Фредерик Бегбедер

"Windows on the World"[1]

Прости Хлоя

Что привел тебя

В пустыню этой земли.

Каждому из 2801

KILL THE ROCKFELLERS![2]

Курт Кобейн. Дневник, 2002

И ты, Символ, что паришь надо всем!

К тебе обращаю я слово, о хрупкий и дивный,

(и в слове моем, быть может, твое спасенье).

Вспомни: не всегда так покойно и прочно царил ты,

любимый мой флаг,

Ибо недавно еще я видел тебя

и выглядел ты по-другому,

И не так изящно распускал ты по ветру

свой непорочный шелк,

Ибо жалко свисали лохмотья твои

с поникшего древка,

И в отчаянье прижимал их к груди

юный знаменосец.

За тебя сражались не на жизнь, а на смерть,

и не было конца сраженью,

Грохоту пушек, лавине брани, крика и стонов,

сухим щелчкам ружейных затворов,

Массам людей, толпой идущих на приступ,

подобных ярящимся демонам,

жизни свои не щадящим.

Да, за останки твои, заляпанные грязью,

пропитанные дымом и кровью,

Ради одной только цели, ради тебя,

мой прекрасный, чтоб однажды

снова ты взмыл в поднебесье, красуясь,

Пал не один человек – вот что я видел.

Уолт Уитмен. Листья травы. 7 сентября 1871 г.

НА ВСЯКИЙ СЛУЧАЙ:

Я думаю, что если романист не пишет реалистических романов, то он не понимает эпохи, в которую мы живем.

Том Вулф

Задача художника – погрузиться в самое сердце ада.

Мерилин Мэнсон

8 час. 30 мин

КОНЕЦ вы знаете: все умирают. Конечно, умирают многие, такое случается каждый день. Но эта история необычна тем, что все умрут в одно время и в одном месте. Может, смерть сближает людей? Не сказал бы: они не разговаривают. Они сидят, хмурые, невыспавшиеся, и жуют свой завтрак в шикарном ресторане. Иногда кто-нибудь фотографирует вид из окна – самый красивый на свете. Позади прямоугольных зданий плоский круг моря; корабли чертят на нем геометрические фигуры. Так высоко не залетают даже чайки. Клиенты «Windows on the World» по большей части незнакомы между собой. Если глаза их случайно встретятся, они откашливаются и тотчас ныряют в газету. Начало сентября, раннее утро, и все не в духе: каникулы кончились, держись теперь до самого Дня благодарения. Погода чудесная, но никому до нее нет дела.

Пройдет какой-то миг, и в «Windows on the World» закричит толстая пуэрториканка. У чиновника в костюме и при галстуке отвиснет челюсть: «О боже. Oh my God». Двое коллег-служащих ошарашенно умолкнут. У какого-то рыжего вырвется: «Holy shit!».[3] Официантка будет лить и лить чай в переполненную чашку. Бывают секунды, которые дольше других. Словно нажали на «паузу» в DVD-плейере. Пройдет миг, и время станет растяжимым. Все эти люди наконец познакомятся. Пройдет миг, и все они превратятся во всадников Апокалипсиса, соединятся в Конце Света.

8 час. 31 мин

В то утро я стоял на вершине здания Всемирного торгового центра и был центром мироздания.

Полдевятого утра. Я знаю, рановато для того, чтобы тащить мальчишек на вершину небоскреба. Но мои сыновья очень хотели позавтракать здесь, а я ни в чем не умею им отказать: я бросил их мать и чувствую себя виноватым перед ними. В раннем вставании есть свои преимущества – не надо стоять в очереди. После теракта 1993 года на первом этаже ввели тройной контроль: чтобы попасть на службу, нужны специальные бейджики, охранники усердно копаются в ваших сумках. У Джерри даже зазвенели ворота металлоискателя – из-за пряжки с Гарри Поттером на ремне. В атриуме в стиле хай-тек тихонько журчат фонтаны. Завтрак по предварительной записи; при входе я назвал себя у стола «Windows on the World»: «Good morning, my name is Carthew Yorston».[4] Атмосфера чувствуется сразу: красный ковер, плетеный бархатный шнур, отдельный лифт. В этом зале ожидания (30 метров высотой) пюпитр ресторана играет роль стойки первого класса. Отличная идея – успеть до часа пик. Короче очередь к телескопам (опусти 25 центов, и можно разглядывать секретарш, входящих в соседние здания, с мобильником у уха, затянутых в светло-серый брючный костюм, с легкой химией, в кроссовках и с туфлями на высоких каблуках в поддельных сумках Prada). Я в первый раз поднимаюсь на вершину Всемирного торгового центра; сыновья пришли в восторг от скоростных лифтов, взлетающих на 78-й этаж за 43 секунды. Скорость такая, что сердце просто выскакивает из грудной клетки. Они не желали уходить из скай-лобби. После четвертого заезда мне пришлось рассердиться:

– Ну хватит, довольно! Это лифты для тех, кто здесь работает, тут нет надписи «Космические горки»!

Служительница со значком ресторана на воротнике проводила нас к другому лифту, обычному, и мы поднялись на 107-й уровень. На сегодня у нас намечена обширная программа: завтрак в «Windows on the World», затем прогулка в Бэттери-парк и поездка на пароме (бесплатно!) на Стейтен-Айленд, чтобы посмотреть статую Свободы, потом поход на 17-й пирс, немного шопинга в Старом порту, пара фотографий на фоне Бруклинского моста, заход на рыбный рынок ради славного запаха и, наконец, гамбургер с кровью в «Бридж-кафе». Мальчишки обожают толстые, сочные рубленые стейки, политые кетчупом. И большие стаканы колы с колотым льдом, только чтобы не диетическая. Дети только и думают, как бы натрескаться, а родители – как бы натрахаться. С этим у меня все в порядке, спасибо: вскоре после развода я встретил Кэндейси, она работает в рекламном агентстве Elite New York. Вы бы видели ее композитку… Рядом с ней Кайли Миноуг просто старуха. Каждый вечер она приходит в «Алгонкуин» и имеет меня сверху, хрипло дыша (хотя ей больше нравится «Роялтон» Филиппа Старка, на той же улице) (потому что она не знает Дороти Паркер[5]) (надо бы дать ей почитать «Жизнь вдвоем»,[6] чтобы отбить мысли о семейной жизни).

Через два часа я умру – но, быть может, я уже мертв.

8 час. 32 мин

Мы мало что знаем о ресторане «Windows on the World» в то утро. «Нью-Йорк таймс» пишет, что в 8.46, когда самолет рейса № 11 «Америкен эрлайнз» врезался между 94-м и 98-м этажами, в ресторане под крышей находился 171 человек, из них 72 – обслуживающий персонал. Мы знаем, что одна фирма (Risk Water Group) организовала рабочий завтрак в отдельном салоне на 106-м этаже, но на 107-м, как всегда по утрам, завтракали самые разные клиенты. Мы знаем, что Северная башня (более высокая, с антенной на крыше, делавшей ее похожей на шприц) подверглась атаке первой и рухнула последней, ровно в 10.28. Так что у нас в запасе точно час сорок пять минут. Ад длится час сорок пять минут. Эта книга тоже.

Я пишу это в «Небе Парижа». Так называется ресторан на 56-м этаже башни «Монпарнас». Париж, 75015, авеню дю Мэн, 33. Тел.: 01 40 64 77 64. Факс: 01 43 22 58 43. Метро: «Монпарнас-Бьенвеню». Завтрак здесь подают с 8.30 утра. Вот уже несколько месяцев я каждый день пью здесь кофе. Отсюда можно на равных взирать на Эйфелеву башню. Панорама изумительная, ведь это единственное место в Париже, откуда не видно башни «Монпарнас». Вокруг деловые люди орут в свои мобильники так, что все соседи наслаждаются их идиотскими разговорами:

– Слушай, я ручаюсь, это было забито на последнем собрании.

– Нет-нет, еще раз говорю, Жан-Филипп специально оговорил, это не подлежит обсуждению.

– Ну, это их понты!

– Да, ну так послушайте, надо уметь выйти из игры.

– Знаете, говорят, Рокфеллер разбогател, потому что всегда покупал слишком поздно, а продавал слишком рано.

– ОК, как договорились, моя секретарша пошлет тебе мейл, и мы все утрясем.

– Ни то ни другое: мы обязаны закончить неделю в плюсе.

– Вот что я тебе скажу: если рынок поддержат инвесторы, он быстро отыграет потери.

– Я привязался к индексу САС, а рынок падал, в общем, я пролетел.

Еще они все через слово повторяют «абсолютно». Пока я записываю разговоры подмастерьев Хозяев мира, официантка приносит круассаны, кофе со сливками, баночки с вареньем «Милая мамочка» и два яйца всмятку. Уже не помню, как одевались официантки в «Windows on the World»: в первый и последний раз я попал туда ночью. Наверно, они нанимали негритянок, студенток, безработных актрис или славных девушек из Нью-Джерси, в тесных передниках на больших, вскормленных на кукурузе грудях. Учтите: «Windows on the World» – это вам не «Макдоналдс», это шикарный ресторан, естественно, с большой наценкой (завтрак 35$, не считая обслуживания). Тел.: 212-9381111 или 212–5247000. Столик рекомендуется заказывать за много дней, без пиджака не пускают. Я попытался позвонить: теперь по этому номеру автоответчик – служба информации о спектаклях. Думаю, официантки были довольно хорошенькие, в тщательно продуманной форме. В бежевом костюме с буквами WW? Или вроде горничных в старинном духе, в маленьком черном платье, которое так и хочется одернуть? В брючном костюме? В смокинге от Гуччи, дизайн Тома Форда? Теперь уже не проверишь. Писать этот гиперреалистический роман трудно из-за самой реальности. После 11 сентября 2001 года реальность не только превосходит вымысел, но и убивает его. Писать на эту тему нельзя, но и на другие невозможно. Нас больше ничто не трогает.

Я провожаю взглядом каждый пролетающий за окном самолет. Чтобы передать случившееся по ту сторону Атлантики, я должен почувствовать, как самолет таранит черную башню у меня под ногами. Здание покачнется; странное, должно быть, ощущение: твердыня небоскреба – и шатается, словно пьяный корабль. Тонны стекла и стали вмиг превращаются в соломенный сноп. Камень мягкий. Это один из уроков Всемирного торгового центра: наша недвижимость подвижна. То, что мы полагали незыблемым, зыбко. То, что мы воображали твердым, текуче. Башни не стоят на месте, а небоскребы скребут главным образом землю. Как можно столь быстро разрушить такую громадину? Моя книга об этом: о том, как рухнул карточный домик, домик из кредитных карточек. Если бы у меня под ногами в здание врезался «боинг», я бы наконец понял то, что уже год не дает мне покоя: черный дым, встающий над полом, жар, плавящий стены, лопающиеся стекла, удушье, панику, самоубийства, бегство к охваченным пламенем лестницам, слезы и крики, отчаянные телефонные звонки. И все-таки я облегченно вздыхаю, провожая взглядом каждый самолет, исчезающий в белом небе. Но это было. Это произошло, и это нельзя рассказать.

«Окна в мир». Первое мое впечатление: название довольно-таки безвкусное. Отдает мегаломанией, особенно для ресторана в небоскребе, где обитают посреднические конторы, банки и биржи. В такой вывеске вполне можно усмотреть еще одно свидетельство американской наглости: «Наше заведение венчает собой цитадель мирового капитализма и сердечно мозолит вам глаза». На самом деле тут игра слов, обыгрывается Всемирный торговый центр. Окна в мир. Вечно я со своей французской язвительностью вижу самодовольство там, где есть всего лишь ироничная ясность. Как бы я сам назвал ресторан на последнем этаже Всемирного торгового центра? «Roof of the World»? «Top of the World»?[7] Так еще гаже. Совершенно несъедобно. А отчего бы не «King of the World»,[8] как Леонардо ди Каприо в «Титанике», раз уж на то пошло? («Всемирный торговый центр – наш „Титаник“», – заявил на следующий день после атаки мэр Нью-Йорка Рудольф Джулиани.) Конечно, задним числом мое журналистское нутро твердит одно: для этого места отлично бы подошло другое имя, величественная марка, скромная и поэтичная. END OF THE WORLD.[9] По-английски «end» значит не только «конец», но и оконечность. Поскольку ресторан под самой крышей, «End of the World» значило бы «На вершине башни». Но американцы не любят юмор такого сорта; они очень суеверны. Поэтому в их билдингах не бывает тринадцатого этажа. В конце концов, «Windows on the World» – очень подходящее название. И к тому же удачное в коммерческом плане, а иначе с чего бы Билл Гейтс несколько лет спустя тоже решил окрестить словом «Windows» свою знаменитую систему? «Окна в мир» – это прикольно, как выражается молодежь. Конечно, это не самая высокая точка в мире: Всемирный торговый центр возносится всего на 420 метров, тогда как башни «Петронас» в Куала-Лумпуре достигают 452-х, а «Сире» в Чикаго – 442-х. Китайцы сейчас строят в Шанхае самую высокую башню в мире: Шанхайский Всемирный финансовый центр (460 метров). Надеюсь, это название не навлечет на них беду. Мне очень нравятся китайцы: это единственный народ, способный быть одновременно и очень капиталистическим, и очень коммунистическим.

8 час. 33 мин

Такси отсюда кажутся желтыми муравьями, затерявшимися в расчерченном на квадраты лабиринте. Башни-близнецы, возведенные под руководством семейства Рокфеллеров и портовых властей Нью-Йорка, придумал архитектор Минору Ямасаки (1912–1982), совладелец фирмы «Эмери Рот и сыновья». Две 110-этажные башни, со стальным каркасом и бетонным ядром жесткости. Каждая площадью 406 000 м². В каждой 21 800 окон и 104 лифта. 2700 м² офисов на каждом этаже. Я все это знаю, потому что немного этим занимаюсь. Металлические связи представляют собой опрокинутую цепочку с треугольной секцией: база 16,5 м; вершина 5,2 м; усиление каркаса 192 м, двойные перегородки толщиной от 91 до 19,7 см, вес 290 000 тонн (из них 12 127 т. бетона). Стоимость: 400 миллионов долларов. Премия за технологические инновации Национального музея строительства. Жаль только, что я не архитектор, а всего лишь агент по торговле недвижимостью. 250 000 банок краски в год на косметический ремонт. 49 000 тонн оборудования для кондиционеров. Каждый год ВТЦ посещает более двух миллионов туристов. Строительство комплекса началось в 1966 году и продолжалось больше десяти лет. Злые языки сразу окрестили его «кубиками Лего» или «Дэвид и Нельсон».[10] А я отношусь к башням-близнецам вполне хорошо; мне нравится, когда в них отражаются облака. Но сегодня небо безоблачное. Сыновья напихиваются оладьями с кленовым сиропом и отнимают друг у друга масло. Мне бы хотелось иметь девочку, посмотреть, что такое спокойный ребенок, который не находится в состоянии перманентной борьбы со всем остальным миром. Из кондиционеров тянет ледяным воздухом. Никогда к этому не привыкну. В столице мира, в ресторане «Windows on the World», VIP-клиенты могут созерцать вершину западной цивилизации, но мерзнут, как последние цуцики. Вентиляция создает непрерывный шумовой фон, этакую плотную звуковую завесу, гудящую, словно приглушенный двигатель самолета; по-моему, это отсутствие тишины утомительно. У нас в Техасе любят дохнуть от жары. Мы привыкли. Моя семья – потомки второго президента Соединенных Штатов, Джона Адамса. У Йорстонов есть прародитель по имени Уильям Харбен, правнук составителя Декларации независимости. Поэтому я член ассоциации «Сыновья Американской революции» (Sons of the American Revolution, сокращенно SAR, как «Его Королевское Величество», Son Altesse Royale). Учтите: у нас в Америке тоже есть своя аристократия. И я к ней принадлежу. Мое семейство нищее, но я аристократ. Многие американцы хвастают родством с кем-нибудь из «подписантов» Декларации независимости. Вещь совершенно бесполезная, но придает уверенности. Нет, господин Фолкнер, на Юге Соединенных Штатов живут не только буйные и умственно отсталые алкоголики. Приезжая в Нью-Йорк, я нарочно говорю с техасским акцентом. «Yeap!» вместо «Ya». Я такой же сноб, как и истинные европейские вырожденцы. Мы их тут зовем «евротрэш», «евромусор», всех этих галантных юношей из ночного клуба «О бар», франтоватых декадентов, что царят в картотеке Марка де Гонто-Бирона и фотографиях в «Пейпер мэгэзин». Мы плевать на них хотели, но и у нас есть свои, свой… Американский мусор? Я – типичный «краснорожий»,[11] член Американской мусорной корзины. Но моя фамилия не так известна, как Гетти, Гуггенхайм или Карнеги, потому что мои предки все растратили, вместо того чтобы оплачивать музеи во славу своего имени.

Прилепившись носами к стеклу, дети играют в страшилки.

– Ему даже слабо посмотреть вниз, когда руки за спиной!

– Oh my Gosh! Freaky![12]

– Мокрая курица! Ты просто трус!

Я рассказываю им, что в 1974 году французский канатоходец по имени Филипп Пети без разрешения протянул трос между двумя башнями, как раз на этой самой высоте, и прошел по нему, невзирая на ветер, холод, головокружение. Ребята спрашивают: «А француз – это чего?» Я объясняю, что Франция – маленькая европейская страна, которая помогла Америке избавиться от ига англичан в 1776–1783 годах, и что в благодарность наши солдаты в 1944-м освободили ее от нацистов. (Я немного упрощаю, из педагогических соображений.)

– Видите там статую Свободы? Это подарок Америке от Франции. Кичевая немножко, а так ничего, главное – намерение.

Мальчишкам плевать на Францию, хоть они и любят French fries и french toasts.[13] Со своей стороны, я предпочитаю French kiss и French rubbers.[14] А «Французский связной», «French Connection», с его погоней на машинах под воздушным метро!

За «Окнами в мир» лежит город, как гигантская шахматная доска: прямые углы; перпендикуляры кубиков, смежные квадраты, лимитрофные прямоугольники, параллельные линии, сетки штрихов – целая искусственная серо-бело-черная геометрия, касательные проспектов похожи на воздушные коридоры, поперечные улочки похожи на следы маркера, туннели похожи на кротовьи норы из красного кирпича; мокрый асфальт, тянущийся за поливальными машинами, кажется отсюда слизью, оставленной на фанере алюминиевыми улитками.

8 час. 34 мин

Я часто прихожу сюда, к мраморной доске на доме 56 по улице Жакоб. Всем американским туристам следовало бы совершать паломничество к дому 56 по улице Жакоб, чем фотографироваться перед туннелем под мостом Альма в память о Доди и Диане. Именно здесь Джон Адамс и Бенджамин Франклин подписали 3 февраля 1783 года Парижский мир, положивший конец Войне за независимость. Рядом живет моя мать; чуть дальше, за деревом, прячется издательство «Сёй». Пешеходы переходят улицу перед этим старинным зданием, не подозревая, что именно здесь, в двух шагах от кафе «Флора», родились Соединенные Штаты. Может, они предпочитают об этом забыть?

8 час. 34 мин. «Небо Парижа». Skyscrapers[15] – роскошная вещь, потому что позволяет человеку возвыситься над самим собой. Любой небоскреб – это утопия. В человеке с древности живет неизбывный фантазм – самому воздвигнуть горы. Возводя башни до облаков, человек доказывает самому себе, что он более велик, чем природа. И это чувство в самом деле приходит на вершине бетонно-алюминиево-стеклянно-стальных ракет: горизонт принадлежит мне, я говорю «до свидания» пробкам, канализационным люкам, тротуарам, я человек, парящий над землей. Чувствуешь не упоение своим могуществом, а скорее гордость. Гордость без всякой гордыни. Просто радость от сознания того, что способен взобраться выше любого дерева:

Я поднимался вместе с вами, туманы, плыл к далеким континентам и опускался там вместе с вами,

Я дул вместе с вами, ветры,

Я припадал к каждому берегу вместе с вами, воды,

Я протекал вместе с вами, потоки и реки земли,

Я замедлял свой полет на полуостровах и высоких скалах, чтоб крикнуть оттуда:

«Salut au monde!»

Во все города, куда проникает свет и тепло, проникаю и я,

Ко всем островам, куда птицы стремят свой полет, стремлю свой полет и я.

Всем, всем от имени Америки

Я протягиваю высоко поднятую руку, подаю знак,

Чтобы он был виден вечно повсюду,

Из всех городов и селений, из всех жилищ человека.[16]

Название этой поэмы Уитмена – «Привет миру», «Salut au monde!» (в оригинале по-французски). В XIX веке американские поэты говорили по-французски. Я пишу эту книгу, потому что мне осточертел кондовый французский антиамериканизм. Мой любимый французский мыслитель – Патрик Жюве: «I love America».[17] Поскольку Франция объявила войну Америке, надо глядеть в оба и выбрать, на чьей ты стороне, если не хочешь потом остаться с носом.

Все мои любимые писатели – американцы: так, значит, Уолт Уитмен, но еще и Эдгар Алан По, Герман Мелвилл, Фрэнсис Скотт Фицджеральд, Эрнест Хемингуэй, Джон Фанте, Джек Керуак, Генри Миллер, Дж. Д. Сэлинджер, Трумэн Капоте, Чарльз Буковски, Лестер Бэнгз, Филип К. Дик, Уильям Т. Воллман, Хантер С. Томпсон, Брет Истон Эллис, Чак Паланик, Филип Рот, Хьюберт Селби-младший, Джером Чарин (он живет на Монпарнасе).

Все мои любимые музыканты – американцы: Фрэнк Синатра, Чак Берри, Боб Дилан, Леонард Бернстайн, Берт Бакарак Джеймс Браун, Чет Бэйкер, Брайан Уилсон, Джонни Кэш, Стиви Уандер, Пол Саймон, Лу Рид, Рэнди Ньюмен, Майкл Стайп, Билли Коргэн, Курт Кобейн.

Все мои любимые режиссеры – американцы: Говард Хоукс, Орсон Уэллс, Роберт Альтман, Блейк Эдвардс, Стенли Кубрик, Джон Кассаветес, Мартин Скорсезе, Вуди Аллен, Дэвид Линч, Расе Мейер, Сэм Рейми, Пол Томас Андерсон, Ларри Кларк, Дэвид Финчер, М. Найт Шьямалан.

Американская культура задавила всю планету не по экономическим причинам, а из-за своего особого таланта. Легче всего объяснить ее засилье политическими манипуляциями, как всякие демагоги, сравнивающие Диснея с Гитлером, а Спилберга с Сатаной. Американское искусство постоянно обновляется, потому что у него глубокие корни в реальной жизни. Американские художники всегда стремятся к новизне, но такой, которая открывает нам нас самих. Они умеют примирить новаторство с доходчивостью, а творческое своеобразие – с желанием нравиться. Мольер тоже искал выгоды, а Моцарт – успеха у публики: здесь нет ничего позорного. Американские художники высиживают меньше теорий, чем их европейские собратья, потому что им некогда, они слишком заняты практикой. Они покоряют мир, дерутся с ним и, описывая, меняют его. Американские писатели считают себя натуралистами, но они все марксисты! Они очень критично подходят к собственной нации. Ни одна демократия в мире не подвергается таким нападкам со стороны собственной литературы. Нет ничего более бунтарского, чем независимое и андерграундное американское кино. Артисты Соединенных Штатов вовлекают в свои грезы весь остальной мир, потому что они мужественнее, работоспособнее и не боятся издеваться над собственной страной. Многие считают, что европейские художники страдают комплексом превосходства над американскими собратьями, но это неправда: они страдают комплексом неполноценности. В антиамериканизме есть изрядная доля ревности и обманутой любви. По сути, весь остальной мир восхищается произведениями американцев и упрекает Соединенные Штаты, что они не платят ему той же монетой. Наглядный пример? А какой прием оказал Джеймсу Липтону (продюсеру передачи «Actor's Studio») Бернар Пиво́ в последнем выпуске «Культурного бульона»? Ведущий лучшей литературной передачи за всю историю французского телевидения, казалось, совершенно оробел перед Липтоном, льстивым самодовольным журналистом, организовавшим на крохотном кабельном канале агиографические лекции в присутствии голливудских актеров. Пиво́, создатель «Апострофов», человек, взявший интервью у всех величайших писателей своего времени, не помнил себя от счастья, что низкий жеманный льстец упомянул его имя по другую сторону Атлантики!

Нас давит не американский империализм, а шовинизм Америки, ее культурный изоляционизм, полное отсутствие интереса у американцев к иностранным авторам (разве что те работают в Нью-Йорке или в Сан-Франциско). Франция сегодня относится к Америке примерно так же, как провинция к Парижу: со смесью восхищения и отторжения; ее тянет туда, но она гордится, что противится искушению. Мы хотим всё знать о них, чтобы иметь право презрительно пожать плечами. Быть в курсе последних тенденций, новых заведений, нью-йоркских сплетен, чтобы потом подчеркнуть, насколько наши собственные корни глубоко уходят в родную почву. Американцы словно бы двигались в обратном направлении, чем Европа: их комплекс неполноценности (молодая, «нуворишская», ребяческая страна, большая часть истории и культуры которой привнесена из-за рубежа) быстро сменился комплексом превосходства (демонстрацией мастерства и успешности, культурной ксенофобией, третированием конкурентов и рекламным прессингом).

Что же до исключительности французской культуры, то, что бы ни говорил один (с тех пор смещённый) генеральный директор французского радио, она не умерла: она состоит в том, что мы снимаем на редкость говенные фильмы, пишем на редкость халтурные книги и вообще создаем на редкость занудные и самодовольные произведения искусства. Естественно, сие печальное утверждение распространяется и на мой труд.

8 час. 35 мин

Вход в «Windows on the World» бежевого цвета. В этой вершинной Америке все бежевое. Стены спокойного оттенка, толстое ковровое покрытие цвета яичной скорлупы с геометрическим рисунком. Мокасины утопают в шерстяном ворсе. Пол мягкий; уже одно это должно было нас насторожить.

– Угомонитесь! Keep quiet!

Мальчишки носятся как угорелые в полдевятого утра. С какого возраста начинаешь просыпаться усталым? Я без конца зеваю, а они шныряют туда-сюда, лавируют между столиками и едва не сшибают с ног пожилую даму с фиолетовыми волосами.

– Да уймитесь же, черти! Stop it, guys!

Я могу сколько угодно делать страшные глаза, они меня больше не слушаются. Я не пользуюсь ни малейшим авторитетом у сыновей; даже когда я злюсь, они считают, что я валяю дурака. Они правы: я и в самом деле валяю дурака. Я не всерьез. Я не умею быть строгим, как и все родители моего поколения. Наши дети плохо воспитаны, потому что не воспитаны вовсе. Да и воспитывали их не мы, а мультяшные сериалы. Спасибо «Дисней-каналу», всепланетной няньке! Наши дети вконец испорчены, потому что испорчены мы. Джерри и Дэвид действуют мне на нервы, но между ними и их матерью есть большая разница: их я еще люблю. Ровно по этой причине я позволил им неделю не ходить в школу. Какой был безумный восторг, что не надо делать уроки! Я устраиваюсь на неудобном стуле ржавого цвета и обвожу взглядом немыслимую панораму за окном. «Unbelievable»,[18] как написано в проспекте: раз в жизни реклама не врет. Залитая солнцем Атлантика слепит глаза. Небоскребы рассекают небесную голубизну, словно на декорации из папье-маше. В Соединенных Штатах жизнь похожа на кино, потому что все кино снимается здесь. Все американцы – актеры, и их дома, машины, желания кажутся ненастоящими. Правда в Америке каждое утро выдумывается заново. Эта страна решила быть похожей на целлулоидный вымысел.

– Сэр…

Официантка недовольна, что ей приходится следить за порядком. Она подводит ко мне Джерри и Дэвида: они только что стащили оладушек у парочки трейдеров, чтобы поиграть в летающую тарелку. Мне бы врезать им, а я не могу сдержать улыбку. Я встаю, чтобы извиниться перед собственниками блина. Это двое служащих фирмы Cantor Fitzgerald: блондинка, вполне сексапильная, несмотря на костюмец от Ральфа Лорена (есть же еще телки, которые это носят!), и брюнет атлетического вида, но cool, в тройке от Кеннета Коула. Не надо быть частным детективом, чтобы понять: они любовники. Вы поведете жену завтракать на вершину Всемирного торгового центра? Не поведете… Вы оставите благоверную дома и пригласите сослуживицу, от восьми до десяти (яппи-версия: с пяти до семи). Я навостряю уши: люблю подслушивать под дверью, особенно когда ее нет.

– Я играю на повышение хай-тек компаний, – это блондинка от Ральфа Лорена.

– «Меррил» вздул акции по спекулятивным соображениям, – это брюнет от Кеннета Коула.

– Разойдись с женой, – говорит блондинка от Ральфа Лорена.

– Чтобы опять все сначала и как у людей? – говорит брюнет от Кеннета Коула.

– У нас никогда ничего не будет как у людей, – говорит блондинка от Ральфа Лорена.

– Я же тебя не прошу уйти от мужа, – говорит брюнет от Кеннета Коула.

– Если бы попросил, я бы ушла, – говорит блондинка от Ральфа Лорена.

– Наша любовь потому и хороша, что невозможна, – говорит брюнет от Кеннета Коула.

– Мне осточертело встречаться с тобой по утрам или после обеда, – говорит блондинка от Ральфа Лорена.

– Ночью я хуже, – говорит брюнет от Кеннета Коула.

– Майк Уоллес пригласил меня слетать с ним на этот уик-энд в Лос-Анджелес, – говорит блондинка от Ральфа Лорена.

– Ах так? И как ты это объяснишь своему супругу? – говорит брюнет от Кеннета Коула.

– Не твое дело, it's none of your business, – говорит блондинка от Ральфа Лорена.

– Если ты поедешь, между нами все кончено, – говорит брюнет от Кеннета Коула.

– Ты ревнуешь к Майку, а к моему мужу нет? – говорит блондинка от Ральфа Лорена.

– С мужем ты уже два года не спишь, – говорит брюнет от Кеннета Коула.

– Разойдись с женой, – говорит блондинка от Ральфа Лорена.

– А ты правда играешь на повышение хай-тек? – говорит брюнет от Кеннета Коула.

8 час. 36 мин

«The Windows of the World» – так называется песня Берта Бакарака и Хола Дэвида, ее исполняла в 1967 году Дайонн Уорвик. Она была написана против войны во Вьетнаме.

Интересно, знает ли эту песню хозяин «Windows on the World»?

8 час. 37 мин

Мальчишкам скучно; это моя вина: я вожу их по стариковским местам. Но ведь они так упрашивали! Я думал, их развлечет вид из окон, но они быстро обозрели все окрестности. Все в отца: им слишком скоро все надоедает. Поколение, свихнувшееся на переключении телеканалов и страдающее экзистенциальной шизофренией. Что с ними будет, когда они обнаружат, что нельзя иметь все и быть всем на свете? Мне их жаль, потому что лично я до сих пор так и не пришел в себя после этого открытия.

Мне всегда странно смотреть на своих детей. Как бы я хотел сказать им: «Я вас люблю», но сейчас уже поздно. Когда им было по три года, я повторял это до тех пор, пока они не засыпали. По утрам я будил их, щекоча им пятки. У них всегда были холодные ноги, вылезавшие из-под одеяла. Теперь они чересчур мужественны и сразу поставили бы меня на место. И потом, я никогда ими не занимаюсь, не так часто их вижу, они ко мне не привыкли. Вместо того чтобы говорить им «я вас люблю», надо было бы сказать вот что:

– Есть нечто худшее, чем когда отца нет: это когда он есть. Однажды вы скажете мне спасибо за то, что я не подавлял вас. Поймете, что я помогал вам взлететь, любя вас издалека.

Но сказать им такое сейчас, наоборот, слишком рано. Они поймут, когда им будет столько лет, сколько мне: сорок три. Странная вещь братья – они неразлучны, но вечно друг с другом воюют. Сегодня утром, грех жаловаться, они не очень ругаются. Они ненадолго отвлеклись на хлопья «Райс криспис»: Snap, Crackle, Pop.[19] Мы говорим о каникулах, украденных у школы. Дэвид хочет еще раз побывать в тематическом парке студии «Universal». Он весь год щеголял в футболке с надписью «I survived Jurassic Park».[20] Не желал даже положить ее в грязное белье! Есть ли на свете больший сноб, чем семилетний мальчик? Позже человек становится более дисциплинированным и меньше выпендривается. Взгляните на Джерри, он на два года старше, и это уже взрослый мужчина: контролирует себя, идет на компромиссы. Он тоже выдрючивается – у него свитер с Эминемом, – но хоть не так часто: все-таки старший. Дэвид вечно болен, ненавижу его беспрерывный кашель, он меня раздражает, и я никак не могу понять, отчего бешусь – от звука его кашля или от беспокойства, естественного для любящего отца. Вообще-то я дергаюсь потому, что не знаю, хороший я или нет, зато точно знаю, что я эгоист.

Какой-то бразильский делец закуривает сигару. Совсем свихнулся – курить в такую рань. Я делаю знак метрдотелю, тот устремляется к нему: в «Windows» курить запрещено, равно как и во всех общественных местах Нью-Йорка. Бразилец делает вид, будто в первый раз слышит о таком законе, возмущается, требует выделить особое место для курения. Метрдотель объясняет, что ему придется выйти на улицу! Вместо того, чтобы потушить сигару, курильщик встает и удаляется в сторону лифтов; наверно, для него это вопрос чести…

8 час. 38 мин

…И вот так сигара может спасти человеку жизнь. Стоило бы написать на сигаретных пачках новое предупреждение: «Курение позволяет вам покинуть здание прежде, чем оно взорвется».

Как бы я хотел что-нибудь изменить, крикнуть Картью, чтобы он убирался оттуда, живо, мать твою, СМАТЫВАЙСЯ, УВОДИ РЕБЯТ, БЕГИТЕ БЕЗ ОГЛЯДКИ, СКАЖИ ОСТАЛЬНЫМ: СКОРЕЙ, ШЕВЕЛИТЕСЬ, ЧЕРТ, СЕЙЧАС ВСЕ ВЗЛЕТИТ НА ВОЗДУХ! GET THE FUCK OUT OF THIS FUCKING BUILDING!![21]

Вечное авторское самомнение! Я бессилен. Моя книга бесполезна, как все книги. Писатель – он как кавалерия, всегда опаздывает. Башня «Мэн-Монпарнас» шире со стороны улицы Депар: если кто захочет протаранить ее самолетом, надо целить в этот фасад. Я начинаю влюбляться в это здание, ненавистное всем. Я обожаю его ночью и не выношу днем.

Ночь очень подходит ему по цвету. Когда светло, оно сероватое, унылое, неуклюжее; только ночь делает его похожим на маяк посреди Парижа – сияющий, электрический, с красными лампочками по бокам. Ночью башня напоминает мне монолит из «Космической одиссеи-2001»: черный вертикальный прямоугольник, якобы символизирующий вечность. Вчера вечером я сводил мою невесту в ночной бар в подвале башни. В свое время тамошняя дискотека называлась «Ад», но недавно они переименовали ее в «Красный свет», Red Light. Там отмечали двадцатипятилетие журнала «VSD»: толпа, пляшущая под диско, хвост в раздевалке, спонсоры и диджеи, несколько VIP-персон, ничего особенного. Я сжал свою любовь в объятиях, и мы целовались под французским Граунд Зеро. Я бы с удовольствием поимел ее в туалете, но она отказалась:

– Мне очень жаль, но сегодня вечером наше всё празднует рамадан!

Заранее приношу извинения мусульманским властям за эту шутку. Я прекрасно знаю, что во время рамадана вечером разрешается есть. Будьте снисходительны. Мне не нужна фетва: меня и так хорошо знают. 2002 год выдался у меня довольно трудным. Я много веселился, и надо мной немало смеялись. Пожалуйста, не будем в 2003-м делать из мухи слона. Похоже, башне «Монпарнас» не грозит атака исламских фанатиков, потому что там расположен французский корпункт канала «Аль-Джазира». Макая тост в чашку с кофе, я стараюсь думать только об этом громоотводе.

Высота башни «Монпарнас» – 200 метров. Так вот, чтобы получить представление о высоте Всемирного торгового центра, поставьте друг на друга две башни «Монпарнас», и они все равно будут ниже World Trade Center.[22] Каждое утро лифт поднимает меня в «Небо Парижа» (56-й этаж) за 35 секунд: я засекал время. В кабине я чувствую, как у меня тяжелеют ноги и закладывает уши. Эти скоростные лифты вызывают те же ощущения, что самолет, попавший в воздушную яму, – когда вы без ремня безопасности. «Небо Парижа» – это все, что осталось от «Windows on the World»: чистая идея. Нелепая, претенциозная идея ресторана на вершине башни, высящейся над городом. Здесь все выдержано в черном цвете, а потолок имитирует звездное небо. Сегодня утром народу немного, погода мерзкая. Люди отменяют заказ, когда нет обзора. «Небо Парижа» утопает в тумане. В окна ничего не видно, один белый дым. Прижавшись носом к стеклу, можно разглядеть соседние улицы. Когда я был маленький, меня ругали за то, что я витаю в облаках; сегодня я витаю опять. Кресла фирмы Knoll стоят здесь, наверное, с семидесятых годов; скоро они опять войдут в моду. Оранжево-черная обивка напоминает фильмы Жан-Пьера Моки. Постоянный шумовой фон: кондиционеры гудят, словно атомный реактор. Я упираюсь лицом в витрину, запотевшее стекло скрывает улицу Ренн. Я устроился в отсеке, обитом коричневой кожей, как в «Драгстор паблисиз» на бульваре Сен-Жермен (это заведение тоже исчезло, как и «Windows on the World»), и заказал свежевыжатый апельсиновый сок и «венские булочки» (три хилых хлебца с шоколадом), а официантка одета в оранжевую форму (скоро она тоже войдет в моду). Она несет мне круассаны, обернутые бежевой салфеткой. Может, террористам из «Аль-Каиды» попросту осточертел бежевый цвет, оранжевые униформы и рекламная улыбка официанток?

Мне очень плохо и одиноко в «Небе Парижа» в 8.38 утра, вдали от водителей, сигналящих перед кинотеатрами Монпарнаса, выше служащих банка BNP, на 200 метров «небеснее», чем простые смертные. Моя жизнь рушится, но этого никто не видит, потому что я человек воспитанный: я все время улыбаюсь. Я улыбаюсь, потому что думаю, что если скрывать страдание, то оно исчезнет. И в каком-то смысле это правда: оно незримо, а значит, не существует, ибо мы живем в мире видимого, материального, осязаемого. Моя боль нематериальна, ее как бы нет. Я отрицаю сам себя.

8 час. 39 мин

Допивая свой капуччино, я разглядываю остальных клиентов, они на меня не смотрят. Много рыжих спортивного вида. За одним из столиков японцы фотографируют друг друга. Вон пара любовников-трейдеров. Кругом американские туристы, вроде меня, разбогатевшие и гордые собой «краснорожие», либо «шмели»[23] в подтяжках, либо белозубые яппи. Парни в полосатых рубашках. Женщины с укладками, у них красивые руки и длинные накрашенные ногти. Большинство похожи на Бритни Спирс лет через двадцать. Арабы, англичане, пакистанцы, бразильцы, итальянцы, вьетнамцы, мексиканцы – и все толстые. У клиентов «Windows on the World» есть одна жирная общая черта: живот. Я спрашиваю себя, не лучше ли было сводить мальчишек в «Рейнбоу рум», на 65-й этаж NBC-билдинга. «Салон радуги»: двадцать четыре застекленных витрины в самом центре города. Архитекторы Рокфеллеровского центра хотели назвать это заведение «Стратосфера». Но мальчуганы вряд ли оценили бы зеркала 30-х годов, отблески Манхэттена, легенды о джаз-бандах, атмосферу Безумных лет. Джерри и Дэвид хотят одного – поглощать сосиски и булочки в самом высоком ресторане Нью-Йорка. К счастью для моего кошелька, магазин игрушек «Toys'Я'Us» на первом этаже закрыт, иначе они бы вынесли все. Мои дети – диктаторы, я только слушаюсь и повинуюсь. Глотая завтрак, я гляжу вниз; люди с такой высоты неразличимы. Единственные движущиеся предметы в Нижнем Манхэттене – это машины, въезжающие на остров и выезжающие по Бруклинскому мосту, вертолеты для туристов, кружащие над Ист-Ривер, и баржи, ползающие взад-вперед под поднятыми мостами. Из какого-то путеводителя я выписал цитату из Кафки:

«Бруклинский мост, маленький и хрупкий, висел над Восточной Рекой и дрожал, если закрыть глаза. Он казался совершенно пустым, под ним простиралась гладкая, похожая на ленту неживая вода».

Удивительно, как хорошо он описывает то, чего никогда не видел. А я вот вижу здание Chase Manhattan Bank, слева от него Манхэттенский мост, справа Старый порт в конце Фултон-стрит, но не смог бы их описать. Вдруг оказывается, что я люблю свою полоумную страну, свое сволочное время и своих несносных детей. Во мне поднимается волна нежности – наверно, вчерашняя водка ударила в голову. Кэндейси повела меня в бар «Правда», и мы несколько перебрали вишневой водки. Кэндейси снималась для каталога «Victoria's Secret», это я говорю, просто чтобы вы поняли, до чего она отпадная. Но у нас с ней не все ладно: она хочет, чтобы я женился на ней, чтобы у нас был ребенок и чтобы мы жили вместе, а я бы не хотел повторять именно эти три свои ошибки. Чтобы наказать меня за желание остаться холостяком, она больше не получает удовольствия в постели. Говорят, некоторые женщины отвечают «нет», а думают «да», а вот Кэндейси наоборот: отвечает «да», а думает «нет».

– Почему ты играешь на повышение хай-тек? – спрашивает брюнет от Кеннета Коула.

– Сейчас самое время, быки набирают силу, – отвечает блондинка от Ральфа Лорена. – Пора развернуться и ждать повышения котировок.

– Посмотри, на каком уровне валютный курс, в голове не укладывается, – говорит брюнет от Кеннета Коула. – Боюсь, мне придется туго.

– Я купила фьючерсы Enron, фантастическая компания, – говорит блондинка от Ральфа Лорена. – Ты хоть раз видел их прибыли?

– Ты, наверно, права, надо кидаться туда. И брать WorldCom. Их EBITDA красив, как миллион долларов, – говорит брюнет от Кеннета Коула. – А вообще я в полном дауне.

– Во всяком случае, 2001 год дерьмовый, и на облигациях ни черта не выручишь, – говорит блондинка от Ральфа Лорена. – Можешь распрощаться со своей виллой на Гавайях.

– Со мной все просто: плевать на Porsche, пусть провалятся, я закрыл портфель, – говорит брюнет от Кеннета Коула. – Но я уверен, в 2002-м дела пойдут получше, надо только подождать; смотри, что творится с ценами.

– Я люблю тебя, – говорит блондинка от Ральфа Лорена.

– Я хочу использовать кредитное плечо, – говорит брюнет от Кеннета Коула.

– Уйди ты от своей проклятой жены, – говорит блондинка от Ральфа Лорена.

– ОК, обещаю, что сегодня вечером, после спа-массажа, все ей выложу, – говорит брюнет от Кеннета Коула.

И они закатывают мощный, весьма сексуальный поцелуй, высовывая языки, как в хорошей калифорнийской порнушке.

8 час. 40 мин

Все путеводители превозносили «Windows on the World» до небес. Сейчас утро, сентябрь 2002 года, и я листаю их на верхнем этаже башни Монпарнас. Через год после трагедии они приобретают странное звучание. Вот, например, «Зеленый гид Мишлен-2000» пишет:

«Windows on the World», One World Trade Center (107-й уровень). Достоинством этого элегантного бара-ресторана является один из красивейших панорамных видов Нью-Йорка. После знаменитого взрыва бомбы в 1993 г. в его помещении были произведены значительные ремонтные работы, что позволило полностью обновить интерьер и сделать его еще более роскошным.

Всемирный торговый центр был мишенью, это знали даже авторы путеводителей. Какой тут секрет. 26 февраля 1993 г. в 12 час. 18 мин. в грузовичке, стоявшем в подземном паркинге, взорвалась бомба. Подвал Всемирного торгового центра провалился. Огромная воронка, шестеро убитых и добрая тысяча раненых. Башни были восстановлены и вновь открыты менее чем через месяц.

Путеводитель «Фромерс-2000» более словоохотлив:

«Windows on the World» (вход с Уэст-стрит, между Либерти и Визи-стрит). Горячие блюда: $25–35; ужин (на закате, до 18 час): $35; завтрак: $32,50. Принимаются кредитные карты. Метро: линии С, Е, до остановки «World Trade Center». Охраняемый паркинг на Уэст-стрит: $18. Интерьер довольно скромный, но приятный. Впрочем, он не имеет никакого значения, потому что по другую сторону «Окон» простирается весь Нью-Йорк! Из ресторана открывается недосягаемый для других вид на город. А с тех пор как у плиты стоит Майкл Ломонако, бывший шеф-повар «Клуб-21», новая американская кухня несравненна. Имеется богатый винный погреб. Сомелье будет счастлив направить ваш выбор, независимо от того, знаток ли вы или просто любитель вина, желающий подобрать наилучшее сочетание к двум фирменным блюдам Ломонако – отбивным на гриле и запеченным мэнским омарам.

В какой-то статье я читал, что на кухне работают братья-неразлучники: они живут вместе и чистят ракообразных, стоя бок о бок. Двое мусульман.

То, что мы знаем сегодня, заставляет повсюду искать предзнаменования; глупое занятие: дурацкая гастрономическая статейка 2000 года предстает настоящим пророчеством. Если вдуматься в каждое слово в последнем описании, выйдет прямо Нострадамус. «По другую сторону „Окон“»? Оттуда прилетит самолет. «Недосягаемый»? Наоборот, еще как досягаемый. «Богатый погреб»? Конечно, скоро там будет целых 600 000 тонн строительного мусора. «Сомелье направит ваш выбор»? Вроде авиадиспетчера. «Отбивные на гриле»? При температуре в 1500 градусов. «Мэнские омары»? Вы намекаете на муллу Омара? Я знаю, это не смешно, со смертью не шутят. Простите меня, это инстинкт самосохранения: я пишу свои глупости на верхотуре парижского небоскреба, перелистывая кипы проспектов с приглашением посетить здания-близнецы, которых больше нет. Естественно, повсюду видишь предостережения, шифровки из прошлого. Отныне прошлое – единственное место, где можно найти «Windows on the World». Этот единственный в мире ресторан, где можно было отменно пообедать на вершине мира, куда, забронировав заранее по телефону столик, можно было привести любовницу полюбоваться видом, а самому коситься в ее декольте, когда она склонится над сумочкой, проверяя, взяла ли презервативы, – это волшебное, уникальное, неразрушенное место именуется прошлым.

А вот что вещал путеводитель «Ашетт-2000», не подозревая, какой жестокой иронией обернется однажды эта фраза:

По утрам ресторан работает как клуб, но за дополнительную плату вас обслужат и в том случае, если вы не являетесь его членом.

Sic.

Парадокс башен-близнецов в том, что эти ультрасовременные здания были выстроены в самом старом квартале Нью-Йорка, на южной оконечности острова Манхэттен – в Новом Амстердаме. Теперь нью-йоркский пейзаж вновь такой же, как во времена, когда Холден Колфилд сбежал из школы. Без башен-близнецов город возвращается в 1965 год, год моего рождения. Странное ощущение: знать, что тебе ровно столько лет, сколько Всемирному торговому центру. Таким был Манхэттен, где Сэлинджер написал «Над пропастью во ржи» (1951), американского «Большого Мольна», действие которого происходит в 1949 году. Знаете, откуда взялось название романа в оригинале – «The Catcher in the Rye»? Из одной строчки Роберта Бёрнса: «Если кто-то звал кого-то вечером во ржи». Холден Колфилд (рассказчик) неправильно понял стихотворение: он решил, что там говорится «если ты ловил кого-то…». Он называет себя «ловцом во ржи». Именно этим он бы хотел заниматься в жизни. На 208-й странице он объясняет свое призвание сестренке, Фиби. Он представляет себе, что бегает по ржаному полю и пытается поймать тысячи маленьких мальчиков. Он говорит, что это лучшая профессия на земле. Мчаться по полю ржи и ловить толпы детей, бегущих к краю пропасти, множество невинных сердец, устремившихся в пустоту. Ветер далеко разносил бы их беззаботный смех. Мчаться по залитой солнцем ржи. Что может быть лучше такой судьбы: поймать их, пока не упали. Я бы тоже хотел быть ловцом – в окнах.

The Catcher in the Windows.

8 час. 41 мин

Я делаю вид, будто не вижу, кто еще сидит за моим столом, это мой любимый вид спорта, когда мы цапаемся с детьми. Вы только посмотрите на этих выскочек; они забыли, что их предками были голландские, ирландские, немецкие, итальянские, французские, английские, испанские колонисты, явившиеся с той стороны Атлантики всего-то три-четыре века назад! Ии-хо, я это сделал, у меня дом в Лонг-Айленде! Розовощекие детки, говорящие не «shit», a «schoot»! Я уже не какое-то иммигрантское отребье. У меня мягкие дорогие простыни, мягкая дорогая туалетная бумага, мягкие дорогие занавеси с цветами и бытовая техника, от которой писает кипятком моя жена с безукоризненной прической. Американское счастье. «American Beauty». Временами мне кажется, что я – Лестер Бёрнэм, герой «Красоты по-американски». Пресыщенный циник, вдруг понявший, какое дерьмо его идеальная семья, – это so me[24] пару лет назад. Картью Йорстон в одночасье послал все подальше. Well, я, конечно, оставил квартиру жене, то ли из трусости, то ли из уважения к Мэри, не знаю. В фильме жена хочет его убить, но в конце концов он погибает от рук соседа, военного-гомофоба. Скажем так: на данный момент я держусь лучше, чем бедняга Лестер. Но сколько я мастурбировал под душем! И потом, там есть одна закадровая фраза, я ее обожаю: «Через год я умру – но, быть может, я уже мертв». У нас с Лестером Бёрнэмом очень много общего.

Надеюсь, мои сыновья скоро познакомят меня с собственными подружками. Гм-гм, не уверен, что одолею искушение и не отдеру их сам, старый потаскун. Интересно, чем они будут заниматься дальше, Джерри и Дэвид Йорстоны? Станут артистами, рок-звездами, киноактерами, телеведущими? Или промышленниками, банкирами, акулами бизнеса? Как отец я желаю им выбрать второе поприще, но как американец мечтаю о первом. А истина заключается в том, что у них максимум шансов стать в конце концов агентами по торговле недвижимостью, как их отец. Лет через сорок, когда я, лежачий старик, страдающий недержанием, перееду в Форт-Лоудердейл, они будут менять мне памперсы. Я буду жевать сухарики, растрачивая их наследство во флоридском ГУЛАГе! Я это сделаю: буду заниматься шопингом на дому, заказывать жратву по Интернету, а девка, клонированная с Фарры Фосетт в «Ангелах Чарли», будет, улыбаясь, сосать мой хрен. I love my country.[25] Ах, да, чуть не забыл: если меня еще будут носить ноги, я буду играть в гольф. Джерри и Дэвид станут таскать за мной клюшки!

Глядя вниз в подзорную трубу, я вижу белый прямоугольник: это эспланада, где микроскопические служащие ресторана выносят на террасу стулья для желающих позавтракать на полуденном солнце. Наверное, продавцы мороженого раскладывают ценники, а торговцы хот-догами и солеными крендельками выстраивают свои драндулеты вокруг Плазы. Что там за кубик? А, это соорудили эстраду для рок-концерта под открытым небом. А вон тот металлический шарик? Бронзовый земной шар, работа скульптора Фритца Кёнига. Современные скульптуры бывают иногда просто жуткие: груды переплетенных, перекрученных металлических балок. Не понимаю, что художники хотят этим сказать.

Стоит бабье лето; я мурлыкаю «Осень в Нью-Йорке», «Autumn in New York».

Оскар Петерсон, фортепиано, Луи Армстронг, труба, Элла Фицджеральд, вокал.

Мне совершенно необходимо сходить к врачу и сделать вазэктомию. Сначала у нас с Кэндейси все было отлично. Я подцепил ее по Интернету (на www.match.com). Нынче такого рода «свиданки» – самое обычное дело. В мире восемь миллионов клиентов match.com! Когда едешь в другой город, организуешь себе заранее пару-тройку рандеву, это не сложнее, чем забронировать номер в гостинице. Когда мы в первый раз поужинали, я предложил ей подняться ко мне, пропустить по рюмке в моем номере и продолжить беседу, вообще-то ей полагалось отказаться – в первый вечер не дают. И что она вытворяет? Глядит мне прямо в глаза и заявляет: «Если я поднимусь, то не разговоры разговаривать». Bay. Мы вместе прошли все этапы: порнофильмы на гостиничном видеоавтомате, мастурбацию и содом вдвоем с искусственными членами и вибраторами, мы даже сходили вместе в swingers club, но она меня довела до белого каления, она тащилась как никогда с каким-то здоровенным булдаком при серьгах и бритом кочане! Как узнать техасца в клубе свингеров? Он единственный, кто закатывает сцену ревности. С тех пор секс с ней был по-прежнему великолепен, но с оттенком гигиены. Как приложение к двум эгоцентрическим одиночествам. Пользуешься телом другого для собственного удовольствия, и иногда мне кажется, что мы оба немножко себя насилуем. Гм. Наверно, я рогоносец; теперь партнеры чем дальше, тем быстрее наставляют друг другу рога.

8 час. 42 мин

У меня проблема: я не помню детства.

Все, что я из него вынес – это что не в буржуазности счастье.

Ночь, совсем темно. Звонит будильник, восемь утра, я опаздываю, мне тринадцать лет, я натягиваю коричневые вельветовые штаны, волоку здоровенную сумку с надписью US, полную шариковых ручек, чернильных ластиков, учебников, мерзость которых сопоставима только с их тяжестью, мама встала вскипятить мне и брату молоко, и мы пьем, шумно дуя на него и давясь, потому что пенка, а потом спускаемся на лифте в темное зимнее утро 1978 года. Лицей Людовика Великого от нас далеко. Дело происходит в Париже, на улице Коэтлогон в VI округе. Мне жутко холодно и жутко тоскливо. Я сую руки в карманы уродливого шерстяного пальто и кутаюсь в желтый колючий шарф. Сейчас явно польет, а 84-й автобус ушел из-под носа. Я еще не знаю, что все это сплошная чушь и никогда в жизни мне не пригодится. Не знаю и того, что это хмурое утро – единственное в моем детстве, о котором я потом буду вспоминать. Я даже не знаю, почему мне так тошно – может, потому, что слабо прогулять математику. Шарль хочет ждать автобуса, а я решаю идти в лицей пешком, вдоль Люксембургского сада по улице Вожирар, где с марта по август 1928 года жили Скотт и Зельда Фицджеральд (на углу улицы Бонапарта), но пока я этого тоже не знаю. Сейчас я по-прежнему живу неподалеку, на улице Гинмер, и с балкона мне видно, как дети с ранцами спешат в лицей, пуская струйки холодного пара: этакие согбенные дракончики, бегущие наперегонки по тротуару, не наступая на черту. Они так внимательно следят, как бы не попасть ногой между плитками, словно идут по минному полю. «Смурная» – вот самое подходящее слово, чтобы описать мою жизнь в их возрасте. СМУРНАЯ, как то ледяное утро. Я убежден, что со мной никогда не случится ничего интересного. Я неказистый, тщедушный, одинокий, и с неба льет как из ведра. Я иду мимо здания сената, мокрый и серый, как мой гребаный лицей; там меня тошнит от всего: от стен, от преподов, от учеников. Я почти не дышу; все плохо, все совсем плохо, почему все так плохо? Потому что я самый обыкновенный, потому что мне тринадцать лет, потому что у меня подбородок топориком, потому что я рахит. Чем быть скелетом, лучше уж вовсе умереть! Подъезжает автобус, и я колеблюсь, правда, я колеблюсь, в тот день я чуть не бросился под колеса. Это 84-й, он едет мимо, а в нем едет Шарль. Большие колеса заляпывают низ моих штанов смешными пятнышками (штаны бежевые, вельветовые, со слишком большими отворотами). Я шествую к нормальности. Я задыхаюсь, на улице гололед. Никогда ни одна девушка меня не полюбит, и я их понимаю, правда, я на вас не сержусь, мадемуазель, я бы и сам на вашем месте, я и сам себя не люблю. Я опаздываю; мадам Минуа, математичка, опять будет воздевать очи горе и брызгать слюной. А эти идиоты, мои одноклассники, будут вздыхать – громко, чтобы она заметила. Струи дождя будут стекать по окнам класса, воняющего отчаянием (сейчас я уже знаю: отчаяние пахнет мелом). Почему я жалуюсь, ведь со мной ничего такого не случилось? Меня не изнасиловали, не избили, не бросили, не накачали наркотиками. Разве что родители развелись и чересчур ласковы со мной, равно как родители всех моих соучеников. Я травмирован отсутствием травмы. В то утро я выбрал жизнь. Я вхожу в лицей так, словно бросаюсь волку в пасть. У здания черный рот и желтые глаза-окна. Оно заглатывает меня и готовится переварить. Я и не думаю сопротивляться. Я согласен стать таким, каким они хотят меня видеть. Передо мной встает трусость собственного отрочества.

Если приглядеться, то с высоты башни «Монпарнас» можно увидеть Лицей моей Исковерканной Юности. Я по-прежнему живу там, где перенес столько страданий. Я не отрываюсь от корней. Я никогда не бунтовал. Даже не переехал. Чтобы добраться до работы, до издательства «Фламмарион», я иду по той же улице Вожирар, что и мальчик с замерзшими руками и ушами. Зимой я выдыхаю тот же парок. Я по-прежнему не наступаю на черту между плитами. Я так и не вышел из того утра.

8 час. 43 мин

А мое детство проходит в полном зелени раю, шикарном пригороде Остина, штат Техас. Дом, похожий на дом соседей, сад, где мы поливали друг друга из шланга, «шевроле-кабриолет», катящий в сторону пустыни. В комнате софа, и через окно видно, как блики от телевизора пляшут на лицах двоих детей: в этот час картина одинакова по всему городу, да и по всей стране. Родители из кожи вон лезут, чтобы у них все было похоже на красивое кино, устраивают коктейли, во время которых мамаши обмениваются мнениями о своих интерьерах. В год мы потребляем в среднем четыре тонны бензина. Колледж? Только прыщавые белые в бейсболках, они слушают «Grateful Dead» и сминают пустые пивные банки себе об лоб. Ничего особенно дурного. Солнце, кофейни, футбольная команда, грудастые капитанши болельщиков, у которых ни одна фраза не обходится без «короче» и «как бы», полное отсутствие негров, кроме как в церкви по воскресеньям. О-опс, прошу прощения, конечно, надо говорить «афроамериканцы». В моем отрочестве все clean, все непорочно: лэп-дансингов еще не существует, а в мотели несовершеннолетних не пускают. Я завтракаю на травке, играю в теннис, читаю комиксы в гамаке. У отца в стакане с виски позвякивают кусочки льда. Каждую неделю в моем штате приводится в исполнение пара смертных приговоров. Моя юность проходит на газоне. Учтите: это не Бунгало в Прерии, скорее Особняк в Предместье. На зубах у меня брекеты, и я, стоя перед зеркалом, включаю радио и изображаю гитариста с деревянной теннисной ракеткой от Dunlop. Каникулы я провожу в «летних лагерях»: спускаюсь по рекам на надувной лодке, отрабатываю подачи, выигрываю матчи по водному поло, открываю для себя мастурбацию благодаря журналу «Хастлер». Все лолиты влюблены в Кэта Стивенса, но поскольку его под рукой нет, их лишает девственности тренер по теннису. Моя самая большая травма – фильм «Кинг-Конг» (версия 1933 года): родителей не было дома, и мы с сестрой, хоть няня нам и запретила, потихоньку посмотрели его в родительской спальне. Черно-белый образ гигантской обезьяны, лезущей на Эмпайр-стейт-билдинг и хватающей военные самолеты, – худшее мое детское воспоминание. В 70-х годах сняли цветной ремейк, где дело происходит во Всемирном торговом центре. Я ждал, что с минуты на минуту гигантская горилла полезет на башни, и у меня мурашки бежали по спине; хотите верьте, хотите нет, но я все время об этом думал.

Всю мою юность можно пролистать по лицейским дневникам. Тогда я считал ее счастливой, но теперь при одной мысли о ней меня тошнит. Может, потому, что я в ужасе от ее утраты, от того, что я покинул свое древнее семейство и пустился искать счастья на поприще недвижимости. Я преуспел в этой профессии, когда усвоил одну простую вещь: бабки делают не на больших квартирах, а на маленьких (потому что они чаще продаются). Но семьи из среднего класса читают те же газеты, что и богачи: все непременно хотят интерьеры как на скринсейвере или такой же лофт, что у Ленни Кравица! В общем, я заключил договор с одной кредитной конторой, которая согласилась предоставлять пару миллионов долларов с рассрочкой на тридцать лет. Затем я разыскал в старых кварталах Остина бывшие сараи для скота и превратил их в художественные мастерские для крутых. Весь мой талант состоял в том, что я убеждал свои парочки, будто их жилище единственное и неповторимое, и при этом сбывал их штук по тридцать в год. Так я сделал карьеру в агентстве, потом подсидел того типа, который меня нанимал, и уже после открыл собственную контору: Austin Maxi Real Estate. Три с половиной миллиона долларов, скоро будет четыре. Это, конечно, не Доналд Трамп, но уже можно не суетиться. Как говаривал мой отец: «Самое трудное – заработать первый миллион, остальные сами придут!» Джерри и Дэвид вполне обеспечены, но пока об этом не знают, потому что перед Мэри я всегда разыгрываю аристократа без гроша в кармане, чтобы она не потребовала вчетверо увеличить ей содержание. С другой стороны, ушел я от нее именно из-за денег: я больше не мог возвращаться домой, имея столько деньжищ в кармане. Зачем столько зарабатывать, если каждый вечер приходится прессовать одну и ту же женщину? Мне хотелось быть анти-Джорджем Бэббитом,[26] этим бедным идиотом, неспособным избавиться от своей семьи и своего города…

– Гони фотоаппарат, – говорит Дэвид.

– Не дам, он мой, – отвечает Джерри.

– Ты не умеешь снимать, – говорит Дэвид.

– А ты будто умеешь, – отвечает Джерри.

– Ты даже вспышку не включил, – говорит Дэвид.

– А зачем, и так светло, – отвечает Джерри.

– Ты не поставил расстояние, – говорит Дэвид.

– А на фига, это же мыльница, – отвечает Джерри.

– Сними статую Свободы, – говорит Дэвид.

– Уже снял, – отвечает Джерри.

– В последний раз все были нерезкие, – говорит Дэвид.

– Заткнись, – отвечает Джерри.

– Урод косорукий, – говорит Дэвид.

– Сам урод, – отвечает Джерри.

– Надулся-надулся-надулся, – говорит Дэвид.

– Сам такой-сам такой-сам такой, – отвечает Джерри.

– Ладно, гони аппарат, – говорит Дэвид.

8 час. 44 мин

Если бы Джерри и Дэвид внимательно рассмотрели свои снимки (те, что никогда не попадут в проявку), они бы заметили на горизонте, за Эмпайр-стейт-билдингом, белую движущуюся точку. Что-то вроде большой блестящей чайки на синем небосводе. Но птицы не летают так высоко и так быстро. Солнечные лучи сверкают на серебристом предмете, как в «Миссия невыполнима», когда секретный агент, чтобы предупредить коллегу, не поднимая шума, зеркальцем посылает ему в глаза солнечный зайчик.

В «Небе Парижа» все продумано: вы ни на минуту не должны забывать, что находитесь выше всего нормального. Даже стенки унитазов в туалете изображают крыши Города-светоча, чтобы мужская половина клиентуры могла отлить на него сверху.

Надо бы вернуться сюда пообедать: меню довольно соблазнительное. «Осень в „Небе Парижа“» глазами Жан-Франсуа Уайона и его команды: на закуску настоятельно рекомендуется эскалоп из утиной печени на медовой коврижке с соусом из белых грибов (24,5 евро); в качестве рыбного блюда мы имеем филе барабульки на гриле с пюре из баклажанов, заваренным рыбным бульоном (26 евро); в качестве мясного Жан-Франсуа Уайон рекомендует голубя с пряностями, зажаренного в меду, с засахаренной капустой (33 евро). На десерт я склоняюсь к теплому шоколадному пирожному «Гуанаха» и сливочному мороженому с орешками. Знаю, это не самое правильное питание – Карл Лагерфельд не одобрил бы мой выбор, – и все же я предпочитаю пирожное, а не бобы тонка и вишни или даже фиги, обжаренные в ванильном масле с бурбоном.

За моей спиной разворачивается страшная драма: чета американцев требует на завтрак яичницу с ветчиной и грибами, но официантка с оранжевой улыбкой говорит: «I'm sorry,[27] у нас подают только континентальный завтрак». Континентальный завтрак состоит из тостов, булочек, фруктового сока и горячего напитка, он менее плотный, чем тот, что американцы привыкли поглощать по утрам, а потому они встают, громко чертыхаясь, и покидают ресторан. Им непонятно, как это в таком туристическом центре не могут подать добрый сытный завтрак. С чисто коммерческой точки зрения они не так уж и неправы. Но зачем путешествовать, если есть все то же, что дома? На самом деле в этом жутком недоразумении у всех своя правда. «Небу Парижа» стоило бы позволить людям есть то, что они хотят, и предлагать на завтрак такой же выбор, как и на обед. А американцам пора бы перестать пытаться любой ценой навязать свой образ жизни всей планете. А вообще-то если вдруг сегодня, в 8.46 утра, в башню «Монпарнас» врежется самолет, как в Северную башню Всемирного торгового центра 11 сентября 2001 года, то эти двое останутся в живых.

Самое потрясающее, что однажды в одну из нью-йоркских башен уже врезался самолет; это было в 1945 году, в туманную ночь. Бомбардировщик В-25 американской армии разбился об Эмпайр-стейт-билдинг на высоте 78-79-го этажей. 14 погибших, гигантский пожар, пламя в несколько сот метров высотой. Но Эмпайр-стейт-билдинг не рухнул, потому что стальной каркас здания не расплавился – в отличие от каркаса Всемирного торгового центра (сталь теряет прочность при 450° и плавится при 1400°, но, по оценкам, при пожаре «боинга» температура достигала 2000°). В 2001 году 40 000 литров горящего керосина разрушили металлический костяк башен, и верхние этажи рухнули на нижние. При строительстве башен-близнецов Ямасаки использовал новую технологию: он отказался от лабиринта внутренних опор и перенес основную тяжесть на внешние стены, состоящие из стальных вертикальных конструкций, расположенных очень близко друг к другу и соединенных горизонтальными балками, которыми опоясан каждый этаж. Такая архитектура позволяла высвободить максимум внутреннего (то есть приносящего наибольшую прибыль строительным подрядчикам) пространства. Именно из-за этих опор, покрытых тонким слоем алюминия, обе башни казались полосатыми и похожими на стереофонические колонки.

Вывод: башни-близнецы были построены так, что выдержали бы удар самолета без горючего.

Добро пожаловать за минуту до. Когда все еще возможно. Они могли вдруг уйти, могло же им такое взбрести в голову. Но Картью говорит себе, что времени у них много, что свою нью-йоркскую эскападу они используют на все сто, а дети сидят с довольным видом. Некоторые клиенты покидают ресторан: каждую минуту кто-то входит или выходит. Смотрите, пожилая дама, которую только что побеспокоили Джерри и Дэвид, та, что с фиолетовыми волосами, вдруг встает, она уже оплатила счет (и не забыла оставить пять долларов на чай), медленно движется к лифтам, два мелких бузотера напомнили ей, что надо купить внуку подарок на день рождения, она говорит «Have a nice day»[28] администраторше и нажимает на кнопку «Mezzanine», кнопка загорается, брякает звонок, ей только что пришла мысль побродить по торговому центру, она помнит, что вроде бы тут есть магазин «Toys'Я'Us», только не помнит где, то ли в подвале, то ли на первом этаже, вот о чем она думает, когда двери лифта плавно закрываются. Всю оставшуюся жизнь она будет говорить, что сам Господь велел ей поступить именно так, и всю оставшуюся жизнь ее будет мучить вопрос, почему Он так сделал, почему Он оставил ее в живых, почему Он позволил ей думать об игрушках, почему Он избрал ее, а не двух маленьких мальчиков.

8 час. 45 мин

Минутой раньше все еще могло повернуться иначе. А потом меня вдруг пробрал озноб.

– Знаешь, в чем разница между Дэвидом Линчем и «Меррилом Линчем»? – спрашивает брюнет от Кеннета Коула.

– Э-э, нет… я не знаю, кто это такой, – отвечает блондинка от Ральфа Лорена.

– Ни в чем: оба делают что-то непонятное и оба бросают деньги на ветер, – говорит брюнет от Кеннета Коула.

Оба дружно прыскают, а потом опять заводят профессиональный разговор.

– Ликвидность выросла, но объемы упали, – говорит блондинка от Ральфа Лорена.

– Фьючерсы у Standard's & Poors фиговые, – говорит брюнет от Кеннета Коула.

– Голубые фишки портят нам кровь, – говорит блондинка от Ральфа Лорена.

– Я привязан к Nasdaq, – говорит брюнет от Кеннета Коула.

– Чарты неблагоприятные, – говорит блондинка от Ральфа Лорена.

– Дрянь дрянью, это точно, – говорит брюнет от Кеннета Коула.

– Получили мы иеной в зубы, – говорит блондинка от Ральфа Лорена.

– Я закрыл позиции по Nikkei, – говорит брюнет от Кеннета Коула.

– О господи, – говорит блондинка от Ральфа Лорена. – ОН MY GOD.

Ее глаза широко открылись, нижняя челюсть отвисла, и она прикрыла дрожащей рукой непослушный рот.

– Что? Что случилось? WHAT'S THE PROBLEM? – спрашивает брюнет от Кеннета Коула и уже после оборачивается к окну.

Небо было такое ясное, Джерри со своим биноклем мог сосчитать заклепки на фюзеляже. Он кинулся ко мне, страшно возбужденный:

– Look, Dad! You see the plane?[29] – Но у меня уже тряслись руки. В одну секунду я подхватил болезнь Паркинсона. Остальные клиенты тоже поняли, что происходит: чертов «боинг» «Америкен эрлайнз» мчался на малой высоте над Нью-Йорком, направляясь прямиком к нам.

– Черт, да что ж он такое творит? Нельзя же летать так низко, идиот!

Ненавижу фильмы-катастрофы, всех этих приятных блондинов с квадратными подбородками, беременных женщин, у которых отходят воды, параноиков, впадающих в помешательство, трусов, превращающихся в храбрецов, священников, раздающих последнее причастие. Какой-нибудь кретин непременно заболеет, и стюардесса обращается к пассажирам:

– Есть среди вас доктор?

И тогда студент-медик поднимает руку, едва не лопаясь от чувства собственной полезности: не волнуйтесь, все будет хорошо.

Такие вот мысли лезут в голову, когда вас таранит «боинг». Что противно оказаться в такой клюкве. Не думаешь ни о чем, просто вцепляешься в подлокотники. Не веришь своим глазам. Надеешься, что все происходящее неправда. Тело жаждет быть обманутым. Раз в жизни хочется, чтобы чувства подвели, чтобы глаза солгали. Конечно, я бы предпочел сказать, что первым делом ринулся к Джерри и Дэвиду, но это неправда. Я не бросился их защитить. Пряча голову под стол, я думал лишь о своей жалкой персоне.

8 час. 46 мин

Теперь мы довольно точно знаем, что произошло в 8 часов 46 минут. «Боинг-767» компании «Америкен эрлайнз» с 92 пассажирами на борту, считая 11 членов экипажа, врезался в северный фасад башни № 1 на высоте 94-98-го этажей, и пламя от его 40 000 литров керосина немедленно охватило офисы Marsh & McLennan Companies. Это был рейс АА 11 (Бостон–Лос-Анджелес), самолет вылетел из аэропорта Логан в 7.59 и шел со скоростью 800 км/ч. Мощность удара оценивалась в 240 тонн тротилового эквивалента (удар с амплитудой 0,9; продолжительность 12 секунд). Известно также, что из тысячи трехсот сорока четырех человек, оказавшихся в ловушке на верхних этажах, не выжил никто. Само собой, эта информация лишает мою книжку всякого саспенса. Тем лучше: это не триллер; просто попытка, быть может, обреченная на неудачу, описать неописуемое.

Бытие. XI: 1-3.

На всей земле был один язык и одно наречие. Двинувшись с востока, они нашли в земле Сеннаар равнину, и поселились там. И сказали друг другу: наделаем кирпичей, и обожжем огнем. И стали у них кирпичи вместо камней, а земляная смола вместо извести.

8 час. 47 мин

Когда у вас под ногами в здание врезается «боинг» компании «Америкен эрлайнз», то первым делом вы ощущаете две вещи. Для начала небоскреб превращается в метроном, и я вас уверяю, когда первая башня Всемирного торгового центра воображает себя Пизанской, результат получается весьма своеобразный. То, что на языке специалистов называется «взрывной волной», создает у вас впечатление, будто вы на корабле в страшный шторм, а если поискать метафору, понятную моим детям, это все равно что на 3–4 секунды попасть в гигантский шейкер для молочных коктейлей. Стаканы с соком летят на пол, настенные светильники отваливаются и повисают на проводах, деревянные натяжные потолки проваливаются, а с кухни доносится грохот падающих тарелок. Бутылки из бара катятся по полу и взрываются. Букеты подсолнухов падают, и вазы разлетаются на тысячу кусков. Ведерки с шампанским опрокидываются на палас. Тележки с выпечкой катятся между столиками. Лица ходят ходуном, и стены тоже.

Во-вторых, когда за стеклом проносится огненный шар, у вас начинают гореть уши, а потом все заполняет плотный черный дым, он лезет отовсюду, через пол, через стены, шахты лифтов, вентиляционные решетки; оказывается, вокруг уйма отверстий, по которым должен поступать чистый воздух и которые теперь делают нечто прямо противоположное: ибо система вентиляции становится системой фумигации. Все сразу начинают кашлять и закрывать рот столовыми салфетками. На сей раз я вспомнил о существовании Джерри и Дэвида и протянул им две салфетки, смоченные в апельсиновом соке; мы все трое сидели на корточках под столом.

– Дышите через ткань, это тест, в Нью-Йорке такое часто бывает, у них это называется fire drill, учебная тревога. Не бойтесь, милые, это скорее забавно, правда?

– Папа, это в башню влетел самолет? ПАПАЧТОСЛУЧИЛОСЬ?

– Да нет же, – я улыбаюсь, – не волнуйтесь, мальчики, это трюк, я не хотел портить вам сюрприз: это новый аттракцион, самолет – это трехмерный фильм, Джордж Лукас придумал спецэффекты, они тут каждое утро устраивают ложную тревогу, а вы и попались, да?

– Но папа, вокруг все трясется, даже официанты вопят от страха…

– Don't worry,[30] они раскачивают ресторан гидравлическими домкратами, как в луна-парке. А официанты – актеры, это старый прием, статистов сажают среди посетителей, как в «Пиратах Карибского моря»! Помнишь «Пиратов Карибского моря», Дэйв?

– Угу, папа. А как этот аттракцион называется?

– «Адская башня», «Tower Inferno».

– А, ну ладно… Блин, прямо веришь…

– Дэйв, не надо говорить «блин», даже в адской башне, ОК?

Джерри, похоже, не шибко поверил в мои сказочки, но это было первое, что пришло мне в голову, я сказал себе, что надо стоять на своем, иначе он немедленно начнет реветь. А если Джерри заревет, то я, наверно, тоже зареву, а тогда и Дэвид последует нашему примеру. Но Дэвид никогда в жизни не плакал; стоит ли начинать сейчас?

– Потрясающие трюки, согласитесь: и дым отовсюду, и подсадные клиенты, паникующие за деньги, классно устроено, просто суперски!

Люди вокруг стояли и глядели друг на друга, окаменев от ужаса. Некоторые, из тех, кто, вроде нас, спрятался под столик, теперь поднимали головы, чуть смущенные своим негеройским поведением. Оладьи Дэйва валялись на полу, усеянные осколками фарфора. Кленовый сироп из горшочка вытекал на ковер меж опрокинутых стульев. За «Окнами в мир» теперь ничего не было видно: все заслонила плотная черная завеса. Настала ночь, Нью-Йорк исчез, а снизу доносился гул. Я точно знаю, что у всех нас была в голове одна мысль, ее довольно удачно выразил шеф-повар:

– We've got to get the hell out of here.[31]

В конечном счете я бы предпочел оказаться в одном из этих дурацких фильмов-катастроф. Потому что у большинства счастливый конец.

8 час. 48 мин

Вот как еще можно было бы назвать ресторан Всемирного торгового центра:

«Windows on the Planes»

«Windows on the Crash»

«Windows on the Smoke»

«Broken Windows».[32]

Простите за этот приступ черного юмора, мимолетное убежище от кошмара.

«Нью-Йорк таймс» собрала несколько свидетельств о той минуте в «Windows on the World». На пленках двух любительских видеокамер видно, с какой ошеломительной скоростью дым распространяется по верхним этажам. Как ни парадоксально, ресторан задымлен гораздо сильнее этажей, расположенных непосредственно над местом взрыва, потому что дым сгущается на высоте нескольких десятков метров. Сохранилась запись телефонного разговора Раджеша Мирпури из Data Synapse со своим боссом Питером Ли. Он кашляет и говорит, что в пяти метрах ничего не видно. Ситуация стремительно ухудшается. В Cantor Fitzgerald (104-й этаж) огонь перекрывает выход на лестницу. Служащие укрываются в офисах северного фасада, полсотни человек находятся в конференц-зале.

В тот момент многие еще считают, что это несчастный случай. Судя по многочисленным свидетельствам, до 10.28, когда здание обрушилось, большинство оставалось в живых. Они мучились 102 минуты: столько в среднем длится голливудский фильм.

Вот отрывок из «Наоборот» Гюисманса:

Великая американская каторга переместилась в Европу. Конца и края не стало хамству банкиров и парвеню. Оно сияло, как солнце, и город простирался ниц, поклонялся ему и распевал непотребные псалмы у поганых алтарей банков!

– Эх, сгинь же ты, общество, в тартарары! Умри, старый мир! – вскричал Дез Эссент, возмущенный картиной, которую сам себе нарисовал.[33]

Так я и знал! Настоящий виновник теракта – не Усама бен Ладен, а этот мерзавец Дэз Эссент. Я давно чуял, что этот денди-декадент какой-то подозрительный. Открыв для себя эстетику нигилизма, испорченные дети замышляют массовые убийства. Отныне у всех эксцентричных молодых людей, с усмешкой исповедующих ненависть, манишки запятнаны кровью. Ни одна химчистка не выведет брызги гемоглобина с их изысканных жилетов. Дендизм бесчеловечен. Эти эксцентрики слишком трусливы, чтобы перейти от слов к делу, и предпочитают убивать других, а не самих себя. Они убивают дурно одетых. Дэз Эссент своими холеными белыми руками убивает невинных людей, все преступление которых в том, что они заурядны. Его снобистское презрение – огнемет. Как мне заслужить прощение за то, что на странице 201 предыдущего романа я убил пожилую даму из Флориды? Думаешь, будто указываешь на невольных убийц – анонимные и безликие пенсионные фонды, виртуальные структуры. Но в конечном счете кричат, молят и истекают кровью живые люди. Конец света – это миг, когда сатира становится реальностью, когда метафоры реализуются буквально, а карикатуристы чувствуют себя сопляками.

8 час. 49 мин

Первая мысль – мобильник. Но поскольку это именно первая мысль, она приходит в голову всем одновременно, и сеть перегружена. Исступленно давя на зеленую кнопку повторного вызова, я продолжаю уверять мальчишек, что эта удушающая тьма – детские игрушки.

– Вот увидите: они сейчас понарошку пришлют спасательную команду, это будет классно! Здорово они сделали это черное облако, похоже, правда?

Любовники-брокеры глядят на меня с жалостью.

– Fuck! – говорит блондинка от Ральфа Лорена. – Пошли-ка подальше из этой вонючей парилки.

Брюнет встает и бросается к лифтам, таща подружку за руку. Я несусь следом, в каждой руке по сыну. Но лифты вышли из строя, out of order. За стойкой рыдает администраторша:

– Меня не учили, как действовать в таких ситуациях… Надо выходить по лестницам… Следуйте за мной…

Большинство клиентов «Windows on the World» не стали ее ждать. Они сгрудились на полной дыма лестничной площадке. Все кашляют без остановки, один за другим. Чернокожий охранник блюет в урну. Он уже попытался спуститься на четыре этажа.

– Я только что снизу, все задымлено, не ходите, там все плавится!

Но мы идем. Дезорганизация полная: взрыв уничтожил все системы сообщения с внешним миром. Я оборачиваюсь к Джерри и Дэвиду, они начинают хныкать.

– В общем так, дети, если мы хотим выиграть эту партию, главное – не дать понять, что нас сделали. Значит, без паники, пожалуйста, иначе нас уничтожат. Вы идете с папой, попробуем спуститься. Вы уже играли в ролевые игры вроде «Замков и драконов»? Побеждают те, кому удалось лучше надуть противника. Малейшие признаки страха, и игра проиграна, got it?[34]

Братья вежливо кивают.

Оказывается, я забыл себя описать. Я был очень красив, потом просто красив, потом ничего себе, а сейчас выгляжу довольно-таки средне. Я много читаю, подчеркивая понравившиеся фразы (как все самоучки; потому-то самые образованные люди часто бывают из самоучек: они всю жизнь стремятся сдать не сданный когда-то экзамен). В хорошие дни я внешне похож на актера Билла Пуллмана (президент Соединенных Штатов в «Дне независимости»). В плохие – скорее на Робина Уильямса, если только он согласится сыграть роль техасского риэлтора с неуклюжей походкой, намечающейся лысиной и удручающими морщинками в уголках глаз (просто слишком много бываю на солнце, yeah). Через несколько лет стану достойным кандидатом в шоу «Двойники Джорджа У. Буша», то есть, конечно, если выберусь отсюда.

Джерри – мой старший сын, поэтому он такой серьезный. У первенцев всегда все в первый раз. Мне нравится, что он все понимает буквально. Я могу заставить его поверить в любую чушь, он проглотит, а потом будет сердиться, что я его обманул. Прямой, искренний, смелый: Джерри такой, каким должен был быть я сам. Иногда мне кажется, что он меня ненавидит. Наверно, я не оправдываю его ожиданий. Тем хуже; такая уж судьба у отцов – разочаровывать детей. Даже у Люка Скайуокера отец – Дарт Вейдер! Джерри точно такой, каким я был в его возрасте: верит в привычный порядок вещей, беспокоится, чтобы все шло как надо. С иллюзиями он расстанется позже. Я ему этого не желаю. Надеюсь, у него всегда будут такие же честные синие глаза. Ты мне нужен, Джерри. В свое время дети считали родителей образцом. Теперь наоборот.

Дэвид на два года младше и, конечно, сомневается во всем: в своей светлой шевелюре с челкой, в том, что нужно ходить в школу, в существовании Деда Мороза и братьев Хэнсонов.[35] Он почти не раскрывает рта, разве что захочет довести брата. Вначале мы с Мэри боялись, что он не совсем нормальный: он ни разу в жизни не плакал, даже когда родился. Он ничего не требует, ничего не говорит и красноречиво молчит; подозреваю, что думает он от этого не меньше. Он проводит все время за компьютерными играми и иногда обыгрывает машину. Любимое его занятие – дразнить Джерри, но я знаю, что он отдаст за него жизнь. Что бы он делал без братана? Наверно, черт знает что, как я с тех пор, как уехал от старшей сестры. Дэвид грызет ногти на руках и, когда сгрызает напрочь, покушается на ногти на ногах. Если бы ногти росли в других местах – на носу, на локтях или коленях, – он бы и их грыз, будьте покойны. Все это он проделывает молча. Ребенок, который никогда не плачет, – это идеальный вариант, я не жалуюсь, и все-таки временами это несколько скучно. Мне очень нравится, как он чешет затылок, изображая работу мысли. Мне сорок три года, и недавно я стал ему подражать. О том и речь: родители копируют детей. А вы знаете лучший способ оставаться молодым? Дэвид – непоседливый, ворчливый, тщедушный, бледный и мрачный мизантроп. Он напоминает мне моего отца. Впрочем, может, это он и есть! Джерри – моя мать, а Дэвид – отец.

– МАМА! ПАПА! БЕГИТЕ КО МНЕ!

– Эй, Дэйв, ни фига себе, – говорит Джерри растерянно, – старик спятил.

Дэвид поглядел на меня, насупившись, но, как всегда, ничего не сказал. Мы только что спустились на 105-й этаж.

8 час. 50 мин

Они не знают, а я, сегодняшний, знаю (что ни в коей мере не ставит меня выше их, именно что ниже): «боинг» разрушил все выходы, лестницы завалило, лифты расплавились; Картью с сыновьями просто-напросто заперты в горящей печи.

Подпись: Господин Всезнайка. (По-английски – Mister Know-it-all.)

Башня «Монпарнас» была построена в 1974 году почти одновременно со Всемирным торговым центром. Общая площадь: 10,5 гектара. Площадь каждого этажа: 2011 м². 103 000 м² офисов, 30 000 м² магазинов, 16 000 м² архивов и хранилищ, 100 000 м² общественного назначения, 21 000 м² служебных помещений, стоянка на 1850 мест. Ширина: 32 м. 25 лифтов и 7200 окон. Вес: 120 000 тонн. Фундамент: 56 свай, уходящих на глубину 70 м, между четырьмя линиями метро.

Вот почему это здание в 8.50 утра внушает мне панический страх. Честное слово, после Одиннадцатого сентября я смотрю на башню «Монпарнас» другими глазами, как на залетный космический корабль, ракету, готовую взмыть в воздух. Последняя кегля в кегельбане. А вы знаете, что, когда «Мэн-Монпарнас» только проектировали, Помпиду хотел возвести две одинаковые башни? Этот вопрос долго муссировали, потом он передумал.

В лицее Монтеня моим врагом была дисциплина, коллективистское воспитание, бесконечные нудные лекции, зеленая тоска капиталистической демократии. Бунт казался более романтичным. Я восхищался, глядя по телевизору на подвиги «Аксьон директ». Вот они были свободны, они взрывали бомбы, похищали разжиревших эксплуататоров. Натали Менигон[36] была сексапильнее Алис Сонье-Сеите.[37] В классе высшим шиком считалось обмотать шею палестинским платком, но я ходил в костюме от «Берберри»; а ты говоришь – бунтарь. Терроризм был куда гламурнее, чем контрольная по истории в пятницу. Мне бы бежать, жить в подполье, но заброшенные дома отапливались явно хуже, чем материнская квартира. В лицее Людовика Великого я уже глотал один за другим революционные манифесты, но продолжал учиться. Так было выгоднее по всем пунктам: меня не будет ловить полиция, я не окончу свои дни за решеткой, зато смогу цитировать Рауля Ванегейма и казаться крутым. Я был рекламный бунтарь, безалкогольный, как Canada Dry: бунтарская окраска и бунтарская внешность при полном отсутствии бунта. Позже один американский журналист придумал сокращенное обозначение Буржуазной Богемы: он окрестил их «бубонами». Я же готовился стать Богатым Бунтарем: «бобуном».

8 час. 51 мин

Удача (если тут вообще можно говорить об удаче): на 105-м этаже мобильник ловит сеть. И звонит у Мэри.

– Хэлло!

– Мэри? Это Картью. Прости, мы сильно кашляем, но с детьми все в порядке, мы попытаемся выбраться отсюда.

– Картью? Почему ты говоришь шепотом? И что, собственно, ты имеешь в виду?

– Случилась катастрофа, но я внушаю мальчикам, что это аттракцион. Включи телевизор, сразу поймешь.

Молчание, звук шагов, я слышу, как она включает телевизор, потом резкий вскрик: «Oh Lord, tell me this is not happening».[38]

– Картью, только не говори мне, что вы там, наверху!

– Черт, ты же сама велела мне будить их пораньше, чтобы они не отвыкли от школьного режима! Честное слово, я бы предпочел быть в другом месте. Я его видел, Мэри, я ВИДЕЛ, как этот сукин сын самолет врезается под нами! Становится жарко, всюду дым, но с мальчиками все ОК, не отключайся, Джерри хочет с тобой поговорить.

– Ма?

– О, мой дорогой, все в порядке? У тебя ничего не болит? Последи за братиком, хорошо?

– Мам, этот аттракцион, он совсем не прикольный, и вообще тут воняет, даю тебе Дэйва.

– Дэвид?

– Кха-кха! – кашляет. – Мама, а Джерри не дает мне свой фотоаппарат!

– Ладно, Мэри, это опять Картью. Попробуй выяснить, выслали ли уже спасателей, отсюда невозможно дозвониться до администрации. Тут вообще на хрен нет плана эвакуации! Перезвони, до скорого.

Мы по-прежнему на лестничной клетке, освещенной неоновыми лампами, в толпе, спускающейся по ступеням примерно так же организованно, как стадо баранов, которых гонят на бойню. Солженицын сравнивал заключенных ГУЛАГа с ягнятами. Бе-е-е-е. Какой маразм – привести сюда мальчишек, тут же с самого начала была скучища, и для них, и для меня… Вечно надо что-то делать через силу якобы из лучших побуждений… Вот нам наказание за то, что не повалялись в постели. Вы поглядите на них, на этих ранних пташек, свежевыбритых, при галстуках, на этих чересчур надушенных working girls, на усердных читателей «Уоллстрит джорнал»… Лучше бы вы все не вылезали из койки.

– Как дела, ребятки? Главное, закрывайте салфеткой нос и рот. И не касайтесь перил, они раскаленные.

Наше молчаливое стадо все растет, на каждом этаже к нам присоединяется новая когорта обезумевших серых троек и розовых дамских костюмов. Мы перешагиваем через обломки натяжного потолка, загораживающие проход. Жара убийственная. Иногда кто-нибудь поддерживает соседа или плачет, но большинство молчат, кашляют, надеются.

8 час. 52 мин

Мои родители встретились на баскском побережье, но почти сразу уехали учиться в Америку. Сегодня никто уже не помнит, насколько американские университеты, в частности бизнес-школы, привлекали блестящих дипломированных французов. Так что мой отец улетел в Гарвард получать диплом МВА (как позднее Джордж У. Буш), мама полетела с ним и не теряла времени зря, получив степень магистра истории в Маунт-Холуок колледже. Америка 50-х – как черно-белое документальное кино. Американская мечта охватила весь остальной западный мир. Длинные «кадиллаки» с крылышками, широченное мороженое, пакетики попкорна в кинозалах, переизбрание Эйзенхауэра: магические символы совершенного счастья. То была Америка сбывшихся надежд, райская страна, описанная загорелым красавцем Филиппом Лабро. В то время отторжение еще толком не возникло. Никто не считал гамбургеры из «Макдоналдса» фашистскими. Отец хохотал над шутками Боба Хоупа по телевизору. Они ходили в боулинг. Буржуазная молодежь придумывала глобализм. Она верила в Америку – воплощение новизны, эффективности, свободы. Десять лет спустя это поколение проголосовало за Жискара, потому что он был молод, как Джон Кеннеди и Серван-Шрайбер. Блестящие, целеустремленные, простые в обращении люди. Наконец-то мы избавимся от бремени европейского воспитания. Стремиться к цели. Идти напрямик. Никуда не сворачивая. Первый вопрос, который вам задают в Соединенных Штатах – «Where are you from?»,[39] потому что все откуда-то приезжают. А потом говорят: «Nice to meet you»,[40] потому что любят встречать незнакомцев. Если вас в США приглашают в гости, вы можете сами брать что угодно из холодильника, не спрашивая разрешения у хозяйки дома. От этого времени остались некоторые выражения, которые я часто слышал дома: «put your money where your mouth is», «big is beautiful», «back-seat driver» (мое любимое, мама выдавала его в машине, когда мы действовали ей на нервы на заднем сиденье), «take it easy», «relax», «give me a break», «you're overreacting», «for God's sake».[41] Капиталистическая утопия была такой же идиотской, как и коммунистическая, но насилие в ней было неявным. Благодаря своему образу она и победила в холодной войне: конечно, люди подыхали с голоду и в Америке, и в России, но у тех, кто подыхал в Америке, была свобода выбора.

Это происходило задолго до 68 года: Битлы еще носили короткие волосы. Помнится, родители часто говорили, что Америка обгоняет Францию на десять лет. Даже Французская революция и та случилась через десять лет после их революции! Если хочешь узнать свое будущее, не своди глаз с этой идиллической страны. Отец читал «Геральд трибюн», «Тайм», «Ньюсуик» и прятал в ящике письменного стола «Плейбой». CNN еще не существовало, но «Тайм мэгэзин» с его красной каймой на обложке был вроде CNN, отпечатанной в четыре краски. Мать получила стипендию на автобусное путешествие по Америке. Она рассказывала мне о морских ветрах, о приключениях на хайвее, о мотелях, «бьюиках», киношках на открытом воздухе, драгсторах, вагонах-ресторанах, радиостанциях, все названия которых начинались на W. Весь мир смотрел на Америку с завистью, потому что на будущее всегда смотрят с завистью. Май 68 года пришел не с Востока: все много спорили о Троцком и Энгельсе, но самое сильное влияние шло с Запада. Я убежден, что май 68-го – дело не столько СССР, сколько США. Самым сильным желанием было взорвать к черту старые буржуазные условности. Май 68-го был не бунтом против капитализма, а, наоборот, окончательным утверждением общества потребления; огромная разница между нами и нашими родителями состояла в том, что родители устраивали демонстрации за глобализм! Я вырос в следующее десятилетие, под благожелательной сенью звездно-полосатого флага, реющего на Луне, и афиш «Снупи» Шульца. Фильмы там выходили раньше, чем у нас, отец привозил новинки из деловых поездок: игрушки из «Маппет-шоу», из «Звездных войн», куклу Ити… Именно в эти годы, годы моего беспамятного детства, Американское Зрелище стало соблазном для остального мира.

Надеюсь, Америка так и будет обгонять нас на десять лет: значит, у башни «Монпарнас» есть еще десять лет жизни.

8 час. 53 мин

Со 104-го этажа, сквозь черный дым, мне видна толпа людей, бегущих к морю. Человеческая лавина устремляется прочь от башен. Чего они ждут, почему не организуют эвакуацию? Нам не дали никаких указаний. На лестнице, на уровне Cantor Fitzgerald, дым становится невыносимым – ядовитым, плотным, липким и черным, как нефть (впрочем, так оно и есть). Из-за него и из-за жара мы повернули назад. Парочка трейдеров попадает в объятия измазанных сажей коллег. Этаж залит: противопожарная система плюется струями воды. Всех окатывает с головы до ног. Ступеньки покрыты водой; Дэвид, играя, прыгает в ручей, чтобы сделать «плюх».

– Потише! Поскользнешься и нос разобьешь!

Джерри держит его за руку.

– ОК, это ловушка, не надо было спускаться, Джерри, может, поднимемся обратно, как ты думаешь? Ну и аттракцион, просто полоса препятствий.

– Ммгпфгммз…

Я не понимаю, что он говорит под своей почерневшей салфеткой. Но он кивает в знак согласия. Мы поворачиваем оглобли. Джерри – мой любимчик по нечетным дням, Дэвид по четным. Следовательно, сегодня я предпочитаю Джерри, особенно за то, что он верит мне на слово, когда я объясняю, что это просто фарс, обман зрения; а вот Дэвид молчит, но все понимает. На обратном пути в людском потоке попадается все больше перепуганных лиц; какой-то человек перед нами разражается нервным смехом, размахивая пустым пожарным шлангом (наверно, самолет частично перерезал системы канализации). Напряжение растет, надо усилить напор. Я заслужил премию Американской академии! Сжимая в каждой ладони по детской руке, я разыгрываю из себя папашу Кураж.

– По-моему, отлично придумано – устроить репетицию в натуре, теперь люди будут готовы, если на самом деле случится пожар. Это хороший метод информации. Видите, нас учат, что при пожаре надо не спускаться, а подниматься. Очень поучительная игра.

И вдруг Дэвид открывает рот, пристально глядя на потоки, струящиеся по ступеням.

– Пап, а помнишь, когда мы ходили в Далласе на родео, там один ковбой упал с быка и поранился?

– Э-э, да-да…

– Ну вот, помнишь, ты нам сказал, что с ним, с этим парнем, все в порядке, что так и было задумано, чтобы он упал, это входит в программу, и он профессиональный каскадер и все такое, а на следующий день мы видели этого ковбоя по телевизору, он был в инвалидной коляске, а в газете написали, что он теперь паранытик?

– Паралитик, Дэйв. Паралитик, а не паранытик.

– Ну да, этот ковбой, он стал паралистик.

Лучше бы Дэвид ничего не говорил. Джерри взорвался; это был не бунт, а целая революция:

– Папа, нечего нас уверять, что тут все подстроено: let's face it – this time it's for real.[42]

Дэвид, Джерри, милые мои мальчики, как быстро вы выросли.

– OK, ОК, ребята, возможно, я ошибся, наверно, это не просто игра, я не настаиваю, но все-таки давайте спокойно поднимемся, скоро прибудут спасатели, so keep cool.[43]

Я произнес это, возведя очи горе, чтобы показать, что не верю ни единому своему слову, и пробормотал погромче, как будто говорил сам с собой:

– Это я виноват, если мальчишки к тому же верят, что весь этот маскарад взаправду, я буду выглядеть в глазах других участников настоящим идиотом… Ну так тем хуже!

Дэвид, маленький мой. Tough guy.[44] Настоящий техасец, честное слово, а я только старый трюкач. Мы возвращаемся на 105-й этаж. Людское стадо нерешительно топчется в клетках с лимонно-желтыми свежепокрашенными стенами. Кнопки лифтов «вверх-вниз» растерянно мигают. Вот ведь проблема: умереть быстро или умереть медленно? С нижних этажей доносится тревожный вой сирен, они целы и рвут нам уши. Грохот адский, жар усиливается каждую секунду. Внезапно, с 30-й попытки, сеть снова ловится: я звоню Кэндейси. Она, наверно, спит, я сбрасываю ей месседж на автоответчик.

– Я знаю, ты мне не поверишь, но я люблю тебя. Когда проснешься, поймешь, почему я впал в романтизм с утра пораньше.

Я снова шепчу, чтобы дети не слышали:

– It doesn't look good, babe.[45] Какой я был дурак. Если мы выберемся, я на тебе женюсь. Кончаю, потому что попытаюсь дышать за нас троих. Love, Carthew.

8 час. 54 мин

Пятнадцать лет назад я тоже побывал в «Windows on the World», только не с утра. Это было поздним вечером, в июле 1986 года. Огни Торгового центра служили мне звездой волхвов. Мне было двадцать лет, я проходил стажировку в нью-йоркском отделении «Креди Лионнэ» (Уолл-стрит, 95), в аналитическом отделе. Главным моим занятием во время этой стажировки было спать в конторе, но так, чтобы не заметил Филипп Сувирон, глава филиала, приятель моего отца. В то время «Windows on the World» после полуночи превращался в логово всяких негодяев, причем название у него было действительно наглое: «The Greatest Bar on Earth». «Лучший бар на свете» устраивал по средам тематические вечера: латиноамериканская музыка, битбокс, электрик буги, с диджеями и целой оравой мелких подонков вроде меня, ну да ладно, ресторан к тому времени уже закрывался, а без пиджака по-прежнему не пускали. Мне вспоминается красный бар в форме буквы U и высокомерные бармены. Правда, тот, что в середине, меня привечал, потому что я нечаянно оставил ему слишком большие чаевые (перепутал двадцатидолларовую банкноту с пятидолларовой). Он делал мне двойной «Джек Дэниэлс» с колотым льдом до краев и двумя короткими соломинками, которыми, будь у меня дурь, я бы предпочел воспользоваться иначе. Столики в «The Greatest Bar on Earth» были расставлены на нескольких уровнях, лесенкой, как в «Небе Парижа», и по той же причине: чтобы все клиенты могли любоваться панорамой – грандиозной, ошеломительной, spectacular, – только, к сожалению, нарезанной на куски, потому что высокие застекленные витрины были поделены на прямоугольники метровой ширины. Башни, рожденные мечтой японца (Ямасаки) – он особенно настаивал, чтобы внешние колонны имели ширину человеческих плеч, – изнутри напоминали гигантскую тюрьму. Коварный японец: стальные вертикальные опоры, идущие вдоль башен по всей высоте, заслоняли мне вид, как тюремная решетка (впрочем, только они и не дали им рухнуть: эти параллельные металлические веретена потом торчали на Граунд Зеро наподобие ржавых решеток на развалинах замка XIII века после кровавой битвы или стрельчатых арок готического собора, сожженного варварами).

И все же я пил бурбон за бурбоном, глядя вниз и заранее шатаясь. Я надирался среди мигающих вертолетов в баре, которого больше нет. Неужели я – тот самый человек, что выпендривался там, на верхотуре, пятнадцать лет назад? Мы танцевали в окружении окон под «Into the Groove» Мадонны. Я проливал виски на платья упитанных девиц с Риверсайд-драйв, презиравших bridge-and-tunnel-crowd (таким прозвищем они наградили жителей пригородов, тех, кому нужно было преодолевать мосты и туннели, чтобы попасть на Манхэттен). Я мечтал о судьбе Доналда Трампа, Майка Милкена, Ника Лизона: денег немерено и всегда на виду. Я неплохо оттягивался в «Windows on the World»; но прошлое мертво: ничто не доказывает, что то, чего не существует, когда-то существовало.

В тот вечер, когда я поднялся туда, небо над Нью-Йорком было обложено тучами, но башня переливалась огнями. «The Greatest Bar on Earth» плыл над ватным морем. Справа VIP'ы созерцали огни Бруклина, отражающиеся в море, слева не было видно ничего, кроме белого сырого ковра, в точности как из иллюминатора летящего самолета. Всемирный торговый центр был полосатым: вообразите две колонны Бюрена, только высотой в 410 метров. Диджей напустил дыму, белый иней расползался по танцевальной дорожке. Мы танцевали на летучем ледяном ковре.

Нам с моим тогдашним напарником по девочкам, Альбаном де Клермон-Тоннером, повезло: у нас была телка по имени Ли, которую он снял в single bar, одном из знаменитых «холостяцких баров» на Второй авеню, приводивших французов в величайшее возбуждение. Он уговорил ее на любовь втроем, но она опаздывала на свидание.

– Ха, губошлеп! Ему крутанули динамо!

Альбан был не в своей тарелке, и я тоже: опыт любви втроем проезжал мимо носа. Тем не менее после нескольких «Джеков Дэниэлсов» я обнаружил их в тесном поцелуе, он прижал ее к стеклам, которые теперь разбились. Они лизались, и я, пользуясь моментом, погладил груди Ли, сразу затвердевшие под фиолетовым платьем. Она резко обернулась, и что же? Перед ней был длинный зеленовато-бледный детина, утопающий в клетчатом костюме на два размера больше чем надо, бледный прыщавый рахит с длинными сальными волосами, извращенец с торчащим подбородком, обаятельный, примерно как чахоточная гаргулья. В то время как раз свирепствовали первые серийные убийцы, и я был очень на них похож. В этом ресторане, ныне покойном, я казался мертвецом.

– Who's this guy? Are you crazy? Get your fucking hands off me![46]

Только тогда, по растерянному взгляду Альбана, я понял, что план на троих явно не прошел и он предпочел план на двоих. Мне было наплевать, она была брюнетка, вполне ничего, скорее полненькая, она так много работала, что у нее не оставалось времени на серьезные романы; поэтому она ходила в single bars, прекрасно зная, что встретит там одних озабоченных придурков вроде нас. Значит, мне опять придется держать свечку и возвращаться домой не облегчившись, в желтом такси с гаитянином-вуду за рулем. Я вернулся на танцплощадку, которой больше нет. Наверно, вид у меня был кислый; на самом деле меня парализовала робость. Грудастые телки терлись о рубашки от «Брукс бразерс» трейдеров-миллионеров. У меня был еще один плейбоистый приятель, его звали Бернар-Луи; все девицы звали его Белу: Белу-здесь, Белу-там. Я решил держаться к нему поближе. Как утомительно не быть влюбленным: все время надо кого-то соблазнять, а конкуренция жестокая. Ужасно, когда так хочется быть любимым. Думаю, именно в этот момент я решил стать знаменитым.

8 час. 55 мин

Дым ест детям глаза.

– Закройте салфеткой и глаза тоже. Нос, рот, глаза – все лицо должно быть закрыто, do you read me?[47]

И Джерри и Дэвид превратились в Касперов – два маленьких привидения с салфетками на голове, а синее небо Армагеддона уронило на наши щеки первые слезы. Слава богу, салфетки не позволили сыновьям увидеть на 106-м этаже два человеческих факела: горящие трупы перед дверью лифта, красно-коричневая кожа, глаза без век, волосы, превратившиеся в пепел, лица, разодранные в клочья, покрытые пузырями, влипшие в расплавленный линолеум. Они еще явно дышали, их животы шевелились. Все прочее было неподвижно, как статуя. Я ничего не сказал детям, и они ничего не заметили, хотя, подозреваю, учуяли запах горелой баранины.

Нужно было взять себя в руки. Простейшее дело – дышать – теперь давалось с великим трудом. Хотя бы из-за невыносимой вони. Жирный, тяжелый дым нес с собой запах горелой резины, жженого пластика, обугленной плоти. Сладковатый запах керосина, пугающий и тошнотворный, костяной порошок и пепел от человеческого мяса. Смесь ядовитого облака, едкого сжиженного газа и крематория: такой запах доносится с какого-нибудь завода, и, проезжая мимо на машине, вы жмете на газ и стараетесь побыстрее удрать. Наверно, так пахнет смерть – если у нее вообще есть запах. Рухнувший потолок не давал подняться обратно в «Windows». Приподнимать бетонную плиту пришлось вдесятером. Наконец мы просочились по одному и вернулись на крышу Города в облаках.

На 107-м этаже официантка и двое братьев, ишачивших на кухне, выбили стекло одноногим столиком. (Информация к размышлению: чтобы выбить огромное стекло, не годится ни кресло, ни компьютер «Макинтош». Лучше всего бить чугунной ножкой столика, используя ее как таран.) Теперь они вывесились из окон в 400 метрах над землей и машут белыми скатертями. Дым совершенно черный и толстый, как пропитанная машинным маслом промокашка. И все же через разрывы хоть немного видно, что происходит снаружи. Больше всего меня поражают листы бумаги формата А4, летающие в небесной синеве: архивы, фотокопии, срочные досье, списки на бланках холдингов, рекомендательные письма, папки с секретными документами, портфолио, распечатки в четыре цвета на лазерном принтере, самоклеящиеся конверты, крафтовые пакеты, этикетки, стопки договоров со скрепками, пластиковые обложки, разноцветные бумажки для заметок, фактуры в четырех экземплярах под копирку, сводные таблицы и графики, – распавшийся бумажный круговорот, разлетевшаяся канцелярия, вся наша якобы важная суета. Тысячи летящих бумажек напоминают фонтаны конфетти и серпантина, которые американцы обожают устраивать во время грандиозных праздничных шествий на Бродвее. Вот только какой сегодня праздник?

Бытие. XI:4.

И сказали они: построим себе город и башню, высотою до небес; и сделаем себе имя…

8 час. 56 мин

Все мы точно знаем, где находились 11 сентября 2001 года. Лично я давал интервью «Culture Pub», в подвале издательства «Трассе»; в 14.56 по французскому времени ведущему Тома́ Эрве сообщили по сотовому, что в одну из башен Всемирного торгового центра только что врезался самолет. Тогда мы оба решили, что это маленький спортивный самолетик, и продолжили беседу. Мы говорили о маркетинге в культуре. Как выпустить книгу? Надо ли подчиняться правилам игры и насколько? Являются ли телевидение, реклама, промоушн врагами искусства? Всегда ли письменный текст – соперник видеоизображения? В то время я только что согласился вести еженедельную литературную передачу на модном телеканале. Я пытался объяснить свой противоречивый имидж писателя-критика-ведущего:

– Задача книг – описать то, чего нельзя увидеть по телевизору… Литература в опасности, нужно встать на ее защиту, это война… Людей, любящих читать и писать, все меньше, поэтому им приходится сражаться на всех фронтах… Использовать все имеющееся в распоряжении оружие, чтобы защитить книгу…

…когда внезапно пришел кто-то из издательства и сказал, что вторую башню Всемирного торгового центра протаранил второй самолет. Мои военно-литературные разглагольствования принимали комический оборот. Помню, я произнес вслух весьма простое (хотя и далекое от Евклида) математическое уравнение:

1 самолет = 1 несчастный случай

2 самолета = 0 несчастных случаев.

Мы с Тома оба согласились, что моя борьба-в-защиту-писательского-искусства-от-давления-средств-массовой-информации подождет. Мы поднялись на второй этаж, в кабинет Клод Далла Торре, одной из пресс-атташе издательства: у нее единственной работал телевизор. TF1 транслировал LCI, который транслировал CNN: было видно, как второй самолет направляется прямиком на уцелевшую башню; второй небоскреб был похож на олимпийский огонь или на торнадо, как на афише «Смерча». Молодые ведущие выпуска выглядели недоумками. Они старались как можно меньше говорить и торчали для мебели на переднем плане, чтобы не сморозить какую-нибудь глупость, которую потом будут повторять ближайшие лет тридцать. Скоро кабинет Клод оказался набит битком: у Грассе любой предлог годится, лишь бы не работать. На происходящее каждый реагировал по-своему.

Самовлюбленный: – Ну и ну! А я-то был там, наверху, меньше месяца назад!

Статистик: – Боже, сколько же народу там внутри? Наверно, тысяч двадцать погибло!

Изгой: – Теперь, я чувствую, в ближайшие месяцы все легавые будут цепляться к моей иностранной физиономии.

Беспокойная дама: – Надо обзвонить всех наших тамошних друзей, выяснить, как они.

Лаконичный: – Н-да, ну, это уже не смешно.

Агент по маркетингу: – Это замечательно для рейтинга, надо купить время на LCI!

Вояка: – Мать вашу, да ведь это Третья мировая война.

Сторонник мер безопасности: – Надо, чтобы в каждом самолете были полицейские и бронированные кабины для пилотов.

Пророк: – А, ну об этом я давно говорил, и даже писал.

Журналист: – О-ля-ля, мне надо срочно сделать комментарий для «Europe 1».

Узколобый антиамериканист: – Вот что выходит, когда хотят править всем миром.

Фаталист: – Рано или поздно это должно было случиться.

Минуты шли, а мы все смотрели и смотрели, как загипнотизированные, на одну и ту же повторяющуюся картинку: рейсовый самолет врезается прямо в башню (он не пытался ее обогнуть, он целил в нее, словно его притягивало магнитом, и башня заглатывала его, изрыгнув оранжево-черный огненный шар), шутки иссякли, лица вытянулись, люди садились, звонили сотовые, под глазами залегали тени. Громада трагедии постепенно наваливалась на наши плечи. Мы все горбились. Короче, когда третий самолет упал на Пентагон, уже никто ничего не говорил. Ни хрена себе, небо буквально обрушилось им на голову. Остальное вы знаете: когда обвалилась Южная башня, а за ней, в 16.30 по французскому времени, Северная, вокруг царило всепланетное отчаяние. Я был бледен как мел, не помню, попрощался я с Франсуазой Верни, спускаясь по лестнице, или нет. Домой я пошел пешком. В какой-то момент, на улице Сент-Андре-дэз-Ар, зазвонил телефон. Это был Эрик Лорран, коллега-романист, печатающийся в издательстве «Минюи»; он как раз закончил книгу, действие которой происходило в Соединенных Штатах («Руками не трогать», не слушайтесь заглавия, очень советую почитать). Он сидел без работы и хотел предложить свои услуги в литературной передаче. Уж не знаю почему, но он был не в курсе.

– Прости, Эрик, мне как-то не по себе, ну… Сегодня такой странный день…

– Да? а что случилось? Ты не в порядке?

– Э, ну, обрушились обе башни Всемирного торгового центра, всюду эти самолеты, как снег на голову, Пентагон горит, и все такое…

– Нет, кроме шуток, я серьезно, если есть работа, я бы пошел, я сейчас на жуткой мели.

Он никак не мог мне поверить и был прав. У меня всегда была эта проблема: мне не верили, что бы я ни делал, даже когда я говорил правду. Все потому, что я сколотил состояние, критикуя богачей. Я выглядел циником, который без конца издевается над цинизмом. Даже когда я говорил «Я люблю тебя», мне никогда не верили. Следующий звонок – дочери, я только хочу узнать, где она находится. Хлоя недоступна, мама выключила ее мобильник. Пришлось ждать добрых полчаса, прежде чем мне перезвонила няня: малышка ходила в кукольный театр и смотрела «Трех поросят». Мне повезло: в тот день никакой «боинг» не врезался в Люксембургский сад. По телефону Хлоя рассказала мне о спектакле:

– Это история про волка, он хотел съесть поросят, но они спрятались в каменный домик, и волк их не съел.

Я подумал, что зря мы с пеленок забиваем детям голову всем этим враньем.

8 час. 57 мин

Концерт для кашля, чихания, перхания и предсмертных хрипов.

Странно, почему это не пришло в голову никому из авангардных музыкантов. Даже Джону Кейджу? А ведь у него такое говорящее имя.[48] Мы слушаем концерт для кашля в прозрачной клетке. Я вспоминаю путешествие на остров Реюньон, мы с Мэри возили детей посмотреть на действующий вулкан. Выбросы серы, удушающая жара, Джерри и Дэвид кашляют и плюются; теперь мне казалось, что я очутился там снова. Всемирный торговый центр – это извергающийся вулкан. Когда мы вернулись обратно в «Windows on the World» (107-й этаж), я видел только одно решение проблемы: заткнуть все входы и выходы нашими рубашками и куртками, закрыть противопожарную дверь, затянуть все отверстия мокрыми салфетками, поставить перевернутые столы перед вентиляционными решетками и ждать спасателей. В ресторане с северо-восточной стороны (где меньше дыма) сбились в кучу клиенты из Risk Water Group. Кое-кто, вскарабкавшись на колонны, высовывает голову в окно. Там еще есть место для трех, может, четырех человек, если потесниться и встать друг другу на плечи. Я залезаю на стол и поднимаю Джерри и Дэвида, чтобы они по очереди подышали свежим воздухом. В главном зале и перед стойкой бара дым лежит на земле, словно водоносный пласт.

Люди начинают понимать, что попали в ловушку. Администраторшу и шеф-повара донимают вопросами. Что говорится в планах эвакуации? У вас нет плана здания? Им приходилось чуть ли не с кулаками объяснять, что они сидят в том же дерьме, что и мы. Толстуха-официантка, пуэрториканка по имени Лурдес, помогает мне подносить детей к окну.

– Не волнуйтесь, – говорит она, – нас обязательно спасут. Я была здесь, когда в феврале 93-го взорвалась бомба. Слышите полицейские вертолеты?

– Но как вы хотите чтобы они нас вытащили? Это слишком опасно, они не могут подлететь к фасаду!

– Well, в 93-м они довольно много народу эвакуировали через крышу.

– Damn it! You're right! Gimme a hug![49]

Я обнимаю ее и забираю мальчишек.

– Идемте со мной, Лурдес.

Оказывается, мы пошли не в ту сторону: чем пытаться спуститься, надо было подниматься! Пошли, ребята, игра продолжается: все на крышу!

И мы вчетвером вновь устремляемся к задымленным лестницам. Джерри и Дэвид, взбодрившись от свежего воздуха, играют в Битлджуса, размахивая своими салфетками. Но чернокожий охранник не дает нам выйти на лестницу.

– Невозможно, там все полыхает.

– И нет никакого другого способа попасть на крышу?

– Энтони, – говорит Лурдес, – remember 93! We've got to get to the roof.[50] Они наверняка будут снимать нас вертолетами с крыши, может, они нас уже ждут!

Энтони размышляет. У него на руке ожог второй степени, но он размышляет. Рубашка в лохмотьях, но он размышляет. И я даже знаю, о чем он думает: дело пропащее, но нельзя лишать их надежды.

– OK, follow me.[51]

Мы идем за ним следом по лабиринту кухонь и офисов самого высокого в мире ресторана. Он огибает смертоносные лестничные клетки, пересекает коридоры, заставленные ящиками с французским вином, и велит нам карабкаться по железной лесенке. Джерри и Дэвид веселятся как сумасшедшие. Со своими белыми салфетками на лицах они похожи не то на бандитов с большой дороги, не то на двух маленьких украинских селяночек. Мы добираемся до 108-го этажа. Не нам одним пришла в голову эта мысль. Скоро нас уже человек двадцать, мы все ищем выход на крышу. Я как одержимый набираю на телефоне 911, чтобы предупредить спасателей. Джерри спрашивает, почему я все время пишу на дисплее телефона сегодняшнее число: 911, 911, 911. Nine Eleven.

– Это совпадение, милый. Просто совпадение.

– А совопадение это что такое? – спрашивает Дэвид.

– Это когда похожие вещи случаются одновременно и все считают, что это нарочно, а на самом деле не нарочно, это называется совпадение, да, папа? – говорит Джерри.

– Да, верно. Это чистая случайность, но легковерные люди считают, что это тайные знаки. Например, вот как сейчас, какой-нибудь простак мог подумать, что это шифровка – то, что сегодняшняя дата совпадает с номером полицейской службы спасения. Что кто-то пытался нас предупредить. Но это, конечно, фигня собачья, просто совпадение.

– А «фигня собачья» – это грубо? – спрашивает Дэвид.

– Да, – отвечает Джерри.

– Тогда нехорошо говорить «фигня собачья», папа.

8 час. 58 мин

В «Небе Парижа» памятки на случай пожара остались теми же, что и до Одиннадцатого сентября: спускаться по лестницам, сохраняя спокойствие и порядок. А если лестницы разрушены, задымлены, раскалены добела, превращены в печку? Э-э, ну тогда послушно ждать смерти от ожога, удушья или завала. Отлично, спасибо. Проходы на крышу всегда закрыты, чтобы никакой придурок не полез туда ночью с пьяных глаз. Такое уже бывало: однажды, несколько лет назад, целые банды бродяг устроили гулянку на крыше башни. С тех пор здесь устанавливают наблюдение за всяким мало-мальски подвыпившим юнцом.

– В любом случае, – заявил мне один из охранников, – если «боинг-747» врежется в башню «Монпарнас», она сразу развалится пополам, так что вопрос отпадает.

Это обнадеживает. Чтобы отвлечься, я обдумываю важную семантическую проблему: каким глаголом передать, что самолет врезается в здание? «Приземлиться» не подходит, потому что он не касается земли (в английском та же проблема: go to land предполагает наличие земли под колесами шасси). Я предлагаю: «призданиться». Например: «Дамы и господа, – говорит командир экипажа. – Мы приближаемся к пункту назначения и скоро призданимся в Париже. Пожалуйста, верните столики в исходное положение, поднимите спинки кресел и пристегните ремни. Спасибо. Мы надеемся, что ваше путешествие с компанией „Эр Франс“ было приятным, и сожалеем, что больше не увидим вас ни на борту нашего самолета, ни в любом другом месте. Приготовьтесь к жесткой посадке».

Тем не менее днем на крышу выйти можно. В отличие от Северной башни Всемирного торгового центра, в башне «Монпарнас» туда водят посетителей за 8 евро. Можно подняться на лифте на 56-й этаж в компании нескольких японцев в черных костюмах и усатого охранника в темно-синем блейзере с золотыми пуговицами. (Меня в детстве тоже так одевали – жесткие фланелевые брюки и капитанская куртка, и я строил такие же свирепые рожи.) На 56-м этаже вы попадаете на небольшую выставку, посвященную Парижу, и уже можете любоваться панорамой. Мой взгляд устремляется через стекло на кладбище Монпарнас, я ищу глазами могилу Бодлера, белый камешек в каменном саду. Слева – Люксембургский сад, моя ушедшая юность, которую я пытаюсь продлить, не меняя квартиру, как будто пребывание в одной точке пространства может остановить ход времени. Я уже не молодой, я именно стационарный. В унылом кафетерии («Бельведер-кафе») усталым провинциалам предлагают стаканчики с горячими напитками. Чтобы попасть на крышу, надо еще подняться по лестнице, пахнущей жавелевой водой (вспоминается бассейн, галдящие школьники, махровые полотенца и вонючие ноги). Я, отдуваясь, преодолеваю последние ступени; мои усилия вознаграждают надписи с обозначением высоты (201 м, 204 м, 207 м). Металлическая дверь выходит в небо. В решетках ограждения свистит ветер. Отсюда видно, как в Орли взлетают самолеты. В центре бетонной крыши нарисован белый круг, чтобы могли «призданиться» вертолеты. Если бы я захотел, я мог бы что-нибудь сбросить вниз, на голову прохожим. Меня бы арестовали за вандализм, или за покушение на убийство, или за непредумышленное нанесение телесных повреждений, повлекших за собой смерть, или за острую шизофрению, беспричинную истерию, буйное помешательство. Далеко-далеко Сакре-Кёр утопает в розовом тумане. На одном из плакатов даже что-то вроде каламбура: «Виды на Париж». Я тоже так умею: меня зовут Фредерик Бельведер. Я спускаюсь обратно в «Небо Парижа». Похожий ресторан есть в Берлине, на вершине телебашни на Александерплац, к тому же он вращается вокруг своей оси, словно музыкальный диск. В 70-х годах весь продвинутый мир непременно хотел обедать в небоскребах, питаться в стратосфере, закусить на высоте было высшим шиком, уж не знаю почему. На этаже с «панорамой» есть кинозал, там показывают старый фильм: виды Парижа с воздуха под унылые звуки флейты. Пленку заедает. Люди в анораках бродят туда-сюда и умирают от скуки. Влюбленная парочка запыхалась, но непременно хочет поцеловаться. Какой-то ребенок зевает; я следую его примеру; впрочем, быть может, это я и есть.

А потом, инстинктивно, без всякой особой причины, мой взгляд обращается в сторону Данфер-Рошро, и я вижу людской поток, сотни тысяч человек, море голов, собравшихся на площади. Самая крупная антивоенная демонстрация за последние полвека; сегодня 15 февраля 2003 года. Вчера Соединенные Штаты выступили против Франции в Совете Безопасности ООН. Президент США хочет воевать с Ираком, как его отец. Президент Франции против. Антиамериканисты ополчаются на франкофобов. Два берега Атлантики поливают друг друга грязью по телевидению. У подножия моей башни чудовищная манифестация тянется от площади Данфер до Бастилии, 200 000 человек шагают по замерзшему бульвару Сен-Мишель, под ледяным небом бульвара Сен-Жермен… В тот же день такие же толпы демонстрантов провозглашали те же лозунги на улицах Нью-Йорка. Я спускаюсь на лифте, чтобы присоединиться к ним. Быть может, я пособник агрессора, трус, антисемит и петэнист, как именуют сегодня противников войны в американской прессе? Обернувшись к монолиту из дымчатого стекла, в котором отражаются солнечные лучи, я решаю переименовать башню «Монпарнас». В отличие от башен-близнецов я буду настать ее Одинокая башня. Этот скругленный прямоугольник, в форме обрезанного с двух концов миндального ореха, этот одинокий, смешной маяк высится посреди ресторанчиков с кускусом и лотков с арабскими колбасками. На улице Депар мне попадается множество выходцев из Магриба – как раз там, где «Уолт Дисней пикчерз» расписала целую стену рекламой «Книги джунглей-2». Медведь Балу отплясывает с Маугли на десятиметровом фасаде, окутанный запахом шеш-кебабов. Демонстранты несут плакаты: STOP THE WAR.[52] Действие диснеевского фильма происходит в индийских джунглях, ставших английской колонией. Но в книге есть мораль, которой нет в мультфильме: «С тех пор в джунглях действует не только закон джунглей». Киплинг, вернись, они сошли с ума!

8 час. 59 мин

О господи, высокий рыжеволосый тип съехал с катушек. Он вопит изо всех сил, но что – непонятно. С него градом льется пот. Чтобы дети не распсиховались, я решаю снова вернуться к теме аттракциона. Оставляя их с Лурдес, я подмигиваю ей, чтобы она включилась в игру.

– Простите, Лурдес, можно попросить вас об одном одолжении? Так вот: дети не хотят верить, что мы участвуем в аттракционе, они ничего не знают о «Tower Inferno», короче, окажите мне любезность, присмотрите за ними минутку, а мы с Энтони пока разведаем дорогу на крышу. Дети, вы будете вести себя хорошо, обещаете?

– Обещаем.

– И не обращайте внимания на господина, который кричит, это просто актер, и он очень плохо ломает комедию.

– Почему тебя зовут Лурдес? – спрашивает Дэвид.

– Заткнись, Дэйв, – говорит Джерри.

– Дети, – говорит Лурдес, – лучше бы вам держать язык за зубами, потому что я здесь работаю и могу вам сказать, что обычно мы не пускаем мальчиков вашего возраста на эти русские горки, вы даже по росту еще не годитесь, так что на вашем месте я бы не выступала, do I make myself clear?[53]

Энтони держит рыжего за плечо и что-то настойчиво ему внушает. Они сидят на корточках в застекленном коридоре. Столбы тошнотворного дыма ползут по шахтам лифта, как черные лианы.

– It's OK, it'll be OK. Don't worry, it's gonna be OK.[54]

Он твердит это, пока тот не успокаивается. Рыжий вопит от отчаяния, сдали нервы. Я пытаюсь вступить в разговор:

– Как вас зовут?

– Джеффри.

– Послушайте, Джеффри, давайте помогать друг другу. ОК? Не волнуйтесь, все образуется. Сохраняйте спокойствие.

– О ГОСПОДИ ГОСПОДИ ЭТО Я ВИНОВАТ ЭТО Я УСТРОИЛ ЭТОТ ЗАВТРАК Я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ ПРОСТИТЕ ИЗВИНИТЕ МЕНЯ О БОЖЕ Я СМЕШОН ПРОСТИТЕ ПРОСТИТЕ МНЕ СТРАШНО О ГОСПОДИ СЖАЛЬСЯ НАДО МНОЙ!

Я оборачиваюсь посмотреть, не слетели ли с катушек и мальчишки: нет, они держат удар, только затыкают уши, чтобы не слышать крика Джеффри: I WANT OUT![55] Лурдес показала им пример. По забитой трубами лестнице Энтони ведет меня на 109-й этаж. Мы идем через залы с громадными многоцветными механизмами, между турбинами вентиляции, отопительными системами и подъемниками лифтов. Похоже, не только нам одним пришла в голову эта идея. Впрочем, у нас не было выбора: внизу жаровня, верная смерть, либо сгоришь, либо задохнешься. Единственная наша надежда – выбраться через крышу. Понемногу к нам присоединяется около сотни человек, рассыпавшихся по всем помещениям в поисках утраченного воздуха. Группки людей, обхвативших голову руками, сидящих на земле, стоящих, залезающих на столы, чтобы лучше дышалось, пытающихся столкнуть в окно металлический сейф, чтобы впустить кислород (да, металлический сейф тоже годится). Гроздья слипшихся людей поддерживают друг друга, держат друг друга за руку, утешают, кашляют.

– На крышу ведет только одна лестница, – говорит Энтони. – Ключи есть у всех охранников, и у меня тоже.

Мы стоим перед красной дверью с написью: EMERGENCY EXIT.[56] Я еще не знаю, как я буду ненавидеть эту дверь.

Этажом ниже Лурдес слушает разговор моих сыновей, поворачивая голову то к одному, то к другому, как будто смотрит матч по теннису между сестрами Уильямс.

– Лучше бы мы в школу пошли, – говорит Дэвид.

– О нет, тут так прикольно, – говорит Джерри.

– Да уж, школа по приколу, – говорит Дэвид.

– Это точно, – говорит Джерри.

– Жарковато только что-то, – говорит Дэвид.

– Точно, – говорит Джерри, – прямо как в сауне.

– А сауна это что? – говорит Дэвид.

– Сауна – это вроде бани, там очень жарко и там потеют, – говорит Лурдес.

– А зачем? – говорит Дэвид.

– Кажется, чтобы похудеть, – говорит Лурдес.

– Тебе бы надо ходить туда почаще, – говорит Дэвид.

– Заткнись, – говорит Джерри. – Это не смешно.

– Нет, смешно, смотри, Лурдес помирает со смеху, так что сам заткнись, – говорит Дэвид.

В самом деле, Лурдес согнулась пополам от смеха. Она так хохочет, что у нее текут слезы. Она достает пачку бумажных платков, чтобы промокнуть глаза.

– Думаешь, нас покажут по телевизору? – говорит Дэвид.

– Естественно, кретин, – говорит Джерри. – Небось уже крутят по всем каналам.

– Мощно, – говорит Дэвид.

– Прямо до смерти, – говорит Джерри.

– И почему у тебя, дурака, не осталось пленки в фотоаппарате, – говорит Дэвид.

– Хватит о нем говорить, надоело уже, – говорит Джерри.

– А у тебя кровь идет из носа, – говорит Дэвид.

– А, черт, опять начинается, – говорит Джерри.

Он запрокидывает голову, зажимая салфеткой ноздрю. Лурдес протягивает ему бумажный платок.

– Не беспокойтесь, Лурдес, у него все время так.

– Только когда со мной спорят, – говорит Джерри.

– Я и говорю: все время, – говорит Дэвид.

9 час. 00 мин

Другие свидетельства? Они как апокалиптический роман Дж. Г. Балларда, только это правда. Эдмунд Мак-Нэлли, инженер-технолог из Fiduciary, звонит своей жене Лиз, а снизу доносится рокочущий гул. Он сильно кашляет. Он спешно перечисляет все свои страховые полисы и счета. В последний момент добавляет, что она и дети были для него всем, и советует ей отменить их поездку вдвоем в Рим. Успел ли он насладиться последним в жизни кофе, глядя, как люди падают из окон? Вряд ли, он слишком сильно кашлял. С 92-го этажа Деймен Михан звонит своему брату Юджину, пожарному в Бронксе: «Здесь очень скверно, – кричит он. – Лифты вырубились». Питер Олдермен, продавец в «Bloomberg LP», шлет мейл сестре со своего лэптопа; сообщает про дым, а потом добавляет: «Мне страшно». Думаю, с 9.00 это было общее чувство. Вначале – удивление, шок, надежда, но спустя четверть часа остается только ужас, дикий страх, от которого мутится рассудок и подкашиваются ноги.

В то утро я повел дочку на башню «Монпарнас». Те, у кого нет детей в возрасте трех с половиной лет, могут сразу переходить к следующей минуте: они не поймут. Сначала ее надо было убедить, что на башне «Монпарнас» куда интереснее, чем на ближайшей карусели. В результате она попала и туда и туда. Ей непременно хотелось бегать за голубями, чтобы они взлетали, карабкаться на каждую бетонную тумбу и изображать канатоходца на бордюре тротуара. Первая сцена – рев, переговоры, примирение. После того как я разрешил ей идти по эскалатору в обратную сторону, мне удалось дотащить ее до лифтов. Она расплакалась, что я не дал ей нажать на кнопку 56-го этажа. Засмеялась, почувствовав, как поехала кабина, как сдавило виски. В «Небе Парижа» она скакала под ногами метрдотелей в нейлоновых костюмах. Мы выбрали столик у окна. Я показал ей Город-светоч. Она не желала снимать пуховик. Вторая сцена – рев, переговоры, примирение. Жизнь у детей не слишком увлекательная, вот они и развлекаются как могут. По любому поводу – драмы, истерики, крик, восторг, взрывы хохота, приступы бешенства. Жизнь маленького ребенка полна страстей, как пьеса Шекспира. К тому же моя дочь – чистая Сара Бернар. В мгновение ока беспросветное отчаяние сменяется у нее величайшим блаженством. Редкостный дар. Официантка (она меня видит каждое утро и уже узнаёт) дает ей конфетку – абсолютное счастье, сияющие глаза, воздушные поцелуйчики. Шоколад слишком горячий – буйная ярость, насупленные брови, обиженная физиономия, надутые губы. Когда открываешь мир вокруг себя, важна каждая мелочь. Моя дочь живет на пределе чувств. Она сотый раз за утро поет «Зеленая мышка бежала по травке». Я больше слышать не могу эту дурацкую песенку! Несколько минут Хлоя сидит смирно, созерцая Париж, а потом отворачивается: ей больше нравится собачка у соседнего столика. Она заговаривает с ней, сперва боязливо, а через минуту уже по-свойски показывает ей вид из окна и объясняет:

– Высоко. А я осень-осень маенькая.

Коккер не спорит. В благодарность она пытается завязать ему уши бантиком. Я встаю, чтобы ее оттащить, и извиняюсь перед хозяевами собаки, которые ничего не заметили.

– У вас чудная дочка!

– Спасибо, только скоро вы не будете так думать.

– ХОССЮ игать с СОБАКОЙ!

Третья сцена – рев, переговоры, примирение. За соседним столиком оглохли от крика и в самом деле больше так не думают. Я пытаюсь купить ее молчание, предлагаю ей леденец на палочке.

– Не хосю, он йипкий.

Как бы я хотел время от времени вести себя так же, как моя дочь! Обещаю: в следующий раз, когда мне станут перечить, все равно где – на телестудии или в каком-нибудь литературном обществе, – я разревусь и начну вопить и кататься по земле. Уверен, это очень действенный метод, например, в политике. «Голосуйте за меня, а то я буду громко плакать». Вот что надо было делать Роберу Ю![57]

Мы кончили завтракать, оставив шоколад (теперь он был слишком холодный). Спускаясь в лифте, дочка улыбнулась и прошептала: «Папа, я тебя юбйю». Я взял ее на руки. Я прекрасно знал: она просто хочет, чтобы ее простили за несносное поведение в «Небе Парижа». Ну и пусть: я не отвергну ее подарок. Однажды у меня разболелись зубы и я принял большую дозу морфина. Это было что-то невероятное – и все равно не давало такого ощущения полета, как эта ласка; я уткнулся носом в ее волосы, окутанный запахом шампуня со сладким миндалем и переполненный благодарностью.

9 час. 01 мин

Можно пройти этот путь не дыша. Набрать побольше воздуху, потом шагнуть в дым, идти, вытянув руки вперед, спуститься вслепую по ступенькам, повернуть после бара направо, пройти мимо лифтов и двигаться вперед прямо до северного фасада. Инструктаж альпиниста. Мне кажется, будто мы экспедиция, совершающая восхождение на вершину Гималаев без запасов кислорода. Я быстро спускаюсь обратно к мальчикам и ругаю себя, что оставил их на минуту одних; Лурдес держала в руках запачканный кровью бумажный платок.

– Ч-черт! У тебя опять пошла кровь?

– Ничего, па, все пройдет через пару…

– Подними правую руку и зажми ноздрю. Не запрокидывай голову, а то будет затекать в горло и не остановится. Спасибо, Лурдес, они хорошо себя вели?

– Конечно, но не надо делать из меня няньку только потому, что я черная, ОК?

– Но… э-э, нет, конечно, я вовсе…

– Энтони нашел дорогу на крышу?

– Да. Мы туда пойдем, как только у Джерри перестанет идти кровь. Надеюсь, вы можете задержать дыхание на одну минуту?

Когда же я успел превратиться в негодяя? Когда на Мэри у меня стало стоять хуже, чем на секретарш моей фирмы? В какой момент я сорвался с якоря? Когда родился Джерри или когда родился Дэвид? Кажется, я сломался в тот день, когда увидел в зеркале гардероба, что одеваюсь как отец. Все произошло слишком быстро: работа, женитьба, дети. Я больше не хотел так жить. Я не хотел становиться таким же, как отец. Когда я был маленький, а он ходил по улицам Остина в своей ковбойской шляпе, я стыдился его; а теперь Джерри стыдится меня, когда я ношу кепарик с логотипом бейсбольной команды «Mets».

Pater familias[58] – работа с ненормированным рабочим днем; самое неприятное – это что я знаю все меньше мужчин, готовых ею заниматься. Нам слишком часто показывали свободных, соблазнительных, поэтичных мужчин, рожденных для удовольствий, этаких рок-н-ролльных личностей, прячущихся от любой ответственности в объятиях девиц в треугольных бикини. И вы хотите, чтобы в обществе, которое видит идеал в Джиме Моррисоне, человек хотел быть похожим на Лестера Бёрнэма?

Я очень люблю смотреть, как Кэндейси танцует. Она прибавляет звук на хай-фае и раскачивает бедрами, кружится босиком на ковре, ее волосы разлетаются, она смотрит мне прямо в глаза и стягивает майку… По-моему, самое прекрасное, что я видел в жизни, – это Кэндейси в лифчике push-up на моей необъятной кровати, когда она танцует или красит ногти на ногах. Она купила компакт с «музыкой любви», сборник расслабляющих треков, и я знал: если она его ставит, я уже никуда не денусь… Мне очень ее не хватает с тех пор, как я не уверен, что снова ее увижу.

Вперед, дети, идите за папой, задержите дыхание, как в бассейне, ОК? Делаем ртом глубокий вдох, потом быстро идем сквозь дым, руки вперед, пройти мимо лифтов, свернуть налево после бара, подняться вслепую по ступенькам…

На 110-м этаже Лурдес ткнула пальцем в плакат: it's hard to be down when you're up. No comment.[59]

Чем хороша холостяцкая жизнь – когда какаешь, не нужно кашлять, чтобы заглушить «плюх».

Однажды Мэри провела рукой по моему лицу, холодной рукой по моей робко зардевшейся щеке. Она сказала, что я ее любимый, я ответил: нет, я твой муж, так уж вышло. Не думал, что когда-нибудь мне будет нужен кто-то другой. Из моего левого глаза, согревая ей правую руку, вытекла слеза. Я знал, что у меня будет ребенок от этой женщины. Я был юный, чистый, может, слишком зависимый, но совершенный оптимист. Искренний. Живой. Круглый дурак.

– Папа! Я целую минуту не дышал, я побил свой рекорд!

Джерри засекал время пробега до запасного выхода на крышу.

– Ха, расхвастался! Да я так на раз сумею!

– Врун, я слышал, как ты кашлял, значит, ты дышал!

– А вот и неправда, это ты жухал!

– Папа, скажи ему, я не жухал!

– Тихо, ребята, сидим здесь и ждем, когда вернется Энтони, он нам откроет эту чертову дверь. Лады?

– Лады, но я не жухал.

– Жухал.

– Нет.

– Да.

– Нет.

– Да.

Вот не думал, что когда-нибудь буду получать удовольствие от их постоянных перепалок и что их бесплодные споры станут для меня высокогорным убежищем. Наши дети – это сенбернары. Джерри уселся в позе лотоса. Он вытер слезы, я улыбнулся ему. Каждому свое: теперь мне хотелось плакать. Будем считать, что мы поменялись местами.

9 час. 02 мин

В Южной башне, той, что была цела, всем поступило четкое указание: эвакуацию не проводить. Незачем получать по башке расплавленной металлической балкой, летящей с Северной башни. Так что security guards велели всем, кто спустился в холл, разойтись обратно по конторам. Те, что вернулись, не получили награды за послушание. Как, например, Стенли Преймнат. Он поднялся к себе на 81-й этаж, в контору Fuji Bank. И посмотрел в окно. Вначале он увидел серую стрелочку на горизонте. За статуей Свободы летел самолет. И постепенно вырастал. Он еще успел заметить красную полосу на фюзеляже: «Юнайтед эрлайнз». А потом самолет встал на дыбы и врезался прямо в него. Было 9 часов 02 минуты. Какой поганый день, какой fucking поганый день.

Когда лифт в башне «Мэн-Монпарнас» пошел вниз, мне показалось, что желудок у меня застрял в горле. Надо было бы пойти пешком, понять, что такое спускаться по лестнице с 57-го этажа, когда над головой полыхает огонь. Но я писатель, а не каскадер, да и дочка расплакалась бы через пять этажей. Пойду завтра утром.

В 9 часов 02 минуты 54 секунды еще один «боинг-767» – рейс № 175 «Юнайтед эрлайнз», тоже Бостон–Лос-Анджелес, – чуть накренившись влево, врезался между 78-м и 84-м этажами второй башни, удар с магнитудой 0,7; продолжительностью 6 секунд. На его борту находилось 65 человек, в том числе 9 членов экипажа, а скорость была выше, чем у № 11 «Америкен эрлайнз» (930 км/ч). Компьютерное моделирование показало, что на такой скорости алюминиевые крылья и фюзеляж, а также стальные моторы прошли сквозь опоры башни почти без задержки. Бетонные перекрытия рассекли самолет, как топором, а потом превратились в пыль. По мнению некоторых экспертов, Южная башня получила в тот момент такие повреждения, что здание должно было рухнуть немедленно. Впрочем, оно и рухнуло первым: в 9 часов 59 минут.

«Серебристая молния, летящая с Юга, доисторическая птица, острие копья, ятаган, сверкающий в утреннем солнце», – напишет потом Расселл Бэнкс. Лучше не скажешь.

9 час. 03 мин

Снова удар грома, снова землетрясение, снова огненный шар.

Лурдес получила SMS автоматической службы информации: в соседнюю башню врезался второй самолет. Значит, это не катастрофа, а террористический акт. Кто это сделал? Это могли сделать многие. Америку ненавидит немыслимое количество людей. В том числе и американцы. Но ведь я же не питаю ненависти к остальному миру. Я считаю, что он грязный, старый и слишком сложный, вот и все. Честно говоря, мне на него абсолютно наплевать. Его, остальной мир, взрывать бесполезно: он и так уже умер. Безумие, абсурд… Джеффри опять сломался, и Энтони уводит его подальше. Дети ведут себя смирно, они послушны как никогда. Но не в их силах удержаться от неприятных вопросов.

– Папа, а мы когда отсюда уйдем?

– А мама за нами придет?

– Это тянется слишком уж долго для аттракциона, нет?

На этот раз я сдался. Все эти непонятные вещи, которые я не хотел понимать, все эти зарубежные новости, о которых я предпочитал не думать, которые гнал из головы, как только кончался информационный выпуск, все эти чужие беды вдруг коснулись лично меня, все эти войны решили меня уничтожить, меня, а не кого-то другого, моих детей, а не чужих, все, чего я не знал, что было так далеко от меня географически, властно входило в мое бытие, становилось его важнейшим событием. Я не собирался вторгаться в чужие государства, но драмы внешнего мира только что вторглись в мою жизнь; я не имел ни малейшего отношения к инородцам и их оборванным, обкуренным, опущенным, покрытым мерзкими навозными мухами детям, но они только что вломились в мой дом и хотели убить моих малышей. Нужно объяснить одну вещь: меня воспитывали в евангелической, епископальной, методистской вере Вновь рожденных христиан, насчитывающей в США 70 миллионов адептов, среди которых – Джордж Уолкер Буш, бывший губернатор Техаса, ныне проживающий на Пенсильвания-авеню, 1600. Наше кредо: американцы – Избранный Народ. Европа – наш Египет, Атлантика – Красное море, а Америка – Израиль, как вам топография? Вашингтон = Иерусалим. Земля Обетованная – это здесь. «One Nation Under God!»[60] A до остальных нам нет дела.

Ты не хотел знать их при жизни?

Они станут твоей смертью.

Лурдес осела на пол. Она без конца повторяет текст SMS-сообщения: «Breaking News:[61] второй самолет только что врезался в Южную башню Всемирного торгового центра» – и пускает по рукам свой мобильник, чтобы каждый мог прочитать его на дисплее. Люди реагируют по-разному. У большинства вырывается потрясенное «Fuck!», некоторые опускаются на пол и обхватывают голову руками. Энтони срывает ярость на перегородке: он так пинает ее ногой, что пробивает насквозь! Джеффри рыдает еще громче, пуская слюни на розовую рубашку. А я сижу на корточках и изо всех сил прижимаю головы мальчиков к своему лбу, чтобы они не видели, что я сдался.

– ОК, Джерри, Дэйв, признаюсь, это не игра.

– Да неважно, папа. Мы и так знали, не нервничай.

– Нет, это важно, Джерри. Это не игра. Понимаете? Это все взаправду!

– Не беспокойся, до нас уже давным-давно дошло, – говорит Дэвид между двумя приступами кашля.

– Oh my goodness![62] Мальчики, слушайте хорошенько. Это не игра, но мы все-таки выиграем, все вместе, идет?

– Но почему самолеты врезаются в башни? Они спятили или чего?

Глядя на озадаченное лицо Дэвида, я больше не в силах сдерживать слезы. Я превращаюсь в Джеффри. Я падаю на колени. Я стискиваю зубы, вытираю глаза, сгибаюсь пополам; я побежден.

– Мать вашу, как могут люди делать такое с другими людьми?

– Не надо говорить «мать вашу», папа.

Джерри отводит глаза, ему стыдно видеть меня таким.

Мы уже больше получаса находимся на вершине одного из самых высоких в мире небоскребов. И только теперь я почувствовал, что у меня кружится голова.

9 час. 04 мин

С высоты «Неба Парижа» я гляжу на столицу Франции и ее древние достославные памятники. Единственное, что нам оставил Дядя Сэм, – это наш возраст. Французы чванятся своей древностью, словно образцовые служащие, подсчитывающие размер пенсии. На нас давит тяжесть веков. Франция, Египет, Великобритания, Марокко, Голландия, Португалия, арабы, Турция правили нашей планетой по очереди и колонизировали Землю. Спасибо, это мы уже проходили, и слава богу, что избавились от колоний, от них одна головная боль. А вот Соединенные Штаты со своим юношеским энтузиазмом еще хотят посмотреть, каково это – быть владыкой мира. Старые нации давным-давно отреклись от трона, но американцы умилительны в своем беспамятстве: в конце концов, они тоже были колонией, должны бы помнить, насколько их раздражало иностранное господство.

Америка не оставляет угнетенным выбора, доводит их до крайности, когда, как напевала Брижитт Бардо в «Бонни и Клайде» Сержа Гензбура: «Выход один – это смерть». Мы живем в странное время; война переместилась на новое пространство. Полем битвы стали средства массовой информации, и в этом новом конфликте трудно отделить Добро от Зла. Сложно понять, кто добрый, а кто злой: стоит переключиться на другой канал, и противники меняются местами. Телевидение приносит в мир зависть. Раньше бедняки, жители колоний, вообще угнетенные в своих бидонвилях не любовались каждый вечер на чужое богатство. Они не знали, что в некоторых странах есть все, тогда как сами они надрываются понапрасну. Французская революция случилась бы гораздо раньше, будь у сервов телевизор, чтобы наблюдать за роскошной жизнью королей и королев. Сегодня по всему миру страны нечистые испытывают одновременно восхищение и ненависть, неодолимую тягу и отвращение к странам чистым, чей образ жизни они ловят через спутник при помощи пиратских декодеров с дуршлагом вместо параболической антенны. Это явление возникло недавно; его именуют глобализмом, но настоящее его имя – телевидение. Глобализм существует в экономике, в аудио-видео, в кино и в рекламе; все прочее остается прежним: и политика, и общество.

Ладно, хватит, я не могу все анализировать, я не специалист. Хотите распутать геополитический клубок терроризма – читайте Шпенглера, Хантингтона, Бодрийяра, Адлера, Фукуяму, Ревеля… Только не обещаю, что вам все сразу станет ясно.

Вид из окна сегодня утром изумительный. Вид меняется в зависимости от погоды. Сейчас, в 9.04 утра, слева от меня сверкает Эйфелева башня, металлическая игрушка того самого Гюстава, что сконструировал стальной каркас для статуи Свободы. Справа – Инвалиды, где покоится Наполеон Бонапарт, человек, продавший американцам Луизиану за 15 миллионов долларов (говорите что хотите: император был куда лучшим бизнесменом, чем индейцы-алгонкины, уступившие Манхэттен за 24 бакса Питеру Минуиту, гугеноту французского происхождения). Между ними, чуть подальше в солнечном свете, Триумфальная арка на площади Звезды – триумф в перспективе. И все эти каменные блоки такие хрупкие… Я сделал, что обещал: спустился по лестнице пешком. 56 этажей. Сначала больше всего угнетает однообразие, голова идет кругом. Потом, очень быстро, нарастает отчаяние и клаустрофобия. Один на лестничной клетке, я пытаюсь вообразить, как протекали минуты сотен спускавшихся людей. Почти все, кто работал на этажах, расположенных ниже места взрыва, остались целы и невредимы. Они не впали в панику, потому что не знали того, что знаю я. Они верили в прочность зданий. Они не торопились. Они выполняли инструкции пожарных, погибших в следующие минуты. Они вышли, сохраняя спокойствие, а потом, обернувшись, увидели, как прочные здания превращаются в груду камней.

Одно хорошо, когда спускаешься с башни «Монпарнас» без дочки: улица Гэте совсем рядом. Можно прогуляться среди секс-шопов, театров и японских ресторанчиков. Противно только, если прохожие узнают меня и просят автограф ровно в ту минуту, как я выхожу из кабинки peep-show. По-моему, неудобно пожимать кому-то руку, когда только что вытирал свою бумажным платком. Это глупо, но я всегда краснею: чертов католицизм буквально въелся в меня.

Поднимаясь по бульвару Эдгара Кине, я иду мимо бара с девочками (у него чудно́е название: «Монокль Он-Она»), знаменитого заведения с групповухой (2+2), и бесчисленных похоронных бюро. Сразу за ним начинается стена кладбища «Монпарнас», где покоятся Сартр, Бовуар, Дюрас, Чоран, Беккет, Ионеско… Монпарнас – квартал секса, литературы и смерти; наверное, поэтому его так полюбили американцы. Я вхожу в ограду кладбища и направляюсь к могиле Шарля Бодлера, бывшего ученика лицея Людовика Великого. «Умер в 46 лет». Маленькое белое надгробие имеет жалкий вид рядом с мавзолеем знаменитого Шарля Сапе, «сенатора, великого командора Почетного Легиона, бывшего депутата от Изера, скончавшегося 5 мая 1857 г.». Поэт покоится вместе с отчимом, генералом Опиком, и матерью, дважды вдовой. На другом конце кладбища в память Бодлера воздвигнут странный монумент: надгробие в виде лежачей фигуры художника, спеленутого вроде египетской мумии, над которой склоняется каменный «гений зла», облокотившийся на балюстраду почти как роденовский «Мыслитель».

Гений зла…

… и что он видит

Согбенный, мрачный, с мощными бицепсами, гений зла восседает прямо напротив башни «Монпарнас» и словно бросает ей вызов своим торчащим подбородком. Я вытаскиваю полароид.

Я выхожу с кладбища, поднимаюсь обратно по бульвару и оказываюсь перед фондом Картье, где Поль Вирилио развернул обширную выставку, посвященную катастрофам. Я спускаюсь по бетонной лестнице (опять!) и оказываюсь в подвале, наполненном глухим механическим гулом.

9 час. 05 мин

Со 109-го этажа, из-под самой крыши, с Чердака мира, я все смотрю сквозь толстую дымовую стену на бегущую от нас прочь толпу. Самолет врезался в северный фасад, но дыма с этой стороны меньше всего. Я подсаживаю детей, чтобы они хоть немного подышали чистым разреженным воздухом. Когда-то была золотая лихорадка, теперь – воздушная. Если б я знал, захватил бы кислородные подушки или противогазы. Так или иначе на Западе скоро все будут ходить с противогазами через плечо.

Энтони возвращается вместе с Джеффри; он заставил его принять две таблетки успокоительного, и тот в полном дауне. Чудной у него вид, словно сдувшаяся боксерская груша. Энтони выглядит еще более печальным, чем Джеффри. Лурдес тихонько плачет. Я беру ее руку и глажу, словно знакомого котенка. Мало-помалу маски спадают, а люди падают. Становится все жарче. Страх передается от человека к человеку, как вирус. Стоит мне поглядеть в полные отчаяния глаза Джеффри, и я уже болен. Я стараюсь не смотреть на сыновей, чтобы они не заметили моих покорно опущенных век. Никто не должен догадаться, что я теряю веру. Мы сидим на полу перед единственным выходом: толстой красной противопожарной дверью, на которой написано: EMERGENCY EXIT. Вокруг все громче слышатся стоны и плач. К нам подходят группки растерянных, шатающихся существ, похожих на сомневающихся зомби. Надежда – самая болезненная вещь на свете. Нового разочарования я не вынесу.

Вашу мамашу, что бы сделал Брюс Уиллис на моем месте? Телефон Джеффри наконец ловит сеть: он звонит своему дружку. Мне отсюда слышны рыдания его собеседника. Джеффри – гей, но носит обручальное кольцо. Какая чушь этот брак! Черт, не надо поддаваться эмоциям. Перед детьми надо держать хвост пистолетом. У Джерри больше не идет носом кровь, уже хорошо. Я съезжаю с катушек, меня гложет ненависть. Какое варварство, как они могли сотворить с нами такое? Я рос во времена холодной войны, тогда все было просто… У Америки был один враг – Россия. Очень практично иметь одного большого, ясно обозначенного врага, тогда у остального мира есть выбор. Что вы предпочитаете: полные магазины или пустые? Хотите иметь право на критику или обязанность заткнуться? Сегодня, лишившись своего антипода, Америка стала Властелином, которого так и хочется свергнуть. Америка стала своим собственным врагом.

Сам не знаю, почему я думаю о Книге Бытия. Может, это отзвук моего религиозного воспитания: методисты часто ссылаются на Первую книгу Библии, некоторые упертые «креационисты» даже продолжают отрицать дарвинизм. Пуританский кальвинизм моих родителей был почти целиком завязан на Ветхом Завете. Они считали, что Адам и Ева существовали на самом деле… И яблоко, змий, Каин и Авель, Потоп, Ноев ковчег, и т.д. и т.п… А Вавилонская башня? Не в ней ли я сейчас нахожусь? Все мы помним этот рассказ, он встречается во многих месопотамских текстах: люди научились изготавливать стройматериалы и решили построить башню до самого неба. Они хотели «…сделать себе имя, прежде нежели рассеются по лицу всей земли». Бог не одобрил их решения: человеку не пристала гордыня, человеку не пристало мнить себя Богом. По логике, чтобы его наказать, Бог должен был в приступе гнева разрушить Вавилонскую башню – но на самом деле ничего похожего! Слово «Вавилонская» обозначает не только город, оно связано с речью, со словом (отсюда французский глагол «babiller», лепетать). И месть Бога оказалась куда более изощренной и жестокой: он запретил людям употреблять одни и те же слова для обозначения вещей. Бог задумал смешать земные языки. Бог предпочел рассеять наречия: отныне вещи будут называться разными словами, связь между реальностью и словом утратится, люди перестанут понимать друг друга и не смогут построить свою надменную башню. Божественная кара состоит в том, чтобы помешать людям общаться друг с другом. Вавилонская башня была первой попыткой глобализации. Если понимать Книгу Бытия буквально, как миллионы американцев, тогда Бог против глобализма. Иудеохристианство основано на идее, что нужны синхронные переводчики, чуждые друг другу языки, что еще долго придется потеть, прежде чем возможно будет донести до всех Писание, что род человеческий разделяют экзотические идиомы и темные словеса. Бог против Нью-Йорка.

Бытие. XI:5-8.

И сошел Господь посмотреть город и башню, которые строили сыны человеческие. И сказал Господь: вот, один народ, и один у всех язык; и вот что начали они делать, и не отстанут они от того, что задумали делать. Сойдем же, и смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого. И рассеял их Господь оттуда по всей земле; и они перестали строить город [и башню].

9 час. 06 мин

В 9.06 Глена Фогта, генерального менеджера «Windows on the World», не было (к счастью для него) на рабочем месте. Через двадцать минут после того, как в башню врезался самолет, ему домой звонит ассистентка, Кристина Олендер. Трубку снимает не он, а жена: Глен в этот момент уже стоит на улице, у подножия Всемирного торгового центра, потрясенный катастрофой, и зарабатывает шейный остеохондроз. Мисс Олендер объясняет миссис Фогт, что у них нет никаких указаний, как выбираться из ресторана. «Потолки рушатся, а полы плавятся», – добавляет она. По меньшей мере 41 человек сумел дозвониться из ресторана до кого-то в городе.

В то утро в Новом Амстердаме горели три факела: пламя статуи Свободы, пламя Северной башни, пламя Южной башни.

Сохранилось еще одно свидетельство из «Windows on the World»: Иван Луис Карпио позвонил двоюродному брату. «Я не могу никуда отойти, они велят нам оставаться на местах. Я должен ждать пожарных». Вполне возможно, что большая часть посетителей покорно выполняла приказ оставаться на месте, борясь за каждый глоток воздуха, разбивая стекла, залезая на столы, чтобы не сгореть. Но мы знаем и то, что многие звонки на номер 911 шли с крыши: видимо, некоторые, не послушавшись указаний, предприняли безнадежную попытку спастись по воздуху.

Может ли человек расплавиться?

Еще один звонок, положение описано предельно ясно: «Мы в ловушке», – сказал Говард Кейн своей жене Лори.

Никто не говорит об одном: всех рвало.

Я могу дойти до самых глубин кошмара, все равно моя книга будет на 410 метров ниже реальности.

Джулиан Шнейбел писал, что люди, прыгавшие из окон, разбивались со звуком лопающихся арбузов.

9 час. 07 мин

– У нас проблема.

Энтони остервенело жмет кнопки мобильного телефона. У Энтони проблема. Именно это не давало ему покоя, но он не решался нам сказать. И потому в глубине его глаз – бездонная печаль.

– Что? В чем проблема?

– Моего ключа недостаточно, чтобы открыть дверь. Нужно, чтобы служба безопасности внизу, на своем посту, нажала кнопку. А я не могу до них дозвониться. С мобильного звонок не проходит, а внутренние телефоны отрезаны…

– Spare me the bullshit! (Данное выражение переводится вполне изящно: «Убери от меня бычье дерьмо». Я бы мог сказать: «Cut the crap», но это было бы не так изысканно.) Да где ж она, эта служба безопасности?

– Командный пост находится на 22-м этаже, он не отвечает. Черт, если оперативно-контрольный центр эвакуирован, я ничего не смогу поделать. Они должны разблокировать замок своим buzzer'ом, а иначе мы заперты. И меня это радует не больше, чем вас.

Джеффри выходит из столбняка:

– Тем хуже для этого говняного buzzer'a! Мы взломаем дверь к чертовой матери!

Энтони хотел бы быть таким же оптимистом.

– Дверь заблокирована, ее невозможно открыть даже дрелью. А у нас нет дрели.

– МАТЬ ВАШУ ЗА НОГУ, НО КАК ЖЕ НАМ ОТСЮДА ВЫЙТИ?!

Джеффри хватает ламинатор, длинную, тяжелую литую штуковину, и начинает колотить ею, как молотком, по ручке двери. Он лупит по замку как полоумный. Энтони и я отступаем назад, чтобы не получить по башке: увесистая дубина так и летает в его мускулистых руках, накачанных регулярными занятиями гимнастикой в Ист-Виллидж.

Энтони качает головой. Я вдруг понимаю, что ненавижу этого человека; Джеффри нравится мне гораздо больше. Коллеги надеются на него, и он не хочет обмануть их ожиданий. Терпеть не могу фатализм, лучше энергия отчаяния, буйство природы, инстинкт самосохранения. Я признаю себя побежденным, только когда разобью себе плечи об эту дверь. Я хочу потеть, хвататься за любую возможность, продолжать верить. В конце концов под ударами палицы Джеффри ручка подается, но дверь по-прежнему герметично заперта. Он оборачивается к нам, его руки бессильно повисли, но эта горечь внушает только уважение. Надеюсь, Джерри и Дэвид ничего не слышали. Они стоят с Лурдес на самом краю окна. С тех пор как стало трудно дышать, страх высоты пропал. Салфетка Джерри испачкана кровью, майка тоже. «Это только с виду ужасно, ничего страшного, у него часто идет носом кровь», – я твержу себе эту фразу, я пытаюсь в нее поверить.

Энтони сгорбился над мобильником, он все жмет и жмет зеленую кнопку. Надо дозвониться до секьюрити на 22-м этаже или хотя бы копам. С той стороны двери доносится стрекот полицейских вертолетов. Я отказываюсь гореть заживо только потому, что запасной выход не дает нам выйти. Девять-один-один. Nine-One-One. SOS. SOS. Как в конце «Джонни берет свое ружье». Спасите Наши Души.

Я возвращаюсь к детям, подышать свежим воздухом. Восседая на плечах Лурдес, громко читающей молитвы, они повторяют за ней слова. В свое время на зданиях для защиты устанавливали гаргульи, как на Крайслер-билдинге. Эти скульптуры, изображавшие драконов, чудовищ, демонов, как на башнях Нотр-Дам, должны были отпугивать чертей и захватчиков. Дети мои, две маленькие светленькие гаргульи, висящие над бездной; хватит ли им сил отогнать злых духов? Почему архитекторы перестали считать небоскребы соборами? Ведь не просто так они ставили гаргульи на башнях, наверно, была причина. Какая? Непонятно, разве что они… предвидели то, что случилось с нами. Знали, что однажды опасность нагрянет с воздуха. В эти жуткие моменты молитва приходит сама собой. В нас просыпается религиозность. В следующие минуты Всемирный торговый центр, международный храм атеизма и наживы, постепенно превратится в импровизированную церковь.

9 час. 08 мин

В «Шутке» Милана Кундеры один из персонажей задает вопрос: «Вы думаете, разрушения могут быть красивыми?» Я двигаюсь как сомнамбула, я совершенно уничтожен выставкой «Такое случается», организованной философом и урбанистом Полем Вирилио совместно с агентством «Франс Пресс» и Национальным институтом аудиовизуальных искусств (29 ноября 2002 – 30 марта 2003). На стенах фонда Картье висят выцветшие фотографии железнодорожной катастрофы на вокзале Монпарнас 22 октября 1895 года: паровоз протаранил фасад первого этажа и рухнул на площади на мостовую. Покореженный каркас обступили люди в котелках. Инсталляция представляет собой вереницу темных, наполненных гулом залов, где крутят видеосъемки всяческих катастроф. Всюду дым и группы спасателей, переговаривающихся по рации (оказывается, панические крики по-английски звучат шикарнее, возникает малоприятное ощущение, что смотришь художественный фильм). На широком экране возникают экскаваторы на Граунд Зеро (десятиминутное цифровое видео Тони Аурслера, непрерывный показ): огромный столб белого дыма нависает над гигантской кучей железа; несколько крохотных человечков ходят между кранами, похожими на бессильных кузнечиков. На заднем плане несколько уцелевших бетонных плит Всемирного торгового центра, словно смехотворная крепостная стена. А самое поразительное – опять-таки грязь. Железобетонное здание превратилось в жидкое месиво. Искусственная чистота стала естественной слякотью. Гладкие, сверкающие башни сделались отвратительным хаотическим беспорядком. Я наконец понимаю, что хотел сказать скульптор Сезар, расплющивая в лепешку машины. Бульдозеры пытаются привести в порядок эту груду. Восстановить чистоту стекла, совершенство прошлого. Когда видишь подобную мясорубку, невольно перехватывает дыхание. Но я все равно не могу избавиться от чувства неловкости – того же, что испытываю, когда пишу эту книгу. Имеем ли мы право? Нормально ли, что разрушение настолько завораживает? Вопрос Кундеры среди всех этих катастроф приобретает странное звучание. Улицы Нью-Йорка белы, покрыты слоем бумаг и пыли, словно после снегопада; посередине спит в коляске черный малыш. Когда выставка Вирилио только открылась, разразился скандал. Не рано ли эстетизировать подобное горе? Конечно, искусство – штука необязательная, никто не обязан ни ходить на выставки, ни читать книги. И все же. «Такое случается» коллекционирует катастрофы, словно трофеи: снимки зараженного ртутью залива Минамата, Япония, 1973 г; выброс диоксина на заводе «Икмеза», Севезо, Италия, 1976 г.; авиакатастрофа на Тенерифе, Испания, 1977 г.; крушение танкера «Амоко-Кадиз», Финистер, 1978 г. Некоторые посетители вытирают слезы, или сморкаются, или отводят глаза, чтобы не оказаться лицом к лицу с фотографиями. Я их понимаю. Но это наш мир, и на данный момент нам никуда от него не деться. Утечка радиоактивного газа, Три-Майл-Айленд, Пенсильвания, 1979 г. Утечка ядовитого газа с завода «Union Carbide», Бхопал, Индия, 1979 г. Взрыв челнока «Челленджер», мыс Канаверал, Флорида, 1986 г. Позиция Вирилио вполне может шокировать: он не отделяет промышленные катастрофы от терактов. Взрыв реактора на Чернобыльской атомной станции, Украина, 1986 г. Крушение танкера «Эксон Вальдес», 1989 г. Газовая атака в токийском метро, Япония, 1995 г. Плюс природные катастрофы, вроде урагана во Франции в 1999 г., пожаров в Австралии в 1997-м, землетрясения в Кобо, Япония в 1995-м. И на все это накладывается музыка, как в киношной драме. Я брожу среди чудовищных вещей. Мне бы хотелось умыть руки, верить, что я непричастен к подобным ужасам. Однако я, как всякий человек, тоже в этом замешан – в своем, микроскопическом масштабе. У входа читаем фразу Фрейда: «Многократный повтор устраняет впечатление случайности»; это загадочное изречение 1914–1915 годов словно отвечает на вопрос, который чуть раньше задал Дэвид:

– А совопадение это что такое?

Чем дальше развивается наука, тем страшнее катастрофы, тем красивее разрушения. В конце выставки Вирилио, пожалуй, переборщил: здесь крутят на телеэкране пиротехническое чудо, потрясающий фейерверк над Шанхаем. Он осмелился соотнести реальный ужас и художественную красоту. Выставка оставила у меня горький привкус. Уходя, я обвинял себя еще сильнее, чем раньше. Можно ли равнять рухнувшие башни-близнецы с обыкновенным фейерверком, будь он хоть самым грандиозным на свете? О, какое красивое пламя, какой красивый синий цвет, какие красивые горящие тела? Смогу ли я смотреть на себя в зеркало, опубликовав подобный роман? Мне хочется выблевать весь мой завтрак в «Небе Парижа», но я не могу не признать, что получаю удовольствие, глядя на этот ужас. Мне нравится огромный столб дыма, встающий над обеими башнями на широком экране (в реальном времени): белый султан в синем небе, словно шелковый шарф протянулся между землей и морем. Он нравится мне не только своим эфирным великолепием, но и тем, что мне известен его апокалиптический смысл, таящееся в нем насилие и ужас. Вирилио ставит меня лицом к лицу с бесчеловечной частью моего человеческого существа.

9 час. 09 мин

Папин способ не трусить – это говорить не закрывая рта.

– Как только нас вывезут отсюда на вертолете, я веду вас в «FAO Schwarz» и покупаю все игрушки, какие вы захотите. Учиним грандиозный набег.

– И будем пить «Доктора Пеппера»?

– Ладно. А вы знаете, как ваш прапрадедушка чуть не вложился в Coca-Cola Company? Я вам не рассказывал эту историю? В те времена наше семейство жило в Атланте. Однажды к нам в гости зашел местный аптекарь: ему нужны были деньги, чтобы запустить в производство только что созданный новый напиток. Поскольку мы были из числа богатых городских патрициев, он, естественно, предложил вашему предку поделить прибыли. У Йорстонов эта история превратилась в сущий анекдот: ведь аптекаря на нашем ранчо даже пригласили на обед! Он дал всему семейству попробовать свой странный продукт на основе листьев коки. Все нашли, что пить эту гадость невозможно. «Да еще и цвет такой противный!», «Йок! Это никогда не будет продаваться!» Аптекарь возражал, ссылаясь на то, что его формула способствует пищеварению и содержит витамины. Ваш предок с хохотом воскликнул, что «до сих пор еще никто не предлагал ему вложить деньги в слабительное». И изобретатель кока-колы ушел без копейки. Долгие годы вся семья потешалась над этой историей. А потом, в один прекрасный день, стало не до смеха: если бы мы помогли скромному аптекарю, сегодня красовались бы в верхней части топ-листа журнала «Форбс»…

Эту историю папа рассказывал уже, наверно, раз тридцать, но мне не надоело. У него такой довольный вид, когда мы с Джерри его слушаем. Мне нравится, что мы чуть не стали богачами. Каждый раз, когда я пью стакан коки, я думаю, что мог бы быть ее совладельцем. Но на предков нечего обижаться. Нам в школе рассказывали. Они предпочитали свои плантации, где рабы собирали хлопок. Они же не знали, что разорятся во время войны с янки, а потом найдут нефть. На самом деле они были круглые дураки, но где-то им везло, где-то нет, как когда. Вроде как нам сейчас. Сначала я думал: супер, отмазались от школы, смотались в Нью-Йорк, лопаем супер-оладьи, папа разрешает поиграть с кнопкой лифта, она загорается и динькает, и вообще все тип-топ. А сейчас, похоже, дело плохо, тут и пожар, и у Джерри кровь из носа, и я все время кашляю, что-то совсем напряг. Лурдес ничего себе, симпатичная, только все время хнычет, надоела до смерти. Энтони сидит тихо, Джеффри мотается туда-сюда, то занимается своей группой, то возвращается посмотреть, ловят ли мобилы. Они все симпатичные, только мы все равно в глубокой заднице. Наверно, пора папе пускать в дело свои бессознательные суперспособности, которые включаются в случае мега-опасности. Думаю, через пару секунд они включатся, ему бы только успеть переодеться в костюм супергероя, как Кларку Кенту. А пока он предпочитает трепаться о предках, которые проморгали сделку века; уж без этого мы бы как-нибудь обошлись. Блин, я и в комиксах-то этого терпеть не могу: вечно надо ждать уйму времени, пока герой наконец не проснется и не спасет тех несчастных, что не могут выбраться из горящего здания. Надоело, но это всегда так. Если бы герой явился с самого начала, не было бы саспенса. Та же фишка и в боевиках по телевизору. Да и парни, которые делают мультики, это знают: юные телезрители должны ждать. Ну, мы и ждем. Вообще мы, дети, только и делаем, что ждем. Ждем, когда состаримся, чтобы сколько угодно объедаться M&M's и не умолять каждый раз родителей сходить с тобой в парк студии «Universal». От нечего делать я притворяюсь, будто мне интересно слушать папину историю.

– Скажи, па, кроме шуток, это правда, что мы чуть не стали «семейством Кока-кола»?

И папа доволен, он больше не плачет, он улыбается, это гениально: «Ну да, Дэвид, представляешь?», а Джерри пожимает плечами, потому что тоже знает эту историю наизусть и не понимает, почему я делаю вид, будто слышу ее в первый раз. Тоже мне бином Ньютона: надо поднять папин моральный дух, а то он будет не в форме и не сможет использовать свои гигасилы.

9 час. 10 мин

«Клозери-де-Лила» (1804), «Дом» (1897), «Ротонда» (1911), «Селект» (1925), «Куполь» (1927). Потерянное поколение знало, где друг друга найти: на Монпарнасе. Я шатаюсь по барам, перечисленным у Хемингуэя в «Празднике, который всегда с тобой». Писательство с тех пор, спасибо старине Хэму, стало отличным поводом промочить горло в одиночку, особенно если разругался с подружкой. Я заказываю в «Клозери» вермут с черносмородиновым ликером, исключительно из профессиональной солидарности. И как могли гении пить такой кошмар? Я прохожу мимо дома 27 по улице Флёрюс, это в двух шагах от меня; здесь жили Гертруда Стайн и Алиса Бабетт Токлас. К моему изумлению, на нем висит доска, напоминающая о важной роли этого здания, где по стенам были развешаны картины Гогена и Миро и где обрела бессмертие знаменитая фраза бармена из «Селекта»: «Вы все – потерянное поколение». Гертруда Стайн, американка, познакомившая Пикассо с Матиссом, с 1902 года жила в Париже, на первом этаже, с окнами на внутренний сад. Русские в этом квартале поселились еще раньше американцев. Хемингуэй приехал сюда копировать Модильяни, Сутина, Шагала и пр., следом за ним явился Шервуд Андерсон. Здесь Троцкий и Ленин готовили революцию. Почему Хемингуэй в мыслях вернулся сюда, перед тем как пустить себе пулю в лоб? В 1957 году когда он начинал писать «A Moveable Feast»,[63] ему было пятьдесят восемь лет. Тремя годами раньше он получил Нобелевскую премию. А через четыре застрелится из охотничьего ружья. Эти последние четыре года он решил провести в машине времени под названием «литература». Физически он будет жить в Кетчеме (Айдахо), потом в Испании, на Кубе. Но мысленно весь конец жизни он проведет в Париже 1921–1926 годов, со своей первой женой Хэдли Ричардсон. Он не желает знать, что ему уже шестьдесят; он пишет, чтобы вновь вернуться в свои двадцать пять, вновь стать тем никому не ведомым, бедным и влюбленным юнцом, который в апреле 1925 года встретил в стельку пьяного Скотта Фицджеральда в баре «Динго» на улице Деламбр (с тех пор он превратился в «Оберж де Вениз»), где семьдесят восемь лет спустя я царапаю эти слова, попивая «ЛонгАйленд-айс-ти» (рецепт которого он придумал сам: все белое спиртное, какое есть, в один стакан + кока-кола и лед). В «Динго» можно было встретить Айседору Дункан, Тристана Тцара (он покоится на кладбище Монпарнас), Ман Рэя… Я поднимаю бокал за великих художников, чей дух витает в этих обшитых деревом стенах, пропахших сигарами, бурбоном и отчаянием. Помпиду не зря решил возвести миниатюрное подобие Всемирного торгового центра именно на Монпарнасе: душа этого квартала родом из-за Атлантики. Хемингуэй хотел вернуться в свое прошлое; за него это делаю я. «Фальстаф» по-прежнему находится на улице Монпарнас, 42. Но борделя на углу больше нет: того самого «Сфинкса» (бульвар Эдгар-Кине, 31) с его цыганами, где Генри Миллер просаживал деньги, которых у него не было. Теперь это отделение «Банк попюлер» с банкоматом при входе. Теперь здесь можно получить деньги, когда их нет! Возвращаясь (с трудом) домой, я ищу дом 113 по улице Нотр-Дам-де-Шан, где Хемингуэй поселился в 1924 году, вернувшись из Торонто (на той же улице, в доме 70/2 жил Эзра Паунд). Прохожу дом 115, потом 111. Э! Так 113-й тоже исчез? Но это же был не бордель! Я возвращаюсь… На улице Нотр-Дам-де-Шан после дома 115 идет сразу 111-й, можете сходить проверить. Так что здания, где Фрэнсис Скотт Фицджеральд помочился на лестнице, став причиной достопамятного препирательства Эрнеста Хемингуэя с консьержкой, больше нет. Все, что от него осталось, – это книга. Париж – город подвижной недвижимости. Даже мемориальной доски и то нет. Жаль, здесь было что выгравировать на мраморе: «В этом доме американский писатель Эрнест Хемингуэй любил свою жену Хэдли и сына Бамби, и принимал Гертруду Стайн, Сильвию Бич, Уильяма Карлоса Уильямса, Джона Дос Пассоса, и написал „И восходит солнце“, а Фрэнсис Скотт Фицджеральд помочился в подъезде субботним вечером 1925 года, и консьержка рассердилась, а Фицджеральд написал Хемингуэю письмо с извинениями, в котором говорилось:

„Та жалкая личность, что явилась к вам домой в субботу вечером, был не я, а человек по имени Джонстон, который часто выдает себя за меня“.»

Мораль: когда здания исчезают, только книги могут хранить о них память. Вот почему Хемингуэй перед смертью писал о Париже. Потому что он знал, что книги прочнее зданий.

9 час. 11 мин

Суперконфиденциальное послание секретного агента Дэвида Йорстона Силам Галактического альянса

11 сентября 2001 года я обнаружил, что мой отец обладает супервозможностями. Когда все началось, мы со старшим братом находились в «Windows on the World». Вообще-то официально моего отца зовут Картью, но это его ненастоящее имя. Он не знал, что у него есть мегаэкстрасенсорные способности, как в «Людях X», когда парень понимает, что видит сквозь стены, а раньше он об этом даже не знал. А я знал, потому что мне об этом сообщили межгалактической грамотой в 7987 году до нашей эры (я агент Межпланетного совета). На самом деле моего отца зовут не Картью, а Ультра Пи (Ультра Пижон). Все его способности пока неизвестны, потому что он ими еще не пользовался, его силы включаются только в момент мегаопасности, например, когда пожар. Тогда он может пробивать бетон, гнуть металл и летать по воздуху, потому что страх заряжает его батареи. А потом он ничего не помнит, потому что у него в памяти есть моментальная самонастройка, и он может стереть все данные с жесткого диска в своем мозгу, чтобы нельзя было добыть из него микрофильмы в случае допроса с пристрастием в застенках Звездного Воинства, во главе которого стоит его заклятый враг Морг (известный также под именем Джерри Гад).

Я ел оладьи в компании нескольких землян, когда Темные Силы атаковали нас: наверняка это было давно спланированное нападение, лейтенант Дьявол Раптор попытался застать Ультра Пи врасплох. Превратившись в самолет с помощью своего секретного превращателя, зарытого тысячи лет назад под Северным полюсом, подлый Дьявол Раптор прибегнул к телепортации и врезался в небоскреб с целью получить макровознаграждение от Звездного Воинства (Дьявол Раптор – межзвездный охотник за вознаграждениями со способностью к сублиминаторным трансформациям: он принимает форму любого объекта, к которому прикоснется, конечно, если у него нет насморка). Короче, атака только началась, я буду выходить на связь, чтобы держать вас в курсе эвентуальных событий. Ультра Пи включится в ближайшие минуты, как только обнаружит свои деструктивные и метанолитические суперспособности. Пока он даже не подозревает, что он супергерой, который отомстит Темным Силам за нападение и еще за ужасное убийство своей матери, которую пожрали Жадные Рыбы Ужаса двенадцать веков назад. Ультра Пи скоро выйдет из столбняка, и вот тогда посмотрим. Они узнают, где раки зимуют. Дьявол Раптор получит хороший урок, когда Ультра Пи направит на него свой развоплощающий звездный лазер. Битва только начинается. Используя ковчег Альянса и Священное кольцо, Ультра Пи сумеет противостоять подлым укусам противника, наслав на него Магический огонь.

Агент Х-275 – ордену Непокорных.

9 час. 12 мин

«Растения более aware,[64] чем прочие виды»; «Ешьте арахис, it's a really strong feeling».[65] Люблю франко-английский, это язык будущего. У нас только что вышла книжка во славу его: россыпь цитат из Жан-Клода Ван Дамма, актера-каратиста бельгийского происхождения, обосновавшегося в Голливуде. «Наркотик – это кайфово». «У бисквита нет спирита». В 2050 году весь мир будет спикать как Жан-Клод Ван Дамм, герой фильма «Репликант». «Умирать это strong».[66] «Никто не right и не wrong».[67] Молодые люди, не вылезающие из видео, стихийно устремились вслед за бельгийским киборгом: «Кто юзал этот басовый драйв?», «Я говорю yes лайфу», «Ты лайкаешь ночь?», «Я серфингую по вебу». Не надо бояться английских слов. Они мирно входят в наш язык, создавая язык всемирный, непокорный Богу: единый язык Вавилонской башни. World'овские words. Новая лексика SMS (А12С4), смайлики в Интернете, популярность «придурошной» орфографии, распространение арго – все это помогает родиться новоязу третьего тысячелетия. Anyway, whatever.[68] Пускай последнее слово останется за Жан-Клодом Ван Даммом: «Общий язык, общая валюта и никакой религии, тогда нам всем будет лучше. Но мы здесь не для того, чтобы говорить о политике».

Я люблю еще массу прочей американской гадости, вроде ванильной кока-колы, арахисового масла, чизкейков, корнфлекса, чокопаев, наггетсов, рутбира.

Но больше всего я люблю Хьюга Хеффнера, основателя «Плейбоя». Наши отцы все хотели быть похожи на него. Надо попытаться понять, что случилось с поколением наших родителей в 60-х годах, когда все богатенькие буратины считали себя Хьюгом Хеффнером. Его особняк для оргий и личный «боинг» изменили представление о мужественности в XX веке. Мужчина 60-х годов превратился в womanizer.[69] Новому Дон-Жуану полагалось сидеть за рулем спортивной машины, курить американские сигареты, валяться у голубого бассейна в окружении пышногрудых блондинок в бикини. Сегодня эта модель мужественности канула в Лету. Ничего нет бездарнее потаскунов из ночных баров; между прочим, именно по назойливым попыткам кого-нибудь соблазнить и можно узнать старика, несмотря на все лифтинги. Мадемуазель, к вам пристает какой-то тип с седеющими висками, изображающий из себя плейбоя? Значит, ему лет семьдесят, потому что он не может отлипнуть от своих тридцати пяти, а столько ему было тридцать пять лет назад.

В Америке 60-70-х плейбой был сверхчеловеком. Всякий уважающий себя самец обязан был походить на Тома Джонса, Гюнтера Сакса, Порфирио Рубирозу, Малко Линге, Хулио Иглесиаса, Курта Юргенса, Роджера Мура, Уоррена Битти, Роже Вадима, Берта Рейнолдса. Нужно было носить рубашку, распахнутую на груди, чтобы торчали волосы. Нужно было любой ценой клеить каждый вечер новую женщину. Нужно было круглый год щеголять загаром. Все то, что на рубеже столетий считается верхом старомодности и пошлости, тогда было высшим шиком. Французские буржуа просто молились на Эдди Барклея и Саша́ Дистеля, Жан-Поля Бельмондо и Филиппа Жюно, хиппи или рок-звездам было до них далеко. Добавьте появление противозачаточных таблеток, упрощение процедуры развода, феминистскую и сексуальную революцию – и вы получите МЕЖДУНАРОДНОГО ПЛЕЙБОЯ, «несерьезного человека», описанного психиатром Шарлем Мельманом, того, кто стремится к «наслаждению любой ценой». Что произошло? Свобода уничтожила брак и семью, супружество и детей. Верность превратилась в реакционное, немыслимое, бесчеловечное понятие. В этом новом мире любовь длилась самое большее года три. Сегодня МЕЖДУНАРОДНЫЙ ПЛЕЙБОЙ по-прежнему жив. Он сидит в каждом из нас; его волей-неволей переварил и усвоил каждый мужчина. МЕЖДУНАРОДНЫЙ ПЛЕЙБОЙ холост, потому что отрицает любые узы. Он каждую неделю меняет гражданство. Он живет один и умирает один. У него нет друзей, только светские и профессиональные знакомства. Он говорит на франко-английском. Он выходит из дому, только чтобы снять гирлу (по-нашему телку). Вначале, когда он богат и красив, он соблазняет легкомысленных женщин. Потом, порастратив богатство и красоту, он будет платить проституткам или смотреть порнофильмы и дрочить. Он ищет не любви, а только наслаждения. Он никого не любит, особенно самого себя, потому что отрицает страдание и боится потерять лицо. МЕЖДУНАРОДНЫЙ ПЛЕЙБОЙ обливается шампанским в Сан-Тропе, подсаживается к продажным девкам в гостиничных барах и кончает свои похождения в клубе свингеров с наемной бабой. Конечно, это кичевая фигура (во Франции его часто пародировал Жан-Пьер Марьель, а в США – Майк Майерс с его персонажем Остина Пауэрса), но следом за ним идет мужчина-мутант XXI века, сидящий на виагре до самой смерти. МЕЖДУНАРОДНЫЙ ПЛЕЙБОЙ смешон, он ходит в мокасинах на босу ногу, чтобы казаться молодым, но он ставит правильные вопросы: зачем нужна любовь в цивилизации желания? Зачем обременять себя семьей, когда отстаиваешь свободу как высшую ценность? Зачем нужна мораль в обществе гедонизма? Если Бог умер, значит, весь мир – бордель, и надо просто этим пользоваться, покуда не сдохнешь. Если индивид сам себе король, значит, нам не остается ничего, кроме эгоизма. И если отец перестал быть единственным авторитетом, значит, единственный предел насилию в нашей материалистической демократии – это полиция.

9 час. 13 мин

The only thing standing between me and greatness is me.[70]

Вуди Аллен

Под нами: стеклянные двери, зеленые растения, колоннады, блестящий паркет, изысканнейшие лампы с белыми абажурами… Деревянные, натертые воском перила, банкетки, обитые бежевой кожей, охряный бар…

Над нами: вертолеты, кружащие, словно алюминиевые осы, и столб дыма, из-за которого башня достигает высоты 620 метров.

Мы: дрожащие люди, сбившиеся в кучу перед запертой дверью, посреди механизмов и труб, оглохшие от грохота компрессионных насосов и гидравлических генераторов. Человеки в процессе варки.

В первый вечер Кэндейси сказала: «Ты так меня оттрахал, что мне показалось, будто вас было семеро».

Я смотрю на Джерри. В этом ракурсе он очень на меня похож. Дэвид, к счастью для него, похож на меня меньше. Но я повторился в них, это бесспорно. А потом скоренько смылся. Если общество оставляет вам выбор – слушать вопли младенца или сходить на вечеринку без жены, то не надо удивляться, что матерей-одиночек на Западе становится все больше. Я прекрасно знаю, что Джерри обо мне думает, он сам мне сказал. Он думает, что я считаю себя Джеймсом Бондом и заваливаю всех девиц, какие попадутся под руку.

А Дэвид воображает, будто я что-то вроде сверхчеловека:

– Слушай, па, знаешь, тебе уже не надо скрывать свою суперсилу.

Чем хорошо снимать все время разных девиц: им всем можно говорить одно и то же. Очень удобно.

Джеффри показывает мне бутылку «Шато-О-Брион» 1929 года.

– Эй! Пора ее распить, я по дороге нашел целый ящик, почему бы не попробовать? Остальные я раздал своей группе!

– Осторожней, вы же принимали таблетки…

– What the hell! Come on! Enjoy![71]

Джеффри откупоривает французское марочное сухое вино и делает изрядный глоток.

– Bay! Хорошо бы, конечно, еще и проветриться, но это сущий нектар…

– Думаю, нам всем неплохо было бы проветриться, – говорит Энтони. – Где вы взяли эту бутылку?

– Спок, я только позаимствовал, моя контора все оплатит, don't worry be happy…[72]

Я пью из бутылки. Старая пурпурная жидкость урожая 1929 года стекает в горло, как последняя ласка, как поцелуй дьявола. Правильно, что не отказался, вино расслабляет. Я протягиваю бутылку Энтони, но он качает головой.

– Нет, спасибо, я не пью, я практикующий мусульманин.

– Вашу мать! А я иудей! – кричит Джеффри, хватая «О-Брион» за горлышко и опрокидывая его в открытый рот. – Так ты хочешь, чтобы мы все погибли? Рад, что твои дружки такое натворили?

– Come on! Мы не знаем, кто это сделал. Could be anybody.[73]

– Ладно, хватит, убийцы-камикадзе – это ваши штучки. Вы взрываете себя в пиццериях, и Аллах вас вознаграждает.

Энтони оскорблен.

– Блин, я мусульманин, но я не фанатик, give me a break, man.[74]

– Не нервничай, Тони, – говорю я, забирая пузырь, – просто нельзя мешать винишко с антидепрессантами, он в отключке, вот и все.

– ОК, я в отключке, – взвился Джеф, – я в отключке, потому что еврей и педераст, так что ли? Может, это я тараню самолетами башни и гроблю невинных людей, только чтобы уничтожить государство Израиль?

Уф! Я делаю добрый глоток вина 1929 года и принимаюсь изображать Бутроса Гали.

– Слушай, я христианин, он мусульманин, ты иудей, а это значит, что мы все трое верим в одного и того же Бога, ОК? Так что успокойся. Надо только молиться, как положено в наших трех религиях, тогда у Бога будет втрое больше шансов нас услышать и открыть эту чертову дверь, goddam door!

Вино прекращает религиозные войны. Энтони неправ, что не попробовал. Он снова садится и опять нажимает кнопки на мобильнике. Джеффри с бульканьем вливает в себя вино:

– И ведь даже не кошерное!

Джерри ржет, я тоже. Дэвид все мечтает. Лурдес по-прежнему висит на шторах. Как бы я хотел рассказывать о невероятных перипетиях, об удивительных поворотах событий, но правда есть правда: не происходило ровно ничего. Мы ждали, что нас спасут, но никто нас не спасал. Воняло паленым паласом и батончиками «Марс», плавящимися в конфетных автоматах несколькими метрами ниже, в брюхе чудовища.

9 час. 14 мин

У меня большой зуб на изобретателя офисного парашюта: почему эта идея пришла ему в голову только после трагедии? Ведь ничего тут сложного нет: не мог, что ли, подумать об этом раньше, кретин несчастный? Как бы мне хотелось увидеть сотни мужчин и женщин, бросающихся в пустоту с рюкзаком за спиной, и как их парашют раскрывается над Плазой. Как бы я хотел посмотреть на них, парящих в синем небе на зло земному притяжению и террористам, мягко приземляющимся на бетон, падающим в объятия пожарных.

А архитекторы, решившие, что у зданий не будет пожарных лестниц? Лестницы есть во всех нью-йоркских билдингах, кроме тех, где слишком много этажей, а значит, где они нужнее всего. Они не очень красиво смотрятся на башне? Учтите, эстетика убивает. Что, невозможно было вообразить себе пожарную лестницу в 110 этажей?

А почему не изменились правила безопасности полета? Служба контроля по-прежнему рассеянно наблюдает, как рентгеновские лучи просвечивают багаж. Иногда они выбирают наугад какую-нибудь сумку и досматривают вручную. Заменили металлические ножи пластмассовыми, – но оставили металлические вилки! Как будто нельзя убить человека вилкой. Надо только метить в глаза или в глотку и ударить раз тридцать. Они не видели Джо Пеши в «Славных парнях», или как?

Почему нет охранников в каждом самолете? Есть же они при входе на дискотеки! Неужто ночные заведения опаснее самолетов? До сих пор безопасность пассажиров доверяют стюардессам, чьи шейки так легко перерезать.

А еще можно было спустить несчастным длинные канаты, чтобы они выбрались по ним, как узники, что привязывают простыни к решеткам камеры и спускаются по ним вдоль стены. Почему никто ничего не предпринимал снаружи? Или спустить веревочные лестницы с той стороны, где не было пламени. Или расстелить гигантский надувной пневмоматрас, чтобы смягчить падение «jumpers»,[75] как в «Смертельном оружии».

На самом деле никто не думал, что башни могут рухнуть. Слишком все полагались на технологии. Странное отсутствие воображения. Вера в превосходство реальности над вымыслом.

«Это все равно что сидеть в камине», – говорит один из пожарных в «Аде в поднебесье» Джона Гиллермина (фильм вышел в 1974 году, как раз когда открылся Всемирный торговый центр). Наверное, полиция не пыталась организовать спасение по воздуху потому, что копы видели этот фильм-катастрофу: там пытаются спасти людей, уцелевших при подобном пожаре и запертых в банкетном зале на последнем этаже небоскреба, спуская им трос с вертолета. В фильме вертолет падает на крышу и разбивается. Может быть, в 9 час. 14 мин. полиция побоялась сделать вымысел реальностью.

9 час. 15 мин

Уже полчаса у нас под ногами горит самолет

Эвакуации как не было так и нет

Мы становимся орущим металлом

Люди висящие на окнах

Люди падающие из окон

Забытое кресло на колесиках

Письменные столы на козлах без козел

Брошенный на ксероксе степлер

Перевернутые каталожные шкафы со всеми ящиками

Ежедневник, полный назначенных важных встреч

Сводка погоды: сегодня утром обещают 26 градусов, без осадков

Все стекла полопались

Пылающая жидкость в шахтах лифтов

58 лифтов, все не работают

Белый мрамор в офисах забрызган кровью

Два коридора с галогеновыми лампами, словно пунктир на потолке

Охряное пламя в голубых завитушках

В воздухе летают бумаги, как в День независимости

Люди со всего мира

United Colors of Вавилон

Ладони в клочьях

кожа свисает с рук

словно платье от Иссеи Мияке

Красивые женщины в слезах

Куски самолета на эскалаторах

Красивые женщины заходятся в кашле

Никакого контакта с внешним миром

Разбитые бело-синие тарелки и чашки

Все сумрачно пыльно мертво грязно

Тишину прорезают сирены

Куски человеческих лиц перед кофейными автоматами

Замкнутое пространство, а внизу огонь

Мы спеклись

Мы поджариваемся как цыплята

Мы коптимся как лососи

Сирены внутри здания

Dust in the wind

All we are is just

Dust in the wind[76]

Фигуративные картины текут от жара

И превращаются в абстрактную живопись

Ливень из человеческих тел на Плазе.

9 час. 16 мин

Я часто спрашивал себя, почему люди при пожаре прыгают вниз. Просто они знают, что умрут. Им не хватает воздуха, они задыхаются, они горят. Все равно конец, так уж лучше быстрая смерть, и чистая. «Jumpers», «прыгуны» – не депрессивные субъекты, а разумные люди. Они взвесили все «за» и «против». Они решили, что лучше падать с головокружительной высоты, чем обугливаться, как колбаски, в задымленной комнате. Они выбирают прыжок ангела, вертикальное «прощай». У них нет иллюзий, хотя некоторые пытаются использовать куртку как парашют. Они не хотят упустить шанс. Они вырываются на свободу. Они – люди, потому что предпочитают сами выбрать свою смерть, а не гореть заживо. Последнее свидетельство собственного достоинства: они сами решат, когда покончить счеты с жизнью, вместо того чтобы покорно ждать. Никогда слова «свободное падение» не были так осмысленны.

9 час. 17 мин

Что ты несешь, Бегбедер несчастный! Если от 37 до 50 человек бросились в пустоту с высоты Северной башни, то просто потому, что не могли иначе, их толкало удушье, боль, инстинкт самосохранения, просто это не могло быть хуже, чем находиться внутри удушающей жаровни. Они прыгали потому, что снаружи было прохладнее, чем внутри. Знаешь, можно быть специалистом по плавке, но плавиться самому – это немножко другое. Спроси любого пожарного, он тебе объяснит. «Прыгуны» находятся на такой высоте, что не воспринимают опасность. Они в полубессознательном состоянии, у них адреналин зашкаливает, они в такой панике и шоке, что почти впадают в экстаз. Ты прыгаешь с 400-метровой высоты не потому, что ты свободный человек. Ты прыгаешь потому, что ты затравленное животное. И не затем, чтобы остаться человеком, а потому что огонь превратил тебя в зверя. Пустота – не обдуманный выбор. Просто это единственное, на что приятно смотреть сверху, сюда хочется попасть, здесь не полосуют тебе кожу раскаленными добела когтями, не вырывают пылающими клещами глаза. Пустота легка. Пустота – это выход. Пустота приветлива. Пустота протягивает тебе руки.

9 час. 18 мин

ОК, Картью, раз уж ты заговорил таким тоном, я лечу в Нью-Йорк. Нет, башня «Монпарнас» – это не третья башня Всемирного торгового центра. Да и все равно моя жизнь тоже начинает напоминать фильм-катастрофу: сегодня утром, в 9.18, моя любовь ушла от меня. Флобер писал: «Я путешествую, чтобы проверить, правда ли мои сны». Я должен проверить, правда ли мой кошмар. Чтобы покончить с собой, я лечу «конкордом». Я помню, что этот сверхзвуковой лайнер, созданный при де Голле в 60-х годах, но торжественно введенный в эксплуатацию при Жискаре д'Эстене в 1976-м, имеет неприятное свойство время от времени падать на дома парижских пригородов. Так что я забронировал билет – люблю рисковать. Я авантюрист, я экстремал. Сколько стоит билет? 6000 евро в один конец, цена одной юбки от Шанель; не так уж дорого за то, чтобы повернуть время вспять. Потому что рейс «Париж–Нью-Йорк» на «конкорде» – это машина времени, придуманная Гербертом Уэллсом: самолет взлетает в 10 часов утра и приземляется в 8 часов утра, то есть до того, как меня бросит Амели. Через три часа я буду в Нью-Йорке, остается два часа.

Настоящее путешествие во времени начинается с холла семидесятых годов. Lounge seventies. Я воображаю, что пишу об Одиннадцатом сентября, но на самом деле я пишу о 70-х: десятилетии, когда возник Всемирный торговый центр, и башня «Монпарнас», и связывающий их «конкорд». Стюардессы в бежевых костюмах с пухлыми коллагеновыми губами, стюарды с загаром из солярия, белые кресла, стены с мягкой обивкой, как в психбольнице, деловые люди, не отрывающиеся от ноутбуков, бизнесвумен, вооружившиеся ручками «Пайлот»: все устаревшее, как в «Космической одиссее-2001». 2001-й был два года назад: мечта Кубрика 70-х годов не осуществилась. Мы не летаем на Луну под вальсы Штрауса; вместо этого «боинги» призданиваются под вопли муэдзинов.

Передо мной, нос к носу, в окне аэропорта Руасси, сверхзвуковой лайнер. Его клюв еще острее моего. Синие надписи «конкорд» напоминают, что эта штуковина – один из главных предметов национальной гордости, исчезающий вид. Недавно у «конкорда» прямо в воздухе отвалился руль. Я вхожу в крохотный салон; VIP-пассажирам приходится наклоняться. После катастрофы в деревушке Гонесс была еще масса технических неполадок: поломки двигателя, износ кабины пилота; 70-е годы постепенно отдают богу душу, и я, быть может, навсегда останусь в них, в моем позабытом детстве. Впрочем, самолет почти пуст. В самом деле, надо быть камикадзе вроде меня, чтобы лезть на борт этой птицы с треугольным крылом. Поскольку удаль моя отнюдь не безгранична, во мне уже пять стопарей «Абсолюта». Я падаю в свое кресло номер 2D. На улице дождь, и я отчаянно трушу, развалясь в стельку пьяный на борту стоящего на земле «конкорда».

Стюардесса: – Месье, к черной икре предлагаем вам шампанское «Круг»…

Я: – Д-да, действительно, не помешает…

Я разочарован: умирать, сидя, как идиот, в теснотище, прямо как в дешевом отеле где-нибудь в северном парижском пригороде. По крайней мере хоть попользуюсь на все сто. К тому же это иранский осетр: исламистская икра!

Нужно быть совершеннейшим болваном, чтобы отвалить шесть штук только за то, чтобы выиграть три часа полета. Интересно, люди, которые придумали эту машину, совсем спятили – или и впрямь верили, что ничтожный выигрыш во времени стоит того, чтобы сжигать лишние тысячи тонн керосина? Кто были эти инженеры 60-х годов? Их потуги выглядят такими несовременными… так отдают XX веком… Белый, гладкий, скоростной, одетый в пластик мир, где треугольные самолеты взирают сверху вниз на часовые пояса… Больше никто в это не верит… Мой лысый сосед читает «Экспресс» и зевает… Всё из того времени, последней эпохи оптимизма… автоответчики… расстройство биоритмов от смены часовых поясов… политические журналы… Тогда было жутко модно жаловаться на «джет-лег», разницу во времени, сейчас никто об этом и не заикается, настолько это старо… Я нагрузился под завязку, и тут «конкорд» взлетает, с чудовищным грохотом и подозрительной вибрацией… Будь я бабой, сел бы верхом на подлокотник и имел бы три оргазма… Я расплющен в кресле, как блин… Рекламный проспект бахвалится: «Статическая тяга каждого двигателя – 17 260 кг»… Интересно, не вывернет ли меня всей моей икрой… «Соотношение тяги с весом самолета в 1,66 выше, чем у „боинга-747“». Ну и лексика, тяни-толкай какой-то… Прошу прощения, мадам стюардесса, по-моему, я сейчас буду метать икру по всей вашей гермокабине… «Подобная сила тяги достигается при помощи классического реактивного двигателя, снабженного системой форсажа: выхлопные газы двигателя нагреваются и их скорость повышается. В результате тяга возрастает на 17 %…» Я все выблевал в бумажный пакет… Когда мы преодолеваем звуковой порог над Атлантикой, мне уже все равно… Жидкокристаллический счетчик напротив меня показывает, что мы летим со скоростью 2 маха… Я рассекаю стратосферу со скоростью 2200 км/ч и, кажется, имею бледный вид… Мне никак не удается стать тем рисковым и удачливым субъектом с билетом на чужое место, о котором мечтали изобретатели (в то время, наверно, усатые) «конкорда»… Может, я просто пьян, но меня умиляет их торопливость… раз уж американцы скачут по Луне, надо придумать что-то другое… Французы как дети… Они были взрослые, серьезные научные работники, специалисты по аэронавтике; и при этом мальчишки, младенцы, игравшиеся с новой погремушкой.

9 час. 19 мин

Стоя на вершине искусственной скалы, влюбленные взялись за руки.

– Всегда терпеть не могла вторники. Неделя еще только начинается, но не по-честному, как в понедельник, – говорит блондинка от Ральфа Лорена.

– Черт, хреново, что нельзя отсюда выбраться, – говорит брюнет от Кеннета Коула. – У тебя не найдется пары таблеток эдвила?

– Не-а, я приняла последние, когда наглоталась дыма от паласа, – говорит блондинка от Ральфа Лорена. – Очень горло драло.

Из кондиционеров в конференц-зал извергалось дымное облако. От паласа дым поднимался сперва тонкими спиралями, а потом вставал вдоль стен тремя толстыми столбами, словно туман над болотом или блуждающие огни, нарисованные каким-нибудь итальянским декоратором.

– Как подумаешь, что ты так и не увидишь мой домашний кинотеатр: плазменная панель размером с Верхнее озеро, – говорит брюнет от Кеннета Коула.

– Too bad…[77] Только не надо падать духом, сейчас явятся пожарные, это дело каких-нибудь минут, – говорит блондинка от Ральфа Лорена.

– Святой Джордж Сорос, помолись за нас! – говорит брюнет от Кеннета Коула.

– О Тед Тернер, приди на помощь! – говорит блондинка от Ральфа Лорена.

Они прыскают, но смех переходит в приступ кашля. А может, это с самого начала был кашель.

– Знаешь, в чем разница между Майкрософтом и «Парком юрского периода»? – спрашивает брюнет от Кеннета Коула.

– Нет, но чувствую, это опять что-то очень умное, – говорит блондинка от Ральфа Лорена.

– Первое – это парк динозавров, где они пожирают друг друга. А второе – это фильм.

Теперь она действительно хохочет. Брюнет от Кеннета Коула заходится в приступе смеха. Он не может остановиться, собственная шутка душит его, он багровеет. Блондинка тоже закатывается; оба тонут, захлебываются, обессиленные нервным смехом. Если уж задыхаться, так хоть от смеха. Но они берут себя в руки. Блондинка снимает пиджак. Полосатая блузка полурасстегнута. На груди висит тонкая золотая цепочка с маленьким сердечком. По ту сторону окон – объятая пламенем Америка.

– Ты дозвонилась матери? – спрашивает брюнет от Кеннета Коула.

– Нет, – говорит блондинка от Ральфа Лорена. – Оно и к лучшему. Нечего попусту ее беспокоить. Либо мы отсюда выберемся, тогда я позвоню, либо не выберемся, тогда не позвоню. Что ты хочешь, чтобы я ей сказала?

– Прощай, мама, я тебя люблю. Поцелуй от меня всех наших, – говорит брюнет от Кеннета Коула.

– Идиот несчастный, – говорит блондинка от Ральфа Лорена.

Он был не идиот. Он уселся на стол. Тоже снял пиджак. Дышалось плохо. Он любил эту женщину. Он не хотел ее потерять. Он не хотел, чтобы она страдала. Он вспоминал про их встречу в конторе, все их кафе, все пивные бары, все гостиничные номера. Ее нежную, пахнущую сливками кожу. Его сердце стучало не только от страха; он был способен чувствовать. И он чувствовал, что все это в прошлом и никогда не вернется. Он постепенно понимал, что их роман кончится здесь, в этой комнате с бежевыми стенами. Она была восхитительная блондинка, и он воображал ее девочкой – розовощекой, кровь с молоком, с летящими по ветру волосами, бегущей в цветастом платье по лугу, по полю пшеницы или ржи со змеем или еще какой-нибудь глупостью в руках.

9 час. 20 мин

Я выбрал самолет, который так и норовит упасть, и направление, где выше всего угроза терактов: в принципе все должно было кончиться довольно быстро.

С какой бы скоростью ни лететь самолетом в Нью-Йорк, это уже никогда не будет таким удовольствием, как прежде. В свое время было ощущение легкости, ребяческий восторг, смесь влечения и зависти, напускная усталость, маскирующая возбужденную дрожь, простодушное восхищение, дух предприимчивости и старое доброе клише об «электрической энергии Большого Яблока», реанимированное словами New York, New York («I'm gonna be a part of it, / If I can make it there / I'll make it anywhere»[78]). А теперь – ощущение, что ты попал во второсортный фильм, параноидальный ужас, липкая жалость к самому себе, отсутствующий вид, за которым пытаешься скрыть смехотворный страх, пристальное наблюдение за соседом, особенно если он смуглолицый, удесятеренное внимание к любым мелочам, предчувствие конца света и совершенно неуместная гордость, что остался в живых, когда самолет приземляется.

Все сортиры «конкорда» были забиты моей блевотиной, но об этом лучше помолчать, ведь я пишу целомудренный роман. Перед посадкой стюардессы раздали нам зеленые картонные карточки. Пассажирам полагается заполнить анкету Иммиграционной службы США:

– Страдаете ли вы психическими расстройствами? ДА НЕТ

– Перевозите ли вы наркотики или оружие? ДА НЕТ

– Являетесь ли вы коммунистом? ДА НЕТ

– Испрашиваете ли вы разрешение на въезд в США для занятий преступной или аморальной деятельностью? ДА НЕТ

– Связаны ли вы со шпионской деятельностью, саботажем, терроризмом, геноцидом? Участвовали ли вы в 1933–1945 гг. в массовых убийствах, организованных нацистской Германией или ее союзниками? JA NEIN[79]

– Обращались ли вы с просьбой освободить вас от судебного преследования в обмен на свидетельские показания? ДА НЕТ

Мне повезло: тут нет вопроса «Намерены ли вы написать роман про Одиннадцатое сентября?».

Мой совет – отвечайте отрицательно. Что-то мне подсказывает, что, ответив «ДА», вы, скорее всего, поимеете проблемы с властями.

Департамент юстиции США мог бы добавить сюда и другие вопросы:

– Являетесь ли вы педофилом? ДА НЕТ

– Являетесь ли вы членом семьи бен Ладена? ДА НЕТ

– Имеете ли вы привычку мастурбировать перед фотографиями расчлененных трупов? ДА НЕТ

– Курите ли вы? ДА НЕТ

(если вы женщина) – Имеете ли вы намерение отсосать у президента Соединенных Штатов под письменным столом? ДА НЕТ

Вы считаете, что я в очередной раз плюю в колодец? Что мне в моем положении балованного ребенка неплохо было бы сидеть смирно и заткнуть глотку? Мне очень жаль, но я расследую обстоятельства гибели семидесятых годов. Утопия этого десятилетия – тот самый мир, в котором отказывается жить большинство землян. Три часа от Парижа до Нью-Йорка: столько ехать от Парижа до Марселя на скоростном поезде TGV. «Конкорд» – это AGV, скоростной самолет, не продвигающий нас ни на шаг вперед. Очередной бред, да и не самый страшный. Но за скоростным самолетом стоит определенная идеология: ее символом служит задранный нос лайнера, игла, опускающаяся вниз при посадке, словно выражая презрение к тем, кто не находится на его борту.

Есть коммунистическая утопия – эта утопия кончилась в 1989 году. И есть утопия капиталистическая – эта утопия кончилась в 2001-м.

Пока мы летели, я все время теребил стюардессу:

– Когда мы прибываем? О-ля-ля, так долго… Скажите, а мы не опаздываем? Такое впечатление, что мы еле тащимся… Нет, просто, понимаете, я единственный пассажир, чей билет нигде не проходит по статье расходов…

В аэропорту Джона Фицджеральда Кеннеди на светящемся панно значится: «Gates[80] 9-11». Честное слово, лучше бы им заменить эти цифры, это какой-то дурной вкус. Мы прибыли вовремя, то есть раньше, чем вылетели. Перед отлетом лил дождь, а после посадки лил слезы я сам. В дождь все кажется красивее, но он ничего не смывает, тем более наши грехи. Было 8.25. Амели еще не ушла от меня. Я доставал персонал на борту, изображая нетерпение, но это была неправда: я никуда не спешил. Я вовсе не хотел, чтобы снова настали 9 часов 18 минут.

9 час. 21 мин

Мне осточертело, что дерет горло. Тут так воняет. Глаза жжет, и жутко горячо ногам. Я пытаюсь не плакать, но слезы все равно текут. Дэвид объяснил, что папа ждет, когда у него перезарядятся батареи, и тогда начнет действовать; он думает, что папа до сих пор не вмешался только потому, что «не так-то легко вести на полном ходу „корвет“ по краю Большого Каньона, притом одной рукой и оглядываясь, ведь сзади вот-вот начнется извержение вулкана, а тут как раз летит Камерон Диас на тросе вертолета и Джон Малкович орет в рупор, потому что осталось десять секунд до взрыва глубоководной атомной бомбы, и тогда наводнение затопит Нью-Йорк, а там его детей взял в заложники двойник президента Соединенных Штатов и держит их в бункере под охраной кровожадных динозавров, которых тайно вырастило одно правительственное агентство на дне суперсекретного термоядерного колодца». Короче, Дэвид уверен, что папа – это Ультра Пи в фазе реактивации. Дебил все-таки этот Дэйв.

А мне просто страшно и жутко хочется отсюда выйти. Папа говорит, надо слушаться Энтони, а Энтони говорит, надо оставаться здесь и не паниковать, вот-вот появятся спасатели. Что паршиво, это что папа трусит еще больше моего, я же чувствую. Блин, меня заколебала эта кровь из носа, надо его все время зажимать, одна рука занята, а другую держит папа, и мы смотрим на эту дверь, и это просто кошмар какой-то. Джеффри молится по-еврейски, Тони по-арабски, как послушаешь, ну просто песни народов мира. Но самый кайф (не считая Дэвида, который думает, что он в компьютерной игре) – это молитва папы.

– О Господи, я знаю, я совсем забыл о вас в последнее время, но есть ведь притча о блудном сыне, у нее практический смысл, у этой притчи, если я правильно понял, она означает, что отступников и предателей примут с распростертыми объятиями, если они вернутся к вам, ну так вот: сегодня утром я себя чувствую суперблудным сыном.

– А, вот видишь, что я говорил, он станет супер-чего-то, – кричит Дэвид.

– Заткнись ты к черту, папа молится, это святое.

Мы все трое беремся за руки, и папа продолжает молитву.

– Господи, я слаб, я грешил и я каюсь. Да, я развелся с женой, это я виноват, я очень-очень виноват. Я бросил домашний очаг, своих сыновей, которые здесь, со мной…

– Не говори так, па… Хватит уже…

Он меня просто пугает, shit, я больше не могу сдерживаться, я реву, хоть я и уставился на пятно на полу, из глаз так и льет. Офигеть, до чего жарко. Честное слово, я хочу куда-нибудь еще. Я хочу быть мухой и летать по ту сторону этой двери. Кто бы мне сказал, что я буду завидовать мухе… Но честное слово, клево быть мухой-цокотухой, она летает, у нее не идет носом кровь, муха, она свободная и всегда может удрать, и потом, она не умеет думать. Я бы жужжал вокруг башен, глядел бы своими фасеточными глазами на всех этих идиотов за стеклом, а потом ж-ж-ж – и оп! небольшой вираж, пике, и я убираюсь отсюда, сдачи не надо. Это было бы классно.

– О Господи, я эгоист и свинья, я на коленях прошу у вас прощения…

А самое лучшее – быть глухой мухой.

9 час. 22 мин

В Нью-Йорке я свободен, могу идти куда хочу, выдавать себя за кого хочу. Я кто угодно: человек мира. У меня нет корней, меня ничто не связывает, нет телевизионной мини-славы, моей тюрьмы. Слава – она как брак или старость, она делает человека предсказуемым. Свобода – это когда ты одинок, молод и безвестен. Никогда в жизни я не был так свободен: одинокая личность в чужом городе и с деньгами в кармане. И что дальше? Моя свобода пуста. Я могу делать все что угодно и потому не делаю ничего. Потягиваю вино в гостиничном номере и смотрю порнуху, приглушив звук, потому что в соседнем номере спит Милен Фармер. Дохну в дизайн-барах. Я до того дошел, что, когда меня спрашивают, как дела, я заговариваю о чем-нибудь другом и отвожу глаза, чтобы не заплакать. «How are you?»[81] – страшный вопрос. «Everything ОК?»[82] кажется ловушкой дотошного следователя.

В последний раз, когда невеста ушла от меня, я не придал этому значения: она часто от меня уходит. Но этот раз действительно последний, я чувствую. На этот раз она не вернется, и мне придется учиться жить без нее, а я рассчитывал на нечто прямо противоположное: умереть с ней.

Я не умел ее любить, и вот она меня больше не любит; женщины часто опережают события; но не страдать же мне молча:

– Ты была моей лучшей любовной историей.

– Терпеть не могу признаний в прошедшем времени.

Я жил с женщинами с тех пор, как ушел от матери. А теперь мне надо учиться жить одному, как отец. Лучше бы моя жизнь выглядела чуть посложнее. К несчастью, жизнь унизительна в своей простоте: мы изо всех сил убегаем от родителей, а потом превращаемся в них.

Биржа рушится. Скоро индекс Доу-Джонса опустится до 7000 пунктов? до 6500? еще ниже? Растет безработица. В городском бюджете Нью-Йорка дыра (дефицит в 3,6 миллиарда долларов) – значит, скорей нужна война, чтобы поднять экономику! По всем каналам сообщают о бомбардировках Ирака. В ответ ньюйоркцы ждут теракта с применением атомной бомбы. В школах детям раздают пособия с указаниями, как заклеивать изолентой щели под дверью в случае химической атаки. Многие семьи обзавелись набором для выживания: карманные фонарики на батарейках, веревки, вода и йодистые пилюли (считается, что это защищает от радиации). Желтый уровень опасности стал оранжевым. А я брожу, созерцая собственный пуп, по улицам города, над которым нависла угроза.

Каждое десятилетие изобретает собственную болезнь. В 80-х это был СПИД. В 90-х – шизофрения. В 2000-х – паранойя. Один смертник в метро на «Таймс-сквер» – и начнется всеобщая паника. И притом в США после Одиннадцатого сентября не было ни одного теракта. Это должно было их успокоить. Но нет. Каждый день, прошедший без теракта, увеличивает вероятность теракта. Альфред Хичкок не раз повторял: террор – это математика. Сегодня утром американцы арестовали Халида Шейха Мохаммеда, одного из главарей «Аль-Каиды». Это должно было их успокоить. Отнюдь: власти ожидают актов возмездия.

Я чувствую себя чертовски своим в самом опасном городе мира. Терроризм – это постоянный дамоклов меч, рассекающий здания. Я здесь в своей стихии. Все равно без тебя нет места, где бы можно было жить. Когда таскаешь за собой собственный апокалипсис, лучше быть в городе-катастрофе.

Чего я здесь ищу? Себя.

Найду ли?

9 час. 23 мин

Терроризм не уничтожает символы, а рвет на куски людей из плоти и крови. Наши слезы смешались. Слезы Джеффри, Джерри, мои. По счастью, Дэвид живет в воображаемом мире. Он уходит от негостеприимной реальности, и он прав. Лурдес откуда-то приносит бутылки «Эвиана», God bless her.[83] Мы набрасываемся на воду. Наглотавшись дыма и вони горючего, страдаешь не только от удушья, но и от дегидратации. И тут у Энтони начинается приступ астмы. Бедняга катается по земле, а мы не знаем, как ему помочь. Я совершенно беспомощен. Лурдес вливает ему в рот минеральную воду, но он все выплевывает. Джеффри делает мне знак, и мы относим его к туалетам на этаже. Я держу его за ноги, а Джеф – за подмышки (одна рука у него серьезно обожжена). Дэвид и Джерри в очередной раз остаются с Лурдес. Энтони бьется, пытается вдохнуть или выдохнуть. Я дрожу, как последний трус, Джеффри более хладнокровен. Он сует его голову под кран. Энтони рвет чем-то черным. Я достаю из ящика бумажные салфетки, чтобы вытереть его. Когда я поворачиваюсь к ним, Джеффри прижимает голову Энтони к своей груди. Тот больше не двигается.

– Он… умер?

– Черт, не знаю, я не врач, он не дышит, может, просто в обмороке.

Он встряхивает его, бьет по щекам. Дыхание рот в рот его не вдохновляет (из-за рвоты), за это дело берусь я. Все напрасно. Мы молчим. Я говорю Джеффри: оставим его здесь, может, он придет в себя, а я должен вернуться к детям. Он качает головой.

– Ты что, не понимаешь, этот тип был нашим последним шансом выбраться отсюда. Все кончено. Мы позволили ему сдохнуть и скоро последуем за ним.

Я открыл двери туалета. Я подумал: ну и ну, трехслойная туалетная бумага под цвет розовых мраморных стен. Я еще успеваю замечать такие вещи. Я еще забиваю себе голову всеми этими мелочами, когда мне вовсе не до того.

– Мне надо идти туда.

Больше я Джеффри не видел. Последнее мое воспоминание: он сидит на полу, на серой плитке, и причесывает охранника Энтони. Розовая дверь закрывается. Я бросаюсь к детям. Я налетаю на людей, которые, вроде меня, бродят взад-вперед, ищут укромное место, запасной выход, место для некурящих, выход из лабиринта. Но сегодня утром в первой башне нет «No smoking zone»![84] Мы не в Лос-Анджелесе!

Хотел бы я вот так шутить, послать все к черту и пусть будет что будет; но я не мог. Не имел права. Я считал, что должен спасти моих мальчишек; на самом деле это они меня спасали, потому что не давали опустить руки. Мои подошвы липли к полу, словно там была жвачка: на самом деле, скорее всего, они начали плавиться.

9 час. 24 мин

Нью-Йорк для меня – это завывание сирен, резко контрастирующее с французским бибиканьем. Нечто мигающее, еще одна мелочь, настраивающая на серьезный лад, нагоняющая страх. Нью-Йорк – город, где говорят на 80 языках. Жертвы теракта были 62 разных национальностей.

По приезде я первым делом прошу таксиста отвезти меня взглянуть на Граунд Зеро.

– You mean the World Trade Center Site?[85]

Ньюйоркцы не любят говорить «Граунд Зеро». Шофер едет в нижнюю часть города, на самое побережье, и высаживает меня перед решеткой. В 9.24 утра Нью-Йорк – это решетка, на которой висят фотографии погибших, свечи и увядшие букеты цветов. На черной доске перечислены имена всех «героев» (то есть жертв). Точнее было бы – «мучеников». К тому же на мемориале воздвигнут крест. Но ведь не все погибшие были христианами… Цветы на земле, в снегу. Стоит сильный мороз: пятнадцать градусов ниже нуля. Меньше нуля: идейка для Брета Истона Эллиса. Less than Ground Zero.[86] Я вхожу в первое здание Всемирного финансового центра, это единственный сохранившийся дом на углу. Никакого досмотра, никакого контроля, я мог быть увешан динамитом с головы до ног. В зимнем саду, под стеклянным куполом, в подражание лондонскому Хрустальному дворцу, я подхожу к застекленной стене, выходящей прямо на зияющую дыру. Граунд Зеро – это кратер, полный бульдозеров. Тысячи рабочих уже приступили к реконструкции. На первом этаже выставлены различные архитектурные проекты. Выбор пал на проект студии Дэниела Либескинда: самая высокая башня в мире, четыре кристалла в форме буквы U, окружающие бассейн, словно разбитые вдребезги кварцы. Такое здание никому не захочется взрывать, оно уже взорвано. Жаль: мне очень нравился проект Всемирного культурного центра группы «Think». Другой фасад Всемирного финансового центра выходит на море – ветер, пена и кофейня на берегу.

Я обращаю внимание, что везде стоят непрозрачные урны. Французская полиция явно не информировала местные власти о modus operandi[87] исламских террористов в Париже: набитые гвоздями газовые баллоны в урнах и все такое прочее… Мы у себя во Франции уже давно привыкли жить с паническим страхом под ложечкой. Здесь везде легавые, в черных очках и с рациями, но они еще слишком верят людям. В 30 метрах от Граунд Зеро – «Pussycat Lounge» (Гринвич-стрит, 96): оголенные девицы свидетельствуют, что жизнь продолжается. Позже, уже пропустив водки с тоником, я иду мимо Федерального резервного банка, где в 24 метрах под землей хранятся 10 108 475 кг золота. Потом захожу в чудом уцелевшую часовню Святого Павла, построенную в 1764 году. Здесь выставка в честь спасателей: на витринах рядком лежат фотографии пропавших без вести, вещи, найденные в развалинах, тюбики зубной пасты, детские подгузники, бинты, конфеты, распятие, листы бумаги и сотни, тысячи детских рисунков. Я прикрыл рот рукой. Я перестал жалеть самого себя. Посреди всего этого милого, прелестного горя стоял циник и плакал.

Еще позже и чуть выше, в «Carrousel Cafe», еще одном стрип-клубе, танцовщица в трусиках-стрингах говорит, что после Одиннадцатого сентября Армия спасения две недели дважды в день брала у них лед, чтобы раздавать в помещении Арсенальной выставки прохладительные напитки родственникам погибших и спасателям, работавшим в пекле дымящихся развалин.

– Когда клуб снова открылся, через неделю после теракта, многие девушки не могли опомниться: тут было полно измотанных рабочих, они набрасывались на бесплатные напитки, но и на нас тоже! Они хотели говорить. Под дверью без конца гудели машины «скорой помощи» и грузовики. Все горело, парни хотели отвлечься. Помню, все мои шмотки были покрыты белой пылью.

9 час. 25 мин

Обычно в ресторане жарят всякие блюда, а не клиентов. А тут мы сами как барбекю. Папа вернулся, высунув язык. Лурдес вопросительно посмотрела на него, он покачал головой.

– Энтони остался там, с Джеффри, – сказал он, в надежде, что мы с Дэвидом не поймем. Не знаю, как Дэйв, а я точно понимаю, что происходит. Мы заперты в этой башне и не можем ни подняться, ни спуститься вниз. Да еще эта жуткая жара. Мне так жарко, так жарко. Не могу думать ни о чем другом. По-моему, я слишком молод, чтобы умирать. Я хочу учить астрономию, смотреть на звезды в свой телескоп, стать ученым-космонавтом НАСА и парить над голубой планетой. В космосе прохладнее.

Мне ужасно хочется писать; я выпускаю папину руку, а он объясняет Дэвиду, что он не Бэтмен.

– Если б ты был Бэтмен, ты бы говорил, что ты не Бэтмен, – возражает Дэвид.

– Ты куда? – спрашивает папа.

– По маленькому, – отвечаю я.

– Погоди… нет…

Поздно, я уже мчусь в полный дыма коридор и – вот. Передо мной Энтони, он лежит на земле, а над ним стоит Джеффри и смотрит на себя в зеркало.

– Он умер или чего?

– Нет, он спит.

– А ты что делаешь?

– Думаю.

– Ладно, пока ты думаешь, я пописаю.

– ОК.

Но у меня не получалось. Я ждал, и все никак. Со мной такое иногда бывает, я не могу писать, когда вокруг народ. Черт, надоело, стою дурак дураком.

– Ну так ты писаешь или нет? – сказал Джеффри.

– Не могу. Заперло.

– Меня тоже заперло. Мы все тут заперты.

Я застегнул штаны. Я пытался казаться спокойным, но Джеффри прекрасно видел, что я плачу. Мы глядели друг на друга, как две глиняные собачки. Джеффри все время начинал какие-то непонятные фразы: «Тут слишком… Я не… Я их всех позвал… Как быть… Я не могу…» Я чувствовал, что ему надо поговорить, но не получается. Вот тогда-то я и описался.

Когда я вышел из туалета, папа стоял там с Дэвидом на руках, и я был жутко рад, что он здесь, а главное, что он совсем не ругается. Он отнес нас к запасному выходу. Я сказал ему, что Энтони спит и что Джеффри спустился.

– Как это спустился?

– Он сказал, что попытается что-то сделать для своих коллег, и ушел. У него был странный вид. Он говорил, что выйдет через окно. Думаешь, он сможет?

У папы был озабоченный вид. Он унюхал, что я написал в штаны, но ничего не сказал. Слава богу, а то Дэвид уделал бы меня как миленького. У меня еще и кровь носом шла, уж теперь-то он бы своего не упустил.

– Дети, у меня такое впечатление, что Джеффри мы больше не увидим.

Мать вашу, это просто ужасно.

9 час. 26 мин

Я заказываю белое вино в «Пастис», модном ресторане Кейта Мак-Нэлли, владельца еще одного французского заведения, «Бальтазар». По-моему, идея воссоздать декор французской пивной посреди Meat Market – это здорово, только вот мало девиц в купальниках. Я сказал любимой, что мне нужно одному съездить в Нью-Йорк; после этого она окончательно решила уйти от меня. Люди думают, что у меня веселая жизнь; как бы не так. Я не способен ничего создать. Я был женат – и развелся. Я заимел ребенка – и не воспитываю его. Я влюбился – и сбежал в Нью-Йорк. Я урод, и я не один такой. Я живу на ничейной земле: ни МЕЖДУНАРОДНЫЙ ПЛЕЙБОЙ, ни ЖЕНАТ И ТЕМ ДОВОЛЕН. Я ни то ни сё, и никому меня не жалко. Я человек конченый и не вправе возражать. Я урод сердцем: прямо как в песне Энрико Масиаса «Попрошайка любви». Как-никак я знаю чертову уйму тридцатилетних, которые в том же положении. Калеки любви. Взрослые, много повидавшие люди, а ведут себя как дети малые. Снаружи все чин чином, а внутри калеки. Без воспоминаний, без планов на будущее. Хотят быть похожими на своего отца и в то же время не иметь с отцом ничего общего. Отец ушел от них, и они так его и не нашли. Это не упрек: виновато общество. Дети 68 года – люди без образца. Они ни на что не годны. Несерьезные люди. Ущербные. В браке они задыхаются. На свободе киснут. Даже их психоаналитик в ауте: непонятно, что им сказать. У них нет примера для подражания. Беде моего поколения ничем не помочь. Я забыл свое детство, хотя во всем люблю только начало. Я не занимаюсь своим ребенком, при том что обожаю первые шаги. Тысячелетиями все было иначе. В доме был папа, была мама и были их дети. Всего сорок лет назад мы решили убрать из дома отца и теперь хотим, чтобы все шло как прежде? Чтобы все шло как прежде, нужны тысячелетия. Я – результат этого исчезновения отца. Побочный ущерб.

Однажды утром, в 9.26, я обнаружил, что не способен любить никого, кроме себя. День был моим зеркалом. Утром я думал о том, что буду говорить на телевидении. После обеда я произносил это перед камерами. Вечером я смотрел, как говорю это по телевизору. Иногда я глядел на себя по четыре раза, потому что интервью повторяли еще трижды. Накануне я смотрел монтаж другой передачи семь часов подряд. Я постоянно любовался на собственное лицо на цветном экране, и мне все равно было мало. Я звонил друзьям перед передачей, чтобы напомнить им время программы, а потом перезванивал, проверяя, смотрели они или нет. Я устраивал посиделки за рюмкой и оставлял телевизор включенным, чтобы, как я говорил с наигранной иронией, «посмотреть на меня хором».

Я обвиняю общество потребления в том, что оно сделало меня таким, какой я есть: ненасытным. Я обвиняю моих родителей в том, что они сделали меня таким, какой я есть: бесхребетным.

Я часто обвиняю других, чтобы не обвинять себя самого.

Никаких детских воспоминаний. Какие-то обрывки, две-три картины. Завидую людям, способным поведать вам каждую деталь своей младенческой жизни. Я не помню ничего, лишь несколько проблесков, которые в беспорядке описываю здесь, – и все. По-моему, моя жизнь началась в 1990 году, когда я выпустил первую свою книгу: как нарочно, мемуары. Писательство возвратило мне память.

Вот, например, Вербье, шале отца, 1980 год. В этом доме нет женщин. Я люблю наши мужские каникулы: парни на лыжах. Каждый вечер мы объедаемся фондю, и ни какая дамочка не плачется на такой режим. Я разжигаю камин, Шарль катается на лыжах до ночи, а папа читает американские журналы. И каждое утро будит нас с братом, щекоча нам пятки, вылезающие из-под икейского одеяла, наверстывая упущенное за пятнадцать лет.

А еще когда я, десятилетний, начал вести путевой дневник на пляже в Бали (Индонезия), в перерыве между морскими сражениями со старшим братом, пока папа снимал загорелых телок в гостиничном баре. Я не знал, что так и не перестану записывать свою жизнь на бумаге. Маленькая тетрадка в зеленом переплете. Вот так я и попал в переплет.

Я решил задавать вопросы самому себе. Чем ждать, когда вернется прустовская «невольная память», я отправляюсь на репортаж, возвращаюсь в свое прошлое.

От Нейи-сюр-Сен не осталось никаких воспоминаний. Однако же я родился там, в маленькой белой клинике. Я – мальчик из «Девять-два».[88] Наверно, отсюда и мой вкус к роскоши. Я люблю чистоту, аккуратные садики, бесшумные машины, детские сады, где быстренько мочат любителей брать заложников. Немки-гувернантки, которых тем не менее называют по-английски «nurses». Детство видится мне чем-то чистым, гладким и беспросветно тоскливым.

Я родился по уши в серебряных ложечках. Как бы я хотел рассказывать вам о тяжелом детстве проклятого художника. Завидую Козетте: сам я не пережил ничего патетического. Моя патетика в том, что ее так мало.

Я не был желанным ребенком. Я родился через семнадцать месяцев после старшего брата: довольно обычная в то время незапланированная вторая беременность. Мальчик, явившийся слишком рано. Никакого эксклюзива: в 65-м таблетки еще не были легализованы, и большинство детей являлось на свет, когда их никто особенно не ждал. Но от двоих детей больше ора, чем от одного. Вынужден признать, что на месте отца я бы, наверное, поступил точно так же: быстренько смылся. Впрочем, я это и сделал тридцать три года спустя.

Я не был по-настоящему предусмотрен в программе, все так, но это не так уж важно, тысячи людей как-то с этим разбираются. К тому же раз уж я появился, то дальше все шло как по маслу: со мной носились, меня окружали заботой, баловали, портили, так что грех жаловаться. Впрочем, дети всегда недовольны. Либо им слишком мало любви, либо чересчур много. В конце концов, не сетовать же мне, как Ромен Гари, что меня слишком любила мать! Очень важно получить травму от родителей. Нам это необходимо. Мы все – травмированные дети, которые будут травмировать своих детей. Лучше уж травма от родителей, чем от чужих людей!

Ладно, и все-таки я – нежданный гость. У меня нет законного места в жизни. Я сам себя пригласил на эту планету. Для меня пришлось ставить лишний прибор, сожалею, вам достанется меньше десерта. С тех пор меня всегда преследует странное чувство, что я мешаю другим. Отсюда страсть к паразитизму: моя жизнь – вечеринка, на которую меня никто не звал.

В телевидении я нашел средство сделать себя желанным. Я хотел, чтобы коленопреклоненные толпы молили меня жить. Я хотел, чтобы орды влюбленных людей желали, чтобы я пришел. Я хотел быть избранным, почитаемым, знаменитым. Не правда ли, смешно, что такие дурацкие мелочи заставляют нас непрерывно работать, вместо того чтобы нормально жить?

9 час. 27 мин

Почему так хорошо было с Кэндейси? Потому, что бывшая лесбиянка лучше знает свое тело и точно знает, где ее трогать, чтобы доставить наслаждение. Женщины, не спавшие с другими женщинами, не так хороши, равно как и мужчины – не бисексуалы. Почему я думаю о сексе вместо того чтобы спасать наши шкуры? Потому что это тоже способ спастись. Покуда я буду озабоченным, я буду. Если я буду думать о другом, значит, меня больше не будет. Джерри смотрит на меня так же, как на жизнь вообще: с неоправданной доброжелательностью. Может, это и есть любовь? Ни на чем не основанная доброта?

– Что будем делать, папа?

– Не знаю. Подождем здесь, спускаться бесполезно.

– С минуты на минуту, – говорит Лурдес, – они высадят команды спасателей на крышу. Они выломают эту дверь, и мы выйдем первые.

– Думаешь? может, слишком много дыма, невозможно сесть?

– Им незачем сажать вертолеты, достаточно спустить несколько копов на веревке и пожарных с необходимыми инструментами, черт подери, их ведь готовили к таким миссиям…

К Лурдес возвращается надежда, это главное. Обязательно нужно, чтобы кто-нибудь проявил способность к самовнушению, когда одолевает клаустрофобия в этом поганом углу. Надежда – как свидетель, как кислородный баллон, который мы передаем друг другу.

– Они будут прыгать на крышу в черных костюмах, и в масках, и во всем прочем? – спрашивает Джерри.

– Ну да, не переодеваться же им в Микки, Динго и Дональда, – говорит Дэвид.

– Крутые парни с газовым резаком, они тебе в три секунды вскроют эту дверь, даже если замок полетел.

– Может, они сумеют подсоединиться к электронной системе запоров, вроде как Том Круз в «Миссия невыполнима».

– Bay! Вися на тросе головой вниз! Суперкласс!

Нам нужно во что-то верить. Лурдес и Джерри снова начинают молиться, бормочут «God save us, please save us»,[89] сложив руки и глядя в грязный потолок нашей тюрьмы. На данный момент мы по-прежнему живы.

9 час. 28 мин

Катастрофы полезны: после них хочется жить. Нью-Йорк 2000-х – словно Париж 20-х, после резни 1914–1918 годов. Безумные годы крестили шампанским, американцы приезжали в Париж отрываться. Сегодня, после Одиннадцатого сентября, Безумные годы настали в Нью-Йорке и французы приезжают сюда нарываться на оскорбления. Впрочем, лично я покоя ради изображаю испанца:

– Ole! Esta magnffico! Muy muy caliente! Si si si senorita![90]

Нью-йоркские грогги принимают меня за союзника. Большое Яблоко – запретный плод, который грызут ослепительно-белыми зубами все Евы мира. Самолеты воздвигли гигантский бордель. Может, я чересчур оптимист? Город по-прежнему в трауре; наверно, поэтому все ходят в черном. Только отдельные неподдающиеся забывают горе в праздниках и живут так, словно ничего не изменилось. Но изменилось все, я это очень скоро пойму. Просто я вижусь с одними строптивцами.

Например, в баре «Idlewild», в Нижнем Ист-Сайде, в 9.28 вечера все парни и девушки голые до пояса. У девиц на сосках нарисованы цветы. Это направление называют swinging lite – легкий свинг. Все ласкаются, целуются, трутся друг о друга, но трахаться нельзя. В таком стиле организуют многие вечеринки, самая знаменитая – «Cake».

– Это не оргия! – говорит хозяйка. – Просто секс-вечеринка. Часто парочка уезжает с кем-нибудь третьим, все равно какого пола, и потом ему пару дней не дозвониться… Но многие мужчины просто любят смотреть, как жена лижется с подружкой, и все. Записаться на такие вечеринки можно по адресу: www.cakenyc.com, есть еще www.oneleupnyc.com для тех, кто любит погорячее (скажем, на последней вечеринке пароль был: «Eat me»[91]). Вход: $50 с пары, $15 с одинокой женщины. Учтите: вечеринки кончаются рано, потому что все довольно быстро разъезжаются потрахаться. Цель этих новых празднеств – вырваться за пределы верности, брака, изобрести способы любить иначе, не жертвуя своим желанием.

Нью-Йорк – единственное место в мире, где еще встречается исчезающий вид: девицы в босоножках посреди зимы, пьющие розовые коктейли из треугольных стаканов, покачиваясь под Крейга Дэвида. Рецепт «Космополитена»: смешать лимонный «Абсолют», «Куантро», клюквенный сироп и лайм в стакане для мартини. Этот коварный напиток напоминает мне «Тониос» в Ируне времен моей молодости (джин, водка, гранатовый сироп, апельсиновый сок): первые попойки, сладковатая смесь в жилах, страшно вспомнить. Я заказываю один стакан или пять. Бен Ладен желает этим девочкам зла. А я хочу только добра их твердым сиськам в слишком тесных топах. Алкоголь – он как любовь: до чего же хорошо вначале… И тут-то меня озарило. МЕЖДУНАРОДНЫЙ ПЛЕЙБОЙ сегодня – это женщина. Это Бриджит Джонс, или Керри Бредшоу, героиня «Секса в большом городе». Это их боятся исламисты, и я их понимаю! На меня их тяжелая артиллерия тоже наводит страх: тушь, блеск, восточные ароматы, шелковое белье. Они объявили мне войну. Они пугают – что-то подсказывает мне, что соблазнить их всех не удастся. Обязательно свалится на голову еще одна, новенькая, и ее шпильки будут еще выше, чем у предыдущей. Сизифов труд. Даже если они будут обрушивать на этот город по чартерному рейсу в день, им не удастся остановить поток опасных красоток, сексуальный империализм роскошных поблядушек с надписью на майках I ESCAPED THE BETTY FORD CLINIC,[92] силу их разрушительных декольте и порхающих ресниц, когда они награждают вас презрительным жестом.

– You're not on my «to do» list. Отвали, мужик. Сегодня вечером охочусь я. Scram! Beat it![93]

– Кофе и такси, пожалуйста. (Да нужны мне твои сиськи! Одна эрекция, а больше ничего. Так что катись со своими сандалиями. Меня не колышет.)

Может, удовольствие вытесняет страх? Интегристы дезинтегрированы. Действие их угрозы оказалось прямо противоположным тому, на какое они рассчитывали. Гедонизм достиг предела. Вавилон жив! Ни одна женщина не закрывает лица – наоборот, все бегут в ресторанные стриптизерши, играют в жмурки, ласкают коллег по офису и целуют первых попавшихся мальчиков на вечеринках. Новые Безумные годы стартуют разгулом, покуда кто-то где-то бомбит дальние страны. Люди ласкаются, смеются, и террор разлетается вдребезги. Терроризм никого не терроризирует; он придает силы свободе. Секс пляшет со смертью. Здесь нет победителей, только проигравшие вроде меня. Когда я возвращаюсь в китайское кабаре транссексуалов («Lucky Cheng»), они запевают трогательную песню на мотив «Happy birthday to you»:

– Happy blow job to you! Happy blow job to you![94]

Бородатые многоженцы, обкуренные гашишем, вознамерились учить нас добродетели? ОК, парни, вы выиграли, будем жить как вы: все будем многоженцы и наркоманы! Разочароваться всегда успеем. Мы хохочем как одержимые и тут же впадаем в тоску. Вот так и живем.

9 час. 29 мин

Самолет горел под нами уже три четверти часа, и тут Джерри сказал, что хотел бы стать мухой.

– Ты спятил? – завелся Дэвид. – Ты когда-нибудь видел муху на стекле? Бьется во все стороны как полоумная, а вылететь не может.

– Он прав, Джерри. Незачем тебе становиться мухой. Ты уже муха, и я тоже. А Дэйв у нас комар. Ну, давайте жужжать и биться о «Windows»!

И я начинаю гудеть как оса и метаться во всех направлениях. Ошарашенное лицо Лурдес. Растерянная физиономия Джерри. А потом наконец награда: смех Дэвида, он делает себе на лбу усики из белой салфетки. Лурдес хлопает, Джерри присоединяется к нам, и мы жужжим хором, налетая на стены. Энтони удачно выбрал место. Это помещение более или менее изолировано от остальной башни, покуда все отверстия заткнуты. Лурдес приникает ухом к выходу на крышу. Время от времени она велит нам помолчать и слушает, не высаживают ли с вертолета спасателей. Но все, что мы слышим, – это скрежет плавящихся стальных балок, рыдания обожженных и глухой, гнетущий рокот пожара. И тогда Дэвид-москит снова заводит свое ж-ж-ж, и жалит брата пальцем, и хоровод начинается снова.

Еще минута умирания.

9 час. 30 мин

Путешествие в Америку – великая французская традиция, начало которой положили Шатобриан и его племянник Токвиль. Мы любим взирать на американского колосса с насмешливым восхищением. В XIX веке был романтизм и скво. В XX – рождение мирового капитализма и общества потребления (Нью-Йорк Морана и Селина). В XXI мы прекрасно чувствуем, что в системе нелады и что, если хотим понять, как исчезнем с лица земли, нужно подняться пешком по Бродвею под дождем. Потрепанные жизнью функционеры лежат посреди улицы на деревянных станках, и китайцы массируют им затылок под сенью киноафиш. Вместо секс-шопов выросли Дисней-сторы. Жидкокристаллические рекламы кока-колы сломаны: кроваво-красный логотип нервно мигает, словно испорченный стробоскоп. Чего хочет эта промокшая толпа? Деньги перестали быть ее божеством. В 1925 году по этому самому проспекту поднимался Луи-Фердинанд Селин; он упоминает об этом в «Путешествии на край ночи» в 1932 году:

«Весь квартал полон золота, настоящее чудо, это чудо даже слышно через двери, слышен хруст перебираемых долларов. Доллар становится все легче, настоящий Святой Дух, драгоценнее крови».

Теперь все не так, никто больше не молится на баксы, людям они надоели, но люди не знают, как жить иначе, и вот они чешут репу, делают массаж, обманывают жену с любовницей, а любовницу с мужиком, они ищут любви, покупают банки с витаминами, жмут на газ, сигналят, да, вот это и есть всеобщий отчаянный бег, они сигналят, чтобы все знали, что они существуют.

Отношения Франции и Америки – длинная история; сейчас она слегка заглохла, но, быть может, пришло время ее реанимировать. Франция снова может помочь, если моя страна хоть на что-то годится. Франция не мать Америке (мать – Англия), но может претендовать на роль крестной. Знаете, это такая старая усатая тетка, которую видишь лишь по большим праздникам, у нее плохо пахнет изо рта, ее немного стыдишься и чаще всего забываешь о ее существовании, но время от времени она напоминает о себе отличным подарком.

На Мэдисон-авеню навстречу мне идет девушка с нарисованным на лбу черным крестом. Потом вторая. Потом два банковских служащих с тем же крестом на лбу. Может, мне мерещится? Но я ничего не пил за завтраком. Теперь их уже десятки, больших и маленьких, руководящих работников и секретарш, они разгуливают по улице с нарисованным сажей крестом на лбу. Я говорю себе, что, наверно, за несколько домов отсюда какой-нибудь псих заморочил им голову и разрисовал лицо черной краской так, что они и не заметили. Тротуар забит людьми с крестом на лице. Я продираюсь сквозь поток этих городских крестоносцев и в конце концов понимаю, в чем дело: они выходят из собора Святого Патрика. Сегодня среда, первый день Великого поста. Очередь тянется на несколько кварталов; люди терпеливо ждут, когда им помажут лоб святым пеплом. Представляете, какова атмосфера в этой столице мира? Труженики всех мастей готовы пожертвовать обеденным перерывом ради того, чтобы священник им нарисовал прахом крест на лице. Во Франции я такого не видел.

Еще одно новшество: ньюйоркцы стали невероятно предупредительны, услужливы, внимательны, обходительны. Я помню безудержный индивидуализм 80-х, когда обитатель Нью-Йорка запросто мог перешагнуть через лежащего на земле бездомного бродягу, даже не замедлив шаг. Сейчас ничего подобного. Во-первых, потому что все бездомные были либо выдворены из города мэром Джулиани, либо перемерли; но появилось и кое-что другое: апокалиптическая вежливость. Конец света делает великодушным. Я видел, как прохожие помогают слепому перейти улицу в снегопад, как дама подняла мужчине зонтик, как двое, остановившие одно такси, пропускали друг друга вперед. Ну просто как в фильме Фрэнка Капры! По десять, двадцать раз на дню мне встречался невозможный гибрид, мутант, немыслимое существо: ньюйоркец-альтруист.

Одиннадцатое сентября имело два диаметрально противоположных следствия: любезность внутри страны и жестокость вне ее.

9 час. 31 мин

Меня зовут Дэвид Йорстон, и мой отец вот-вот превратится в супергероя. Он без конца это отрицает, но его мутация неизбежна. Еще пару минут назад он подражал мухе: такие знаки не обманывают.

– Нет, Дэвид, я не супермен! Хотел бы я им быть! Думаешь, я сильно горжусь тем, что я – это только я?

Классическое запирательство. Люди, наделенные супервозможностями, всегда выдают себя за слабаков, так они сохраняют свободу маневра и автономию действий. Доносится сильный запах шоколада. М-м-м.

– Это автомат на 108-м этаже, – говорит Лурдес. – Он плавится.

ОК, ну и вонища. Папа бегает кругами, как мутант в клетке. Вот тут-то он и замечает камеру слежения: серую коробочку на потолке. Он бросается к ней, размахивая руками, как мельница.

– Эй! Мы здесь! Йо-хо!

Он показывает Джерри в объектив, потом поднимает и меня. У меня даже синяки на бицепсах, так сильно он меня сжал. Наверно, его суперсила активируется.

– They can see us! Hello there![95] Заберите нас!

Он подпрыгивает, поворачивая камеру к двери, и показывает на нее пальцем.

– Look at the door! OPEN THE DOOR![96]

Папа пляшет пого, прямо все перчики Red Hot в одном лице. Но эти маленькие камеры, они без микрофона, так что нечего орать как ненормальный.

Несколькими сотнями метров ниже, в безлюдном центре слежения, на одном из черно-белых настенных мониторов возник жестикулирующий мужчина лет сорока, с двумя детьми, и сидящая у стены молчаливая женщина с лицом цвета кофе с молоком. Другие камеры теленаблюдения показывали опустевшие офисы с разбитыми стеклами, застрявшие лифты с обугленными трупами, полные дыма коридоры, холлы, затопленные автоматическими противопожарными системами, лестницы, забитые сотнями людей, цепочкой спускающихся вниз, навстречу сотням тяжело дышащих пожарных. Тысячи красных лампочек мигали на стенде перед пустыми креслами. Если Бог вообще существует, я спрашиваю, какого черта он делал в этот день.

9 час. 32 мин

Я пристаю ко всем встречным с одним и тем же вопросом:

– Have you been to «Windows on the World»?[97]

И все глядят на меня недоверчиво и растерянно.

– Зачем опять вспоминать этот ужас?

Из уст француза вопрос казался неприличным, вуайеристским. Я хотел разбудить ресторан-призрак. The Ghost diner. Тогда я вновь начинал изображать испанца:

– Ma que esta muy interessante and I lova youra countrya. Penelopa Cruz she's hot, no? ole, ole![98]

Многие ньюйоркцы в один голос говорили, что перестали любить голубое небо над городом. Хорошая погода здесь – больше не синоним безмятежности. Моя книга могла бы называться (подмигиваю Хантеру Томпсону) «Страх и ненависть в Нью-Йорке». Департамент внутренней безопасности советует всем запастись пластиковой пленкой и клейкой лентой, чтобы перекрыть приток воздуха в случае химической или бактериологической атаки.

Сегодня я снова иду в город, поднимаюсь вдоль реки Гудзон; у 86-го пирса стоит на приколе гигантский авианосец «Неустрашимый». 25 ноября 1944 года он подвергся атаке двух японских самолетов с пилотами-камикадзе. С тех пор его превратили в Музей военно-воздушных, военно-морских и космических сил. На самом деле это настоящее святилище американской национал-милитаристской пропаганды. На стене у входа я читаю девиз US Air Force: «Aim high» (целься точнее). Немногочисленным посетителям – мальчишкам с мороженым в руках да нескольким неуверенным японцам – крутят фильмы во славу US Army. Сам я пришел сюда из-за куска фюзеляжа от рейса № 11 «Америкен эрлайнз», он выставлен под стеклом в трюме авианосца. Я несмело приближаюсь к реликвии. Подано очень торжественно. В плексигласовом кубе, на слое серого пепла, собранного на Граунд Зеро, бережно выложены несколько сломанных предметов: развороченный ноутбук, отпечатанные на ротаторе листы с пятнами засохшей крови. А в центре – обугленная стальная пластина величиной примерно в квадратный метр: передо мной лежит все, что осталось от «боинга», врезавшегося под «Windows on the World». Искореженный, исполосованный, горелый кусок металла. Посередине можно опознать овальную дыру в расплавленном алюминии: иллюминатор. Все посетители подходят к этому окну в пепел. Window on the dust. Я наклоняюсь, я в нескольких сантиметрах от рейса № 11, не будь стекла, я бы мог потрогать первый самолет Одиннадцатого сентября.

Никогда я не стоял так близко к морю крови.

9 час. 33 мин

Как Иисус не спас меня

Как мне хочется еще раз попробовать мамин яблочный пай, запах которого, поднимаясь на второй этаж, будил меня в кровати. Под огненно-оранжевым небом мы катим на машине – маленькой металлической коробочке под звездами. Мы часто совершали дальние поездки по Техасу, самому большому штату Америки; папа вел машину, мама спала, и мы на заднем сиденье тоже храпели, только я не спал. Я притворялся, что сплю. Я слушал такие огромные бобины, помните? Вроде больших кассет, размером с карманную книжку. Можно было переключать с одной песни на другую, папа слушал «Drive My Car» из битловского альбома «Rubber Soul», и я подпевал про себя: «bee-beep, bee-beep, yeah!» Или был еще альбом «L.А. Woman» группы «Doors», начинавшийся эдаким адским блюзом под названием «The Changeling». Я качал головой в такт, закрыв глаза, и боялся, что папа заснет за рулем, и кричал про себя: папа, проснись!

– Папа, проснись! Папа, проснись!

Я узнаю голос сына.

– А? Я долго спал?

Лурдес объясняет, что я на мгновение отключился, потерял сознание. Дети вялые, отравленные, как и я. Должно быть, ядовитые пары постепенно приканчивают нас, а мы и не замечаем. Мне хочется снова уснуть, вернуться в свой детский семейный сон. Я начинаю любить родных, как любят надувную лодку в бурю. Лурдес заговорила – теперь ее черед. Она рассказывает, что ей не удалось завести детей, потому она и хочет помочь Джерри и Дэвиду, и что в ресторане без нее спокойно обойдутся, и что надо сохранять спокойствие, что мы выйдем отсюда, надо только подождать, и я чувствую, что верит она в это железно. Ей удается поймать сеть, она звонит брату, тот не помнит себя от волнения. Она повторяет ему то же, что я говорил Мэри: предупреди спасателей, мы на крыше, все хорошо, но дыма все больше, мы не знаем, что делать… Его она не утешает.

Эта женщина – святая. Каждый день мы, сами того не зная, встречаем ангелов. Она роется в кармане, вытаскивает пачку жвачки и молча раздает ее нам. Мы кладем ее в рот, словно гостию. Потом мальчики снова начинают играть с Лурдес.

Я сознательно решил расстаться с плотью от своей плоти. Два этих шалопая тяготили меня, и я их скинул. Я все равно считаю, что все мужчины, живущие с одной женщиной больше трех лет, трусы или лжецы. Мне хотелось послать подальше буржуазную семейную схему: отец не должен бросать мать своего ребенка, даже если любит другую. А если он это делает, значит, он негодяй, мерзавец, безответственный тип. Стало быть, «ответственный» – это тот, кто обманывает жену за ее спиной. Я не согласен. Настоящая ответственность – это показать своим детям правду, а не искусственную подделку, не липу. Сегодняшнее так называемое свободное общество, общество cool, превозносит любовь из папье-маше. Шестидесятые были «чудесной передышкой». А я хотел сказать сыновьям, что нельзя оставаться с человеком, которого уже не любишь, что надо хранить верность только любви и по мере возможности слать общество подальше. Я хотел им сказать, что любовь отца к детям нерушима и не имеет ничего общего с любовью папы к маме. Я хотел им сказать то, чего никогда не говорил мне мой отец, потому что никогда не слышал этого от своего отца: я люблю вас. Я люблю вас, но я свободен. Я люблю вас, но мне плевать на христианскую религию. Вы – единственные, кого я буду любить дольше, чем три года.

А теперь я сижу здесь, на раскаленной плите, растроганный как последний кретин, и любуюсь на них, мягко погружаясь в ту самую, реакционнейшую схему; скоро мы вместе умрем, и я понимаю, что раньше все было ложью.

9 час. 34 мин

В 9.34 служащие Cantor Fitzgerald залезли под металлические столы, чтобы превратиться в угли каждый в своем углу. Человек пятьдесят собрались в конференц-зале; мы не знаем, молились ли они, но по телефону они очень часто повторяли слово «God». На 92-м, у Carr Futures, все стояли по колено в воде. Две дюжины брокеров задохнулись прямо в разгар сессии и лежали штабелями у двери, как в газовой камере. На 95-м левое крыло самолета распороло потолок, стены, окна, справочный киоск и даже мраморную стойку приемной. Было абсолютно темно, кругом струилась кровь и пахло палеными волосами; только тишина и неподвижные тела. В Южной башне, у Keefe, Bruyette & Woods сотрудники отдела инвестиций спустились вниз и остались в живых; но все трейдеры погибли, потому что боялись проморгать момент начала торгов.

Над городом идет снег. Тротуары покрываются белой пудрой, она летит на асфальт с неба, как Одиннадцатого сентября, только на этот раз она естественная. Со смотровой площадки на вершине Эмпайр-стейт-билдинг город выглядит так, словно покрыт белым чехлом, как диваны в заколоченном загородном доме. Но доносится вой полицейских сирен, рокот и вибрация большого города. Мало кто из туристов решился прийти сюда сегодня утром; ледяной ветер метет поземку, режет глаза. Из громкоговорителя несется песня Эллы Фицджеральд: «In my solituuuude, you hauuunt me». Панорама размыта, но, приглядевшись, я могу отличить камень от воды, даже вижу волны на поверхности Ист-Ривер, округлые черно-белые складки. Над моей головой – шпиль Эмпайр-стейт-билдинг, к нему, по замыслу, должны были швартоваться дирижабли. Он похож на стрелу Эйфелевой башни, которую американцы пытались превзойти с 1899 года: этот шпиль превзошел ее в 1931 году. Я обхожу всю площадку: за снежной стеной видны дымящие трубы, словно Нью-Йорк – это гудящая кузница, завод с десятью миллионами рабочих. Разные оттенки серого громоздятся пластами под белой, словно сахарная пудра, скатертью, а потом вдруг – оранжевое пятно: брезент вокруг строящегося здания; или позолоченное пятно: купол какого-нибудь небоскреба; или серебристое пятно: отливающий перламутром «Крайслер» в снежной вате. Влюбленная парочка просит сфотографировать их. Я их ненавижу. Их беззаботность хлещет меня по щекам, словно ледяной воздух. Мне хочется схватить девицу за меховой воротник и заорать ей в лицо:

– Пользуйся, пока можешь! В один прекрасный день он пойдет по бабам с приятелями, а ты будешь изменять ему в гостинице с коллегой по офису. В конце концов ты его бросишь, и кто будет хранить фотку, которую я сделаю? Да никто. Только понапрасну тратить пленку, которая будет валяться в обувной коробке где-нибудь в глубине шкафа.

На чемпионате мира по вредности я бы точно занял призовое место. Но я, конечно, молчу и увековечиваю их поцелуй перед объективом. Потом, обернувшись к югу, еще раз убеждаюсь, что обеих башен больше нет. Эмпайр-стейт-билдинг может быть доволен: он снова стал вершиной города. Тридцать лет два здания пытались оспорить его владычество, но теперь все кончено: семидесятые умерли. Эмпайр-стейт с его 381 метром снова господин. От игры света пейзаж каждую секунду меняется. На севере здание Pan Am Building сменило название: MetLife, пишу имя твое. И RCA Building теперь зовется GE Building. Три вещи придают горизонту новый облик: облака, теракты и смена торговых марок.

9 час. 35 мин

Война за воздух. Здесь командуют легкие: выйти, хотя бы высунуться по пояс в окно, не сидеть в этой духовке. Джеффри помогает коллегам из Risk Water Group отыскать хоть глоток кислорода в «Windows on the World». Залезть на стойку бара. В холодильник на кухне. Встать у окон северного фасада. Пожар бушует. Другие сотрудники компании сумели дозвониться в пожарный департамент, оттуда повторили инструкции: «никуда не уходите, мы сейчас будем». Как будто можно отсюда уйти. Джеффри ищет воды, но в кранах ее больше нет, и тогда он переворачивает висящий на потолке вазон, чтобы намочить для своей группы салфетки. Он срывает красные занавеси, чтобы перекрыть дым или хотя бы устроить фильтр. Он машет скатертями из окна, откуда свешиваются люди, зовущие на помощь. Джеффри больше не страшно. Он становится героем. Он переворачивает столы в громадную лужу, чтобы друзья могли выйти в коридор и их не убило током: в этом болоте мокнут оголенные провода.

Он и вправду сделал все, чтобы помочь другим, прежде чем попытать счастья самому. Ему хотелось осуществить свою идею, к тому же, быть может, ему осточертело смотреть, как умирают любимые люди, которых он не может спасти. Он хватает занавес за четыре угла (по два в каждом кулаке) и прыгает в пустоту. Вначале ткань надувается, словно парашют. Друзья придают ему смелости. Он видит их полные ужаса лица. Скорость растет. Руки не выдерживают, нагрузка слишком велика, занавес складывается пополам. А ведь он занимался парашютным спортом в Аспене, он умеет использовать восходящие воздушные потоки. Но он падает камнем. Как бы я хотел рассказать, что он спасся; но меня бы стали упрекать за то же, за что и Спилберга, у которого в газовых камерах шла вода из душа. Джеффри не удалось изящно приземлиться на кончики пальцев. Его несчастный кусок ткани за несколько секунд превратился в факел. Джеффри буквально взорвался на мостовой, убив пожарного и обожженную женщину, которую тот выносил. Жена Джеффри узнала о его смерти от его любовника. Иначе говоря, узнала одновременно и что он бисексуал, и что он умер. Для рассказа о занимательных приключениях я выбрал неудачный сюжет.

9 час. 36 мин

В романе «99 франков», который вышел в августе 2000 года, я описывал «внедренческую» революцию с помощью одной сквозной метафоры: «Невозможно захватить самолет, не войдя в него». Октав Паранго был уверен, что сможет изменить ход вещей изнутри. Потом, под конец романа, он вдруг заметил, что самолетом никто не управляет. Когда его назначили шефом агентства, он обнаружил, что не может произвести революцию в автономной системе, в организации, не имеющей ни главы, ни направления, ни смысла. Торжество глобального капиталистического общества рекламы: самолет-самодур. (Метафору «самолет без пилота» я взял из американской комедии «Есть ли пилот в самолете?») 11 сентября 2001 года этот образ предстал передо мной во всем своем чудовищном значении. Конечно, надо сесть в самолет, чтобы его развернуть. А если самолет совершает самоубийство? Тогда мы превращаемся в огненный шар: это, безусловно, большой шаг вперед. Может, садясь в него, мы и рассчитываем изменить курс – а если только затем, чтобы протаранить небоскреб? Революция возможна только вне этой самоуничтожающейся системы. Ни в коем случае нельзя садиться в самолет. Принять этот мир, быть причастным к рекламе или массмедиа означает обречь себя на верную гибель в гигантском взрыве – в прямом эфире на CNN. Сегодня внедрение превратилось в самоистребление. Настоящая революция в том, чтобы уйти. Главное – не участвовать. Пора предпочесть пассивному сопротивлению активное дезертирство. Бойкот лучше, чем сквот.

Так что нечего ругать других и весь мир. Золя обвинял богатых; пора мне написать: «Я обвиняю себя».

Я обвиняю себя в том, что потакал своему нарциссизму.

Я обвиняю себя в нездоровой страсти соблазнять других.

Я обвиняю себя в левачестве а-ля Парк-авеню.[99]

Я обвиняю себя в карьеризме и продажности.

Я обвиняю себя в зависти и вечном недовольстве.

Я обвиняю себя в наигранной искренности.

Я обвиняю себя в том, что своим самообвинением, предупреждающим будущие нападки, опять-таки хочу нравиться.

Я обвиняю себя в двоемыслии.

Я обвиняю себя в том, что пошел на «Canal +» отыгрываться за то, что я не звезда.

Я обвиняю себя в спесивой лени.

Я обвиняю себя в том, что пишу стыдливые автобиографии.

Я обвиняю себя в том, что я не Эрве Гибер, в гетеросексуальном варианте.

Я обвиняю себя в том, что впал в пошлость в 9 час. 36 мин.

Я обвиняю себя в том, что неспособен ни к чему, кроме пошлости.

Я обвиняю себя в том, что я и только я ответствен за свою неврастению.

Я обвиняю себя в полном отсутствии мужества.

Я обвиняю себя в том, что бросил своего ребенка.

Я обвиняю себя в том, что не пытался изменить себя к лучшему.

Я обвиняю себя в том, что обожаю все то, что критикую, особенно деньги и славу.

Я обвиняю себя в том, что не вижу дальше собственного носа и члена.

Я обвиняю себя в том, что выдаю самодовольство за самоуничижение.

Я обвиняю себя в неспособности любить.

Я обвиняю себя в том, что всегда искал лишь восхищения женщин и никогда не интересовался их проблемами.

Я обвиняю себя в эстетике без этики.

Я обвиняю себя в интеллектуальном (и физическом) рукоблудии.

Я обвиняю себя в умственном (и физическом) онанизме.

Я обвиняю себя в том, что приписываю моему поколению собственные недостатки.

Я обвиняю себя в том, что путаю нелюбовь и поверхностность (нет нелюбви, когда не способен любить).

Я обвиняю себя в том, что ищу совершенную женщину, зная, что совершенства не существует, только для того, чтобы удобнее было вечно плакаться и ныть.

Я обвиняю себя в расизме по отношению к дурнушкам.

Я обвиняю себя в том, что мне плевать на все, кроме самого себя.

Я обвиняю себя в том, что обвиняю других, потому что завидую им.

Я обвиняю себя в том, что хочу лучшего, а довольствуюсь малым.

Я обвиняю себя в том, что у меня с городом Нью-Йорком нет ничего общего, кроме индивидуализма и мегаломании.

Я обвиняю себя в том, что сжег все корабли, сбежал от прошлого, то есть от самого себя, и у меня нет друзей.

Я обвиняю себя в том, что создаю много шума на пустом месте, и в том, что не умею быть отцом.

Я обвиняю себя в хронической безответственности, то есть в онтологической трусости.

Я обвиняю себя в том, что начиная с 1990 года публично ворошил свое грязное белье.

Я обвиняю себя в том, что оставляю за собой одни руины.

Я обвиняю себя в том, что меня притягивают руины, потому что «рыбак рыбака видит издалека».

А теперь приговор:

Я приговариваю себя к вечному одиночеству.

9 час. 37 мин

Хуже всего то, что в этом помещении нет телефонной кабины. Кларк Кент не может стать суперменом без телефонной кабины, он там переодевается. Не раздеваться же папе догола перед Лурдес! Мы с Джерри ладно, нас его стручок не волнует, подумаешь, невидаль. Но как вы хотите, чтобы он трансформировался, если ему переодеться негде? Глупо, конечно, и как я раньше не подумал. А Джерри-то, надул в штаны, хорошенькое дело! И думает, я не заметил! Я слепой, что ли? Я молчу, потому что не хочу отвлекать папу от его протонной метаглюцидации. Я было решил, что он переоденется в туалете, но нет; по-моему, это чтобы никто не узнал о его суперсиле. Ну конечно, обычно у супергероев не бывает детей, ему поэтому приходится все время скрываться, не позавидуешь. Что он сделает, когда придет в рабочее состояние? Очень интересный вопрос, спасибо. Ну, во-первых, он расплавит бронированную дверь своими лазерами, они у него в глазах. Потом выйдет на крышу и поднимет башню, у него же будет ультрасила, а дальше окунет ее в Гудзон, чтобы погасить пламя. Раздастся ПШШШ, как когда мама сует под воду сковородку, на которой жарила попкорн. Потом он поставит башню на место и сделает то же самое со второй. А если это слишком опасно, ведь люди внутри могут набить себе шишки, тогда он сделает наоборот: засосет в себя 100 миллиардов тонн морской воды и выльет ее на башни-близнецы. И то и то вполне возможно. Еще он может соорудить гигантскую горку, надо просто содрать брезент со строительных лесов, их тут полно, и пускай люди съезжают вниз; или он растянет свое эластичное тело и сделает из него висячий мост между башнями, или (но это уж на крайний случай, если остальное не получится) заставит Землю вертеться в обратную сторону, чтобы вернуться во времени на два часа назад, пока еще ничего не случилось, тогда надо будет просто сказать людям, чтобы не ходили на работу, и все тип-топ. Вот что папа сделает, когда опять обретет гиперспособности.

9 час. 38 мин

Большая проблема Соединенных Штатов в том, что они хоть и хозяйничают в мире, но больше ему не хозяева. Я где-то вычитал, что Дэвид Эмил, владелец «Windows on the World», теперь всегда носит с собой в портфеле стихотворение У. X. Одена:

The winds must come from somewhere when they blow

There must be reasons why the leaves decay

Time can say nothing but I told you so.[100]

С тех пор как я приехал в Нью-Йорк, во мне вдруг проснулись старые рефлексы газетчика из отдела светской хроники: просматривать «Time out» и вкладки в модных журналах, названивать нескольким старым приятелям, вечно спешащим на очередную попойку, делать записи на танцплощадках, как когда мне было двадцать и я писал для «Гламура»… По-моему, ночь – вполне подходящий термометр, чтобы понять, болен город или вполне здоров. Нью-Йорк как в тумане. Упивается горем и новой водкой – «Grey Goose», ее гонят во Франции. Перебрав несколько безлюдных, пребывающих в запустении баров, я потащился в «Scores», самый большой «лэп-дансинг» Большого Яблока. Огромный черный зал; мужчины приходят сюда, в одиночестве или целыми стаями, и платят по 20 долларов не за сам стриптиз (девицы великолепны, но они и так раздеваются на подиуме), а за то, чтобы их воспламенили, приласкали, околдовали. Они платят 20 долларов, чтобы уткнуться носом в чистые волосы, упиваться их ароматом, чувствовать ласку медового колена, руку на своем плече и карамельную попку на своих джинсах. Тот, кто не понимает лэп-дансинга, никогда не поймет Америку. Здесь платят, чтобы стояло, а не за то, чтобы трахаться. Здесь покупают не женщину, а мечту. «Eye candy». Соединенные Штаты – страна, где мужчины готовы потратить все, чтобы ощутить виртуальность, попасть в воображаемое. Они торчат ради удовольствия торчать. Они любят все недосягаемое. Это, конечно, пуританство (когда они возвращаются домой, это идет на пользу их супругам), но пуританство оптимистичное, честолюбивое, рассудочное: в отличие от француза, американец не хочет сразу в койку, он предпочитает идею удовольствия конкретному удовольствию, фантазм – реальности.

– What are you writing? – спрашивает Бьянка, когда я записываю эту теорию в блокнот.

– Nothing, darling.[101]

Она оттягивает трусики-стринги и показывает мне свою щелку, намазанную сахарным лосьоном. И тут я вдруг чувствую себя таким жалким французишкой… Она дышит мне в ухо, я чувствую ее дыхание, она разговаривает со своей подружкой Никки, до чего же они хорошо пахнут… («Giorgio Beverly Hills»?) В упоительной сладости выздоравливающего города двадцатибаксовые бумажки улетают сами собой. Они платят за собственную фрустрацию. Они думают: это хорошо, что не все мечты сбываются. В Америке мечты сбываются не потому, что американцы хотят, чтобы они сбылись, а потому, что они мечтают. Они мечтают и не думают о последствиях. Чтобы мечта стала реальностью, нужно сначала помечтать. Вперед, девицы в мини-шортах из лайкры, девицы в пурпурных лифчиках, девицы с рыжими волосами, девицы в шнурованных ботинках, девицы с отбеленными зубами, девицы с безразмерными грудями, девицы, знающие наизусть слова Дженнифер Лопес («Don't get fooled by the rocks that I got / I'm still I'm still Jenny from the block / Used to have a little now I have a lot / No matter where I go I know where I came from»[102]), девицы в розовых туфлях на каблуках стиллето, девицы в расстегнутых рубашках поверх черных бюстгальтеров на косточках, девицы с голым животом, девицы с украшениями на пупке, девицы с цветочком, вытатуированным над попой, поток свежих, новеньких девиц, как из рога изобилия, – ускользайте от меня! Мне не нужны покладистые девицы. Как только вы меня поцелуете или оставите номер телефона, ваша власть рухнет.

Тем же вечером, только позже, я размышляю, не заказать ли мне escort-girl в «Мёрсер» (набрать на гостиничном компьютере www.new-york-escorts.com или www.manhattangirls.net), но колеблюсь: фотографии обманчивы, никогда не знаешь, кто попадется – хорошенькая или уродина. А я еще не настолько пьян, чтобы трахать уродину. Или слишком влюблен?

9 час. 39 мин

Лурдес на пейджер пришла информация, что Пентагон тоже подвергся нападению. Тотальная война. Где же, к черту, американская армия? Кому, спрашивается, легче от сознания, что умираешь не один? Никому. Если б я знал, что подохну здесь, я бы жил иначе. Я бы любил без презерватива. Я бы раньше ушел от Мэри, больше путешествовал, попробовал опиум и героин. Я бы меньше учился и тратил меньше времени на талассотерапию. Я бы чаще пытал счастья с женщинами, вместо того чтобы все время трястись – а вдруг меня унизят. Я бы мог стать гангстером, грабить банки, а не тупо подчиняться законам. Я бы женился на Кэндейси, чтобы она стала прелестной вдовой. Я бы не бросил курить. Что сохранять-то? мое здоровье? Я бы создал рок-группу – лучше сдохнуть с голоду, чем заниматься нудным ремеслом ради денег.

Я бы гораздо раньше подсидел своего босса. Я бы жил в Нью-Йорке, носил длинное черное пальто и солнечные очки глубокой ночью, круглый год мазался кремом для загара и обедал в ресторанах, где, наверное, кто-то отключил электричество, если только это не короткое замыкание: почему в богатых странах они вечно освещаются свечами? Бедность – это роскошь богатых. Я бы покупал больше машин: какая гадость эти деньги, я же никогда их не потрачу! Я бы попытался сделать себе клона. Я бы выбрил голову – посмотреть, как оно будет. Я бы, наверное, убивал людей – посмотреть, как оно будет. Я бы, наверное, больше рисковал, потому что мне все равно нечего терять. А может, просто попробовал бы стать лучше.

9 час. 40 мин

Я бы хотел изобрести новый жанр: автосатиру. Я бы хотел знать, почему я все забыл. Почему я вычеркиваю прошлое из своих ежедневников. Почему мне надо напиться в стельку, чтобы я мог разговаривать с кем бы то ни было. Почему я пишу, вместо того чтобы кричать.

Я так и не видел родителей вместе, когда они были женаты. Я знал их уже после развода, когда они вынуждены были встречаться из-за меня. Друзья, но не любовники. Не помню, чтобы они целовались, разве что в щеку. Разве это важно? Нет, потому что я повел себя так же, как они. Впрочем, так себя ведет большинство: разойтись после рождения ребенка уже почти стало нормой. Но если это не важно, то почему я волнуюсь, говоря об этом?

Определение счастья: ловля креветок в Гётари. Мне шесть лет. Дедушка несет сачки для бабочек (мы ловим креветок сачками для бабочек, видел бы Набоков!). Счастье – это пляж Сеница во время отлива, когда камни колют ноги, спина покрыта солью, а в вышине сияет солнце. В то время еще не было черных приливов. Чудесные были экспедиции – только не для креветок, те кончали свой век сваренными заживо в морской воде. Почему счастье похоже на Гётари? Ведь только по чистой случайности мои родители встретились, полюбили друг друга и поженились именно в Гётари.

Я пуст; мне хочется размозжить себе голову, трахаться до посинения и читать книжки еще хуже моих. Только чтобы забыть, что у меня вовсе нет прошлого и я пустозвон.

Когда родители развелись, мне было пять лет и у меня так часто шла носом кровь, что врачи решили, будто у меня лейкемия. А я был страшно доволен, что можно месяцами не ходить в школу.

Мой девиз: стань тем, что ненавидишь.

Почему мы все хотим быть художниками? Кругом одни мои одногодки – кто пишет, кто играет, поет, снимается в кино, занимается живописью или сочиняет музыку. Что, все они ищут красоты или правды? Это только предлог. Они хотят быть знаменитыми. Мы хотим быть знаменитыми, потому что хотим, чтобы нас любили. Мы хотим, чтобы нас любили, потому что все мы подранки. Мы хотим иметь какой-то смысл. На что-нибудь сгодиться. Что-то сказать. Оставить по себе след. Не умереть. Восполнить отсутствие значимости. Мы хотим перестать быть абсурдными. Нам мало делать детей. Мы хотим быть интереснее соседа. А он тоже хочет попасть на телевидение. Это что-то совсем новенькое: наш сосед хочет быть интереснее нас. С тех пор как Искусство ударилось в нарциссизм, все друг другу завидуют.

На Таймс-Сквер только что открылся гигантский магазин «Toys'Я'Us», еще более необъятный, чем огромный магазин игрушек «FAO Schwarz».

Я еду вверх на эскалаторе мегастора: пятиэтажное здание ломится от подарков, песенок, ярчайших красок и сопутствующих товаров. На меня со всех сторон движутся гигантские роботы, очаровательные тираннозавры, компьютерные игры, Playstation 2, 3, 8, 47… Почему такого рода места вгоняют меня в жуткую тоску? Производство игрушек стало одной из основ американской промышленности. Каждый день открывается новый мегастор «Дисней» или «Toys'Я'Us». Это места, где родители тратят все больше и больше денег, чтобы искупить свою вину. Это места, где дети бегут от реальности, заменяя ее подарками. Это мегасторы, где дети и родители спасаются друг от друга.

9 час. 41 мин

– So, Dad, you're not a super hero?[103]

В 9.41 Дэвид, не плакавший ни разу в жизни, расплакался. О, далеко не сразу, нет, он медлил, пытаясь понять, что с ним происходит. Углы рта у него поползли вниз, образуя крышечку, как в комиксах Чарли про Брауна. Потом глаза стали больше раза в три. Он не отрываясь смотрел на загерметизированную дверь, на ее проклятый замок, на ее бесполезную ручку и красную пластмассовую табличку, на которой написана огромная ложь: EMERGENCY EXIT. Его нижняя губа вдруг надулась, задравшись к носику, а подбородок нервно задрожал. Вначале мы с Джерри растерянно переглянулись: что это еще за невиданная гримаса? Ничего не скажешь, самое время нашему семейству изобретать новые рожи. Дэвид ерошил себе волосы, не слишком понимая, что такое с ним творится. Было слышно его учащенное дыхание. Я было решил, что он опять задыхается, однако дыма сейчас было поменьше. Он дышал прерывисто, словно кто-то другой, сидевший в нем где-то глубоко долгие годы, теперь искал выхода. Дэвид-невозмутимый, Дэвид – сама солидность, Дэвид-флегматик в первый раз в жизни пытался разреветься. Его рот широко раскрылся, и из него вырвался яростный крик. Он бормотал какие-то отчаянные слоги: but, but, why, but, it's, we, but, what…,[104] и, наползая друг на друга, они в конце концов слились в огромное УЫЫЫЫЫЫ, а потом из его глаз хлынул фонтан, по розовым щекам текли крупные капли. Джерри изо всех сил глядел на меня, чтобы не сломаться, но я сломался сам, и тогда он заплакал тоже. Мы крепко-крепко обнялись, как футбольная команда в перерыве, только у нас не было шлемов и плакали мы потому, что проиграли.

Я думал, что делать детей – лучший способ победить смерть. Ничего подобного. Можно умереть вместе с ними, и тогда никого из нас как будто и не было на свете.

9 час. 42 мин

Трудно представить себе более хрупкий город. Скопление такого количества людей на таком ограниченном пространстве делает его удобной мишенью для всякого рода разрушителей. Если вы хотите причинить максимум ущерба, приложив минимум усилий, то Нью-Йорк для вас – идеальная цель. Отныне его жители это знают: башни уязвимы, их город – потенциальная куча металлолома, монумент из стекла. Еще никогда за всю историю человечества такой могучий город не было так легко стереть с лица земли. И однако умные, понимающие люди продолжают там жить. Как в Сан-Франциско: они знают, что однажды очередное страшное землетрясение сметет их город в океан, но не бегут из него. Еще один поразительный американский феномен: и Нью-Йорк, и Сан-Франциско – мегаполисы с апокалиптической судьбой, но никто и не думает их покидать. Это противоречие – главное в характере ньюйоркца: сознание угрозы не мешает исступлению жизни, наоборот, только подстегивает его.

Беспамятные воспоминания об американской ночи моей молодости… Президентом был Рональд Рейган… каждый вечер перед нами вставал выбор… «Danceteria» с его пятью этажами… «Palladium» с его сортирами, где все стены расписаны граффити… «Webster Hall» с его очередью на вход… «Eria», где каждый месяц обновляют интерьер, с его манекенами в стеклянных кубах… «Nell's», похожий на большую квартиру… «Limelight», похожий на неоготический собор… «Club USA»… Много вы знаете наций, у которых бы ночной кабак носил название страны? Все эти заведения исчезли… Сгинули в тумане прошлого, в беспамятстве далеких празднеств… А теперь ничего не осталось… Веселье поутихло… Клиентов стало меньше… Клубы микроскопические, и все равно пусты… Все рестораны на одно лицо… Подвалы со свечами. Магия исчезла.

9.42 вечера. Я сижу в гостях у великого французского писателя, ему 80 лет и живет он в квартире, предоставленной Нью-Йоркским университетом. Его жена объясняет, что все садомазохистские клубы закрыты: нет больше ни «Vault», ни «Hellfire», ни «Nouvelle Justine». Сегодня вечером она идет на «Submit party», но взять меня с собой не может, вечеринка только для девочек. Я принес бутылку красного калифорнийского вина от Фрэнсиса Форда Копполы, но великий писатель ее даже не откупорил, он наливает мне стакан хереса, отдающего кленовым сиропом. Такое ощущение, будто пьешь блинчик; восхитительно. Мне бесконечно хорошо в гостях у этой свободной, счастливой четы, поженившейся в 1957 году. Великий писатель рассказывает, как встречался в «Ла Куполь» с Уильямом Берроузом. Жуткий тип, как все наркоманы.

– Он убил жену, – говорит он, глядя на свою собственную. – Но для этого повез ее в Мексику.

– Если ты повезешь меня в Мексику, я буду осторожна! – с улыбкой парирует она.

Я говорю, что в Сохо есть новый бар под названием «Naked Lunch».[105] Великий писатель шутит:

– Там что, надо завтракать в чем мать родила?

Здесь только что перевели его последний роман; назвав по-английски «Repetition», «Повторение». Потом великий писатель говорит, что меня вот-вот напечатают в Америке и мы отметим это событие, закатив обед с его другом Эдмундом Уайтом. Между моими корнями и мною намечается сближение. Я возвращаюсь в страну своей бабушки. Я не сумел избавиться от своего происхождения, своей истории, своей крови. Все-таки я не совсем гражданин мира, что-то держит меня здесь помимо моей воли.

– Зачем ехать в Нью-Йорк, чтобы писать об этом? – спрашивает великий писатель, поглаживая седую бороду. – Когда я пишу роман, действие которого происходит в Берлине, я не еду писать его в Берлин.

– Просто я пишу роман в старинном духе. Новизна – дело молодых, вроде вас!

Чуть позже, в «Thom's bar», согретый огнем камина и коктейлем «Маргарита», я думаю, что надо бы попросить мою невесту выйти за меня замуж, тогда у этой книги будет счастливый конец. Знаешь, мне бы хотелось, чтобы мы были свободны и прекрасны целых пятьдесят лет, как супруги Роб-Грийе.

9 час. 43 мин

Свет гаснет, потом зажигается снова. Лампочки начинают мигать, как в ночном баре. Потом настает непроглядный мрак. Дети отчаянно кричат в темноте. Мы в самом сердце ада. У меня больше нет выбора. Либо мы ждем, пока не подохнем здесь, либо спускаемся обратно в ресторан. Я размышляю недолго, слишком страшно сидеть на одном месте.

– Идемте, мои дорогие, спустимся обратно.

Они плачут все громче. Я сжимаю их руки, и мы встаем. Лурдес качает головой, она предпочитает остаться здесь. Мы долго обнимаем ее. Она откалывает свой значок «Windows on the World» и протягивает мне, на память.

– Мы еще встретимся, здесь или в ином мире.

– Ты благословен, Картью. С двумя такими ангелочками по бокам.

– Ты правда не хочешь спуститься?

– Молитесь за меня. Он откроет дверь, и я приду за вами. Ну, ступайте! Живо!

И мы покидаем ее, сидящую в темноте, прекрасную как мир.

Проходя по конторам «Windows on the World», я нахожу подключенный к Интернету ноутбук. Я пользуюсь случаем и на предельной скорости строчу e-mail Кэндейси, не перечитывая, не исправляя опечатки.

«Кэнди, ты меня обманула, потому чтоя кзался несерьезны. So what? Это свршенно неважно, твое тело немоя собственност. Нам прнадлежит толко наше одиночество, аты прервала мое своим весельем, свими розовыми губами, своим глдким лобком. Я боялся сказать „Я любл тебя“. Я полный идиот, что считал тбя чемто неважным. Я обнружил что помню только тебя. Кэнди постарайся меня простить. Я скоро здесь умру я скаждой мнутой слабе, ты можеш меня спасти, когда я думаюонас, я вижу что пытался быть кемто другим я играл рол, незнаю, чего я ждал оттебя, чтобы ты прикоснулсь ко мне, но ты меня спасла, ты слишко пздно вошла в мою жизнь, я уже все совершил, тебе не нашлос места каког ты заслуживала, не знаю с чегоначать но уменя есть оправдание просто мне конец. Не забывай Твой Карт».

Ну, в общем, я бы хотел написать что-то такое, если бы у меня было время. Письмо, которое она получила, было короче:

«I loved U. С. Y.».[106]

Я перешагиваю через кучу чистых CD на полу, этажерка сломалась и ножи для бумаги рассыпались по линолеуму.

9 час. 44 мин

I am dazzled by the glorious collapse of the world.[107]

Генри Миллер. Черная весна

Я не стал знаменитым. Меня более или менее знают в парижских литературных кругах. Моя крохотная слава по сравнению со славой какого-нибудь актера или рок-звезды просто смешна. Я могу спокойно выходить на улицу, меня не осаждают толпы фанов. Заказывая билет на самолет, я по-прежнему вынужден по буквам произносить свою фамилию! Пока люди не научились правильно произносить БЕГБЕДЕР, до звезды мне еще расти и расти.

И тем не менее я схожу с ума: собираю все газетные статьи, где упомянуто мое имя. Вырезаю их и складываю в кляссер, чтобы лет через двадцать, когда буду уже «экс», показать их дочери:

– Видишь, дорогая? В молодости папа был очень известным человеком. Как жаль, что ты этого не видела! Люди обожали меня, честное слово, спроси у мамы, это было просто невыносимо, потому-то она и выставила меня за дверь!

– Да-да, папа, да, конечно, ты был звездой… Ты мне уже раз сорок показывал этот альбом… И вообще, кончай говорить глупости, я прекрасно знаю, почему она тебя послала, при чем тут это… Просто с тобой невозможно жить.

– Но, э-э… ты меня любишь?

Лучше уж не воображать, что мне на это ответят через двадцать лет.

Когда приходит успех, некоторые делают вид, будто их нет; я же, наоборот, предпочел быть везде где только можно. Не понимаю, с чего бы мне исчезать под тем предлогом, что меня сильно любят. Уж лучше подождать, пока я всем не надоем, и тогда испариться навсегда. Тем более что ждать осталось недолго.

В приступах паранойи мне кажется, что система предусмотрела все, чтобы свести мой бунт к нулю: она дала мне деньги, успех, известность, и мои псевдореволюционные словеса выглядят смешно. Я еще не знаю, сработает ли эта удобная кара. Можно ли роскошью заткнуть человеку рот? Может ли слава быть блистательным трауром по непокорности? Этот прием использовал Энвер Ходжа, назначив Исмаила Кадаре́ депутатом. Лишить писателя силы обличения, сделав всесильным его самого. Как люди могут верить тому, что американцы называют «left limo»,[108] а мы окрестили «левыми, жрущими икру»? Можно ли быть богатым и стремиться к переменам? Да: для этого нужно воспитывать в себе неблагодарность. Быть «бубоном» или «бобуном» означает одно: что ты еще не вышел из неблагодарного возраста. Хорошо быть буржуазной богемой, гораздо лучше, чем простым буржуа. Мне надоело, что меня считают испорченным ребенком и упрекают за то, что я ломаю игрушки. Я их ломаю, чтобы сделать новые.

9 час. 45 мин

10 июня 1797 г. мой предок Джон Адамс подписал в Триполи договор с Ливией, в котором Оттоманской империи (владевшей в то время Магрибом) было специально указано, что Америка «ни в коей мере не основана на христианской религии». Америка не выступает в крестовый поход против ислама! Первая афганская война велась против русских, а не против афганцев! В то время наметился союз между Вновь рожденными христианами и саудовскими ваххабитами – последователями Мухаммеда ибн Абд аль-Ваххаба (1703–1792), «Кальвина песков». Мы нередко забываем, что ислам, как и иудеохристианство, опирается на наследие Авраама. Господствующая религия Америки – родная, но враждебная сестра исламского фундаментализма. На наших глазах разворачивается новая Варфоломеевская ночь. Джерри и Дэвид – жертвы Варфоломеевской ночи нефтедобывающих стран. Правоверные христиане против правоверных мусульман: я вот-вот умру из-за инцестуальной ссоры между двумя сектами миллиардеров.

Но я-то никогда в это не верил! Мои родители боролись против абортов, против алкоголя, против проституции и гомосексуализма, но мама принимала противозачаточные таблетки, отец каждый вечер выпивал, а поблядушки и педерасты заполонили и Техас, и всю остальную страну! Я никогда не одобрял их воспитания; в университете я одно (очень недолгое) время даже был сторонником американской компартии – только чтобы позлить папу, поддерживавшего Рональда Рейгана! Почему же я должен за них расплачиваться? Берите моих родителей, они свое отжили, эти «сочувствующие консерваторы»! Я был, черт побери, марксист, а не евангелист! О my God, у меня едет крыша…

– Папа! У меня голова болит…

– Дыши ртом.

Мы спускались вниз в черном облаке, окутавшем «Windows on the World».

9 час. 46 мин

В Нью-Йорке вам всюду подают лососевый мусс, или лосося в нарезке, или просто лосося. И что им дался этот лосось? Они не едят ничего другого. В Париже всюду «салаты с молодой зеленью», а тут – стейки из лосося, лосось под горчичным соусом. Но модный квартал, как ни парадоксально, называется «Мясной рынок».

Клубы в Meatpacking District вполне соответствуют его названию: это и впрямь сущие мясные лавки. Модели пляшут, как куски говядины на крючьях. Я спрашиваю у накокаиненного по уши ньюйоркца, где он отдыхает от этого сумасшедшего дома. Он отвечает – на Ибице. Честное слово, некоторые ньюйоркцы неизлечимы. Их невозможно спасти от их апокалипсиса. Красота упертости.

Вышибала в «Cielo» на вид не слишком open-minded.[109]

– Are U on the list? Вы в списках?

– Э-э… yeah, конечно…

– Ваше имя, сэр?

– My name is Oussama.[110] Усама Бен Гребаный Ладен, ОК?

Когда отпускаешь подобные шуточки эдакой роже, надо уметь быстро бегать.

Чтобы писатель боялся книги, которую пишет, – такое нечасто встретишь.

В «Taj» я любуюсь длинноволосой блондинкой в черном – высокой, печальной и окруженной братьями. Сам не знаю, как я с ней заговорил. Может, пролил на нее свой стакан, потому что меня толкнул молодой расхристанный француз. Я прошу прощения и вытираю яблочный мартини на ее белых грудях. Тут-то она говорит, что ее телохранители начистят мне морду. Я прошу их урезонить. Она смеется и представляет мне двух своих гигантов-братьев. Я замечаю, что ногти у нее накрашены в цвет ее жвачки. Я спрашиваю, куда она потом. Когда ты – незнакомец в далеком городе, надо этим пользоваться и идти напролом. Она говорит, что они едут в «Лотос». Потом исчезает в толпе. Я беру такси и жду ее в «Лотосе». Час спустя, когда приезжает она со своими церберами, мне уже море по колено. Она узнает меня и улыбается. Чтобы понравиться американке, нужно показать, что ты настойчив. Все ее жесты прелестны. Похоже, ей небезразлично мое присутствие, но смущают охранники-братья. Она подходит и заговаривает со мной, тронув за локоть. Я говорю, что всю жизнь мечтал заделать детей фотомодели. Она спрашивает, не француз ли я. Я изображаю испанца. Она смеется звонким, хрустальным смехом. Я беру ей стакан, она выпивает его залпом. Нью-йоркские женщины сделаны из очень крепкого хрусталя. Она первая наклоняется к моим губам. Она целует меня, язык у нее холодный и мокрый от льда. Ее шея пахнет мылом. Я все беспокоился, сможет ли мой член сегодня прийти в рабочее состояние, но все в порядке, у меня тут же встает. Я спрашиваю, как ее зовут. Она отвечает – Кэндейси. Я спрашиваю, где я мог видеть ее раньше. Она отвечает: на плакатах «Victoria's Secret». Она спрашивает, чем я занимаюсь. Нью-йоркские женщины часто задают этот вопрос, а потом прикидывают в уме вашу зарплату. Я говорю, что пишу роман о «Windows on the World». Ее лицо каменеет. Как будто я огрел ее дубиной. Она говорит, что ей надо на минутку отойти, она сейчас вернется. Она так и не вернулась.

9 час. 47 мин

A hundred times I have thought:

New York is a catastrophe,

And fifty times:

It is a beautiful catastrophe.[111]

Ле Корбюзье

А вы знаете, что Вавилонских башен было две? Археологи не оставили на этот счет никаких сомнений. В Борсиппе, около одного из рукавов Евфрата, в нескольких километрах к югу от Вавилона до сих пор высятся развалины Зиккурата, храма, который, согласно местной традиции, и мусульманской и христианской, был первой Вавилонской башней (Домом семи связующих неба и земли). Эти руины даже и сейчас имеют высоту 47 метров и обломок стены на вершине. Как гласит местная легенда, Бог, в наказание богохульникам, наслал на башню комету, которая врезалась в ее вершину и вызвала пожар, следы которого и по сей день хранят почерневшие плитки (можете проверить на месте).

Но была и вторая башня, чуть севернее. Вторую башню, возведенную в Вавилоне, разрушили ход веков и череда нашествий. Сейчас от нее остались лишь следы фундамента, но, согласно Геродоту (V век до н.э.), который утверждает, что поднимался по ее ступеням, в ней было 7 этажей и 91 метр высоты.

Жили-были две Вавилонские башни-близнецы… в Ираке.

9 час. 48 мин

Арт Шпигельман нашел точное слово: он сказал, что ньюйоркцы обращали лица к Всемирному торговому центру, словно к Мекке. Может, эти башни заполняли какую-то духовную пустоту? На этих двух ногах покоился американский миф. Трудно даже вообразить, что такое был Всемирный торговый центр на закате дня: две светящиеся колонны, а если подойти поближе, тысячи желтых квадратиков, горящие окна мелких контор, гигантская шахматная доска из гладкого стекла; внутри тысячи марионеток снимали телефонную трубку, набирали что-то в текстовых редакторах, ходили взад-вперед со стаканом кока-колы без кофеина в руках, перебирали страшно важные бумаги, рассылали эпохальные e-mail’ы по всему миру; тысячи огней в темноте, сияющий муравейник, атомная станция, с которой все начиналось и которой все кончалось, маяк непобедимого мира, меч, рассекающий облака, – он давал опору ньюйоркцам, когда день угасал, небо багровело и они чувствовали, что на душе у них неспокойно.

9 час. 49 мин

Те немногие, кто еще жив в «Windows», начинают петь «God bless America» Ирвинга Берлина (1939):

While the storm clouds gather far across the sea,

Let us swear allegiance to a land that's free,

Let us all be grateful for a land so fair

As we raise our voices in a solemn prayer…

Когда вдали над морем собираются грозовые тучи,

Поклянемся в верности стране что свободна,

Исполнимся благодарности к стране столь справедливой,

Возвысив голос в торжественной молитве…

(Эту главу понимать буквально.)

9 час. 50 мин

Что изменилось по сравнению в 80-ми годами: тогда ньюйоркцы говорили «Hi», а теперь – «Hey, what's up?».[112] В их манере здороваться поубавилось деликатности, зато добавилось удивление. «Hi» вспоминается как улыбчивый, учтивый привет, радость от встречи. «Неу» после катастрофы звучит иначе. В нем мне слышится: «Гляди-ка! а ты чего тут делаешь? ты еще живой? браво». Но, наверно, это опять моя паранойя. Я кружу между билдингами, словно стервятник в поисках падали. Я хожу по вертикальным улицам, вдыхая запах свежего горя. Писатель – это шакал, койот, гиена. Ну дайте же дозу отчаяния, я ищу трагедию, у вас не найдется под рукой небольшого зверства? Я жую жвачку и скорбь сирот.

Некоторые критики называют кино окном в мир. Другие говорят то же самое о романе. Искусство – это window on the world. Как дымчатые стекла стеклянных башен, в которых я вижу свое отражение: длинный сутулый силуэт в черном пальто, журавль в очках, меряющий тротуар широкими шагами. Я пытаюсь убежать от этой картины, ускоряю шаг, но она гонится за мной, словно хищная птица. Я пишу автобиографический роман не для того, чтобы сбросить с себя покровы, но чтобы скрыться. Роман – это зеркало без амальгамы: я прячусь за ним, чтобы видеть все, а меня чтобы не видел никто. Зеркало, в которое я смотрюсь, я в конце концов протягиваю другим.

Когда не можешь ответить на вопрос «Почему?», надо хотя бы попробовать ответить на вопрос «Как?».

Грусть не мешает богатым пожилым дамам по-прежнему выгуливать маленьких собачек на Мэдисон-авеню, а подпольным торговцам – выставлять на тротуаре фальшивые сумки от Гуччи, в двух шагах от настоящего магазина Гуччи. По-прежнему существуют вернисажи, где все до единого одеты в черное, существуют заведения, куда пускают по списку, и отели, где все прекрасно – и обстановка, и клиенты. Я все так же хочу повернуть время вспять: в 9.50 я вхожу в дом № 95 по Уолл-стрит посмотреть, проснутся ли во мне прустовские воспоминания при виде здания, где я работал в 80-х. На стене холла по-прежнему висит логотип «Креди Лионнэ», но администратор объясняет, что French Bank уже давно переехал из центра города. Как за десять секунд перейти от Пруста к Модиано? Брошенное помещение. Подозрительный взгляд консьержа. Молчаливые охранники. Загадочные бизнесмены. Память пуста. Неужели я действительно проводил здесь целые дни? Я жду напрасно, из глубин ничего не всплывает.

– Sir, you can't stay here.[113]

Ко мне медленно приближается плечистый коротышка в униформе.

– But I worked here a long time ago…[114]

Я говорю с испанским акцентом, но делать нечего. Я выброшен из прошлого. Мое прошлое меня не хочет. Мое прошлое отправляет меня за Revolving Door.[115] И я вынужден снова повернуться к нему спиной.

9 час. 51 мин

Wild[116] Trade Center

Кэт Стивенс пел: «Ooh baby baby it's a wild world».[117] У меня были все его пластинки. Кэт Стивенс был моим кумиром, наряду с Нилом Янгом и Джеймсом Тейлором. Написать столько потрясающих песен, тонких, хрустальных, драгоценных миниатюр! Музыка к «Гарольду и Мод». Единственно верные слова и рвущие душу мелодии, лиричные, но очень простые. Словно этого автора-композитора-исполнителя коснулось нечто большее, чем он сам, словно ему открылся доступ к высшей силе. «Когда я был сам по себе, – заявил он, – и песни приходили сами по себе».

Times leaves you nothing

Nothing at all

(«Time», 1970)

Oh mama mama see me, I'm a pop star

Oh mama mama see me on the TV

(«Pop Star», 1970)

Trouble oh trouble set me free

(«Trouble», 1970)

Главная тема Кэта Стивенса – потеря невинности. Начало «Where do the children play?»[118] в 9 час. 51 мин. отзывается странным эхом:

Well I think it's fine building jumbo planes…

Will you tell us when to live

Will you tell us when to die?

По «Morning Has Broken», «Home in the Sky» и еще одной, более старой песне, «The View from the Top Can Be oh so Very Lovely»[119] (1967), я бы мог составить целый цитатник предсказаний катастрофы.

Кэт Стивенс обладал простотой истинного поэта, но для меня он воплощал нечто большее. Он был мой брат по одиночеству, мой друг, мой спутник. Я часами сидел босиком на кровати в своей комнате в Техасе, разглядывая конверты его пластинок. От резкого звука его гитары в душе воцарялся покой. В то время конверты пластинок были размером в двенадцать дюймов. Сменив винил на CD, музыка превратилась в «индустрию дисков». Это был ее месседж: музыку больше нельзя созерцать, ее можно только потреблять в пластмассовых коробочках. Я мог бы часами рассказывать вам о плачущей урне. На альбоме «Mona Bone Jakon» изображена серая урна, роняющая слезу. Может, вы знаете более точную метафору нашего времени? Мы создали мир рыдающих «garbage cans».[120] Еще я любил их странные названия: «Tea for the Tillerman», «Teaser and the Firecat» и витиеватые надписи на манер Элтона Джона. И роскошные (журнал «Rolling Stone» писал: «пышные») аранжировки. Скрипки в «Lilywhite» (1970) – самый красивый понт в поп-музыке со времен «Stand by Me» Бена И. Кинга.

Кэт Стивенс попытался что-то сказать, а потом исчез

You may still be here tomorrow

But your dreams may not

(«Father and Son», 1970)

Все свои шедевры он написал за один год, с января по июль 1970 года, в возрасте двадцати двух лет, когда лежал в больнице и чуть не умер от туберкулеза. Болезнь романтиков: последствия недолеченного кашля, злоупотребления наркотиками и алкоголем и бессонных ночей с девицами. Именно в больнице Кэт Стивенс отпустил бороду.

23 декабря 1977 года, после того как его альбомы разошлись сорокамиллионным тиражом, причем семь из них на протяжении 70-х годов входили в десятку лучших, Кэт Стивенс исчез. Король свинга шестидесятых, застенчивый человек, который выходил из «роллс-ройса» под крики фанатов, скандировавших его имя, перемежал записи и турне, вел жизнь рок-звезды с кайфом и сексом в роскошных отелях, единственный англичанин после «Битлз», ставший звездой в Америке, певец, сделавший на два вечера подряд аншлаг в «Мэдисон-сквер-гарден» (зрители аплодировали стоя по ходу песен), – Кэт Стивенс в 1977 году обращается в ислам. Коран подарил ему брат. Он посещает мечеть в Иерусалиме. 4 июля 1978 года он меняет свое имя на Юсуф Ислам. Ему тридцать один год. Ни одна звезда его величины не уходила так внезапно. Он продает на аукционе свой белый рояль, свои золотые диски и раздает деньги благотворительным организациям. Объявляет, что отныне будет писать, только чтобы донести послание Магомета. Когда аятолла Хомейни приговаривает Салмана Рушди к смерти, Юсуф Ислам заявляет по британскому телевидению, что «только смерть может быть карой за святотатство». Это все тот же человек, автор «Peace Train». Он носит тюрбан, длинную бороду, туфли без задника и традиционное арабское платье. Финансирует медресе, которое открыл в окрестностях Лондона. Считает, что «в исламе нашел спасение».

Наверно, мне тоже надо было перейти в ислам, как Кэт Стивенс или Кассиус Клей. Я бы забыл Картью Йорстона. Взял бы себе арабское имя: Шафик Абдулла. Я бы окрестил Джерри и Дэвида Мухаммедом и Али. Я бы перестал есть бекон.

Ooh baby baby it's a wild world.

Аллах, обещаю вам,

Если нам повезет,

Мы перейдем в ислам.

9 час. 52 мин

Ко мне возвращаются обрывки Америки. В десять лет я заснял Всемирный торговый центр на кинокамеру: отец подарил мне 8-миллиметровку. Мы добирались до башен на такси. Здания вокруг образовывали коридор, это было вроде спуска по горной реке на дне каньона. Я был не в городе, я был на дне пропасти. В билдингах отражались билдинги напротив, в которых отражались билдинги напротив. Моя крошечная фигурка множилась, как в зеркальном лабиринте в Ботаническом саду. Очутившись на эспланаде, я принял свое первое операторское решение: снял одну из башен снизу вверх. В этом ракурсе башня казалась шоссе, уходящим в небо. Ее полосы были как белая разметка, сплошные осевые, за пересечение которых штрафуют водителей. Я не мог снимать долго: в отличие от видео, 8-миллиметровые фильмы длились только три минуты, и главное было не ошибиться: переснять невозможно, ошибка непоправима. Мне пришлось сделать общий план первой башни Всемирного торгового центра, потом второй, потом снова вернуться к первой. Из-за моего дурацкого ракурса снизу вверх кружилась голова, я чуть не грохнулся, так отклонился назад. Тогда-то я в первый раз заметил, что смотреть вверх, когда ты очень низко, так же страшно, как смотреть вниз, когда ты очень высоко. Сокрушительные размеры этих мастодонтов дали мне первое наглядное представление о метафизике; уроки катехизиса в школе Боссюэ были не столь экзотическими. Я чувствовал себя ошеломленным, а главное, физически подавленным двумя бетонными колоссами. В мире было нечто сильнее нас. Сила, вдохновившая создателей этих конструкций, не могла принадлежать человеку. И, однако, архитектор рассчитал расстояние между соседними колоннами точно по ширине плеч моего отца. Несмотря на колоссальные размеры башен, в них было что-то органическое. Эта штука была сильнее нас, и все-таки была нами. Теплый летний ветер кружил по площади, унося жирный запах хот-догов со сладкой горчицей. Я тоже кружил по площади: снял туристов, гуляющих по гранитным плитам, брата Шарля, мальчишек, гонявших на роликах, танцовщика, изображавшего робота. Но я не мог оторваться от башен, две эти опоры небесного свода буквально притягивали мою камеру. Казалось, башни соприкасаются у нас над головами, изгибаясь, как триумфальная арка, как перевернутое V. Их разделяла только жалкая, робкая полоска неба. Надо было абсолютно свихнуться, чтобы выстроить эдакое чудище, – или иметь душу ребенка, или и то и другое вместе. Я удивлялся прохожим, спешившим по своим делам и даже не понимавшим, что бегут между ног великана. Они подвесили у себя над головой опасную игрушку.

9 час. 53 мин

Лучше бы Манхэттен оставили индейцам. Дата ошибки – 1626 год, когда Питер Минуит выбросил псу под хвост 24 доллара. Им бы поостеречься человека с подобной фамилией: полночь – время преступлений.[121] Питер Минуит был страшно горд, что надул алгонкинов, всучив им стеклянные бусы в обмен на их остров. Но на самом деле это индейцы обманули бледнолицых. Стеклянные бусины стали зернами: они посадили их в землю, и из них вырос прозрачный город, куда менее прочный, чем вигвам.

9 час. 54 мин

Мне осточертело писать безысходные романы. Осточертели бесплодные постэкзистенциалистские метания. Осточертело быть ловцом во ржи, который никого не может поймать. Я ищу утопию будущего.

Чем больше я думаю, тем больше уверен: террористы выбрали не ту мишень. Почему они не атаковали здания ООН на Первой авеню, между 42-й и 48-й стрит? Потому что это международная зона? А ведь эта Организация провалила свою миссию. На самом деле это на ней лежит ответственность за войны, несправедливость, конфликты, на ней! Заверять государства, что существует правосудие, и ни разу его не применить! Вот и наслали бы на этот бардак все свои «боинги»! Миру нужно действующее правительство, международная армия, которая бы навела в нем порядок. Голубые каски в Югославии? Просто безоружные солдаты, которым платят за то, чтобы они созерцали массовые убийства и никак не реагировали. Объединенные Нации дискредитировали себя, уже когда назначили Ливию главой Комиссии по правам человека. Надо реформировать эту бюрократическую, склеротическую, коррумпированную и бессильную организацию! ООН возникла на обломках Лиги Наций; что создадим мы на обломках ООН? Почему бы не построить планетарную демократию, лозунг которой провозглашал еще Гарри Дэвис, основавший в 1948 году (при поддержке Альбера Камю, Андре Бретона, Альберта Эйнштейна) Движение граждан мира? Единственное спасение от ужасов терроризма и нынешней экологической катастрофы – это Всемирная республика под контролем Международного парламента, избранного общим голосованием. Я мечтаю уничтожить нации. Я хочу, чтобы у меня не было страны. Джон Леннон пел: «Imagine there's no countries». He за это ли Нью-Йорк его убил?

В саду скульптур ООН я фотографирую статую святого Георгия, поражающего дракона, удивительно похожего на фюзеляж самолета. Ее плохо видно: мешает множество грузовиков с телетехникой. Массивная скульптура под названием «Добро побеждает зло» («Good defeats evil») была подарена ООН Советским Союзом в 1990 году. Она изготовлена из остатков двух космических ракет – советской и американской. «Good defeats evil»: эта битва разворачивается ежедневно в каждом из нас, а теперь и в мире. Здесь, в этом квадратном здании, члены Совета Безопасности будут сегодня голосовать резолюцию о войне в Ираке. Вчера вечером, на пресс-конференции, президент Буш сказал дивную фразу:

– После Одиннадцатого сентября наша страна – это поле битвы («Our home is a battlefield»)

Добро побеждает зло

Образцом может служить та немыслимая смесь, какая существует в Нью-Йорке: мир без границ возможен, потому что его модель успешно прошла испытания на этом маленьком острове. Результат получился сложный, опасный, грязный и шумный, но система работает. Можно жить бок о бок с людьми со всего мира, людьми любой расы, любого происхождения; этого можно добиться, это доступно. Как в Сараево.

Одиннадцатого сентября Америка вступила в войну со Злом. Может, это смешно, но это так. Проблема в том, что это не ее дело. Она оставляет без работы ООН. Всепланетная демократия не должна быть приватизирована Соединенными Штатами. Надо дать ООН новое название: «Соединенные Штаты Мира». И организовать всеобщие выборы во всем мире.

В Париже я часто встречался с Троем Дэвисом. У меня было такое впечатление, что этот верзила устал от миссии, возложенной на него отцом. Но в то же время он выглядел очень собранным: колесил со своим кейсом из страны в страну. В первый раз, когда я его видел, он требовал денег у Пьера Берже. Во второй раз он мне показался не таким симпатичным, потому что требовал их у меня. Трой Дэвис вечно без гроша в кармане: с тех пор как он бросил работу в банке и посвятил себя делу World Democracy, вся его зарплата уходит на авиабилеты. Он задумал написать «Манифест за Всемирную демократию». Помню, я направил его к Жан-Полю Энтовену в надежде хоть ненадолго от него избавиться. После мы общались главным образом по электронной почте. Он хотел перехватить деньжат у моего брата и до того меня достал, что я дал ему номер мобильника Ардиссона… А уж когда он узнал, что я работаю в издательстве, от него с его проектом книги проходу не стало. Честно говоря, он со своей Всемирной демократией у меня в печенках сидит. И все же, сколько я ни ломаю голову, я не вижу иной утопии для эпохи после Одиннадцатого сентября.

9 час. 55 мин

Знакомства по Интернету становятся все популярнее. Скоро можно будет вывесить свой автопортрет, снятый веб-камерой, и указать все параметры человека, которого ищешь: возраст, происхождение, хобби, цвет глаз и т. д. Скоро люди перестанут встречаться случайно. Вывешиваешь в сети свое фото или фильм и уточняешь: «Ищу рыжую озабоченную бисексуалку со склонностью к групповым контактам, с большой грудью и узким влагалищем, любящую диски Кэта Стивенса и баскетбол, фильмы Тарантино и Республиканскую партию». Когда кто-нибудь, отвечающий твоим критериям, окажется в твоем квартале, тебя предупредят по мобильнику или по e-mail'y. И не надо больше ходить в эти идиотские бары. Какая жалость: я не увижу этого совершенного мира, где знакомства рациональны, как объявления в разделе недвижимости. Я хотел жить в виртуальном мире, но скоро умру в мире реальном.

9 час. 56 мин

Я стою на Бруклинском мосту, словно на краю пропасти. Я любуюсь Ист-Ривер: гудящие буксиры рассекают морские волны с белыми барашками. Белые линии кораблей на море – и белые линии самолетов в небе. С тех пор как я перестал нюхать кокаин, мне повсюду мерещатся белые линии. Остался ли еще в нью-йоркском воздухе человеческий пепел? Каждый горожанин знает, что у него в легких обязательно есть микроскопическая частичка пыли от Всемирного торгового центра. В «99 франках» Октав вдыхал прах своего патрона. Хочешь не хочешь, но это пришлось сделать всем ньюйоркцам – невольные каннибалы, они отравлены угольной пылью с высоким содержанием летучей человечины. В Нижнем Манхэттене и в Бруклине (там, где прошло облако дыма) вспыхивают эпидемии болезней. По-моему, мэру Джулиани следовало бы принять решение об усилении мер санитарной безопасности, чтобы не вгонять население в еще большую панику. А еще стоило бы однажды поставить вопрос об ответственности работников службы безопасности, которые остались в живых, потому что решили проводить эвакуацию, не разблокировав выходы на крышу, и об ответственности пилотов девяти вертолетов Нью-йоркского департамента полиции, отказавшихся рассматривать возможность эвакуации по воздуху.

Летавший с ними фотограф заявил: «Мы сделали несколько кругов над крышами, чтобы посмотреть, удалось ли людям на них выбраться. Там никого не было. Что мы могли сделать в такой ситуации? Садиться было слишком рискованно, прежде всего потому, что дым очень затруднял маневрирование. Конечно, мы могли бы спустить веревочную лестницу. К несчастью, я был почти уверен, что в качестве меры безопасности выходы на крышу были закрыты. А жара была адская. Мы ощущали ее в кабине, а пилот видел температуру на экране внешнего термометра. Внутри башен нельзя было ничего рассмотреть, но я видел людей, высунувшихся из разбитых окон, иногда окровавленных, в разорванной и обгоревшей одежде. Некоторые махали нам, но что мы могли поделать? Я часто думаю о женщине в окне, она одной рукой держалась, а другую протягивала к нам… Но что мы могли поделать?»

«Что мы могли поделать?» Наверняка этот вопрос не даст ему покоя до самой смерти. Что они могли поделать? Я турист-парижанин, и у меня перед ним большое преимущество: я пишу по прошествии времени, удобно устроившись в кресле, я могу ответить без паники и без всякого риска для собственной шкуры. Что надо было сделать – это связаться со службой безопасности башен и сказать им, чтобы открыли выходы на крышу, или передать это указание пожарным, находившимся внутри здания, на 22-м этаже, а потом совершать круговые облеты на вертолетах, как во время спасательных работ на море или в горах. Просто снимать людей вертолетами; в принципе это вполне обычная операция, если учесть, какое буйство стихий приходится преодолевать пилотам, когда они подбирают жертв горных лавин или штормов. Перед моими глазами все время стоит потрясающая картина: вертолет над Всемирным торговым центром несет людей, уцепившихся за веревочную лестницу. Эта картина могла бы стать самым прекрасным ответом самолетам-самоубийцам. Жаль, что мы ее так и не увидели.

9 час. 57 мин

Мне пришла в голову неудачная мысль, правда, из лучших побуждений: я протянул детям значок «Windows on the World», который дала мне на прощание Лурдес. Проблема в том, что значок был один. Джерри и Дэвид тут же начали препираться, кому он достанется. В конце концов значком завладел Джерри – по праву сильного. У меня не хватило духу решить дело иначе. Дэвид надулся, но, как ни странно, спор его отвлек и, к величайшему моему облегчению, слезы у него высохли. Он вынашивал месть. Через несколько секунд, когда Джерри прикалывал значок к майке, он толкнул его под руку, чтобы тот укололся булавкой. Выступила капелька крови. Джерри сжал зубы, Дэвид улыбнулся. Око за око, зуб за зуб. Джерри не возражал: такова жизнь. Я провел рукой по волосам; я вдруг понял, что происходит на этой земле. Просто значков не хватает на всех.

9 час. 58 мин

В конце концов я снова встретился с Троем Дэвисом: серый твидовый костюм, серое пальто, серая сумка. Как все утописты, Трой абсолютно не гонится за модой; он живет в грядущих десятилетиях. Когда Ленин ел бесплатный хлеб в «Клозери-де-Лила», он тоже был похож на счетовода. Мы сидим в «Лайф-кафе», перед нами сандвичи, на полу плитка, вокруг в основном студенты, стайки жизнерадостных девиц и пошловатые картины на стенах. Трой на два года старше меня. Он окончил Гарвард, как мой отец, только учился на физическом факультете.

– Я абсолютно дохлый, но дело движется: Рабочий комитет за Всемирный парламент получил поддержку Эдгара Морена, Жака Делора, Сони Ганди, Фелипе Гонсалеса, Нельсона Манделы, Шимона Переса, Даниэль Миттеран, Хавьера Переса де Куэльяра, Леа Рабин, Мишеля Рокара, Раймона Барра, Амартии Сен (нобелевского лауреата по экономике 1998 года), Алехандро Толедо (президента Перу), мима Марсо, аббата Пьера…

– Шикарно, просто список приглашенных на коктейль у Арно Лагардера.

– Да, может, и ты хочешь числиться в моем комитете поддержки, чтобы тебя приглашали?

– Мне для этого не нужен твой комитет, достаточно публиковать бестселлеры в одном из его филиалов. Конкретно, объясни мне, как создание новых институтов может ускорить, например, введение «налога Тобина» или списание долгов стран третьего мира?

– У нового, демократического мирового порядка хватит политического веса, чтобы проводить такого рода законы. Или чтобы установить тарифы за выброс углекислого газа или продажу оружия, или чтобы создать Всемирное агентство по окружающей среде. Проблема нашего времени в том, что в экономике глобализм уже есть, а в политике еще нет. Нужна революция, чтобы принять новые законы. Люди забыли, что революции 1776 и 1789 годов были связаны с налоговыми бунтами.

– И ты искренне веришь, что доживешь до подобных вещей?

– История движется скачками (последний по времени пример – крах коммунизма). А потом, есть Международный уголовный трибунал: существование мирового гражданства впервые признано на уровне закона. Если вести умную кампанию, чтобы люди прониклись идеей, Всемирный парламент можно создать лет за десять.

– И где он будет находиться, твой Парламент? Опять в Соединенных Штатах, как ООН?

– Нет, на искусственном острове, который будет постоянно двигаться вокруг пяти континентов. Великая задача для всех судоверфей мира.

– Знаешь, что мне в тебе нравится? Что у тебя не все дома. А роман? Ты считаешь, роман может помочь?

– Да, только если не ты его напишешь! Сотни тысяч молодых людей выходят сегодня на демонстрации из чистого идеализма, никто даже не предложит им связного плана действий. Завтра, когда они узнают об этой мирной идее федерации, их будут миллионы. Всемирная демонстрация против войны в Ираке 15 февраля 2003 года собрала десять миллионов человек на всей Земле. 15 февраля – не менее важная дата, чем 11 Сентября: первая великая всепланетная демонстрация. Мир демонстрирует!

– А ты не думаешь, что уже слишком поздно, что мы переживаем апокалипсис, что цинизм всегда одолеет утопию? Что пускай себе Джимми Картер занимается миром во всем мире?

– Так или иначе, даже и из цинизма, все равно придется принимать решение и создавать единый нетоталитарный мировой порядок. Проблему голода в мире можно решить меньше чем за пять лет, но она не решается, потому что у всех свои интересы и они друг друга блокируют. А потом придет время водяных войн… Решение должны принимать все земляне, а не кучка политиков, продавшихся торговым и энергетическим компаниям. В общем, если называть вещи своими именами, то на данный момент мы живем под игом мировой диктатуры.

– «Мировой диктатуры»? Ну ты хватил! В развитых-то странах люди все-таки свободны, или как?

– Это не я сказал, это Камю.

– Ну конечно, если это Камю, тогда другое дело… ОК. Напомни мне, когда в следующий раз приедешь в Париж, чтобы я тебя сводил к дому 56 по улице Жакоб. Там-то все и началось: рождение нации, как говорил Гриффит.

– Перестань, пожалуйста, нести ахинею, да еще с набитым ртом. Это началось гораздо раньше, еще во времена шумеров. До 5000 года до Рождества Христова люди жили в раю. Государств не существовало. Это несколько шумерских царей придумали войны и националистический абсолютизм. А знаешь, где все это было? В Ираке! Эта свара идет со времен Шумерского царства. И теперь Буш обращается с Саддамом Хусейном как какой-нибудь месопотамский царек!

– Не надо так уж ругать шумеров. Они, помимо прочего, еще и письменность придумали. Кабы не шумеры, торчать бы мне на телевидении!

«Лайф-кафе» не зря так называется; здесь царит интеллигентный гомон, от которого так и хочется переделать мир в компании девиц с промытыми волосами и с именем Сэнди.

– Скажи, Трой, как ты собираешься назвать свой идеал? Ты же знаешь, обязательно нужен какой-нибудь «изм», иначе твоя утопия будет выглядеть несерьезно. Предлагаю: «Иноглобализм». Чтобы отдать должное глобализму. Или «Интернационализм». Нет, чересчур несет коммуняками… «Многополярность»? «Космополитизм»? Нет, это все слишком капиталистическое…

– Слушай, я пока не думал, но по-моему, это вопрос второстепенный…

– Да нет! Вовсе нет, это самое главное – найти название, от которого хочется встать в ряды. «Универсализм»? Нет, смахивает на «Вивенди Юниверсал». Нашел: «Планетаризм». Вот. Мы – планетаристы.

– Смахивает на секту самоубийц.

– Ну и что, тем хуже! Ты же Шарль Фурье новой эпохи! Ты наш гуру, тринадцатый апостол! О святой Трой, вежды нам открой!

– Фредерик!

– Yes?

– Это твоя которая рюмка?

– О, да все в порядке, ты что думаешь, Карл Маркс пил одну воду? Мы дурачились, мы несли бред, и все равно – хорошо во что-то верить!

9 час. 59 мин

Земля снова содрогнулась.

– А это что за взрыв?

– Вторая башня рухнула, – говорит кто-то из тех, кто дышал у окна.

Дымовая завеса настолько плотная, что невозможно понять, где пожар, а где пыль. Здание, атакованное после нас, обрушилось первым.

Лучше не пытаться понять, но все понятно и так: это значит, что наша башня обвалится с минуты на минуту.

– Let us pray.[122] Господи, молю Тебя, хоть в Тебя и не верю. Прими нас к себе, несмотря на наш оппортунизм.

Шума от падения соседней башни было не больше, чем от разломанной пригоршни спагетти. Наверно, такой же звук бывает от горного обвала. Сухой треск. Массовое убийство не грохочет, как гром, массовое убийство хрустит, словно надкушенное печенье. Или короткий водопад, только вместо воды – бетон.

В какой-то момент Джерри повернулся к автомату с водой, – из него неслось странное клокотание. В прозрачной бутыли возникали и лопались пузыри. Вода внутри закипала.

10 час. 00 мин

Нижний Манхэттен без обеих башен – это другой город; тридцать семь лет скрылись в дыму. Нью-Йорк, подправленный пламенем. Именно в такой гавани высадился Лафайетт.

Нижний Манхэттен – единственная часть города, где отсутствуют номера домов и где можно заблудиться, начать ходить по кругу; деловой центр на Манхэттене больше всего похож на какой-нибудь бардачный европейский город. В десять утра я иду по Уолл-стрит, «Улице денежной Стены». Ее так назвали, потому что здесь высилась крепостная стена, защищавшая город от индейцев. Сегодня надо было бы добавить в стену кирпичей, как в песне «Пинк Флойд». В Израиле сейчас строят стену вроде Берлинской. Скоро придется нам говорить не «Wall Street», a «Wall City», «Wall Countries», «Wall World».

На этом самом месте высились до небес две башни; но прежде здесь была бревенчатая изгородь, защищавшая наших голландских предков от алгонкуинов, медведей и волков. Изгородь построили в 1653 году, и местные жители регулярно разносили ее по бревнышку: доски и колья шли на обогрев, ими укрепляли островерхие дома, крытые глазурованной черепицей. Под моими ногами, в Новом Амстердаме, Всемирный торговый центр воссоединился с руинами колониальных построек, кувшинами для вина, кирпичами, стеклом и гвоздями былых веков, с полями пшеницы, овса и табака, с останками свиней, бродивших по мрачным улочкам трущоб, с костями баранов и людей, пришедших на эту землю с другого конца мира. Когда-то очень-очень давно на том месте, где высился Всемирный торговый центр, индейцы выращивали рожь.

10 час. 01 мин

Спасатели так и не добрались до нас. Вы не видели нас по телевизору. Никто не фотографировал наши лица. Все, что вы знаете о нас, – это растрепанные фигуры, карабкающиеся по фасаду, тела, бросающиеся в пустоту, руки, машущие белыми тряпками в эфире, словно обрывками облаков. Оглушительный звук падающих тел в документальном фильме братьев Ноде. Единственная лента о трагедии – произведение двух французов.

Но они не показали падающие человеческие куски, фонтаны крови, сплавленные воедино сталь, пластик и плоть. Вы не ощущали запаха горящих проводов, запаха короткого замыкания в 100 000 вольт. Вы не слышали звериных криков – таких, словно режут свиней, словно живьем разделывают телят, только это были не телята, а человеческие тела, способные умолять.

Что? Стыдливость? Не стоило шокировать детей? Не стоило превращать в сенсацию наши растерзанные трупы? Слишком отвратительно и жестоко по отношению к семьям погибших? Когда бойню учиняют за границей, вы не работаете в белых перчатках. Вы торгуете фотографиями, снимая все авиакатастрофы – все, кроме тех, что случились в Нью-Йорке. Пресловутое «уважение к семьям погибших» обычно не слишком мешает журналистам, особенно американским. Что? В нашей мясной лавке, торгующей человечиной, слишком грязно? Но эта мерзость реальна, и отказываться на нее смотреть еще более мерзко. Почему вам ни разу не показали наши раздробленные руки и ноги, наши разорванные туловища, наши вываленные внутренности? Почему скрывали мертвых? Это не профессиональная этика, это самоцензура, или даже просто цензура. Не прошло и пяти минут, как первый самолет врезался в нашу башню, а трагедия уже стала ставкой в информационной войне. Тогда патриотизм? Безусловно. Именно националистический рефлекс заставлял американскую прессу надувать щеки, прятать наши муки, вырезать съемки падающих людей, фотографии обожженных и «фрагментов» тел. Это был стихийный заговор молчания, беспрецедентный со времен первой войны в Заливе, блэк-аут в массмедиа. Я отнюдь не уверен, что все жертвы согласились бы вот так взять и исчезнуть. Лично я бы хотел, чтобы нас показали всему миру. Чтобы люди осмелились смотреть на нас: ведь заставляют же они себя не закрывать глаза на «Ночи в тумане»! Но война уже началась, а в военное время всегда скрывают урон, нанесенный противником. Надо делать хорошую мину, без этого нет пропаганды. За погибших выплатили огромные суммы. Мэри теперь богата – со всеми моими страховками, фондами содействия, государственными компенсациями, наследством мальчиков. Кэндейси не получит ничего, Кэндейси придется еще много раз рекламировать нижнее белье. Вот так и была осуществлена одна из величайших за послевоенные годы операций по массовой ауди-, видеодезинформации. Спрячьте кровь, я не смогу на нее смотреть. Когда билдинг рухнет, картинку будут повторять снова и снова. Только не показывайте то, что внутри: наши тела.

10 час. 02 мин

Воздушные пираты жили себе со всеми удобствами на маленьких морских курортах во Флориде, среди пляжей и гипермаркетов. Кто бы мне объяснил эту загадку. И все-таки я надеюсь, что когда-нибудь мне объяснят, каким образом пятнадцать молодых арабов, дипломированных, европеизированных, в костюмах-тройках, пятнадцать парней, переселивших свои семьи в Германию, а потом в Америку, пивших вино, не отлипавших от телевизора, водивших машину, обучавшихся на авиатренажерах, объедавшихся в «Пицце-Хат», захаживавших к девкам и в секс-шопы, – каким образом вот такие люди оказались способны зарезать стюардесс пластмассовым ножом (надо одной рукой держать девицу, стюардессы ведь отбиваются и пронзительно кричат, надо очень сильно нажать лезвием на сонную артерию и дыхательное горло, и надсечь кожу, и перерезать жилы, отовсюду хлещет кровь, она вырывается, бьет каблуками в мошонку, а локтями в солнечное сплетение… нет, это совсем непросто), каким образом эти типы сумели справиться с рычагами четырех «боингов», чтобы разнести их к чертовой матери о небоскребы во имя Аллаха. Аллах, конечно, велик, но все же… Клод Ланзманн говорит, что Шоа – это тайна; 11 Сентября тоже тайна. Они что, были под кайфом, а если да, то под каким? Кокаин, амфетамины, алкоголь, гашиш, эритропоэтин, еще какая дурь? Может, им обещали что-то другое, а не только тысячи девственных поблядушек в раю? Подкинуть деньжат их наследникам? А впрочем, еще неизвестно, сколько из коммандос были в курсе того, что эта операция – самоубийство…

Когда я был маленький, Жак Мартен вел на «Антенн-2» передачу под названием «Очевидное – невероятное»; она шла как раз перед «Школой фанатов». Он взывал к пенсионерам, которых привозили на автокаре в «Театр де л'Ампир»:

– Невероятно, но…

И они хором подхватывали:

– …ОЧЕВИДНО!

Думаю, он бы мог посвятить специальную передачу Одиннадцатому сентября. Это событие было непредсказуемо, потому что невозможно. Оно в буквальном смысле непостижимо, то есть превосходит человеческое понимание. Кто эти люди, способные совершить такое? Кто такие Мохамед Атта, Абдулазиз аль-Омари, Марван аль-Шеххи и их товарищи?

Кто они такие (поставить любой знак в соответствующей клеточке):

Чернозадые арабские фанатики?…ʽ

Психопаты?…ʽ

Неофашисты?…ʽ

Святые в тюрбанах?…ʽ

Идиоты, зомбированные миллиардером, бывшим агентом ЦРУ?…ʽ

Герои угнетенного третьего мира?…ʽ

Отмороженные постпанки, любители дистроя, вконец очумевшие от дури?…ʽ

Бедуины, по которым напалм плачет?…ʽ

Депрессивные нигилисты?…ʽ

Воинствующие антиглобалисты?…ʽ

Камикадзе (а теперь все вместе!), невероятные но… ОЧЕВИДНЫЕ?…ʽ

10 час. 03 мин

Я совершил две ошибки:

1. Заимел детей.

2. Повел их сюда завтракать.

Я начинаю иначе смотреть на вещи. Не как на совершающиеся сейчас события, а как на воспоминания. Странное чувство – видеть все издалека, с расстояния неминуемой гибели. Насколько прекраснее становится мир, когда вас в нем почти уже нет! Я знаю, что буду помнить об этом, даже когда у меня больше не будет памяти. Потому что после нашей смерти другие будут помнить за нас.

10 час. 04 мин

«Killer-cloud» – вихрь строительного мусора, тридцатиметровых стальных балок (словно падающие с неба железнодорожные рельсы), острых осколков стекла в 10 квадратных метров (словно гигантские бритвенные лезвия) – облако-убийца неслось, словно прилив, со скоростью 80 километров в час по узким улочкам, по Фултон-стрит; и опять-таки эта картина списана с фильмов-катастроф: мы видели то же самое и на том же самом месте в «Капле», в «Годзилле», в «Дне независимости», в «Армагеддоне», в «Крепком орешке-2» и в «Столкновении с бездной» – в то утро реальность всего лишь подражала спецэффектам. Некоторые очевидцы даже не пытались укрыться – настолько сильно было впечатление дежа-вю. Быть может, кто-то из них погиб только потому, что помнил: в последний раз, когда показывали то же самое, он жевал попкорн, а через час, живой и невредимый, выходил из кинозала.

10 час. 05 мин

Телефон зазвонил в последний раз. Это была плачущая Мэри. Я не пытался ее успокоить.

– We're not going to make it out. Pray for us.[123]

– Ты не мог спуститься по лестнице?

– Тут нет ни выходов, ни спасателей. Пожалуйста, верь мне, не задавай вопросов, клянусь, я сделал все что мог. Продолжай звонить 911. Скажи, пусть откроют выход на крышу.

– ПОДОЖДИ! Не отключайся! УМОЛЯЮ ТЕБЯ!

Связь прервалась. Здание ревело, как раненый динозавр, как Кинг-Конг в конце фильма. Я со смехом выбросил в окно пачки долларов. Одни сотенные купюры. Там, наверное, было тысяч пять-шесть баксов, они разлетелись по ветру. И все хохотали: исступленный, безумный, расслабляющий смех, начавшись с меня, лавиной пронесся по последнему этажу стеклянной тюрьмы.

10 час. 06 мин

На следующий день после терактов в мегаполисе повсюду расцвели американские флаги. Спустя год они завяли. Иссяк поток национализма? Нет: вернулся страх, не стоит привлекать внимание вероятного противника. Слишком у многих аллергия на звездно-полосатое полотнище, не надо дразнить их понапрасну. Соединенные Штаты продолжают нести 40 % мировых военных расходов. Я уже несколько дней пытаюсь понять, что изменилось в атмосфере Нью-Йорка. И только что понял: Америка открыла для себя сомнение. Они не знали Рене Декарта. Фрейд стал для них чумой, но райская страна моих родителей не имела опыта Сомнения. А вот теперь, куда ни глянь, я вижу лишь Сомнение, закрадывающееся в идеал США. И не только у людей. Машины сомневаются. Супермаркеты сомневаются. Паркинги ни в чем не уверены. Бездействующие церкви, превращенные в дискотеки, силятся понять, что же они такое. Пробки на дорогах уже не уверены в своей необходимости. Шикарные магазины вопрошают, стоит ли все это труда. Красные огни светофоров горят недолго. Рекламные афиши стыдятся. Самолеты страшатся внушать страх. Здания предпочитают ничего не знать. Америка вступила в эру Рене Декарта.

10 час. 07 мин

Женщины победили: теперь никто не хочет стареть вместе с ними.

Я возбуждал себя так, что в конце концов у меня стояло при виде пачки прокладок. Я был сорокалетний жеребец. Я наслаждался в режиме нон-стоп. Я думал, что это свобода, но это было одиночество. Я отказался от любви. Я сделал выбор и предпочел удовольствие счастью. Семейные пары вгоняли меня в тоску. Я считал всех женатых мужчин кастрированными пленниками. Я думал: ты не мужчина, если не заваливаешь каждый день новую женщину.

Я был не способен жить для кого-то, кроме себя самого.

10 час. 08 мин

11 сентября 2001 года одна из забегаловок «Бургер кинг» превратилась в морг. Магазин «Брук бразерс» казался выбеленным известкой. На Втором пирсе высились две гигантские афиши фирмы Apple со слоганом «Think different»[124] и фотографией Франклина и Элеоноры Рузвельт. (Рузвельт был президентом Соединенных Штатов во времена Пёрл-Харбора, но это просто совпадение.) На Уэст-стрит куски тел прикрыли простынями, но земля все равно была усеяна частицами живой плоти. Шасси «боинга», застрявшее в куске фасада Всемирного торгового центра, расплющило несколько машин. Назойливый запах, смесь расплавленных компьютеров и горелого мяса, чувствовался даже на Таймс-Сквер. «Я видел целое сердце, прилепившееся к окну. Площадь была усеяна руками, ногами, внутренностями, половинками тел, человеческими органами. Я все время думал: это неправда, это кино. Это не могло быть правдой. Я не хотел этого видеть». (Свидетельство Медхи Дадгарьяна, выбравшегося с 72-го этажа.) Начиная с 14-й улицы шли сплошные завалы. На всем юге Манхэттена не было ни электричества, ни газа. У подножия башен-близнецов нашли разбитые скульптуры Родена, бронзовые тела валялись вперемешку с растерзанными человеческими телами. Под обломками, в куртках раздавленных пожарных, звенели сотни телефонов. Под Граунд Зеро – темная станция метро, потолок разворочен обломками, перекрученные балки, бетонная крошка. Газетный киоск покрыт тонкой белой пылью, горелые провода болтаются над журналами и шоколадными батончиками. Через всю Плазу по диагонали идет ров, разлетевшиеся колонны башен похожи на ветви дерева, сломанные ураганом. Жители Нью-Йорка всех возрастов, вероисповеданий, рас, общественных слоев терпеливо стояли в очередях по четыре квартала длиной, только чтобы записаться на сдачу крови.

Земли не видно под обломками и мусором, словно в бальной зале после праздника. Нужно убрать, но непонятно, с чего начинать. Осознав необъятность задачи, мы вздыхаем – и вытряхиваем пепельницу; шампанское больше не искрится. Окна мира непрозрачны, глаза ослепли. Весело могло быть раньше, когда сама ночь смеялась. Теперь все улицы холодны, а все люди спешат. Они бегут, потому что боятся остановиться. Они уже не помнят, зачем им так надо разбогатеть. Между башнями скользит машина, как игрушка на батарейках. На улице все мы делаем вид, будто и не были тяжело ранены. Все выздоравливают.

С этого места мы вторгаемся в то, о чем нельзя говорить, что нельзя рассказать. Приносим наши извинения за множество недомолвок. Я опустил невыносимые описания. Не из стыдливости и не из уважения к погибшим, потому что считаю, что описать их медленную агонию, их крестный путь – тоже знак уважения. Я опустил их, потому что считаю: заставить вас вообразить то, через что они прошли, еще более жестоко.

10 час. 09 мин

О, как бы я хотел, чтобы сейчас было вчера. Вернуться в накануне. «О, я верю во вчера», как поют «Битлз».

Вертолеты летали мимо нас и смотрели, как мы умираем. (Абзац опущен.)

– Все, что я могу теперь сделать, это молить Бога, чтобы такое никогда больше не повторилось.

Когда вы родились, я плакал от счастья, глядя на вас.

– Папа, – говорит Дэвид, он очень бледен, – у меня живот болит, ты не можешь позвать доктора?

– Не волнуйся, дорогой, он сейчас придет.

Живот у него обожжен на 40 %.

– Я хочу спать… Можно мне баиньки?

– НЕТ! Дэвид, слушай меня внимательно. Главное, не закрывай глаза.

– Я сейчас немножко посплю.

– Нет! Дэвид! Послушай папу! Дэвид?

– Ты просто разбуди меня, когда галактика будет спасена.

10 час. 10 мин

«Windows on the World» был шикарной газовой камерой. Его клиентов удушили газом, а потом сожгли и превратили в пепел, как в Освенциме. Они достойны той же памяти. (Страница опущена.)

10 час. 11 мин

Смерть Дэвида Йорстона (1994–2001)

Он в вечности останется ребенком.

Эдгар По

10 час. 12 мин

И вот тут-то я извлекаю на свет божий очередную свою знаменитую СНООТ (спонтанные но не обязательно оригинальные теории). Ненависть, которую внушает Америка, сродни любви. Если кто-то настолько вас ненавидит и хочет, чтобы и вы его ненавидели, значит, этот кто-то добивается вашего внимания. Значит, этот кто-то бессознательно любит вас. Бен Ладен, сам того не зная, обожает Америку и хочет, чтобы она любила его. Он бы не тратил столько сил, если бы не хотел, чтобы Америка постоянно думала о нем.

Кто безумец? Кто святой? Наш Бог – распятый. Мы поклоняемся бородачу в набедренной повязке, претерпевшему крестную муку. Пора основать новую религию, символом которой будут две горящие башни. Выстроим церкви в форме двух параллелепипедов, и пускай в момент причастия в них врезаются две телеуправляемые модели самолетов. И когда самолеты протаранят башни, присутствующих попросят преклонить колена.

10 час. 13 мин

Либерализм не имеет ничего общего с моралью. Девиз Франции «Свобода, Равенство, Братство» должен был бы стать девизом всего мира. Проблема в том, что этот человеческий идеал – бесчеловечная ложь.

Запад орет, что нужно быть свободным! Свободным! Кричать о том, что ты свободен, хвастать этим. Умирать, защищая свободу. Отлично. Но когда я свободен, я не счастлив. Напрасно я верчу эту проблему и так и эдак: теперь, когда назад уже не вернуться, мне приходится это признать, несмотря на всю свою техасскую упертость. Я предпочитаю свободе Мэри в машине моего отца, ее тонкие пальцы с длинными ногтями, и запах цветов повсюду, и темные круги у нее под глазами. Мы встречались урывками до самого последнего момента. Я предпочитаю рождение Джерри: осклизлая, раздутая синюшная голова, о боже, теперь всю жизнь возиться с этой пакостью, а потом он вдруг открыл глаза и улыбнулся. Я предпочитаю покрепче прижаться к Кэндейси, чтобы забыть ужас от того, что я – это я.

Я не был счастлив, когда был свободен.

10 час. 14 мин

I'm on a plane

I can't complain.[125]

«Nirvana»

Альбер Тибоде в своей «Истории французской литературы» 1936 года пишет, что поколение – это возрастной класс, переживший в двадцать лет некое историческое событие, от которого так и не сможет оправиться и которое навсегда оставит на нем свою печать. В его случае (Тибоде родился в 1874 году) это было дело Дрейфуса. Для следующих поколений были две мировые войны, война в Алжире, потом май 68-го. Поколение моих родителей несло неизгладимую печать 1968 года. Их общество изменилось полностью: возникли иные ценности, иные нравы. Все перестало быть как прежде: манера одеваться, жаргон, привычки, воспитание. Все, чему их учили, оказалось бесполезным. В 1968-м мои родители словно заново родились, отсюда и их неизбежный развод. У них больше не осталось ориентиров, их родители оказались за бортом, они перестали понимать их веру, не знали, о чем с ними говорить. Как можно оставаться вместе с кем бы то ни было, когда вокруг все взрывается? Для моего поколения таким событием стал 1989-й: мне было 25 лет, и падение Берлинской стены прозвучало похоронным звоном по идеологиям. Родилась безудержная надежда: либерализм вот-вот распространится по всей планете! Я тогда начинал работать в рекламе, боевом отряде капитализма. Я оттуда ушел, но это другая история, ее я уже рассказывал. Как и все писатели моего поколения, я всегда буду нести на себе печать 80-х с их поклонением деньгам, гламурным гипнозом и наглостью яппи, с их синтетической музыкой и стильной мебелью, дефиле высокой моды и демократизацией порно, любовью к дискотекам и поэзией аэропортов. Да, это так: мое поколение – это поколение Франсуа Миттерана и еженедельника «Глоб», поколение, на глазах которого левые стали реалистами, отказались от утопий. Мое поколение ненавидит Май 68 года, потому что любое поколение считает своим долгом уничтожить предыдущее. Мое поколение навсегда травмировано скорбью по коммунизму, фотомоделями и кокаином. Следующему поколению, тому, что родилось в 80-х, тому, что уничтожит мое, было 20 лет 11 сентября 2001 года. В его глазах я – живое воплощение светской легковесности, внедренческого противоречия, продажных СМИ и надменного пустозвонства. Мне не дает покоя вопрос: как оно будет жить после Всемирного торгового центра, сумеет ли повзрослеть на дымящихся развалинах материального комфорта? Что оно выстроит на месте Всемирного торгового центра? Из чего будут сотканы его мечты, кроме расплавленной стали и обугленных внутренностей? Как и что можно созидать на обломках моего поколения, на крушении 70-х и провале 80-х, на крахе общества торговых марок? Что увидит оно из своего Окна в мир? И точно ли религия комфорта, потребления, а значит, денег как единственного упования, – точно ли эта утопия умерла в Нью-Йорке в 2001 году? Наше будущее исчезло. Наше будущее – это прошлое.

10 час. 15 мин

– Покажи мне грудь, – говорит брюнет от Кеннета Коула.

Оба трейдера находятся в конференц-зале, они знают, что это конец, они стоят по пояс в воде, но тонут в дыму. Вокруг перевернутые кресла и фиолетовые трупы, трупы их задохнувшихся коллег и начальников.

– Я своей мохнатке сделала лазерную эпиляцию, специально для тебя, – говорит блондинка от Ральфа Лорена.

– Ну так отсоси у меня в последний раз, – говорит брюнет от Кеннета Коула.

– Я тебя проглочу, я хочу чувствовать твои жгучие струи у себя на гландах, – говорит блондинка от Ральфа Лорена.

– Высуни язык получше, чтобы я чувствовал твой пирсинг на головке, – говорит брюнет от Кеннета Коула.

Они забрались на стол для заседаний, овальный эбеновый стол в восемь метров длиной. Он спустил брюки, она сбросила блузку. Кожа у обоих загорелая, из солярия; несмотря на запах смерти и чудовищную жару, вид у них очень сексапильный.

– Чувствуешь мои три пальца в заднице? – говорит блондинка от Ральфа Лорена.

– Задери юбку, насади свой анус мне на член, да поглубже, – говорит брюнет от Кеннета Коула.

– Закрути мне соски, раздави мне груди, – говорит блондинка от Ральфа Лорена.

– Любишь, когда я щиплю тебе клитор, грязная шлюха? – говорит брюнет от Кеннета Коула.

– Ради тебя я бы переспала с целым полком, – говорит блондинка от Ральфа Лорена. – Я была твоя, чтобы ты отдавал меня другим.

– О yeah, я бы велел тебя связать и пороть первым встречным, я бы отодрал твою младшую сестренку у тебя на глазах, потаскуха, – говорит брюнет от Кеннета Коула.

– Ммм fuck me deep,[126] как бы я хотела, чтобы твой отец надраил мне передок, – говорит блондинка от Ральфа Лорена.

Вокруг ничего не было видно, факсы закипали, пол плавился, в воде плавал держатель для бумаг, среди дня настала ночь, и горящие «Макинтоши» показывали тысячу градусов по Фаренгейту.

– Сейчас залью тебе задницу кипятком, – говорит брюнет от Кеннета Коула.

– Ооооа, я тоже кончаю. Потом я ХОЧУ тебя отсосать, – говорит блондинка от Ральфа Лорена.

– Не спеши, я хочу сперва залезть по локоть в твою текущую п…ду, – говорит брюнет от Кеннета Коула. – Я хочу, чтобы тебе было больно, когда я кончу. Высуни язык, я кончу на него.

– Плюнь мне в рот, искусай меня, вырви мне волосы, оторви мне ноги, ОООо I'm comiiiing, I feel your cock in my ass,[127] – говорит блондинка от Ральфа Лорена.

– Я тебя замучаю до смерти, я тебя убью, я распорю тебе живот и буду целовать твои внутренности, разорву вагину и войду внутрь целиком, всем телом, умру там же, где родился, ОООо, чувствуешь, любовь моя, я иду, ОООо, как долго… – говорит брюнет от Кеннета Коула.

Они кричат вместе. Их поцелуй полон спермы. Они любят друг друга, хотя вокруг все рушится, как в «Поруганной чести Катарины Блюм».

– Я умерла от удовольствия, – говорит блондинка от Ральфа Лорена. – Я умерла, любя тебя.

– Смерть лучше виагры, – говорит брюнет от Кеннета Коула. – Ты была смыслом моей жизни, теперь ты смысл моей смерти.

В раю не было тысячи девственниц. В раю были они двое. Гореть можно не только в аду.

10 час. 16 мин

Во Франции только что перевели записные книжки Фрэнсиса Скотта Фицджеральда. И там я выяснил, что «Великий Гэтсби» должен был называться иначе: В ГРУДАХ ПЕПЛА И МИЛЛИОНЕРОВ.

Я боюсь смерти. И горжусь своей трусостью. Полное отсутствие физической храбрости заставляет меня жить под постоянной защитой полиции и закона. Именно полное отсутствие физической храбрости и отличает меня от животного.

Быть мертвецом в будущем легко. Труднее быть мертвецом в настоящем. Нужно жить, покуда жизнь не кончится. Говорить спасибо, все время помня, что по-английски «mercy» значит «милосердие». Нет времени на соборование, нет времени обдумать блестящую эпитафию или шикарную остроту, чтобы испустить ее вместе с последним вздохом, – для будущего. Когда смерть наступает внезапно, есть ли у нее будущее?

10 час. 17 мин

Клал бы я с прибором на ваше сострадание. Иудеохристианских демократов можно размазать в два счета именно потому, что они сострадательны. Ровно это и хотели доказать воздушные мясники. Отныне у нежных, милосердных либералов-иудеохристиан никто не может чувствовать себя в безопасности. Они хотели, чтобы эти славные баловни судьбы почувствовали, что такое Ненавидеть. Как татуировка на пальцах у Митчема в «Ночи охотника»: LOVE НАТЕ. Ненависть – это любовь.

Иисус подставлял вторую щеку, согласен, Иисус не любил насилие. Но в нем была ненависть, пускай он отрицал это, пускай не высказывал ее, она все равно жила в нем, неумолимая жажда справедливости. А на кресте он поносил весь свет и отрекался от отца. Плевать ему было на сострадание – Иисусу на кресте.

10 час. 18 мин

Вдали от тебя сердце мое разбилось, словно окно.

Дизайн-отель «Мёрсер», оформленный французом (Кристианом Льегром), находится в даунтауне, в Сохо, в нескольких кварталах от Всемирного торгового центра, просто я опоздал приехать ровно на год. Новый мэр Нью-Йорка, Майкл Блумберг – которого, как Сильвио Берлускони в Италии, избрали за то, что он – телемагнат, – поставил перед собой две цели: изничтожить всех курильщиков и шум. Его предшественнику удалось выселить проституток с 42-й улицы и бомжей из Виллиджа. Скоро Готхэм Сити станет просто очень большим и чистеньким торговым центром. Остров «Trade center». Курить запрещено – и в барах, и в ресторанах, даже в ночных заведениях. Кое-где запрещено даже танцевать! Вавилонские прожигатели жизни – жалкое меньшинство, вымирающий вид. Навязчивая идея покоя и чистоты кажется бессознательным ответом на заповеди чистоты и добродетели фанатиков-исламистов, этих бородатых тартюфов. Она выдает тревогу метрополии, оказавшейся под угрозой. Когда демократия в опасности, Манхэттен становится… Швейцарией.

Я больше не выхожу из «Мёрсера». Я живу здесь затворником, как Полнарёфф в «Руаяль Монсо». Завтракаю и обедаю в гостиничном ресторане на первом этаже. В 10.18 вечера спускаюсь выпить свою водку с черносмородиновым сиропом в «Сабмёрсер», гостиничный бар. Я живу совершенно один в самом модном здании Нью-Йорка, словно в семейном пансионате в Тоскане. Портье и администраторша одаряют меня жалостливыми улыбками и думают, хватит ли у меланхоличного клиента-француза денег оплатить счет, когда он будет съезжать. Знаменитости, захаживающие в гостиничный бар (Бенисио дель Торо, Аманда де Кадене, Гийом Кане, Тьерри Клеменюк), недоумевают, отчего этот бородатый мужик, напевая в одиночестве песни Кэта Стивенса, записывает малейшие их жесты в маленький черный блокнот. Я методично напиваюсь, валяясь на стильной софе, ни с кем не говорю, часто плачу и думаю о тебе, жалею о тебе.

10 час. 19 мин

Они хотят, чтобы мы чувствовали себя виноватыми. Но виноватыми в чем? Я не отвечаю за то, что сделала моя страна, чтобы стать великой. Ни за рабство негров, ни за геноцид индейцев, ни за дикий либерализм – это же не я, парни, я пришел гораздо позже! Все, что я сделал, – это родился здесь, у Хозяев, но я-то не хозяин. Все, чем я управляю, – это мое агентство по торговле недвижимостью. Конечно, я продавал квартиры дороже, чем они того стоили. Не могу не признать: все торговцы недвижимостью – мошенники; они продают вам нечто такое, чем вы никогда не будете владеть. Вы что, не понимаете, что на земле вам ничто не принадлежит? Что все мы в этом мире – квартиросъемщики? Я торговал воздухом, временными квадратными метрами, за которые людям потом приходилось горбатиться всю жизнь. Задолженность среднего американца достигает 110 % от годового дохода: мировой рекорд! Самое смешное – это молодежь: счастливы, что не надо больше платить за жилье, и при этом будут каждый месяц на протяжении тридцати лет погашать кредит. И где разница? Агент по торговле недвижимостью – это человек, заставляющий других работать, чтобы оплатить то, что принадлежит им только по найму, ибо собственник жилья – это всего лишь пленный квартиросъемщик, должник, который не может переехать в другое место.

ОК, я не агнец, но я и не преступник! Я не заслужил смертной казни. Вряд ли я воплощение Добра, но я никому не хотел Зла. Я грешил, я изменял Мэри, я развелся, сбежал от Джерри и Дэвида, согласен, я далек от совершенства, но когда же за это сжигали живьем? Что я могу поделать, если гватемальские дети работают вместо меня по пятнадцать часов в сутки за нищенскую зарплату? А когда были Хиросима и Нагасаки, я еще вообще не родился на свет, for God's sake! Блин, какое я имею отношение к тому, что происходит в лагерях палестинских беженцев, ко всем этим смуглолицым парням, которые забрасывают танки камнями и с утра до вечера взрывают себя в автобусах, вместо того чтобы ходить на службу, как все люди? Какого хрена, ведь это все далеко и совершенно непонятно. Лохматые бородачи, поедающие песок, сидящие на корточках в своих вьетнамках, с автоматом в руке, и выкрикивающие непонятные, но полные ненависти лозунги. В этих странах слишком много пыли, к тому же они дохнут от жары, конечно, раздражает, когда так жарко, а ты глотаешь насекомых на завтрак и умираешь от жажды, в конце концов либо ты отдыхаешь, либо бьешь кому-нибудь морду, как все.

Кто нанес удар? Арафат? Унабомбер? Ты скажешь, какая тебе разница, кто тебя убил – бен Ладен или Тимоти Маквей, «Аль-Каида» или ку-клукс-клан? Frankly, my dear, I don't give a Saddam![128] Насилие в природе человека. В принципе культура, религия, общество, цивилизация призваны обуздывать его. Но только в принципе. Сжальтесь над нами. Oh Lord, пожалейте Джерри, Дэвида и Картью Йорстона из Остина, штат Техас. Have mercy on us.[129] А по-арабски, как будет «mercy» по-арабски?

10 час. 20 мин

Гавань – спасительное прибежище для душ, уставших от схваток с жизнью. Необъятный простор неба, подвижные контуры облаков, переменчивые краски моря, вспышки сигнальных огней на маяках словно в единой необыкновенно ясной призме образуют зрелище, которое радует взгляд и никогда не утомляет. Стройные очертания кораблей с полной оснасткой, чуть покачивающиеся на морской зыби, пробуждают в душе стремление к ритму и красоте. И еще, помимо всего этого, существует особый вид таинственного и утонченного наслаждения для того, у кого не осталось больше ни любопытства, ни честолюбия, – лежа на террасе или облокотившись на каменную ограду набережной, наблюдать за суетой тех, кто отплывает или возвращается, кто еще сохранил в себе силу стремиться к чему-то, страсть к путешествиям или обогащению.[130]

Шарль Бодлер. Парижский сплин, 1865. Надо было бы назвать иначе: «Нью-йоркский сплин».

10 час. 21 мин

С тех пор как Дэвид умер, Джерри не отходит от него ни на шаг, плачет, гладит его холодный лоб и закрытые глаза. Я встаю и беру его на руки; бездыханный маленький принц с мягкими волосами. Джерри читает мои мысли; он дрожит от горя. У меня больше нет сил изображать из себя героя. Как говорила администраторша, меня этому не учили. Джерри крепче сжимает мою руку, другой он держит вялую ладошку Дэвида, она свисает и качается в воздухе. Я прижимаю плоть от плоти моей любви к своей потной рубашке. Его личико почернело, как когда он сделал себе индейскую раскраску жженой пробкой летом 1997 года в Йосемитском национальном парке. Лучше все забыть, слишком тяжело на сердце. Пошли, идемте, мальчики, мы выберемся отсюда, сделаем то, что давно надо было сделать: слиняем отсюда все трое, on the road again, adios amigos, hasta la vista baby,[131] окно разбито, взгляни за Окна мира, посмотри, Джерри, это высшая свобода, let's go,[132] нет, Джерри, мой герой, don't look down,[133] пусть твои голубые глаза смотрят на горизонт, на нью-йоркскую гавань, на бессильный танец вертолетов, ты не видел «Апокалипсис сегодня», вы были такие маленькие, как эти убийцы посмели, идемте, мои дорогие, агнцы мои, вы увидите, по сравнению с этим космические горки – чушь собачья, держись за меня крепко, Джерри, я люблю тебя, идем с папой, мы возвращаемся домой вместе с твоим младшим братом, пойдем покатаемся на облаках огня, вы были моими ангелами, и больше ничто нас не разлучит, рай – это быть вместе с вами, дыши глубже, а если боишься, надо просто закрыть глаза. Мы тоже умеем жертвовать собой.

Перед самым прыжком Джерри посмотрел мне прямо в глаза. Остатки его лица искривились в последний раз. Кровь из носа больше не шла.

– Мама очень расстроится?

– Не думай об этом. Надо быть сильным. Я люблю тебя, сердце мое. Ты чертовски славный парень.

– I love you daddy.[134] А знаешь, папа, я не боюсь падать, смотри, я не плачу и ты тоже.

– Я никогда не встречал человека мужественнее тебя, Джерри. Никогда. Ну, ты готов, малыш? Считаем до трех?

– Раз, два… три!

Наши рты перекашивались от скорости. Ветер заставлял нас дико гримасничать. Я до сих пор слышу смех Джерри, нырнувшего в небо, сжимая мою руку и руку братишки. Спасибо за этот последний смех, oh my Lord, спасибо за смех Джерри. На какой-то миг я и вправду поверил, что мы улетаем.

10 час. 22 мин

Цвейг писал: «Бессознательно Нью-Йорк подражает горам, морю и рекам». И Селин тоже говорит о «городе, стоящем стоймя»: он не видел, как Всемирный торговый центр лег на землю.

Американцы ходили по Луне, но на следующий день после 11 сентября не надо было ходить так далеко: Нью-Йорк превратился в мертвую планету. Асфальт скрылся под ковром белой пыли. От 110-этажного здания не осталось ничего, кроме двух скрюченных металлических балок, похожих на пальцы, царапающие небо. Словно расплющенный космический модуль. Тишину прорезают полицейские сирены. В Америке грандиозно все, даже теракты. У нас взрывают станцию метро, разносят магазин одежды, но все здания более или менее целы. А здесь первый же иностранный теракт стал самым страшным за всю историю Западного мира: величайшее одномоментное истребление гражданских лиц со дня основания Соединенных Штатов.

Сюда я думал вставить главу под названием «СМЕРТЬ. СПОСОБ УПОТРЕБЛЕНИЯ».[135] Как если бы Жорж Перек заменил дом 11 по улице Симон-Крюбелье на перекресток Черч-стрит, Визи, Либерти и Уэст. Но я слишком спешу вернуться; я хочу съесть мой свадебный пирог и прижаться к тебе, если ты меня примешь.

Я задираю голову и заговорщически подмигиваю Картью, Джерри и Дэвиду: быть может, они видят меня в сером зимнем тумане. Море уносит звуки сирен, крики чаек, грохот лебедок и стрекот туристских вертолетов. Черно-белый Нью-Йорк, гранит и мрамор, исчезает, тонет в тумане, зацепившемся за стальные пилоны. Я все-таки жив. Что тут еще скажешь?

10 час. 23 мин

Иногда мне снится тысячетонная дымящаяся груда человеческой плоти и расплавленной стали, где смешались человек и камень, компьютеры и оторванные руки, лифты и обожженные ноги, верующие и атеисты, огонь и кровь… А потом это проходит. А потом возвращается снова: я вижу стены с впечатавшимися в них глазами, расколотые стеклами черепа, распотрошенные туловища на факсах, мозги, вытекающие на копиры. Бог создал и это тоже. И мне снится, что мы с детьми, держась за руки, летаем над горой останков. И что, быть может, это не сон. Быть может, мы парим над Плазой, такой же ветреной и опустевшей без башен. Теперь они называют ее «Site» и водят по ней экскурсии. Между нулем и бесконечностью все так же дует ветер. Мы в нем, мы стали ветром.

Когда-то давно, помните? человек возвел здесь две башни. «Rest in peace»:[136] мы покоимся не с миром, а с войной. Только смерть делает бессмертным. Мы не умерли: мы пленники солнца и снега. Осколки солнечных лучей прячутся в снежинках, они падают тихо, словно дождь конфетти в замедленной съемке. Кажется, что кусочки стекла проникают под кожу. Введите стекло себе в вены. Сделайте это в память обо мне. Я умер за вас и вас и вас и вас и вас и вас и вас и вас.

10 час. 24 мин

На самом деле я не знаю, почему написал эту книгу. Может, потому, что мне было абсолютно неинтересно говорить о чем-то другом. О чем еще писать? Единственно интересные сюжеты – это сюжеты табуированные. Надо писать о том, что запрещено. Французская литература – долгая история непослушания. Сегодня книги должны делать то, чего не делает телевидение. Показывать невидимое, говорить несказанное. Может, это невыполнимо, но в этом смысл литературы, ее миссия. «Миссия невыполнима».

Весь интерес жить при демократии в том, чтобы ее критиковать. Собственно, потому и знаешь, что живешь при демократии. Диктатуру критиковать нельзя. А демократия, даже когда ее атакуют, угрожают ей, низвергают ее, должна доказать, что она демократия, потому что говорит гадости про демократию.

Написав это, я обнаруживаю, что не вполне искренен. Приходится признать и то, что, опираясь на первый великий акт гипертерроризма, моя проза обретает силу, которой бы иначе у нее не было. Мой роман использует трагедию как литературный костыль.

Есть и другая причина. Древо моих американских предков восходит к борцу за независимость Амосу Уилеру, герою Американской революции (род. в Пеппереле, штат Массачусетс, 1741, умер в Кембридже, штат Массачусетс, 21 июня 1775 вследствие ранения в бедро, полученного в битве при Банкер-Хилле пятью днями ранее). Его имя выбито на памятнике в честь Банкер-Хилла, а также на монументе Д. Вашингтону. У него был сын, родившийся через месяц после его смерти, в июле 1775 г. – Амос Уилер II. Его дочь Олайв Уилер вышла за некоего Джоба Найта и имела от него сына, Эльдорадо Найта, который женился на Фрэнсис Матильде Харбен, чья дочь Нелли Харбен Найт была матерью Грейс Картью Йорстоун, моей бабушки по отцовской линии. Я – потомок Амоса Уилера в восьмом поколении, через 228 лет после его смерти. Грейс Картью Йорстоун вышла замуж за Чарлза Бегбедера, отца моего отца. Она переехала во Францию, растолстела на пятьдесят кило, потому что ела фуа-гра, и умерла в По, в Беарне, предварительно родив двух дочерей и двух сыновей (одним из них был мой отец), но так и не избавилась от своего американского акцента, вызывавшего улыбку у членов «Ротари-клуба» (отделение «Пиренеи-Атлантика»).

Если вернуться на восемь поколений назад, все белые американцы окажутся европейцами. Мы с ними похожи, и пусть мы не все американцы, но наши проблемы – это их проблемы, и наоборот.

10 час. 25 мин

В то утро мы стояли на вершине здания Всемирного центра, и я был центром мироздания.

Я был прав, когда сказал Джерри и Дэвиду, что мы в воображаемом луна-парке: сегодня по Граунд Зеро гиды водят туристов. Теперь это достопримечательность, как статуя Свободы, до которой мы так и не доедем. В районе Старого порта можно взять билеты на WTC Site; их дают бесплатно. Над пустой эспланадой нависает деревянная эстрада; чтобы подняться на нее, надо отстоять длинную очередь. Гид поторапливает зевак. Но здесь не на что смотреть: необъятный цементный пустырь, автостоянка без машин, самая большая могила в мире. Иногда ночь краснеет, думая об этом; здания вокруг не хотят сверкать. И темнота согревает нас. Река фиолетово-синяя, сверху она очень красива.

Мы стали достопримечательностью для туристов; видите, дети? теперь люди приходят посмотреть на нас.

10 час. 26 мин

В «Ноче» (это новый ресторан, открытый на Таймс-Сквер Дэвидом Эмилом, владельцем «Windows on the World») я пристаю к одному из прежних служащих «Окон в мир».

– Я французский писатель, я работаю над романом о вашем старом ресторане.

– Почему?

– Потому что моя бабушка была американка, ее звали Грейс Картью-Йорстоун и я не был на ее похоронах. Я был в Швейцарии с братом и отцом, когда нам сообщили о ее смерти. Мне больше хотелось кататься на лыжах, погода стояла прекрасная, отец сильно поссорился с братом, и мы не поехали в По.

– I'm sorry sir but I don't understand what you're talking about.[137]

– Я ее плохо знал. Ее имя было Грейс, как у Грейс Келли, но мы звали ее Бабулей. Она была из южан, из старой буржуазии. Под конец жизни она была похожа на Мистера Магу. Видите мой торчащий подбородок? Он у меня от нее.

– Listen, I've got work to do. And I don't understand French. You're bothering me, Mister![138]

– Ее предком был Джон Адамс, второй президент Соединенных Штатов. У меня есть кузены в Далласе, Хербены. Я их не видел двадцать пять лет. Они сказали мне, что я еще и потомок знаменитого траппера, Дэниела Буна.

– So what?[139]

– We do not hate you.[140] Мы вас боимся, потому что вы в мире главные. Но мы с вами одной крови. Франция помогла вашей стране родиться на свет. Потом вы нас освободили. А мой кузен погиб в вашем ресторане 11 сентября 2001 года, с двумя сыновьями.

Не знаю, что меня дернуло так соврать. Я хотел его разжалобить. Трус всегда мифоман. Картью Йорстоун – это фамилия моей бабушки. Убери «у» и получишь Картью Йорстона, вымышленного персонажа.

– Excuse me but I'm so sick and tired of Nine-Eleven…[141]

– He сердитесь, я ухожу, я не хочу вам надоедать. Один последний вопрос: вы знаете песню Дайонн Уорвик?

– Of course.[142]

И вот мы, два жителя планеты Земля, напеваем «The windows of the world are covered with rain»;[143] поначалу мы чувствуем себя полными идиотами, смущаемся, клиенты думают, что мы перебрали, мы поем негромко, а потом идет припев и мы начинаем орать как свиньи, как босяки, как братья.

10 час. 27 мин

Тут нечего понимать, маленькие мои привидения с беззащитными ручками. Мы умерли ни за что. Северная башня рухнет ровно через минуту (сила ударной волны 2,3 балла по шкале Рихтера, длительность 8 секунд), но мы этого не увидим, потому что нас там уже нет. Телеантенна, падая среди дыма и обломков, оставалась прямой и только потом слегка изогнулась влево. Шпиль уходил в дым, как мачта корабля в пену океана. Прошло десять секунд, и первая башня рухнула целиком, прямая, как стартующая ракета, если пустить пленку задом наперед. И все-таки: вспоминайте о нас, пожалуйста. Мы – три сгоревших феникса, которые возродятся из пепла. Фениксы бывают не только в Аризоне. (Страница опущена).

1

0

ч

а

с.

2

8

м

и

н.

Ночью проспекты Нью-Йорка превращаются в алмазные реки. Ночью в этом городе не бывает ночи. Убежденный в собственной неповторимости, я иду по Вест-Сайд-хайвею в 10.28 ночи – так, словно поднимаюсь на сцену получать «Оскара». Смерть не взяла меня в Нью-Йорке. Современную ситуацию на Западе часто сравнивают с крушением Римской империи. Может, я декадент? Не думаю. Я не самоубийца, просто у меня самоубийственный образ жизни. Я просто нигилист, не желающий подыхать. На Site опускается ночь: поляна в стеклянном лесу. Через полтора года после трагедии от Всемирного торгового центра остался лишь пустырь, серая равнина, обнесенная сеткой. Я никогда не узнаю, все ли было так, как я вообразил, и вы тоже. Сирена в ночи: ее крик мечется рикошетом по прямым улицам. Из канализационных люков, между уцененным «кадиллаком» и потрескавшимся тротуаром, поднимается белый пар. Вечно этот дым: он был и прежде, но теперь он видится иначе. Мертвый мир, населенный торговцами солеными крендельками. Недалеко от Мемориала Холокоста (Фёрст Плейс, 18, южнее Бэттери-Парк-сити) я поднял голову: из какой-то квартиры доносилась музыка, и женский смех, и звон льда в стаканах, и желтый свет американских праздников. Я знал эту песню, мировой хит («Shine on Me» группы «Praise Cats», сумасшедший ритм рояля и абсолютно дебильные слова, как во всех таких хитах: «I've got peace deep in my soul / I've got love making me hope / Since you opened up your heart and shined on me»[144]). Внезапно на меня нахлынула немыслимая радость, та же волна благодарности, какую я испытал 29 августа 1999 года, когда держал тебя на руках и приветствовал твое появление на земле. Я щупаю в кармане маленькую синюю коробочку от Тиффани, в ней лежит обручальное кольцо. Корабельная сирена смолкла. Только мелодия – дон-дон-дон-дзынь-дзынь-дзынь – несется из окна, словно поток теплого воздуха вздымает летом легкие шторы, а все остальное молчит. Я напеваю эти слова как псалом. «I've got peace deep in my soul / I've got love making me hope». Мне стыдно за свое католическое счастье. Я неприличен рядом с величайшим в мире крематорием. Непристойно, необъяснимо доволен тем, что я жив, просто потому, что думаю о людях, которых люблю. Самолеты летят прямо на стену, и наше общество тоже. Мы – камикадзе, которые хотят остаться в живых.

Только любовь дает мне право надеяться. Грузовые суда идут в темноте навстречу друг другу – красные огоньки, словно в водном аэровокзале, скользят по черному зеркалу. Птицы улетают к мертвым звездам. Я иду мимо Канар-билдинга, где сто лет назад путешественники покупали билеты на «Титаник». Грязное устье реки сливается с небом. Мы без конца заигрываем с небытием, смерть наша сестра, мы можем любить, наверно, наше счастье прячется где-то в этом хаосе. Будет ли через тридцать лет всемирная демократия? Через тридцать лет мне придется оставить надежды, как и всей остальной планете, но мне плевать, потому что через тридцать лет мне самому будет 70. Где-то вдали скоро взойдет луна и отразится в море, и тогда вода станет похожа на танцевальную дорожку или надгробную плиту. Мне жаль, что я жив, но придет и мой черед. Придет мой черед.

10 час. 29 мин

Самолет, уносящий меня в Париж, рассекал облака акульим плавником. Сидя в кресле, мчащемся со скоростью 2000 км/ч над глубинами океана, я возвращался сквозь тучи просить твоей руки. Я чувствовал, как жизнь течет в моих жилах, словно электрический ток. Чтобы размяться, я встал. Наклонился вперед. А потом мне пришла в голову мысль. Я вытянулся на полу, на ковре, в проходе, обеими руками вперед, к кабине экипажа. Стюардесса улыбнулась в уверенности, что я делаю упражнение на растяжку. А я знаешь что себе говорил? Что стоит закрыть глаза и убрать корпус самолета, и реакторы, и всех прочих пассажиров, и тогда я буду лететь один в небесном эфире, на высоте 16 000 метров, со сверхзвуковой скоростью, пронзая лазурь стрелой своего тела. Да, я говорил себе, что я супергерой.

Париж – Нью-Йорк, 2002–2003

Примечания

1

«Окна в мир» (англ.).

2

Убить Рокфеллеров! (англ.) (Здесь и далее прим. перев.)

3

Твою мать! (англ.)

4

Доброе утро, меня зовут Картью Йорстон (англ.).

5

Дороти Паркер (1893–1967) – американская писательница, поэтесса, журналистка; входила в литературный кружок, собиравшийся в отеле «Алгонкуин» («Алгонкуинский круглый стол»).

6

«Жизнь вдвоем» – название переведенного на французский язык сборника рассказов Д. Паркер.

7

«Крыша мира», «Вершина мира» (англ.).

8

«Король мира» (англ.).

9

КОНЕЦ СВЕТА (англ.).

10

Дэвид и Нельсон – имена братьев Рокфеллеров, которым принадлежала идея строительства башен-близнецов.

11

Краснорожий – от амер. red neck (красная шея) – мужлан, деревенщина.

12

О Господи! Жуть берет! (англ.)

13

Французский картофель-фри, французские тосты (англ.).

14

Французский поцелуй, французские презервативы (англ.).

15

Небоскребы (англ.).

16

Перевод М. Зенкевича и Н. Банникова.

17

«Я люблю Америку» (англ.) – песня французского шансонье Патрика Жюве.

18

Невероятно (англ.).

19

В 1963 г. группа «Rolling Stones» записала рекламный ролик хлопьев «Райс криспис», для которого Мик Джаггер придумал фразу: «Shap! Crackle! Pop!».

20

«Я выжил в Парке юрского периода» (англ.).

21

Вали к чертовой матери из этой чертовой башни!! (англ.)

22

Всемирный торговый центр (англ.).

23

«Шмели» – от аббревиатуры WASP (white, anglo-saxon, protestant; wasp – шмель, англ.) – белый, англосакс, протестант. Элита американского среднего класса.

24

В точности я (англ.).

25

Я люблю свою страну (англ.).

26

Агент по торговле недвижимостью из Огайо, персонаж, созданный Синклером Льюисом в 1922 году. Герой одноименного романа. (Прим. автора.)

27

Извините (англ.).

28

«Всего доброго» (англ.).

29

Папа, смотри! Видишь самолет? (англ.)

30

Без паники (англ.).

31

Надо сваливать отсюда к чертовой матери (англ.).

32

«Окна на самолеты»;

«Окна на катастрофу»;

«Окна на дым»;

«Разбитые окна» (англ.).

33

Перев. Е. Л. Кассировой.

34

Ясно? (англ.)

35

Намек на шумный успех первого альбома, записанного тремя братьями Хэнсонами 1992 г., когда старшему из них было 11 лет, а младшему – 6.

36

Натали Менигон – активистка левой террористической группы «Аксьон директ», совершившая в 1986 г. вместе с Жоэль Оброн покушение на генерального директора фирмы «Рено» Жоржа Бесса, которого они застрелили несколькими выстрелами в упор.

37

Алис Сонье-Сеите (1925–2001) – министр высшего образования Франции в 1978–1981 и 1989–1995 гг.

38

О Боже, скажи, что это неправда (англ.).

39

Откуда вы? (англ.)

40

Приятно познакомиться с вами (англ.).

41

«Молчание – золото», «чем больше, тем лучше», «не отвлекай водителя советами», «не бери в голову», «расслабься», «отвяжись», «не принимай так близко к сердцу», «ради Бога» (англ.).

42

Давай смотреть правде в глаза – в этот раз все не понарошку (англ.).

43

Поэтому не волнуйтесь (англ.).

44

Крепкий парень (англ.).

45

Похоже, дело дрянь, малыш (англ.).

46

Это еще что за чучело? Вы что, спятили? Уберите свои поганые руки! (англ.)

47

Понятно? (англ.)

48

От англ. cage – клетка.

49

Черт возьми! Вы правы! Обнимите меня!

50

Вспомни 93 год! Нам надо попасть на крышу (англ.).

51

ОК, идите за мной (англ.).

52

НЕТ ВОЙНЕ! (англ.)

53

Я ясно выражаюсь? (англ.)

54

Все ОК, все будет ОК, не волнуйтесь, все будет ОК (англ.).

55

Я ХОЧУ ВЫЙТИ ОТСЮДА (англ.).

56

АВАРИЙНЫЙ ВЫХОД (англ.).

57

Робер Ю – лидер французских коммунистов, кандидат в президенты на выборах 2002 г.

58

Отец семейства (лат.).

59

Сверху трудно попасть вниз. Без комментариев (англ.).

60

«Один народ под Богом!» (англ.)

61

Чрезвычайное сообщение (англ.).

62

О Господи! (англ.)

63

«Праздник, который всегда с тобой» (англ.).

64

Осмысленны (англ.).

65

Это и впрямь острое ощущение (англ.).

66

Круто (англ.).

67

Прав… неправ (англ.).

68

Как ни крути (англ.).

69

Бабник (англ.).

70

Единственное, что стоит между мной и величием, – это я сам (англ.).

71

Плевать! Поехали! Твое здоровье! (англ.)

72

Расслабься, лови кайф (англ.). Слова из известной песни Бобби Макферрина.

73

Что ты несешь!.. Это может быть кто угодно (англ.).

74

Отвяжись (англ.).

75

«Прыгуны» (англ.).

76

Прах на ветру

Мы все лишь прах на ветру

Прах на ветру

(англ.).

77

Скверно (англ.).

78

Мы будем одно целое

Если у меня получится здесь

У меня получится везде

(англ.).

79

ДА НЕТ (нем.).

80

Выходы (англ.).

81

Как дела? (англ.)

82

Все ОК? (англ.)

83

Благослови ее Господь (англ.).

84

«Пространство некурящих» (англ.).

85

То есть место Всемирного торгового центра? (англ.)

86

Меньше, чем Граунд Зеро (англ.).

87

Способ действий (лат.).

88

Почтовый индекс престижных предместий Парижа – в отличие от «Девять-три», где живут преимущественно выходцы из Магриба и т. д.

89

Господи, спаси нас, пожалуйста, спаси (англ.).

90

Оле! Великолепно! Очень-очень горячо! Да, да, да, сеньорита! (искаж. исп.)

91

Съешь меня (англ.).

92

Я СБЕЖАЛА ИЗ КЛИНИКИ БЕТТИ ФОРД (англ.).

В клинике Бетти Форд лечатся от алкоголизма и наркомании.

93

Тебя нет в моей программе… Отвали (англ.).

94

Пососи на здоровье! (англ.)

95

Они могут видеть нас! Эй, там! (англ.)

96

Посмотрите на дверь! ОТКРОЙТЕ ДВЕРЬ! (англ.)

97

Вы бывали в «Windows on the World»? (англ.)

98

Очень интересно, и я любить ваша страна. Пенелопа Крус – очень горяченькая? Оле, оле! (искаж. исп., англ.)

99

Парк-авеню – фешенебельная улица в Нью-Йорке.

100

Если ветер дует, то он дует откуда-то

Если листья вянут, то неспроста.

Время не скажет ничего, но ведь я тебе об этом говорил.

101

Что ты пишешь?… Ничего, дорогая (англ.).

102

«Пусть не обманывают тебя мои груди

Я по-прежнему все та же Дженни из нашего квартала

Раньше тут было мало, а теперь вон сколько

Куда бы ни занесло, я помню, откуда я родом» (англ.).

103

Так что, па, ты не супергерой? (англ.)

104

Но, но, почему, но, это, мы, но, что… (англ.)

105

«Голый завтрак» (англ.) – роман американского писателя Уильяма Сьюдрда Берроуза (1914–1997).

106

«Я любил тебя. К. Й.» (англ.).

107

Я потрясен великолепным крахом мира (англ.).

108

Левые на лимузине (англ.).

109

Широко мыслящий (англ.).

110

Меня зовут Усама (англ.).

111

Сотни раз я думал: Нью-Йорк – это катастрофа, и пятьдесят раз – это прекрасная катастрофа (англ.).

112

Привет… Ну, что нового? (англ.)

113

Здесь нельзя находиться, сэр (англ.).

114

Но я здесь в свое время работал (англ.).

115

Вращающуюся дверь (англ.). «Revolving Door» – песня группы «Crazy Town».

116

Дикий (англ.). Игра слов: World – Wild.

117

О, бэби, бэби, это дикий мир (англ.).

118

Где играют дети? (англ.)

119

«Утро разбилось», «Дом в небесах»… «Вид с высоты может быть, о, сколь прекрасен» (англ.).

120

Мусорных баков (англ.).

121

По-французски minuit – полночь.

122

Давайте помолимся (англ.).

123

Мы не выберемся. Молись за нас (англ.).

124

Думай иначе (англ.).

125

Я в самолете, мне не на что жаловаться (англ.).

126

Вставь мне поглубже (англ.).

127

Я вот-вот, я чувствую твой член у себя в заднице (англ.).

128

Если честно, мне насаддамить (англ.).

129

О Боже… Смилуйся над нами (англ.).

130

Перев. Т. Источниковой.

131

Опять в пути, прощайте, друзья, до свидания, бэби (шп., англ.).

132

Пошли (англ.).

133

Не смотри вниз (англ.).

134

Я люблю тебя, папа (англ.).

135

Отсылка к роману французского писателя Жоржа Перека «Жизнь. Способ употребления»

136

Покойтесь с миром (англ.).

137

Мне жаль, сэр, но я не понимаю, что вы говорите (англ.).

138

Послушайте, у меня работа стоит. Я не понимаю по-французски. Вы мне надоели, мистер (англ.).

139

И что дальше? (англ.)

140

Мы не ненавидим вас (англ.).

141

Извините, но у меня Одиннадцатое сентября в печенках сидит (англ.).

142

Конечно (англ.).

143

Окна в мир залиты дождем (англ.).

144

У меня в душе мир,

у меня есть любовь,

которая дает мне надежду,

с тех пор как ты открыла мне свое сердце и осветила меня

(англ).

Content

Фредерик Бегбедер
"Windows on the World"

НА ВСЯКИЙ СЛУЧАЙ:

8 час. 30 мин

8 час. 31 мин

8 час. 32 мин

8 час. 33 мин

8 час. 34 мин

8 час. 35 мин

8 час. 36 мин

8 час. 37 мин

8 час. 38 мин

8 час. 39 мин

8 час. 40 мин

8 час. 41 мин

8 час. 42 мин

8 час. 43 мин

8 час. 44 мин

8 час. 45 мин

8 час. 46 мин

8 час. 47 мин

8 час. 48 мин

8 час. 49 мин

8 час. 50 мин

8 час. 51 мин

8 час. 52 мин

8 час. 53 мин

8 час. 54 мин

8 час. 55 мин

8 час. 56 мин

8 час. 57 мин

8 час. 58 мин

8 час. 59 мин

9 час. 00 мин

9 час. 01 мин

9 час. 02 мин

9 час. 03 мин

9 час. 04 мин

9 час. 05 мин

9 час. 06 мин

9 час. 07 мин

9 час. 08 мин

9 час. 09 мин

9 час. 10 мин

9 час. 11 мин

9 час. 12 мин

9 час. 13 мин

9 час. 14 мин

9 час. 15 мин

9 час. 16 мин

9 час. 17 мин

9 час. 18 мин

9 час. 19 мин

9 час. 20 мин

9 час. 21 мин

9 час. 22 мин

9 час. 23 мин

9 час. 24 мин

9 час. 25 мин

9 час. 26 мин

9 час. 27 мин

9 час. 28 мин

9 час. 29 мин

9 час. 30 мин

9 час. 31 мин

9 час. 32 мин

9 час. 33 мин

9 час. 34 мин

9 час. 35 мин

9 час. 36 мин

9 час. 37 мин

9 час. 38 мин

9 час. 39 мин

9 час. 40 мин

9 час. 41 мин

9 час. 42 мин

9 час. 43 мин

9 час. 44 мин

9 час. 45 мин

9 час. 46 мин

9 час. 47 мин

9 час. 48 мин

9 час. 49 мин

9 час. 50 мин

9 час. 51 мин

9 час. 52 мин

9 час. 53 мин

9 час. 54 мин

9 час. 55 мин

9 час. 56 мин

9 час. 57 мин

9 час. 58 мин

9 час. 59 мин

10 час. 00 мин

10 час. 01 мин

10 час. 02 мин

10 час. 03 мин

10 час. 04 мин

10 час. 05 мин

10 час. 06 мин

10 час. 07 мин

10 час. 08 мин

10 час. 09 мин

10 час. 10 мин

10 час. 11 мин

10 час. 12 мин

10 час. 13 мин

10 час. 14 мин

10 час. 15 мин

10 час. 16 мин

10 час. 17 мин

10 час. 18 мин

10 час. 19 мин

10 час. 20 мин

10 час. 21 мин

10 час. 22 мин

10 час. 23 мин

10 час. 24 мин

10 час. 25 мин

10 час. 26 мин

10 час. 27 мин

1 0 ч а с. 2 8 м и н.

10 час. 29 мин

Примечания