурное, что бы о ней ни сказали, даже если единственной уликой ее вины было бы ее отсутствие дома.

– Пожалуйста, попросите сестру зайти ко мне в кабинет, – сказал он управляющему.

Дом Друзов считался одним из самых красивых в Риме; строительство его закончилось как раз перед смертью Друза-цензора. Вид, открывавшийся с лоджии верхнего этажа, был великолепен: здание стояло на самой высокой точке Палатина над Форумом. По соседству находилась Флакциана – пустырь, где раньше находился дом Марка Фульвия Флакка, а чуть подальше – дом Квинта Лутация Катулла Цезаря.

Выстроили его в чисто римском стиле. Даже на той стене дома, которая выходила на пустырь, не было окон: там снова построят дом, его внешние стены примкнут к стенам дома Друза. Высокая стена с тяжелыми деревянными дверями и огромными воротами выходила на Кливус Виктория и, по сути дела, являлась задней частью дома; фасад возвышался над округой. Дом был трехэтажный, на сваях, прочно вбитых в склон скалы. Верхний этаж, на одном уровне с Кливусом Виктория, занимало благородное семейство; хранилища, кухни и комнаты для слуг были ниже, там, где часть внутренней площади помещения скрадывала крутая скала.

Ворота в стене, идущей вдоль улицы, открывались прямо в сад перестиля – такой большой, что в нем помещалось шесть замечательных огромных деревьев лотоса, завезенных из Африки девяносто лет назад Сципионом Африканским, которому принадлежала тогда эта территория. Каждое лето они утопали в цветах: два – в красных, два – в оранжевых и два – в золотисто-желтых. Больше месяца они наполняли весь дом благоуханием; затем на них появлялось нежное бледно-зеленое покрывало из причудливой формы листьев, похожих на папоротник. Зимой же они стояли голые, и солнце беспрепятственно проникало сквозь их кроны во двор. Длинный, узкий, мелкий бассейн облицован белым мрамором, на каждом из четырех углов били фонтаны, выполненные из бронзы великим Мироном, а по всей длине бассейна расположились бронзовые статуи работы Мирона и Лисиппа – сатиры и нимфы, Артемида и Актеон, Дионис и Орфей. Скульптуры были так правдоподобно раскрашены, что на первый взгляд казалось, будто во дворике собрались бессмертные обитатели лесных кущ.

По периметру сада стояли дорические колонны, их основания и капители были выкрашены в яркие цвета. Пол колоннады был облицован гладкой терракотой, стены вдоль нее были ярко-зеленого, синего и желтого цвета, а между красными пилястрами висели всемирно известные картины – ребенок с виноградом Зевкса, «Сумасшествие Аякса» Паррхазия, несколько обнаженных мужских фигур Тиманта, один из портретов Александра Великого работы Апеллеса; конь, нарисованный Апеллесом, был, словно живой, и когда на него смотрели издалека, казалось, что он привязан к стене.

Кабинет выходил на заднюю часть колоннады по одну сторону от больших бронзовых дверей, столовая – по другую. А за ними располагалась великолепная зала – величиной с весь дом Цезаря; она освещалась через прямоугольное отверстие в крыше, поддерживаемое колоннами по углам и вдоль длинных сторон бассейна. Стены художник раскрасил так, чтобы создать иллюзию пилястров, цоколей, антаблементов; между ними шли панели из черно-белых кубов, которые казались объемными, и панели с узором из извивающихся цветов: цвета были насыщенными – оттенки красного, синего, зеленого и желтого.

В ларях, переходивших в роду по наследству, лежали сделанные из воска маски предков Ливия Друза, их очень берегли. На разрисованных подставках стояли бюсты предков, богов, пифий, греческих философов, все они были раскрашены весьма натуралистично. Статуи в полный рост – тоже будто живые, стояли вокруг бассейна и вдоль стен, одни – на мраморных постаментах, другие – просто на полу. Огромные серебряные и золотые люстры свисали с очень высокого потолка, богато украшенного лепкой /росписью он напоминал звездное небо, проглядывающее сквозь гирлянды позолоченных лепных цветов/. Пол представлял собою цветную мозаику, на которой изображалась пирушка Бахуса и вакханок, где они танцуют и пьют, кормят оленей и учат львов пить вино.

Друз этого великолепия не замечал: он привык к нему. К тому же душа его была закрыта для прекрасного, это отец его и дед обладали тонким вкусом и слыли знатоками искусства.

Управляющий нашел сестру Друза сидящей на лоджии. Ливия Друза всегда была одна и всегда одинока. Она даже не смела попросить разрешения прогуляться по улице, а когда говорила, что хочет пройтись по лавкам, брат просто-напросто приглашал в дом целые лавки и торговые ряды, продавцы раскладывали свои товары между колоннами, а управляющий платил за все, что ни выберет Ливия Друза. И если обе Юлии осматривали достопримечательности Рима под надзором своей матери или надежных слуг, а Аврелия постоянно ходила в гости к родственникам и в школу, то Ливия Друза жила, словно в заточении – узница богатства и роскоши, из-за которых ее никуда не пускали, жертва бегства своей матери и ее нынешней свободы.

Ливий Друзе было десять лет, когда ее мать, Корнелия из Сципионов, покинула дом, в котором жила семья Друзов. Ливия осталась в распоряжении отца, которому все было безразлично /он предпочитал бродить вдоль своих колоннад и рассматривать шедевры искусства/, и была предоставлена заботам служанок и домашних учителей, которые слишком боялись власти Ливия Друза, чтобы стать друзьями девочки. Своего старшего брата, которому тогда было пятнадцать, она почти не видела. А через три года после того, как мать ушла следом за младшим братом, Мамерцем Эмилием Лепидом Ливианом, как его теперь называли, Друзы переехали из старого дома в этот громадный мавзолей, и она затерялась на его просторах, крошечная частица в бесконечной пустоте космоса, лишенная любви, общения, внимания.

Когда почти сразу после переезда отец ее умер, ничего в ее жизни не изменилось.

Она не знала, что такое веселье, и если время от времени снизу, из душных, переполненных комнат прислуги, до нее долетал смех, она удивлялась этим звукам, и ей хотелось знать, зачем их издают.

Единственный мир, который она смогла полюбить – мир книг. Потому что ни читать, ни писать не мешал ей никто. Ежедневно она подолгу занималась и тем, и другим. Ее приводили в трепет гнев Ахилла, подвиги греков и троянцев, восхищали сказки о героях, чудовищах, богах и смертных девушках, которых те желали более страстно, нежели бессмертных олимпиек. А когда она сумела побороть ужасный шок от физического созревания своей плоти /ведь никто ей об этом ничего не рассказывал/ ее жаждущая и страстная натура открыла для себя богатство любовной поэзии. Свободно читая как на латыни, так и на греческом, она открыла для себя Алкмана, создателя любовного стиха /так, по крайней мере, говорилось/, и перешла к девичьим песням Пиндара, прочитала Сапфо и Асклепиада. Старый Сосий из Аргилета, который время от времени подбирал и пересылал связки книг в дом Друза, не имел ни малейшего представления, кто будет их читать; он просто полагал, что читает их Друз. Вскоре после того, как Ливий Друзе минуло семнадцать, он начал посылать ей работы нового поэта Мелеагра, очень откровенно чьи стихи полны любви и вожделения. Ливия Друза была скорее очарована, чем шокирована, познакомившись с чувственной литературой, и благодаря Мелеагру плоть ее, наконец, проснулась.

Но ей вовсе не стало от этого лучше; она никуда не ходила, никого не видела. В этом доме было просто немыслимо завязать знакомство с рабом, или рабу завязать знакомство с Ливией Друзой. Иногда она знакомилась с друзьями своего брата, но лишь мимоходом. За исключением лучшего друга – Сципиона-младшего. А Сципион – коротконогий, с прыщавым лицом, невзрачный, с какой стороны ни посмотри – ассоциировался у нее с буффонами из пьес Менандра или с отвратительным Терцитом, которого Ахилл убил одним ударом руки за то, что тот обвинил великого героя в соитии с трупом Пентезилеи, королевы амазонок.

Конечно, Сципион не делал ничего такого, что заставило бы вспомнить о буффонах или Терците. Просто в своем истощенном воображении она наделяла эти мужские образы его внешностью. Любимым древним героем Ливий был царь Одиссей /она думала о нем по-гречески, потому и называла греческим именем, а не латинским – Улисс/. Ей нравилось, как блестяще он находил выход из любого положения. То, как он сватался к своей жене и как она потом двадцать лет пускалась на разные хитрости, чтобы избавиться от поклонников, потому что ждала возвращения Одиссея, было для Ливий самой романтичной и счастливой из всех любовных историй Гомера. Одиссея она наделила внешностью юноши, которого она видела всего лишь раз или два на лоджии дома, стоявшего ниже дома Друзов. Это был дом Гнея Домиция Агенобарба, имевшего двоих сыновей; юноша этот не был сыном Агенобарба: их она как-то видела, когда они приходили к ее брату.

Одиссей был рыж, он был левшой /если бы она читала более внимательно и обнаружила, что ноги у Одиссея были слишком коротки, она, возможно, потеряла бы к нему интерес, поскольку короткие ноги считала главным и непростительным недостатком/ – прямо как незнакомый юноша на лоджии Домиция Агенобарба. Юноша был очень высок, широкоплеч, и по тому, как сидела на нем тога, ясно было, что тело у него сильное и стройное. Его рыжие волосы блестели на солнце, голова на длинной шее гордо – царственно – поднята. Одиссей… Даже на расстоянии ясно выделялся орлиный нос юноши. Больше она ничего не смогла различить. Но в глубине души была уверена, что глаза у него – большие, светло-серые: как у царя Итаки. Поэтому, читая страстные любовные стихи Мелеагра, она представляла себя девушкой или мальчиком, которого атаковал поэт, а в роли поэта всегда выступал юноша с балкона Агенобарба. О Сципионе же она думала лишь с гримасой отвращения.

– Ливия Друза, Марк Ливий хочет немедля видеть вас у себя в кабинете, – сказал управляющий, прервав ее мечты: она сидела на лоджии, надеясь снова увидеть рыжеволосого незнакомца.

Конечно, ей пришлось на время оставить свои мечты, она повернулась и последовала за управляющим.

Друз сидел за столом и изучал какую-то бумагу, но как только сестра вошла в комнату, он поднял голову и посмотрел на нее снисходительно и с некоторым интересом.

– Садись, – он указал на стул для посетителей у его стола.

Она села и посмотрела на него спокойно, без тени улыбки; она никогда не слышала, чтобы Друз смеялся, улыбался он тоже очень редко. То же самое и он мог бы сказать о ней.

Немного встревоженная, Ливия Друза заметила, что брат разглядывает ее пристальней, чем обычно. Он как бы пытался увидеть ее глазами Сципиона-младшего – чего она, конечно, знать не могла.

А что… миленькая, – думал он – хоть и невысокая; по крайней мере, ей не передался семейный недостаток – короткие ноги. Фигура восхитительна: полная, высокая грудь, узкая талия, красивые бедра; кисти рук, стопы тонкие и изящные, ногти не обгрызаны. Острый подбородок, широкий лоб, довольно длинный нос с горбинкой. Рот и глаза отвечают всем требованиям истинной красоты: глаза – большие и красивой формы, рот – маленький, свежий, как бутон розы. Густые черные волосы – в цвет глаз, бровей и ресниц – красиво причесаны.

Да, Ливия Друза и вправду хороша. Конечно, не Аврелия… Его сердце сжалось от боли; оно все еще сжималось, когда он думал о той, что его отвергла. Как же быстро он написал письмо Квинту Сервилию, едва узнал о приближающейся свадьбе Аврелии! Все – к лучшему; он ничего не имел против Аврелиев, но ни богатством, ни положением им не сравниться с патрициями Сервилиями.

Кроме того, ему всегда нравилась юная Сервилия Сципиония, и в отношении их будущего у него не было никаких сомнений.

– Дорогая моя, я нашел тебе мужа, – без всякого вступления заявил он и, казалось, был при этом очень доволен собой.

Она явно не ожидала такого известия, хотя и не подала виду. Только облизала пересохшие губы и выдавила:

– И кто он?

Он воодушевился:

– Замечательный юноша, необыкновенный друг! Квинт Сервилий-младший!

Ее взгляд был полон ужаса, она разлепила сухие губы, желая что-то сказать, но не смогла.

– Что случилось? – спросил он, искренне удивленный.

– Я не могу выйти за него замуж, – прошептала Ливия Друза.

– Почему?

– Он… Он – отвратителен, мерзок!

– Не будь смешной! Она мотала головой:

– Я не выйду за него, не выйду!

Ужасная мысль посетила Друза, всегда помнившего о своей матери; он поднялся, обошел вокруг стола и встал над сестрой:

– Ты с кем-нибудь встречаешься?

Она перестала мотать головой и, оскорбленная, посмотрела снизу вверх на него:

– Я? Да как я могу с кем-нибудь встречаться, если меня держат взаперти дни напролет? Я вижу только тех мужчин, которые приходят с тобой, и даже с ними у меня нет возможности поговорить! Если ты с ними обедаешь, то меня не приглашаешь – мне разрешается выйти к столу только при этом противном дурачке Квинте Сервилии-младшем!

– Да как ты смеешь?! – ему и в голову не приходило, что она относится к его лучшему другу иначе, чем он.

– Я не выйду за него замуж! – закричала она. – Да лучше мне умереть!

– Ступай в свою комнату, – сказал он с каменным лицом.

Она встала и пошла к двери, которая открывалась на колоннаду.

– Не в гостиную, Ливия Друза. В спальню. И оставайся там, пока не придешь в себя.

Единственным ответом ему был испепеляющий взгляд. Но она повернулась и вышла в дверь, ведущую в залу.

Друз так и стоял около стула, где она только что сидела, и пытался побороть гнев. Неслыханно! Как она посмела ослушаться?

Через некоторое время его эмоции поутихли; он, конечно, умел поставить ее на место, но сейчас не знал, что делать. За всю его жизнь никто никогда не перечил ему, он привык к этому, привык, что к нему относятся уважительно, с почтением, какого редко удостаиваются лица столь юные… Как быть? Если бы он получше знал свою сестру – а отец был жив… если бы мать… о, горе! Но что же делать?

Надо ее наказать, решил он. И тут же послал за управляющим.

– Госпожа Ливия Друза обидела меня, – сказал он спокойно. – И я велел ей пойти в свою спальню. Пока вы не поставите на дверь засов, кто-нибудь пусть охраняет ее дверь. Посылайте к ней женщину, чтобы прислуживала ей. Но ни под каким предлогом не давайте ей выходить из спальни. Понятно?

– Да, Марк Ливий, – тупо ответил управляющий.

И вот поединок начался. Ливию отправили в тюрьму, еще более тесную, нежели та, к которой она привыкла, хоть и не такую темную и душную, как остальные комнаты, поскольку она примыкала к лоджии и в ней имелась вентиляционная решетка. И все же это была мрачная тюрьма. Когда она попросила книг для чтения и бумаги для письма, ей было отказано. Тут она поняла, что ей уготовано. Четыре стены, кровать, ночной горшок, невкусная еда на подносе, который приносила женщина, совершенно ей незнакомая – вот ее участь.

Между тем, перед Друзом стояла задача скрыть от лучшего друга неблагосклонность сестры. Отдав приказания относительно Ливии Друзы, он снова надел тогу и пошел к Сципиону-младшему.

– О, боги! – Сципион расплылся в улыбке.

– Знаешь, мне надо еще кое-что тебе сказать… – начал Друз с порога – впрочем, сам не зная, что же сказать.

– Хорошо, Марк Ливий. Но прежде не хочешь ли зайти к моей сестре? Она вся в волнении.

Хоть это – хороший знак; она должно быть, приняла весть о своей помолвке если не с радостью, то, по крайней мере, спокойно, подумал Друз.

По всему было видно – не просто спокойно, но и с радостью: едва он появился в дверях, она бросилась к нему на грудь.

– О, Марк Ливий! – она смотрела на него с нежностью и обожанием.

Почему Аврелия никогда не смотрела на него так? Он постарался не думать об этом и улыбнулся трепещущей Сервилий. Она не была красавицей: коротконогая, как все в их семье, но без прыщей, какие у ее братца. Г лаза, правда, хороши: мягкие и нежные, большие, темные и влажные. Хоть он и не был в нее влюблен, но полагал, что со временем сможет полюбить – ведь она всегда ему нравилась.

Он поцеловал ее в мягкий рот, его удивило и обрадовало, что она ему ответила. Они успели немного поговорить.

– А твоя сестра, Ливия Друза, она рада? – спросила Сервилия Сципиония, когда он встал, чтобы уйти.

– Очень, – сказал он. И добавил: – К Сожалению, сейчас она немного нездорова.

– Да, это плохо! Но не расстраивайся. Скажи ей, что, когда ей станет лучше и она сможет принимать гостей, я ее навещу. Мы станем золовкой и снохой, но мне бы больше хотелось стать ее подругой.

Это вызвало у него улыбку:

– Спасибо, – сказал он.

Сципион с нетерпением ждал в кабинете, который занимал в отсутствие отца.

– Я в восторге, – присаживаясь, сказал Друз. – Твоей сестре выбор пришелся по душе.

– Я говорил, что ты ей нравишься. А как Ливия Друза восприняла новость?

Теперь Друз знал, что ответить:

– С радостью, – соврал он. – К сожалению, когда я пришел домой, у нее был жар. Доктор уже был и немного обеспокоен. Явно есть какие-то осложнения. Он опасается, что болезнь может быть заразной.

– О, боги! – Сципион побледнел.

– Подожди, увидим, – успокоил его Друз. – Ведь она тебе очень нравится, Квинт Сервилий, не так ли?

– Мой отец говорит, что лучше Ливий Друзы я никого не найду. Он похвалил мой вкус. Ты писал ему, что она мне нравится?

– Да, – Друз незаметно улыбнулся. – Видишь ли, мне уже года два как все ясно.

– Сегодня я получил письмо от отца. Он пишет, что Ливия Друза очень знатна и богата. Она ему тоже нравится.

– Что ж, как только ей станет лучше, мы соберемся вместе пообедать – и поговорить о свадьбе. Вначале мая, а? Пока не настали худшие времена, – Друз поднялся. – Не могу больше оставаться, Квинт Сервилий. Надо идти домой – посмотреть, как там сестра.

И Сципион-младший, и Друз были выбраны солдатскими трибунами и им следовало ехать в Галлию с Гнеем Маллием Максимом. Но знатность, богатство и политическое влияние сыграло свою роль, если относительно неизвестный Секст Цезарь, набирающий армию, не получил отпуск, чтобы съездить на свадьбу к брату, и Друз, и Сципион болтались дома. Конечно, Друз не видел ничего сложного в том, чтобы сыграть двойную свадьбу в начале мая, даже если к этому времени женихов привлекут к исполнению военных обязанностей. Пусть армия будет уже в походе – они всегда смогут ее нагнать.

Он отдал приказание слугам на случай, если Сципион и его сестра придут справиться о здоровье Ливий Друзы и урезал рацион Ливий до пресного хлеба и воды. Пять дней он ее не тревожил, затем велел привести к нему в кабинет.

Она вошла, немного щурясь от яркого света, ноги ее плохо держали, волосы расчесаны кое-как. По ее глазам было видно, что она не спала, но брат не увидел ни следа слез. Руки ее дрожали, ей было тяжело следить за своим ртом, нижняя губа была искусана до крови.

– Садись! – резко бросил он. Она села.

– Что ты теперь думаешь о свадьбе с Квинтом Сервилием?

Она задрожала всем телом; бледный румянец, еще сохранившийся на лице, теперь совсем исчез.

– Не хочу, – сказала она.

– Ливия Друза, я – глава семьи. Я властен над твоей жизнью. И – над твоей смертью. Я тебя очень люблю. Значит, мне будет неприятно доставлять тебе боль. Мне тяжко видеть, что ты страдаешь. А ты страдаешь. И мне больно. Но мы оба – римляне. Для меня это – все. Для меня это – важнее, чем любовь к сестре. Чем все на свете! Мне очень жаль, что ты не можешь полюбить моего друга Квинта Сервилия. Тем не менее ты станешь его женой! Повиноваться мне – твоя обязанность как римлянки. Ты это знаешь. Квинт Сервилий – муж, которого наш отец выбрал для тебя. Так же, как его отец хочет, чтобы Сервилия Сципиония стала моей женой. Было время, когда я сам хотел выбрать себе жену, но события только доказали, что отец – мир его праху – мудрее меня. Кроме всего прочего, на нас падает тень позора матери, которая оказалась недостойной звания римлянки. Из-за нее на тебе лежит еще большая ответственность. Нельзя допустить, чтобы кто-нибудь по твоим словам и поступкам мог заключить, что тебе передались пороки матери.

Ливия Друза глубоко вздохнула и снова сказала, но уже не так уверенно:

– Не хочу!

– «Хочу» здесь ни при чем, – сурово сказал Друз. – Кто ты такая, Ливия Друза, чтобы ставить свои желания выше чести и репутации семьи? Подумай над этим. Ты выйдешь замуж за Квинта Сервилия – и ни за кого другого. Если будешь продолжать упорствовать – вообще не выйдешь ни за кого и – никуда. До конца своей жизни не выйдешь из своей спальни. Там проведешь – одна, без развлечений – дни и ночи. Всю жизнь, – он смотрел на нее глазами холодными, как черные камни. – Я не шучу, сестра. Ни книг, ни бумаги. Никакой еды, кроме хлеба с водой. Ни ванны, ни зеркал, ни прислуги. Ни чистой одежды, ни свежего белья. Ни печки зимой, ни теплого одеяла, ни обуви. Ни ремней, ни поясов, ни лент – чтобы ты не могла повеситься. Ни ножниц, чтобы стричь ногти и волосы, ни ножей – не заколешься. А если попытаешься уморить себя голодом, я силой запихаю еду тебе в глотку.

Он щелкнул пальцами, и на этот негромкий звук управляющий появился быстро, словно подслушивал под дверью.

– Отведите сестру в ее комнату. И приведите ее ко мне завтра на рассвете – перед тем, как в доме будут гости.

Управляющему пришлось помочь ей подняться.

– Завтра я жду твоего ответа, – сказал Друз.

Пока управляющий вел ее через залу, он не проронил ни слова. Закрыл за ней дверь и запер на засов, который Друз велел навесить.

Смеркалось. Ливия Друза знала, что оставалось более двух часов до полной темноты, густого небытия, которое окружало ее всю долгую зимнюю ночь. До сих пор она не плакала. Уверенность в том, что она права, в сочетании с гневом, поддерживали ее силы первые три дня и ночи. Позже она стала утешать себя тем, что в таком же положении побывали героини прочитанных ею книг. Самой первой в списке, конечно, стояла Пенелопа, которой пришлось ждать двадцать лет. Данаю запер в спальне отец, Тезей покинул Ариадну на морском побережье Накса… Но все закончилось хорошо: Одиссей вернулся домой, Персей родился, а Ариадну спас бог…

Но теперь она начала понимать разницу между высокой литературой и реальной жизнью. Литература никогда не стремилась отражать реальную жизнь; ее целью было на время оторваться от последней, освободить разум, уставший от мирских забот, чтобы тот мог насладиться величественным языком и яркими образами, вдохновляющими и заманчивыми идеями. Пенелопа хотя бы была свободна в своем дворце и могла общаться с сыном; на Данаю обрушился золотой дождь; Ариадна, брошенная Тезеем, настрадалась бы еще больше, если б вышла за Тезея замуж. В реальной же жизни Пенелопу изнасиловали бы или насильно выдали замуж, сына убили бы, а Одиссей никогда не вернулся бы домой; Даная и ее младенец плавали бы в сундуке, пока море их не поглотило; а Ариадна забеременела бы от Тезея и, одинокая, умерла во время родов…

Разве Зевс снизойдет в образе золотого дождя, чтобы скрасить долгое заточение Ливий Друзы в Риме сегодняшнем? Разве явится к ней, в эту маленькую темную комнатку, Дионис – на колеснице, запряженной леопардами? Разве натянет Одиссей тетиву своего огромного лука и сразит одной стрелой и ее брата, и Сципиона-младшего? Нет! Конечно, нет! Все они жили больше тысячи лет назад – если вообще когда-либо и где-либо существовали, кроме как в нетленных стихах поэта.

Каким-то образом она внушила себе мысль, что рыжеволосый герой с балкона дома Агенобарбов узнает о ее заточении, выломает решетку в стене, ворвется в дом и унесет, чтобы жить с нею на каком-нибудь заколдованном острове посреди моря. Герой виделся ей высоким, похожим на Одиссея, хитроумным и смелым. Что ему высокие стены дома Друзов, узнай он, что там ее держат в плену!

Но этой ночью все было не так. С сегодняшнего вечера началось настоящее тюремное заключение, которому не предвидится счастливого конца, волшебного освобождения. Кто знал о ее заточении, кроме брата и слуг? А кто из слуг осмелится ослушаться приказаний брата и из жалости к ней пересилит страх перед ним? Он не был жестоким, это она хорошо понимала. Но он привык, что ему подчиняются. Младшая сестра была для него таким же созданием, как его рабы, или собаки, которых он держал в охотничьем домике в Умбрии. Его слово должно было быть для нее законом. Его желания – приказом. Ее же желания не принимались в расчет и потому существовали только в ее мечтах.

Она почувствовала, как у нее защекотало в глазах… как горячий, щекочущий след протянулся по щеке. Что-то капнуло ей на ладонь. Капли зачастили, словно короткий летний дождик – все быстрее и быстрее. Ливия Друза рыдала. Сердце ее было разбито. Она раскачивалась взад-вперед, вытирала лицо и мокрый нос, снова плакала… Она плакала долго – одна в океане уныния, узница прихотей брата и своего нежелания выполнять его волю.

Но когда управляющий пришел отпереть ее дверь и осветил зловонную темноту ее спальни слепящим светом своей лампы, она сидела на краю кровати, тихая, с сухими глазами. Она поднялась и первой вышла из комнаты. Она шла впереди управляющего через огромную залу в кабинет брата.

– Ну? – спросил Друз.

– Я выйду замуж за Квинта Сервилия.

– Хорошо. Но я требую от тебя еще одного, Ливия Друза.

– Попытаюсь во всем угодить тебе, Марк Ливий, – сказала она спокойно.

– Хорошо, – он щелкнул пальцами, тут же появился управляющий. – Принесите в гостиную госпожи Ливий Друзы горячего медового вина и медовых лепешек. И пусть служанка приготовит ванну.

– Спасибо, – равнодушно сказала она.

– Мне доставляет истинное удовольствие приносить тебе радость, Ливия Друза – когда ты ведешь себя, как подобает достойной римлянке, и делаешь то, чего от тебя хотят. Я надеюсь, что ты будешь вести себя с Квинтом Сервилием как молодая женщина, которая рада замужеству. Ты покажешь ему, что ты довольна и будешь оказывать ему уважение, почтение, интерес и участие. Никогда – даже наедине в спальне, когда вы поженитесь – ты не намекнешь ему, что он не такой муж, какого ты выбрала бы сама. Ты поняла? – сурово спросил он.

– Поняла, Марк Ливий.

– Иди за мной.

Он привел ее в залу, где огромный прямоугольник в крыше начал бледнеть, сменяясь жемчужным светом – призрачнее света ламп, но все красивей. В стене было место для поклонения богам-хранителям домашнего очага – Ларам и Пенатам, по обеим сторонам которого художник искусно изобразил миниатюрные храмы, где обитали духи знаменитых мужей семьи Ливиев Друзов, начиная с умершего отца-цензора и далее вглубь веков – к самым истокам рода. Здесь Марк Ливий Друз заставил сестру дать ужасную клятву римским богам, не имевшим ни статуй, ни мифов, ни обличья – богам, которые были олицетворением внутренних качеств человека, а не божественными мужчинами и женщинами; под страхом их гнева она поклялась быть нежной и любящей женой Квинту Сервилию Сципиону-младшему.

Когда дело было сделано, он отпустил сестру в комнату, где ее ждали горячее медовое вино и медовые лепешки. Она выпила немного вина и почувствовала облегчение, но горло ее сжалось от одной мысли, что ей надо проглотить лепешку, поэтому она отложила их в сторону, с улыбкой глядя на служанку.

– Я хочу принять ванну, – сказала она.

В этот день Квинт Сервилий и его сестра, Сервилия Сципиония, пришли на обед к Марку Ливию Друзу и его сестре, Ливий Друзе. Это был милый квартет, строящий планы о свадьбе. Ливия Друза сдержала клятву и благодарила небеса за то, что семья их славилась неулыбчивостью: никому не казалось странным, что она хранит чрезмерную суровость – все Друзы таковы. Тихим голосом она разговаривала со Сципионом, в то время как ее брат занимал Сервилию. Постепенно страхи Сципиона рассеялись. И с чего он взял, будто не нравится Ливий Друзе? Возможно, она была утомлена после болезни, но с несомненным энтузиазмом приветствовала планы своего властного брата сыграть двойную свадьбу в начале мая, перед началом похода Гнея Маллия Максима через Альпы.

«Пока не настали худшие времена…»

«Но для меня любые времена – худшие» – подумала Ливия. Однако вслух этого не сказала.

ГЛАВА IV

Публий Рутилий Руф писал Гаю Марию в июне, до того как новость о захвате Югурты и об окончании войны в Африке достигла Рима:

«У нас выдалась тяжелая зима и довольно напряженная весна. Германцы, определенно, надвигаются. Они направляются на юг, в нашу провинцию на реке Родан. Мы получили срочные письма от наших гальских союзников Эдвана, в которых говорилось, что их непрошенные гости, германцы, собираются двинуть дальше. А потом в апреле прибыл первый из посланцев Эдвана, чтобы сообщить, что германцы опустошили их зернохранилища и загрузили хлебом свои повозки. Однако они заявили, будто направляются в Испанию. И те в Сенате, кто отрицает германскую угрозу, быстро распространили эту новость.

К счастью, Скавр не из их числа, и Гней Домиций Агенобарб – тоже. Вскоре после того, как Гай Маллий и я вступили в должность консулов, образовалась сильная группировка, требующая набрать новую армию на случай неожиданного нападения, и Гней Маллий издал приказ собрать шесть новых легионов.»

'Рутилий Руф вдруг заметил, что напрягся, будто в ожидании гневной тирады Мария, и грустно улыбнулся.

«Да, я знаю, знаю! Попридержи свой нрав, Гай Марий, и позволь мне изложить свое дело, прежде чем топтать меня! Поделом бы! Это я должен был набирать новую армию и командовать ею. Я – старший консул, у меня за плечами долгая и успешная военная карьера, и сейчас я даже наслаждаюсь некоторой славой, потому что мой учебник по военному искусству наконец-то издали. В то время как мой юный коллега, Гней Маллий, совершенный новичок в этом деле.

А все – твоя вина! Наша с тобой дружба всем известна, а твои враги в Сенате – я думаю, не раньше, чем Рим падет под нашествием германцев – будут благосклонны к тебе и твоим сподвижникам.

И вот, Метелл Свинячий Пятачок встал и произнес пламенную речь, целью которой было доказать, что я слишком стар, чтобы возглавить армию и что мои – несомненные – способности будут использованы лучше, если я останусь в Риме. Сенаторы последовали за ним, как овцы за пастухом, который ведет их на живодерню, и приняли необходимые указы. Почему я не боролся? О, Гай Марий, я – не ты! У меня нет ни твоей ненависти к ним, ни твоей феноменальной энергии. Поэтому я утешился тем, что добился, чтобы Гнею Маллию придали несколько действительно опытных и способных легатов. Хотя бы это… У него есть поддержка в лице Марка Аврелия Скавра – да, я сказал «Аврелия», а не Эмилий. Единственное, что у него общего с нашим уважаемым принцепсом – имя. Тем не менее, я предполагаю, что военные таланты его выше, чем у Скавра. По крайней мере – ради Рима и ради Гнея Маллия! – я на это надеюсь.

Гней Маллий справился неплохо. К концу апреля, когда пришла весть о том, что германцы направляются на юг, Гней Маллий имел шесть легионов, состоящих только из римской и латинской знати. Но затем прибыла делегация от Эдвана, и впервые Сенат получил точные сведения о количестве наступающих германцев. Мы узнали, например, что варвары, которые убили Луция Кассия в Аквитании – по нашим сведениям, их было около четверти миллиона – составили бы только треть нынешнего полчища, если не меньше. Так, если верить Эдвану, сейчас к галльскому побережью на Средиземном море движется около восьмиста тысяч германских воинов, женщин и детей. Озадачивает, не правда ли?

Сенат разрешил Гнею Маллию набрать еще четыре легиона, чтобы увеличить его силы до десяти легионов плюс пять тысяч конников. После этого весть о германцах облетела всю Италию, хоть Сенат и пытался всех успокоить. Мы очень, очень встревожены. И особенно – тем, что до сих пор не одержали над германцами ни одной победы. Со времен Нарбо наша история стала историей поражений. А есть и такие – особенно много их среди простых людей – кто говорит, что наше знаменитое изречение, будто шесть хороших римских легионов могут победить четверть миллиона недисциплинированных варваров, смахивает на фантазию…

Да, Гай Марий, Италия напугана! И я не виню ее за это.

Мне кажется, что из-за всеобщего страха несколько наших итальянских союзников пересмотрели свою политику последних лет и добровольно пополнили отряды Гнея Маллия. Самниты прислали легион легковооруженной пехоты, а марсы – замечательный пехотный легион римского образца. Прибыл и легион из Умбрии, Этрурии и Пицена. Поэтому – можешь себе представить – наши полководцы похожи на кота на рыбалке: самодовольны и самоуверенны. Из четырех дополнительных легионов три оплачиваются и содержатся итальянскими союзниками.

Это все, что есть хорошего. Есть и плохое. Нам катастрофически не хватает центурионов. А это значит, что ни один из отрядов знати не прошел надлежащего обучения. А один, только что созданный, и вовсе не обучен. Его легат Аврелий предложил Гнею Маллию разделить опытных центурионов поровну между семью легионами знати. Следовательно, в любом легионе только не более сорока процентов центурионов будут иметь боевое крещение. У нас хорошие опытные трибуны, но не мне тебе говорить, что именно на центурионах держатся и центурии, и когорты.

Говоря откровенно, я боюсь, чем это кончится. Гней Маллий – неплохой парень, но не думаю, что он справится с германцами. Он и сам в конце мая встал в Сенате и сказал, что не уверен, будут ли воины знать, что им делать на поле боя! Всегда найдутся среди солдат такие, кто не знает, что делать на поле боя, но никто не встает и не говорит об этом в Сенате!

И что же сделал Сенат? Послал приказ Квинту Сципиону в Нарбо немедленно передислоцировать армию к Родану и воссоединиться с армией Гнея Маллия, когда она достигнет Родана. Один лишь раз Сенат не мешкал – послание отправили конным курьером, который добрался из Рима до Нарбо меньше, чем за две недели. Не замедлил с ответом и Квинт Сервилий. Мы получили его вчера. И что это был за ответ!

Естественно, приказы Сената гласили, что Квинт Сципион будет подчиняться сам и подчинит свои войска консулу. Прошлогодний консул, возможно, имеет свои права. Но в любом совместном деле последнее слово – за консулом нынешнего года.

О, Гай Марий! Это не очень-то понравилось Квинту Сципиону! Неужели Сенат и впрямь надеялся, что он – патриций Сервилий, прямой потомок Гая Сервилия Ахалы, спасителя Рима – подчинится выскочке, у которого в доме нет ни одной маски предков; человеку, который попал в консулы только потому, что на выборах не нашлось ни одной кандидатуры выше его по происхождению?» Ну и консулы, ну и консулы! «– сказал Квинт Сципион. Да, клянусь тебе, так и сказал! В годы его правления кандидаты заслуживали уважения, а нынче лучшее, что мог выбрать Рим – это разбитый, старый, не шибко знатный гражданин /я/ и самонадеянный выскочка, у которого денег больше, чем вкуса /Гней Маллий/. Вот чем заканчивалось письмо Сципиона. Он, конечно, сразу отправился к Родану – но ко времени его прибытия ожидает увидеть там гонца от Сената с новостью о том, что главнокомандующим будет он. Если Гней Маллий станет действовать под его началом, то – в этом Сципион уверен – все пройдет великолепно.»

Руки Руфа задрожали. Он со вздохом отложил ручку и начал массировать пальцы. Нахмурившись, он смотрел в никуда. Вскоре веки его начали слипаться, голова упала на грудь, он задремал: когда проснулся, будто от толчка, руке полегчало, и он снова вернулся к письму.

«О, какое длинное, длинное письмо! Но кто еще расскажет тебе о том, что происходит! А тебе нужно это знать. Письмо Квинта Сципиона было адресовано скорее принцепсу Скавру, чем мне, а ты, безусловно, сам знаешь, каков наш любимец Марк Эмилий Скавр! Он целиком зачитал это ужасное письмо в Сенате – и с явным удовольствием. У него просто слюнки текли! Пустили козла в огород… Были и побагровевшие лица, и тумаки, и шумная ссора между Гнеем Маллием и Метеллом Свинячим Пятачком, которую я прервал, кликнув ликторов. Это не понравилось Скавру. О, какие воинственные мухи! Жаль, что нельзя было сохранить их пыл и направить это самое ядовитое оружие, которое только может изобрести Рим, на германцев. Оно смело бы варваров!

В результате Квинта Сципиона действительно будет ждать на берегах Родана курьер. Но новые приказы – не лучше прежних. Он обязан подчиниться законно избранному консулу, Гнею Маллию Максиму. Какая жалость, что этот идиот унаследовал имя Максим, не так ли? Похоже на самовольное награждение себя лавровым венком, после того, как тебя спасли твои подчиненные, а не ты их. Если ты не Фабий, имя «Максим» звучит весьма дерзко. Конечно, он пользуется славой своей великой прабабки, Фабии Максимы, как и дед его. Но вот отец – никогда. И я сомневаюсь в правдивости этой истории о Фабии Максиме.

Как бы то ни было, здесь я чувствую себя боевым конем на пастбище. Мне хочется оказаться на месте Гнея Маллия, и в то же время беспокоит решение других первостепенных проблем. Например, сможем ли мы в этом году наполнить государственные зернохранилища после того, как оплатим вооружение семи новых легионов знати. Веришь ли – когда весь Рим говорит о германцах, Сенат восемь дней обсуждал этот вопрос! От этого можно сойти с ума!

У меня есть идея, и я хочу воплотить ее в жизнь. Ждет ли нас в Галлии победа или поражение, я все равно займусь ею. Когда в Италии не останется ни одного воина, я наберу военных инструкторов и другой обучающий персонал из гладиаторских школ. В Капуе таких школ полно – и самых лучших. Что может быть удобнее, если учесть, что Капуя тоже является военной базой наших новых войск. Если Луций Тиддлипус не сможет набрать достаточно гладиаторов для достойного зрелища на похоронах своего дедушки, значит, ему не повезло! Нужды Рима важнее нужд Луция Тиддлипуса, это я говорю! Ты, наверно, понял, что я собираюсь продолжать набор в армию из высшей знати.

Я буду держать тебя в курсе, конечно. Как идут дела в стране едоков лотоса, сирен и заколдованных островов? Еще не заковали в кандалы Югурту? Это не за горами, я уверен. Свинячий Пятачок Метелл – /он же Нумидиец/ слегка взволнован в эти дни. Не знает, на ком остановить выбор – на тебе или на Гнее Маллие. Конечно, он выступил с великолепной речью, чтобы поддержать выдвижение Квинта Сервилия на должность главнокомандующего. Мне доставило удовольствие испортить все дело несколькими умело пущенными стрелами.

О боже, Гай Марий, как они мне надоели! Кичатся своими несчастными предками именно тогда, когда Риму необходим настоящий, живой военный гений! Скорее возвращайся домой. Ты нам необходим, так как мне не хватает сил, чтобы бороться с целым Сенатом, просто не хватает.»

В письме был постскриптум:

«Между прочим, за время кампании произошло два необычных случая, Они мне не нравятся. К тому же не могу понять причин. В начале мая в Нуцерии было восстание рабов. Его легко подавили. Кончилось все казнью тридцати несчастных, родом с разных концов света. Но три дня назад вспыхнуло еще одно восстание, на этот раз на большом невольничьем рынке около Капуи, где второсортные рабы ждали покупателей, которым понадобится сотня работников для пристани или для каменоломни или другого однообразного механического труда. Почти двести пятьдесят рабов участвовали в этом бунте. Бунт был сразу же подавлен – вокруг квартировало несколько когорт. Около пятидесяти мятежников погибло в борьбе, остальных немедленно казнили. Но мне это не нравится, Гай Марий. Это – предзнаменование. Сейчас боги – против нас, я чувствую это изнутри.» И еще один постскриптум:

«Только что узнал еще несколько грустных новостей. Поскольку я уже договорился, что письмо мое доставят срочной морской почтой, решил написать тебе, что случилось. Твой горячо любимый тесть, Гай Юлий Цезарь, сегодня скончался. Как ты знаешь, у него была злокачественная опухоль в горле. И сегодня он закололся мечом. Он сделал верный выбор. Уверен, ты со мной согласишься. Никто бы не захотел долго быть обузой для своих близких, особенно, когда это ущемляет его мужское достоинство и независимость. Разве кто-нибудь из нас предпочел бы жизнь смерти, если жить – значит лежать в своих испражнениях и ждать, когда раб обмоет тебя? Нет, когда человек не может управлять своим организмом, пора уходить. Я думаю, Гай Юлий Цезарь ушел бы и раньше, если бы не тревожился так о своем младшем сыне, который /уверен, ты знаешь/ недавно женился. Я заходил навестить Гая Юлия два дня назад, и он сумел прошептать мне в короткие перерывы между удушьями, что его сомнения в правильности выбора Гая Юлия развеялись, потому что красавица Аврелия – которая, должен признать, мила и мне – как раз то, что нужно его мальчику.

Итак, ave atgue vale, Гай Юлий Цезарь.»

В самом конце июня консул Гней Маллий Максим отправился в долгий поход на северо-запад, включив двоих своих сыновей в свиту. Все двадцать четыре солдатских трибуна, выбранных в этом году, были распределены по семи из десяти его легионов. Секст Юлий Цезарь, Марк Ливий Друз и Квинт Сервилий Сципион-младший отправились с ним. Взяли и Квинта Сертория – в качестве младшего военного трибуна. Их трех легионов италийских союзников самым многочисленным и лучше других подготовленным был легион, присланный марсами. Им командовал двадцатипятилетний сын знатного марсийца Квинт Поппедий Сило – конечно, под надзором римского легата.

Поскольку по настоянию Маллия Максима взяли с собой закупленного государством зерна столько, чтобы его хватило на питание всей армии в течение двух месяцев, продовольственный обоз был огромен, и армия двигалась медленно! Спустя шестнадцать дней она даже не добралась до Адриатики у Фан Фортуны. Решительные и страстные речи легата Аврелия в конце концов смогли убедить Максима оставить обоз под охраной одного из легионов, а остальные девять и конницу бросить вперед, взяв с собой только легкий груз. Трудно было показать Маллию Максиму, что войска его не умрут от голода, прежде чем доберутся до Родана, и что рано или поздно основной груз благополучно прибудет на место.

Двигаясь гораздо более коротким путем по суше, Квинт Сервилий Сципион добрался до широкой реки Родан раньше Маллия Максима. Он взял с собой только семь из восьми своих легионов – восьмой он отправил по морю в Ближнюю Испанию – и никакой конницы, ее он распустил в прошлом году за ненадобностью и из-за дороговизны. Несмотря на приказания Максима и настояния легатов. Сципион отказался двигаться из Нарбо, пока не придут долгожданные известия из Смирны. К тому же он был не в духе; если он не жаловался на позорное промедление соглашения между Смирной и Нарбо, то возмущался равнодушием Сената, который надеялся, что он, Сципион, уступит верховное командование какому-то выскочке. Но в конце концов ему пришлось выступить в поход, не дождавшись письма, оставив в Нарбо подробные инструкции о том, чтобы таковое переправили, как только получат.

Даже несмотря на задержку, Сципион добрался до места назначения гораздо раньше Маллия Максима. В Немосе, небольшом торговом городке на западном краю обширных соленых болот вокруг дельты Родана. его встретил курьер Сената, который передал ему новые приказания.

Сципиону и в голову не приходило, что его письмо не тронет государственных мужей. Развернув свиток и прочитав краткий ответ Сената, он был взбешен. Невероятно! Он, патриций Сервилий, должен исполнять прихоти Маллия Максима, какого-то простолюдина? Никогда!

Римская разведка сообщила, что германцы направились на юг, минуя земли кельтов-аллоброгов, закоренелых ненавистников Рима. Аллоброги попали в непростую ситуацию: Рим – это враг, которого они знают, германцы – враг, пока неведомый. Братство друидов вот уже два года убеждало все галльские племена, что в Галлии нет места, где могли бы поселиться германцы. Конечно, аллоброги не собирались уступать слишком много земли народу, во много раз численно превосходящему. К тому же рядом жили эдуи и амбарры, и известно было, в какие пустоши превратили германцы земли этих запуганных племен. Поэтому аллоброги отступили к предгорью своих любимых Альп, стараясь как можно больше измотать германцев.

Германцы вторглись в Заальпийскую Галлию в конце июня и, не встретив сопротивления, все прибывали и прибывали. Вся масса – более чем три четверти миллиона людей – двигалась вдоль восточного берега реки, потому что ее долина, более широкая и безопасная, была лучше защищена от атак горных племен центральной Галлии и Цебенны.

Узнав об этом, Сципион развернул войска с виа Домиция Немос и вместо того, чтобы идти через болота дельты по дороге, построенной Агенобарбом, повел свою армию таким образом, чтобы река оставалась между ним и германцами. Было это в середине секстилия.

Из Немоса он сразу же послал в Рим курьера с еще одним письмом для Скавра, где заявлял, что не будет выполнять приказы Маллия Максима, и это – его последнее слово. После такого письма ему оставался один путь – на запад.

На восточном берегу Родана, сорока милями севернее места, где виа Домиция пересекала реку и переходила в дорогу на Арелат, находилась римская фактория, имеющая важное значение; называлась она Арозио. А на западном берегу, в десяти милях от Арозио, встала лагерем Сципионова армия из сорока тысяч пехотинцев и пятнадцати тысяч нестроевых. Здесь Сципион ждал появления Маллия Максима на противоположном берегу – и ответ на свое последнее послание Сенату.

Малий Максим появился раньше, чем ответ из Сената. Он расположил пятьдесят пять тысяч пехотинцев и тридцать тысяч нестроевых в мощно укрепленном лагере у берега реки, в пяти милях севернее Арозио, чтобы использовать реку и как средство защиты, и как источник воды.

Поле к северу от лагеря, было идеальным для битвы, думал Маллий Максим, считая, что река – мощная преграда на пути врага. Это была его первая ошибка. Вторая заключалась в том, что он вывел из лагеря пятитысячную конницу и послал ее в дозор на тридцать миль на север. Третьей ошибкой было назначение своего самого опытного легата Аврелия командовать конницей – тем самым командующий лишился советов Аврелия. Все эти ошибки были и частью великой стратегии Маллия Максима; он ведь собирался с помощью Аврелия и конницы остановить наступление германцев до генерального сражения. Пусть увидят, на что способны римляне – станут сговорчивей. Маллий Максим надеялся покончить дело переговорами, а не битвой, и по-мирному развернуть германцев обратно в центральную Галлию, подальше от римских провинций. Во всех предыдущих сражениях между германцами и Римом, первыми нападали римляне – даже после того, как германцы заявляли, что согласны без боя уйти с римской территории. Маллий Максим решил сломать эту традицию. В чем-то он был прав, но…

Первой его задачей было переправиться с западного берега реки на восточный. Все еще испытывая жгучую боль от оскорбительного письма Сципиона, которое Скавр зачитал в Сенате, Маллий Максим продиктовал краткий приказ Сципиону; перебраться вместе с армией через реку и немедля быть в лагере. Приказ он передал с гребцами.

Сципион отправил ответ с той же лодкой. В нем также коротко и резко говорилось, что он, патриций Сервилий, не будет выполнять приказания много возомнившего о себе выскочки из торговцев и не сдвинется с места.

Следующая директива Маллия Максима гласила:

«Как вышестоящий командир, я повторяю свой приказ о передвижении вашей армии через реку без промедления. Мой второй приказ – последний. Если снова не подчинитесь, в Риме я возбужу против вас следствие. Это будет расцениваться как государственная измена, и за ваше наглое поведение вам вынесут суровый приговор.»

Сципион отвечал:

«Вышестоящим вас не признаю. Возбуждайте следствие. Я сделаю то же в отношении вас. Так как оба мы знаем, чей будет верх, немедленно передайте мне командование.»

Маллий Максим ответил с еще большим высокомерием.

Так продолжалось до середины сентября, когда из Рима прибыло шесть сенаторов, совершенно разбитых путешествием. Консул Рутилий Руф усиленно добивался, чтобы эту группу отправили к Родану, и преуспел. Но Скавр и Метелл Нумидиец сумели ослабить депутацию, запретив включать в нее сенаторов, занимавших некогда консульский пост и вообще известных политических деятелей. Вот почему старшим из шести сенаторов был всего лишь претор, не очень знатного римского происхождения, – ни кто иной как шурин Рутилия Руфа, Марк Аврелий Котта. Уже через несколько часов после прибытия посольства в лагерь Маллия Максима, Котта понял всю сложность создавшегося положения.

Котта взялся за дело с присущими ему энергией и энтузиазмом. Сосредоточился на Сципионе как самом непреклонном из соперников. Посещение лагеря конницы в тридцати милях на севере только удвоило его решимость в необходимости быстрее покончить с тяжбой командующих, потому что легат Аврелий отвел его на высокую гору, откуда был виден авангард приближающихся германцев.

Котта взглянул и побледнел:

– Тебе следует быть в лагере Гнея Маллия, – сказал он.

– Да, если битва будет такой, какой мы ее себе представляем, – сказал Аврелий спокойно: он уже много дней видел приближающихся германцев и успел привыкнуть к этому зрелищу. – Гней Маллий думает, что нам удастся, как и прежде, покончить дело победоносными переговорами. Германцы сражались только тогда, когда мы их к тому вынуждали. Я не затею драки – они первыми не начнут. У меня здесь есть группа опытных толмачей, и я уже давно начал надиктовывать им все, что собираюсь сказать, когда германцы пришлют на переговоры своих вождей, а так оно и будет, я уверен, едва они прознают, что здесь их ждет многочисленная римская армия.

– Не сомневаюсь, что они уже знают! – сказал Котта.

– Не уверен. У них своя манера воевать. Если они и пользуются разведкой, то, конечно, не посылают ее так далеко. Они просто кочуют! Так кажется нам с Гаем Маллием. Они живут по принципу «Будь что будет».

Котта развернул своего коня.

– Я должен вернуться к Гнею Маллию как можно быстрее, брат. Надо разобраться с этим упрямым глупцом Сципионом на той стороне реки. Или мы вообще можем остаться без его армии.

– Согласен, – сказал Аврелий. – Тем не менее, если можно, мне хотелось бы, чтобы ты вернулся ко мне, когда получишь от меня весть о том, что германцы прибыли на переговоры. Тебя – и остальных сенаторов тоже. Германцы были поражены, узнав, что Сенат послал в такую даль шесть представителей, чтобы вести переговоры с варварами, – на его лице появилась кривая ухмылка. – Конечно, мы им не скажем, что Сенат послал своих представителей в такую даль, чтобы справиться с дураками-полководцами…

Квинт Сервилий – совершенно непонятно почему – был в гораздо лучшем настроении и гораздо более склонен слушать Котту, после того, как сам на следующий день переправился через Родан.

– Откуда такая неожиданная веселость, Квинт Сервилий? – спросил озадаченный Котта.

– Я только что получил письмо из Смирны. То, которое должно было прийти несколько месяцев назад, – не вдаваясь в объяснения, чем же так обрадовало его письмо, Сципион приступил к делу:

– Хорошо, завтра я переправлю войска на восточный берег, – он ткнул в карту указкой из слоновой кости, украшенной золотым орлом. – Переправлюсь вот здесь.

– А не будет разумнее переправиться южнее Арозио? – усомнился Котта.

– Конечно, нет! – сказал Сципион. – Если я переправлюсь севернее, окажусь ближе к германцам.

Как и обещал, Сципион снялся с места на рассвете следующего дня и отправился на север к броду в двадцати милях от крепости Маллия Максима. В каких-нибудь десяти милях от этого места находился лагерь Аврелия и его конников.

Котта и пять его спутников-сенаторов тоже поскакали на север, чтобы находиться в лагере Аврелия, когда вожди германцев прибудут на переговоры. На восточном берегу они встретили Сципиона, чья армия уже почти полностью переправилась через реку. Но то, что открылось их взору, вселило новый страх в их сердца, ибо, видно было, что Сципион готовится разбить лагерь прямо на том месте, где стояли его войска сейчас.

– Квинт Сервилий, нельзя здесь оставаться! – закричал Котта.

С холма, который возвышался над новым лагерем, им было видно, как внизу копали траншеи и сооружали из вырытой земли крепостные валы.

– Почему это? – Сципион приподнял бровь.

– Потому что в двадцати милях на юг от тебя уже есть лагерь – достаточно большой, чтобы вместить и твои легионы. Там твое место, Квинт Сервилий! Отсюда же – слишком далеко и от Аврелия, и от Гнея Маллия. Ни ты не сможешь им помочь при случае, ни они – тебе. Пожалуйста, Квинт Сервилий, умоляю! Разбей здесь обыкновенный бивуак, только чтобы переночевать, а утром отправляйся на юг, к Гнею Маллию, – Котта изо всех сил старался придать своим словам убедительность.

– Я обещал, что переправлюсь через реку, – заявил Сципион, – но ничего не говорил о том, что собираюсь делать после переправы. У меня есть семь легионов, отлично натасканных, опытные солдаты. И не только в этом дело. Все они – настоящие римские солдаты, не шушера всякая. Неужели вы действительно думаете, что я соглашусь находиться в лагере, в котором живут подзаборники из Рима и всякая нищая деревенщина – простолюдины, не умеющие ни читать, ни писать? Марк Котта, да я скорее помру!

– Возможно, так и будет, – сухо ответил Котта.

– Со мной? С моей армией? – засмеялся Сципион. – Я нахожусь в двадцати милях севернее Гнея Маллия и его ленивой черни. Значит, я первый встречусь с германцами. И нанесу им поражение. Целый миллион варваров не сможет справиться с семью легионами настоящих римлян. Есть ли к нему – к этому торговцу Маллию – хоть крупица доверия? Нет! Квинт Сервилий Сципион отпразднует свою вторую победу на улицах Рима. А Маллий будет стоять в толпе и смотреть на меня.

Наклонившись вперед в седле, Котта схватил Сципиона за руку.

– Квинт Сервилий, – никогда в жизни Котта не говорил так серьезно и убедительно, – я тебя умоляю: объедини силы с Гнеем Малием! Что для тебя важнее: победа Рима или победа римской знати? Разве важно, кто победит, если победит Рим? Это не просто междуусобная война с скордисками или короткий рейд против лузитанцев! Нам нужна самая лучшая, самая многочисленная армия, какая когда бы то ни было у Рима была, и твой вклад в это дело жизненно важен. У людей Гнея Маллия не было ни времени на подготовку, ни такого военного опыта, как у твоих. Твое присутствие вдохновит новичков – кто-то должен подать им пример. Сражение будет – я нутром чую. Не важно, как вели себя германцы раньше, в этот раз все будет по-другому. Германцы узнали вкус нашей крови, и он пришелся им по душе. Они испытали наш характер и обнаружили нашу слабину. Рим в опасности, Квинт Сервилий, Рим – а не римская знать! Но если ты все же будешь настаивать на отделении от остальной армии, говорю тебе откровенно: будущее римской знати действительно поставлено на карту. В твоих руках будущее Рима – и твое собственное. Не ошибись, пожалуйста, делая выбор. Отправляйся завтра утром в лагерь Гнея Маллия и заключи с ним союз.

Сципион пришпорил коня и поскакал прочь от Котты.

– Нет, – крикнул он на скаку. – Я остаюсь здесь. Котта и пять его спутников отправились в лагерь Аврелия, пока Сципион прямо на берегу реки возводил уменьшенную копию лагеря Маллия Максима.

Сенаторы успели как раз вовремя: на рассвете следующего дня германцы явились в лагерь Аврелия для переговоров. Их было пятьдесят, возраст – между сорока и шестьюдесятью. Так, во всяком случае, показалось Котте, сердце которого было полно благоговейного страха. Он никогда не видел таких рослых людей. И ехали они на исполинских лошадях, для римского глаза непривычно лохматых и нескладных, с массивными копытами, заросшими дикой шерстью, с гривами, спадающими на кровью налитые глаза; шли они без седел, но в узде.

– Их лошади похожи на боевых слонов, – заметил Котта.

– Не все, – спокойно сказал Аврелий. – Большинство ездит на обыкновенных гальских лошадях. Эти же мужчины, надо понимать, стоят на вершине власти.

– Взгляните на молодого! – воскликнул Котта, увидев, как мужчина не старше тридцати лет слез со своего зверя, встал в величественной позе и с пренебрежением осмотрелся.

– Ахил! – оценил Аврелий.

– Я думал германцы носят только плащи на голое тело, – сказал Котта, увидев на варварах кожаные штаны.

– Возможно у себя в германии… Так о них говорят. Но сколько мы германцев не видели, все носят штаны, как галлы.

Да, штаны на них были, но в такую жару ни один не надел рубашки. Многие носили на груди квадратные золотые украшения, и у всех на перевязи – пустые ножны. Золота на них было много – нагрудные украшения, узоры на шлемах, ножны, пояса, перевязи, пряжки, браслеты, ожерелья. Котта нашел шлемы восхитительными: без полей, в форме горшка, некоторые симметрично украшены великолепными рогами, крыльями или полыми трубками, из которых торчали густые связки перьев; украшения на остальных напоминали головы змей, драконов или ужасных птиц. Все германцы чисто брились; длинные, соломенного цвета волосы либо заплетены в косы, либо свободно свисали; растительности на груди почти не было. Кожа – не такая розовая, как у кельтов, скорее бледно-золотистая. Веснушек или рыжих волос – ни у одного. Глаза – светло-голубые, совсем не встретишь серых или зеленых. Даже самые старые из них были очень подтянуты, с плоскими животами, и выглядели как настоящие воины, никаких следов изнеможденности; римляне не знали, что мужчин, начинающих жиреть, германцы убивали.

Переговоры шли через переводчиков Аврелия, которые, в основном, были из эдуев или амбарров, хотя среди них и имелось два-три германца, захваченных Карбо в Норике.

Германцы хотели бы – как объяснили их таны – мирно пройти через» Заальпийскую Галлию, так как направлялись в Испанию. Аврелия самолично вел первую часть переговоров, одетый в полную парадную военную форму – серебряные латы, украшенный алым пером серебряный аттический шлем, темно-красная туника, перетянутая двойными кожаными ремешками – птеригами. Как консул, он носил алый плащ и темно-красный пояс поверх лат, а прямо над талией – значок, указывающий на его высокое звание.

Котта был словно околдован. Вот уж не думал он, что так испугается! Но сейчас он смотрел в лицо римской погибели. Целые месяцы эта картина являлась ему во сне: германские таны, такие ужасные, что он просыпался среди ночи, с воспаленными глазами, ничего не соображающий… Потом он уже реже просыпался, но зато подолгу не мог заснуть, и вдруг обнаруживал, что сидит на постели с распахнутым ртом… Это были чудовища из ночных кошмаров. Разведка сообщила, что их – более трех четвертей миллиона… Значит, по меньшей мере, триста тысяч воинов-исполинов.

Как большинству людей его положения, Котте доводилось видеть варваров: скордисков и япудов, салассов и карпетанов. Но не германцев. Все знали, как внушительны галлы. Но по сравнению с германцами те были самого обыкновенного роста.

Да, они принесут Риму погибель. А все из-за того, что в Риме относятся к ним недостаточно серьезно. Как можно надеяться одержать победу над таким врагом, если два римских полководца отказываются воевать вместе? Если бы Сципион и Маллий Максим объединились, римская армия насчитывала бы около ста тысяч человек и имела бы значительный перевес – при наличии высокого духа, отличной боевой подготовки и умелого командования.

Похоже, вершины римской славы остались позади, – думал Котта горестно. – Ибо нам не одолеть эту светловолосую орду. Раз уж мы не можем преодолеть самих себя.

Наконец Аврелий закончил переговоры, и стороны разошлись, чтобы посовещаться.

– Ну, мы что-то узнали, – сказал Аврелий Котте и другим сенаторам. – Они не называют себя германцами. Они считают себя тремя отдельными народами. Есть среди них кимбры, есть тевтоны. И еще одна группа – многоязычная. Состоит она из небольших народностей, которые присоединились к кимбрам и тевтонам на время странствий – маркоманов, херусков и тегуринов. Мой переводчик говорит, что у них скорее кельтские, чем германские корни.

– На время странствий? – спросил Котта. – И долго они странствовали?

– Они, похоже, не знают своей истории. Но, судя по всему, они многие годы в пути. Не меньше, чем продолжительность жизни одного поколения. Юный отпрыск, который похож на варварского Ахилла, был совсем маленьким, когда его племя кимбров покинуло свои земли.

– У них есть царь? – спросил Котта.

– Нет. Только совет племенных вождей. Большинство членов совета мы только что видели. Кстати, этот юный Ахилла быстро набирает авторитет, и его сторонники начинают называть его королем. Зовут его Бойорикс, он самый воинственный из них. Его не особенно интересует наше разрешение пройти на юг – он верит в свои силы и хочет прервать с нами переговоры и просто двинуться на юг – любой ценой.

– Слишком он молод, чтобы называть себя королем… Да, я вижу, что он опасен, – сказал Котта. – А это кто? – Он указал на мужчину лет сорока в золотом нагрудном украшении.

– Это Тевдобод Тевтонский: вождь вождей. Ему тоже, кажется, начинает нравиться, когда его называют королем. Как и Бойорикс, тоже уверен в своей силе. И считает, что они должны продолжать путь на юг. Мне это не нравится, брат. Оба моих толмача из Карбо говорят, что германцы теперь настроены иначе, нежели раньше: теперь в их сердцах поселились уверенность в себе и презрение к нам, – Аврелий покусал губу. – Видите ли, они достаточно долго жили среди эдуев и амбарров и много узнали о Риме. И то, что они узнали, развеяло их страхи. Более того – если не считать то первое сражение с Луцием Кассием – они одерживали победы во всех столкновениях с нами. Теперь Бойорикс и Тевтобод говорят им, что не стоит нас бояться только из-за того, что мы лучше вооружены и обучены. Мы, мол, как игрушечные солдатики – красивы, и только. Бойорикс и Тевтобод хотят войны. Победив Рим, они смогут пойти, куда пожелают, И поселиться, где захотят.

Переговоры возобновились. Но теперь Аврелий выставил вперед своих гостей в тогах, в сопровождении двенадцати ликторов в темно-красных туниках и широких поясах с золотым выпуклым рисунком в руках.

Конечно, все германцы обратили на них внимание. Развевающиеся белые одежды – столь необычные для воинов – были им в диковинку. Так вот как выглядят римляне! Только на Котте была тога претекста с пурпурной каймой, и именно к нему обращались германцы с речами, которых Котта не мог разобрать.

Несмотря на перекрестный огонь взглядов и перешептывания пришельцев, Котта держался с достоинством: гордая посадка головы, стройное тело, спокойные жесты и выражение лица, мягкая речь. Казалось, он не испытывает к германцам неприязни: не гневается, не брызжет слюной, не исторгает злобных словес. Германцы были заинтригованы и поражены таким поведением. Тем не менее они слышали от Котты один ответ: нет. Нет, им нельзя двигаться дальше на юг; нет, германские племена не смогут пройти по территории римских провинций; нет, в Испанию нельзя, за исключением Лузитании и Калабрии, остальная территория – римская. Поворачивайте на север – единственный совет, который дал им Котта; идите домой, если у вас есть дом, или отправляйтесь за Рейн, где живут родственные вам племена.

Уже почти наступила ночь, когда германские таны умчались на своих лошадях. Последними уезжали Бойорикс и Тевтобод, который то и дело оглядывался на ряды римских войск. В глазах его не было ни восхищения, ни одобрения. «Аврелий оказался прав, это настоящий Ахилл», – подумал Котта. Такой дорого продаст свою жизнь, тогда как большая часть его соплеменников будет умирать как мухи. Сердце Котты всколыхнулось от неясного предчувствия: не был ли прав Квинт Сервилий Сципион?

Через два часа полная луна показалась на небе. Закутавшись в тоги, Котта и пять его молчаливых спутников отправились обратно на юг, слегка перекусив перед этим у Аврелия.

– Подождали бы до завтра, – увещевал их Аврелий. – Это вам не Италия, где дороги замощены или крепко убиты. Часом больше, часом меньше – какая разница?

– Нет, я собираюсь добраться до лагеря Квинта Сервилия к рассвету, – ответил Котта. – Попробую еще раз убедить его объединиться с Гнеем Маллием. Расскажу, что видел сегодня. А завтра выеду к Гнею Маллию. Глаз не сомкну, пока не увижусь с ним.

Они пожали друг другу руки. Пока Котту и сенаторов, сопровождаемых ликторами и охраной, не скрыла плотная завеса ночного мрака, лишь слегка рассеиваемого луной, Аврелий стоял, четко выделяясь на фоне костра, и высоко держал руку в прощальном жесте.

«Я никогда больше его не увижу», – подумал Котта. – «Боевой малый. Им может гордиться Рим». Сципион не стал и слушать Котту.

– Я останусь здесь, – вот и весь ответ.

Поэтому Котта, даже не перекусив, направился в лагерь Гнея Маллия Максима.

На рассвете, когда Котта и Сципион только что встретились, германцы выступили. Наступал второй день октября, погода еще стояла отличная, без малейших признаков похолодания. Германцы обрушивали на Аврелия одну волну атаки за другой. Аврелий так и не понял до конца, что же случилось. Он полагал, что еще успеет собрать и организовать свою конницу. Но германцы, казалось, были повсюду. Они лезли одновременно со всех четырех сторон и тысячами облепляли стены. Застигнутые врасплох, воины Аврелия делали все, что в их силах, но битва все больше походила на бойню. За какие-то полчаса не осталось уже ни пехоты, ни конницы, а Марк Аврелий Скавр был захвачен в плен, даже не успев обнажить меч.

Доставленный к Бойориксу, Аврелий проявил максимум выдержки. Та же горделивая осанка, то же надменное выражение лица. Его, казалось, не коснулось ни унижение, которое он испытывал, ни боль. Германцы посадили его в клетку, достаточно большую, чтобы он мог в ней сидеть, а сами – так, чтобы ему было видно, – собрали огромную поленницу и подожгли. Аврелий наблюдал за ними без тени страха на лице, почти не двигаясь в своей клетке-тюрьме. Но в планы германцев вовсе не входило, чтобы пленник скончался от удушья или принял быструю смерть в языках гигантского костра. Они дождались, пока дрова прогорят, а затем пихнули клетку в самый центр, чтобы побежденного заживо зажарить. Единственной римлян стала победа Аврелия. Он не издал не стона, не позволил слезе скатиться по его щеке, не сменил позы. Он умер, как истинный нобиль, показывая варварам, на что могут быть способны истинные римляне. Это внушило германцам опаску и уважение к Риму, где рождаются такие люди.

Два дня обращали германцы в руины все, что было некогда лагерем римской конницы, а затем двинулись на юг. Так же беспорядочно, как и прежде, но не наугад. Достигнув лагеря Сципиона, они обошли его с юга, двигаясь тысяча за тысячей и ужасая римских солдат, постоянно сбивавшихся со счета; кое-кто даже пытался дезертировать на западный берег реки. Сципиону оставалось сжечь все лодки и плоты, выставить вдоль берега посты и карать каждого, кто попытается сбежать. Пятидесятипятитысячная армия Сципиона оказалась островом в океане германцев. Оставалось ждать, пока ее захлестнет кровавая волна.

К шестому дню октября передовые отряды германцев добрались до стоянки Маллия Максима, который предпочел не укрывать армию за стенами лагеря, а построить все десять легионов и направить колонной на север, пока германцы их не обнаружили. Он выстроил войска в боевом порядке на равнине между рекой и ближними отрогами Альп. Легионы стояли лицом на север в четырех милях друг от друга. Тут Маллий ошибся: не только потому, что его можно было легко обойти с фланга /у него ведь не было конницы, чтобы правильно организовать оборону/, но и из-за того, что силы его были теперь разрозненны.

Ни от Аврелия, ни от Сципиона сообщений не поступало. Маллий не располагал достоверными сведениями о германцах – всех разведчиков и следопытов он отправил в свое время в лагерь Аврелия. Ничего не оставалось, как ждать, когда появится враг.

Командный пункт находился на верхушке самого высокого в лагере вала, откуда курьеры то и дело разносили его приказы по легионам; в число этих посыльных входили оба его сына и юный сын Метелла Нумидийского – Поросенок. Оттого ли, что Маллий Максим считал легион марсов под командованием Квинта Поппедия Сило наиболее дисциплинированным и тренированным, или марсы казались ему воинами даже лучшими, чем римляне, но этот легион он поставил на крайний правый фланг, за ним уже не было никого. Слева располагался легион под командой Марка Ливия Друза, который назначил своим заместителем Квинта Сертория. Далее – самнитская пехота и легион из новобранцев; на берегу реки стояли наименее подготовленные, неопытные части – и с ними основная часть солдатских трибунов. Легион Сципиона-младшего примыкал к легиону Секста Цезаря.

Казалось, германцы уже потеряли всякое уважение к противнику. Как и в битве со Сципионом, они одновременно атаковали все участки обороны Маллия Максима.

Ни один человек из армии Сципиона не спасся: германцы окружили лагерь со всех сторон и сжимали круг все туже, круша все на своем пути. Сам Сципион не стал дожидаться смерти от рук варваров. Увидев, что его солдаты не в состоянии противостоять германцам, он бросился в реку, где стояла припасенная на этот случай лодка, и быстро переправился на другой берег Родана. Покинутые полководцем солдаты пытались спастись вплавь, однако среди германцев оказалось немало прекрасных пловцов… Вниз по течению река уносила лишь трупы римлян. Спаслись лишь Сципион и гребцы его лодки.

Маллий Максим поступил несколько лучше. Марсы, боровшиеся до последнего человека, не выдержали наплыва противника; легион Друза оказался лицом к лицу с очередной атакой. Сило истек кровью, а Друз нашел смерть от германского меча. Квинт Серторий пытался вновь организовать сопротивление, но ничто уже не могло сдержать германцев, опьяневших от крови. Падали одни – на смену являлись новые. Казалось, силы варваров неисчерпаемы. Серторий получил рану в бедро: ему перерезали один из важнейших нервных узлов, но это же и помогло – мышцы, сведенные судорогой, подобно жгуту остановили кровотечение.

Легионы, стоявшие на берегу, кинулись в воду, сбрасывая на ходу тяжелое обмундирование, и спаслись от кровавой резни, перебравшись на другой берег Родана. Цепион Младший одним из первых поддался искушению, а Секст Цезарь был убит одним из своих же солдат, когда безуспешно пытался предотвратить бегство, казавшееся ему недостойным.

Несмотря на протесты Котты, всех шестерых сенаторов переправили через реку еще до начала битвы: Маллий Максим настоял на том, чтобы они покинули поле боя и наблюдали из безопасного места.

– Если судьба будет против нас, вам придется доставить горькую весть в Рим, Сенату и Народу, – сказал Маллий.

Римляне обычно не проливали зря крови пленных, поскольку сильных воинов можно было продать за высокую цену туда, где требовалась рабочая сила – в рудники, на верфи и стройки. Но ни кельты, ни германцы не придерживались этого обычая – они предпочитали иметь рабов, говорящих на одном с ними языке – не больше, чем требуется для кочевой жизни…

Быстро кончилась эта бесславная битва, и германцы, захмелевшие от победы, бродили по полю боя, усеянному трупами, добивая живых. К счастью, это не считалось обязательным – иначе ни один из двадцати четырех военных трибунов не уцелел бы. Друз, залитый кровью, казался мертвым всем, кто проходил мимо. За телами убитых марсов укрылся Квинт Поппедий Сило: ноги его не двигались, он готовился умереть. Секст Цезарь хрипел и пускал кровавую пену изо рта – он был так плох, что германцы оставили его в покое, дав возможность умереть своей смертью.

Оба сына Маллия Максима погибли, сражаясь до последнего, как и их отец. Метелл Поросенок не стал дожидаться, пока его постигнет та же участь: увидев, что поражение неизбежно, бросился – увлекая тех, кто стоял рядом – к реке, сел в лодку и переправился на другой берег. Нет, он не был трусом, просто предпочел спасти командующего, которого силой увел с собою.

Шел пятый час дня. Германцы повернули на север и отошли миль на тридцать к повозкам, которые оставили неподалеку от бывшего лагеря Аврелия. В лагерях Маллия Максима и Сципиона их ждало приятное открытие – огромные корзины с пшеницей и запасы других продуктов, а также множество мулов, волов и повозок.

Золото, деньги, одежда, даже оружие и доспехи их не интересовали. Зато они утащили весь провиант до последнего ломтика бекона и последнего горшка меда. И несколько сотен амфор с вином.

Один из германских толмачей, захваченный в плен, когда пал лагерь Аврелия, и возвращенный в семью кимбров, не хотел жить среди своих – нескольких часов ему хватило, чтобы осознать, что он слишком долго прожил среди римлян и не может вернуться к варварской жизни. Он украл лошадь и направился в городок Арозио. Он далеко обогнул поле боя, провонявшее гниющей плотью.

На девятый день октября, спустя три дня после битвы, он ехал на уставшей лошади по главной улице цветущего городка, разыскивая, кому бы сообщить новости, но не видел никого. Казалось, что все население сбежало перед приближением германцев. И лишь в самом конце главной улицы он натолкнулся на виллу самой важной в Арозио персоны – естественно, римского гражданина – и разглядел там признаки жизни.

Самой важной персоной был местный галл по имени Марк Антоний Меминий: Марк Антоний пожаловал ему гражданство за службу в армии Гнея Домиция Агенобарба. Возвысившись таким образом и – при содействии семьи Антониев – получив прибыльные концессии на торговлю между Галлией и Италией, Антоний Меминий весьма преуспевал.

Став главою магистратуры города, он пытался уговорить людей не покидать дома – по крайней мере до тех пор, пока не будет ясно, как закончится битва. Уговоры оказались тщетными, но сам он, тем не менее, решил остаться, благоразумно отправив из города детей под присмотром учителя, закопав золото и задвинув вход в винный погреб большой каменной плитой. Жена его заявила, что предпочитает остаться с ним, чем уехать с детьми. Таким образом, они – вместе с горсткой преданных слуг – слушали жуткую музыку битвы, доносившуюся до города.

Никто не появлялся – ни римляне, ни германцы. Меминий послал одного из рабов узнать, что произошло. Новости повергли его в шок. Принесли эти новости первые спасшиеся римляне, укрывшиеся в городе. Это были Гней Маллий Максим и кучка его помощников. Римляне? Скорее – безразличный ко всему скот, идущий на заклание. Сын Метелла Нумидийца гнал это стадо как злая пастушеская собачонка. Меминий с женой вышли, чтобы провести гостей на виллу, накормили их и попытались получить более-менее связную информацию о том, что стряслось. Но – тщетно. Единственный из них, кто что-то соображал, Метелл – испытывал такие сложности с дикцией, что не смог связать и двух слов, а Меминий с женой не знали не только греческого, но и в латыни не продвинулись дальше азов.

Основная масса воинов притащилась в течение следующих двух дней, но это были лишь жалкие остатки армии – без командиров. Один центурион говорил, что на западном берегу реки осталось несколько тысяч живых, не знающих, что делать. Сципион приехал последний, вместе с сыном, которого встретил по пути в Арозио. Когда Сципион узнал, что Маллий Максим нашел приют в доме Меминия, то отказался остаться там и решил ехать с сыном дальше – в Рим. Меминий дал ему две повозки с возницами и запас еды.

Подавленный смертью сына, Маллий Максим в течение трех дней не был способен узнать что-либо о судьбе шести сенаторов. Меминий же ничего о них не знал. Когда Маллий Максим потребовал послать на розыски, Меминий замялся, боясь, что германцы еще на поле боя. Его больше беспокоило, как ему, жене и уставшим гостям вовремя сбежать в случае опасности.

Таково было положение дел, когда толмач въехал в город и обнаружил Меминия. Меминий понимал, что этот человек привез важные новости. Но, к несчастью, они не могли понять друг друга. Меминий не провел толмача к Маллию Максиму, но приютил и велел ожидать кого-либо, кто владеет двумя языками и сможет поговорить с новым гостем.

Потерявшееся сенаторское посольство во главе с Коттой рискнуло переправиться обратно через реку, когда германцы ушли на север. Они надеялись найти спасшихся после резни. Они действовали, не думая о собственной безопасности – хотя германцы могли вернуться…

Друз очнулся ночью с единственным желанием: воды! Когда забрезжил рассвет, он отправился на поиски. В нескольких шагах от себя он увидел Квинта Сертория.

– Не могу двигаться – нога, – сказал Серторий, облизывая потрескавшиеся губы. – Жду кого-нибудь. Думаю – вдруг германцы.

– Пить хочу, – прохрипел Друз. – Найду воду и вернусь.

Трупы громоздились всюду. Но вокруг Друза и Сертория было свободней. Они были сражены в самом начале боя, потом римляне отступали и отступали… Окажись Серторий в куче трупов, Друз и не заметил бы его.

Друз потерял свой шлем. Порыв ветра бросил прядь волос на большую шишку над правым глазом. Шишка сильно опухла, кожа на ней так натянулась, что простое прикосновение волос заставило Друза скорчиться от боли.

Но желание жить было сильнее. Друз со стоном продолжал путь. Только сейчас он вспомнил, что воду ему нести не в чем, а раненых много и всех томит жажда. Постанывая от невыносимой боли, Друз нагнулся, снял шлемы с двух убитых солдат и отправился дальше. Посреди поля трупов стоял маленький ослик-водовоз. Он косил своим огромным прекрасным глазом на недвижимые тела, но не мог двинуться, поскольку повод его был намотан на руку солдата, погребенного под трупами. Он пытался освободиться, натягивая веревку, но тщетно. Друз кинжалом обрезал повод и привязал его к поясу: даже если он потеряет сознание, ослик не сможет убежать. Животное так радо было видеть живого человека, что сначала терпеливо стояло, пока Друз утолял жажду, а затем радостно последовало за ним.

Посреди горы тел вокруг ослика он увидел дергающиеся ноги. Друз взвыл – ослик печально вторил ему. Друз начал растаскивать трупы, чтобы откопать еще одного живого. Бронзовые латы марса были проломлены с права, под рукой. Из середины дыры сочилась кровь.

Действуя как можно осторожней, Друз вытащил марса, положил на траву и начал расстегивать панцырь. Глаза его были закрыты, но на шее билась жилка. Когда Друз с трудом снял пластины с его груди и живота, человек вскрикнул. Затем на чистом латинском языке раздраженно произнес:

– Полегче!

Друз остановился на мгновение, затем продолжил расстегивать кожаные застежки.

– Лежи ты, дурак! Я всего лишь хочу помочь. Может, хочешь воды?

– Воды… – эхом отозвался тот.

Друз принес ему в шлеме воды и был вознагражден полным благодарности взглядом желто-зеленых глаз, прямо-таки змеиных. Марсы и были почитателями змей: танцевали с ними, заклинали их и даже целовались с ними – язык к языку…

– Я – Квинт Поппедий Сило, – сказал марс. – Эти ирруматоры, эти восьмифунтовые варвары застали меня врасплох, – он закрыл глаза и две слезы стекли по его окровавленным щекам. – Мои люди – они все погибли?

– Боюсь, что так, – мягко сказал Друз. – Как и мои. Как, похоже, и все остальные. Мое имя – Марк Ливий Друз. А сейчас держись – я сниму с тебя кожаный панцырь…

Рана сама перестала кровоточить: благодаря шерстяной тунике удар длинного германского меча пришелся несколько вскользь. Друз чувствовал, как сломанные ребра шатаются под его рукой, но латы, кожаный панцырь и ребра преградили путь мечу.

– Ты выживешь, – сказал Друз. – Можешь встать, если я помогу? Там лежит мой товарищ из легиона. Ему нужна моя помощь. Так что или оставайся здесь и добирайся ко мне сам, когда сможешь, или идем со мной – но на своих ногах.

Прядь волос снова упала на рану Друза, и он застонал от боли.

– Вряд ли ты можешь мне помочь, – сказал Квинт Поппелий. – Если дашь мне мой кинжал, я отрежу кусок туники и перевяжу рану. Не хочу истечь кровью.

Друз дал ему нож и отправился вместе с осликом.

– Где мне тебя искать, – спросил Сило.

– Вон там, где полег следующий легион, – ответил Друз.

Серторий все еще был в сознании. Он напился и сел. Из них троих он был ранен серьезней всех. Без помощи Друза и Сило он двигаться не смог бы. Друз опустился отдохнуть рядом с Серторием и пошевелился лишь тогда, когда час спустя пришел Сило. Солнце поднялось высоко, становилось жарко.

– Надо отнести Квинта Сертория подальше от трупов, чтобы в его рану в ноге не попала зараза, – сказал Сило. – Потом мы соорудим над ним какой-нибудь полог и пойдем искать. Есть же тут еще кто-нибудь живой!

Они действовали упорно, хотя раны и мучали их. Наконец, Сертория устроили по возможности удобно. Друз и Сило направились на поиски. Они отошли совсем недалеко, когда Друз почувствовал тошноту и свалился на землю в судорогах. Каждая конвульсия сопровождалась ужасным стоном. Сило сел рядом с ним. Ослик, все еще привязанный к поясу Друза, терпеливо ждал. Сило осмотрел голову Друза.

– Я думаю, тебе полегчает, Марк Ливий, если я вскрою опухоль ножом. Согласен?

– Да я бы согласился и с гидрой встретиться, если б это помогло, – проговорил, задыхаясь, Друз.

Перед тем, как вскрыть опухоль, Сило пробормотал несколько заклинаний на древнем языке, неведомом Друзу. Это был не осканский, который он хорошо знал. «Змеиные заклятья, вот что он шепчет», – подумал Друз. Боль ослепила его – и Друз потерял сознание. Пока он был без сознания, Сило выдавил их опухоли столько крови, сколько смог. Куском туники он отер лицо, потом вытерся сам. Друз зашевелился.

– Тебе лучше? – спросил Сило.

– Немного.

– Если перевяжу, то будет только сильнее болеть. Лучше вытирай кровь время от времени. Рано или поздно она перестанет сочиться. Нам нужно перейти в тень – иначе не выживем. Тогда и Серторию конец, – сказал он, поднимаясь.

Чем ближе они подходили к реке, тем больше убеждались, что среди кровавого месива есть живые: кто-то слабым голосом звал на помощь, кто-то стонал…

– Не было битвы позорней, – мрачно сказал Сило. – Будь проклят Гней Маллий Максим! Пусть великий лучезарный Змей обовьется вокруг его снов.

– Да – это был крах. И командовали нами не лучше, чем людьми Кассия в Бурдигале. Но позор следует честно разделить, Квинт Поппедий! Если виноват Гней Маллий, то какова степень ответственности Квинта Сервилия Сципиона? – о как тяжело было ему говорить это, ведь Сципион – отец его жены…

– Сципион? При чем тут он? – спросил Сило. Голова болела куда меньше. Друз обнаружил, что может легко вертеть ею и обернулся на Сило.

– Разве ты не знаешь?

– Что знает простой италиец о решениях римского командования? – Сило сплюнул на землю. – Мы, италийцы, здесь затем, чтобы сражаться. А как сражаться – нам не сказали ни слова.

– Тогда слушай. С первого дня после приезда из Нарбо Квинт Сервилий отказался сотрудничать с Гнеем Маллием, – Друз вздохнул. – Не желал получать приказы от нового человека.

Сило уставился на Друза:

– Ты имеешь в виду, что Гней Маллий хотел, чтобы Квинт Сервилий был здесь, в лагере?

– Ну, конечно! Того же хотели и сенаторы из Рима. Но Квинт Сервилий не подчинился новому человеку.

– Говоришь, это Квинт Сервилий оставил армии разделенными? – Сило, казалось, не верит услышанному.

– Да, он. Он – мой тесть. Я женат на его единственной дочери. Как я могу вынести это? Его сын – мой лучший друг и женат на моей сестре. Он сражался сегодня здесь вместе с Гнеем Маллием. И, думаю, погиб. Гордыня, Квинт Поппедий! Гордыня!

Сило остановился:

– Шесть тысяч марсийских солдат и две тысячи их слуг погибли здесь вчера, а сейчас ты мне говоришь, что это произошло из-за того, что один знатный идиот разозлился на какого-то незнатного римского идиота? – Сило трясло от ярости. – Пусть великий лучезарный Змей сожрет их обоих!

– Может, кто-нибудь из твоих людей жив? – Друз не оправдывал своих начальников, а лишь пытался утешить человека, к которому успел привязаться. Он почувствовал боль. Нет, не от раны – от горя. Он, Марк Ливий Друз, ничего не знавший до сегодняшнего дня о жизни, сгорал от стыда при мысли, что римлян вели в бой люди, способные пожертвовать соотечественниками, ради своей классовой усобицы.

– Нет, все мертвы, – сказал Сило. – Как ты думаешь, почему мне понадобилось так много времени, чтобы нагнать тебя? Я ходил и смотрел. Мертвы. Все мертвы!

– И мои! – заплакал Друз. – Мы приняли на себя главный удар на правом фланге. Ни видно ни одного конника.

Вскоре они увидели сенаторов и воззвали о помощи.

Марк Аврелий Котта сам доставил солдатских трибунов в Арозио, проделав пять миль на волах. Своих людей он оставил наводить порядок. Марк Антоний Меминий смог уговорить нескольких галлов, живших на фермах вокруг Арозио, чтобы они выехали на поле боя и попытались прибрать трупы.

– Идет вечер третьего дня, – напомнил ему Котта, прибыв на виллу местного магистрата. – Надо что-то сделать с трупами.

– Горожане разбежались, землепашцы убеждены, что германцы вернутся… Вы даже не представляете себе, как трудно мне было хоть кого-нибудь убедить помочь вам, – сказал Меминий. – Где сейчас германцы, не знаю, – сказал Котта. – И почему они повернули на север – тоже не знаю. Не вижу даже следа их. К сожалению, у меня нет никого, кого я мог бы послать на разведку. Поле боя сейчас важнее…

Меминий хлопнул себя по лбу:

– Как я мог забыть!.. Приехал один парень, насколько я понял – из толмачей при коннице. Он знает латинский, но у него такой акцент… Ничего не разберу. Может поговорите с ним? Может он согласится пойти на разведку?

Котта послал за германцем и узнал кое-что важное.

– Они перессорились. Совет танов раскололся. Три человека пошли своей дорогою, – сообщил толмач.

– Говоришь, таны поссорились?

– Да, Тевтобод Тевтонский с Бойориксом Кимбрийским. Воины вернулись, чтобы забрать повозки, и совет собрался делить добычу. Было много вина и таны упились. Тевтобод сказал, что видел сон. Во сне его посетил великий бог Зиу. Зиу сказал: если его люди поедут на юг через земли римлян, то римляне нанесут им поражение и все воины, женщины и дети будут убиты или проданы в рабство. Тевтобод заявил, что поведет тевтонов в Испанию через земли галлов, а не римлян. Бойорикс возмутился, обвинил Тевтобода в трусости и объявил, что кимбры пойдут на юг, через римские земли.

– Ты уверен? – Котта не верил своим ушам. – Откуда ты знаешь? По слухам? Или при сем был?

– Я был там, господин.

– Но как ты там оказался?

– Я ждал, когда меня заберут в стан кимбров – я же кимбр… Но они все были пьяны, и никто не заметил меня. Я же понял, что больше не хочу быть германцем, и подумал: нужно разузнать побольше и бежать.

– Ну и?.. Продолжай!

– Оставшиеся таны согласились, а Геторикс, глава маркоманов, херусков и тегуринов, предложил остаться среди эдуев и амбарров. Но никто, за исключением его людей, этого не хотел. Тевтонские таны стали на сторону Тевтобода, кимбрийские – Бойорикса. Трое вождей остались каждый при своем мнении. Тевтобод приказал тевтонам отправиться в Галлию и пойти до Испании через земли кардурсиев и петракориев. Геторикс и его люди собираются остаться среди эдуев и амбарров. Бойорикс поведет кимбров через Родан и отправится в Испанию по окраинам римских земель, или даже через них.

– Так вот почему о них ничего не слышно!

– Да, господин. Они не собираются идти на юг через римские земли.

Котта пересказал Марку Антонию Меминию новости.

– А теперь, Марк Меминий, разнеси эту весть. Все трупы следует побыстрее сжечь, чтобы не отравляли землю и воду – болезни нанесут городу урон больший, чем могли бы германцы, – сказал Котта. – Где Квинт Сервилий Сципион?

– На пути в Рим, Марк Аврелий.

– Что?

– Он отправился с сыном в Рим, чтобы побыстрей донести туда новости.

– Следовало этого ожидать… Он поехал по дороге?

– Конечно, Марк Аврелий. Я дал ему повозку с четырьмя мулами из моих конюшен.

Котта встал, разминая затекшие конечности:

– Я сам доставлю новости в Рим! – сказал он. – Даже если мне для этого понадобятся крылья. Клянусь, я обгоню Квинта Сервилия. Дай мне самую лучшую лошадь. На заре я отправляюсь в Массилию.

Он галопом поскакал в Массилию – без охраны. В Глануме и в Аква Сексте он менял лошадей и добрался до Массилии за семь часов. Большой морской порт, основанный несколько столетий назад греками, уже слышал о великом побоище и пребывал в лихорадке.

Котта отыскал дом этнарха. Поскольку Массилия была связана с Римом дружескими связями, но не подчинялась римлянам, Котте могли вежливо показать на дверь. Но этого не случилось. Особенно после того, как этнарх и его советники услышали принесенные Коттой новости.

– Мне нужен самый быстрый корабль, лучшие моряки и гребцы, – сказал римлянин. – Я плыву налегке – мне нужна только скорость. Так что я возьму две запасные команды гребцов – придется грести в открытом море против ветра. Увидишь, этнарх Аристид: в Риме я буду через три дня. Поплывем не вдоль берега, а по прямой. Нужен хороший лоцман. Когда следующий прилив?

– Корабль будет готов на заре, Марк Аврелий. Как раз к приливу, – сказал этнарх. И деликатно кашлянул: – Кто будет платить?

– Выпиши мне счет. Сенат и римский народ заплатят.

Счет был выписан тут же. Котта посмотрел на баснословную цену и проворчал:

– Вот где трагедия: плохие новости стоят столько же, сколько целая война с германцами! Ясно, что вы не скинете ни драхмы.

– Трагедия – трагедией, – мягко сказал этнарх, – а деньги – деньгами. Мы назвали цену. Не хочешь – не надо.

– Согласен, – сказал Котта.

Сципиону не нужно было делать крюк, чтобы попасть в Массилию. Он, ветеран Нарбо и Испании знал, что в Галльском море всегда дуют встречные ветры. Он делал в среднем по семьдесят миль в день, часто меняя мулов. Сципион все больше уверялся в том, что обгонит даже курьера сенаторов. Он так быстро пересек Альпы, что воконтии, вечно подстерегавшие отдельных римских путников на виа Домиция, не успели напасть на две бешено несущиеся повозки.

К тому времени, когда он достиг Ариминума, Сципион удостоверился, что может достигнуть Рима за семь дней: дороги были хороши, свежих мулов хватало. Пусть он устал, пусть голова у него болит, но свою версию случившегося под Арозио он должен первым изложить Риму. Когда показалась Фанум Фортунае, и повозки свернули на Виа Фламиния, чтобы пересечь Аппенины и спуститься в долину Тибра, Сципион понял, что победил. Именно его версии поверит Рим!

Но у Фортуны был другой любимчик – Марк Аврелий Котта. Он переплыл Галльское море из Массилии в Остию на маленьком корабле, похожем на боевой, хотя жителям Массилии было запрещено иметь военный флот без позволения римлян. Судно легко могло быть превращено в боевое. Пиратство было занятием выгодным, распространенным по всему Средиземному морю. Корабль вышел из прекрасной гавани Массилии на заре одиннадцатого дня октября и бросил якорь в маленькой грязной гавани Остии на заре – за день до начала ид. Спустя три часа Котта вошел в дом консула Публия Рутилия Руфа, разгоняя клиентов, как лиса куриц.

– Прочь! – рявкнул он на клиента, сидевшего у стола Руфа, и когда тот трусливо убежал за дверь, устало опустился на стул.

В полдень Сенат был созван на срочное заседание. В это время Сципион с сыном преодолевали последний участок виа Эмилия.

– Оставьте двери открытыми, – велел Публий Рутилий Руф. Народ должен нас слышать. И пусть писцы запишут все дословно.

Сторонники Сципиона были угрюмы: они боялись новых доказательств своей неправоты. Неделями не получая вестей от Сципиона, доблестный Марк Эмилий Скавр попал в трудное положение, и знал это. Поэтому, когда консул Рутилий Руф приказал оставить двери Сената открытыми, Скавр даже не пошевелился, чтобы настоять на отмене этого решения. Все взоры были устремлены на Котту, которому поставили стул в первом ряду.

– Марк Аврелий Котта сегодня утром прибыл из Остии, – сказал Рутилий Руф. – Три дня назад он был в Массилии, а за день до того – в Арозио, возле которого стояла наша армия. Я прошу Марка Аврелия Котту рассказать, что ему ведомо. Учтите все: ход заседания записывается.

Конечно, Котта привел себя в порядок после долгой дороги, но тень усталости лежала на его лице.

– За день до октябрьских нан, избранные мужи, под Арозио состоялась битва, – сказал Котта. Ему не пришлось повышать голос: в собрании стояла мертвая тишина. – Германцы уничтожили нас. Восемьдесят тысяч наших солдат погибли.

Ни восклицания, ни движения, ни стона. Тишина.

– Я сказал – восемьдесят тысяч. Именно так. Раненых – больше двадцати четырех тысяч. Конница тоже – сгинула…

Котта рассказывал сенаторам о том, что произошло в Арозио: препирательства Сципиона с Маллием Максимом обезглавили войско. Из-за этой распри конница оказалась на отшибе.

– Пять тысяч конников – и их лошади – убиты. Легат Марк Аврелий Скавр был захвачен в плен германцами. Его пытали. Его сожгли заживо. Свидетели рассказывали, что он вел себя храбро.

Сенаторы сидели с мрачными лицами – у большинства из них в этих армиях были сыновья, или братья, или племянники. Мужчины молча плакали, пряча лица в ладонях. Лишь принцепс Скавр оставался спокоен. Но на его лице горели багровые пятна.

– Вы должны сегодня разделить ответственность за поражение, – сказал Котта. – Вы не отрядили к армиям ни одного влиятельного лица. Я, бывший претор, единственный из шестерых, был при должности. В результате Квинт Сервилий Сципион отказался говорить с нами как равными ему – по рождению, положению и даже опыту. Более того, состав делегации он принял за знак поддержки Сената в его, Сципиона, противостоянии с Гнеем Маллием Максимом. И был прав! Если бы вы, избранные мужи, серьезно отнеслись к тому, что Квинт Сервилий не подчиняется приказаниям консула, вы бы включили в делегацию бывших консулов! Но вы этого не сделали. Вы безответственно послали пятерых педариев и одного экс-претора, чтобы мы призвали к порядку одного из самых знатных и высокопоставленных членов Сената!

Ни одна голова не поднялась. Все больше и больше сенаторов закутывались в тоги, как в саваны. Только Скавр продолжал сидеть прямо, не сводя с Котты глаз.

– Распря между Квинтом Сервилием и Гнеем Маллием не позволила им соединить свои силы. Вместо крепко спаянной армии римляне встали в поле двумя армиями на расстоянии двадцати миль друг от друга. Сципион лично говорил мне, что не собирается делить триумф с Гнеем Маллием Максимом, и безответственно отвел свою армию слишком далеко, чтобы не дать Гнею Маллию возможности принять участие в его битве.

Голос Котты зазвучал так резко в тишине, что Рутилий Руф вздрогнул. Скавр продолжал сидеть. Метелл Нумидиец приспустил с лица тогу, чтобы посмотреть на окаменевших соседей.

– Нужно посмотреть правде прямо в глаза и признать: ни Квинт Сервилий, ни Гней Маллий не обладали достаточным талантом, чтобы победить германцев! Однако, из двух командующих именно Квинт Сервилий должен нести главную ответственность. Он – не просто плохой начальник, как Гней Маллий, но и преступил закон. Поставил себя над законом, будто законы существуют только для черни. Марк Эмилий Скавр, принцепс Сената, должен знать правду. Должен знать, что перед законом все равны. Квинт Сервилий Сципион вел себя, как первый человек в Риме. Но законом не предусмотрен такой статус. И я утверждаю, что Квинт Сервилий нарушил закон.

Гробовая тишина.

Котта вздохнул:

– Арозио – более страшная беда, чем Канны, друзья мои. Погибли лучшие из наших мужчин. Я знаю, потому что был там. Около тринадцати тысяч солдат спаслось. Они беспорядочно отступали, бросая оружие. Они все еще слоняются без командиров где-то к западу от реки. Говорят, они так напуганы германцами, что скорее станут возить дерьмо, чем вернутся в армию. Когда Секст Юлий Цезарь попытался остановить их бегство, на него напали собственные солдаты. Рад сообщить, что он жив. Я сам нашел его на поле боя. Нас было так мало – готовых помогать раненым… Без сомнения, многие могли выжить, если бы им оказали помощь.

Метелл Нумидиец не выдержал и жестом выдал волнение. Котта уловил его движение.

– Твой сын, Квинт Цецилий Метелл спасся. Но не потому, что был трусом. Он спас консула Гнея Маллия и нескольких человек из его окружения. Зато оба сына Гнея Маллия погибли. Из двадцати четырех солдатских трибунов в живых осталось трое: Марк Ливий Друз, Секст Юлий Цезарь и Квинт Сервилий Сципион-младший. Марк Ливий и Секст Юлий тяжело ранены. Квинт Сервилий-младший, командовавший самым неопытным легионом в армии, остался цел и невредим, переплыв реку. Как это согласуется с его понятием о чести – не знаю.

Котта перевел дыхание и взглянул в глаза Метелла: тот явно приободрился – от того ли, что сын его жив, или от того, что не прослывет трусом.

– Но главное – не уцелел ни один центурион. Рим остался без центурионов. Великая армия больше не существует, – Котта немного подождал и добавил:

– Да ее никогда и не было – благодаря Квинту Сервилию Сципиону.

Те, кто стоял ближе к огромным бронзовым дверям, передавали новости дальше в толпу. Толпа прибывала. Римляне не безмолвствовали. Они плакали. Рим потерпел страшное поражение, Италия была открыта германцам.

Перед тем как Котта сел, заговорил Скавр:

– Где же сейчас германцы, Марк Аврелий? Много ли их просочилось на юг от Арозио?

– Не знаю, принцепс. Через час после сражения германцы ушли на север. Скорее всего, чтобы забрать свои повозки, женщин и детей. Но когда я уезжал, они еще не вернулись. Я разговаривал с одним германцем, которого Марк Аврелий Скавр нанял в толмачи для переговоров с германскими танами. Он был взят в плен, но ему, как своему, не причинили вреда. Если верить ему, то германцы рассорились и раскололись на три группы. Похоже, что ни одна из них не уверена в своих силах настолько, чтобы прорываться на юг. Они собираются идти в Испанию через Галлию, каждая своим путем. Ссору подогрело римское вино, захваченное в лагерях. Как долго будет действовать вино – кто знает? Да я и не уверен, что толмач говорил правду. Он сказал, что бежал, потому что не хочет снова жить, как германец. Но вполне возможно, что его подослали германцы – чтобы обманом успокоить нас и сделать еще более легкой добычей. Единственное, что я могу сказать с уверенностью, так это то, что, когда я уезжал, признаков продвижения германцев на юг не было.

Котта сел. Поднялся Рутилий Руф:

– Сейчас не время для споров, избранные. И не время для обвинений. Время действовать.

– Слушаем! Слушаем! – раздались голоса из задних рядов.

– Завтра – октябрьские иды. Военный сезон завершен. Но у нас осталось очень мало времени, чтобы предотвратить вторжение германцев в Италию. Сейчас я изложу свой план. Но вначале торжественно обещаю, что заметив малейший признак раскола в Сенате, вынесу его на суд народа, на плебисцит. Избранные, вы сами лишили себя исключительного права заниматься обороной Рима. Поведение Квинта Сервилия Сципиона ярко высветило слабость нашей системы. Фортуна, чаще благосклонная к людям более низкого звания, но гораздо более высоких способностей, чем наши. Хотя мы, знатные, по традиции правим Римом и возглавляем его армию.

Он повернулся к открытым дверям, и его сильный голос разнесся над Комицием:

– Мы призываем всех здоровых мужчин Италии! Я требую декрета, обращенного к народу, чтобы все мужчины в возрасте от семнадцати до тридцати пяти, будь они римлянами, латинянами или италийцами не могли покинуть берега Италии или пересечь Арн, Рубикон и уйти в Италийскую Галлию. Завтра я разошлю гонцов во все концы полуострова с запретом пускать на борт кораблей здоровых мужчин. В наказание – смерть! И тем, кто бежит, и тем, кто помогает бежать.

Никто в Сенате не проронил ни слова.

– Кто способен нести службу – в армейские ряды! Это значит, избранные мужи, что те из вас, кому тридцать пять и меньше, тоже должны записаться в легион, независимо от того, сколько кампаний провели прежде. У нас будут солдаты, если мы примем этот закон. Вот только хватит ли их?

Мы должны посмотреть, какими силами располагаем. Два вспомогательных легиона в Македонии, которые вряд ли возможно оттуда отозвать. Испания: два легиона в дальней провинции и один в ближней. Но их тоже придется оставить на месте и даже усилить: ведь германцы намерены вторгнуться в Испанию.

Скавр ожил:

– Ну, продолжай, продолжай, Публий Рутилий! Перешли к Африке и Гаю Марию.

Рутилий Руф притворился удивленным:

– Спасибо, принцепс! Если бы не вы, я мог бы и забыть! Не зря вас называют сторожевым псом Сената! Что бы мы без вас делали?

– Хватит с меня твоего сарказма, Публий Рутилий! Ближе к делу! – огрызнулся Скавр.

– Есть три момента, которых я хотел бы коснуться, говоря об Африке. Ну, во-первых, война там удачно завершена, враг полностью разбит, царь с семьей ожидают выкупа здесь, в Риме, в доме уважаемого Квинта Цецилия Метелла Свинячего Пятачка – о-о-о! прошу прощения, Квинт Цецилий! – Нумидийца, хотел я сказать. Второй момент – армия состоит из шести прекрасно подготовленных легионов и доблестной двухтысячной конницы. И третье – человек. Я, конечно же, имею в виду проконсула Гая Мария, командующего африканской армией и творца победы, сравнимой с победами Сципиона Эмилия. Нумидия больше не восстанет. Угрозы гражданам Рима, их благосостоянию больше нет. Гай Марий навел в Африке такой порядок, что нет нужды оставлять там хотя бы один легион.

Он сошел с помоста, ступил на разноцветный пол, подошел к дверям и стал так, чтобы его голос был слышен прежде всего снаружи, на Форуме:

– Полководец нужен Риму даже больше, чем солдаты. Как однажды сказал в этих же стенах Гай Марий: многие тысячи римских солдат погибли в последние годы исключительно из-за бездарности людей, командовавших ими. Когда Гай Марий говорил это, в Италии было на сто тысяч воинов больше, чем сейчас. Сколько народу потерял сам Гай Марий? Ни одного человека! Три года назад он ушел в Африку с шестью легионами – и у него по-прежнему те же самые шесть легионов, целые и невредимые. Шесть легионов! Гай Марий – вот полководец, которого ищет Рим! – Руф вернулся на помост. – Вы слышали слова Марка Аврелия Котты о ссоре в стане германцев и их отказе идти через Заальпийскую Галлию. Но мы не можем позволить себе расслабиться. Надо скептически отнестись к обнадеживающему известию, чтобы не наделать глупостей. Ясно одно: у нас есть зима, чтобы подготовиться к войне. И первое, что мы должны сделать, – это назначить Гая Мария проконсулом в Галлию. До тех пор, пока германцы не будут разбиты.

Нарастал ропот – предвестник нарастающего протеста. Раздался голос Метелла Нумидийца:

– Дать Гаю Марию полномочия в Заальпийской Галли на целые годы? Через мой труп!

Рутилий Руф вскочил и вскинул руку:

– О, боги! Квинт Цецилий! Неужто ты еще не понял всю сложность нашего положения? Нам нужен полководец масштаба Гая Мария!

– Нам нужны его войска, а не сам Гай Марий! Есть и другие, не хуже его! – громко сказал Скавр.

– Ты имеешь в виду своего друга Квинта Цецилия Свинячего Пятачка? – Рутилий Руф издал неприличный звук. – Чушь! В течение двух лет Квинт Цецилий занимался в Африке пустяками. Я знаю – я был там! Я имел дело с Квинтом Цецилием. Свинячий Пятачок – самое подходящее имя сему мужу. Он годится разве что хвосты свиньям крутить. Служил я и с Гаем Марием… Впрочем, разве в Сенате помнят об этом! Если б помнили – командование в Заальпийской Галлии поручили бы мне, а не Гнею Максиму. Но это дело прошлое, не о том сейчас речь. Говорю вам: слишком серьезно положение, чтобы потворствовать прихотям отдельных людей, пусть и самых знатных. Вам говорю – вам, сидящие в Сенате: только один способен спасти нас от этой напасти, и это – Гай Марий! Что до того, что он не занесен в книгу знатных родов! Квинт Сервилий Сципион там числится – но посмотрите, что он с нами сделал? Где мы оказались по его милости? В говне! По самые уши! – Рутилий Руф уже кричал – гневно и в тоже время со страхом, что они не станут слушать. – Уважаемые члены Сената, друзья мои! Я призываю вас отказаться от предрассудков! Мы должны дать Гаю Марию проконсульские полномочия в Заальпийской Галлии – сколько бы времени ему ни понадобилось на изгнание германцев!

Последняя страстная мольба убедила их.

Поднялся претор Маний Аквилий, человек достаточно знатный, хотя род его более славился алчностью, нежели доблестью. Это его отец после войн с пергамским царем Аттало передал его царство Риму, а все фригийские земли продал Митридату Понтийскому Y за огромную сумму золотом.

– Публий Рутилий! Я хочу говорить! – сказал он.

– Говори! – Рутилий Руф сел.

– Говорить хочу я! – зло сказал Скавр.

– После Мания Аквилия, – мягко ответил Рутилий Руф.

– Публий Рутилий, Марк Эмилий, я согласен с консулом. Есть только один человек, способный отвести от нас беду. И этот человек – Гай Марий. Но уважаемый консул требует слишком малого. Мы не можем ограничить проконсульские полномочия Гая Мария в Заальпийской долине. Что, если война выйдет за ее пределы? Что, если она перекинется в Италийскую Галлию, в Испанию или даже в саму Италию? Что? Ведь командование автоматически перейдет к губернатору или консулу года! У Гая Мария много врагов в этом Сенате, и я не уверен, что Рим им дороже, чем собственные интересы. Отказ Квинта Сервилия Сципиона сотрудничать с Гнием Маллием Максимом – пример того, как представитель древней фамилии способен ценить свое личное достоинство выше достоинства римлян.

– Ошибаешься, Маний Аквилий! – прервал его Скавр. – Достоинство Квинта Сервилия и есть достоинство римлянина.

– Спасибо за замечание, принцепс! – Аквилий отвесил легкий поклон. – Ты прав, поправляя меня. Достоинство римлянина и достоинство Квинта Сервилия Сципиона – одно и то же. Но почему вы полагаете, что чувство достоинства у Гая Мария слабее, чем у Сципиона? Да, Гай Марий богат. Карьера Гая Мария стремительна! Неужели кто-нибудь в Сенате серьезно думает, что для Гая Мария Арпинум стоит на первом месте, а Рим – на втором? У всех нас найдется предок, который был новым человеком! Даже Эней, пришедший в Латиум из далекой Италии, был в конце концов новым человеком! Гай Марий был претором и консулом, он сам завоевал себе почет и славу, и все его потомки будут знатными людьми, – Аквилий обвел глазами зал. – Я вижу нескольких избранных мужей, носящих имя Порций Катон. Их дед был новым человеком, но сейчас мы видим в этих Катонах опору Сената, славных потомков человека, который в свое время так же раздражал людей из семейства Корнелиев Сципионов, как Гай Марий – семейство Метеллов, – он сошел с помоста и, подражая Рутилию Руфу, занял место недалеко от дверей.

– Гай Марий и никто другой должен возглавить армию в войне с германцами. Где бы ни развернулись военные действия! Следовательно, облечь его полномочиями проконсула только Заальпийской Галлии – недостаточно. Ясно, что Гай Марий не может здесь сам выразить свое мнение, а время мчится, как обезумевшая лошадь. Гай Марий должен быть консулом! Его следует представить кандидатом на выборы – заочно!

Сенат заропотал, но Маний Аквилий продолжал:

– Станет ли кто отрицать роль собрания центурий? Так позвольте ему решать: выбрать Гая Мария консулом заочно или не выбрать.

О! Вот ведь хитроумный Улисе! – подумал Рутилий Руф. – Никогда бы не подумал… Он же обезоружил клику Скавра! Конечно, смысла нет выносить этот вопрос на собрание плебса, где властвует орущая толпа! Для людей, подобных Скавру, плебейское собрание – сброд, неспособный отличить белое от черного. Центурин – другое дело! Умница, умница Маний Аквилий!

ГЛАВА V

Наведение порядка в Африке было приятным занятием для Гая Мария и для Луция Корнелия Суллы. Ратный труд сменился государственным: предстояло объединить два близлежащих царства в новую африканскую провинцию.

Нумидией правил теперь царь Гауда. Человек никудышный, он имел прекрасного сына – принца Химпсала, который, как думал Марий, мог вскоре сам стать царем. Подтвердив свои дружественные и союзнические обязательства перед римским народом, Бокх, царь Мавретанский, вдруг обнаружил, что его царство значительно увеличилось после того, как римляне подарили ему большую часть западной Нумидии. Раньше восточная граница пролегала по реке Малахат, теперь же – пятьюдесятью милями западнее Цирты и Русикады. Большая часть восточной Нумидии вошла в Африканскую провинцию, управлявшуюся Римом. Марий, таким образом, мог наделить всех своих легионеров и клиентов богатыми прибрежными землями Малого Сирта, включавшие древний и все еще оживленный купеческий город Лептис Магна, озеро Тритон и порт Тэкан. Лично за собой Марий оставил большие плодородные острова Малого Сирта. Он строил далеко идущие планы в отношении двух из них: Менинкса и Церцины.

– Когда нам придется распустить армию, – говорил Марий Сулле, – встанет вопрос: что делать с солдатами. Нет у них ни надела, ни мастерской, к которым они могли бы вернуться. Они могли бы записаться в другие армии, и большинство, я думаю, так и сделает. Однако не все этого захотят. Но снаряжение их принадлежит государству. Значит им нельзя брать его с собой. Следовательно, единственная армия, в которую они смогут записаться – наша. При наличии же оппозиции со стороны Скавра и Свинячего Пятачка – такой армии больше не бывать – по крайней мере, после германской кампании. Ах, Луций, какая это была честь – участвовать в войне с германцами! Но ведь они не пустят нас туда…

– Готов позакладывать оба глаза и все зубы – так и будет, – сказал Сулла.

– Прибереги их, еще пригодятся.

– Ладно, и что же с легионерами, которые захотят демобилизоваться?

– Думаю, что государство должно предоставлять солдатам не просто долю военной добычи. Следует даровать им по участку земли – там, где они хотели бы поселиться. Другими словами, сделать их богатыми и преданными гражданами.

– Военные поселения, какие пытались ввести братья Гракхи? – Сулла нахмурился.

– Именно. Ты не согласен?

– Я думаю об оппозиции в Сенате…

– Оппозиция сопротивлялась бы меньше, если бы земли, о которых идет речь, не входили в римский ader publicus. Попробуй только начать говорить о раздаче участков из ader publicus – накличешь беду: они принадлежат слишком многим влиятельным людям. Нет, думаю, что лучше – поселить солдат здесь, на Церцине и Менинксе. Дай каждому сотню югеров, и он сослужит Риму двойную службу: во-первых, он и его товарищи составят костяк армии на случай новых войн в Африке, а во-вторых, будет распространять в провинции римские традиции, привычки, образ жизни и язык.

Сулла нахмурился:

– Не знаю, Гай Марий. Мне кажется, что второе – ошибка. Римские традиции, язык, образ жизни принадлежат Риму. Прививать их в пунической Африке, с ее берберами и маврами – по-моему, это предательство по отношению к Риму.

– Сразу видно, Луций Корнелий, что ты – аристократ! Жить жизнью простых людей ты можешь, а вот думать, как они, – нет, – Марий сменил тему: – Списки захваченного у тебя? Да помогут нам боги сосчитать все до последнего гвоздя!

– Трофейная команда, Гай Марий, это осадок на дне римской фляги с вином, – сказал Сулла, пробежав список глазами.

– Любой винной фляги, Луций Корнелий.

В конце ноябрьских ид в Утику пришло письмо от Публия Рутилия Руфа. Марий давно взял в обычай читать эти письма с Суллою вместе – тот лучше понимал торопливый почерк Рутилия Руфа. Однако на этот раз Марий был рад познакомиться с текстом один, спокойно и вдумчиво.

Но едва он сел читать, как вскочил на ноги и с возгласами «Юпитер!» кинулся бежать в кабинет Суллы. Он ворвался к нему с бледным лицом, потрясая свитком:

– Луций Корнелий! Письмо от Публия Рутилия!

– Что? Что такое?

– Погибли сто тысяч римлян! – Марий начал цитировать самое важное из того, что успел прочитать сам. – Восемьдесят тысяч – солдаты… Германцы уничтожили нас… Этот идиот Сципион отказался соединиться с Маллием Максимом… Младший Секст Цезарь и младший Серторий тяжело ранены… Только трое из двадцати четырех солдатских трибунов остались живы… Ни одного центуриона… Уцелели самые молодые, они деморализованы… Погиб целый легион знатных марсийцев, и марсы уже выступили с протестом в Сенате… Требуют наказания виновных и, если необходимо, то и среди знатных… Самниты тоже в бешенстве…

– Юпитер! – вздохнул Сулла и откинулся на спинку кресла.

Марий продолжал читать про себя, иногда повторяя вслух для Суллы, затем он издал необычный звук. Испугавшись, уж не удар ли его хватил, Сулла вскочил, но не успел обойти стол, как Гай Марий выдавил:

– Я – консул! Сулла остановился.

– Юпитер! – он не нашел, что еще сказать. Марий начал читать вслух:

– «День еще не закончился, когда Народ закусил удила. Маний Аквиний еще не успел занять свое место, когда десять народных трибунов вскочили со своих скамей и устремились на трибуну. Казалось, что половина Рима столпилась в Комиции, а другая половина заняла весь низ Форума. Само собой, Сенат последовал за трибунами, оставив Скавра и нашего дорогого Пятачка выступать перед пустыми стульями.

Народные трибуны, не теряя времени, провели два плебисцита. В мгновение «удалось добиться большего, чем мы смогли бы в других условиях за несколько месяцев.

Котта сказал мне, что Сципион изо всех сил спешил в Рим, стремясь предъявить свою версию первым. Но он намеревается сохранить власть за пределами помериума – его сыновья и агенты вовсю орудуют в городе. Он думал, что это поможет, что ему удастся отсидеться в Заальпийской Галлии, пока шум не утихнет.

Но Народ достал его! Они проголосовали за то, чтобы немедленно лишить Сципиона его владений. Так что, достигнув окраин Рима, он увидит, что гол, как Улисс на берегу Скерии. Второй плебисцит поручил выборному лицу – мне – внести твое имя в список кандидатов на консульство, несмотря на твое отсутствие в Риме во время выборов.»

– Это дело Марса и Беллоны, Гай Марий! – сказал Сулла. – Подарок богов войны.

– Марс? Беллона? Нет! Это дело Фортуны, Луций Корнелий! Твоей и моей покровительницы!

Марий продолжал читать:

– «Народ приказал мне провести выборы, и мне оставалось подчиниться.

Между прочим, после плебисцита никто иной, как Гней Домиций Агенобарб, который не прочь бы сам претендовать на консульство, пытался выступить с трибуны против плебисцита, позволившего тебе стать консулом. Сам знаешь, как Агенобарбы горячи, и Гней Домиций просто исходил яростью. Когда толпе надоели его речи и ему велели заткнуться, он попытался перекричать толпу! Думаю, что у Гнея Домиция тоже был шанс выиграть. Но с ним что-то вдруг приключилось, и он прямо с трибуны упал замертво. Это охладило страсти, и собрание закончилось – толпа разошлась.

Плебисцит продолжался утром. Я ни на йоту не отошел от правил, уверяю тебя! Вопрос решала Комиссия Народных Трибунов. Они собрали новую комиссию в течение дня. Среди претендентов были: старший сын покойного Гнея Домиция Агенобарба, старший сын покойного Луция Кассия Лонгина. Мне кажется, Кассий рвется доказать, что не все члены его семьи могут лишь купаться в крови собственных солдат. Тем внимательнее надо отнестись к этой попытке, сам понимаешь. Был там и Луций Марий Филипп и – ха-ха! – Клодий из на редкость плодовитой семейки Клодиев. О, боги, как же они расплодились!

Собрание центуриев вчера провозгласило, что Гай Марий назначается главным консулом. Некоторые высокопоставленные сенаторы хотели бы подмочить твою репутацию, но ты слишком хорошо известен. У голосовавших всадников не было и тени сомнения насчет повторного трехгодичного избрания или предоставления чрезвычайных полномочий.»

Марий возбужденно посмотрел поверх свитка:

– Это что же, я получил мандат от Народа, – Луций Корнелий? Консул на второй срок… А я даже не знал, что участвую в выборах! – Он поднял руки над головой, словно стараясь дотянуться до звезд. – Я должен взять с собой в Рим прорицательницу Марфу. Пусть увидит своими глазами мой триумф и мою инаугурацию. Все – в один день, Луций Корнелий! Я решил: мой триумф состоится в Новый год!

– И отправимся в Галлию, – сказал Сулла, более заинтересованный дальнейшим развитием событий. – Если ты, конечно, возьмешь меня с собой, Гай Марий.

– Дорогой мой друг, я не могу без тебя! И без Квинта Сертория!

– Дочитаем письмо, – сказал Сулла, которому нужно было время, чтобы переварить обрушившуюся информацию, прежде чем обсудить ее с Марием.

– Так что, когда мы встретимся, я передам тебе символы моей должности. Я хочу сказать, что рад этому от всей души. Для спасения Рима было необходимо, чтобы такой консул, как ты, поднял народ на борьбу с германцами. Хотя лучше бы это произошло более традиционным способом. С содроганием думаю о новых врагах, которых ты нажил, – в дополнение к тем, которых уже имел. Из-за тебя в нашей законодательной системе произошли серьезные изменения. Да, я знаю: все они необходимы, чтобы ты победил. Но, как говорили греки о своем Одиссее: нить его жизни была так прочна, что перетирала все прочие, пересекавшие ее, и те рвались. Может быть, новшества губительны для Рима…»

Голос Мария не дрогнул, его решимость читать вслух ослабла, хотя окончание было менее приятным.

– Осталось совсем не много, – сказал он. – Я дочитаю.

– «В заключение я должен добавить, что твоя кандидатура отпугнула многих известных людей. Некоторые записавшиеся кандидатами забрали свои заявления обратно. Как, например, Квинт Лутаций Катулл Цезарь, который заявил, что он скорее будет работать со своей собачонкой, если ее вздумают избрать консулом, чем с тобой. Твой партнер по консульству – не соперник тебе. Он не окажет тебе сопротивления. Не упади в обморок, когда прочтешь его имя. Имя? Гай Флавий Фимбрия.

Сулла фыркнул:

– О, я его знаю! Любитель острых ощущений. Не вылезал из публичных домов. Кривой, как задняя лапа собаки. Смотри, Гай Марий, как бы он не задрал лапу да не нассал бы на тебя.

– Я должен срочно отправиться туда и приступить к делу, – мрачно сказал Марий. Он протянул Сулле руку: – Я знаю, Луций Корнелий. Мы разобьем германцев – ты и я.

Африканская армия и ее командующий отправились из Утики в Путеоли в конце ноября. Море в это время года всегда спокойно. Сбылись ожидания Мария: начался взлет его карьеры, Фортуна подчинялась ему, как солдат. Да и плавание сирийская прорицательница Марфа предсказала ему быстрое и легкое. Царь Гауда, скрепя сердце, отпустил ее с Марием. Обычно она сидела перед мраморным троном царя, отводила дурной глаз от него и всех домашних. Конечно, ему не очень-то хотелось остаться без ее защиты.

В Путеоли Марий и Сулла были встречены одним из новых квесторов, который вел себя почтительно. Марию и Сулле было приятно, когда ими восхищались, когда подносили подарки – несколько редкостных книг. Армия расположилась лагерем под стенами Капуи. Вокруг уже стояли лагеря с новобранцами, которых натаскивали наставники гладиаторов, присланные Рутилием Руфом. Теперь им помогали искусные центурионы Мария. Плохо только то, что рекрутов не хватало. Италия оскудела на воинов: пройдет несколько лет, прежде чем подрастет новое поколение семнадцатилетних. Даже нищебродов подходящего возраста мало осталось среди римских граждан.

– Вряд ли Сенат посмотрит сквозь пальцы на то, что я набираю рекрутов из италийских бедняков, – сказал Марий.

– Выбора у них нет, – заметил Сулла.

– Да. Или я их разгоню. Правда, сейчас это не в моих интересах. И не в интересах Рима.

Марий и Сулла расстались до Нового года. Сулла мог совершенно спокойно въезжать в город; Марий же не мог пересечь священной черты города, не потеряв проконсульских полномочий. И Сулла поехал в Рим, а Марий отправился на свою виллу в Кумах.

Мыс Мизенум был крайней северной точкой земли в заливе Кратера, обширном и удобном для стоянки судов месте. Здесь было много портов: Путеоли, Неаполь, Геркуланум, Стабия и Супрентум. Согласно очень древней легенде, раньше на этом месте находился кратер вулкана. Вулкан взорвался, и в него проникли и воды моря. Следы вулканической активности еще оставались. Небо над Путеоли озарялось огнями Долинами Огней, на поверхности кипящих грязевых прудов лопались пузыри, то тут, то там встречались ярко-желтые отложения серы; в воздух поднимались струи пара. Над всем господствовал Везувий – взметнувшаяся на много тысяч футов вверх гора, о которой говорили, что она уже однажды извергала из себя лаву. Но никто не помнил, когда.

На узком перешейке Мизенума расположились два городка, окруженные несколькими великолепными озерами. Со стороны моря находились Кумы, со стороны залива – Байе. Озера были разные: одни, с кристально чистой и удивительно теплой водой, изобиловали устрицами. Другие были горячи и из глубин их со свистом вырывался пар, насыщенный серой. Из всех римских курортов Кумы – самый дорогой, Байе же – попроще. Зато он, похоже, становился центром разведения устриц. Занимались этим делом несколько человек, во главе с обедневшим римским аристократом Луцием Сергием, который хотел восстановить благополучие своей семьи, поставляя устриц к столу римских эпикурейцев и гурманов.

Вилла Мария стояла на краю утеса в Кумах. Она была обращена фасадом к островам Энария, Пандатария и Понтия. Три пика пронзали бледно-голубой туман. Здесь, в вилле Мария, ждала своего мужа Юлия.

Они виделись последний раз два с половиной года назад. Ей было уже двадцать четыре, ему – пятьдесят два. Марий знал, что она с нетерпением ждет его. Соскучившись по мужу, она не побоялась ехать в Кумы из Рима в то время года, когда море особенно бурно. Обычай запрещал ей сопровождать мужа в деловой поездке, особенно если речь идет о государственных интересах. Она не могла поехать с ним ни в провинцию, ни в любое другое место за пределами Италии, если он официально не пригласит ее. Но такое приглашение считалось признаком слабости мужчины. Летом, когда римская знать отправлялась на побережье, Марий старался навестить ее. Однако путешествовали они раздельно. И на свои многочисленные виллы под Римом жену он редко брал с собой.

Юлия с этим свыклась. Она еженедельно писала Марию, он регулярно отвечал. Не желая давать повод для слухов, писали они кратко, касаясь только семейных дел. Письма их, тем не менее, были очень теплы. Были ли у него женщины во время отлучки? Юлия была слишком хорошо воспитана, чтобы роптать, приставать с вопросами, требовать объяснений. Все это было частью жизни мужчин и жен не касалось. Ее мать – Марция – очень осторожно растолковала дочери, что ей просто посчастливилось выйти замуж за человека тридцатью годами старше ее, так как его сексуальные потребности умеренней, чем у человека молодого.

Ей было тягостно расставаться с мужем. Она любила и уважала его. Так что она разом теряла и друга, и мужа, и любовника.

Когда он неожиданно вошел в комнату, она вскочила и тут же снова упала на стул – ноги не держали ее. Как он высок! Как крепок и полон жизни! Как загорел! Не постарел совсем… Напротив, ей показалось, что он стал даже моложе со дня последней их встречи. Улыбка обнажала ряд крепких, как у юноши, зубов. Изящно изогнутые брови, темные глаза, полные огня… Его красивые сильные руки протянуты к ней – а она не в силах двинуться! Что он подумает?

Он подошел к ее стулу, осторожно поднял ее на ноги, но не обнял, а просто стоял рядом и смотрел на нее, широко улыбаясь. Затем он осторожно привлек ее лицо и нежно поцеловал ее лоб, ресницы, щеки, губы. Она обняла его и прильнула лицом к его плечу.

– О, Гай Марий! Как я рада видеть тебя!

– Не больше, чем я тебя, жена.

Его руки гладили ее по спине, и она чувствовала, как они дрожат.

Она подняла лицо:

– Поцелуй меня, Гай Марий! Поцелуй!

Оба были счастливы: оба пылали любовью и страстью. А еще единила их гордость за сына.

Юный Марий был прекрасен: высокий, сильный, со здоровым цветом кожи и парой больших серых глаз, бесстрашно смотревших на отца. Кое что в воспитании, как полагал Марий, было упущено, но это легко поправимо. Проказник быстро поймет, что с отцом не своевольничают. Отца надо уважать, с ним надо считаться – как сам Марий считался со своим отцом.

Кроме смерти второго сына были в семье и другие несчастья: умер отец Юлии, а из ее рассказа он узнал и о кончине собственного отца. Тот успел узнать, что старший его сын вновь стал консулом – да еще при столь чудесных обстоятельствах. Смерть его была легка и быстра: удар хватил его, когда он разговаривал с друзьями.

Марий спрятал лицо на груди у жены и заплакал. Ему было хорошо. Выплакавшись, он утешил себя мыслью, что судьба была к отцу милосердна. Отец его остался один, когда мать Мария – Фульциния – умерла семь лет назад, если боги и не дали старику перед смертью повидать сына, то хотя бы позволили узнать о его успехе.

– Значит, мне нет смысла ехать в Арпинум, – сказал Марий. – Мы останемся здесь, любовь моя.

– Скоро приедет Публий Рутилий. Как только новые народные трибуны немного освоятся… Руф боится, что им придется трудно, хотя среди них немало умных людей.

– Ну и ладно. Пока не заявился Публий Рутилий, моя дорогая жена, мы и думать не станем о вещах, столь несносных, как политика.

Сулла возвращался домой без удовольствия. Как и Марий он был воздержан в сексуальной жизни все два года службы в Африке. Трудно сказать – почему. Нет, не из-за горячей любви к жене. Просто прежняя жизнь – с ее интригами, кознями, сплетнями, неверностью – опротивела ему, и он решил никогда уже не возвращаться к старому.

Актер в душе, он полностью отдался роли квестора. Она не надоедала ему: столько разных обязанностей, столько приключений… Не имея возможности воплотить собственное imago, пока не стал консулом или не занял другой значительный пост, он всецело отдался сбору обильной жатвы военных полей. Трофеи и Золотая Корона, фалеры станут ему памятником – пусть пока не на площади, а в собственном атриуме. Годы в Африке были годами самоутверждения. Он стал настоящим солдатом. И трофеи, выставленные в атриуме его дома, расскажут об этом Риму.

И все же, он знал, что остается прежним Суллой: стремление увидеть Метробиуса, интерес к уродливому и болезненному – к карликам и старым шлюхам, к необычным нарядам и характерам, – невероятное презрение к женщинам, вечно пытавшимся взять над ним власть, нетерпимость к дуракам, терзания, амбиции… Африканское приключение закончилось, но длительного отдыха не предвиделось. Будущее сулило новые роли. Сценой для него был теперь весь Рим. Так что ехал он домой в тревожном состоянии духа. По правде говоря, актер в перерыве между представлениями – довольно жалкое создание.

И Юлилла ждала его иначе, чем Юлия ждала Мария. Любовь ее была своеобычна, не зная дисциплины и самоконтроля. В ее понятии любовь – победоносна: крушит все преграды внутри человека, сметает все с пути, подобно боевому слону. Она была в нетерпении. За весь день уже не нашлось времени присесть – разве что для того, чтобы выпить вина. Платье она меняла несколько раз за день. Служанки выбились из сил, укладывая ей волосы.

Так паук целый день сучит нить, готовя сети для добычи.

Когда Сулла вошел в атриум, она с криком кинулась к нему, протянув руки навстречу. Подбежав, она вцепилась в его губы, руками оглаживая его пах. Она урчала от удовольствия, обвила его ноги своими – у всех на виду.

Он ускользнул от ее губ и отвел руки:

– Следи за собой, женщина! Мы не одни!

Она отпрянула, словно он плюнул ей в лицо, но вскоре взяла себя в руки и, взявшись за руки, они вошли в перистиль, где располагалась ее гостиная.

– Здесь место достаточно уединенное? – спросила она язвительно.

Но его настроение было испорчено уже и без этого. Он не хотел, чтобы она лезла руками, куда не следует, и целоваться не хотел.

– Потом, потом! – сказал он, садясь на стул. Она стояла, испуганная и разозленная. Красивей, чем обычно, одетая с необыкновенным вкусом, – человек с опытом Суллы не мог не оценить этого, – она стояла, и в глазах ее плескались темно-синие тени.

– Не понимаю! – крикнула она. В ее взоре не было больше страсти. Скорее, это был взгляд мышки на улыбающегося кота: друг перед нею или враг?

– Юлия, – сказал он, стараясь быть терпеливым, – я устал. У меня не было времени омыть ноги. В доме полно мне незнакомых. А когда я не пьян, я весьма благонамеренный и здравомыслящий человек.

– Но я тебя люблю! – запротестовала она.

– Надеюсь, что так. Я тебя – тоже. Тем не менее, есть ведь границы, – сказал он твердо. Теперь он играл по правилам, и хотел, чтобы правила римской жизни распространялись всюду – на его жену, его дом… и на карьеру.

Там, в Африке, думая о Юлилле, он никак не мог вспомнить, какой она человек. Только – во что наряжалась и как возбуждалась в постели. Пожалуй, ему не следовало на ней жениться. Ведь есть так много других знатных женщин, более ему подходящих, чем глупое создание, готовое умереть от любви… Юлилла переменилась в лице. «Ни любви, ни желания… Что же остается? Вино, благодатное вино…» Она подошла к столу, плеснула в чашу неразбавленного вина, выпила и лишь тогда вспомнила о муже:

– Вина, Сулла? Он нахмурился:

– Немедленно прекрати! Ты всегда пьешь залпом, как сейчас?

– Мне нужно выпить! Ты очень холоден и не в духе.

Он вздохнул:

– Да, я виноват. Не бери в голову, Юлия. Я исправлюсь. Или, может быть, ты… Да, налей мне вина!

Он отпил немного из чаши, протянутой Юлией.

– Когда я последний раз получал от тебя вести? Ты не очень любишь писать письма, да?

Слезы текли по лицу Юлии:

– Я ненавижу писать письма!

– Знаю, – сказал он сухо.

– Письма, при чем тут письма? – сказала она, налила себе вторую чашу и выпила тоже залпом.

– Кажется, у нас двое детей? Мальчик и девочка, да? Ты даже не побеспокоилась сообщить мне о мальчике. Я узнал об этом от твоего отца.

– Я болела, – она по-прежнему плакала.

– Я что, не могу посмотреть на своих детей?

– Вон там! – она зло ткнула рукой в глубину перистиля.

Он оставил ее с носовым платком, флягой и уже наполненной чашей.

Сначала он увидел их через окно детской. Позади что-то бормотал женский голос, но он не слышал его. Все его чувства сосредоточились на двух крошечных существах, которых он произвел на свет. Он вбежал в комнату, опустился на колени, протянул руки и сказал:

– Это папочка. Папочка приехал домой.

Они кинулись в его объятия, покрывая его лицо поцелуями.

Оказалось, что Публий Рутилий Руф был не первым, кто нанес визит Марию в Кумах. Едва успел вернувшийся герой вникнуть в дела, как слуга доложил ему, что прибыл Луций Марций Филипп. Марий никогда не встречался с ним и даже не был знаком с этой семьей. Удивившись, он приказал слуге провести гостя в кабинет.

Филипп не лукавил. Он сразу приступил к делу. Это был довольно красивый, самоуверенный молодой человек, представитель клана Марциев, возводящих свой род к четвертому царю Рима – Анкусу Марцию, который построил Деревянный Мост.

– Мы не знакомы, Гай Марий, – сказал гость. – Я решил при первой же возможности исправить ошибку. Ты – консул следующего года, а я – только что избранный народный трибун.

– Как славно, что ты хочешь исправить ошибку, – улыбка скрыла иронию.

– Да, думаю, что так, – сказал Филипп. Он откинулся на стул и положил ногу на ногу, удивив Мария, который всегда считал, что мужчинам так сидеть не пристало.

– Что я могу сделать для тебя, Луций Марций?

– Немало, – Филипп наклонил голову вперед и посуровел: – У меня возникли некоторые финансовые затруднения, Гай Марий, и я решил предложить тебе свои услуги как народного трибуна. Я имею в виду, что вдруг ты захочешь протолкнуть какой-нибудь закончик… Или, может тебе просто понадобятся сторонники в Риме, когда ты будешь отгонять германского волка от наших ворот. Глупые германцы! Они еще не поняли, что римляне – сами наследники волка! Но они поймут, я уверен. Если кто и втолкует им – так это ты.

Марий обдумывал это вступление. Он сел, но ног не скрестил.

– По правде говоря, есть один пустяк… Хорошо бы он прошел через Народное Собрание без шума. Рад буду избавить тебя от финансовых затруднений, если поможешь мне избавиться от законодательных.

– Чем щедрее ты будешь, Гай Марий, тем меньше шума поднимется вокруг закона, который тебе нужен, – сказал Филипп с широкой улыбкой.

– Великолепно! Назови свою цену.

– Ну, так сразу!

– Назови свою цену, – повторил Марий.

– Полмиллиона…

– Сестерциев.

– Денариев.

– Хм, за полмиллиона денариев я захочу получить гораздо больше, чем какой-то пустяковый закон.

– За полмиллиона ты и получишь гораздо больше, Гай Марий. Отслужу не только во время моего трибуната, но и после. Обещаю.

– Договорились.

– Как просто! – воскликнул Филипп, расслабившись. – Что я могу сделать для тебя?

– Мне нужен аграрный закон, – сказал Марий.

– Это уже непросто… Зачем тебе закон о земле? Деньги мне нужны, Гай Марий. Но если мне их придется истратить, протаскивая закон, что же останется мне? Я не претендую на пожизненное избрание в Сенат, на что, я думаю, претендуешь ты, Гай Марий. Я не Тиберий Гракх.

– Закон – аграрный по форме, но не по содержанию, – сказал Марий успокаивающе. – Я не реформатор, не революционер. У меня есть идея наделения бедняков землей не из неприкосновенного ager publicus, над которым все так трясутся! Я запишу нищих в легионы и заставлю работать на той земле, которую им дам!

– О каких землях помимо ager publicus может идти речь? Хочешь, чтобы земли им купило государство? Но откуда средства?

– Не беспокойся. Земли, о которых идет речь, уже принадлежат Риму. Когда я был проконсулом в Африке, ко мне отошли многие владения врага. Я могу их сдать в аренду клиентам, продать с аукциона, подарить какому-нибудь иноземному королю… Но я должен знать, что Сенат поддерживает меня. Нет у меня никакого желания перегавкиваться с Метеллом Нумидийцем и уж тем более ему уступать. Я собираюсь делать так, как делал всегда – строго придерживаться закона или прецедента. К Новому году я собираюсь сдать свои проконсульские полномочия в Африке. Нельзя, чтобы она досталась Метеллу. План освоения территории я предложил Сенату и Народу и уже получил подпись сенаторов. Но есть один вопрос, который я не могу огласить сам. Вопрос настолько деликатный, что я разбил его на две части. Одну надо принимать немедля, другую – на следующий год. Твоя задача, Луций Марций – обеспечить выполнение первой. Короче, если Рим, как я надеюсь, рассчитывает иметь приличную армию, следует добиться, чтобы служба стала привлекательной для бедняков. Призывать неимущего на службу в час опасности и вышвыривать, едва наступил мир, – так не полагается. Простое вознаграждение: небольшое солдатское жалованье, малая доля в добыче – может неимущего не заинтересовать. А вот если ему дать надел хорошей земли, который он мог бы или продать, или осесть на нем после отставки, то это уже будет хорошим стимулом пойти в солдаты. Тем более, что земли могут быть и не в Италии.

– Мне кажется, что я начинаю понимать, чего ты хочешь, Гай Марий, – сказал Филипп. – Интересно.

– Я тоже так думаю. Два острова в Малом Сирте в Африке я держу специально для отставных солдат. Впрочем, из-за германцев распускать легионы по домам в ближайшее время не придется. За это время я должен оформить свою идею законодательно. Но у меня слишком много врагов, которые попытаются помешать мне. Ведь многие из них именно на этом могут сделать карьеру.

Филипп сидел и кивал головой:

– Да, Гай Марий, у тебя много врагов.

Марию показалось, что он услышал нотку сарказма в этом замечании, и пристально посмотрел на Филиппа.

– Твоя забота, Луций Марций, провести через Народное Собрание решение о запрете распоряжаться островами Малого Сирта до плебисцита. Но о землях для солдат ты не должен заикаться. Пусть враги мои не знают, что за этим законом стою я.

– Думаю, это мне удастся.

– Хорошо. В день принятия закона мои банкиры переведут на твой счет полмиллиона денариев – да так, что никто и не заподозрит ничего дурного.

Филипп поднялся:

– Только что ты купил себе народного трибуна, Гай Марий, – сказал он и поднял руку. – Более того, я буду твоим верным сторонником до тех пор, пока занимаюсь политикой.

– Рад слышать это, – Марий подал ему руку.

Но как только Филипп ушел, Марий приказал принести таз теплой воды и вымыл руки.

– Если я даю взятки, то это не значит, что человек, которому я их даю, мне нравится, – говорил Марий Публию Рутилию Руфу, когда тот пять дней спустя приехал в Кумы.

– Он сделал, что обещал, – сказал Руф. – Выступал он так, что всем показалось, будто он действительно много и серьезно думал о необходимости сберечь несколько островков у Африканского побережья для Рима. Кое-кто из твоих врагов подумал даже, что он делает это с единственной целью – насолить тебе. Закон прошел без сучка, без задоринки.

– Отлично! – Марий облегченно вздохнул. – Пусть острова ждут своего часа. Недалек тот день, когда неимущим легионерам предстоит потрудиться – и каждый заработает свой участок земли. Ну, да ладно, хватит об этом! Что еще нового?

– Я провел закон, который позволит консулу перед лицом смертельной опасности, угрожающей Риму, самому назначать солдатских трибунов, не проводя выборов, – сказал Рутилий.

– Ты, как всегда, предусмотрителен…

И сколько же человек попадают под действие твоего закона?

– Двадцать один. Столько, сколько погибло под Арозио.

– Включая…

– …Юного Гая Юлия Цезаря.

– Вот это действительно приятная весть! Помнишь ли ты Гая Луция?

– Смутно. Нумантия?

– Да, его. Противен, как бородавка, но очень богат. Во всяком случае, у него и Гратидии родился сын и наследник, которому сейчас уже двадцать пять лет. Родители просят меня взять его с собой на войну с германцами.

– Кстати, о твоих родственниках… Тебе будет, наверно, приятно узнать, что Квинт Серторий прибыл в Нерсию с матерью вместе. Он поправился и готов идти с тобой в Галлию.

– Отлично! Как и Котта, который тоже отправится в Галлию в этом году, да?

Рутилий Руф присвистнул:

– Неужто, Гай Марий? Один экс-претор и пять посланников с ним – как при Сципионе.

– А Сципион вернулся?

– Ходит мрачнее тучи, но влияние его еще велико. Хотя и врагов слишком много.

– Бросить бы его в Туллинаум, пусть бы мучился до конца дней, – жестко сказал Марий.

– Только после того, как нарубит дров на восемьдесят тысяч погребальных костров.

– А что с марсийцами? Успокоились?

– Ты знаешь, какие потери они понесли? Такие события не прибавляют нам друзей. Командир их легиона – Квинт Поппадий Сило – прибыл в Рим, чтобы дать показания. А знаешь, кто будет его показания подтверждать? Мой племянник, Марк Ливий Друз. Во время сражения их легионы находились рядом. Сципион просто в шоке, когда узнал, что против него будет свидетельствовать мой племянник.

– У этого волчонка острые зубки, – сказал Марий, припоминая юного Друза.

– Он сильно повзрослел после Арозио.

– Такие Риму вскоре и понадобятся.

– Да, похоже на то. Но я заметил – все, кто выжил под Арозио, переменились, – с грустью заметил Руф. – Им не удалось еще собрать всех спасшихся вплавь через Родан. Да и вряд ли удастся.

– Я найду их.

– Сципион пытался обвинить во всем Гнея Маллия и «сброд», как он назвал армию твоего образца. Марсам и самнитам не понравилось, что их причислили к «сброду». Мой племянник – прекрасный оратор – выступил и сказал, что Сципион лжет.

– Есть и еще новости?

– Только о марсах, об италийских союзниках. Они сильно настроены против нас, Гай Марий. Как ты знаешь, последние месяцы я набирал солдат. Но италийские союзники отказались сотрудничать. Когда я сказал им, чтобы прислали хоть неимущих, они ответили, что неимущих у них больше нет.

– Да они ведь народ сельский. Так что вполне возможно.

– Ерунда! У них полно ремесленников. Но союзники настаивают на том, что неимущих у них нет. Почему? Отвечают, что италийские бедняки – все теперь отданы в рабство за долги. Знал бы ты, какие письма отправили племена в Сенат, протестуя против действий Рима! Марсы, пелигны, пицентины, умбры, самниты, апулии, лукании, этруски, марруцины, вестины – список полон, Гай Марий!

Противоречия эти существуют уже давно. Но я надеюсь, что германская угроза быстро сплотит народы полуострова.

– Не думаю. Все народы говорят, что римляне забирают у них мужчин на слишком большой срок. А когда те, выйдя в отставку, возвращаются домой, находят свои хозяйства запущенными, а то и проданными за долги. Вот почему неимущие италийцы становятся рабами и рассеиваются по всему побережью Средиземного моря, где римлянам требуются умелые земледельцы: в Африке, Сардинии, Скифии.

– Об этом я как-то не задумывался… У меня самого много земли в Этрурии, есть и такие, что взяты были за долги. Но что же еще делать? Не куплю я – купит Свинячий Пятачок или его брат, Далматинский. Мне эти земли в Этрурии достались от матери… Никуда тут не денешься.

– Не ошибусь, если скажу, что ты даже не представляешь, что сделали твои управляющие с местными, чьи фермы конфисковали.

– Ты прав, не знаю. Я даже не знал, что у нас так много италийцев-рабов. Это же все равно, что обращать в рабство римлян.

– То же будет и с римлянами, влезшими в долги.

– Это уж слишком, Публий Рутилий!

– Так и есть.

– Я хочу видеть жалобы италийцев, – поставил Марий точку в разговоре.

Разочарование италийцев нарастало. В конце декабря искры этого недовольства уже готовы были воспламенить живших в долинах Тибра и Лириса. Больше других возмущались марсы и самниты. Но были еще и банды, которые одни знатные римляне подстрекали против других.

Новые трибуны развили невиданную активность. Чувствуя стыд за отца, опозорившегося как военачальник, Луций Кассий Лонгин вынес на обсуждение вопрос о лишении места в Сенате тех, чьи владения конфискованы. Через Народное Собрание наносился жестокий удар по Сципиону. Благодаря своему влиянию и состоянию, он имел еще сторонников в первом и втором классах, но Народное Собрание… Метелл Нумидиец с друзьями попытались, правда, сопротивляться, однако проект прошел и вступил в силу. Так Луций Кассий старался смыть с себя позор своего отца.

Затем разразился скандал религиозный. Все было более-менее благополучно, пока на голосовании по передаче Гаю Марию консульских полномочий contio, не умер от удара – видя, что не может этому помешать – Гней Домиций Агенобарб, понтифик – верховный жрец Рима.

Коллегия жрецов составлялась обычно наполовину из плебеев, наполовину – из патрициев. По традиции сан понтифика переходил из рук в руки в рамках одной семьи. Естественно, Гней Домиций Агенобарб-младший рассчитывал занять место отца.

Однако была одна закавыка… А все Скавр! Когда Коллегия понтификов собралась, чтобы принять в свои ряды нового жреца, Скавр объявил, что не хотел бы видеть младшего Агенобарба преемником отца. Он не назвал всех причин, но все и так знали, что Гней Домиций Агенобарб был упрям, вспыльчив, неприятен, а сын – еще хуже отца. Людям вроде Скавра, которые вечно не ладили со старшим Агенобарбом, вовсе не улыбалось увидеть на этом месте копию покойного понтифика. Был бы только повод отвести его кандидатуру. Тут Скавр и предложил вниманию коллег два веских довода против избрания Агенобарба на сей пост.

Во-первых, по смерти цензора Марка Ливия Друза пост не перешел тогда его девятнадцатилетнему сыну – еще несовершеннолетнему. А во-вторых, Марк Ливий Друз вдруг неожиданно нарушил традиционный консерватизм отца и выступил чуть ли не с позиций Гая Гракха, с которым отец его вечно спорил. Вот Скавр и предложил младшего Друза в Коллегию с тем, чтобы он образумился.

Остальные тридцать жрецов решили, что это лучший выход из затруднительного положения.

Но сам Гней Домиций Агенобарб был не в восторге, когда узнал, что должность его отца переходит к Друзу. На следующем же заседании в Сенате он объявил, что намерен обвинить Марка Эмилия Скавра, принцепса Сената, в святотатстве. Заявление не вызвало волнения ни в Сенате, ни у самого Скавра.

– Ты, Гней Домиций, даже не понтифик, а обвиняешь меня, Марка Эмилия, понтифика и принцепса Сената – в святотатстве, – спросил Скавр ледяным тоном. – Катись отсюда и играй в игрушки в Народном Собрании, пока не подрастешь!

Похоже, этим все и кончилось. Агенобарб уходил из зала под насмешки и оскорбительные выкрики присутствующих. Но Агенобарб еще не проиграл. Скавр отправил его в Народное собрание? Хорошо же! В течение двух дней он внес законопроект, провел его через обсуждение и голосование и превратил в закон. Отныне новички будут вводиться в Коллегию понтификов и авгуров не волей остальных ее членов, а будут выбираться специальным собранием, и занять вакантное место сможет любой. Но Скавр только смеялся.

– Как только кто-то из нас умрет, он будет баллотироваться, – мрачно сказал Метелл Долматийский.

– Пусть, если ему так этого хочется, – сказал Скавр.

– А если умру я? Он же станет верховным жрецом!

– Вот это будет карьера! – весело сказал Скавр.

– Я слышал, что он сейчас поддерживает Марка Юния Силана, – сказал Метелл.

– Да, а война с германцами в Заальпийской Галлии неофициально уже началась, – добавил Долматийский.

– Ого, этак он может провести через Народное Собрание этого Силана, а оттуда – прямой путь в центурии! – Скавр присвистнул. – А он молодец! Может зря мы не взяли его на место отца?

– Да как можно! – возмутился Метелл Нумидиец.

– Хочешь каждый день вспоминать о позоре его отца – и всего Рима – глядя на его рожу?

– Рим – всегда Рим, – ответствовал Скавр.

– Ерунда, ерунда, ерунда! – Нумидиец все еще кипел негодованием при мысли, что Гай Марий скоро будет консулом. – Рим, каким мы его знали, умер! Рим выбирает человека консулом на второй срок в течение трех лет, а он, к тому же, отсутствует в городе. Всякий сброд включают в легионы. Жрецов и авгуров выбирают толпою. Решения Сената то и дело изменяются Народом. Государство не имеет денег на армию! Новые люди! Поражения! Тьфу!

«Мне всегда хотелось писать о том, о чем не пишет никто» (из интервью «Паблишерс Уикли»)

Колин Маккалоу, писательница с мировым именем, родилась в небогатой семье в Веллингтоне, в Австралии, в 1939 году. В юности она мечтала о профессии врача, но средств, чтобы получить высшее медицинское образование, не хватало. Поэтому, закончив специальные курсы в США, она работает в одной из больниц среди младшего медицинского персонала. Ее карьера как писательницы оказалась успешной с самого начала. Дебютом стал роман «Тим», затем последовали «Поющие в терновнике», «Неприличная страсть» и другие. Колин Маккалоу всегда подчеркивала, что не стремится писать «на публику», по ее мнению это означало бы «продавать себя». Однако, все ее книги имели коммерческий успех и позволили самой построить свою судьбу так, как хотелось ей, не подчиняясь воле обстоятельств.

Увлекательный роман «Первый человек в Риме» повествует о любви, войне, хитросплетениях интриг и дворцовых переворотов. Эта книга о славной и ужасной эпохе в истории человечества. Автор погружает читателя в водоворот хаоса, страстей и роскоши Древнего Рима. Это роман о власти, о путях ее завоевания и наслаждения ею. Гай Марий – богат, но низкого происхождения, Луций Корнелий Сулла – аристократ, но беден. И все же он станет Первым человеком в Риме – императором величайшей империи в истории человечества.

Content

Колин Маккалоу
Первый человек в Риме
I том

ГОД ПЕРВЫЙ (110 г. до н. э.) Консульство Марка Минуция Руфа и Спурия Постумия Альбина

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГОД ВТОРОЙ (109 г. до Р.Х.) Консульство Квинта Цецилия Метелла и Марка Юния Силана

ГЛАВА I

ГОД ТРЕТИЙ (108 г. до Р.Х.) Консульство Сервия Сульпиция Гальбы и Квинта Гортензия

ГЛАВА I

ГОД ЧЕТВЕРТЫЙ (107-й до Р.Х.) Консульство Луция Кассия Лонгина и Гая Мария I

ГЛАВА I

ГОД ПЯТЫЙ (106-й до Р.Х.) Консульство Квинта Сервилия Сципиона

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГОД ШЕСТОЙ (105 г. до Р.Х.) Правление консулов Публия Рутилия Руфа и Гнея Маллия Максима

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V