Михаил Серегин

Особая миссия (Сборник)

ОСОБАЯ МИССИЯ

Глава первая

Терпеть не могу летать в одиночестве.

Не так много я прожила на свете, чтобы иметь склонность к уединенным сосредоточенным размышлениям. Хотя, можно сказать, важный период моей жизни только что закончился, – буквально две недели назад я защитила диссертацию по психологии поведения и уже неделю работаю в должности спецконсультанта МЧС и ГО в нашем тарасовском территориальном управлении.

Профессия, надо сказать, у меня очень редкая – психолог-консультант оперативной федеральной спецгруппы спасателей. Таких групп в России несколько, разбросаны они по всей стране, по наиболее крупным российским городам. С тем расчетом, чтобы максимально сократить скорость реакции структур МЧС на любое чрезвычайное событие. В группах полная взаимозаменяемость специалистов, каждый из которых имеет универсальную подготовку. Первая, ближайшая группа прибывает на место максимум через час после поступления сигнала бедствия, чуть позже – еще несколько, если это необходимо. И только психологи всегда появляются с опозданием. Потому что нас еще слишком мало в подразделениях МЧС – на всю Россию буквально несколько человек. И работать нам приходится со многими группами, во всех регионах.

Ах да, я же не объяснила, что это за странные буквы – МЧС и ГО. Это всего лишь – Министерство чрезвычайных ситуаций и гражданской обороны.

Последнее время наше министерство открыто причисляют к силовым ведомствам. Да оно, собственно, и справедливо. Подготовка наших спецотрядов ничуть не хуже, чем, скажем, в милицейских группах особого назначения или в спецвойсках Федеральной службы безопасности. А то и получше. Они специализируются на стандартных ситуациях – захваты заложников, террористы, бомбы, покушения на лидеров, шпионаж и все такое прочее.

Мы умеем все то же самое, но каждый раз импровизируем. Потому что действуем именно в чрезвычайных, непредвиденных ситуациях. Причем – в любых ситуациях. От каких-нибудь цунами до массовых волнений из-за невыдачи зарплаты… И каждый раз решение вынуждены принимать самостоятельно и на месте, сразу же, в момент получения информации. Секундное промедление может стоить жизни. И не только тебе, но другим людям.

У спасателей больше всего ценится быстрота реакции и быстрота обработки информации. В чрезвычайных ситуациях выживает тот, кто принимает правильное решение прежде, чем успевает об этом подумать, интуитивно… А правильное решение – то, которое спасает тебе жизнь. Тебе и людям, которых ты спасаешь.

Я тоже первое время недоумевала – зачем психолог в войсках МЧС? Но очень быстро поняла, что только природные катаклизмы развиваются безо всякой, по крайней мере видимой, логики, а поведение человека во время катаклизма целиком зависит от его психологических особенностей. И моя помощь попавшему в беду человеку часто становится решающей…

Выдергивают меня из Тарасова постоянно, практически каждый месяц. Где я только не побывала за семь лет, пока училась в университете и аспирантуре! Крупнейшая авиакатастрофа в Орли… После этой командировки я, раздосадованная своей языковой немотой в окружении молодых симпатичных французов-спасателей из национального легиона, твердо решила выучить наконец французский. И теперь могу на нем вполне сносно объясняться… Извержение вулкана Кракатау на маленьком островке в Зондском проливе между Явой и Суматрой, где я впервые увидела, как человек может быть парализован одним только видом потока раскаленной лавы и идти ему навстречу, не замечая жара, пока волосы не вспыхнут у него на голове… Захват заложников в одном из магаданских лагерей, где я работала практически одна от МЧС. Я до сих пор вспоминаю об этом эпизоде моей биографии с содроганием. Мне тогда пришлось проникнуться мыслями и чувствами приговоренного к пятнадцати годам убийцы, чтобы уверенно смоделировать его поведение…

Я, кстати, всегда жалела, что вынуждена была молчать о своих спасательских путешествиях и подвигах. Обидно ужасно, когда не можешь подружкам рассказать о том, что ты только-только вернулась с другой стороны земного шара, и вообще – чудом осталась жива. Но даже упоминать об этих операциях мне было строго запрещено, я давала подписку о неразглашении. В случае нарушения этой подписки я оказывалась автоматически уволенной из спецподразделений МЧС без права еще когда либо служить в этой структуре… Я, честно скажу, крепко держалась за свою работу и за свою зарплату, которую мне платили с первого дня вербовки. Участие в международных спасательных операциях оплачивалось, причем, по моим студенческим меркам, очень высоко, из специального фонда, учрежденного Организацией Объединенных Наций… Потерять такую работу из-за своей болтливости… Это знаете ли!.. Вот я и молчала… Хотя однажды мне это стоило серьезного разочарования в личных отношениях… Но сейчас не хочу даже думать об этом…

Меня, юную тогда еще студенточку факультета психологии Олю Николаеву, завербовали уже на третьем курсе университета, едва только мой научный руководитель, сам, кстати, бывший фээсбэшник, как я потом выяснила, выбрал мне чудненькую тему для дипломной работы: «Особенности поведения человека в экстремальных условиях». И сейчас я уже старший лейтенант, один из немногих в России специалистов по экстремальной психологии.

Не думаю, что единственный, но остальные, похоже, – чистые теоретики…

Иначе стали бы посылать за мной лично наш ведомственный самолет! Лишь для того, чтобы доставить меня одну из Тарасова на границу Таджикистана с Афганистаном, в район, где только что, два часа назад, произошло сильнейшее землетрясение. Как сообщила наша спецсвязь, в Афганистане почти полностью разрушено несколько городов. А в одном, который находился прямо над эпицентром, вообще не осталось ни одного целого здания – сплошные завалы. Там работала группа наших врачей-специалистов, ее-то и должна вывезти из района бедствия наша спецгруппа, даже состава ее я еще не знаю…

Несколько смущало, что за мной лично прислали целый авиалайнер, но, видно, я и в самом деле единственный в России специалист-практик по экстремальной психологии. И кроме того – офицер, для которого приказ есть приказ. А приказы, сами понимаете… Можно, конечно, и пообсуждать, но только после того, как выйдешь в отставку или будешь уволен… И потому лечу на юго-восток. С весьма туманным представлением о ситуации в районе стихийного бедствия и о том, что мне предстоит делать. Ну, это как обычно.

Но вот в одиночестве я лечу впервые. Мерзкое, надо сказать, чувство. Как будто летишь на свидание с господом богом. А мне вовсе не хочется с ним встречаться. Мне пока и на земле, в этой жизни, хорошо.

Да и смерти я боюсь ужасно. Мне всего-то двадцать пять лет. Я хочу жить и получать удовольствие. А для этого как минимум вокруг меня должно быть много разных людей. Потому что любое удовольствие начинается с общения с человеком…

Вид пустого салона самолета «Як-42», на борту которого была только я и экипаж, действовал на меня угнетающе. Что-то слишком много чести для рядового специалиста, пусть даже и редкой профессии. Во мне бродили какие-то смутные подозрения, что спасением врачей дело не ограничится…

Весьма настораживало и то, что никого из нашей региональной тарасовской группы больше не вызвали. Только меня одну.

Ни Александра Васильевича Маслюкова, классного альпиниста, оперативника с десятилетним стажем, клавшего девять выстрелов из десяти в десятку, а ударом кулака способного пробить дверь стандартной квартиры в новостройке, видела своими глазами. Во время одного из пожаров, после взрыва в квартире директора крупнейшего в Тарасове валютного магазина, дядя Саша, или, как его чаще называли, КВН, отодвинул нас с Игорьком от двери соседней квартиры, из-за которой слышались детские голоса, пробил кулаком дыру в закрытой двери и открыл замок изнутри. Двух мальчишек тогда еле откачали. Взрывом снесло перегородку между квартирами, и они задыхались в дыму…

Ни того же Игорька, неразлучного с дядей Сашей-Кавээном, аналитика от бога, в доли секунды просчитывающего любую ситуацию и находящего единственно возможный выход из безвыходных положений. Если идти за Игорьком след в след, никогда не попадешь ни в какую ловушку…

Но они почему-то остались, а я полетела одна. И теперь сижу в пустом салоне, поглядываю в иллюминатор на бесформенные облака, над которыми мы летим, и остро чувствую, как мне не хватает дяди-Сашиной иронии и интеллектуальных рассуждений Игорька, который всегда совершенно неопровержимыми аргументами обосновывает свой единственный и постоянный вывод – как бы сейчас ни было плохо, закончится все обязательно хорошо…

А мне сейчас было плохо и очень не хватало его аргументов. В душе шевелилась неясная и необъяснимая тревога. Может быть, потому, что это мое первое самостоятельное задание? И никто не будет меня страховать?

Ровное гудение турбин самолета усыпляло не хуже хорошей колыбельной. Я устала тревожиться и нервничать, и как всегда, нашла самый простой выход – заснула, чтобы спрятаться от неприятностей…

Я не всегда помню свои сны – наверное, мне часто снятся не совсем приятные для меня вещи. Ведь, анализируя сон, можно многое понять о себе – и часто такое, от чего проще и легче отвернуться, чем осознать. Вот мое сознание и не разрешает мне помнить некоторые мои сны… Слишком уж откровенные.

Но этот я помнила очень хорошо. Потому что приснились мне Кавээн с Игорьком, и они явно хотели меня о чем-то предупредить. Правда, они не хотели сказать об этом прямо, а лишь подталкивали меня к тому, чтобы я сама догадалась. Намекали. Но я не могла понять их туманных намеков и только злилась…

Дядя Саша с Игорьком сидели напротив меня, лицом ко мне, хотя я точно знала, что кресла в салоне расположены по-другому, в затылок друг другу.

Но это мне не казалось странным. Это было как-то несущественно.

Важно во сне для меня было то, что у обоих у них были серьезные лица и обиженно поджатые губы. Но обижались они не на меня, а друг на друга.

Оба хотели на мне жениться, никто не мог уступить. Выбирать должна была я, а я хотела выйти замуж сразу за обоих.

И когда я им это сказала, они сразу же перестали дуться, жутко обрадовались и принялись совершенно по-мальчишески прыгать по салону и раскачивать самолет. Пока не вышел командир экипажа, который оказался совершенно седым стариком с большой окладистой бородой, смешными залысинами и очень умными глазами. Он был одет, вместо летной формы, в странный белый балахон с длинными широкими рукавами, наподобие монашеской рясы. Спереди у него было что-то вроде огромного фартука с одним карманом.

Командир объявил нам, что никакой свадьбы не будет, потому что женихам нужно срочно улетать в командировку. Я, кажется, забилась в истерике, а Кавээн с Игорьком покивали головами и покорно вышли из самолета через дверь салона. В иллюминатор я увидела, как они полетели в обратную сторону: дядя Саша впереди, а Игорек – за ним следом.

«И два-а гу-у-ся…», – с чувством пропела я во сне им вслед.

Командир подошел ко мне, вытер своей бородой мне слезы и достал из фартука мятую телеграмму, адресованную лично мне. В телеграмме было то самое сообщение, которое сегодня утром прислали на мой компьютер из Москвы по электронной почте:

«Николаевой. Борт 003. Рейс 10.30. Готовность – первая. Экипировка – полная. Эвакуация медгруппы из района землетрясения. Кайдабад. Степень разрушения – 98 %. Старший группы – генерал-майор Васильев».

Во сне я взглянула на часы и с ужасом заметила, что на них уже 13.30. Я опоздала на три часа! Но странный командир экипажа вдруг стянул с себя дурацкий балахон, снял парик и превратился в моложавого пятидесятилетнего красавца, генерал-майора Васильева.

Я принялась ему что-то объяснять, но он жестом остановил меня и вручил запечатанный конверт. Я хотела тут же вскрыть его, но генерал-майор сказал, что сделать это я должна только после приземления. А потом схватил меня за голову и стал очень сильно сжимать ее руками…

Проснулась от того, что тон гудения турбин изменился, и уши начало закладывать. «Заходим на посадку», – сообразила я. Сон с меня разом слетел. Начиналась работа…

Глава вторая

…Едва я вышла из самолета, как сразу же поняла, что к месту назначения мы еще не прибыли. Никаких гор вокруг не было. Лишь на горизонте невысоким темным забором виднелась какая-то сплошная масса. На мой вопросительный взгляд командир экипажа, тоже спустившийся из самолета на бетон, ответил:

– В Кайдабаде не осталось ни одной целой полосы. Садиться некуда. С парашютом тебя выбрасывать приказа не было. Здесь аэродром уцелел. Правда, полосы короткие, но ничего, как-нибудь взлетим… А ты отсюда на машине. Всего-то часа полтора…

– А где мы?

– Нижний Пяндж. Таджикистан… Не знаю только, удастся ли тебе здесь найти машину…

– А ты, командир, из-за меня не расстраивайся. Машину не найду, так верблюда какого-нибудь достану… Без транспорта не останусь…

Очень довольный своей шуткой насчет машины и тем, что я ее поняла и поддержала, командир от души засмеялся. Он же, без всякого сомнения, сообщил генералу Васильеву, где меня высадил, и вопрос с машиной уже, скорее всего, решен. Было командиру всего лет тридцать пять, лицо чисто выбритое, никаких признаков бороды. И черная как смоль шевелюра густая, даже намека нет на залысины. Ну явно не он мне сегодня снился…

Пока мы с ним смеялись, вдали на взлетно-посадочную полосу вырулил джип и на полной скорость помчался к нашему самолету. Ошибиться было невозможно, поскольку наш «Як-42» стоял на территории аэродрома в полном одиночестве. Метров за десять до самолета джип резко затормозил и остановился почти рядом с нами. Из него выскочил человек с погонами капитана войск МЧС и бегом направился ко мне.

– Старший лейтенант Николаева? – закричал он, не успев еще остановиться.

– Так точно, капитан, – ответила я. – А в чем, собственно…

– Приказ генерала Васильева. Вас срочно доставить в Кайдабад. Прошу в машину. Нас ждут на границе…

– Эй, капитан, – вмешался командир экипажа. – А может быть, через реку лучше не здесь, а в Кулябе? Там гораздо ближе к Кайдабаду…

– К востоку отсюда все мосты на Пяндже разрушены землетрясением, – ответил невозмутимый капитан. – Здесь единственная уцелевшая переправа… Мы теряем время. Нас ждут…

Подхватив свой компактный рюкзак со спецснаряжением, я прыгнула в джип, и тот рванул с места, не дожидаясь, когда я опущусь на сиденье. Я даже не успела заметить, как капитан оказался за рулем.

«Этот человек движется быстрее, чем я успеваю поворачивать голову», – с удивлением подумала я, наблюдая за водителем.

На вид ему было лет двадцать пять, но скорее всего он решил, что я чуть моложе его. Мой вид часто вводит мужчин в заблуждение относительно возраста. На меня капитан не посмотрел ни разу после того, как выскочил из джипа. Смотрел он куда-то выше моей головы. Или ниже, что мне было гораздо больше понятно… Уж я-то знала, что даже когда я в спецкомбинезоне, там, ниже, есть на чем остановить взгляд мужчине. А вот надо мной что он разглядывал?.. Не знаю!

Мы пролетели через селение с унылыми постройками без окон, низкими и длинными. И улица была настолько узкой, что казалось, едешь по какому-то тоннелю между двумя заборами, а не между домами… Неожиданно мелькнуло ну совершенно российское здание провинциальной сельповской архитектуры, на котором я, к своему удовлетворению, успела заметить надпись «Магазин». Машина резко затормозила, и я вписалась лбом в стекло.

– Держаться надо, барышня, – ухмыльнулся капитан, по-прежнему не глядя на меня. – Ты мне все стекла побьешь…

«Наглец! – возмутилась я, обидевшись на стремительного капитана почему-то сразу и сильно. – Он еще смеяться надо мной будет!»

– А ты, капитан, не скалься, – вслух отрезала я, потирая ушибленный лоб. – Твои глубокомысленные замечания и неуставное обращение ко мне ясно говорят о том, что я тебе нравлюсь. И нравлюсь сильно. Ты меня хочешь, но боишься, и поэтому защищаешься, хотя на тебя пока еще никто не нападал… Так что – оставь свою иронию для жены. Ведь у тебя с нею, кажется…

Я внимательно посмотрела на него. Он заметил и поежился.

– …проблемы? Особенно в постели…

Это был нокаут.

Мне даже стало немного жалко его. Он густо покраснел, лицо покрылось мелкими капельками пота, а нижняя челюсть едва заметно задрожала. То ли от злости, то ли расплакаться собирался…

Я была уверена, что попала в десятку, но это было не особенно сложно. Аномально высокая скорость движений капитана не могла быть врожденной. Просто он таким образом давал выход своей избыточной психической энергии, не имея возможности расходовать ее обычным способом – в общении с женщиной.

В чем именно была суть его проблем с женой, я, конечно, вряд ли скажу, какая-либо информация об этом отсутствует. Да и к чему мне это знать? Был бы он моим пациентом, диагноз мне ставить пришлось бы. Достаточно уверенности в том, что это – типичный случай. Просто я знаю, что психическая энергия всегда ищет обходные пути, когда не может быть израсходована обычным, нормальным путем. Например – в постели…

Это как вода перед плотиной – растекается вширь и в конце концов находит низинку, чтобы двигаться дальше, не стоять на месте. Энергия должна расходоваться, если не так, то иначе… И кинетические, моторные функции чаще всего оказываются той ложбинкой, по которой течет избыточная внутренняя энергия. Иначе ее может накопиться столько, что она в конце концов прорвет плотину, и это будет уже нарушением психики. Такой человек может даже представлять серьезную опасность – и для самого себя, и для тех, кто вокруг…

Но это же хорошо известно любому начинающему психологу. Так что, Оленька, нечего гордиться, что тебе удалось так запросто «расквасить нос» неграмотному в этом отношении капитану.

В чем он, собственно говоря, перед тобой так уж провинился? Что, страдая от какой-то своей внутренней неуверенности, проявил в отношении тебя психологическую агрессию, попытался на тебя напасть? Так ведь это обычная, стандартная реакция человека. Да и, надо сказать, он ее довольно мягко проявил…

Почему же ты приняла это так близко к сердцу? Это же не на тебя лично была реакция, а на «женщину» вообще. И оборонялся он, скорее всего, от своей жены, которая по какой-либо причине не выходит у него из головы.

Чего ж ты «кулаками»-то принялась махать? У тебя тоже, что ли, проблемы с мужиками?..

«Запомни, Оленька, что я тебе сейчас скажу, и больше никогда не забывай! – сказала я самой себе как можно внушительнее. – Оскорбленное самолюбие – это синоним женской неудовлетворенности собой и явный признак неуверенности в себе. Ты-то что озлобилась? Сомневаешься в своей привлекательности для мужчин?.. Хороша, нечего сказать!..»

Я смущенно вздохнула. Что делать, я была права! Нужно внимательнее за собой следить.

«А теперь помоги человеку, что сидишь-то!.. – продолжала я себе выговаривать. – Злорадствуют только слабые… Только аккуратней, без жалости, а то совсем его раздавишь…»

У капитана между тем в глазах прорезалась какая-то мысль, и растерянность во взгляде сменилась подозрительностью. Он теперь смотрел мне прямо в глаза, причем с таким внутренним напряжением, будто собирался меня сейчас изнасиловать.

– Ты знаешь мою жену?

Он не столько спрашивал, сколько утверждал. Сам он в это уже поверил, ему нужно было только, чтобы я это подтвердила.

– Ничего я о тебе не знаю, капитан. И знать не хочу… – я устало вздохнула. – У тебя на лбу все написано… А я читать умею.

Капитан продолжал смотреть на меня все еще подозрительно.

– И еще! – В голосе у меня появилась жесткость. – Я не обязана ставить тебе диагноз. Поэтому не надо нагружать меня своими проблемами… С женой сам разбирайся…

Я устало и даже несколько брезгливо взмахнула рукой, словно отмахивалась от его проблем. И даже засомневалась – не слишком ли театральным вышел этот жест. Для меня всегда важна была психологическая правдоподобность моего поведения. Наверное, это что-то вроде заботы о чести своего мундира…

– Впрочем, могу сказать, раз уж мне пришлось влезть в твои дела, – добавила я даже несколько неожиданно для себя. – Тебе с ней нужно расстаться, пока вы друг друга не уничтожили…

Я посмотрела на него сочувственно.

– Пойми одну вещь, – продолжала я, – женщин много, и все они разные. Очень разные. Ни одна из них не похожа на твою жену. И каждая может тебя полюбить… Да дело даже не в любви.

В моем голосе появилась досада. Я говорила все это и одновременно с удивлением прислушивалась к словам, которые произносила.

«Кому я это все говорю? – как-то успевала я еще и недоумевать. – Ему? Или себе?..»

– С любой другой женщиной ты сможешь чувствовать себя уверенно. И тебе не придется так суматошно двигаться по жизни…

При этих словах капитан вздрогнул.

– Только сначала разберись с самим собой. Сам не сумеешь – сходи к психоаналитику. К вашему, штатному. У меня сейчас для тебя просто времени нет. Это же так быстро не делается… Это же часами нужно говорить, изо дня в день… У меня приказ, да и у тебя тоже. У нас с тобой есть задание. Люди ждут нашей помощи, а мы тут мозги друг другу крутим, проблемы свои решаем…

Я специально не смотрела на него, пока все это говорила. У меня не было никакого желания устанавливать с ним особо доверительные отношения, вроде тех, которые всегда возникают между психоаналитиком и пациентом. Хорошо известно, что почти все пациенты, как правило, влюбляются в своих аналитиков. Особенно когда сеанс психоанализа сводит мужчину и женщину…

Поэтому я старалась по возможности отстраниться от того, что я говорю, словно это и не я вещаю. А просто он сам понимает…

Но в этот момент я неожиданно разозлилась. Не на капитана – на саму себя. Почему на мужчин постоянно нападаю? Отомстить кому-то хочу?..

«Все, подружка! Стоп! Ни шагу больше в эту сторону, – мысленно дернула я себя за рукав форменного комбинезона, почувствовав, что стою на краю пропасти, дна которой не видно. – А то будешь опять карабкаться вверх по обрыву и снова сдерешь коленки и ногти пообломаешь. А тебе работать нужно. Тебя люди ждут…»

Я пару раз глубоко вдохнула и выдохнула, а затем произнесла медленно, как магическое заклинание, следующую фразу:

«Никакого Сережи никогда не было, нет и больше никогда не будет…»

Я замерла, прислушиваясь к себе. Но ничего толком не поняла и добавила на всякий случай, просто надеясь, что мне удастся себя убедить:

«Забудь это имя, радость моя… Искренне тебе советую…»

Глава третья

Но забыть я сумела пока только про капитана. Он тем временем обратил внимание, что я погрузилась в свои, не касающиеся его мысли, сумел успокоиться и выпрыгнул из машины.

Через переднее стекло я смотрела, как он бежит к группе пограничников, суетившихся у въезда на довольно узкий мост через реку, проносящуюся по неглубокому ущелью с головокружительной скоростью. Пограничники проверяли документы у таджиков-водителей большегрузных «КамАЗов», выборочно потрошили какие-то коробки и тюки. Таджики все как на подбор были высокие, худые, все с усами и в каких-то разноцветных круглых шапочках-тюбетейках.

«Помощь пострадавшим от землетрясения везут…» – констатировала я, заостряя внимание на очевидном факте, чтобы отвлечься от своих проблем…

На наш джип никто не обращал внимания. Издалека я видела, как офицер-пограничник отмахнулся от моего капитана, едва взглянув на его документы.

Капитан тут же побежал обратно, запрыгнул в машину, и через минуту мы уже съезжали с каменного моста на афганскую сторону.

– Как тебя зовут, капитан? – успела спросить, пока мы ехали по мосту.

– Строганов. Андрей, – доложил он, словно отвечал старшему по званию.

Я мысленно усмехнулась. Похоже, перемирие между нами было заключено. Причем я получила право на некоторую контрибуцию.

С афганскими пограничниками Строганов вообще не церемонился, лишь махнул рукой какому-то бородатому человеку, поглядывавшему на остальных свысока. Видно было, что Андрея здесь видели не впервые и не считали каждый раз необходимым досматривать его машину.

Знали, наверное, заранее, что ничего у него не найдут. Другое дело – грузовики с гуманитарной помощью, которые должны были вот-вот переправиться через Пяндж и заодно через границу. Это – лакомый кусочек для местных пограничников…

Я уже начала привыкать к скорости, с которой двигался Строганов и, естественно, его машина. Не успела и глазом моргнуть, как мы уже пронеслись по афганской деревушке. Хотя, может быть, у них это называлось городом… не берусь судить.

Меня поразило сходство афганского селения с таджикским. Словно мы у моста просто развернулись и поехали обратно. Те же узкие улочки, зажатые низкими бесконечными то ли заборами, то ли стенами домов, переходящих один в другой. Только никакого сельповского магазина на площади перед мостом. Архитектурный стиль на афганской стороне был более выдержанным.

– Слушай, Строганов, – спросила я, – мы границу переехали? Что-то не вижу разницы… Мне кажется, они одинаковые – что Нижний Пяндж, что это вот…

Я кивнула головой за окно машины.

– …райское местечко.

– А разницы и нет, – усмехнулся капитан. – Ты права… Что Нижний Пяндж, что Шерхан. Никакой разницы. У каждого второго, живущего на этой стороне, – родственник на другой стороне реки живет. По ночам здешние парни на ту сторону к девкам ходят… Да и пуштунов тут раз-два и обчелся. Сплошные таджики, и с той стороны, и с этой…

Капитан разговорился, и я почувствовала к нему искреннюю симпатию. Нормальный парень, когда не комплексует. А стоило ему забыть, что я – женщина, как и комплексы все куда-то исчезли. Ну что ж, постараюсь не напоминать… Если, конечно, мне это удастся.

Скажу сразу, что больше я его не трогала. Впрочем, и он меня – тоже. Капитан Строганов болтал без умолку, джип его мчался по извилистой горной дороге с ужасающей иной раз скоростью. Я старалась не смотреть вниз, когда мы на виражах пролетали рядом с обрывом. Но сердце, честно говорю, замирало в страхе…

Навстречу не попалось ни одной души. Никто не ехал из Кайдабада. Мы обогнали за час с десяток грузовиков, груз на которых был затянут брезентом, но я так и не поняла, что они везут.

В одном месте Андрей неожиданно тормознул, и мы потихоньку перебрались по дощатому настилу через свежую трещину шириной метров пять, расколовшую карниз, по которому вилась дорога. Потом мы долго спускались в небольшую долину, и нам вброд пришлось переезжать какую-то мелкую, но очень стремительную речушку.

У каждого колеса с правой стороны вздыбились буруны, меня обдало брызгами, и я завизжала совсем как девчонка. Андрей дико заорал и выжал педаль газа на полную. Джип, словно горный козел, запрыгал на камнях, поднимая тучи брызг, а мы с Андреем смеялись и что-то кричали во все горло, совершенно счастливые. Я чувствовала себя десятиклассницей, у которой вся жизнь впереди и нет пока еще никаких особенно болезненных душевных ран…

Джип выскочил на противоположный берег и сразу же заглох. Причем, клянусь, Андрей нарочно мотор не глушил. Двигатель действительно заглох самостоятельно, без помощи Андрея.

Затихли и мы с Андреем, только поглядывали друг на друга и продолжали улыбаться глазами, оба мокрые от брызг. По его щеке стекали капли воды, словно слезы, и это было смешно, потому что глаза у него были веселые. Смеющиеся, уверенные глаза. Такие глаза были у моих школьных друзей, когда мы вместе убегали с уроков…

Мы оба молчали.

– Ольга… – произнес он мое имя хриплым почему-то голосом.

– Андрей?.. – эхом отозвалась я, все еще приятно плавая в своих ретроспективных эмоциях.

Он посмотрел мне прямо в глаза, и я поняла, что наше перемирие нарушено. Причем не мною…

Если он сейчас поднимет руку и дотронется до моей шеи, я просто сломаю эту руку и поведу дальше машину сама. Слава богу, руки ломать нас на спецзанятиях научили…

Неужели он так и не понял, что со мною ему лучше не связываться? И решил взять реванш? Нельзя же быть таким тупым, в конце концов!

Андрей поднял руку и…

И я его пожалела. Не стала заниматься рукоприкладством. Я была уверена, что я с ним справлюсь, поскольку он не ожидал нападения. А мужчина, с которым женщина справилась физически, надолго оказывается выведенным из строя… Стоит ли ломать его слабую психику?.. Мне ведь нужно-то всего, чтобы он оставил меня в покое и знал свое место… Достаточно просто по морде дать. А по морде – это я и словами могу.

– Андрюша! – сказала я. – Сейчас для тебя самое лучшее – немного помастурбировать… Это поможет снять излишнее психологическое напряжение. Ты же иногда этим занимаешься, правда?.. Я минут пять погуляю, чтобы тебя не смущать… Управишься?

Не подозревала, что человек может краснеть так стремительно. Со скоростью взрыва. Я оставила его цепенеть в кабине, а сама выбралась из машины, чтобы немного размять ноги.

Капитан боялся повернуть голову в мою сторону.

«Ну что, мальчик, – подумала я, вполне удовлетворенная его реакцией, – понял теперь, с кем связался?»

Несколько минут я побродила по обочине дороги, поглядывая по сторонам. На душе было наконец-то спокойно. Давно заметила, что в горах гораздо легче найти душевное равновесие, по крайней мере для нас, жителей равнин…

Андрей все-таки догадался вылезти из машины, хотя давно уже надо было заниматься мотором, а не своими сексуально-психологическими проблемами.

– Нас люди ждут… – буркнул он, поднимая капот.

Капитанская стремительность куда-то пропала, он двигался теперь очень, как мне показалось, медленно, и было даже странно смотреть, как он не торопясь поднимает крышку капота, заходит с другой стороны, чтобы взглянуть на двигатель. Мне словно пленку в замедленном темпе прокручивали. Так же медленно он вынырнул из-под капота, захлопнул его и сел за руль. Долгую минуту он сидел молча.

Я тоже сидела молча, отвернувшись от него, потому что на лице у меня была написана брезгливость, я это просто чувствовала. А мне не очень хотелось ему это показывать… Пусть поскорее приходит в себя, нам пора ехать.

– Помчались дальше! – скомандовал наконец себе капитан Строганов и с места рванул машину на прежней крейсерской скорости.

Перед глазами у меня скоро опять замелькали обрывы, пропасти. То горизонт моего зрения сужался до нескольких сантиметров, когда вплотную к окну пролетала мимо какая-нибудь скала, то рывком расширялся до необъятного простора, ограниченного только горным хребтом в нескольких десятках километров от меня, когда джип выскакивал из-за очередной скалы и входил, а вернее влетал, в противоположный поворот на изгибе дороги.

Я не видела нигде следов землетрясения. Трещин на дороге больше не попадалось, только иногда я успевала заметить довольно большие камни, валявшиеся прямо посередине нашего горного «шоссе». Андрей немного перед ними притормаживал, но, объехав, продолжал гнать с той же скоростью…

Когда мы выскочили из-за очередного крутого поворота, Андрей, подпрыгивая вместе со мной на засыпанной мелкими камнями дороге, крикнул, показав рукой вперед:

– Смотри! Это Кайдабад…

Глава четвертая

Впереди лежали развалины.

Среди них бродили странно одетые люди. Я поняла, что землетрясение случилось ночью. Началось оно сразу с толчка баллов в семь, и дома, сложенные в основном из сырцового, необожженного кирпича, рассыпались. Большинство жителей города, не успев выбраться наружу, погибли.

Спаслись только те, кто, не теряя ни секунды, сразу бросился на улицу. Не одеваясь, ничего не собирая с собой, не думая – в чем был. Если спал голым, выскакивал прямо голым. Зато живым. Те, кто пытался одеться, погибали под рушившимися домами. Уцелевшие одевались в то, что могли найти среди развалин.

Жителей Кайдабада легко можно было отличить от спасателей, одетых в форму защитного пятнистого цвета. Казалось, что спасателей значительно больше, потому что, в отличие от оцепеневших жертв землетрясения, они двигались, причем очень энергично. Спасательные работы были начаты, очевидно, с той окраины города, на которую мы выехали с капитаном Строгановым.

Машин было на удивление мало. Я видела довольно большой участок разрушенного города и насчитала на нем всего пять бульдозеров, разравнивающих уже обследованные завалы, и три малогабаритных экскаватора с очень большими ковшами… Мне уже приходилось видеть такие, когда в Орли расчищали стоянку автобусов, на которую упал один из трех столкнувшихся в воздухе самолетов. Половина искореженного двухэтажного автобуса запросто умещалась в ковше такого экскаватора… По частым взмахам огромных ковшов из серебристого, легкого, но чрезвычайно твердого сплава я поняла, что работа идет очень интенсивно. Ближайший экскаватор был мне хорошо виден… Несколько спасателей обследовали очередной завал и знаками показывали издалека экскаваторщику, сколько, какой толщины слой снять сверху и на каком участке… Иногда это были всего несколько сантиметров, и ковш поднимался практически пустой… Но я знала, что по-другому работать просто нельзя – запрещает здравый смысл, да и международные требования к спасательным работам, согласно которым технику применять вообще нельзя, пока нет уверенности, что из завала вытащили не только всех живых, но и все трупы… «С уважения к мертвым начинается уважение к живым!» – вспомнила я один из лозунгов кодекса спасательской чести, придуманного еще старой гвардией, которая сейчас заняла почти все руководящие места в министерстве…

На завалах, где экскаватора не было, расчистка продвигалась вперед значительно медленнее. Ребятам приходилось вручную лебедками, ломами поднимать камни, балки, огромные сцементированные глыбы кирпичей. То и дело кто-то из них поднимал вверх руки, подавая сигнал, что в завале обнаружен человек. Живой или мертвый, это чаще всего невозможно сразу определить, пока тело не будет извлечено из-под обломков дома.

За те несколько минут, что наш джип стоял неподвижно, я успела заметить, как раненых на носилках бегом относят к стоявшему на расчищенной от обломков домов площадке большому транспортному вертолету…

Спасатели работали группами по шесть-восемь человек, у некоторых были собаки, специально обученные для поиска в завалах пострадавших. Группы обследовали развалины одного дома за другим и медленно, очень медленно продвигались к центру города…

Работающий мотор джипа, шум винтов готовящегося взлетать вертолета заглушали остальные звуки. Но было видно, что сидящие кое-где на развалинах женщины с закутанными тряпками головами, некоторые – в парандже, раскачиваются взад-вперед и, очевидно, плачут, причитают или даже кричат.

Они были совсем не похожи на тех пуштунок, которых я видела однажды в афганской деревне в районе Герата… Год примерно назад, когда участвовала в поисках туркменской археологической экспедиции, пропавшей на перекрестке трех границ в межхребетье Копетдага и Сафедкоха. Археологи искали древний город, расположенный, по преданию, у истоков Герируда, и умудрились на пятьдесят километров углубиться на иранскую территорию, тогда как мы начали поиски с афганской… В моем личном деле в графе «территории, на которых работала» теперь наверняка среди прочих значится – «Афганистан»… Хотя вся работа на этой территории ограничилась тогда всего полусутками… Может быть, еще и поэтому сюда послали именно меня?..

Чернобородые афганские мужчины сидели на развалинах молча, уставившись в одну точку, и не помогали спасателям раскапывать свои бывшие дома. Странно было видеть у каждого из них головной убор, хотя многие были без своих традиционных халатов и шоли – длинных хлопчатобумажных покрывал, заменяющих верхнюю одежду. Некоторые даже – без рубашек. Но головы у всех покрыты – или тюбетейкой, или каким-то войлочным колпаком, или люнги – пятиметровой белой чалмой. Наверное, это было чем-то настолько традиционным, а то и просто религиозным, ритуальным, что уцелевшие заботились прежде всего не об одежде, а только о том, чтобы прикрыть головы. Аллах, что ли, запрещал им ходить с непокрытыми головами?..

Неподалеку работал экскаватор, разгребавший особенно высокий завал. Около него стояли два джипа, таких же, как наш…

– Вон он, – сказал Строганов.

– Кто? – не поняла я.

– Васильев, – пояснил капитан, – местный главнокомандующий российскими спасателями… Ему ты должна доложиться.

Наш джип тронулся с места и начал осторожно пробираться по заваленной обломками улице ближе к экскаватору. Вертолет в это время, взметая тучи пыли, медленно поднялся в воздух и пролетел над нашими головами куда-то на юго-восток.

– Куда вывозят раненых? – спросила я.

– В Кабульский госпиталь, – ответил Андрей. – Там было всего три балла. Разрушений нет, только стекла в окнах дребезжали…

Наш джип затормозил метрах в пяти перед вышедшим нам навстречу офицером в российской форме. Очевидно, это и был генерал-майор Васильев.

Я проворно выскочила из машины и бегом направилась к нему. Сама атмосфера вокруг не позволяла двигаться в другом темпе.

Офицер и впрямь оказался в звании генерал-майора. Замерев перед ним по стойке «смирно», я четко, как бравый солдат-спасатель, отбарабанила рапорт:

– Старший лейтенант Николаева по приказу из центра прибыла в ваше…

– Отставить, – оборвал он меня. – Пройдите в мою машину…

Я села в бронированный джип, оборудованный бортовым компьютером, – наверное, это был командный пункт. Мне прежде не приходилось общаться с первыми лицами на территориях бедствия. У меня всегда был начальник группы, который сам обо всем докладывал, получал приказы и инструкции, ставил мне задачу.

Теперь я сама себе была начальником особой спасательной группы. Пусть и малочисленной – всего из одного человека. Ну и пусть маленький у меня отряд. Зато задание у него ответственное. Иначе бы меня просто не вызвали…

Джип генерала оказался разделенным внутри прозрачной перегородкой, отделявшей передние два сиденья от остального салона. Сзади сидел дежурный оператор и отслеживал по компьютеру оперативную обстановку в районе бедствия, в том числе и сейсмологическую.

Васильев кивнул мне на место пассажира впереди, сам сел на место водителя. Секунд тридцать он молчал, очевидно, сосредоточиваясь. Потом взглянул на меня. Во взгляде его я не сумела прочесть абсолютно ничего. Совершенно отстраненный взгляд. Такие обычно направляют на неодушевленные предметы. Ну, возможно, еще – на трупы. Я чуть плечами не передернула от его взгляда… Я, знаете ли, жива еще, что ж на меня так смотреть-то!..

– Документы! – Голос у Васильева был равнодушный, но жесткий, не предполагающий никаких возражений по поводу того, что он говорит.

Я вручила ему свое удостоверение и дискету с шифрограммой из московского центра.

На ней было несколько файлов, из которых прочитать я смогла только один, адресованный лично мне. Его шифр был мне известен. Знать о содержании остальных не положено. Согласно должностной инструкции, правом на эту информацию обладал только непосредственный руководитель спасательных работ на месте бедствия.

Я полагаю, что в этих файлах содержалась исчерпывающая информация обо мне и поставленной передо мной задаче. Я ведь пыталась все это прочитать, когда получила приказ из Москвы, но у меня ничего не вышло…

Васильев внимательно изучил мое удостоверение и вернул его мне. С этим по крайней мере у меня все в порядке. Я, слава Аллаху, не шпион, не диверсант и не самозванец какой-нибудь, жаждущий приключений.

Васильев между тем включил небольшой дисплей, расположенный перед водителем на передней панели с правой стороны от рулевой колонки, ввел мою дискету и, словно забыв о прибывшей, погрузился в чтение моих представительских инструкций. На это ему хватило ровно минуты. Но, когда он заговорил, тон у него был уже другой. Я по крайней мере получила право на фамилию.

– Значит так, – сказал он с непонятной для меня суровостью. – Ты, Николаева, в таких делах человек новый. Поэтому полностью твое задание знать тебе пока не положено. В ситуацию я тебя введу, задачу на первом этапе поставлю. Дальше будешь действовать по обстоятельствам. Когда до второго этапа доберешься, сама все поймешь. А не доберешься – значит, и понимать не надо было…

Честно говоря, такой вводный инструктаж меня несколько озадачил. Что это за задание такое – «Поди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что…»? Нельзя ли поконкретнее? И потом, что это за намеки – «Если не доберешься…»? Веселенькое начало, нечего сказать!

Васильев, очевидно, чувствовал двусмысленность своих слов. Неопределенность, которая прозвучала в его фразах, его самого несколько смущала. Но, наверное, он вынужден был говорить неопределенно. Единственное, что он должен был сделать в любом случае – обрисовать мне ситуацию в Кайдабаде и сформулировать мою первоначальную задачу. К чему он незамедлительно и приступил.

– Толчок силой семь баллов произошел двенадцать часов назад. Никакого предупреждения не было. В городе уцелело одно здание – мечеть, построенная в шестнадцатом веке. Почему не развалилась, совершенно непонятно. Возможно, под ней существует локальная песчаная подушка. Толчок пришелся на ночное время. Поэтому жертв очень много. В Кайдабаде, по переписи, проведенной пять лет назад, проживало около шестидесяти тысяч человек. Нашей группой эвакуировано триста пятьдесят раненых, обнаружено полторы тысячи трупов. Порядка пяти тысяч человек успели выбежать из домов или выбрались из завалов самостоятельно. Их мы пока не вывозим. Они сидят на развалинах, ждут, когда освободится транспорт. Да они и уходить-то со своих развалин никуда не хотят… Тебя это, собственно говоря, не касается… Теперь слушай внимательно и не говори, что не слышала…

Васильев посмотрел на меня строго, словно сомневаясь, что я последую его совету.

– В Кайдабаде сейчас работают уже три группы спасателей, направленных сюда в соответствии с соглашением ООН по спасательным работам, – наша, американцы и французы. Возможно, прилетят еще аргентинцы. У них очень сильная, опытная команда спасателей, но слабая дипломатическая служба. А политическая ситуация здесь очень сложная… Город пока поделен на три зоны. Каждая из национальных групп работает в своей, хотя четких границ между ними, конечно, нет, и мы осуществляем активные контакты между группами. Идиотское, кстати, правило, но на нем настояла местная власть. Обычно международная служба спасения ООН присылает объединенную интернациональную команду… Впрочем, это ты, наверное, сама знаешь… Но здесь сейчас все шиворот-навыворот-набекрень… На территории нашей зоны твоих врачей…

Произнося это слово, Васильев покосился на меня и почему-то хмыкнул.

– …пока не обнаружено. По оперативным данным, скорее всего они должны находиться на территории, где работают американцы…

Генерал сделал небольшую паузу и вздохнул, прежде чем продолжить.

– Теперь – твоя задача… Из российской медицинской миссии в Кайдабаде тебя, собственно, должен интересовать только один человек – Судаков Алексей Вениаминович, хирург, он же – руководитель миссии. Ему пятьдесят четыре года, очень высокий, худой, лысый. Фотографии его у меня нет, но его ни с кем не спутаешь. Больше двух метров роста и абсолютно лысая голова – редкое сочетание, никаких особых примет не надо… Найдешь и… Ну, словом, поможешь ему выбраться… Теперь слушай внимательно…

Я мысленно пожала плечами. Как этот генерал себе представляет: можно невнимательно слушать формулировку задачи?.. Или это с его стороны такой неуклюжий намек?.. На что?..

– …Очень важно не только найти его, – медленно, чуть ли не по слогам продолжал генерал, – но и оценить его поведение с точки зрения психологической достоверности…

Он сделал паузу.

– Ты меня хорошо расслышала, Николаева? В крайних случаях решение принимай самостоятельно… Это, собственно, и есть твоя задача… Остальное сообразишь сама. Все тебе ясно, старший лейтенант?

«Издевается, что ли?» – подумала я с иронией, впрочем, так и не разобравшись, в чей адрес я ее направляю… Судя по всему, – в свой. Хотя кое-что я успела уже сообразить. Недаром же генерал так аляповато подчеркивал слова «психологическая достоверность»… Значит, я должна оценить, насколько этот человек лжет, насколько естественны его психологические реакции. А делается это в единственном случае: когда хотят выяснить, не ведет ли он двойную игру?.. Значит, Судаков – агент. Хотя я и не знаю – которой именно из российских структур… И меня, значит, посылают выяснить – не перевербован ли он? Только я не понимаю, почему бы этой структуре самой не заняться проверкой своего агента?..

– Тумана много, генерал, – ответила я откровенно, то, что думала. – Как бы не споткнуться в тумане-то и голову не расшибить…

Васильев закрутил головой.

– Ничего больше этого говорить не могу. Не имею права… Разбирайся сама… Значит, так, – добавил генерал после паузы. – К американцам я отвезу тебя сам. Представлю Уэйнкрафту. Он у них за главного. Работать будешь с тем, кого он тебе покажет. Самостоятельно американцы на своей территории работать не дадут, обязательно своего человека приставят… Но сначала поедем к французам. Это ребята простые, из национального легиона, с ними у нас и отношения попроще сложились. Без особого этикета обходимся… Теперь последнее… У меня тут пока всего шестьдесят человек. Все заняты, ни на минуту ни одного выделить не могу. Поэтому работать будешь одна… Особая сложность – отношения с местной властью…

Тут генерал вздохнул. Тяжелый получился у него вздох, искренний.

– Район Кайдабада контролируют отряды движения «Талибан», – продолжал знакомить меня с обстановкой Васильев. – Отношение к нам открыто враждебное. Ахмед-Кхель русских терпеть не может. Это командира их так зовут… Джихад он нам пока не объявил, но дело к тому идет. Пока мы спасаем людей – не провоцируют… Но действия наши жестко контролируют и ограничивают район передвижений. Поэтому – никаких конфликтов, никаких стычек. Иначе тебе просто горло перережут. Они тут мастера с кинжалами управляться… Твоя задача – вытащить отсюда Судакова… Он нам нужен… Французов талибы тоже не любят. А вот Уэйнкрафт с ними как-то договорился. Так что без него у тебя все равно ничего не получится… Ты должна с ним подружиться. Это, кстати, тоже одна из причин, почему выбрали именно тебя. Ты женщина, молода, и внешность у тебя более чем привлекательная…

Я с удивлением прислушивалась к словам генерала. Все это он говорил мне совершенно отстраненно, как будто сам – и не мужчина вовсе. У меня еще раз мелькнуло ощущение, что я – какой-то неодушевленный предмет. По крайней мере в его глазах…

– Теперь, кажется, все… Единственное, о чем прошу – помни, что с талибами нужно быть вдвойне осторожной. Хитрые и жестокие, как все азиаты… И что у них там за отношения с мистером У – еще разобраться нужно. Не нравится мне их дружба…

Васильев включил зажигание, но с места не тронулся, а постучал в прозрачную перегородку, отделявшую нас от оператора за компьютером. Мне было видно, как тот отвел глаза от экрана монитора и вопросительно посмотрел на генерала.

Васильев щелкнул каким-то тумблером и спросил по внутренней связи:

– По прогнозу есть что-нибудь новенькое?

Дежурный оператор опять уставился на экран и принялся докладывать:

– Среднесрочный метеопрогноз благоприятный. Ближайшие двадцать часов – без осадков, ветер с юго-запада пять-восемь метров в секунду, температура от десяти градусов ночью до двадцати девяти – днем. Радиационный фон – в пределах нормы. Загазованность отсутствует. Сведений о складах отравляющих веществ не поступало. Пожар на бензохранилище французами потушен сорок минут назад… Сообщений о других складах горюче-смазочных веществ нет…

– Достаточно, – прервал его Васильев. – И так все ясно…

– Василий Кузьмич, – не умолк все-таки оператор, – поступила новая информация по сейсмологическому прогнозу на ближайшие сутки…

Генерал поморщился на неуставное обращение к себе, но замечания не сделал.

– Ну? – только спросил он.

– Сейсмостанции в Кабуле, Дели и Равалпинди сообщили свои оценки вероятности повторного толчка. Эпицентр – в ста километрах юго-восточнее нас. Афганская станция дает вероятность сорок процентов, индийская – семьдесят, пакистанская – семьдесят пять…

– Душанбе? – отрывисто и как-то сердито спросил Васильев.

– По прогнозу таджикской станции, вероятность повторных толчков почти нулевая…

– Идиоты… – процедил сквозь зубы Васильев. – Дела хреновые. Сто километров – это слишком близко. Кого не успеем откопать – совсем похоронит… Первый толчок сопровождался образованием трещин и провалов. Очевидцы рассказывают – дома целиком под землей исчезали… Обстановка ясна?

Это он уже меня спрашивал. Я кивнула.

– Тогда – едем, – сказал генерал, и джип тронулся с места.

Я обратила внимание, что, в отличие от капитана Строганова, генерал Васильев водил машину очень сдержанно, осторожно, можно даже сказать – бережно… Словно не командир спасателей машину вел, а переводил через дорогу слепую старушку советский пионер из стихов любимого писателя генералова детства Сергея Михалкова…

Глава пятая

– Ради бога, Поль, давай по-русски! – первое, что сказал Васильев, когда прямо в высокий бампер нашего джипа уперлись гусеницы бронированного вездехода, а из верхнего люка выпрыгнул на броню молодой черноволосый парень и, улыбаясь до ушей, что-то возбужденно затараторил по-французски.

Он говорил так быстро, что я не успела разобрать ни одного слова, мой французский оказался годным на то, чтобы на нем «объясняться», а не «общаться»… Васильев, видимо, тоже был не готов разговаривать на чужом языке с такой скоростью, этим и объяснялась его ответная фраза.

Поль легко спрыгнул на камни со своего вездехода и подошел к нашему джипу. Он хотел что-то сказать генералу Васильеву, но, увидев меня, неожиданно заявил на довольно разборчивом русском, медленно выговаривая непослушные слова:

– Я русский язык учил только тогда, когда такие девушки в стране советской есть…

Он был кудряв и до неприличия симпатичен. Мне он сразу же напомнил кого-то из довольно известных советских артистов, часто в свое время изображавших в кино суперменов западноевропейского розлива… Несколько секунд я помучилась, вспоминая, а потом бросила это занятие, не видя в нем никакого смысла…

– Оставь, Поль, – проворчал Васильев. – Она не столько девушка, сколько старший лейтенант… Мы к тебе по делу.

– Дел всегда много, – возразил молодой француз, – а девушка всегда одна. Если бы мы в Париже занимались только делами, французы давно бы кончили…

– Извините, Поль, – вмешалась я, – вы, наверное, хотели сказать – «кончились», «перевелись»? Русский язык слишком многозначен, чтобы обращаться с ним так неосторожно…

– Уи, мадемуазель, – улыбнулся мне Поль, – я хотел говорить: откуда тогда берутся маленькие французики? Вы научите меня правильно говорить по-русски? Вместе с генерал Васильев мы можем говорить только о делах… О скучных мужских делах…

– С ней тебе тоже придется говорить прежде всего о делах, – заявил генерал, отодвигая его от меня и беря за локоть.

– Этот неисправимый ловелас, – обратился он ко мне, показывая правой рукой на Поля, – старший волонтер французского отряда, второе лицо после командира. А сейчас – вообще первое. Их командир срочно улетел в Кабул, встречать пополнение… А эта симпатичная девчушка…

«Ну, генерал, ну, козел старый! – молча возмутилась я. – Какая я тебе девчушка! Сам ты – чушка! Нашел же слово идиотское…»

– …с сегодняшнего дня – мой заместитель, старший лейтенант Ольга Николаева…

– Капитан Строганов? – забеспокоился Поль. – Он жив?

– Жив, жив, что ему сделается… – недовольно проворчал Васильев. – Она – заместитель совсем по другим делам…

– О, уи, я понимаю… – закивал Поль, с уважением глядя на меня. – Жаль, наш устав не дает мне в заместители женщину…

– Да ничего ты не понимаешь, француз стоялый! – разозлился Васильев, слегка покраснев. – Это совсем не то, что ты подумал.

– Не то? – Француз был явно обескуражен словами генерала Васильева и смотрел на меня с недоумением. – Почему – не то?

– Позвольте мне, Василий Кузьмич? – решила я влезть в их разговор. – Мне кажется, что он вам нарочно мозги морочит…

Генерал досадливо махнул рукой и отвернулся. Как можно трепаться, когда кругом – работа, кругом – ждущие помощи люди… А тут откровенный флирт какой-то! Что за человек этот Поль! Вечно у него на уме одно и то же! Бабы, бабы и еще раз бабы!..

– Поль, я бы с удовольствием взялась помогать совершенствовать ваш разговорный русский язык, – сказала я, глядя в смеющиеся, откровенные глаза француза. – Но прежде мне нужно сделать одно небольшое дельце, ради которого меня, собственно, сюда и послали… А вы могли бы мне в этом помочь…

– Уи, мадемуазель, я всегда готов помогать ваше дельце…

У меня почему-то складывалось впечатление, что Поль чуть ли не специально коверкает русские фразы. Я была почти уверена, что научить его говорить по-русски абсолютно правильно не составит большого труда… И я была бы не против немного поучительствовать. Терпеть не могу профессию педагога, но в данном случае она выглядела для меня привлекательно.

– Тогда скажите, Поль, ваши люди ничего не докладывали вам о группе русских врачей, которые работали здесь, в Кайдабаде…

– Да, Поль, мы не можем разыскать свою медицинскую миссию, – не выдержал Васильев собственного молчания в ответственный момент. – У меня к тебе просьба. Старший лейтенант…

Генерал кивнул в мою сторону.

– …будет лично заниматься их поисками. База миссии располагалась в вашей зоне, сам понимаешь – придется ей полазить тут у вас…

Поль принял вполне серьезный вид, поняв, что перешли наконец к делу. Он достал из планшета подробную карту Кайдабада, разложил ее на горячем капоте джипа, обвел пальцем границы своей зоны.

– Где? – спросил он.

Васильев вгляделся в карту.

– Вот, – ткнул он в точку на окраине города. – Рядом с бензохранилищем…

Поль покачал головой.

– От-вра-ти-тель-но! – с трудом выговорил он. – В этом районе все сгорело совсем. Там… залило бензином, когда лопнули емкости в хранилище. Там нет ни одного живого человека.

Поль, поджав губы, с явно выраженным сомнением покачал головой.

– И не было… – добавил он.

Я расстроилась. Ну вот – начинается мое задание с первой неудачи! Тот, кого мне поручили разыскать, скорее всего, погиб! И какого черта я только сюда прилетела! Без меня, что ли, не справились бы?..

«Давай-ка, дорогая моя, без истерики! – одернула я сама себя. – Во-первых, если бы их нашли французы, они тотчас же известили бы об этом Васильева… Во-вторых, если бы все было так просто – спросил у французов, забрал живых и погибших, и быстро и бодро отрапортовал, что задание выполнено… Всего и дел-то! Наверное, не стали бы меня из Тарасова выдергивать, спецрейс за мной посылать. Поручили бы капитану Строганову, и – никаких проблем… Они, наверное, все же есть, просто я еще не знаю – какие…»

Васильев поскреб небритый подбородок и пробормотал задумчиво:

– Я, собственно, на это и надеялся… На то, что у них был шанс остаться в живых… Вполне возможно, что все они находились в этот момент в больнице, а это уже на территории американцев… Слушай, Поль, а от талибов ты ничего не слышал о наших людях? Может быть, у них тут стычка какая-то была, еще до землетрясения? Ничего нет от ваших оперативников?

Поль медленно покачал головой. На лице у него была не меньшая озабоченность, чем у Васильева. Он посмотрел на меня.

– Вы можете учитывать мою помощь, мадемуазель… – сказал он, обращаясь ко мне, но тут же поправился: – Пардон, старший лейтенант…

– Рассчитывать, Поль, а не учитывать, – поправила я его. – Правильно нужно говорить – «рассчитывать». И я уже на нее рассчитываю…

– Ладно, – решительно заявил Васильев и повернулся к джипу с явным намерением тронуться дальше. – Сейчас едем на базу к американцам. Послушаем, что скажет мистер Уэйнкрафт…

– О, мистер У! – оживился Поль. – Я хочу видеть мистер У. У нас есть маленькая проблема… Он дал интервью агентству Рейтер. Я хотел бы знать, почему в этом интервью нет ни слова об отряде из Франции? И о вас, из России, – тоже…

– Вот и хорошо. – Васильев явно обрадовался попутчику. – Поехали вместе. А то мистера У не особенно радуют мои визиты к нему…

Поль галантным жестом предложил мне залезть в его броневик, но я решительно замотала головой. Джип Васильева меня устраивал гораздо больше. Француз сделал огорченное лицо и предложил нам с Васильевым тронуться первыми: он, мол, не может себе позволить такое неуважение к женщине, как ехать впереди нее… Васильев поморщился на его слова, но не возражал.

Пока мы опять пробирались через весь город к базе американцев, я наблюдала из окна машины, как повсюду копошатся люди в защитной форме спасателей, в ярко-красных шлемах, растаскивая, разгребая кирпичи, из которых были сложены дома местных жителей.

Я видела, как по развалинам лазили спасатели, как вытаскивали из-под обломков камней окровавленные, изуродованные тела, как бежали к медпунктам с носилками, а другие, с такими же носилками, спокойно шли к расчищенным от камней и обломков площадкам, чтобы сгрузить свою бездыханную ношу в импровизированном морге под открытым небом.

Пока мы медленно проезжали мимо одной из таких площадок, я успела рассмотреть бесконечные ряды тел, лежащих прямо на земле. Над некоторыми из трупов сидели местные женщины, некоторые застыв неподвижно, некоторые – раскачиваясь из стороны в сторону. Плакали ли они, я не слышала из-за гудения мотора, но картина и без того была достаточно жуткая, чтобы у меня перехватило дыхание… Ряды человеческих тел, лежащих ногами в одну сторону, сами по себе были достаточно красноречивой картиной разыгравшейся здесь трагедии…

…Еще четыре часа назад я спокойно сидела у себя в кабинете и обдумывала, что подарить Кавээну на приближающийся день рождения. И вот я уже за несколько тысяч километров от Тарасова, из которого меня выдернули, как морковку из грядки.

Условия работы для меня, честно говоря, несколько необычные. Мне, конечно, приходилось работать и самостоятельно, но задачи я всегда выполняла очень локальные, конкретные. Да и ответственность за спасательные операции всегда лежала на ком-то другом, а не на мне…

Я была то студенткой, то практиканткой, то дипломницей, то аспиранткой, но самостоятельное задание мне предстояло впервые…

Ну да это и хорошо, что я теперь без страховки, решила в конце концов. По крайней мере у меня не будет ни времени, ни возможности, ни сил, и, я надеюсь, ни желания, копаться в воспоминаниях и расковыривать свои душевные болячки…

И раз уж я решила забыть Сергея, значит, я его забуду…

Сейчас мне предстоит встреча с командиром американских спасателей Уэйнкрафтом, или мистером У, как называют его генерал Васильев и Поль. И от того, насколько я сумею понять этого человека и установить с ним контакт, зависит успех моего задания. А если допустить, что Васильев не слишком много преувеличивал, когда рассказывал об особенностях местной обстановочки, то задание мне предстоит не только сложное, но и опасное.

Я вспомнила, какое было у Васильева напряженное и сосредоточенное лицо, когда он рассказывал о талибах, и поняла, что задание не просто опасное, а – смертельно опасное.

Я ощущала себя ограниченным контингентом российских войск, введенных на территорию Афганистана «по просьбе его правительства».

«Прекрати свои дурацкие шуточки и идиотские аналогии! А то досравниваешься! У тебя есть задание? Вот и давай, Оленька, – дерзай!» – напутствовала я себя, вылезая из джипа вслед за генералом, когда мы пробрались по улице, кое-как расчищенной бульдозером, на другой конец города, в американскую зону.

Глава шестая

Командный пункт мистера У расположился не на машине, как у Васильева, а прямо на одной из расчищенных площадей Кайдабада, в палатке, где был развернут стандартный ротный командный модуль.

Американская служба спасения денег на собственные разработки подобных вещей не тратила, а пользовалась некоторыми техническими возможностями Пентагона. Чтобы не рисковать приданным спасателям дорогостоящим дивизионным командным пунктом, имеющим огромные возможности, подключенным ко всем ведомственным и общефедеральным каталогам и архивам, обладающим мгновенным быстродействием и потому – значительно облегчающим работу спасательного отряда, американцы не стали снимать его с самолета, а бросили на землю оперативный модуль, с помощью которого можно связаться с главным командным пунктом и воспользоваться его технической и аналитической мощью…

Модуль в палатке годился, собственно говоря, только для передачи и приема данных, и американцы им не особенно дорожили. Ну, пусть тряхнет его, так что он развалится на части, пусть хоть в трещину провалится. Им через полчаса сбросят на парашюте точно такой же, потому что самолет с главным КП постоянно кружит над районом бедствия, отслеживая оперативную обстановку…

Все это мне рассказал генерал Васильев, пока мы с ним шли от нашего джипа к палатке командира американских спасателей…

– Хелло, мистер У! – Я поразилась широкой, чисто американской улыбке, неизвестно откуда возникшей на иссушенном нашими российскими проблемами и постоянно хмуром лице Васильева.

Вышедший из палатки нам навстречу сухой поджарый человек лет сорока пяти в форме американских спасателей ответил ему точно такой же приветливой, но совершенно безжизненной улыбкой.

– Хелло, миста Василефф, – сказал он, безбожно коверкая русские слова и разбавляя их английскими. – Мы говорить инглишь ор рашен?

– О нет, нет, только не по-русски, – ответил Васильев на вполне сносном английском. – Я не могу упустить возможность попрактиковаться в разговорном языке… Вы, мистер У, меня очень обяжете, если согласитесь беседовать со мной на вашем родном языке…

«Да ты, однако, дипломат, генерал, – подумала я о Васильеве. – Если бы он начал говорить по-русски, мы бы с тобой, пожалуй, ни одной фразы этого престарелого американского красавца до конца не разобрали…»

Кстати, я довольно неплохо говорю по-английски, правда с ужасным, надо полагать, акцентом. Поскольку ни в университете, где мне пришлось учиться в спецгруппе иностранных языков, ни на сборах в спецлагере, где каждый день начинался с того, что нам объявляли, на каком языке мы должны будем весь день общаться, произношение нам никто не ставил. Главным было умение объясниться, а не правильность речи, и не произношение. Не знаю, как японцы и арабы, в их реакции я не могу быть уверена, поскольку этими языками владею в слишком уж ограниченных пределах, но уж англичане-то с американцами всегда меня понимали, хоть порой морщились и иронически улыбались.

Вылезший из своего броневика Поль пока помалкивал, тоже улыбаясь дежурной улыбкой. Васильев и Поль обменялись с американцем рукопожатиями. Настало время представлять мистеру У меня.

– Знакомьтесь, Уэйнкрафт. – Васильев показал на меня сдержанным, деловым жестом. – Эмиссар нашего представительства в ООН Ольга Николаева, специалист по экстремальной психологии.

Уэйнкрафт с интересом взглянул на меня и пожал мне руку. Я удивилась, что Васильев представил меня командиру американских спасателей совсем в другом свете, в другом статусе, чем французу. Видимо, у него были свои соображения на этот счет.

– Вынуждены прибегнуть к вашей помощи, мистер У, – продолжил Васильев. – В Кайдабаде пропали наши люди, трое врачей из международной медицинской миссии. К сожалению, ни у нас, ни во французской зоне их пока обнаружить не удалось…

– Господин Ренье тоже ищет русских врачей? – Мистер У прищурился на Поля. – Или он сопровождает даму? Агентство Рейтер спрашивало у меня недавно мое мнение о работе французских спасателей. Я взял на себя смелость заявить, что спасатели из Парижа слишком заняты сейчас пожаром на нефтехранилище и что господин Ренье вряд ли найдет время для общения с корреспондентом… Возможно, я ошибся. У господина Поля, вероятно, есть свои соображения, чем ему заниматься в первую очередь – тушить разлившийся бензин или сопровождать эмиссаров из ООН…

– Мне невероятно повезло, мистер У. – Поль говорил оживленно и даже, пожалуй, весело, но я чувствовала его напряжение. – И мне удалось услышать в утреннем эфире ваше интерьвью. К сожалению, я, наверное, пропустил вашу фразу, в которой вы выражали свое мнение о работе французского отряда. Я даже немного засомневался – работаем ли мы здесь вообще, или мне это только кажется, и побежал проверять своих людей. Слава богу, они все были на своих местах и занимались своим привычным делом. Они как раз тушили пожар на нефтехранилище…

– Жаль, что агентство вырезало из записи эти мои слова о вашем героическом отряде. Теперь у слушателей может создаться впечатление, что в Кайдабаде работают одни американцы…

Говоря это, Уэйнкрафт сокрушенно кивал головой, как бы сетуя на своеволие журналистов. Васильев в этот момент несколько растерялся. Он-то приехал совсем с другой проблемой и не собирался выяснять отношения по поводу каких-то глупых радиопередач…

– Мистер У, вернемся к нашей проблеме. – Васильев вновь привлек к себе внимание американца. – Хотелось бы узнать ваше мнение о возможности нахождения наших людей в вашей зоне города…

Английский был, вероятно, все же труден для Васильева, чтобы говорить на нем совершенно свободно. И порой у него получались фразы, подобные только что прозвучавшей. Но Уэйнкрафт, судя по всему, не только понял все, что сказал Васильев, но догадался и о гораздо большем того, что генералом было сказано…

– Вы же знаете, генерал, что если бы у нас были хоть какие-то сведения о гражданах России, обнаруженных здесь, в Кайдабаде, среди жертв, мы немедленно поставили бы вас в известность. Я понимаю вашу озабоченность, но вряд ли смогу чем-нибудь вам помочь… Сейчас каждый человек на счету. Вы же сами прекрасно знаете, какой объем работы создало для нас землетрясение.

– Я и не рассчитывал свалить на вас эту нашу проблему, – парировал Васильев. – Речь идет только о вашем содействии нашим поискам. Заниматься ими будет Ольга Николаева, которую я вам только что представил… Надеюсь, с вашей стороны не будет никаких препятствий. Даже в том случае, если возникнут какие-нибудь осложнения с талибским командованием…

– Без всякого сомнения, мистер Васильев, – заулыбался непонятно чему Уэйнкрафт. – Обещаю мадам Николаевой любую помощь с нашей стороны. Иначе просто и быть не может… Все, что окажется в пределах наших возможностей и нашей компетенции. Вы же знаете, что контролируют район бедствия местные власти, а не американские. Но я лично попрошу моего друга командира Ахмед-Кхеля не создавать препятствий представителю ООН и разрешить ей посещать любые территории в районе бедствия…

– На меньшее я и не рассчитывал, – заявил Васильев, подчеркивая, что американец и должен был так поступить, поскольку именно всемерное содействие в подобных ситуациях предписывалось международным соглашением о спасательной службе…

Он хотел еще что-то добавить, но американец перебил его:

– Кроме того, я предлагаю вам создать оперативную группу для поиска ваших пропавших врачей. Кроме вашего человека… – Уэйнкрафт кивнул в мою сторону. -… я предлагаю в ее состав включить и наших с господином Ренье представителей. Это будет разумнее и правильнее с любой точки зрения. Я дам вам в помощь, госпожа Николаева, своего помощника, лейтенанта Грегори Симпсона, из приданного мне подразделения американской армии. Он очень опытный человек, и лучше него никто не знает местных условий…

– О’кей! – сказал Васильев, слегка, правда, раздосадованный, что шустрый и наглый Уэйнкрафт опередил его с идеей создания такой международной группы спасателей. – Это именно то, на что я и рассчитывал. Мои полномочия в районе Кайдабада будет полностью представлять старший лейтенант Николаева…

Мистер У с ожиданием посмотрел через плечо в сторону Поля. Тот не успел ничего сказать, как Уэйнкрафт опередил его:

– Надеюсь, господин Ренье сам примет участие в работе этой группы… Дело настолько ответственное, что вы вряд ли решитесь доверить его кому-то из ваших подчиненных, не правда ли, господин Ренье?

Эти слова Поля нисколько не смутили. Он не захотел слышать в них никакой иронии и с абсолютно серьезным видом заявил, что все его люди заняты выполнением сложных и ответственных заданий, у него нет ни одного свободного человека, и поэтому ему самому придется включиться в работу группы. А организация взаимодействия во французской группе настолько четкая, что ему вполне достаточно будет только изредка контролировать действия своих подчиненных. Он, мол, на них полностью надеется.

Мистер У лишь саркастически хмыкнул.

Не гарантирую, что дословно поняла американца с французом, но главный смысл беседы трех руководителей кайдабадских спасателей мой английский вполне позволил мне уловить…

Глава седьмая

Через пятнадцать минут наша международная спасательная оперативная группа специального назначения уже проводила первое совещание. И если вы усмехнулись, когда прочитали ее название, то сделали это совершенно напрасно. Потому что я всего лишь назвала ее в соответствии со статусом, определенным все тем же международным соглашением о спасательных работах. Между прочим, с того момента, как наши командиры приняли решение выделить нас в особую группу, у нас даже оклады поменялись. В большую, естественно, сторону. Правда, выплатят нам их только в том случае, если мы выполним задание… Но зато если выполним, это окажется существенным пополнением моего личного бюджета. ООН на оплату работы таких групп не скупится…

Армейский лейтенант Симпсон оказался пожилым и полным, постоянно жующим мужчиной, усы и хищное выражение лица которого придавали ему сходство с каким-нибудь шерифом с Дикого Запада. Он большей частью молчал, слушая наши с Полем рассуждения о том, что нужно опросить всех участвующих в разборке завалов спасателей, что хорошо бы получить сведения от талибов о том, когда наших врачей видели последний раз до землетрясения и при каких обстоятельствах, что можно послать запрос в Кабул в руководство международной миссией и узнать, нет ли у них каких-нибудь сообщений… Ну и прочую бестолковщину, которую выдавала в основном я, взбодренная ответственным заданием и своим положением, как я полагала, лидера нашей группы.

Ну, раз уж мы русских врачей ищем, кому ж и лидером быть, как не русскому спасателю, старшему лейтенанту Ольге Николаевой…

Я не случайно говорю лидера, а не командира, поскольку в подобных международных группах командира просто не положено по статусу самой единицы. Работает она на принципе самоуправления. Каждый волен принимать свое решение и действовать даже в одиночку, если не согласен с мнением остальных. Но общее решение, как правило, так или иначе находится. Любой из спасателей понимает, что совместные действия во много раз увеличивают его личные шансы успешно выполнить задание…

Разговаривали мы, естественно, по-английски, поскольку Симпсон заявил, что ни французского, ни русского он не знает. Я не всегда точно улавливала смысл высказывания моих собеседников, но особых сложностей в общении это не создавало. Просто приходилось иногда переспрашивать, но они относились к этому с пониманием. Поль, кстати, разговаривал на английском просто великолепно, словно это был его второй родной язык. На мой вопрос, где он так навострился, Поль ответил, что учился в Гарварде… Я понимающе кивнула.

Поль отправил броневик в свою зону и перебрался в джип, выделенный мистером У для нашей группы. Васильев снова поморщился, но я видела, что он рад, поскольку сам обеспечить нас транспортом не смог бы: ни одной свободной машины у него не было.

Генерал пожал мне на прощание руку, пожелал скорой удачи и попросил по мере возможности постоянно держать его в курсе событий…

Симпсон сначала мрачно молчал минут десять, внимательно слушая нас с Полем, потом выплюнул в окно машины жвачку и заявил:

– Если вы, молодые люди, собираетесь разгребать здесь каждый завал, я заранее отказываюсь вам помогать. В Кайдабаде жило примерно сорок тысяч человек. Даже если считать, что в одной семье было примерно десять человек, то получается четыре тысячи домов… Не знаю, сколько времени потребуется вам, чтобы обследовать четыре тысячи завалов, но мне уже через год на пенсию… Я думаю, что раньше мы не уложимся…

Он посмотрел на Поля и улыбнулся.

«Интересно, – подумала я, – почему Поль постоянно вызывает у американцев скептическую улыбку? Теперь вот и Симпсон туда же… Потому что молод, что ли? Как же они тогда ко мне относятся?..»

– Скажи мне, Поль, – спросил американец, – сколько времени выдержит человек в завале, если не сможет выбраться самостоятельно?

– Если нет серьезных ранений, кровотечения, переломов и контузий – суток трое… Если есть доступ к воде – максимум – неделю…

– И ты собираешься заниматься трое суток тем же, чем сейчас занимаются почти триста человек из трех стран мира? Мой командир вышиб бы меня из армии с треском за такое предложение… А я хочу получить очень хорошую пенсию… Мне нельзя компрометировать себя участием в заведомо неудачных спасательных операциях.

– Что же тогда предлагаете вы, мистер Симпсон? – спросил Поль, не обращая внимания на открытую иронию американца.

– Знаете, молодые люди, зовите меня просто Грегом. Грегори Симпсон хоть и немало повидал на своем веку, но все же он не такая важная птица, чтобы всякое слово, обращенное к нему, сопровождать фирменным лейблом «мистер». Каждый, узнавший меня, и так разберется, кто я такой, без всякой наклейки…

– Хорошо, Грег, – сказал я. – У тебя есть какие-нибудь предложения? Что мы, по-твоему, должны делать? Только говори, пожалуйста, чуть медленнее, я не всегда за тобой успеваю…

– О’кей, девочка, я буду делать свои слова…

(Я услышала именно так…)

– …не так часто, чтобы ты хорошо поняла дядю Грега… Конечно, у меня есть что сказать таким симпатичным молодым людям. У Грегори Симпсона всегда есть в запасе пара хороших идей.

– Ну так поделись с нами, Грег, – поддержал меня и Поль. – Для хороших идей наши уши всегда открыты…

Я чувствовала, как своей болтовней Симпсон выстраивает систему взаимоотношений в нашей группе, как бы распределяет роли. В другой обстановке я бы ему ответила, но сейчас предпочла промолчать и ждать, что будет дальше. Я уже понимала, что без контактов с талибами не обойдется, и Симпсон становился в этой ситуации незаменимым человеком. Не думаю, что мистер У пошутил насчет его знания местных условий. Поэтому я сочла за лучшее подыгрывать Симпсону, если его игра не пойдет вразрез с интересами дела. Он хочет стать лидером? Хорошо – пусть будет, если это поможет мне выполнить свое задание.

Но я была несколько удивлена, когда и Поль принял такую же тактику, что и я. Он поддакивал Симпсону, соглашаясь с ролью неопытного мальчика при бывалом ветеране. На меня глядя, что ли? Ему-то это зачем? Он же только из-за меня ввязался в это предприятие, как я себе представляю. Чтобы пофлиртовать вволю. А может быть, и вправду, – влюбился? Но в любом случае это любопытно… Только мне было неприятно почему-то, что он без боя, как говорится, уступает Симпсону…

Тот достал из кармана плоскую фляжку, потряс ею так, что мы ясно услышали внутри характерное бульканье, и сказал:

– Почему бы нам, ребятки, не сделать по глотку хорошего виски? Это моя первая идея. И она еще ни разу меня не подвела…

– Грег, а нельзя ли перейти сразу ко второй? – спросила я.

Симпсон с сомнением покачал головой. Рот его скривился скептически.

Неожиданно он посмотрел мне в глаза очень холодным взглядом, но длилось это ровно одну секунду, я даже среагировать не успела. А он уже отвечал мне, то ли издеваясь, то ли настаивая на своем, показывая, кто из нас троих будет принимать решения.

– Можно, девочка, перейти сразу и ко второй идее. И сейчас мы к ней перейдем. Особой разницы нет. Проблема только в том, что вторая идея появляется только после того, как реализована первая… Поэтому так или иначе, но по глоточку придется сделать…

И он показал нам с Полем пример, хорошо приложившись к своей фляжке. Глоточек у него получился что надо – примерно на полфляжки. На неполный граненый стакан, если считать по российским меркам…

Я решила не упрямиться и тоже глотнула из его фляжки. Не так много, конечно, но виски обожгло горло, и я закашлялась.

– Ничего, девочка, малыш Джонни не сделает тебе плохо, – засмеялся Симпсон. – Правда, Поль? Ведь ты хорошо знаком с Джонни?

Поль ничего не ответил, только забрал у меня фляжку и тоже сделал глоток.

– Какой еще Джонни? – спросила я у Поля, немного прокашлявшись.

– «Джонни Уокер», – удивился тот. – А что же мы сейчас еще пили?

– Не сомневайся, девочка, – тоном уверенного в себе бодрячка сказал мне Симпсон, – это лучшее виски из всех, что научились изготовлять на обоих берегах Атлантического океана. Я знаком с Джонни лет уже, наверное, тридцать, и он никогда меня не подводил. Особенно – в трудных ситуациях…

– Можешь не говорить свою вторую идею, Грег, – перебила я его. – Я ее уже знаю. Твой дружок Джонни выболтал все твои секреты… Сейчас ты предложишь нам поехать к талибам! Я угадала?

Симпсон шутливо поднял руки.

– Согласен – вторая идея была не такой оригинальной, как первая. Но согласитесь, ребята, первая была просто гениальной!

Симпсон валял дурака, строя из себя добродушного бывалого дядюшку, верного спутника и мудрого советчика. Но я хорошо помнила его неожиданный холодный взгляд и постоянно напоминала себе, что нужно быть настороже… А еще и генерал Васильев меня насчет американцев предупреждал. Что они, мол, себе на уме…

– Ну, раз мы все так быстро и единогласно решили, едем прямо к ним! – все так же бодро заявил Симпсон, включая зажигание.

Поль остался где-то совсем в стороне, но его, по-моему, очень мало беспокоило свое пассивное поведение в нашей компании. Меня, по-моему, оно задевало больше, чем его самого. Он добровольно, без всякой борьбы, уступил роль лидера в нашей группе Симпсону и теперь только наблюдал, как тот ею распоряжается.

Глава восьмая

Симпсон и впрямь знал в разрушенном землетрясением Кайдабаде абсолютно все. Он уверенно вывел джип на окраину американской зоны, находя возможность довольно быстро двигаться по загроможденным улицам. Кому-то он сигналил, на кого-то орал, высунувшись из окна, причем через слово из Симпсона вылетали выражения, значения которых я не знала, но интонация, с которой он их произносил, не оставляла сомнений, что это аналоги русского мата.

Только я подумала: «Хорошо, что он не умеет материться по-русски!..», как до меня донесся русский образец эротически окрашенной и вполне нелитературной лексики Симпсона. Слушать, как Симпсон матерится по-русски, было даже забавно. После каждого употребленного им русского слова он оборачивался ко мне и говорил что-нибудь в свое оправдание, вроде: «Извини старика, девочка, не утерпел…» или «Мне показалось, что это один из ваших, по-английски он бы меня не понял…» Словом, ерничал старый американский лейтенант на всю катушку…

Каким-то сложным путем мы по окраинам города попали на его юго-восточную часть. Симпсон объяснил, что это, конечно, самый длинный путь, зато самый быстрый – по центру из-за завалов просто не проехать без бульдозера. Поль отчаянно закрутил головой во все стороны, потому что это был район нефтехранилища, здесь работали его люди, и он, естественно, хотел быть уверен, что у них все в порядке. Но ничего особенно тревожного и требующего его вмешательства заметить не удалось.

Мы обогнули район пожарища, и Симпсон резко увеличил скорость. Я обратила внимание, что мы едем в сторону от города, удаляемся от него на юго-запад, по дороге, идущей вдоль реки, то вплотную подступающей к ней, то отпрыгивающей в сторону…

– Грег, куда мы едем? – вцепилась я в плечо Симпсона. – Что это за река?

– Ай, ай, ай! – запричитал Симпсон. – Девочка забыла, куда она едет! Поль! Напомни своей подружке, куда мы все вместе собрались… Или ты тоже забыл? Ну, ребята, вы огорчаете старину Грега…

– Эта дорога идет в селение Джури, километров тридцать от Кайдабада… – объяснил мне Поль. – А речка та же самая, что и в Кайдабаде, – Кокча.

– Зачем мы туда едем, Поль? – не могла успокоить я свои подозрения.

– Наверное, он думает, что в Джури находится талибский отряд. И это вполне вероятно – талибы не охотники разгребать грязь своими руками. Они предпочитают подождать, когда это сделаем мы. А потом заставят нас убираться из их страны в течение часа… Это в виде искренней благодарности за нашу помощь…

– Эй, ребята! – вмешался в наш разговор Симпсон. – Вы слишком категоричны. И слишком боитесь этих наивных детей природы. Они кровожадны, но только потому, что их обижают большие и сильные страны. Как бы ты, девочка, относилась к французам, если бы они ввели войска в Москву и Ленинград «по просьбе» какой-нибудь одной из ваших парламентских фракций. И убивали бы ваших людей только за то, что им не нравится французский прононс…

Последние слова он произнес, зажав себе нос двумя пальцами.

– Ты, девочка, – продолжал Симпсон, – ненавидишь настоящих хозяев этой страны только потому, что они убивали ваших парней. Но ваши солдаты отрывали им головы ракетами и крошили на куски автоматными очередями… Стоит ли удивляться, что здесь не любят русских. Ваш генерал все это хорошо понимает, и его ничто здесь не удивляет. Он признает за талибами право чувствовать себя здесь хозяевами. А вы, видно, нет…

– Заткнись, Грег, – не выдержала я, поняв вполне достаточно, чтобы его слова вызвали мое раздражение. – Мы давно ушли из этой страны. И сейчас я здесь для того, чтобы помогать, а не устанавливать свои порядки…

Я много еще чего хотела сказать этому самодовольному американцу – и по поводу наших парней, и по поводу ненависти талибов к русским, но подобрать английские слова сразу не смогла, а в следующий момент обочина дороги справа от нас взорвалась осколками камней, и машину хорошо тряхнуло.

Грег тут же остановился и выключил мотор. Но происшествие его не особенно взволновало. Он поудобнее устроился на своем сиденье и достал сигареты. Я ничего не понимала. Грег был спокоен, словно взрыв мины рядом с твоей машиной – самое обычное явление. Он закурил, протянул пачку нам с Полем, на заднее сиденье.

Поль взял сигарету, закурил. Он, как и Грег, был спокоен, по крайней мере – внешне. Я тоже взяла сигарету. Но спокойно закурить ее не смогла. Руки дрожали. Мне очень хотелось бы понять – что происходит, в конце концов?..

– Что это было? – спросила я, сама не зная, к кому обращаюсь. – Почему мы стоим?..

Грег только саркастически хмыкнул и, отвернувшись, промолчал. А Поль посмотрел на меня пристально и тихо сказал по-русски:

– «Пушки с пристани палят…»

Чисто сказал, без всякого акцента. Я даже рот от удивления приоткрыла. Смотрела на него, хлопая глазами, – померещилось, что ли?

Но он только легко рассмеялся и продолжил так же чисто, но уже по-английски:

– Нам приказали немедленно остановиться. Дорога здесь хорошо пристрелена минометами. Если мы двинемся дальше, следующей миной они разнесут нашу машину… Совсем как в какой-то вашей сказке… «О за-ре Золь-та-не»… – последние слова Поль произнес тоже по-русски, но теперь с ужасным акцентом.

«Что это за сказка такая? – подумала я в недоумении, но тут же сообразила. – Царь Салтан! Ужасное произношение…»

– Из машины-то хоть можно выйти? – спросила я недовольным тоном. – Что, так и будем сидеть неизвестно сколько времени?

– Вот это-то как раз известно, – пробормотал Грег. – Ждать нам осталось…

Он взглянул на часы.

– …минуты три. А из машины лучше не выходить. Минометчики у них ужасно нервные…

Помолчали. Через три минуты услышали шум мотора, и к нашему джипу подъехал небольшой грузовичок. Из него посыпались чернобородые парни в засаленных афганских халатах с автоматами и карабинами. Они мгновенно окружили наш джип и застыли в угрожающих позах.

– Сидите спокойно, – предупредил Грег. – Здесь не любят резких движений…

Из кабины грузовичка вылез, судя по полуармейской экипировке, офицер. Он крикнул что-то резкое на своем наречии, из которого я не поняла ни слова. Двое солдат подскочили к джипу с обеих сторон и рванули настежь дверки машины. Офицер опять что-то резко крикнул. Теперь уже, похоже, в наш адрес.

– Выходим! – скомандовал Грег. – За оружие не хвататься, не бежать, двигаться спокойно. И ни в коем случае не улыбаться…

Я решила во всем положиться на опыт и предусмотрительность Грега. В конце концов, не самоубийца же он! Знал, куда нас вез.

Мы втроем выбрались из машины. Стоять под десятью стволами было не очень-то приятно. Да еще вечернее солнце било прямо в глаза, и я не видела ни одного лица стоящих напротив меня четырех человек с автоматами. Только темные фигуры в халатах.

Офицер медленно прошелся перед нами, заглядывая каждому в глаза и рассматривая нашу разномастную форму. Передо мной он остановился и, ткнув в меня пальцем, опять что-то резко сказал. Тотчас двое солдат подскочили ко мне и, толкая автоматами, заставили бежать к грузовику. Поль и Грег стояли без движения. Ни один из них не повернул даже головы в мою сторону.

Подбежав к машине талибов вплотную, я остановилась и тут же получила удар прикладом автомата в спину. Солдат закричал на меня, указывая стволом автомата наверх. Ничего не оставалось, как лезть на борт грузовика. Забравшись наверх, я встала, не зная что делать дальше. Солдат опять что-то крикнул, и я догадалась: мне нужно сесть. Что я и сделала.

Самое неприятное – теперь мне не было видно, что происходит около нашей машины. Я сидела с тяжелым чувством беспомощности и напряженно прислушивалась, стараясь понять, как развивается ситуация – опасно для нас троих или не очень?

Пистолет в задней кобуре упирался мне в поясницу, но это меня нисколько не радовало, скорее наоборот, вселяло тревогу. Если у меня не отобрали оружие, это еще не значит, что мне доверяют. Это скорее означает, что меня не принимают всерьез как противника, только и всего. А что я, собственно, могла сделать с одним пистолетом против одиннадцати хорошо вооруженных человек. Я же не супермен какой-нибудь из голливудского фильма или крутого российского детектива, герои которых так же похожи на живых людей, как я на Шварценеггера.

К сожалению, понять что-либо из того, что происходит внизу, было трудно. Я слышала резкий голос талибского офицера, но что он говорил, было совершенно непонятно. Было похоже: что-то спрашивал… Наконец донесся глуховатый голос Грега. Не сразу до меня дошло, что он отвечает офицеру тоже на местном наречии. Это меня несколько успокоило. Раз началось что-то вроде переговоров, можно надеяться на благоприятный исход дела.

Что там произошло, я так и не поняла, но было слышно, как после очередного крика офицера люди внизу побежали, и в кузов грузовика один за другим стали запрыгивать солдаты. Я сидела не шевелясь. Но вот через борт перепрыгнула фигура в защитной форме французского спасателя. Поль! Честно скажу, я обрадовалась ему, как родному. Тут же и забыла, как он даже бровью не повел, когда меня погнали в грузовик. Он сделал успокаивающую гримасу и плюхнулся рядом со мной на пол.

– Молчи! – шепнул он. – Все в порядке. Просто здешние хозяева не любят непрошеных визитеров. Особенно русских…

«Спасибо, дорогой, – успокоил!» – молча поиронизировала я.

– Где Грег? – громким шепотом спросила, когда грузовичок развернулся и безбожно затрясся на каменистой дороге.

– Офицера везет на джипе, – ответил француз. – Не нравится он мне что-то… Говорит очень много и слишком оживленно…

– Ты знаешь афганский язык?

– Всего несколько слов на пушту. Но слово «доллар» на любом языке звучит одинаково…

Один из солдат заметил, что мы разговариваем, и что-то крикнул, замахнувшись на Поля автоматом. Дальше ехали молча…

Куда мы едем, со дна кузова грузовика было не видно, и нам пришлось довольствоваться картиной колышущихся перед глазами спин в засаленных стеганых халатах и ныряющей вверх-вниз белой вершиной высокого хребта на близком горизонте, которая то и дело мелькала между головами солдат на фоне вечернего густо-голубого, совершенно безоблачного неба.

Заметив мой взгляд, устремленный на снежные вершины на горизонте, Поль наклонился ко мне и шепнул одно только слово:

– Гиндукуш…

Глава девятая

…Тряслись мы на грузовике минут сорок, не меньше. Я даже успела немного подремать – сидя. На каждом камне, на каждой кочке волей-неволей открывала глаза и, убедившись, что не вылетела за борт, тут же их закрывала.

Наконец грузовик остановился, и я, окончательно очнувшись от дремоты, с ужасом поняла: ноги у меня затекли до такой степени, что просто не шевелятся. Я не чувствовала вообще, что у меня они есть. Поль кое-как поднял меня на ноги и единственное, что я успела заметить, – снежный хребет на горизонте стал намного ближе и значительно подрос. Но иголки вонзились в мои приходящие в норму икры с таким остервенением, что у меня потемнело в глазах…

Если бы не Поль, крепко держащий меня за плечи, я просто-напросто вывалилась бы за борт грузовика: стоять самостоятельно не было никакой возможности…

Про нас первое время словно забыли и оставили торчать в кузове машины. Когда же жестами показали, что мы должны вылезти из грузовика, я уже смогла спуститься самостоятельно.

Нас привезли в центр какого-то селения, дома которого были сложены из плоских камней и больших темно-коричневых кирпичей, скрепленных между собой, очевидно, глиной. Стены домов высотой шесть-восемь метров сливались друг с другом, образуя сплошной извилистый коридор. Кое-где в стенах виднелись маленькие окна, расположенные на высоте не ниже трех метров.

Окна были без стекол и зияли черными отверстиями, как амбразуры бойниц. Дверей, вернее, дверных проемов, оказалось значительно меньше, они тоже чернели в вечерних сумерках, как зловещие темные дыры в стенах.

Кроме приехавших с нами солдат, на улице – никого. Единственное живое существо, которое я заметила, было какое-то странное животное: не то крупный осел, не то низкорослая лошадь с толстой тупой мордой. Метрах в тридцати от нас она сосредоточенно лизала какой-то белый камень, лежащий у одной из стен улицы-коридора…

Поль озирался по сторонам, словно ища что-то знакомое. Я уже хотела его спросить, чем он обеспокоен, как до меня дошло, что джипа, на котором ехал Грег, не видно. Вот это фокус!

Бросил нас американский бодрячок-шериф? Я с тревогой посмотрела на Поля. В его ответном взгляде не было ничего успокаивающего…

Я окончательно расстроилась. Меня не столько волновала собственная судьба, которая, кроме меня самой, могла бы огорчить очень немногих, сколько совершенно неизбежная мысль о том, что задание свое я, скорее всего, провалила. Как можно искать какого-то секретного агента и тем более освобождать и вытаскивать его из Афганистана в Россию, если сама я сейчас – на положении пленника. В этом не было ни малейших сомнений.

Не ясно только, что с нами собираются делать? Прикинув возможные варианты, я пришла к выводу, что нас или продадут в рабство в какое-нибудь горное селение, и нам с Полем предстоит долгие годы выращивать что-нибудь вроде опийного мака в одной из труднодоступных горных долин, или попытаются получить за нас выкуп.

Если, конечно, найдется кто-то в России, заинтересованный в том, чтобы меня выкупить или обменять… Впрочем, на кого обменивать-то? Откуда у нас сейчас афганские пленные возьмутся!

Не имею никакого понятия, как отнесутся французские власти к возможности выкупа своего волонтера у талибов, но мне почему-то кажется, что у него шансов на положительное решение этого вопроса немного. Примерно столько же, сколько и у меня…

А я на российское правительство или руководство МЧС, честно сказать, не рассчитывала, зная принципиальную позицию, которой придерживались официальные российские структуры в подобных ситуациях. Выплачивать выкуп было просто категорически запрещено приказом самого министра. Чтобы не создавать прецедент и не поощрять практику похищения людей с целью выкупа. Похищенные приказом объявлялись пропавшими без вести и могли рассчитывать только на чью-то частную инициативу…

А на кого могла рассчитывать я? Близких родственников у меня, к сожалению, уже не было. Мужчины, который бросился бы меня спасать в чужую страну, как в распространенных голливудских сюжетах, – тоже не предвиделось. У меня теперь вообще не было постоянного мужчины… С тех пор, как я рассталась с Сергеем…

Я почувствовала, что на глаза сами собой наворачиваются непрошеные слезы. Ну вот – только этого еще не хватало…

Прекратить сейчас же! Тоже мне, – спасатель! Старший лейтенант МЧС! Психолог! Девчонка ты сопливая! Детский сад! Теоретик, мать твою! Ты о чем в своей диссертации писала?

Не надо, не вспоминай все умные слова и заковыристые термины, в которых много смысла, но мало проку! Только самый главный вывод, понятный любому, самому необразованному человеку!

В экстремальной ситуации силы у человека берутся откуда-то сами, независимо от того, хочет он этого или нет. В момент опасности человек может делать такое, что спасает ему жизнь и о чем он потом сам вспоминает с удивлением и не верит, что это ему удалось… Как будто это было не с ним, словно не он все это сумел. Потому что в обычном, нормальном, безопасном состоянии человеку делать такие вещи совершенно не под силу.

Например, перепрыгивать трехметровые заборы, обгонять автомобили, уворачиваться от выстрела, поднимать тяжести, в десятки раз превышающие вес его тела, регулировать свой пульс и десятки минут практически не дышать, если дышать нечем…

И это еще не самые поразительные способности, открывающиеся у человека в экстремальной ситуации. Есть еще многое такое, что вообще иначе чем фантастикой не назовешь… Например, предвидение действий противника, хотя у тебя нет никакой информации о его намерениях. Но это не телепатия, просто какое-то особое чутье, сродни естественному животному инстинкту…

Это же все и есть тот самый «мобилизационный психофизиологический комплекс», который ты так красиво расписала в диссертации на пятьсот страниц и о котором знаешь практически все…

Ну, например, хотя бы то, что скорость быстродействия нейронных процессов увеличивается в момент опасности в сотни раз…

Стоп, дорогая моя! Постарайся все же даже сама с собой говорить попроще. Ты же не лекцию читаешь для аспирантов. Тебе сейчас поближе к реальности нужно быть, а не к теории…

На нормальном человеческом языке все твои умные слова на пятистах страницах означают одно – когда человек попадает в безвыходную ситуацию, за доли секунды он в своем мозгу перебирает все возможные варианты спасения. А их, как показывает богатая практика спасательных работ, как правило, бесчисленное множество. И, как ни странно, достаточно в это лишь твердо поверить, чтобы найти путь к спасению…

Самое неприятное, что подстерегает человека в момент любой опасности, – решить, что пришел твой конец. Тут-то он к нему всегда и приходит. Словно только и ждет этой мысли…

Короче, когда я вновь взглянула на Поля, глаза у меня были сухие, а во взгляде выражалось скорее всего твердое намерение выбраться отсюда как можно скорее. И не только выбраться, но и выполнить миссию, с которой меня сюда послали.

Поль, как мне показалось, меня хорошо понял. И чем дольше я на него смотрела, тем больший интерес он во мне вызывал.

Я только теперь разглядела в нем одну очень любопытную и понравившуюся мне особенность. Несмотря на свой несколько инфантильный имидж по сравнению с Васильевым или тем же Грегом, Поль постоянно был готов к мгновенным активным действиям. Просто ситуация, на его взгляд, еще ни разу не становилась критической, и он не спешил реализовывать эту свою готовность.

Он был словно готов к выстрелу в любую секунду, как пистолет со взведенным курком, зажатый в твердой и уверенной руке… Правда, это как-то не совсем органично сочеталось с его склонностью к постоянному флирту и, честно говоря, меня несколько настораживало. Не укладывалось в рамки психологической достоверности…

…Все это я уже додумывала, трясясь на спине точно такой же маленькой лошадки, которую видела на улице селения. «Лошадка» только ростом заслуживала уменьшительно-ласкательного имени, в остальном это было злобное и коварное существо. Мало того что она постоянно пыталась сбросить меня и я себя чувствовала ковбоем, выступающим на родео, эта мерзкая тварь постоянно оглядывалась и норовила укусить меня за ногу.

Поль успел мне сообщить, что это существо, с обликом лошади и нравом крокодила, называется лошадью Пржевальского. То, что впервые обнаружил и описал для науки этого кровожадного парнокопытного зверя наш соотечественник, мало меня утешило.

Один из солдат, совершенно крестьянской наружности, если я, конечно, правильно представляю себе облик афганского кочевника, показал мне, что как только лошадь оборачивается, нужно сразу же бить ее по ноздрям плеткой. Плетки у меня, естественно, не было, и никто мне ее не вручил. Пришлось приспособить для этой цели фонарик из штатного спасательского снаряжения. Он был не особенно увесистым, но достаточно жестким, и удары у меня получались, судя по реакции этой злыдни, довольно чувствительными.

Ясно было, почему нас сняли с грузовика и пересадили на лошадей. Дальше на машине ехать было просто невозможно. А нас, судя по всему, приказали доставить куда-то повыше, в горы.

Сопровождали нас теперь трое солдат с автоматами, которые управлялись с такими же «пржевалками», как я обозвала лошадей, с удивительной сноровкой. И чувствовали себя на них совершенно свободно, не хуже любого ковбоя с заокеанского Дикого Запада.

Поля, прежде чем посадить на лошадь, обыскали и отобрали у него «беретту», рацию и огромный тесак, который во французском отряде скромно назывался просто «спецножом спасателя».

Когда его обыскивали, Поль пристально посмотрел на меня и еле заметно покачал головой. До меня не сразу дошло, что он мне хочет сказать. Но когда ко мне подошел солдат и показал пистолет, телефон и огромный нож-тесак, отобранные у Поля, я сообразила. И отдала ему свой телефон, который торчал у меня из нагрудного кармана, и отцепила с пояса свой спасательский нож, который был раза в четыре меньше французского.

Обыскивать меня не стали, и пистолет, торчащий в задней поясной кобуре и прикрытый специальной маскирующей складкой моего комбинезона, остался в моем распоряжении. Поль просто знал, что солдат не станет обыскивать женщину, и предупреждал меня, чтобы я не отдавала свое оружие добровольно.

Я подумала, что, наверное, произвожу странное впечатление на афганских солдат.

Женщина без паранджи должна вызывать у них по крайней мере чувство беспокойства, если не враждебности. Но только – не опасности. Женщина на Востоке – традиционно забитое и слабое существо, занимающее место, в суровых глазах афганца, где-то между человеком, то есть мужчиной, и животным.

Женщина годится только на то, чтобы готовить пищу и рожать детей, и никогда не воспринимается ими как противник… Отсутствие у меня оружия было для них само собой разумеющимся и не вызвало никакого подозрения. Ну что ж, это мне на руку…

Карабкаться по горной тропе на лошади, которая то и дело старается сбросить тебя со своей спины, надо сказать, малоприятное занятие.

Только со стороны может показаться, что это увлекательное и интересное путешествие – сиди себе на лошади и поглядывай по сторонам на живописные горные пейзажи, окружающие тебя со всех сторон. В реальности это постоянное напряжение – и для того, чтобы удержаться на лошади и не быть сброшенной либо на землю, либо, еще лучше, – прямо в пропасть, от которой тебя отделяет порой метра два-полтора, и для того, чтобы вовремя врезать по ноздрям твоей милой «лошадке», то и дело проверяющей твою бдительность… И горе тебе, если ты эту бдительность ослабишь. Зубки у милых животных тупые, но челюсти мощные – хороший укус может запросто раздробить кость.

Это мне объяснил Поль, познания которого в местной жизни все больше меня удивляли… Знал он, наверное, ничуть не меньше Грега, просто не лез вперед со своим опытом и знанием, как американец. Я поняла, что это было его тактикой в общении с Грегом, хотя и не видела в ней особого смысла.

Предупреждение Поля меня, конечно, заставило быть более осторожной в общении со своим «транспортным средством», но чем больше я следила за лошадиной ухмылкой, с которой она оборачивала свою морду, тем меньше меня занимали окружающие красоты.

Добавьте к этому сгущающиеся с каждой минутой сумерки – и вы получите полное представление о прелестях и удовольствиях такого путешествия. Не говоря уже о том, что я не имела никакого понятия, куда меня везут, зачем и что вообще ждет впереди меня и Поля…

Ночь в горах наступает всегда неожиданно.

Это я знала, но все равно темнота упала на нас как-то сразу, словно снег на голову. Наш небольшой караван остановился посреди крутого горного подъема, и около часа мы ждали, пока взойдет луна, хотя я с сомнением отнеслась к ее возможностям осветить дорогу настолько, чтобы можно было не опасаться за свою жизнь. Было так темно, что черноту под ногами невозможно было отличить от темноты пропасти, находящейся от тебя всего в паре метров. Сделать шаг в пустоту было очень легко. Продолжать путь в таких условиях могли только самоубийцы…

Поль, воспользовавшись вынужденным привалом, принялся изображать что-то вроде моего опекуна-наставника. Он начал объяснять мне то, что я хорошо понимала и без него. Судя по всему, сказал он, цель нашего горного перехода уже близка. В Афганистане, мол, мало любителей ночных переходов по горам. Рисковать жизнью, бродя ночью по горам, даже талибы согласны только в исключительных случаях…

«А кто вообще из нормальных людей рискует жизнью для своего удовольствия?» – хотела я его спросить, но промолчала. В конце концов решила: имидж неискушенного и не знающего местных условий новичка мне не помешает. Самая лучшая позиция в отношениях с противником – это когда тебя недооценивают… А был ли Поль моим союзником – этого я еще не знала наверняка…

Глава десятая

Когда взошла луна и осветила тропу не хуже закатного солнца, я даже удивилась сначала, о каком риске я думала, ведь все прекрасно видно… Но минут через пять поняла, что лунный свет обладает одной неприятной, тем более в горах, особенностью – он искажает расстояние, делает опасность нереальной.

Пропасть в каком-то полуметре слева от твоей ноги совершенно не вызывает у тебя чувства опасности, потому что похожа просто на тень от скалы… И стоит твоей норовистой лошадке оступиться… Все, что от тебя останется – только прощальный крик, который сам вырвется из нутра во время полета на дно ущелья…

Ночное путешествие и у солдат вызывало беспокойство: они чаще стали покрикивать на своих лошадей, а в особо опасных местах двое из них даже брали наших с Полем лошадей за поводки, справедливо не доверяя нашему наездническому умению.

Место, куда мы через полчаса прибыли, поразило меня какой-то совершенно нереальной обстановкой. Неожиданно мы выбрались на ровную и длинную площадку, которая, как и тропа, примыкала к краю обрыва, заросшего невысокими деревьями, но была гораздо шире и ровнее. Больше всего это было похоже на кусок горного шоссе – только вместо асфальта под ногами была ровная утоптанная поверхность скального выступа…

Я даже видела кривые сучковатые столбы с какими-то проводами, очень похожими на те, что тянутся вдоль российских дорог в каком-нибудь сельском захолустье. То ли телефон, то ли низковольтная линия электропередачи… От этих столбов и возникало почему-то ощущение нереальности происходящего.

Слева был обрыв, справа отдельными уступами возвышались над нашими головами скалы, отбрасывая совершенно черные и непроницаемые для глаз тени. Судя по тому, что караван наш остановился и солдаты оставили своих лошадей, мы находились в каком-то селении, но ничего похожего на жилье я не увидела.

«В пещерах они, что ли, живут?» – думала я, с напряжением всматриваясь в черные тени около громоздящихся справа скал.

Заметив, что я озираюсь по сторонам, Поль молча взял меня за плечо и показал рукой наверх, так, что мне пришлось высоко задирать голову, чтобы увидеть край возвышающегося справа обрыва скалы. В лунном свете я увидела четкие силуэты квадратных стен и плоских крыш, венчающих каждый из отдельных утесов, на которые скала разделялась вверху. Они были разной высоты: до некоторых – метров тридцать, до других – все пятьдесят…

Никогда не видела средневековые замки, но у меня появилась твердая уверенность, что именно так они и должны были бы выглядеть в лунные ночи. Так же таинственно и неприступно…

Солдаты, как я поняла, не особенно беспокоились о том, что мы можем сбежать, полагая, наверное, что бежать здесь особенно-то и некуда: дорога всего одна. Да и далеко ли мы убежим ночью?.. До обрыва в ближайшую пропасть?

Один солдат просто показал нам с Полем на спину другого и жестом объяснил, что мы должны идти за ним. Солдат, которого нам определили в провожатые, шагнул в тень и тут же пропал из вида.

Мне пришлось чуть ли не на ощупь искать его спину, пока глаза хоть чуть-чуть привыкли к полному мраку впереди и я начала различать едва заметный силуэт. Солдат начал подниматься по каменным ступеням наверх. Врожденное чувство самосохранения диктовало мне ни на шаг от него не отставать. Не знаю, почему солдаты не зажгли хотя бы факелы и шли впотьмах, но я тоже не рискнула проявлять инициативу и включать свой фонарик, слегка погнутый от ударов о морду моей лошадки, с которой я рассталась без всякого сожаления. А когда заметила, что Поль тоже не пользуется своим фонарем, который у него, как у любого спасателя, должен был быть обязательно, я поняла, что поступила совершенно правильно.

В полной темноте, знаете, так легко шагнуть мимо ступени и свалиться с какого-нибудь обрыва неизвестной высоты. Но вот мы выбрались на освещенное луной место, и я поняла, что опасения мои не напрасны. Ступени оказались шириной примерно в полметра, а слева и впрямь можно было различить обрыв, представляющий собой расщелину между утесами. Свалившись в нее, можно было, конечно, остаться в живых, но только в том случае, если не врежешься головой в какой-нибудь камень.

Наконец, когда я уже думала, что каменная лестница никогда не кончится и что поднимаемся мы не к домам, которые я видела на краю скалы, а куда-то выше, к темным громадам вершин, заслоняющим звезды на половине ночного небосклона, мы прошли через какую-то темную арку и вышли на довольно обширную ровную площадку. Она была обнесена полутораметровой стеной забора, сложенной из тех же камней и глины, из которых были сложены дома в селении, куда нас привезли на грузовике… С северной стороны отвесный склон был значительно выше, и я поняла, что это не забор, а стена одного из домов, которые видела снизу. В освещенной луной, ребристой от плоских камней стене не было ни одного окна, только чернел мрачным отверстием вход, завешенный не достающей до каменного пола тряпкой…

Нас повели внутрь, и я тут же чуть не упала, споткнувшись о лестницу. Она была крутая, с высокими ступенями. Я еще подумала: словно не для себя ее делали, ходить-то по ней совсем неудобно. Того и гляди свалишься – и ногу сломаешь… Но по лестнице мы карабкались недолго и скоро оказались в небольшом помещении, из которого вели еще несколько дверных проемов, тоже завешенных каким-то тряпьем.

В один из них нас с Полем подтолкнул идущий сзади солдат, и мы попали в то, что я бы назвала комнатой, если бы не отсутствие окон. Пара небольших дыр в стене на высоте примерно двух с половиной метров больше напоминали отверстия для вентиляции.

Лунный свет в них не попадал, и они лишь серели на фоне стены, еле отличимые от ее темной поверхности. Зато в щели между какими-то кривыми стволами и ветками, закрывавшими многочисленные дыры в крыше, свет пробивался и создавал хоть какое-то подобие внутреннего освещения. Комната оказалась довольно обширной, метров на сорок. Посреди нее стояло два ряда каменных столбов, поддерживающих крышу. Пола никакого не было, только голый камень, на котором в пятнах лунного света виднелись какие-то темные кучи, скорее всего – старого тряпья…

В одном из углов я разглядела несколько фигур спящих людей. Шаги по камням звучат не особенно громко, да еще в темноте мы двигались достаточно осторожно и не наделали много шума. Никто из спящих не проснулся.

Солдат, втолкнувший нас в помещение, остался снаружи, но уселся у дверей, прислонясь спиной к стене, и, поставив автомат между ног, застыл неподвижно. Ясно было, что он нас будет караулить…

Я расслышала какой-то приглушенный разговор в соседнем помещении и поняла, что наш часовой сидит у дверей не один. Скорее всего, люди, спящие на ворохе тряпья в углу комнаты, тоже пленники…

– Поль! – шепотом позвала я француза. – Нужно узнать, кто они…

Поль понял, что я имею в виду наших невольных соседей, но, вероятно, покачал головой, поскольку я услышала его возражения.

– Ты не права, Ольга. Я предпочитаю видеть лица тех людей, с которыми разговариваю. Особенно в такой подозрительной ситуации, ночью… Уверен, что и они, те, кого нам сейчас придется разбудить, не будут испытывать к нам особого доверия…

– Поль, но я же просто заснуть теперь не смогу! – продолжала настаивать я, – вдруг это как раз те, кого мы ищем…

Я услышала в темноте, как Поль иронически хмыкнул в ответ.

– Мне известна только одна «железная леди» – Маргарет Тэтчер. Нам нужно отдохнуть, старший лейтенант. Неизвестно, что нас ждет завтра…

Конечно, я была согласна с ним. Дорога меня вымотала окончательно. Я только никак не могла заставить себя подождать до утра, чтобы убедиться в справедливости неизвестно откуда взявшегося у меня ощущения, что человек, которого мне поручено разыскать, спит в каком-нибудь десятке метров от меня…

Но все же мне удалось взять себя в руки. Как ни странно, помогла мне в этом одна совершенно житейская проблема, которая возникает у человека периодически и которую лучше всего разрешать вовремя, чтобы не создавать себе лишние неприятности. Да-да, я говорю о самых тривиальных физиологических потребностях, о том, что мочевой пузырь необходимо время от времени опорожнять. Спасатели относятся к этому вопросу с олимпийской невозмутимостью. Возможно, у первых и были когда-то с этим какие-то проблемы. Слава богу, сейчас выработан некий ритуал, сложившийся в многочисленных экстремальных ситуациях, благо, жизнь спасателей всегда на них богата… В положении, подобном нашему, проблема решается элементарно. Первый, кто попадает в вынужденное заточение, выбирает один из углов, который и превращается в туалет… И проблема решена! Просто, как все гениальное… Так поступают, кстати, не только спасатели, но и любой человек, не имеющий возможности решить эту проблему по-другому.

Запах, скажете вы?.. Конечно, куда ж от него деться… Но любой из нас участвовал, и не однажды, в разборе завалов в современном европейском городе. Вряд ли вы представляете, что это такое… И какой стоит запах, когда в завале попадается разрушенная канализационная линия. Когда спасаешь людей, не имеешь возможности реагировать на запахи. Травмированный человек иной раз не в состоянии управлять своей перистальтикой, а спасать его в любом случае нужно…

Когда стало ясно: единственное, что нам с Полем осталось, – это лечь спать, я быстро определила, какой из углов нашего каземата превращен в туалет. Конечно же – самый дальний от людей, расположившихся на ночлег. Да его и нетрудно было отыскать. Естественно, по запаху. В него я и направилась… Ах да! Есть же еще одна проблема… Ну так я не первая женщина-спасатель, попавшая в такую ситуацию… Просто делаешь вид, что никого не видишь, а все остальные делают вид, что не видят тебя… На мой взгляд, это нормальное, очень цивилизованное и очень уважительное по отношению друг к другу поведение…

Короче, с этим мы справились без труда. По очереди…

Поль нашарил на полу, недалеко от входа, кучу каких-то сухих веток, и мы с ним улеглись на них, подняв шорох и треск сучьев, который привлек внимание нашего часового. Он зашуршал занавеской на двери, что-то негромко крикнул угрожающе-предостерегающее и умолк.

Я совершенно неожиданно для себя прижалась к Полю и почувствовала его плечо под своей головой. В нашем объятии ничего не было, кроме стремления уставших людей помочь друг другу отдохнуть…

Мне вдруг сделалось так спокойно, словно меня обнимал старший брат, который взял на себя всю ответственность за мою жизнь и безопасность. Я теперь ни за что не отвечала и ничего не хотела, кроме одного – заснуть как можно скорее и проснуться уже утром… Единственное, что меня слегка раздражало – невозможность избавиться от комбинезона. Я, знаете ли, дома привыкла спать обнаженной. Днем меня мой защитный спецкостюм вполне устраивал, он был подогнан идеально под меня. Это очень важно, чтобы одежда не отвлекала твоего внимания в сложной ситуации, когда от скорости реакции зависит слишком многое… Одежда спасателя должна быть для него столь же незаметной, как его кожа… Она есть, и хорошо, я о ней не думаю… Мне и без того есть о чем размышлять… Но ночью! Мне, например, она просто мешает отдыхать…

Часовой у дверей затянул что-то заунывное, очевидно, чтобы не заснуть. Песня его была для моего европейского уха совершенно немелодичной и оттого вдвойне тоскливой. Но от нее то телу разливалось какое-то умиротворяющее оцепенение…

Я вспомнила, что еще только сегодня утром проснулась в своей постели в далеком российском городе Тарасове и, представив, какой путь успела проделать, чтобы к полуночи оказаться в затерянном в горах афганском селении в объятиях французского волонтера-спасателя, мгновенно заснула, как мне показалось, от удивления…

Глава одиннадцатая

…Утром, которого я так ждала накануне, едва открыв и продрав глаза, прежде всего выяснила, что проспала самое интересное.

Во-первых, не видела лица Поля, когда он проснулся и увидел меня спящей в его объяитях. Поль уже встал, и под головой у меня вместо его плеча лежала какая-то пахнущая застарелой грязью и навозом стеганая тряпка. Я без труда узнала точно такой же халат, в которых щеголяли наши вчерашние провожатые-конвоиры, только изодранный в клочья…

Во-вторых, в бок мне больно впилась острая ветка и вздохнуть глубоко, не ощущая боли в грудной клетке, я не могла.

В-третьих, я дрожала от холода, – ночи, как выяснилось, в горах на редкость холодные. Поль-то, оказывается, обнимал меня ночью, чтобы не дать мне окончательно замерзнуть…

А в-четвертых, и это самое главное, я увидела, что Поль с совершенно наглым видом сидит в дальнем конце нашего каменного каземата и разговаривает с людьми, которых мы вчера ночью видели спящими…

Первое, что я сделала, – обиделась на Поля. Почему, собственно, он меня не разбудил раньше! Это мое задание, в конце концов! А он, по сути дела, только помогает мне его выполнять…

Обидевшись, я не спешила вставать, а только переменила позу, чтобы избавиться от ощущения, что в правый бок мне вбили гвоздь, в который превратилась торчащая из моей первобытной подстилки ветка. Я продолжала лежать во все еще расслабленном состоянии и размышляла, как бы мне отомстить Полю за его коварство. Но в голову ничего путного не приходило.

Второе – я начала издалека приглядываться к людям, с которыми разговаривал Поль. Ничуть не хуже, чем он, я умела действовать обдуманно, а не поддаваться первому, чисто эмоциональному, импульсу…

Разговаривал он, собственно говоря, только с одним из троих мужчин. Не слишком оживленно беседовал. И тот отвечал ему так же сдержанно. Двое из мужчин сидели, прислонившись к стене спинами. На лице того, который молчал, было совершенно отсутствующее выражение, а третий лежал по-прежнему без движения на куче тряпья, отвернувшись лицом к стене…

Мне хорошо был виден его затылок, заросший густой шевелюрой какого-то пегого цвета. Ясно было, что лысым его не назовешь…

До меня доносились лишь отдельные английские слова, но о чем шел разговор, я понять не могла…

Ни один из сидящих у стены не был похож на худого двухметрового Судакова, которого было приказано найти. Меня охватило какое-то разочарование… А как же мое вчерашнее предчувствие, что это должны быть как раз те самые люди, которых я ищу?

Но я тут же взяла себя в руки и вспомнила свое же собственное, правда, больше теоретическое, правило, придерживаться которого я старалась и в реальности – никогда не делать заключений по неполной информации. Эти люди вполне могли быть спутниками Судакова, знать о том, что с ним случилось и где его искать… Не надо никогда заранее зачеркивать ни один из возможных вариантов. Он-то и может оказаться верным…

Тут я услышала, как Поль произносит по-английски слова «русский старший лейтенант», причем голос у него стал явно громче.

Я поняла: Поль заметил, что я проснулась, хотя и сидел ко мне спиной. И теперь таким способом он приглашает меня принять участие в разговоре… Пора, мол, включаться в работу…

Я еще минуту подумала и поняла, что Поль поступил совершенно правильно, не разбудив меня и отправившись на разведку в одиночку.

Почему я решила, что эти люди сразу же начнут кидаться мне на шею и наперебой вываливать мне все, что они знают о себе, о Судакове, о талибах… И вообще – что за наив такой? Тоже мне – психолог… Тебя зачем сюда послали – горячку пороть?

Мне почему-то очень захотелось заслужить одобрение со стороны Поля, показать, что я очень понятливый и надежный партнер. Я поднялась со своего негостеприимного ложа и тут же обнаружила, что комбинезон тянет, что бюстгальтер съехал с моего ошеломляющего мужчин бюста, и что вообще – выгляжу я ужасно… Конечно, все, что можно было поправить, я поправила, кое-как, на ощупь, проверила, все ли в порядке у меня на голове, и, внутренне мобилизовавшись, направилась к французу и его собеседникам.

Естественно, все тотчас же уставились на меня. Только человек, лежащий у стены, так и не пошевелился.

«Жив ли он вообще? – подумала я. – Даже если и жив, то серьезно ранен или болен…»

– Хелло, Поль! – приветствовала я француза, не без основания полагая, что нам с ним вдвоем придется раскручивать собеседников и пасовать друг другу инициативу, как мяч на волейбольной площадке. Создавая друг для друга голевые ситуации…

– Садись, старший лейтенант, – показал мне Поль на голый каменный пол рядом с собой. – Знакомься: врачи, такие же пленники, как и мы… Между прочим, – твои соотечественники…

Сердце мое радостно прыгнуло. Значит, я не ошиблась!.. Но где же Судаков?

– Что с ним? – спросила я по-русски, кивнув на лежащего у стены. – Ранен?

– Не повезло Алексею Вениаминовичу, – ответил один из мужчин. – Привалило в Кайдабаде во время толчка, еле вытащили из завала…

Теперь чуть не подпрыгнула я сама. Это же Судаков! Но почему же генерал Васильев сказал мне вчера, что он абсолютно лысый? Даже как особую для меня примету его лысину называл… Чтобы не спутала.

Я взглянула на безжизненно лежащего у стены и поняла, почему издалека не сумела разглядеть этой особой приметы. Человек с головой был накрыт чем-то вроде овечьей или бараньей шкуры. Холодно же по ночам, а он ранен… То, что я приняла за его собственную шевелюру, оказалось всего лишь овечьей шерстью… А рост разве разглядишь у лежащего человека.

Но я должна была убедиться своими глазами, что это именно тот, кого я ищу. Я осторожно отогнула с головы край его «покрывала», и моим глазам предстала просто великолепная лысина, без единого волоска, поблескивающая в слабых лучах утреннего солнца, бьющих прямо из маленьких оконцев под потолком.

– Жив он? – спросила я с сомнением.

Тот, кто мне отвечал, откинул с Судакова шкуру, взял его за руку, нащупал пульс. Утвердительно, но поджав губы, покивал головой.

– Жив пока… Не знаю, надолго ли? От этих скотов помощи не дождешься…

– Что с ним… было происходить? – спросил Поль, с заметным трудом подобрав русские слова, хотя мне казалось, что он гораздо лучше умеет объясняться по-русски и сейчас это зачем-то скрывает…

«Молодец! – молча одобрила я его инициативу. – Только вот переигрывать не нужно. А вопрос своевременный, очень к месту пришелся. Не могу же я одна проявлять повышенный интерес к этому человеку… Это подозрительно, в конце концов… Но, подожди-ка, дорогая, – разве ты говорила Полю, что интересуешься именно Судаковым? Почему он тебе в этом подыгрывает?..»

Я не удержалась и внимательно посмотрела на Поля. Тот, казалось, моего пристального взгляда вовсе и не заметил и был по-прежнему спокоен, сосредоточен и нисколько не напряжен.

«Ерунда! – подумала я. – И мой интерес к раненому выглядит естественно, и Поль мне не подыгрывает в этом, а тоже интересуется состоянием человека… В конце концов, у него то же самое задание, что официально и у меня – спасти попавших в беду русских врачей. Всех. В том числе и неизвестного пока ему Судакова. И обеспокоенность Поля состоянием раненого вполне естественна и объяснима. Если тот не сможет самостоятельно передвигаться, значит, это для нас еще одна, дополнительная проблема. Не только для меня, а для нас. В том числе – и для Поля… Сейчас же перестань его подозревать неизвестно в чем!» – приказала я себе и на этом успокоилась.

– Два ребра сломаны, Поль, – объяснил, обращаясь к французу, тот же самый разговорчивый врач. – Правая рука в двух местах сломана. Множественные ушибы головы и грудной клетки. Алексей Вениаминович часа два без сознания был, когда его вытащили. Я ему тройную дозу сразу же вколол, слава богу, ампулы с наркотиками не все камнями передавило… Единственное, что у него уцелело – ноги. Когда стена рухнула, его камнями привалило, как раз по пояс, ноги только снаружи и остались. Кирпичики-то видите у них какие… – указал он на стену прямо у себя над головой, не глядя.

Мы с Полем невольно подняли глаза вслед его жесту. Кирпичи были и впрямь огромные. Да, большей частью они представляли собой плоские обломки скалы, положенные друг на друга.

Оказаться под завалом из таких камешков! Как говорится – спаси и сохрани! При одной мысли об этом по спине пробегал холодок и хотелось тут же отодвинуться подальше от стены…

– Я так и не представил вас друг другу, – сказал Поль, взявший почему-то на себя роль нашего общего знакомого, хотя сам с этими людьми познакомился вряд ли более часа назад. – Для меня, француза, очень странно представлять друг другу двух русских людей. Да еще делать это на английском языке и на афганской территории! Но таковы условности жизни!.. Знакомьтесь: старший лейтенант российских спасателей Ольга Николаева. Врач-эпидемиолог Иван Васильевич… Фамилию не знаю, не спрашивал…

– Иван Васильевич, как вы думаете, – спросила я, – Судаков сможет идти сам, или его придется нести нам, на носилках?

Я специально назвала раненого по фамилии, чтобы привлечь внимание врача к моей осведомленности и таким образом начать разговор о своем… Ну, скажем, поручении. Но тот, казалось, и не заметил, что сам не называл фамилии Судакова.

– Да куда идти-то, Оленька! – воскликнул врач. – Мы же с вами под арестом! Вон часовой в дверях сидит, полюбуйтесь!

Часовой и впрямь сидел поперек дверного проема и с любопытством поглядывал в нашу сторону, не понимая из разговора ни единого слова. Просто смотрел на нас как на существ другой, европейской, породы, непонятных и враждебных. Особенно на меня – женщину без паранджи…

«Запад есть Запад, Восток есть Восток – и вместе им не сойтись?..» Так, что ли, у Киплинга?

Честное слово, мне очень захотелось «похулиганить» и показать этому бородатому «церберу» язык… Тоже мне – высшее существо! Только и умеет, что по горам лазить да на курок нажимать…

Глава двенадцатая

Я с большим трудом заставила себя отвернуться, чтобы и впрямь не начать совсем по-детски дразнить бородатого афганца…

Кстати, где-нибудь в Европе подобный демарш мог бы привлечь ко мне внимание часового и в конечном итоге сослужить неплохую службу… Но только не здесь, не на Востоке!

Здесь мне просто полчерепа очередью снесут, если у них, конечно, не считается неприличным тратить на женщину пулю. Может быть, здесь принято забивать женщин камнями, как существ низшей породы? Откуда мне знать такие тонкости восточного этикета?..

Но не пора ли успокоиться, в конце концов!.. Что за скверный у меня характер иногда бывает, черт побери! Или на меня присутствие Поля действует так возбуждающе? Очень похоже на то…

– Кстати, Иван Васильевич, – обратилась я к разговорчивому врачу, – почему же вы здесь оказались, в этих горах? Вы же говорили, что подземный толчок застал вас в Кайдабаде…

Не отвечая мне, он задумался, выпятив вперед челюсть и оттопырив нижнюю губу… Меня между тем все больше смущал второй мужчина, который сидел, явно прислушиваясь к нашему разговору, но не проявляя ни малейшего желания в нем участвовать.

– Да я, собственно, и не знаю, почему мы здесь оказались, – сказал, помолчав, Иван Васильевич, – знаю только – как.

– Извините, Иван… э-э… Васильевич! – вмешался Поль. – В вашей группе пострадал только один человек? С вами и вашим спутником все в порядке? Может быть, мы сможем чем-то помочь?

Мне представилась еще одна возможность оценить дипломатичность Поля. Он явно почувствовал, что меня беспокоит второй врач, который не проронил за весь разговор ни слова, но не мог же он напрямик спрашивать, что с ним случилось? А вдруг – ничего и не произошло, просто состояние у человека подавленное, что, собственно, в его положении было бы неудивительно…

Эпидемиолог замялся. Ему почему-то оказалось неудобно говорить о своем спутнике. Было видно, что он не хочет рассказывать, но удержаться от этого тем не менее не может.

– Александр Семенович, он – анестезиолог… С ним и правда не все в порядке… – выбирая выражения, начал он объяснять. – У него на глазах погибла его жена, наш врач-кардиолог, она была четвертой в нашей группе… Честно говоря, она приехала сюда практически нелегально, без визы, через Индию, на каком-то частном самолете. Что уж теперь-то это скрывать. Всего месяц назад. Говорила, что не может Сашеньку одного отпустить в эту ужасную страну… Что без нее он здесь погибнет. А вот видите, погибнуть ей пришлось… Судаков еще не знает об этом… Казнить теперь себя будет. Ведь это он разрешил ей остаться. Сначала грозился в Россию отправить с первой же оказией, а потом плюнул и разрешил остаться. На беду ей, как сами видите… Но как она его тромбовала перед этим! Бой-баба была… Судаков же у нас за главного… А сам Сашенька-то остался жив и невредим, подлюга… Как и я…

Он тяжело вздохнул.

– Да знаю я, знаю, что за нами никакой вины нет! А вот чувствую себя виноватым, и все тут… А тут еще и гады эти приехали. Сразу после землетрясения нагрянули, часу не прошло после толчка… Судаков без сознания лежит, этот, Сашенька-то, над Иришкой своей стонет, ей всего-то один камень в голову попал – и надо же – насмерть… Я один, считай, мечусь по больнице, вернее, по тому, что от нее осталось, больных человек пятнадцать уже, наверное, раскопал из-под камней, все живые еще были… Подкатывают тут… эти, хозяева страны…

Иван Васильевич нецензурно выругался. Мне, конечно, доводилось слышать выражения и покрепче, но он, когда матерился, производил очень странное впечатление… Как будто жаловался на кого-то сильного и жестокого, с кем ему явно не совладать… Словно институтский юноша, который, получив по морде от бритоголового качка, ругается обиженно и бессильно…

– Офицер подошел, – продолжал Иван Васильевич, – ткнул в нас троих пальцами и показывает на грузовик – залезайте, мол. А я ему в ответ на больных показываю: не могу, мол, их бросить, им помощь нужна… Человек пятнадцать, наверное уже, к тому времени сидело вокруг меня и лежало… Так этот сука просто махнул рукой и что-то крикнул, а такая вот тварь…

Он махнул рукой в сторону чернобородого часового у двери, который, видно, давно уже утомился прислушиваться к нашему спокойному разговору, не понятному для него, и теперь откровенно зевал на посту, продолжая сидеть и загораживать дверной проем. На коленях у него лежал автомат, стволом в нашу сторону.

– …постреляла всех из автомата… Парой очередей взял и припечатал всех к камням. А офицер смеется и опять мне на грузовик показывает… Иди, мол, некому тебе теперь помогать…

Иван Васильевич помолчал, поджав губы, потом сказал задумчиво:

– Меня только одно удивляет: как это я сам с ума не сошел? А у Александра катушки напрочь слетели… Слышать-то он, по-моему, слышит. Но вот говорить может только одну фразу, поэтому и молчит, боится рот раскрыть. Как только хочет что-то сказать, начинает наши фамилии повторять… Фамилии как фамилии, если по отдельности, а вместе смешно, знаете ли, получается… Получалось раньше, сказать вернее. А теперь ничего я в этом смешного не вижу, наоборот, жутковато становится… Да ему и самому, по-моему, страшно – как начнет повторять без конца: «Судаков, Линев и Карпов. Судаков, Линев и Карпов. Судаков, Линев и Карпов…» Бледный весь становится, рот себе зажимает, а остановиться не может… До нервных припадков у него это доходит… Я с ним измучился просто…

Врач глянул на нас с Полем сердито, почти гневно. Но заметив, что мы и не думали улыбаться, смутился сам. Забормотал, словно извиняясь за свою мгновенную вспышку:

– А что вы хотите! У него на глазах жена погибла. А потом пятнадцать живых человек расстреляли, словно мух передавили… А они, между прочим, все больны были. Очень больны. Легких больных в кайдабадской больнице не было… А вот я почему-то очень легко эту картину перенес… Старый, наверное, стал, циничный… А вот у Александра крыша поехала… И говорить он теперь не может, только слушает… У него же жена погибла. Прямо на глазах у него… Ей всего-то один камень в голову попал… И сразу, представьте, насмерть… Судакова вон вообще завалило, я, наверное, с полтонны с него сбросил, и ничего ему, ни царапинки. Вон, дрыхнет, как новенький, не отоспится никак. А тут женщина молодая, еще красивая – насмерть сразу… И больных расстреляли. Пятнадцать человек, кажется, я успел к тому времени из завала вытащить. А двое даже сами выбрались. Но не ушли, сидели с остальными, мне помогали… И их тоже из автомата…

Я почувствовала толчок в плечо со стороны Поля и очнулась.

– Он немного…

Поль говорил очень тихо, стараясь не перебивать Ивана Васильевича. Теперь особенно заметна была дикость ситуации – он рассказывал что-то, не обращаясь ни к кому, глядя просто в пространство и прогоняя по третьему уже кругу историю о расстрелянных на его глазах больных… Поль выразительно и красноречиво покрутил пальцами у своего виска, стараясь, чтобы Иван Васильевич не заметил этого жеста и закончил фразу:

– …немного крэзи…

Я сдержанно кивнула головой в знак согласия. В этом и сомневаться было нельзя. Психологический шок, приведший к формированию синдрома навязчивых состояний. Ничего особенно страшного, но необходим стационар и опытные врачи-психоаналитики… За каких-нибудь месяцев семь-восемь можно избавиться от симптомов окончательно. Правда, лечение нужно начинать срочно. Пока синдром не закрепился в травматический невроз. А с ним и за год справиться нелегко… Люди, случается, десятилетиями неврозы лечат. Кому как повезет. За год – это еще удачно.

– Хватит болтать! Да заткните же вы ему, наконец, глотку! – раздался вдруг резкий хриплый голос и сразу вслед за тем – такой же хриплый сердитый кашель вперемежку со стонами.

Не сразу я догадалась, кто это говорил. И только по вздрагивающей в такт кашлю спине лежащего у стены человека поняла, что это говорил пришедший в себя, и скорее всего уже давно, Судаков.

«Ну, наконец-то! – обрадовалась я. – Надеюсь, хоть один не сумасшедший есть в этом небольшом коллективе психов?»

– Француз! – вновь подал голос Судаков. – Отведи, Христа ради, этого болтуна подальше от меня… Слышать его уже не могу. Он вчера эту историю раз сто пятьдесят рассказал… И все мне выслушивать приходилось, больше-то все равно некому слушать было. Я сам с ними с ума тут скоро сойду…

Поль счел за лучшее выполнить просьбу тяжелораненого. Он осторожно взял Ивана Васильевича под мышки и повел на кучу веток, на которой мы с ним спали ночью… Часовой поглядел на них совершенно безучастно. Он, видимо, не возражал против наших перемещений внутри этого помещения. Но только – внутри.

– А ты, девка, подойди сюда поближе, – донесся до меня приглушенный голос Судакова. – И наклонись ко мне, не бойся. Просто я повернуться не сумею, сил у меня вряд ли хватит…

Я пересела ближе к его голове, убрала с его головы овечье покрывало и, наклонившись к стене, заглянула ему в лицо…

Боже! Лица у него не было.

На той части головы, которая была повернута к стене, я увидела сплошное кровавое месиво. Кожа с лица практически полностью содрана. Сломанный нос с повисшими на нем лохмотьями засохшей кожи прилип к щеке. На фоне сплошного темно-красного месива мускулов лица двумя белыми дырами выделялись два глаза, словно у негра… А ниже сломанного носа видно было отверстие рта. Нижняя челюсть была сдвинута на сторону и, скорее всего, раздроблена. Сквозь разорванную верхнюю губу проглядывала розовая челюсть, лишенная даже обломков зубов…

«Как этим можно говорить! – с ужасом подумала я. – А он еще и кричал…»

Глава тринадцатая

– Алексей Вениаминович! – сказала я тихо, стараясь, чтобы Полю за моей спиной ничего не было видно, и он не мог догадаться, что я о чем-то разговариваю с Судаковым. – Вы сможете идти?

Только произнеся эту фразу, я поняла, как глупо она прозвучала. Какое там идти, когда он повернуться-то не мог…

– Заткнись, дура! – разозлился он. – Слушай меня. У меня есть одна вещь, которую нужно обязательно передать в Россию. Лучше всего – полковнику ФСБ Полякову. Ну или хотя бы генералу Васильеву здесь отдай, если до Москвы за сутки добраться не сумеешь…

«Кто такой этот полковник Поляков? – подумала я. – Впервые слышу эту фамилию… И почему – за сутки? Я пока не знаю, выберусь ли отсюда за неделю, не то чтобы за сутки».

– Это не камнями меня поуродовало… – продолжал Судаков. – Талибы отделали. Не знаю, как ты здесь появилась, но у меня нет сейчас другого выхода, как только тебе это доверить… Вещь маленькая, спрятать легко… Но если у тебя ее найдут – живой ты отсюда не выберешься… Не только талибы за ней охотятся… Французу зря не болтай, подозрительный он… Меня здесь бросишь, я свое уже отыграл… Я же хирург и в травмах хорошо разбираюсь… Я диагноз себе уже поставил… Тебе теперь главное – самой в Россию выбраться…

Он на секунду замолчал, потом добавил еще тише, совсем еле слышно:

– Руку подставь мне ко рту…

С содроганием я протянула руку к его окровавленному лицу.

Он поворочал языком и вытолкнул из разорванных губ небольшую цилиндрическую капсулу, перепачканную кровью. Я сначала приняла ее просто за выбитый зуб. Но, нащупав гладкую поверхность и плоские торцы, поняла, что это что-то другое…

– Спрячь… Спрячь… – прошептал Судаков и потерял сознание…

Я быстро вытерла его кровь с капсулы и своих пальцев, раскрутила фонарик, сняла отражатель, сунула капсулу в небольшое пространство под конической отражающей поверхностью, вновь собрала фонарик и едва успела сунуть его в карман комбинезона. Поль уже подходил ко мне, оставив бормочущего Ивана Васильевича одиноко сидящим на груде сухих веток.

– Ну, что тут? – спросил он, внимательно глядя на меня и стараясь понять по моему лицу, что произошло в его отсутствие. – Он очень плох? Он сказал, как он себя чувствует?

– Снова потерял сознание, – сообщила я то, что он и сам мог видеть. – Сказал, что вряд ли проживет еще одни сутки…

Я врала наудачу, ведь Поль мог заметить, что мы с Судаковым все же разговаривали, в чем он пока еще сомневался. Видно, не удалось хорошо рассмотреть издалека. А услышать наш разговор на таком расстоянии и вообще невозможно было…

Странная фраза Судакова, что за тем маленьким предметом, который он мне передал, охотятся не одни талибы, всколыхнула во мне массу подозрений. Что за странная компания, в самом деле, у нас подобралась! Француз, американец и русская… Ну, я-то ладно. У меня – задание. А вот они-то здесь зачем? Может быть, это все далеко не случайно? И у каждого из них – тоже свое задание? А все мы охотимся на самом деле за этой маленькой штучкой, которую мне отдал умирающий Судаков. Я, между прочим, так до конца и не поняла пока – что же это такое? Больше всего напоминало кассету микропленки. Я примерно так всегда ее себе и представляла.

– Поль, а где же Грег? – воскликнула я, вспомнив про американца. – Не мог же он нас бросить? Он же говорил, что знает талибов. Объяснял нам, как нужно себя вести… Это же он нас сюда привез! Почему он не подает о себе никаких вестей?..

Поль пристально посмотрел мне в глаза и сказал фразу, вызвавшую во мне волну тревоги. Очень нехорошую фразу сказал французский офицер-спасатель о своем американском коллеге:

– А ты не думаешь, что он мог нас с тобой просто подставить?

– Не может быть! – воскликнула я. – Зачем ему это делать?

– Откуда я знаю – зачем? – пожал плечами Поль. – Разве Россия и Америка – союзники в Афганистане? Разве у вас есть общая цель в этой стране? Ваши руководители никогда в этом не признаются, но в Афганистане вы – враги, сколько бы ни обнимались и ни целовались ваши президенты… Из Парижа это очень хорошо видно… У нас есть высокая такая Эйфелева башня, если на нее забраться – и Москва и Нью-Йорк – как на ладони…

– Замолчи, Поль! – перебила я его. – Даже если все так, как ты говоришь, я не вижу никакого смысла для Грега нас подставлять и, заманив к талибам, бросить тут, а самому смыться…

Пока разговаривала с Полем, я продолжала обдумывать еще один чрезвычайно занимавший меня вопрос – кто же такой этот Судаков? Работает ли он только на Россию? Его поведение было вполне психологически достоверным… Что за важная такая вещь на микропленке, которую он мне передал? Но сколько я ни напрягала свои мозги, упиралась лишь в недостаток информации. Можно было только строить догадки. Но интересны они бывают лишь в одном случае – когда подтверждаются реальными фактами.

В моем распоряжении таких фактов пока не было. И я прекратила свое гадание на кофейной гуще…

Шум многочисленных копыт, донесшийся снаружи, заставил нас насторожиться. Правда, он скоро смолк, и мы ничего больше не услышали.

Но вскочивший с пола и вытянувшийся у дверей по стойке «смирно» часовой подсказал нам, что наше уединение будет сейчас нарушено. Солдаты всегда за версту чувствуют приближение своего начальства. Талибы в этом отношении не были исключением.

…Минут через пятнадцать раздалось цоканье подкованных сапог по камням. Часовой содрал висевшую на дверях тряпку и отбросил ее в сторону. Видно, нас собирался посетить какой-то важный чин.

Впрочем, я уже успела заметить, что любой самый захудалый офицеришко этой, с позволения сказать, армии, уже чувствует себя большим начальником. Даже если его звание – всего лишь следующее после рядового. Я думаю, в этом проявляется какая-то подсознательная тоска полудикого народа по жесткой структуре, по государственности, в конце концов – по твердой единой власти…

Этот народ слишком свободен, и его измучила собственная свобода…

В дверной проем ввалились четверо, и среди них – Грег! На него я прежде всего обратила внимание. Смотрела я на него настороженно, прикидывая, какую роль играет он в этой компании и можно ли на него рассчитывать в сложной ситуации?

Грег держался уверенно и независимо. Он был вооружен автоматом, как рядовые солдаты. Но я была уверена, что у него есть еще и пистолет, как у любого офицера-спасателя. Ношение штатного оружия – это общее, международное правило, записанное в любом уставе спасательной службы, не говоря уже об уставах национальных армий…

Среди троих вошедших с Грегом афганцев один был явно солдатом-охранником, я их уже научилась отличать от начальников. Он тоже был вооружен автоматом и занял позицию у двери, справедливо полагая, что другого выхода из нашей импровизированной тюрьмы нет. Только через дверь, а значит – через его труп.

Во втором я без труда узнала офицера, который встретил нас на грузовике с солдатами на дороге из Кайдабада. В его руке я заметила пистолет, которым он как-то слишком театрально размахивал. Но ведь это не говорит о том, метко ли человек стреляет…

Третий был, вероятно, самый главный. Он держался высокомерно по отношению как к Грегу, так и к афганскому офицеру. У него совсем не было бороды, и бритое смуглое лицо вызывало у меня странное впечатление, словно оно не настоящее.

Глаза его закрывали черные очки. Если бы не афганская форма, я бы сказала, что это – европеец с очень смуглой кожей. Оружия у него в руках не было, только плетка. Я вспомнила, что точно такими солдаты, с которыми мы ехали ночью, погоняли своих лошадей.

«Значит, плетка не его, взял он ее специально, – сообразила я. – Это может означать только одно – он хочет продемонстрировать, как ею владеет. На ком-то одном из нас. А то и на каждом по очереди…»

Я внимательно смотрела на Грега, ожидая от него хоть какого-нибудь знака или намека на то, что он собирается предпринять дальше… Но Симпсон нагло смотрел только на офицера в темных очках, не удостаивая меня ни единым взглядом.

Супермен хренов! Я была просто в бешенстве! Мы с Полем что ему – статисты, что ли?

Неожиданно я почувствовала, как рука Поля легла мне на талию.

Это что еще за новости? Я чуть не оглянулась на него с недоумением, близким к возмущению. Но заставила себя сдержаться, решив, что более опытный Поль имеет право завладеть моим пистолетом при обострении ситуации. А осложнялась она прямо на глазах.

Я почувствовала пальцы Поля у себя на пояснице, и тут же пистолет начал выползать из моей поясной кобуры. Секунд через десять Поль уже держал его за моей спиной, скрывая от глаз афганцев.

Я услышала, как щелкнул предохранитель. Поль при этом тоже не сводил глаз с Грега… Но тот стоял пока не шевелясь, с совершенно непроницаемым выражением наглого усатого лица.

Офицер в черных очках разглядывал нас минуты три, потом вышел на пару шагов вперед и заговорил по-английски. Причем чисто заговорил, почти без акцента. Скорее всего, он учился в Англии или Штатах. И фразы строил абсолютно правильно. И еще. Я бы не сказала, что психология была ему абсолютна незнакома.

По мере того как я его слушала, во мне накапливалось напряжение, переходящее в возбуждение. И я знала, что то же самое должны испытывать по крайней мере двое – Поль и Грег, хотя насчет последнего у меня и были какие-то смутные сомнения.

Судаков был все еще без памяти и, конечно, не мог слышать, что говорит этот европеизированный афганец, а насчет того, понимали ли хоть что-нибудь из услышанного двое тронувшихся умом врачей, я просто не знала.

– Всем отойти к стене направо, – тихо сказал очкастый и показал плеткой на стену с маленькими окошками под потолком.

– Его оставьте, – добавил он, увидев, что Поль, который успел уже спрятать мой пистолет, пытается поднять Судакова.

Поль поднял так и не сказавшего ни единого слова анестезиолога, а я подошла к Ивану Васильевичу и тоже отвела его к стене, на которую указал офицер в очках. Тот поднял плетку вверх и сделал жест, словно посылая кого-то из-за своей спины вперед. Охранник с автоматом бросился вперед и побежал к Судакову…

Глава четырнадцатая

Охранник рывком приподнял длинное тело Судакова, посадил его, прислонив к стене, и вновь отбежал к двери, за спины офицеров…

Судаков застонал. На его кровавое лицо невозможно было смотреть.

– Смотрите на него вы все, – сказал офицер с плеткой. – Он мне ничего не рассказал, хотя что-то наверняка знает… А если не он, значит, знает кто-то из вас. Один из этих троих – русский шпион. Я не знаю, кто именно. Но знаю точно, что один из них – офицер русской внешней разведки…

При всей напряженности ситуации я почувствовала какое-то удовлетворение. Моя задача наполовину была выполнена. Я получила доказательство не только того, что Судаков именно тот, кого мне поручено найти, но и свидетельство, что он не связан с талибской разведкой, поскольку она его сама ищет.

И еще я поняла, что все происходящее вертится вокруг того маленького цилиндрика, который выплюнул мне в руку Судаков. Я уже нисколько не сомневалась, что это кассета с микропленкой.

Значит, Судаков получил какие-то секретные материалы талибского командования, и сейчас они попали ко мне. Талибы как-то узнали о том, что их тайные планы скопированы и что причастен к этому один из врачей… Как узнали? Вот это уже не моя забота! Пусть наша контрразведка себе в затылке чешет… Больше других талибы подозревают, конечно, Судакова, иначе не был бы так изуродован именно он. Но найти у него они ничего не сумели. Лишь уверены, что передать эти материалы Судакову еще никому не удалось. Скорее всего, группа врачей была очень быстро изолирована. Мы с Полем – первые, кто вошел в контакт с русскими врачами… Кроме больных в Кайдабаде, конечно. Но у талибов есть все основания полагать, что связник, которого ждет агент, должен быть русским… Или французом. Вряд ли русский агент воспользовался афганской агентурой, которая у него, несомненно, есть. Но через нее он вполне мог передать какое-то кодовое сообщение, вызвать связного. Но важный материал доверять афганцу не стал бы. Наверное, талибы рассуждали примерно так же…

Талибский офицер тем временем продолжал:

– А один из вас…

Он медленно поднял руку и указал плеткой сначала на Поля, потом на меня.

– …его связник. Об этом мне сообщил мой американский друг мистер Грегори Симпсон.

При этих словах мои глаза округлились, я невольно уставилась на Грега и увидела, что он делает какие-то еле заметные знаки головой и губами. Я не поняла ничего, кроме того, что здесь нельзя верить на слово ни одному человеку. И прежде всего не знаю, верить или не верить теперь американскому офицеру. Сомнения не помешали мне заметить, что знаки Грега адресованы не мне, а Полю, ведь мой пистолет у него. О чем француз каким-то образом уже успел сообщить американцу.

– Один из вас может спасти свою жизнь, – продолжал покупать нас офицер в темных очках. – Он только укажет мне русского шпиона и его сообщника, и я отпущу его живым. Остальные умрут, и некому будет рассказать о его предательстве. Пусть это его не беспокоит. Мертвые хорошо хранят тайны…

«Вот так, – подумала я. – Наступает момент выбора. Ситуация еще не экстремальная, но движется к ней стремительно… Причем врет эта бородатая образина самым наглым образом – никто из нас отсюда живым не выйдет. Что у тебя там с твоими скрытыми возможностями, радость моя?.. Туго пока? Ну что ж, подождем, когда уже совсем плохо будет…»

– Не тешьте себя глупой надеждой, что будете просто молчать, а потом умрете от пули… Нет. Это было бы для вас спасением…

Офицер показал плеткой на лицо Судакова. Я невольно посмотрела вслед его движению и тут же отвела глаза… Лицо у Судакова было… Нет, на него просто нельзя было смотреть…

Я подумала, неизвестно еще, что свело с ума Ивана Васильевича Линева – расстрел больных или лицо Судакова. Недаром же картина его истязания напрочь стерлась из памяти пожилого эпидемиолога. Он же и словом нам об этом не обмолвился… А он не мог не присутствовать при пытке Судакова…

Было бы слишком не похоже на азиатов, если бы врача не заставили смотреть, как пытают его друга, коллегу и начальника…

– Внимательно смотрите на его лицо. У вас у всех будут такие же милые, привлекательные лица. Вы все будете похожи друг на друга, как братья… И сестры… Знаете, как легко снимать кожу с лица человека? Нужно только иметь очень хорошо поставленный удар… Такой, как у меня. Смотрите, как это просто…

Офицер откинул назад ремень плетки, сделал резкое движение рукой вперед, потом назад. Свистнула в воздухе узкая полоска кожи, и самый ее кончик хлестнул по обезображенному лицу Судакова.

В сторону брызнули капли свежей крови. Судаков хрипло закричал.

Очкарик сделал еще два шага на середину комнаты, встал между двух каменных столбов-опор и пристально посмотрел на меня…

Он вновь развернул свою плетку…

Я ждала только взмаха его руки, чтобы, не дожидаясь завершающего движения, броситься, но не на него, а к двери, где, открыв рот, тупо смотрел на происходящее охранник с автоматом.

Мне нужен был его автомат, а не плетка очкастого офицера.

Но его занесенная вверх рука вдруг застыла неподвижно, и я еле-еле успела затормозить уже почти начатое движение к двери.

И слава богу, что все же успела! Иначе бы я, предупреждая удар, рванулась к двери, и это, скорее всего, оказалось бы моим последним движением, поскольку в следующее мгновение я оказалась бы точно на линии выстрелов…

Но поскольку я осталась на месте, мне очень хорошо была видна картина далее произошедшего. Грег вдруг повалился на спину, головой в сторону Судакова и ногами к двери, и выпустил длинную оглушительную очередь в двух охранников – того, что пришел с офицерами, и в нашего часового, торчавшего в дверном проеме в надежде посмотреть на спектакль пытки… Оба они свалились под его выстрелами, не успев понять, что произошло.

В это время Поль, выставив вперед зажатый двумя руками пистолет, сделал пять выстрелов подряд по офицерам. Поль допустил только одну ошибку, но она стоила жизни Ивану Васильевичу.

Поль выстрелил сначала в офицера в очках, в руках которого было только плетка. Второй талиб-офицер успел в это время произвести два выстрела.

Одна пуля просвистела у меня рядом с головой. А вторая попала в живот Ивану Васильевичу.

Он не схватился руками за место ранения, не стал зажимать пулевое отверстие в животе… Он только как-то весь напрягся, сделал настороженное лицо, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя, и стал потихоньку оседать на пол, пока не прислонился спиной к неровной каменной стене и не сполз по ней вниз…

Выстрелы Поля перебили руку с плеткой офицеру в очках, распороли ему левое плечо и снесли ползатылка офицеру с пистолетом… Оба охранника были убиты Грегом наповал. Он всадил в каждого пуль по пять.

Судаков, очнувшийся от удара плетью, хрипел у стены. Кровь ручейком стекала ему на шею и грудь. Грег, едва затихли выстрелы, вновь вскочил на ноги и выбежал в соседнюю каменную комнату. Поль, подобрав один из автоматов, устремился за ним, на бегу крикнув мне, словно приказ:

– Займись Судаковым!..

«Вот спасибо, дорогой, подсказал! – возмутилась я. – Без тебя не знала бы, что и делать…»

Я подбежала сначала к привалившемуся к стене Судакову, на ходу достала из личной аптечки две дозы штатного наркотика в специальных шприц-тюбиках и слегка дрогнувшей рукой проколола в двух местах Судакову залитую кровью шею. Больше, собственно, я для него ничего сделать не могла. Наркотик разрешалось применять как обезболиватель и антидепрессант только в самых крайних, исключительных случаях. Но разве сейчас не такой именно случай?

Затем я бросилась к раненному в живот Линеву и повторила только что совершенную мной процедуру. Я не медик, понятия не имею, что нужно делать в таких случаях – при ранении в живот. Сначала я хотела его положить, но потом решила, что его лучше не трогать. Пульс с трудом, но все же прощупывался в его жилистой иссохшей руке. Пульс был еле заметный, прерывающийся, но все же был.

Иван Васильевич сидел у стены, все с тем же настороженным выражением в немигающих глазах. Мне это очень не понравилось. Я даже помахала рукой перед его лицом. Зрачки не реагировали. Я еще раз нащупала пульс. Пульс был. Я вздохнула и на всякий случай вколола ему еще и стимулятор сердечной деятельности. Решила, что это не повредит, по крайней мере…

Но было ощущение, что все мои усилия ему уже не помогут… И оказалась права… Когда я в третий раз принялась искать его пульс, мне уже не удалось его обнаружить… Я поняла, что Иван Васильевич умирает… Жить ему осталось считаные секунды…

Не знаю почему, но я почувствовала себя как-то неловко, словно присутствую при очень интимном событии в жизни человека. Я так именно и подумала – «в жизни человека»… Ведь смерть – этот последнее событие в жизни… Я осторожно поднялась и тихо отошла от умирающего, чтобы не мешать ему… В чем? Не знаю…

…Стрельба в доме, конечно, привлекла внимание талибских солдат, находившихся снаружи. Сколько их там было, я, конечно, не знала, но не сомневалась что гораздо больше, чем нас.

Честно говоря, положение, в которое мы попали, вызывало у меня сильную тревогу… Нужно было срочно искать возможность добраться до российских спасателей или хотя бы выбраться отсюда куда угодно, где можно найти какой-нибудь транспорт…

Интересно, на что рассчитывал Грег?.. Я вообще не понимала смысла его действий и была этим весьма сильно обеспокоена…

Я выбежала из комнаты, где все еще плавали постепенно опускающиеся слои дыма от стрельбы. Около каменной лестницы лежал еще один солдат в афганском халате с разрубленной головой. Наверняка это Поль пустил в ход свой тесак, который обнаружил у охранника… Ни Грега, ни Поля наверху уже не было, они уже успели спусться вниз. Я бросилась за ними, прихватив автомат убитого солдата.

Выбежав во двор, я с облегчением увидела, что во дворе, обнесенном каменной стеной, никого нет, а вход-арку занял Поль с автоматом на изготовку. Грег, очевидно, находился снаружи, на лестнице, потому что Поль с кем-то негромко разговаривал.

– Что там, Поль? – крикнула я, подбегая к нему. – Сможем мы отсюда выбраться?

– Не нужно так громко кричать, старший лейтенант, – повернулся он ко мне. – У меня и без того еще звенит в ушах от выстрелов в закрытом помещении. Хорошо еще стены там неровные, иначе мы все просто оглохли бы от внутреннего эха…

Я посмотрела на него с негодованием. Я его о деле спрашиваю, а он мне голову морочит! Это что? Его манера разговаривать с женщинами?.. Я уже открыла рот, чтобы дать выход своему раздражению, как одна пришедшая мне в голову мысль заставила меня его снова закрыть. Я вдруг поняла, что слишком бурно реагирую на слова и поступки Поля. Слишком эмоционально. И он, кажется, это уже понял… Мне это совсем не понравилось.

«Знаешь что, деточка? – строго сказала я самой себе. – Если ты сейчас же это не прекратишь, я сомневаюсь, что тебе вообще отсюда удастся когда-нибудь выбраться… Пора понять наконец, что ты работаешь, а не свои психологические проблемы решаешь… Сколько можно…»

Не знаю, долго ли продолжала бы я приводить себя в рабочее состояние, но Поль вдруг сказал фразу, после которой я напрочь забыла о своих проблемах и мгновенно превратилась в старшего лейтенанта спасательных войск Ольгу Николаеву, находящуюся при исполнении служебных обязанностей.

– Как ты думаешь, – спросил меня Поль, не отвечая на мои вопросы, – Судаков действительно русский разведчик? Или эта талибская обезьяна просто бредила от патологической ненависти к русским? Или, еще хуже, талибы подсовывают нам дезинформацию?

Глава пятнадцатая

Еще минуту назад я не могла отделаться от сомнений по поводу Грега, теперь Поль задал мне задачу своими вопросами. Почему именно его это так интересует? Не все ли ему равно, кто человек, которого он должен спасти – действительно русский разведчик или просто жертва параноидального бреда свихнувшегося от ненависти талибского офицера? Ведь спасать-то его в любом случае необходимо… И почему он меня об этом спрашивает?..

Последний вопрос как-то перекликался с другим вопросом, который давно уже занимал меня и от которого я пока как-то отворачивалась, может быть потому, что не могла на него ответить. Почему именно меня выбрали для выполнения этого задания? Я не настолько самоуверенна, чтобы считать себя чрезвычайно опытным спасателем, искушенным в разрешении ситуаций, подобных той, из которой только что с минимальными потерями вышли Грег с Полем. Скорее – наоборот… Я могла не задумываясь назвать десятка три только знакомых мне спасателей, которые были подготовлены к таким ситуациям явно лучше меня.

Да что далеко ходить? Взять хотя бы нашего Кавээна, который за свою службу в МЧС столько людей вытащил из безвыходных ситуаций, что если бы их собрать вместе, то это больше всего было бы похоже на митинг в поддержку кандидата от оппозиции за неделю до президентских выборов.

Или тот же самый Игорек, мастер принимать единственно правильные решения? Почему не послали его? Искусство находить выход из трудных ситуаций сейчас бы очень пригодилось…

Но выбрали-то именно меня, и это не могло быть случайностью. Значит, выбрали именно за то, что отличает меня от всех остальных. А что отличает меня, новоиспеченного офицера МЧС, не имеющего за плечами ни одного самостоятельно выполненного задания? Разве что – отличные характеристики, которые неизменно давали мне все командиры, с которыми мне приходилось работать за время своего студенчества и работы над диссертацией?..

«Вот же и ответ, ты сама его только что назвала, – сказала я себе. – Ты же прекрасно знаешь, что ты один из первых в России специалистов-психологов, подготовленных по программе МЧС для практической работы в подразделениях, а не на кафедрах и в кабинетах. Ты – психолог. Это и есть ответ…»

Я усмехнулась. Ничего себе ответ! Не ответ, а новая загадка. Почему именно психолог потребовался для выполнения этого задания?

– Я сказал что-нибудь смешное? – спросил Поль, отнесший мою усмешку на свой счет.

Ответить на его вопрос я не успела, и это, пожалуй, даже хорошо. Потому что я хотела у него спросить – почему его интересует – разведчик Судаков или обычный врач? И не работает ли Поль сам на какую-нибудь разведку? Но снаружи раздалась стрельба, и во двор влетел Грег, едва не сбив Поля с ног.

Грег тут же оттолкнул меня от арки, и мы все трое прижались к стене забора. Камни, из которых была сложена арка, вспыхнули фонтанчиками осколков и пыли от попадания автоматной очереди…

– Человек двадцать! – сказал Грег, когда выстрелы умолкли. – Один, с седой бородой, скорее всего – командир. Здесь они нас взять не смогут. Пуштуны умели строить свои дома как крепости… Сюда только один путь – по этой лестнице…

Он похлопал рукой по камням забора.

– Эти камни помнят еще пули английских карабинов, выпущенные сто лет назад. Англичане так и не сумели тогда одолеть эти дома-крепости… Чтобы контролировать лестницу, которая ведет к дороге, достаточно одного человека. Поль останется здесь. Через час я его сменю…

Грег посмотрел на меня.

– А мы с тобой, девочка, пока подумаем, как быть дальше… Кстати, проведаем и наших врачей – не нужна ли им наша помощь?

– О’кей! – сказал Поль. – Идите. У меня, правда, есть еще одна проблема. Вчера я не ужинал, а сегодня не завтракал. И меня мало утешает, что мы сможем высидеть здесь, например, неделю. Питаться трупами убитых талибов я еще не научился… Через неделю нас возьмут здесь голыми руками, если вы не разыщете в этом афганском замке какую-нибудь еду. А заодно – и воду, без которой дня через три у нас не будет сил поднять автомат…

– Э-э, не разводи панику. – Грег поднял руку, останавливая Поля. – Нам нужно выбраться отсюда гораздо раньше…

– Почему? – спросила я, смутно подозревая, что вопрос мой звучит наивно.

– Потому что последняя англо-афганская война кончилась лет восемьдесят назад… Это случилось так давно, что даже не помню – в чью пользу. – Грег нагло улыбался прямо мне в лицо. – Тогда еще можно было отсидеться на этой скале за каменными стенами. И то только потому, что артиллерию сюда по горной тропе на лошадях не затащишь. Но совсем, можно сказать, недавно, так, с полвека назад, были изобретены этакие механические стрекозы, которые сначала называли ге-ли-коп-те-ра-ми…

Он явно издевался надо мной, и это, судя по всему, доставляло ему удовольствие.

– А позже обозвали проще и понятней – вертолетами. Хотя лично я на месте талибов поступил бы гораздо проще. Зачем высаживать сюда десант с вертолета, когда можно снести со скалы все эти камешки из обычного табельного полкового миномета. Наше счастье, что у этих горных козлов из оружия нет ничего серьезнее автомата…

Грег посмотрел на нас с Полем весело и даже стукнул Поля кулаком в плечо.

– Но рации-то у них есть, – сообщил он нам радостно. – И вызвать сюда вертолет из Джури – не проблема. Вот и считайте, сколько времени у нас есть в запасе, чтобы выбраться отсюда…

«Несколько часов, – тут же прикинула я. – Чему же ты радуешься?»

– Грег!

Едва мы поднялись по каменным ступеням на второй этаж, я остановилась с твердым намерением не двинуться дальше, пока он не ответит на мои вопросы. Иначе… Впрочем, я совершенно не представляю, что могло бы случиться, если бы он не ответил.

– Что, девочка? – Он повернулся ко мне, в полной готовности дать отпор психологической атаке. – Погладить тебя по головке или вытереть нос? Какая у тебя просьба к дяде Грегу?

– Объясни мне, что происходит, Грег, – продолжала я, не обращая внимания на его иронию, обращенную ко мне. – Ты сдал нас талибам, потом приехал вместе с этим садистом, потом устроил эту стрельбу… Из-за тебя мы оказались в этой каменной ловушке. Я не понимаю твоих поступков, Грег. И если ты мне сейчас не объяснишь, какую цель преследуешь, можешь считать, что мы вместе не работаем больше… Дальше я буду действовать одна…

Не знаю, достаточно ли серьезной для него оказалась моя угроза. Сама я хорошо понимала, что одна не смогу сделать, пожалуй, абсолютно ничего. Грег это тоже должен был понимать, но, к моему удивлению, ультиматум произвел на него впечатление. По крайней мере, он все же счел необходимым со мной объясниться.

Грег тяжело вздохнул, уселся на каменные ступени и достал сигареты.

– О боже милосердный! О чем только думают эти русские командиры, посылая на задания таких вот симпатичных, но, увы, бестолковых девочек! – Грег взглянул на часы и продолжал: – Можешь считать, что старый Симпсон проводит с тобой индивидуальное занятие по тактике, крошка. Ты спрашиваешь, зачем я сдал, как ты выразилась, вас талибам? Я объясню. Но сначала ответь мне на один вопрос. А что было бы, если бы я этого не сделал? Можешь не отвечать, потому что ответ столь же очевиден, сколь неутешителен. Не было бы ровным счетом ничего. Ты не оказалась бы здесь, тебе не грозила бы опасность. Ну разве – опасность быть изнасилованной Полем, если бы ты ему отказала… Но мы сидели бы в Кайдабаде на перепачканных в завалах задницах и не имели бы никакого понятия, где находятся ваши врачи. Потому что ни в одном завале мы бы их не нашли. Даже если бы разворошили все четыре тысячи бывших кайдабадских домов… Это-то, надеюсь, для тебя очевидно?

– Ты прав, нашли мы их здесь, – согласилась я. – Но вопросов у меня все равно пока гораздо больше, чем ответов на них.

– Я-то прав, – усмехнулся Симпсон. – А вот ты, девочка, не права… Это не мы их нашли. Я, старый Грегори Симпсон, их нашел. А вы были всего лишь приманкой, которую я закинул талибам… И они клюнули. Они очень не любят русских, особенно после русско-афганской войны. Точно так же, как не любили англичан в двадцатые годы. Мне было достаточно сообщить им, что у вас с Полем есть секретное задание – выйти на связь с секретным русским агентом, который работал в Кайдабаде. И они помогли вам выйти на эту связь. Но только под их присмотром…

– Почему же тогда… – начала я, но Грег перебил меня, не дав договорить.

– Потому! – закричал он. – Я не обязан объяснять тебе каждый свой шаг!

– Я тебя предупредила, Грегори Симпсон! – успела вставить я.

Грег бессильно повесил голову. Видно, я его достала своими вопросами. Не уверена, что он говорит мне правду, но его объяснения должны иметь хотя бы какую-нибудь правдоподобность.

– Потому что я поклялся именем великого Аллаха, – устало сказал Грег, – что хочу принять ислам и сражаться в рядах революционной талибской армии за священное дело искоренения неверных. И теперь я уже не лейтенант Грегори Симпсон, а сержант великой талибской Армии Спасения Ислама Гамал Саид… Я объявил свой личный джихад всем неверным, вторгшимся на исконные исламские земли, особенно – собакам-христианам…

Он захохотал, находя, наверное, очень забавным то, что он мне только что рассказал.

– И вы с Полем, – продолжал он, захлебываясь смехом, – первые кандидаты на мою священную искупительную жертву. Вы умрете первыми…

Грег оборвал свой смех и сказал серьезным и оттого несколько жутковатым тоном:

– Я должен убить сорок неверных, чтобы Аллах принял меня под свое покровительство. Пока я этого не сделаю, Аллах не будет обо мне заботиться и не почтит меня своей милостью и защитой…

Вид у меня, наверное, был достаточно красноречивый, потому что, взглянув на меня, Грег опять иронически хмыкнул. Конечно, я была несколько растеряна: ему удалось сбить меня с толку. Но не настолько, чтобы я совсем оставила подозрения на его счет.

– Ладно. Если тебе больше нравится ислам… – не хотела сдаваться я. – Я с уважением отношусь к свободе вероисповедания… Можешь быть хоть кришнаитом, хоть адвентистом седьмого дня, это твое право… Но ты мне так и не объяснил, почему они нас просто не расстреляли? Зачем пытали Судакова?..

«Если он мне сейчас начнет объяснять, – подумала я в каком-то азарте, – значит, ему известна эта фамилия. Значит, он все врет…»

Но Грег оказался слишком опытен, чтобы попасться на мой тривиальный, в общем-то, крючок… Или я не права, подозревая его, и все его объяснения были правдой… Грег поднял на меня свои хитрые глаза и спросил с искренним, как показалось, удивлением:

– Судакова? Это один из врачей? Не знаю… Но тебя-то почему это так волнует!.. Уж не ты ли связник, о котором болтала эта обезьяна в очках? Объясни-ка мне – почему вообще послали именно тебя. Я не нахожу выбор генерала Васильева особенно удачным…

Я с досадой вынуждена была констатировать, что опять до конца так ничего и не выяснила. Конечно, объяснения Симпсона оказались несколько, как бы это сказать, экзотическими, что ли, но я вынуждена была довольствоваться именно такими, ведь у меня не оставалось ни одного аргумента, опираясь на который, я могла бы уличить его во лжи. Да еще и на меня он попытался наехать. Серьезно объяснять ему что-либо я, конечно, не собиралась, но ответить что-нибудь было необходимо. И чтобы прозвучало это правдоподобно, если уж не убедительно…

– А кого бы он послал еще разыскивать этих людей, когда у него нет буквально ни одного свободного человека. Психолог входит в состав отряда по штату, – врала я напропалую, не особенно заботясь о том, что Грегу может быть известна структура российского отряда, – но в завалах моя специальность не особенно ценится, ты и сам, наверное, это знаешь… Вот Васильев и послал меня… Можешь считать, что я здесь случайно оказалась…

Я замолчала, но он молчал тоже, напряженно на меня глядя, словно в ожидании ответа. Ах да! Я же так и не ответила на его первый вопрос…

– Судаков – это тот, с изуродованным лицом… Что же все-таки они от него добивались?

В ответ на мой вопрос Грег поднялся и кивнул головой, приглашая идти за ним.

– А вот это мы сейчас попытаемся выяснить прямо, так сказать, из первоисточника…

Глава шестнадцатая

Только войдя вслед за Грегом в комнату, в которой мы с Полем и врачами провели прошлую ночь, я окончательно поняла, что Грег просто издевался надо мной, болтая какую-то чушь о своем переходе в исламскую веру… Он попросту заткнул меня, чтобы я не мешала ему своими вопросами. Ни на один из которых он так и не ответил. Он говорил со мной в таком тоне, что у меня не было никакой уверенности, что хотя бы одно его слово – правда.

Раненый офицер в очках в неестественной позе сидел на каменном полу и пытался перебитой пулей правой рукой вытащить пистолет из-за пояса. Левая его рука висела плетью, ею он, видимо, управлять не мог. Пальцы же на правой шевелились, но кость была перебита и пистолет из кобуры ему вытащить не удавалось. Увидев нас, он зло оскалился и прошипел что-то угрожающее.

А я, глядя на него, вспомнила, как он сказал о Греге – «мой американский друг мистер Грегори Симпсон». Если бы Грег и правда принял ислам, талиб назвал бы его другим именем, новым… Симпсон опять обвел меня вокруг пальца. Порезвился, но так ничего, по существу, и не сказал…

– Он нам пообещал гнев Аллаха, – сообщил мне Грег. – Ты не боишься прогневить Аллаха, девочка? Я-то старый грешник, наш христианский бог давно уже в претензии на меня, теперь вот и Аллах туда же. Боюсь только, как бы они не договорились друг с другом. Вдвоем-то они, чего доброго, и сладят со мной…

– Ну ты, чертова обезьяна… – неожиданно крикнул Грег и ударил офицера носком тяжелого, окованного железом форменного ботинка в раненое плечо, – что ты хотел от него?

– Судаков, Линев и Карпов! – пронзительно закричал молчавший прежде анестезиолог в сильнейшем беспокойстве. – Судаков, Линев и Карпов! Судаков…

– Заткнись! – закричал на него Симпсон и дал короткую очередь в стену над его головой.

Карпов оборвал свой крик и на четвереньках побежал к другой стене, у которой сидел безжизненный Судаков. Пристроился с ним рядом.

Офицер от удара Грега упал на пол и вновь оскалил стиснутые зубы.

– Что ты хотел от русского? – вновь закричал Симпсон на него и, махнув стволом автомата в сторону сидящего у стенки Судакова, опять ударил афганца ногой в раненое плечо.

– Грег! – крикнула я. – Прекрати!

– Заткнись, сучка! Не мешай работать. – Он глянул на меня с такой ненавистью, что я даже растерялась, настолько это было для меня неожиданно. Минуту назад он разговаривал со мной совершенно спокойно.

– Чего ты от него добивался? – продолжал орать на офицера Грег. – Ты же знал, что он русский шпион. Что тебе от него было нужно?..

Грег щелкнул затвором автомата и выстрелил офицеру в левое плечо. Офицер дернулся и закричал тонким женским голосом. Грег повел стволом в мою сторону, хотя я не сделала ни одного движения. Наверное, это было предупреждение с его стороны, – чтобы не мешала.

– Он украл секретный план операции «Священный поход на…»

– Ты нашел его? – заорал Симпсон, не давая ему договорить. – Ты отнял у него микропленку? Если ты сейчас же не скажешь это, я стреляю сначала в правую ногу. Если опять будешь молчать – в левую. Если и этого будет недостаточно, я выстрелю посередине. И возьму чуть повыше, чтобы твои яйца размазались изнутри по твоим штанам. И тогда ты умрешь кастратом…

Офицер уже давно отрицательно мотал головой из стороны в сторону. Ясно было, что ничего от Судакова он так и не добился. Уж мне-то не приходилось в этом сомневаться. Грег это тоже наконец понял. Потому что он выстрелил всего один раз.

Офицер дернулся, во лбу у него появилось небольшое отверстие с ровными краями, а на полу под головой медленно растекалась лужица чего-то беловато-розового и пузырящегося…

Я отвернулась.

Грег резко и сильно дернул меня за плечо, так что я чуть не свалилась на пол, на только что застреленного им афганца.

– Не отворачивай свою симпатичную мордашку, девочка, – со злостью произнес Симпсон. – Кто-то должен делать и черную работу… Но никто, кроме старого, на все согласного Грегори, не согласен ее делать… Теперь давай займемся этими мучениками…

Он кивнул на Судакова и второго врача, сидевшего рядом с ним и со страхом поглядывавшего на автомат в руках Симпсона.

– Что значит займемся? – спросила я, стараясь, чтобы мой голос прозвучал как можно резче. – Они граждане России…

Не знаю, что ответил бы мне Симпсон, что он стал бы делать дальше… Вполне возможно, он просто застрелил бы Судакова… Хотя вряд ли. Он должен был понять, что тот ничего ему не скажет и микропленку не отдаст, раз уж не отдал ее талибам.

У меня не было уже никаких сомнений, что Симпсон охотился за микропленкой… Да и Поль тоже порой казался мне подозрительным. Может быть, и его цель – завладеть этими секретными материалами талибов о предстоящем священном походе?

Что же это за священный поход? Поход куда? Талиб так и не успел до конца произнести ту фразу… Симпсон просто заткнул ему рот…

Симпсон успел сделать только шаг по направлению к Судакову. В комнату влетел Поль и еще от входа закричал нам с Грегом:

– Что-то случилось! Они ушли с лестницы…

Он побежал к Грегу и дернул его за руку.

– Совсем ушли, Грег. Я спустился до середины… Они бегут вверх по дороге, к восточному концу селения. По дороге лошади мечутся, словно взбесились… Я чувствую, нам нужно куда-то идти…

– Вверх, говоришь, бегут? – спокойно переспросил Грег. – Черт! Там стоит вертолет на единственной годной для посадки площадке. Я на него, честно говоря, сильно рассчитывал… Ну что ж – пусть бегут… – добавил он, вспомнив что-то.

– Так почему же они нас с вертолета не перестреляли как фазанов? – спросил опешивший Поль. – Ты же сам говорил…

Симпсон зло рассмеялся.

– Потому что эту игрушку некому поднять в воздух. Я пытался сделать пилоту небольшую операцию по удалению камней из почки. Но ее пришлось делать в полевых условиях и она закончилась летальным исходом… А проще говоря, я выпустил ему кишки наружу. Сейчас эти архары на них полюбуются и побегут обратно… Или попытаются поднять его сами и тут же свалятся в ущелье. Уж поверьте старому пилоту… Полторы тысячи вылетов… Мне приходилось водить этих стрекоз во Вьетнаме…

– Хватит болтать! – закричал на него Поль. – Почему они сбежали? Что случилось?

В ответ раздался хриплый смех от стены, где сидели врачи. Смеяться мог только Судаков. Именно он и смеялся, и это было страшно, потому что все мускулы на лице двигались, и видно было, как они, обнаженные, сокращаются и удлиняются…

Было совершенно непонятно, почему он смеется, и оттого становилось еще страшнее. По крайней мере, мне. Но уставились на него мы все трое.

Судаков оборвал смех и сказал тем же хриплым голосом, с трудом выговаривая слова:

– Сейчас будет толчок… Они уловили предвестники – легкое дрожание скал под ногами… Так было и в Кайдабаде. Зазвенела ложка в стакане у меня на столе. Потом обрушились стены…

Мы слушали его как какого-то древнего оракула – внимательно, с почтительным, боязливым трепетом… Первым опомнился Поль.

– На лестницу! Быстрее! Быстрее! – закричал он. – Спускайтесь вниз и бегите вслед за талибами… Вверх по дороге. Там единственное место, где скалы не нависают над дорогой…

Грег с Полем бросились к Судакову, подхватили его под руки и поволокли к выходу. Я подбежала к Карпову и потянула его за рукав вслед за ними…

Глава семнадцатая

Мы успели выбежать во двор.

Меня как будто ударило по ногам снизу, по подошвам. Сильно. Так, что колени мои немного дрогнули и подогнулись…

Я еще успела оглянуться по сторонам. Все вокруг оставалось прежним. Ничего не изменилось, не разрушилось, не раскололось…

«Странно… – подумала я. – Оказывается, в землетрясении нет ничего страшного…»

В следующую секунду земля исчезла у меня из-под ног, и я почувствовала легкий приступ тошноты, словно в скоростном лифте, когда он только начинает падать с верхнего этажа вниз…

Наверное, весь мир тоже проваливался куда-то вместе со мной. Я видела все тот же целый еще забор, но над его верхним краем поднялась вверх пыль и застыла в воздухе. Ноги мои тоже оказались в легком облачке пыли, поднявшейся с земли… Но опять не происходило ничего страшного. Мне кажется, я даже успела пожать плечами…

В то же мгновение твердая опора вернулась мне под ноги, а мир вокруг рухнул вниз, распадаясь на части, как на картинах абстракционистов…

Камни, из которых был построен забор, вдруг начали соскакивать друг с друга, словно смазанные чем-то скользким. Причем камни с восточной стороны забора падали во двор, а с западной – вниз, на лестницу и в расщелину между двумя утесами – нашим и соседним.

Гулкий грохот сзади заставил меня быстро оглянуться. От резкого движения я упала. Попыталась встать, но, споткнувшись о камень, упала еще раз и увидела, что дома за моей спиной нет, а я качусь к обрыву в пропасть, оказавшуюся на том самом месте, где только что стоял афганский дом-крепость…

Судорожно, ломая ногти, вцепившись в абсолютно ровную поверхность двора (сама до сих пор не пойму, кстати, как это мне удалось), я остановила свое движение на самом краю обрыва. Скала откололась почти ровно по линии, вдоль которой проходила стена дома. Лишь с восточной стороны осталась висеть выступающая над пропастью карнизом часть какого-то помещения.

Дом исчез, словно его никогда и не было. Ровный край обрыва, образовавшийся несколько секунд назад, выглядел так, словно скала простояла в таком виде не одну сотню лет. Было как-то совершенно естественно, что дома на верхушке скалы нет. И именно эта естественность вызывала почему-то чувство страха…

Но гораздо страшнее были пальцы двух рук, вцепившиеся в край обрыва со стороны пропасти. Они торчали прямо у меня перед глазами и уже побелели от нагрузки и напряжения. Ни крика, ни шума тяжелого дыхания я не слышала. Тот, кто висел над пропастью, молчал.

«Поль? – мелькнуло у меня в голове. – Или Судаков? Нет, у него одна рука сломана, он не удержался бы. Может быть – Грег?..»

По одним побелевшим ногтям я этого определить не смогла. Не успев подумать о том, правильно ли поступаю, я протянула руку и попыталась ухватить человека, висящего на обрыве, за запястье. Почувствовав прикосновение моей руки, он на мгновение оторвал свою левую руку от камня и вцепился в мою ладонь мертвой хваткой. Я сразу поняла, что совершила ошибку. Не только вытащить его наверх, но даже удержать, не дать ему упасть, чтобы дождаться помощи от Поля или Грега, я не могла.

Мое тело потеряло опору и медленно, но неотвратимо поползло к краю обрыва. Человек схватился за кисть второй рукой и повис на мне всем своим телом. Моя правая рука, в которую он вцепился, согнулась в локте, острый край камня впился в нее и раздирал рукав комбинезона и кожу, поскольку мое движение к обрыву замедлилось, но не прекратилось, и рука потихоньку двигалась по острому краю камня.

«Все! – подумала я. – Все! Упаду!.. – но тут же спохватилась: – Не думай об этом, дура! Ты выкарабкаешься! Ты удержишься!..»

Рука уже проползла по камню почти до плеча. Я не чувствовала боли, только видела, как по ней ручейком стекает кровь и течет дальше по пальцам держащегося за меня человека. Голова моя постепенно выдвинулась за край обрыва и я увидела…

Первое, что я увидела за ним, – испуганные глаза врача Карпова. Он висел на моей руке, не двигаясь и не извиваясь всем телом, просто вцепившись в меня как клещ и доверив теперь свою жизнь моим слабым силам. Если бы он сделал какое-то резкое движение, я бы мигом слетела с обрыва вместе с ним…

А там… Я посмотрела вниз…

Никакой дороги внизу под нами уже не было. Неровными уступами вниз спускалась скала в головокружительную пропасть… Кусок дороги под нашим утесом рухнул вниз, отколотый подземным ударом…

Мои глаза расширились, став, наверное, такими же испуганными, как и у Карпова, и я почувствовала, что теряю способность сопротивляться тянущей меня вниз тяжести. Пропасть притягивала меня к себе… Я поползла в нее все быстрее и быстрее… До падения оставалось всего лишь какое-то мгновение…

Никогда я еще не радовалась так тому, что меня кто-то неожиданно хватает за ноги. Не думала даже, что может быть так приятно, когда тебя грубо и больно жесткими, стальными пальцами хватают за лодыжки и… Тем самым останавливают твое неизбежное уже падение.

– Брось его, идиотка! – услышала я голос Грега. – Отпусти его, я не вытащу вас двоих!

О боже! Как приятно было слышать его хриплый от напряжения, злой голос.

– Не могу! – крикнула я. – Он меня держит! Не могу отцепиться…

– Поль! – заорал Грег. – Поль! Пистолет!

Рядом со мной появилась голова Поля, и я увидела его руку с пистолетом, направленным в лицо вцепившемуся в мою руку Карпову.

«Это мой пистолет! Где он его взял?.. – удивленно подумала я, но тут же вспомнила. – Ах да, он же забрал у меня его…»

– Стреляй, мать твою! – орал Грег. – Стреляй, засранец!..

Поль выстрелил. Второй раз почти подряд мне пришлось увидеть, как во лбу человека появляется дырка от пули… Но отвернуться я не могла, не могла даже закрыть глаза – пропасть словно гипнотизировала меня и заставляла смотреть на Карпова.

Я почувствовала, как пальцы его ослабели, заскользили по моей руке, размазывая натекшую кровь, и наконец разжались.

Он полетел вниз.

Сначала ровно, просто падая, потом ударился о какой-то выступ, отскочил от него, пролетел еще метров пятьдесят, вновь ударился, и дальше его труп начал отскакивать от скалы, как мячик, подлетая иногда кверху, словно резиновый. Он пролетел уже метров двести пятьдесят – триста, я почти потеряла его из вида…

Куда он упал, я не успела увидеть, поскольку Грег начал тянуть меня назад и голова моя оказалась вновь за краем обрыва.

Наконец Грег сильно дернул меня за ноги, и я оказалась метрах в двух от обрыва. Я сразу же попыталась встать, но ноги дрожали, и я только села, беспомощно озираясь по сторонам. Поль поднял меня и помог отойти подальше от края пропасти.

Грег уже улыбался и доставал откуда-то из бесчисленных карманов своего комбинезона пластмассовую бутылочку с йодом, бинт и небольшую плоскую металлическую фляжку, ту, к которой он и мы с Полем уже прикладывались при нашем первом знакомстве…

– Выпей! – сунул он мне под нос свою фляжку. – Джонни Уокер умеет поднимать настроение… Да, было бы жаль потерять такую симпатичную девочку только из-за того, что в детстве ей не объяснили, что о своей жизни нужно заботиться намного больше, чем о жизни ближнего… У вас же есть поговорка…

Грег секунду подумал и сказал, неожиданно – по-русски…

– Звоя рубажка плиско… – и громко захохотал, очень довольный своими скромными успехами в разговорном русском языке.

«Знаю я, о чем ты заботишься, – подумала я. – Ты же не знаешь, у кого микропленка… Если бы ты был уверен, что она не у меня, а у Поля, я бы сейчас летела в пропасть вместе с этим сумасшедшим бедолагой».

Я оглянулась на край обрыва, зябко передернула плечами и подумала: «Впрочем, не летела бы, а скакала, как мячик, превращаясь в огромную отбивную…»

Фляжку я у него взяла и сделала три больших глотка обжигающей жидкости. Виски перехватило горло, я закашлялась, но зато окончательно пришла в себя. Мне уже не казалось, что из пропасти на меня смотрят какие-то притягивающие огромные глаза…

Поль суетился около Судакова, который хрипел и дергался… Он вкалывал ему какие-то лекарства из шприц-тюбиков, но это не помогало.

Подойдя к Полю, я спросила:

– Что с ним?

– Камень в голову попал… – мрачно ответил Поль. – Умирает…

Только сейчас я заметила на лысой голове Судакова большое пятно содранной кожи и хорошо видную вмятину в черепе…

«Вот так, спасатель, – горько констатировала я. – Вот он, конец твоего задания… Впрочем, – оборвала я себя тут же, – нет! Судаков сам сказал мне, что главное – передать микропленку в Россию… Он сам сказал, что умрет. Чувствовал, что самому ему не удастся сделать то, что он должен был сделать. Он доверил это тебе, значит, это и есть теперь твое главное задание… Наверное, начался тот самый второй этап, о котором говорил генерал Васильев».

Судаков наконец затих. Поль сидел около него, сгорбившись…

Глава восемнадцатая

Странное действие оказала на него смерть Судакова. Наверное, француз тоже не был готов к столь откровенной жестокости природы и людей. Сколько же, в конце концов, можно спокойно смотреть, как умирают люди. И самому их убивать… Ведь Карпова застрелил он. Наверное, это тоже нелегко было сделать…

Я оглянулась на Грега. Он стоял на самом краю обрыва и пил из своей фляжки, нисколько не волнуясь, что неловкое движение может отправить его вслед за Карповым. Грег смотрел по сторонам, пытаясь понять, насколько сильно изменился окружающий нас ландшафт и что нам в связи с этим теперь предпринять…

Может быть, я зря его подозревала?.. Разлившийся по телу горячей волной Джонни Уокер подсказывал мне: «Конечно, зря! Грег надежный парень! Просто ты его достала своими вопросами…»

– Иди сюда, Грег, – позвал Поль. – Нужно как-то похоронить его… – Он кивнул на Судакова. -… И решить, что делать дальше. Не век же сидеть нам на этой скале… Связи с базой нет, талибы отобрали у нас все телефоны… Нужно искать, как отсюда спуститься…

– Ты прав, мистер Поль, – ответил Симпсон, – задание наше завершено – мы нашли всех, но… просто не сумели их сохранить, чтобы доставить на базу, в Кайдабад. Мы с вами плохие спасатели. «Искать» у нас получилось лучше, чем «спасать»…

Он помолчал, оглядывая нас с Полем ироничным взглядом, прокрутил свои усы.

– Ну что ж? Давайте устроим ему последний приют… Камней здесь хватает… Ничего лучше мы все равно не придумаем…

…Мы положили Судакова посередине двора и начали обкладывать его тело камнями от забора, которых валялось на восточной стороне оставшегося в нашем распоряжении пятачка на вершине скалистого утеса более чем достаточно. Через полчаса тело Судакова было погребено под грудой камней. Теперь, по крайней мере, можно не опасаться, что его труп станет добычей грифов, которые уже кружили над ущельем, в которое рухнул дом с нашего утеса, погребя в пропасти Линева. Следом за ним туда же отправился и Карпов… Так хоть Судакова похороним по-человечески… Чтобы его останки грифы не растащили.

Мерзкие, надо признаться, создания. Одна из птиц кружила прямо над нами, и мне удалось рассмотреть ее достаточно подробно… Небольшая голова с крючкообразным клювом, длинная, словно у гуся, шея, какой-то совершенно идиотский воротничок из белых перьев, напоминающий жабо, и противный, пронзительно-скрипучий голос, в котором слышались нотки какой-то истерической радости…

Самым неприятным оказалось то, что каменная лестница, по которой мы ночью поднимались на скалу, выходила прямо на тот кусок дороги, который лежал теперь на дне пропасти…

Грег, оставив нас с Полем отдыхать после того, как мы натаскали камней для могилы, решил спуститься по лестнице, насколько окажется возможным, и посмотреть, нет ли другого пути…

Мы с Полем сидели молча, прислонившись спинами друг к другу. Разговаривать не было никакого желания. У меня отчаянно болела правая рука, кожа на которой с внутренней стороны оказалась содранной от локтя почти до плеча. Грег залил мне ее йодом, умело залепил пластырем, но любое прикосновение причиняло боль, и мне приходилось постоянно отводить локоть в сторону, держать руку на весу… Мелочь, конечно, по сравнению с возможностью умереть, но о таких мелочах забываешь только когда ситуация обостряется до предела… Не могу сказать, что я боюсь боли, но не испытывать же ее постоянно! Могу терпеть достаточно долго, но не бесконечно… Я сразу же подумала о наркотике, которого у меня осталось совсем немного. Несколько шприц-тюбиков. Если станет совсем уж невмоготу, придется им воспользоваться, чтоб хоть какое-то время отдохнуть от боли… Я выбрала из кармана-аптечки четыре оставшихся дозы и сунула в нагрудный карман, чтобы не искать в случае необходимости.

Поль сидел молча, не пытался со мной заговорить, вообще выглядел подавленным. Я чувствовала, как слегка шевелится его спина в такт спокойному дыханию, но это был единственный признак, по которому можно было судить о том, что он еще жив…

Грег вернулся через полчаса, злой, но возбужденный. В нем не было заметно и тени апатии. Он остановился перед нами с одного бока, потом зашел с другого, посмотрел сначала на меня, сплюнул, потом наклонился к Полю и помахал у него перед глазами рукой.

– Эй, парень! – сказал он. – Возвращайся из страны теней на свет божий… Мы не ангелы, улететь отсюда не сможем, придется спускаться по скалам. Мне показалось, что на запад можно пробраться до соседнего утеса… Плохо только, что этот путь простреливается талибами. Они все удрали на восточную сторону, там, кстати, дорога уцелела… Вертолет, возможно, тоже… Но на запад не пройти – это раз. Там полно талибов – это два. И вертолет может оказаться поврежденным – это три. Пробираться туда даже пытаться не стоит. Ставлю вопрос на голосование. Кто за? Я. Остальные – воздержались. Значит, принято единогласно… Люблю, когда все заодно, когда никто не спорит с командиром… Я, например, со своим командиром никогда не спорю.

Грег засмеялся, но мы с Полем его не поддержали. В конце концов, он претендовал на роль лидера, вспомнила я, вот пусть теперь и играет эту роль…

Симпсон, видно, понял, что от нас с Полем сейчас толку мало. Решение придется принимать ему. Мы примем любое, кроме самого абсурдного. Ну, например, в пропасть прыгать не станем. Сдаваться талибам – тоже. А что еще остается – только пытаться спуститься… А там уже – куда тропа выведет… Так что ж тут решение-то принимать, когда оно и так ясно?

– Обрушилась только центральная часть нижней дороги. – Грег решил все же ознакомить нас с результатами своей рекогносцировки. – В западной остался небольшой карниз, но на него еще нужно суметь спуститься… Талибы до нас не доберутся, но помешать нам выбраться отсюда – смогут. Особенно если у них есть хорошие стрелки, снайперы…

Симпсон замолчал и сказал раздраженно:

– И последнее. От Джури сюда максимум полчаса лёта. Если они раньше не успели сообщить туда о стычке и перестрелке с нами, теперь непременно свяжутся, потому что остались отрезанными от дороги вниз. Им помощь нужна. А заодно и по наши души архангелов вызовут. С вертолета нас здесь теперь из рогатки перестрелять можно… Нам срочно нужно уходить.

Поль вздохнул и тяжело поднялся.

– Хватит языками трепать, – сказал он, хотя, кроме Симпсона, никто рта не раскрыл. – Пошли…

Я слегка поныла, что у меня болит рука, что никуда я идти не могу, но на меня ни один из них не обратил внимания, и я тоже поднялась. Но предварительно спросила у Грега его фляжку, достала несколько ампул анальгетика, высыпала их себе в рот и запила глотком виски… Грег смотрел на все это совершенно равнодушно, даже не ерничал…

И мы пошли. Сразу же, без всяких сборов и раздумий. Грег шел впереди, за ним – я, последним – Поль.

Они, не договариваясь, распределили места, что меня вовсе не удивило. Грег разведал местность, значит, ему идти первым. А меня, когда рядом двое мужчин, не поставишь ни первой, ни последней. Так что же тут рассуждать? Метров на двадцать мы спустились по уцелевшим ступеням лестницы. Они шли и дальше, еще метров на десять, объяснил Грег, но затем обрывались прямо в пропасть, и, кроме того, – простреливались талибами с другой стороны обрыва, метров с пятидесяти…

Но дальше спускаться и не требовалось. Единственное место, где можно было перебраться на соседний утес, находилось именно там, где мы остановились.

Идти предстояло по узенькому карнизу, шириной не более двадцати сантиметров. Следуя изгибам стены, он тянулся с равномерным подъемом в западную сторону, затем сворачивал немного на юг, открывая идущего по нему человека обстрелу талибов, а затем резко сворачивал на запад и скрывался за поворотом.

Грег сообщил, что за этим поворотом мы будем уже в безопасности. Карниз расширяется там до метра и хорошо защищен скалой от выстрелов талибов.

Я удивлялась, как Поль и Грег без слов понимали друг друга. Я, наверное, была слишком неопытным спасателем, чтобы чувствовать, как ситуация сама диктует и образ действий, и распределение ролей. Только много позже я поняла, что спасатели понимают друг друга без слов, даже если не знают ни одного общего языка. Их коммуникационное пространство – это их опыт. Именно он подсказывает спасателю единственно правильное решение, и, поскольку оно единственное, другой спасатель не ждет от него ничего иного.

Так и Поль с Грегом – не сказав ни слова друг другу, разошлись в разные стороны. Поль спустился по ступеням вниз, а Грег отправился первым по карнизу.

Я тут же поняла, что по-другому и нельзя было обеспечить хоть какую-то возможность удачного перехода через простреливавшееся пространство. Пока идет Грег, его прикрывает Поль выстрелами с лестницы. Потом они оба прикрывают мой переход на другую сторону расщелины. Последним идет Поль, которого прикрывает Грег с карниза. Хуже всего, конечно, приходится Полю. К тому времени, пока до него дойдет очередь, талибы успеют пристреляться к карнизу. А к тому же несколько секунд Поль будет идти вообще без прикрытия, так как окажется на линии огня Грега, – и тому придется прекратить перестрелку…

Грег перешел по карнизу практически без проблем. Под выстрелами нужно было пройти всего метров десять. Пять метров он прошел вообще незамеченным. Автомат Поля залаял только тогда, когда Грег был уже на середине открытого пространства.

Талибы не сумели даже обстрелять карниз, их внимание отвлек Поль, который, судя по всему, поливал огнем любую цель, появлявшуюся в его секторе стрельбы.

Грег благополучно скрылся за поворотом, и автомат Поля замолчал.

Нужно было идти мне.

Глава девятнадцатая

Я всегда считала, что не боюсь высоты. Но только на этом карнизе поняла, что такое настоящая высота. Человек не может, например, «представить» себе высоту. Чтобы испытать ощущение высоты, нужно постоять на узком двадцатисантиметровом карнизе над полукилометровой пропастью и хорошо рассмотреть открывающееся тебе во весь горизонт огромное пространство…

Оно открыто тебе только вниз и вдаль, но настолько велико, что ты даже не можешь сравнить его с собой, чтобы понять истинный масштаб. Ты оказываешься просто несоизмеримым с этим пространством и начинаешь казаться себе какой-то бесконечно малой величиной, которой можно пренебречь, если рассуждать о вас обоих вместе – о тебе и этом огромном пространстве. Твое существование теряет всякий смысл, когда ты понимаешь… нет, не понимаешь… Когда ты просто чувствуешь, что в мире не может быть так много пространства.

И тебе остается только шагнуть вперед и слиться с этим пространством, войти в него, стать его частью, чтобы впитать в себя весь этот лежащий перед тобой огромный и прекрасный мир.

Я знала, что не нужно смотреть вниз. Тем более что совсем недавно уже заглянула в глаза вечности, когда сползала в пропасть с обрыва скалы. Я не хотела вновь испытать этот взгляд, вызывающий покорность смерти. Поэтому старалась не смотреть вниз.

Но куда глядеть, когда ты идешь спиной к стене, прямо перед тобой пропасть, а ступни твои еле умещаются на узеньком карнизе? Я повернула голову направо до предела, так, что шейные позвонки хрустнули, и старалась смотреть только на стену. Ноги сами нащупывали карниз…

Двигалась я медленно, очень медленно, по сравнению с Грегом, который шутя пробежал по этому карнизу. Пространство лезло в глаза, манило всмотреться в него пристально. Я чуть не поддалась этому искушению, но тут же судорожно закрыла левый глаз, правым уперевшись в стену. Сразу стало намного спокойнее. Я даже смогла чуть увеличить свою скорость… Только левое веко дергалось от напряжения, и держать глаз закрытым стоило больших усилий. Он открывался непроизвольно.

Помогла еще и боль в раненой руке. Не знаю, что это было, может автоматически сработал какой-то бессознательный защитный механизм, но рука у меня вдруг заболела так, что я забыла обо всем на свете и мечтала только добраться до конца карниза, чтобы тут же вколоть себе наркотик…

Хуже всего пришлось на тех десяти метрах, которые были открыты для пуль талибов.

Я слышала, как они защелкали по скале у меня под ногами. Стоило одной из них попасть в меня – и все…

Странно, но я не слышала самих выстрелов. Только щелканье пуль о камень.

Когда мне оставалось уже буквально метра два до спасительного поворота и я уже видела Грега, высунувшегося из-за скалы и одной рукой стрелявшего из дергающегося на весу автомата, я вдруг увидела, что пули выбивают осколки камня впереди, на уровне моей головы. Мне даже обдало лицо каменной пылью.

Я остановилась. Еще два шага – и осколки полетят не от камня, а от моей головы…

– Вперед! – закричал из-за поворота Грег, заметив, что я остановилась, и перестав стрелять, чтобы я могла его услышать. – Не стой на месте! Они не попадут в тебя! Вперед, мать твою! Или я тебя сам пристрелю!

Я заставила себя сделать два шага вперед и оказалась как раз против того места, откуда пули талибов только что выбивали осколки камня…

Странно, но я была еще жива. Это меня поразило настолько, что я забыла напрочь о своей раненой руке и не чувствовала никакой боли.

То ли Поль заставил замолчать талибского автоматчика, пристрелявшегося к карнизу, то ли рука у того дрогнула, но пули теперь взвизгивали, пролетая мимо скалы. Уже смелее я сделала еще несколько шагов и, обогнув выступ скалы, оказалась под ее защитой.

Грег тянул меня за рукав комбинезона, я мешала ему вернуться на огневую позицию. Притиснув меня спиной к скале, он пробрался на свое прежнее место, а я двинулась дальше, с каждым шагом чувствуя как отступает напряжение, сжавшее меня на карнизе, под пулями талибов…

Снова застучал автомат Грега, я приготовилась ждать, когда появится из-за поворота Поль и все наконец кончится. Француз справился с переходом над пропастью еще быстрее Грега. Он даже умудрился дать с карниза несколько очередей из автомата, тоже с одной руки и вряд ли прицельно… Но психологическое действие на талибов они, конечно, оказали. По крайней мере, ни одна пуля не задела и Поля…

Грег, а за ним и Поль присоединились ко мне, и мы втроем уселись на карнизе над пропастью.

Закурили сигареты, которые вытащил Грег из кармана. Помолчали.

– Мы сделали это, ребята! – воскликнул вдруг Симпсон и хлопнул нас обоих по плечам. – А вы уже готовы были распустить сопли… Грегори Симпсон никогда не умирает раньше того, как кто-нибудь сделает ему пару хороших дырок во лбу. А это пока еще никому не удавалось!..

Симпсон взял меня за подбородок и заглянул мне в глаза.

– Ну что, девочка? – спросил он с насмешкой. – Тебе не хочется больше прыгать в пропасть?.. Поверь, мне придется спуститься и разыскать тебя. Но для тебя внимание старого Симпсона будет слабым утешением. Не так ли?

Он старался говорить весело, но глаза у него были холодные. Рыбьи глаза.

Я отбросила его руку от своего лица и встала.

– Пошли, – сказала я, обращаясь к обоим своим спутникам. – А то мы тут сами в горных козлов превратимся…

– Вот, мой юный друг, – тут же подхватил Симпсон, обращаясь к Полю. – Берите пример с нашей бесстрашной леди… Ей на месте не сидится. Так что поднимайтесь и вы… Да и пора, знаете ли. Нам до темноты еще шагать и шагать…

Грег тронул меня за плечо и вежливо так попросил:

– Вы позволите, я пойду впереди?.. А то, не приведи господи, заведете нас куда-нибудь в не совсем подходящее место… Уж доверьтесь Грегори Симпсону, который знает в этих горах если не каждую тропинку, то каждого горного козла…

Я очень редко позволяю себе крепкие выражения, но, честно говоря, чуть не выматерилась. Что он, в самом деле, меня постоянно достает!.. Но я все же сдержалась и пропустила его вперед. Он прав: впереди лучше идти ему…

…Карниз постепенно расширился в нормальную горную дорогу. И я с удивлением узнала ту самую, по которой мы с Полем ехали на лошадях под конвоем талибов. Только как мы на нее вышли, я так и не сообразила…

Грег шагал впереди, изредка оглядывая горы и насвистывая какой-то джазовый мотивчик. Шел он и правда очень уверенно. Но куда мы идем, он, как всегда, сообщать не торопился. Мне это наконец надоело… Сколько еще я должна доверять человеку, который, на мой взгляд, доверия не заслуживает? И почему Поль молчит? Ему что, хочется опять попасть в плен к талибам? Так хорошо еще, если нас в живых оставят, а то ведь просто расстреляют тут же, где встретят…

– Грег! – не выдержала я наконец. – Куда мы идем? Это – дорога в Джури. Я не имею никакого желания навещать талибское командование… Ты не хочешь поделиться с нами своими планами? У нас, знаешь ли, в истории был один такой персонаж, завел польский отряд в непроходимые дебри, там они все и погибли. Но предварительно его на пики подняли… Его звали, правда, не Грегори Симпсон…

Не уверена, что сумела сказать по-английски именно то, что хотела, но Грег перебил меня заливистым смехом.

– Нет, ты смотри, Поль! – с трудом говорил он между взрывами хохота. – Наша леди мне угрожает! Нет! Это настолько смешно, что я даже не обижусь! Разве старый Симпсон может обижаться на юных наивных созданий? Нет! И еще раз нет!..

Он оборвал смех и повернулся ко мне с совершенно серьезным лицом.

– Я действительно на тебя не обижаюсь, девочка… – сказал он спокойно. – Но посмотри на нашего французского друга. Он не задает лишних вопросов. Он просто шагает и шагает за старым Грегом. Потому что знает: Грег не заведет его в дурное место. Чтобы потом его отец, какой-нибудь Грэнд-Поль, стегал ремнем его розовую задницу за то, что его мальчик шатается по дурным местам с подозрительной компанией? Никогда старый Симпсон не позволит себе дать кому-то повод, чтобы его называли подозрительной компанией! Да я лучше съем свой комбинезон, чем позволю кому-то думать, что я плохо влияю на подрастающее поколение…

– Перестань, Грег, – вмешался наконец Поль. – Мы давно уже оценили твое остроумие, а новых зрителей я что-то не вижу…

Потом Поль взял меня за плечо и развернул в свою сторону.

– С этой дороги пока свернуть некуда, – сказал он мне. – И хотя она действительно ведет в Джури, мы вынуждены пока идти по ней. Хотя я думаю, что навстречу нам уже движется отряд талибов…

– Вот и я так думаю, Поль! – подхватил Грег.

– Но где-то рядом, недалеко отсюда, начинается тропа на восток, в Вайнахскую долину. Если мы свернем на нее, талибы пройдут мимо. Они сначала поднимутся туда, откуда мы только что спустились, и доберутся до своих, попытаются освободить их из вынужденного заточения в горах… Мы тем временем уйдем уже далеко. А в Вайнахской долине сможем попытаться перейти таджикскую границу и окажемся в вашем Припамирье… Хотя, возможно, у мистера Симпсона есть на этот счет другие планы… Но сначала нужно попасть в долину…

– С первой частью этого плана я совершенно согласен, – заявил Грег. – А что мне остается делать, если это единственный план и другого просто нет?.. А вот по поводу второй части наш юный друг совершенно прав. К чему обсуждать сейчас то, чего мы еще не имеем даже на горизонте?

…На тропу мы свернули минут через десять. Идти по ней было, конечно, потруднее, чем по дороге, но зато уже через полчаса мы удалились от возможной встречи с талибами настолько, что я успокоилась окончательно… Не знаю, конечно, какие планы у Грега, а вот планы Поля меня, судя по всему, вполне устраивают… Для меня нет сейчас ничего желаннее, чем встреча с российскими пограничниками на таджикской границе.

Мы шли и шли, то поднимаясь на какие-то крутые обрывы, то спускаясь по не менее крутым склонам, и постепенно усталость вытеснила из головы все мысли, превратила меня в биологический аппарат, запрограммированный на движение вперед. Спутники мои не говорили о привале, не заикалась и я. Не хочу лишний раз терпеть насмешки Грега и ловить на себе сочувственные взгляды Поля… Идти так идти!

«Вперед, Оля! Только вперед! – подбадривала я себя. – Не останавливайся – и ты сделаешь следующий шаг, каким бы трудным он ни был…»

Глава двадцатая

Мы шли часов восемь до самой темноты. Я совершенно отупела от этого похода и только не спускала глаз со спины Грега, стараясь повторять его движения.

Вот сейчас Грег полез куда-то вверх. Значит, и мне сейчас нужно подниматься на обрыв…

Вот он исчезает из поля моего зрения, словно проваливается с каждым шагом под землю все глубже. Ага, догадываюсь я, это он спускается! Значит, и мне…

И так часами.

Когда начали сгущаться сумерки, Поль два раза предлагал остановиться и сделать привал: или остаться на ночевку, или подождать восхода луны, а пока отдохнуть, но Грег начинал с ним спорить, что нужно идти вперед и до конца использовать светлое время. Еще неизвестно – сможем ли мы двигаться ночью, и – с какой скоростью. Да и талибы, мол, могли уже пуститься за нами в погоню…

Я оставалась безучастной к их спору. Если нельзя сейчас же, через пять минут, попасть к пограничникам или к майору Васильеву, или к мистеру У, в крайнем случае, мне все равно – идти дальше или отдыхать в ожидании, что все равно придется идти дальше…

Но оба раза Грег переспорил Поля, и мы не останавливались, пока не наступила почти полная темнота, такая, что Грег раза три споткнулся и даже чуть не упал. Только тогда он согласился остановиться. Но сразу же заявил, что сидеть на одном месте до утра – это значит испытывать судьбу, а он, Грегори Симпсон, не испытатель, а спасатель. И он знает, как спасти самого себя. Нужно идти вперед. Вот!

Часа полтора я продремала, привалившись к какому-то камню. Наверное, в конце концов я все же крепко заснула, так как проснулась от того, что чьи-то руки шарят у меня по карманам.

«Микропленка!» – чуть не сказала я вслух и вцепилась в фонарик, лежащий в нагрудном кармане.

Он был на месте. Я несколько успокоилась и открыла глаза. Надо мной стоял Грег.

– Что вам нужно, Симпсон? – холодно спросила я. – Вы хотите сделать мне массаж?.. Ну так начинайте с шеи, а не с бедер… У меня, кстати, болят плечи от этой бесконечной ходьбы…

– Я потерял в темноте зажигалку. А будить вас не хотелось… – пробормотал Симпсон.

Он был явно смущен. Не рассчитывал, что я проснусь. На «вы» меня назвал… Явно хотел обыскать, воспользовавшись тем, что я крепко, как он думал, заснула…

– Спроси у Поля, Грег, – ответила я. – Не помню, куда сунула свою. Кажется, он у меня ее и брал…

Я, конечно, врала. Но и он тоже лгал. Зажигалка лежала в том кармане, из которого только что выскользнула его рука.

Я задумалась. А зачем он соврал так откровенно? Рассчитывал, что я спросонья не соображу, что он должен был заметить зажигалку в моем кармане, раз уж залез в него? Не-ет… Для Симпсона это было бы слишком наивно…

Внезапно я поняла…

Он ничего не искал! Вернее – не знал, где искать… Он специально шарил по моим карманам так грубо, чтобы меня разбудить. Хотел, чтобы я бессознательным жестом показала, где у меня лежит то, что хотела бы скрыть от посторонних глаз. Что я и сделала, дура! Теперь он знает, что микропленка лежит у меня в нагрудном кармане, справа…

«Стоп, стоп, стоп! Без паники! – осадила я сама себя. – Это только в том случае, если он уверен, что микропленка у меня… Но разве она не может находиться у Поля? С такой же вероятностью. Грег не так наивен, чтобы думать, будто Поль не может быть связником Судакова… Только потому, что он француз. Возможно, меня он больше подозревает. Но и с Поля подозрений снять пока не мог… А в нагрудном кармане у меня может лежать все что угодно… А например? Ну… фотография моего жениха, например… Ты что, дура, что ли, полная? Это Грег-то будет думать о твоем женихе! Он – прожженный циник! Слишком наивно, дорогая, придумай что-нибудь еще… Ну хорошо, давай обойдемся без романтизма. Без жениха, то есть… Но что тогда?.. Ну, хотя бы – шоколадка…»

Я чуть не засмеялась над своей выдумкой.

«Давай, давай, попадайся на эту удочку! – высмеивала я себя. – Грег специально подсовывал тебе все время мысль о том, что ты младенец по сравнению с ним, детский сад… И если ты сейчас заикнешься о шоколаде, он тут же раскусит твой дешевый театр. Он же на самом деле вовсе не считает тебя наивной и инфантильной. Ты для него равноценный противник, которого он должен переиграть. Стоит тебе только принять на себя роль, которую он же тебе и подсовывает, Грег сделает вывод, что в так горячо охраняемом тобой кармане именно микропленка. А дальше? А дальше ему достаточно пристрелить вас с Полем и завладеть микрокассетой… Он не сделал этого раньше только потому, что не уверен, что кассета вообще у кого-то из нас при себе, что мы не успели ее где-нибудь спрятать, хотя это и маловероятно. Но даже если при себе, то – у кого? У меня или у Поля? Это для него загадка. И не надо помогать ему ее разгадывать. Ты должна придумать что-то такое, во что он поверит…»

Я начала вспоминать, что у меня лежит в этом кармане, кроме фонарика… Вроде бы больше ничего… Но почему-то кажется: что-то есть еще… Точно! Я же сунула в этот карман шприц-тюбики с наркотиком…

«Наркотики! – осенило меня. – Вот во что он поверит… Я же ныла, что у меня рука болит…»

Грег между тем все стоял рядом со мной в каком-то напряжении. Взошедшая уже луна не позволяла, конечно, увидеть выражение его глаз, но позу его я разглядела очень хорошо. Он внимательно за мной наблюдал. Ему важно было понять, что лежит у меня в правом нагрудном кармане, за который я так судорожно схватилась…

Ничего, мистер Симпсон… Сейчас я стимулирую вашу умственную деятельность в нужном мне направлении…

– Грег! – сказала я хриплым голосом. – У тебя осталось что-нибудь в твоей фляжке? Я больше не могу терпеть эту боль…

Симпсон протянул мне фляжку с виски, а сам продолжал внимательно смотреть за моими движениями… Он еще не понял…

Я закатала повыше разорванный рукав комбинезона, расстегнула клапан правого нагрудного кармана, пошарила в нем и вытащила шприц-тюбик… Открутив колпачок фляжки, я плеснула себе на предплечье с внешней стороны и растерла пальцем. Продезинфицировала!

«Ничего не поделаешь, придется пострадать ради конспирации», – подумала я и всадила иглу себе в руку.

По-моему, он поверил в то, что я заботилась прежде всего о своем лекарстве и непроизвольным жестом схватилась прежде всего за наркотик, который может избавить меня от боли… Настолько поверил, что даже забеспокоился, не помешает ли это его планам.

– Эй, эй, девочка – что ты делаешь! – заворчал он в тревоге. – Нам идти еще не меньше двух часов, а ты начнешь сейчас ловить чертей… Нам с Полем нести тебя, что ли, прикажешь?

– Пошел к черту, Грег! – огрызнулась я. – Любые глюки лучше этой боли в руке. Я не могу ее больше терпеть. Сил никаких нет… Если я не приму сейчас это, я просто не смогу идти дальше…

– Поль! Поль! – Грег принялся расталкивать француза. – Да проснись же ты, наконец! Ты только посмотри, что вытворяет эта чертова русская старшая лейтенантка! Прямо у меня на глазах она вколола себе наркоту! Как хочешь, Поль, а я не смогу следить за ней, чтобы она не расколола себе черепушку о камень, когда погонится за каким-нибудь привидением… У меня глаз на затылке нет. Придется тебе за ней присматривать…

– Ладно, Грег, не кипятись, а то перегреешься, – проворчал Поль, продирая глаза. – Хорошо бы куда-нибудь прийти до утра. Третьи сутки без еды я не протяну. Придется съесть кого-нибудь из вас…

– Грегори Симпсон чувствует своим старым носом запах хорошего ужина, – загадочным тоном произнес Грег. – Если мы поторопимся, возможно, на нашу долю что-нибудь и перепадет…

Поль, наверное, посмотрел на него с подозрением. Во всяком случае, голос у него был недоверчивый.

– Что-то я не припоминаю, чтобы в этом районе где-то на карте были обозначены рестораны… А впрочем, черт с тобой. Не сидеть же на месте… Пошли.

Минут через пять мы снова тронулись по освещенным яркой луной горам. Грег шел впереди и не часто на нас оглядывался, занятый только тем, чтобы не сбиться с одному ему известной дороги. Поль шагал вплотную за моей спиной и изредка помогал перебираться через камни или страховал, когда рядом был обрыв.

Мне было смешно на него смотреть. Тоже мне, заботливый какой! Девку под кайфом пасет! Кобель! Так и норовит схватить меня за руку или еще за что при первом удобном случае… Когда он мне помогал, я возмущенно отмахивалась, била его по рукам, хотя сама шла очень неуверенно и, кроме того, отставала от Грега с каждым шагом.

Наконец Поль не выдержал и остановился. Он взял меня за руку, чтобы я тоже остановилась. Я попыталась вырваться, но он держал крепко.

– Зачем ты это сделала, девочка? – тихо спросил Поль. – Ведь не для того, чтобы заглушить боль… Я это знаю…

– Отвали, Поль, – пыталась я от него отбиться. – У меня болела рука! Понял? Ты мне надоел со своими приставаниями… Хочешь меня? Так и скажи! Хочу, мол, пошли! Может быть, я и пойду… А что ты меня просто за руки хватаешь все время?

«Господи! Что я несу? – поразилась самой себе, но слова как-то сами вылетали из меня прежде, чем я успевала сообразить, что они значат. И слушала себя как будто со стороны. – Надо как-нибудь остановиться. Иначе я наговорю такого, что потом не расхлебаешь…»

– Поль! Я хочу спать, – бормотала я. – С тобой спать хочу, у тебя на руке… Не-ет! Не трахаться!..

Я покачала пальцем у него перед лицом.

– Я просто хочу спать.

Мне очень захотелось уткнуться ему в грудь и заплакать. Что я тут же и сделала…

Поль погладил меня по голове и усадил на камень. Потом он взял мою голову в свои руки и попытался увидеть в свете луны мои глаза. Не знаю, может быть, и увидел. Я его глаз не видела… Вместо Поля передо мной сидел на корточках… Сергей. И гладил меня по голове.

– Ну что ты, радость моя, – сказал мне Сергей. – Я всегда был с тобой. Тебе просто приснилось, что мы с тобой расстались… Я тебя люблю, малышка моя, люблю больше, чем генерала Васильева и русского шпиона Судакова, хотя и их я тоже люблю больше жизни…

– Что ты несешь, Сережа? – пробормотала я. – При чем тут генерал Васильев?

– Я несу службу, радость моя, – улыбнулся Сергей мне очень ласково и поцеловал меня в нос. Это у него привычка такая была, которая меня, кстати, всегда раздражала, – что я, собака, что ли?

– Вот и целуй в нос своего генерала Васильева, – рассердилась я. – И передай ему привет от горных козлов Поля и Грега…

– …Скажи мне, что ты себе вколола! – донесся до моего сознания голос Поля. – Что ты себе вколола?

Я с удивлением подняла голову. Около меня сидели Сергей, генерал Васильев, Поль и капитан Строганов. И все хором спрашивали меня:

– Что ты себе вколола?

– Не кричите вы все! – Я заткнула себе уши, и крики оборвались.

Я убрала руки от ушей. Крики возобновились снова. Снова заткнула. Опять – тишина. Это мне понравилось. Оказывается, я могу заставить их кричать, а могу заставить молчать. Они все в моей власти! Марионетки! Я всем вам вколю по шприц-тюбику, у меня еще три штуки осталось – видите? Каждому по одной. Вы будете у меня чертей ловить! Вы у меня расколете свои черепушки о камень… Нет, о камни… У меня нет глаз на затылке. А у вас они есть? Всем повернуться ко мне спиной! Спиной, Поль, а не задницей. А да, они у тебя с одной стороны… А что у тебя с другой стороны, а, Поль? Покраснел? Покрасне-е-ел, Поль, засмущался! Но, тс… Ни слова об этом. Я не хочу трахаться со всеми вами. И с тобой, Поль, не хочу. Я хочу только спать. Но спать хочу с тобой. На твоей руке… Мне понравилось… Что ты мне суешь под нос, Поль? Я должна проглотить эту гадость? Я не хочу! Что ты хочешь сказать? Я уже проглотила какую-то гадость? И теперь мне нужно проглотить еще одну? Это тебе нужно, Поль! Вот ты и глотай. А мне нужно идти. Там Грег меня ждет с шашлыком… Кстати, пошли со мной, Поль? А то этот Грег такой зануда… И все пусть идут с нами… А где все, Поль? Почему ты один? Они ушли? А почему ты остался? Чтобы влить в меня эту гадость? Ну хорошо! Я выпью и мы пойдем, да?…

Словно волной вымыло из моего сознания весь туман, и лунный свет ослепляюще ударил в мои открытые глаза… Я сидела на камне. Поль сидел на корточках передо мной и смотрел мне в глаза.

– Что это было, Поль? – спросила я абсолютно трезвым голосом. – Что со мной было?

– Галлюцинаторный бред… Обычная реакция для новичка… Только ты мне так и не ответила, зачем ты это сделала?

– Что?

– Зачем вколола себе кетамин?

– «Зачем, зачем»… Другого выхода не было…

– А что случилось-то?

– Грег…

– Что – «Грег»?

Я услышала шум упавшего камня и тут же вскочила.

– Грег идет за нами! Наверное, заметил, что мы отстали…

– Если хочешь выбраться отсюда, – внушительно сказал Поль, – не трогай больше наркотик. Даже если не будет другого выхода…

Издалека донесся голос Грега:

– Я так и знал, ребята, что вы отстанете от старого Грега и собьетесь с пути… Не горюйте, я нашел то, что искал! Мы уже рядом. Еще полчаса – и мы пришли!

Глава двадцать первая

Полчаса, через которые Грег обещал конец нашего пути, прошли в нетерпении и сомнениях. Куда он вел нас? Ни я, ни Поль этого не знали. Я чувствовала, что француз тоже сомневается, нет ли у Грега каких-то тайных намерений. Но отказаться идти за ним мы тоже не могли. Это вызвало бы с его стороны непредсказуемую реакцию. Грег – опасный противник, в этом мы могли за прошедшие сутки убедиться не раз… Знать бы еще наверняка, что он противник, а не союзник.

Но, при всех этих сомнениях, мне очень хотелось прийти наконец хотя бы куда-нибудь, растянуться на ровном месте и спокойно заснуть… А если там не окажется камней, от которых меня просто уже тошнило, да еще можно будет что-нибудь съесть… Большего счастья я себе просто представить не могла…

Минут через сорок ночных мучений на горной тропе мы спустились наконец с какого-то обрыва и оказались на краю обширной поляны, со всех сторон зажатой высокими обрывистыми скалами. Посередине ее виднелось какое-то строение, сложенное, очевидно, из камня. Оно было довольно высоким, метров, наверное, десять в высоту, если только я не ошиблась в призрачном лунном свете. Окон видно не было, или я просто не заметила их в густой тени, которую отбрасывали стены этого мрачного ночного замка.

– Вот он, приют усталых путников, к которому вел вас старина Грег, – объявил нам с Полем Симпсон, едва мы спустились на поляну. – Надеюсь, здесь мы найдем не только ночлег, но и ужин… У Грегори Симпсона везде есть друзья. Его везде ждут…

– Что это? – спросил Поль. – База контрабандистов? Перевалочный склад наркотиков?

– Да кто ж его знает, что это теперь? – по-шутовски всплеснул руками Грег. – Последний раз я был здесь тридцать лет назад, когда мы проводили в Гиндукуше медовый месяц с красоткой Джениффер, моей третьей женой… Мир праху ее, сладкая была женщина… Но с тех пор здесь ничего как будто не изменилось… Клянусь портсигаром моего дедушки, Джона Симпсона, потому что в этом портсигаре заключалось все его состояние, которое он завещал моему отцу, Аврааму Симпсону, названному так в честь великого Линкольна!

Мне вдруг стало смешно. Я не выдержала и весело расхохоталась.

– Значит ты, Грег, по-нашему будешь Григорий Абрамович?

Грег в недоумении уставился на меня. Он явно не понимал, чему я так веселюсь. И ему неясно было – обижаться на мои слова или нет. Смеялась я вроде бы над ним, но ничего смешного в моих словах он не видел, и обидного тоже. А вот Поль почему-то тоже хохотал.

– Да, да, – закивал головой Грег. – Моего отца звали Авраам, а мое полное имя – Грегори Авраам Симпсон. Но никто никогда не смеялся, когда слышал его…

Я наконец успокоилась и извиняющимся жестом ткнула Симпсона в плечо.

– Ладно, Грег, не бери в голову, просто так зовут моего начальника, майора Воротникова. Просто не думала, что ты окажешься его тезкой…

– Старого Грега не так легко обидеть, девочка, – буркнул Симпсон. – Передавай привет своему майору от американского лейтенанта.

– О’кей, Грегори, передам, – пообещала я, с облегчением закрывая тему. – Веди нас к своим друзьям, я уже просто с ног валюсь…

Ничего приветливого, по крайней мере снаружи, я в этом гиндукушском замке не увидела. Мрачные глухие стены, мрачные тени от стен, мрачная тишина и темнота внутри…

В одной из стен Грег, однако, разыскал металлическую дверь, нажал на какую-то торчащую из нее кнопочку и прислушался. Я, к своему удивлению, услышала звонок. Причем явно – электрический. Мало того – за дверью вспыхнул приглушенный электрический свет. Глазок, сделанный в двери, засветился желтоватым цветом…

– Ну и ну-у… – протянула я, – бывают же чудеса в горах Гиндукуша…

Дверь распахнулась. На пороге стоял заспанный парень, явно – не европеец, но без традиционной для Афганистана бороды. Он был голым по пояс, растерянно почесывался и во все глаза глядел на троих людей в комбинезонах защитного цвета. Впрочем, смотрел он только на американца, как я заметила.

Грег что-то сказал на афгани. Парень кивнул головой и жестом пригласил нас войти.

Я уже настолько отвыкла от электрического света, что его неестественность бросалась в глаза и раздражала. Я морщилась и хотела только одного – поскорее добраться до постели…

После прохлады горной лунной ночи и ночного полумрака тепло обитаемого помещения и электрическое освещение подействовали как снотворное. Я даже не спросила, откуда электричество в этом заброшенном и забытом богом ущелье? Мне было вполне достаточно того, что оно – есть.

– Спать, Грег… Только спать… – пробормотала я. – И снова – спать. Никаких ужинов. Покажи мне, где я могу лечь? Иначе я упаду прямо здесь…

…Едва я открыла глаза, как тысячи вопросов сразу же полезли мне в голову.

Во-первых, что это за оазис такой среди голой горной пустыни?

Во-вторых, какое Грег имеет ко всему этому отношение? Его здесь явно знают… Молодой афганец, впустивший нас, смотрел именно на него, а не на нас троих по очереди. Словно ждал приказа… И получил его – от Грега.

Кстати, есть ли здесь еще кто-то кроме него? Это – в-третьих…

Достаточно оказалось и этих трех вопросов, чтобы сон мой мгновенно улетучился. Я приподнялась на постели и огляделась…

Помещение было довольно обширным и больше всего напоминало казарму. В длинное и узкое, горизонтально расположенное окно под самым потолком било яркое утреннее солнце. Непонятно только, почему я не заметила его снаружи? Впрочем, тени на стенах были довольно густые, а если стекло снаружи еще и зеркальное, то оно должно было сливаться со стеной…

Лучи солнца падали на противоположную стену, и я сразу обратила внимание, что она сплошь заклеена плакатами с изображением обнаженных красоток в очень откровенных позах. Они только усилили ощущение казармы.

Я лежала на какой-то узкой лежанке, обитой светло-коричневой кожей. Под головой была такая же кожаная подушка, впрочем, довольно мягкая, а накрыта я шерстяным одеялом. У нас в России такие одеяла называют верблюжьими…

Спала одетой. Я уже подняла руку, чтобы проверить, на месте ли мой фонарик, но подумала, что за мной могут каким-то образом наблюдать. Рука вместо нагрудного кармана тронула прическу, и я совершенно искренне огорчилась. Черт-те что у меня на голове! Какая же сейчас, наверное, страшила с взъерошенными волосами… Интересно, неужели здесь нет зеркала? Не может быть…

Я села на своем ложе и увидела, что на одной из совершенно одинаковых десяти лежанок, выстроившихся рядком вдоль стены с окном, сидит Поль и смотрит на меня. Он, судя по всему, спал здесь же, только в другом конце этой комнаты-казармы…

– Поль! – позвала его. – Иди сюда…

Он поднялся. Я уже по его походке поняла, что ничего хорошего о нашем положении он не думает…

– Говори! – сказала я, когда он сел рядом со мной. – Говори все, что считаешь нужным… Я, честно говоря, мало что понимаю пока…

– Да что тут понимать! – Поль раздраженно встал. – Он привел нас на какую-то секретную американскую базу. Скорее всего – это база спецагентов, что-то вроде перевалочного пункта. Ты знаешь где мы находимся? Мы же шли на восток. Значит, мы или в Гиндукуше, или на Вайнахском хребте… Это «гнилой угол» между пятью государствами. Отсюда километров по десять до каждой из четырех границ – с Таджикистаном, Китаем, Индией и Пакистаном. Американцы с незапамятных времен облюбовали его как стартовую площадку для засылки своей агентуры в эти страны… Сюда нас Грег и привел. Я еще вчера догадался, куда мы идем, когда он таскал нас по горам в полной темноте…

– Как ты думаешь, Поль, что ему от нас нужно? – спросила я.

Поль огляделся по сторонам и покачал головой. Наверное, тоже подумал, что за нами могут наблюдать и лучше придержать язык.

– Я думаю, что мистер Симпсон скоро нам сам обо всем скажет…

Он не успел закончить фразу, как открылась дверь, тоже заклеенная плакатами, из-за чего я ее просто не заметила сначала, и в ней показался человек в черной маскировочной форме, с автоматом на груди и в берете, надвинутом на самые глаза… Мне показалось, что он тоже афганец, как и вчерашний заспанный парень у двери…

– Мистер Грег приглашают вас на завтрак, – произнес он на ломаном английском с явно выраженным азиатским акцентом…

Пока мы шли по длинному коридору вслед за спиной посланника от Грега, Поль успел шепнуть мне несколько фраз:

– Придется еще поголодать, детка… Ничего не бери в рот. Даже воду не пей, которую он тебе предложит…

Увидев мой вопросительный взгляд, Поль добавил:

– На его месте я накачал бы нас наркотиками…

«Потому что можно подобрать такие, которые подавляют волю и делают человека послушным и доверчивым… – добавила я про себя… И он без труда выпытает у меня, где микропленка…»

Я вдруг забеспокоилась. Действие неожиданно перешло в такую фазу, что поиски микропленки могли активизироваться каждую минуту. Фонарик уже не казался мне удачным местом для хранения кассеты. Ее нужно срочно перепрятать! Но куда? Спрятать нужно так, чтобы она постоянно находилась при мне, но чтобы Грег не нашел ее, даже если начнет меня обыскивать…

И тут я увидела дверь с двумя нулями. Вот те несколько минут, за которые я должна найти решение этой задачи… Я быстро догнала идущего впереди человека и тронула его за плечо.

– Извините, сэр… Не могли бы подождать несколько минут? Мне нужно привести себя в порядок. Я не могу показаться мистеру Симпсону на глаза в таком виде…

Я указала рукой на свою голову. Солдат в черной форме секунду подумал, решил, наверное, что мне действительно может быть необходимо посетить это помещение, и кивнул головой…

– Я только прошу вас проследить, чтобы сюда не рвались мужчины, сэр, – попросила я.

Солдат вновь кивнул.

Минут пять у меня есть!

Прежде всего проверить – на месте ли кассета? Я раскрутила фонарик, сняла отражатель и вытряхнула себе на ладонь маленький цилиндрик. На месте! Еще тридцать секунд потребовалось, чтобы собрать фонарик и сунуть его в тот же карман. Теперь – куда спрятать? Что он мне разрешит оставить при себе, даже если отберет все?.. Ну конечно! Вчера я все же удачно придумала с кетамином. Пожалуй, он выручит меня еще раз…

Я вытряхнула из кармана пластиковые тюбики с наркотиком. Они из черной непрозрачной пластмассы, и это очень даже хорошо… Я раскрутила один из оставшихся у меня трех тюбиков и вытряхнула из него в раковину несколько капель маслянистой жидкости… Легкий цилиндрик кассеты плотно вошел в тюбик, и я навинтила обратно шприц-насадку. Потом сравнила тюбики друг с другом. По весу – не отличаются. Да и вообще – не отличишь друг от друга… А помечать их как-то нельзя ни в коем случае. Вдруг Грег станет их разглядывать? Попробую-ка сама найти из трех – нужный мне… Я смешала тюбики, словно заправский наперсточник. И растерялась. Я не знала теперь, в каком из них кассета. Они были совершенно одинаковыми… А, черт с ними! Это даже хорошо. Мне нужно только сохранить их все три…

Надеюсь, лекарство-то Грег разрешит оставить при себе?..

Я быстро поправила прическу и выскочила из туалетной комнаты…

Грег ждал нас за столом, накрытом скромно, но соблазнительно… Продукты были, конечно, почти все консервированные, но после двухсуточного голодания – представляете, какой они вызвали во мне приступ аппетита?

– А вот и вы, ребятки! – воскликнул Грег, едва только мы вошли. – Я вас тут прямо-таки заждался. Такие вы, однако, сони! Прошу вас…

Он указал на стол, за которым стояло два пустых стула. Мы с Полем сели. Грег молитвенно сложил руки и сказал, обращаясь, правда, не к господу, а к нам с французом:

– А вместо молитвы перед трапезой вы мне, ребятки, ответите на один вопрос…

Грег внимательно посмотрел на меня, потом на Поля, затем уставился на стену за нашими спинами и произнес:

– У кого из вас кассета с микропленкой?

Глава двадцать вторая

Ни меня, ни Поля вопрос не застал врасплох.

Реакция Поля была точно такой же, как и у меня – недоумение. Он пожал плечами, поднял брови и спросил удивленно:

– О чем это ты, Грег?

Я проделала все то же самое и спросила:

– Какая микропленка, мистер Симпсон?

– Не притворяйтесь идиотами! – вспылил Грег.

Он уже не строил из себя престарелого рубаху-парня… В голосе была жесткость, глаза не обещали нам ничего хорошего. Симпсон достал из кармана пистолет, положил его перед собой на стол.

Мы с Полем переглянулись. Он решил первым разыграть что-то вроде гамбита в шахматной партии.

– Не пора ли объясниться, Грег? По-моему, стоит быть откровенными друг с другом. Иначе мы просто ничего не добъемся…

– Ты еще рассчитываешь чего-то от меня добиться? – зло спросил Грег, глядя на Поля. – Скажи сначала, на кого ты работаешь? На свое лягушачье правительство? Или на англичан?

– Имеет ли это значение, Грег? – перебил его Поль. – Мне так же, как и тебе, нужна эта микропленка, на кого бы я ни работал… Суть в том, что ни у меня, ни у тебя ее нет. А раз так, я склонен думать, что она у нашей очаровательной спутницы, мадам русской лейтенантки…

Теперь оба они смотрели на меня.

«Поль, сволочь! – подумала я. – Ты же меня подставляешь! А себе подписываешь смертный приговор: как только он убедится, что у тебя кассеты нет, он тут же тебя шлепнет, прямо за столом. Зачем ты это делаешь?! Ведь кассеты у тебя действительно нет!»

Но тут мне в голову пришло одно интересное соображение. Действительно, зачем Поль это сказал? Да он же просто подсказывает мне план игры! «Делай, как я!» – это же известная команда ведущего ведомому…

– Что вы на меня уставились? Да, я тоже работаю на свое правительство. Так же, как и вы, мистер Симпсон, работаете на своего дядю Сэма. Или на мистера У, как вам больше нравится… И мне тоже нужна эта пленка… Но поскольку кассеты у меня тоже нет, значит – один из вас врет… Кто – не знаю. Решите сами, если сумеете. Можете даже посчитаться: «Эники-беники ели вареники…»

– Закрой свою пасть, сука! – заорал Грег.

Глаза его побелели. Он был взбешен, но явно растерян. Мы с Полем разыграли его в два приема. И теперь он не мог быть уверен ни в чем… В его неуверенности была наша безопасность. Ни одного из нас он не мог ликвидировать, не рискуя потерять всякую надежду завладеть микропленкой… А что, если именно тот, кого он убьет первым, спрятал где-нибудь пленку и унесет эту тайну с собой? Это же полное фиаско для Грега…

– Хорошо, сосунки! – Грег не мог не кричать, он понимал, что сейчас проиграл один раунд, а это, видно, никак не сочеталось с его натурой. – Вы еще не знаете моих козырей! Ну так вот! Карты на стол! Я с вами сыграю в открытую… Потому, что не выиграть я не могу…

Впрочем, – внезапно передумал он, – нужно попробовать еще одно средство… Вдруг такие сосунки, как вы, попадутся по дурочке… Охрана! – заорал он. На пороге столовой мгновенно появился наш провожатый с автоматом. – Возьми на прицел этого французского урода, – скомандовал Грег, – и глаз с него не спускай. Чтобы сидел без движения и ничего не пытался выбросить или спрятать… Пусть положит руки на стол, и как только уберет хоть одну руку – стреляй без предупреждения. По рукам. Ну а попадешь в голову – не велика беда… А ты, крошка, – обратился он ко мне, – раздевайся. Догола! Снимай с себя все… Ты хорошо знаешь английский? Все – это значит абсолютно все, до последнего лоскутика… Я проверю, не спрятала ли ты кассету где-нибудь на себе… А Поль пусть пока немного развлечется… Я думаю, тебе это понравится, а Поль?

– Ты прав, Грег, – ответил Поль. – В этом спектакле актриса мне нравится больше, чем режиссер. По-моему, он просто бездарен…

– Заткнись! – огрызнулся Грег и тут же набросился на меня: – Раздевайся! Публика уже волнуется в предвкушении зрелища…

«Скотина старая! – подумала я. – Я-то разденусь… Но ты не особенно рассматривай мои медикаменты. А то мне придется драться обнаженной, а это для меня не совсем привычно…»

Не знаю, чего ждал от меня Грег… Что я отдам ему кассету, чтобы только не раздеваться перед ними? Да он, урод, совсем не знает женщин…

Я совершенно спокойно начала раздеваться… Это не заняло много времени… Ботинки… комбинезон… бюстгальтер… трусики… И я стояла перед ними совершенно обнаженной. Нисколько не смущаясь этим. Пусть смотрят… И не только смотрят… Я уже вторые сутки не мылась, и как от меня пахло сейчас, можете себе представить… Что ж – пусть наслаждается… А кроме того… Я чувствовала на себе взгляд Поля и мне даже было приятно, что он рассматривает мое тело… Про кассету я старалась не думать, зная, что иногда какой-то намек на мысль выдает твоему противнику именно то, что ты хочешь от него скрыть…

Симпсон подошел ко мне и показал на пластырь, которым была заклеена правая рука.

– Это что?

– Ты же сам мне его наклеил, Григорий Абрамович! – напомнила я ему. – Впрочем, могу содрать…

– Не надо! – буркнул Грег.

Но рукой по пластырю провел, пощупал, нет ли под ним кассеты. Конечно, там ее не было.

Грег решил, похоже, поиздеваться надо мной всласть…

– Подними руки! – приказал он.

Я его команду выполнила. Под мышками у меня ничего не оказалось…

– Ноги на ширину плеч! – раздалась новая команда.

Выполнила. Работать с таким командиром было одно удовольствие… Он очень старался меня унизить, а я совсем не чувствовала себя униженной, и тем самым унижала его. А он увязал в этой нашей с ним дуэли и все больше и больше унижался…

– Наклонись! – скомандовал он.

Я наклонилась и, не дожидаясь нового приказа, раздвинула ягодицы руками. Знаете, как призывников заставляют делать на медкомиссии…

– Грег! – спросила я. – А что, если я засунула эту кассету… Может быть, трахнешь меня, чтобы проверить? А вдруг – там? Или ты уже не можешь? Попроси Поля… Он вряд ли откажется…

– Заткнись, тварь! – разозлился Грег, поняв, что опять проиграл. – Ну, молись, чтобы я ничего в твоем барахле не нашел… А то ты у меня сегодня же позавидуешь своему Судакову…

А я и без его совета молилась. Меня даже слегка колотить начало, то ли от холода, то ли от волнения… Но мне все равно было смешно смотреть, как Грег, словно последний идиот, рассматривает мое ароматное нижнее белье, прощупывает бюстгальтер… Не до смеха мне стало только, когда он начал выгружать содержимое моих карманов. И начал, конечно же, с правого нагрудного… Фонарик, шприцы с наркотиком… Грег пошевелил шприцы пальцем, посмотрел на свет один из них, убедился, что он непрозрачный… Подавил его пальцами, убедился, что не проминается…

И взялся за фонарик. Я чуть было не вздохнула облегченно и не выдала себя… Кажется, пронесло.

Фонарик Грег распотрошил моментально и, разглядев его пустые вутренности, швырнул их в сторону. На стол полетело содержимое других карманов… В кучку остального моего карманного барахла он особенно и не вглядывался… Так, поковырялся, как петух в куче мусора… И, схватив комбинезон, швырнул мне.

– Одевайся! – крикнул он.

И повернувшись к Полю, приказал:

– Теперь ты!

Поль давно уже приготовился к этой процедуре и проделал ее совершенно спокойно. Я тоже успокоилась, убедившись, что капсулы с кетамином на месте, и, значит, у Грега опять ничего не вышло.

Но теперь его переиграла я одна и чувствовала от этого какое-то удовлетворение. Чуть ли не гордость за себя… У Поля, между прочим, вид был несколько обескураженный. И отнюдь не тем, что его обыскивают. Он явно не понимал, куда я дела пленку, если она у меня. А она должна была быть у меня, это он знал наверняка, ведь у самого Поля ее не было… Так, может быть, ее и у меня нет?..

Не найдя ничего и у Поля, Грег окончательно разъярился. Он пыхтел как первый паровоз на Диком Западе, но молчал. Чувствовал, наверное, что попал в совершенно идиотское положение. Обыск только подтвердил наши с Полем слова – кассеты у нас нет. И в то же время Грег точно знал, что она у кого-то из нас…

Наконец он вызвал охранника и, не заботясь больше о нашем завтраке, приказал отвести нас в прежнюю комнату. И поставить двух часовых к дверям…

Глава двадцать третья

Едва мы вышли из столовой в сопровождении охранника, Поль шепнул мне в крайнем беспокойстве:

– Где же кассета?

Стоило ли и с Полем продолжать ту же игру, что и с Грегом? Я почему-то доверяла ему…

– У меня… – шепнула в ответ.

Реакция Поля была молниеносной.

Он оттолкнул меня в сторону, упал под ноги идущему сзади охраннику и сбил его с ног. Охранник вцепился в автомат, но Поль ребром ладони стукнул его по горлу, и тот захрипел. Автомат оказался в руках у Поля.

– За мной! Быстро! – крикнул он мне и помчался в ответвление коридора, в котором я только сейчас увидела входную дверь…

На шум откуда-то выскочили еще двое охранников. Поль толкнул меня к двери и крикнул:

– Открывай!

А сам короткими очередями заставил охранников забиться в угол коридора и не давал им высунуться.

Не сразу, но дверь поддалась моим усилиям и распахнулась. Мы выскочили наружу, и Поль потянул меня вправо, за угол здания. Я сразу поняла, почему именно вправо. С этой стороны к дому ближе всего подходили скалы. До них было метров двадцать, не больше…

– Беги! – приказал мне Поль, стреляя по двери и не давая высунуться из нее охранникам.

«Куда я одна в горах?» – мелькнула у меня паническая мысль.

Но Поль сильно толкнул меня в спину и закричал зло:

– Беги, дура! Я – за тобой!

Я помчалась к скалам. Поль действительно бежал метрах в пяти позади меня, время от времени поворачиваясь и стреляя из автомата в охранников, которые не решались выбежать из-за угла дома, а лишь неприцельно строчили в нашу сторону.

Добежав до первого большого камня, я плюхнулась за него, собираясь отдышаться, но Поль опять приказал мне тоном, не терпящим возражений:

– Дальше! Вниз по склону!

Я увидела за первыми камнями крутой спуск и принялась скакать с камня на камень, как горная коза. Через пару минут мы с Полем уже бежали рядом по довольно ровной тропе, скрытые от выстрелов преследователей нависающим над ней каменным козырьком.

Бежали минут десять. Пока не поняли, что нас не преследуют…

Это было странно. Поль, по-моему, тоже оказался растерян. Грег не мог нас отпустить просто так, не попытавшись догнать. Этого просто не могло быть.

Я посмотрела на Поля, и он прочитал вопрос в моих глазах: «Что дальше?»

– Я тоже не понимаю, почему за нами нет погони, – ответил он уже спокойно. – Но не сидеть же здесь, ожидая неизвестно чего. Пошли. Тропа довольно исхоженная… Тут должно быть селение…

Шли мы часа полтора, когда из-за очередного поворота показалось несколько небольших, тоже сложенных из камня хижин, или лучше сказать – землянок… Я насчитала шесть таких хибар, пока мы, спрятавшись за камнем, разглядывали горную деревню. Из двух землянок поднимался вверх дымок, значит, люди в селении были…

– Ладно. Все равно другого ничего не придумаем… Узнаем, что за деревня и далеко ли таджикская граница…

Мы вышли из-за камня и направились к хижинам. Из-за одной из них выбежали две собаки и с лаем бросились к нам. Поль поднял автомат. Но из хижины вышел человек в длиннополом халате и что-то резко крикнул собакам. Те остановились, но продолжали лаять.

Поль махнул рукой человеку, чтобы тот подошел. Человек оказался стариком неопределенного возраста с изрезанным морщинами лицом и иссохшими скрюченными руками.

Француз что-то спросил у него на местном наречии, с видимым трудом подбирая слова. Старик что-то ответил. Я не понимала ни слова и только следила за мимикой Поля, потому что на бесстрастном лице старика прочитать что-либо было невозможно. Поль казался очень обеспокоенным.

– Он говорит, что мы в Пакистане, – сообщил мне Поль. – Этого еще только не хватало…

– А граница далеко? – спросила я у Поля.

Он перевел мой вопрос старику.

Старик заулыбался, закивал головой, показывая руками на свою хижину…

– Он говорит, что в его сакле сидит наряд пограничников, чай пьет…

Не дослушав Поля, я помчалась к хижине. Все! Хватит с меня неофициальных силовых структур, которые играют по неписаным правилам, а то и вовсе без правил. Теперь просто мечтаю пообщаться с представителями государственной службы… Они хотя бы действуют на основании закона… Пограничники любой страны казались для меня более предпочтительными собеседниками, чем Грег Симпсон…

Поль что-то кричал мне вслед, но я его не слушала… Вперед и только вперед! Добежав до хижины, я влетела в нее и… остолбенела.

Посреди нее на каком-то колченогом табурете сидел Грег Симпсон. Стоило мне вбежать в землянку, как наружу выскочили трое охранников с автоматами и поднялась отчаянная стрельба. Но она на удивление быстро закончилась.

«Убили Поля, – подумала я, когда все трое охранников вошли в землянку. – Вот черт! И мне, похоже, конец будет…»

– Ну? – спросил Грег у вошедших охранников.

Один из них что-то ответил и пожал плечами. Грег зло стукнул кулаком себе по ладони, выругался.

– Ушел! – сказал он. – Пленка наверняка у него…

Я тоже среагировала мгновенно. У меня был единственный шанс остаться в живых…

– Нет, – сказала я, – она у меня.

– Что ты сказала? – переспросил Грег.

– Микропленка с планом «Священного похода» движения «Талибан» находится у меня…

– Врешь! – крикнул Грег, и в его крике было, пожалуй, больше радости, чем сомнения… – Давай ее мне!

Я рассмеялась.

– За кого ты меня принимаешь? За неопытную дурочку? Я хочу не только жизнь… Я хочу много денег за эту пленку…

– Денег? – удивился Грег. – Да я с тебя шкуру сдеру так же точно, как с твоего Судакова… Через пять минут… Нет, через две, ты скажешь, где она спрятана… Так стоит ли начинать? Давай не будем разводить канитель… Ты говоришь мне, где спрятала пленку, я тебя тут же быстро и без мучений убиваю, и мы расстаемся, довольные друг другом…

– Ничего не выйдет, Симпсон, – заявила я. – Пленка не спрятана. Она у меня. Внутри. Я ее проглотила…

Симпсон довольно засмеялся.

– Ты сама облегчаешь мне задачу! Я не большой охотник копаться в чужих внутренностях, но куда деваться… Я, пожалуй, даже оставлю тебя в живых, чтобы ты полюбовалась своим распоротым животом… Согласись, не каждому удается увидеть такое…

– Ты не дослушал меня, Симпсон, – перебила я его. – Не пытайся меня запугать, я хорошо знаю, что через шесть часов найти такой маленький предмет в человеке невозможно… А я проглотила капсулу с пленкой еще до того, как мы пришли на твою базу…

– Сколько ты хочешь? – хрипло спросил Грег. – Я дам тебе пятьдесят тысяч долларов…

– С тобой я не хочу иметь дела, – сказала я. – Я продам пленку только мистеру У…

Услышав мои слова, Грег захохотал.

– А ты, девочка, за кого меня принимаешь? За американского лейтенанта? Или за секретного агента ЦРУ? Это все лажа! Чем меня наградит американское правительство, если я добуду ему эту пленку? Почетным крестом? На заднице у последнего грязного негра я видел этот крест. Что я заработал за тридцать лет безупречной службы? Жалкую пенсию, на которую даже приличный дом в Сан-Франциско не могу себе купить? К черту эти гроши! Мне нужны большие деньги. Я хочу наконец бросить это грязное занятие спасателя…

Грег посмотрел на меня взглядом, в котором читалась такая уверенность, что, казалось, таким взглядом можно тоннели в горах пробивать.

– Ты отдашь эту кассету только мне. Или никому. Заплатить могу тебе я… У меня эту пленку купят гораздо дороже…

– Кто? – спросила я.

– Ты в какой стране находишься, девочка? – ехидно спросил Грег. – Пакистанская разведка, дочка, которая за планы наступления талибов на север выложит большие деньги для Грегори Симпсона. А старина Грег поделится и с тобой, можешь не сомневаться… Только нужно догнать француза и избавиться от него… Почему он удрал? – пожал плечами Грег. – Я не понимаю…

– Он жизнь свою спасает, – прошептала я так, чтобы Грег не слышал. – А меня бросил…

– Что ты там бормочешь? – переспросил Грег.

– Француз вдруг сильно захотел остаться в живых, – сказала я с насмешкой. – С мужчинами это иногда случается. Любой национальности…

Грег внимательно на меня посмотрел, усмехнулся.

– А ты не расстраивайся. Такого дерьма хватает на свете. С деньгами ты себе найдешь мужика гораздо лучше, чем этот лягушатник…

«Дурак ты, Грег, – подумала я. – Разве в Поле дело?.. Они все меня бросают… Каждый по-своему… И все оставляют меня одну…»

– Да будет тебе! Успокойся! Подумаешь, испугался француз моих головорезов… Так это же простительно. Они кому хочешь голову снимут. Не то что твоему французу… Ладно, считай – договорились… Тебе – пятьдесят тысяч, а о Поле просто забудем…

Теперь усмехнулась я.

– Нет, Грег, так просто мы не договоримся… Я еще все хорошо обдумаю. А к этому разговору вернемся завтра.

– Нет, дорогая, не завтра, а сегодня… Сиди здесь, в этой лачуге, думай. Требуй каких хочешь гарантий. Мое условие такое – кассету ты отдашь только мне. Через…

Он посмотрел на часы.

– Через шесть часов. На закате. Когда за мной прилетит вертолет…

Грег сплюнул себе под ноги и вышел, оставив меня в хибаре одну. Но едва я попыталась высунуть нос наружу, как тотчас дорогу мне преградила фигура охранника с автоматом.

– Стоять! Не выходить! Думать! – заявил он.

«Урод!» – первое, что я по его совету подумала.

Глава двадцать четвертая

Конечно, все мои переговоры с Грегом, весь торг с ним были не больше чем оттягиванием времени. Просто я не видела никакого выхода из ситуации, в которую попала. Если бы я сказала, что кассеты у меня нет, Грег наверняка стал бы меня пытать. И я или отдала бы ему кассету, после чего он меня пристрелил бы, или героически сдохла бы под пытками. И то, и другое лично для моей жизни равнозначно. В обоих случаях она прекращается. А это чрезвычайно обидно.

А так мне удалось хоть эти шесть часов выиграть.

Шесть часов спокойствия. Это же роскошь. Правда, спокойствия – перед смертью… Грег пообещает мне любые гарантии. Беда только в том, что ни одну из них он не собирается выполнять.

Поэтому конец меня ждет один – в любом случае. Только более или менее мучительный…

Но Поль! Вот трус… Бросил меня здесь одну. Если бы мы были вдвоем, нам бы вновь удалось заморочить Грегу мозги… А там что-нибудь и придумали бы. А он – сбежал… Конечно, – кому хочется умирать!

Я немного всплакнула. Жаль, с Сергеем я так и не успела больше увидеться. Вот вам – еще один трус…

Мы с ним любили друг друга целый год. Сильно любили… Пока однажды он не заявил мне, что ему не нужен никакой спасатель. Что он сам себя спасет, если возникнет такая необходимость. Что спасателем должен быть мужчина, а не женщина… «В семье, я имею в виду», – добавил он тогда. «В семье…» Он думал о семье, а я – о своей диссертации… Вот вам и вся драма наших отношений. Банально? Да уж куда банальней… Но как больно…

«Эх ты, психолог!..» – успела подумать я, прежде чем заснуть…

Меня разбудил грубый пинок ногой в плечо.

– Быстро вставай! – Грег снова пнул меня ногой.

Я поспешила подняться, не дожидаясь третьего пинка.

– Что случилось? – спросила я. – Что за переполох?

– Заткнись! И – вперед! – процедил сквозь зубы Симпсон.

Он вытолкнул меня на улицу. В уши ударил ровный, постоянный гул. Он что-то мне напоминал, что-то знакомое, слышанное не раз. Но вспомнить я не успела, Грег почти волоком тащил меня куда-то за землянки, заставлял бежать, тыкал стволом пистолета то в спину, то под ребра. Наконец мы добежали до высокой колонны метров пять-семь в диаметре. «Мечеть!» – сообразила я. Мы нырнули в небольшую дверку и побежали наверх по узкой витой лестнице.

И тут я вспомнила, что означает гул, который ворвался мне в уши на улице.

Вертолет! Вертолет, от которого Грег почему-то убегает… Это же, наверное, за ним прилетели… Мы вылезли наконец на верхнюю площадку мечети. До меня снизу донеслись звуки стрельбы…

«Да что же там происходит, черт возьми!» – недоумевала я.

– Ах ты, сука,… твою мать! – донеслось до меня снизу и сладкой музыкой влилось в мои уши. – Он во второй землянке залег! Лешка, подкинь ему гранату, я его пока к полу прижму!

И автоматная очередь прервала эту тираду, которую кто-то прокричал внизу на чистейшем русском языке. Конечно – не литературном. Но оттого не менее для меня приятном…

Так это же наши! Откуда они взялись? Вслед за автоматной очередью внизу прогремел взрыв, одна из землянок взлетела на воздух, и вслед за тем наступила тишина…

И тут же верхушку мечети осветили мощные фары вертолета, а голос, усиленный динамиком, заорал:

– Если хочешь остаться жив, сдавайся, козел драный!

Потом совершенно другой голос, спокойный и ровный, заговорил уже по-английски:

– У тебя есть пять минут, чтобы принять решение. Или ты сдаешься, или мы сносим эту мечеть…

Голос слегка споткнулся и добавил по-русски:

– …к едрене фене.

– Обещаю тебе, – продолжал голос снова по-английски, что в первом случае ты останешься в живых…

Но Грег не стал слушать дальше. Он вскочил в луче прожектора, схватил меня за руку, приставил к моему виску пистолет и заорал вниз, стараясь кричать как можно громче…

– Эй, вы! Сопляки! Это я даю вам пять минут. Слушайте мои условия. Вы все уходите с вертолета… Пропускаете меня на борт. И даете мне спокойно взлететь. После этого делайте что хотите, хоть перетрахайте друг друга в задницы… Время пошло…

Грег демонстративно посмотрел на часы и сказал мне спокойно:

– Видишь, как удачно все сложилось! Как вовремя подлетели эти твои соотечественники. Теперь у нас будет вертолет… И мы за час долетим до Равалпинди… А там я вытащу из тебя эту кассету…

Грег улыбнулся мне зловещей улыбкой, и вдруг его череп разлетелся осколками, забрызгав меня кровью и мозгом…

Я пошатнулась, чуть не слетев с площадки вниз, потом уселась и начала безучастно стирать со своего лицо то, что еще мгновение назад было мозгом старого и коварного Грегори Симпсона…

Меня сняли с крыши мечети двое солдат и, спустив вниз, подвели к командиру. Тот потребовал мое удостоверение личности, я предъявила ему свой номерной жетон спасателя. Он долго его изучал, потом козырнул и приказал взлетать. Я понимала причины спешки – вертолет как-никак находился на территории чужого государства, и встреча с пограничниками в планы наших спецназовцев не входила.

Сколько я ни приставала к командиру спецназовцев, к пилотам, даже к тому самому Лешке, который бросал гранату в землянку, где укрылся один из охранников, никто так и не объяснил мне, откуда взялся российский вертолет на пакистанской территории и почему он приземлился именно в этом селении, где находились мы с Грегом?

Полетели мы, конечно, не в Кайдабад, а на один из приграничных аэродромов войск ПВО, где меня, не дав даже умыться, пересадили на наш спасательский «Ил-42», неизвестно откуда там оказавшийся.

Мое возвращение из Афганистана произошло столь же стремительно, пожалуй, еще быстрее. И вернулась я не в Тарасов, а в Москву. С аэродрома меня привезли сначала в гостиницу, где дали целых сорок (!) минут на то, чтобы привести себя в порядок.

Причем от меня ни на шаг не отходили два лейтенанта, которых я еле выгнала из душа, они, видите ли, и там меня охранять собрались… У них, видите ли, приказ… Пришлось им объяснить, что если из-за них я не успею выполнить свой приказ, то они вылетят из войск МЧС со скоростью пули. После этой фразы я получила возможность спокойно вымыться в душе…

Но ровно через сорок минут оба лейтенанта подхватили меня под белые ручки и, несмотря на все мои протесты типа: «У меня только один глаз накрашен» – повлекли в министерство чрезвычайных ситуаций, где я должна была сделать доклад начальству.

Я бы, честное слово, заблудилась в бесконечных коридорах министерства, хотя бывать мне там приходилось, и не раз, все по каким-то мелочам… Но на докладе у руководителя отдела после выполнения самостоятельного задания в составе международной самоорганизующейся группы я еще ни разу не была. Это мне представлялось как выход для молодой артистки на сцену Большого театра.

Я прокручивала в голове и так, и эдак варианты своего отчета, думала, все ли рассказывать или стоит кое о чем умолчать… Например, о моих вынужденных опытах с употреблением кетамина в конспиративных целях… Два лейтенантика уверенно вели меня по коридорам, которым я и счет потеряла. Я уже начала подозревать, что это они надо мной подкалывают, как вдруг мы остановились и один из лейтенантов, взглянув на часы, сказал мне важно:

– Полковник Поляков ждет вас.

Я, слегка волнуясь от встречи с довольно высоким для меня начальством, вошла в кабинет и чуть не открыла от удивления рот.

За столом, уставленным телефонами, в форме российского спасателя с полковничьими погонами сидел Поль и, улыбаясь во весь рот, смотрел на меня.

– Ну что же ты, девочка, не узнаешь? А еще говорила – спать тебе на моей руке понравилось… Вот женщины! Короткая же у вас память…

– Господин полковник… – пролепетала я растерянно, словно белого медведя в пустыне встретила, – так вы русский?

«Ну ты не могла ничего глупее спросить? – съехидничала я. – Теперь остается добавить – и я русская! Какое, мол, совпадение!»

– Да я такой же француз, как ты – негритянка! – сказал Поль… То есть полковник Поляков, конечно.

– И если честно, – вздохнул он, – то никакой я не полковник, а майор. И не войск МЧС, а ФСБ… А вот Судаков был полковником… Да. Жаль человека. Хорошо хоть погиб с честным именем, без подозрений. Это тебе спасибо…

– Я надеюсь, что Поляков – это настоящая ваша фамилия? – спросила я. – Или такая же бутафория, как и все остальное?

Поляков смущенно улыбнулся.

– И объясните мне, наконец, – продолжала я уже с некоторым негодованием на то, что этот человек так долго водил меня за нос там, в Афганистане. – Объясните мне, зачем понадобилось посылать меня, спасателя-психолога, за вашим Судаковым? Что у вас, своих людей мало?

– А что ты кипятишься? Смотри – перегреешься. Своих послать не могли. Нам запустили оттуда информацию, что Судаков перевербован. У нас же все бывает. Человека из своей системы мы послать не могли, пока не раскроем источник этой анонимки-ориентировки на Судакова… А тут от него сообщение, что ему срочно требуется человек, чтобы с ним передать сверхсекретную и сверхважную информацию. Кого послать? Обратились в ваше ведомство, попросили человека опытного, самостоятельного, чтобы в людях хорошо разбирался и чтобы хоть раз в Афганистане побывал… Ваш компьютер подумал четверть секунды и выдал нам тебя… Вот ты и полетела на задание. А что сразу не могли тебе все объяснить – извини, служба такая, темнить больше приходится, чем откровенно говорить…

– А что же вы мне не прикажете срочно сдать эти ваши сверхсекретные материалы?

– И в самом деле, – спохватился Поляков. – Где же они?

– Грег в руках их держал и не догадался! – Я была очень довольна собой. – Вот они, смотрите…

Я достала из кармана шприц-тюбик с наркотиком, сняла колпачок-иглу и вытряхнула из него… три капли прозрачной жидкости…

– Извините, – смутилась я, – я, наверное, перепутала…

Открыв второй тюбик, я с раздражением увидела, как из него капает та же самая прозрачная маслянистая жидкость… Уже не извиняясь, я взялась за третий тюбик, с обидой фокусника, которому испортили весь эффект от фокуса…

Но фокус, как оказалось, поджидал меня саму. Из третьего тюбика тоже вытек кетамин. Микрокассеты не было…

– Не понимаю… пробормотала я. – Она была в шприц-тюбике…

Поляков неожиданно рассмеялся.

– Извини меня, конечно, но очень хотелось посмотреть, как ты будешь кассету искать… – сказал он. – Мои ребята ее еще в гостинице у тебя конфисковали, а тебе другие тюбики подсунули… Сама понимаешь, материалы сверхсрочные, как предупреждал Судаков…

– Так ты, значит, мне и тут комедию ломал. – Я совершенно забыла, что человек, стоящий напротив меня, – то ли полковник, то ли майор, а я всего лишь старший лейтенант. – Ну ты и… наглец!

Я схватила со стола толстую папку, на которой было написано: «К докладу!» и, размахнувшись, стукнула его прямо по лбу…

Помню только восхищение, с которым смотрел на меня француз Поль, он же полковник Поляков, он же майор Поляков… Потом он взял меня за плечи и поцеловал… Глаза мои закрылись, и весь гнев прошел…

…Три дня в Москве, которые мне выхлопотал у моего начальства Поляков, по яркости впечатлений я могу сравнить, наверное, только с землетрясением в горном Гиндукуше… Впрочем, не буду особенно распространяться, это слишком личное. Скажу только, что три ночи я спала на его плече…

Эпилог

…Но три дня кончились, и Поль (продолжала его так называть, несмотря на все его протесты) проводил меня в Быково на самолет… Прощаясь, мы ничего друг другу не обещали, даже звонить… все равно судьба сама решит все за нас. Если он не сможет без меня – значит, я его увижу вновь… А я точно знала, что без него – смогу… Смогла же без Сережи…

В управлении меня встретили с бурной радостью. Только спасателям понятна радость возвращения их друга со сложного задания… Меня чуть ли не качали, втайне от Григория Абрамовича (меня теперь так и подмывает называть его Грегом) напоили шампанским, а потом усадили на мое законное рабочее место, к которому я и привыкнуть-то еще толком не успела, Кавээн, Игорек и сам Григорий Абрамович расселись вокруг меня и потребовали:

– Рассказывай!

И я им рассказала. Это была захватывающая романтическая история любви российской спасательницы и французского офицера на фоне стихийного бедствия и международного терроризма. Григорий Абрамович тер свою лысину, Кавээн нервно скреб небритые, как всегда, щеки, а Игорек время от времени говорил: «Да-а-а!» и поглядывал на меня с уважением.

И конец у этой истории был выдержан в общем героико-романтическом духе. Французский офицер расстреливал из автомата банду пакистанских головорезов под предводительством американца Грега Симпсона и выводил через горы российскую спасательницу с секретными документами к нашим пограничникам… В общем, спасал меня, как настоящий герой.

Не могла же я им рассказать, что француз оказался майором ФСБ, служебная тайна – вещь серьезная, за ее разглашение и уволить из рядов могут… Да ведь, по сути дела, почти так оно и произошло. Ведь это Поляков, воспользовавшись тем, что Грег с тремя охранниками засел в пакистанской деревушке, вернулся на тайную американскую базу, расстрелял двух оставшихся на ней охранников и, разыскав радиопередатчик, сообщил генералу Васильеву координаты селения, где Грег держал меня под арестом. Вертолет со спецназовцами вызвал Васильев по наводке Полякова.

…Жизнь в тарасовском управлении МЧС пошла своим чередом, закрутились новые дела, и новые чрезвычайные происшествия потребовали моего личного участия в событиях… Но через неделю после моего возвращения российские средства массовой информации сообщили, что власть в Афганистане полностью захватили сторонники движения «Талибан» и на северной границе Афганистана концентрируются талибские войска…

А еще через месяц мне присвоили очередное звание – капитан спецвойск МЧС – и приказом министра наградили именным оружием – небольшой «береттой» с выгравированной на ней надписью: «Капитану О. Николаевой за безупречно выполненное задание». И дата.

Конечно, есть в этом некоторое преувеличение. Но задание все же выполнено, пусть и не безупречно… В конце концов, это было мое первое задание.

СЕДЬМАЯ ВЕРСИЯ

Глава первая

Всю недолгую дорогу от Тарасова до Булгакова мне придумывали кличку, а я делала вид, что обижаюсь, смущаюсь и, в общем, как могу, отбиваюсь от внимания к себе трех мужчин, составляющих вместе со мной нашу группу спасателей. На самом деле я не была смущена. Смутились бы скорее они сами, если бы до них дошло, что я прекрасно понимаю мотивы этого внимания к своей особе.

Кавээн, например, пытался, – неосознанно, конечно, – таким образом отделаться от собственной мысли о том, что я – красивая молодая женщина, а у него в тридцать пять лет все еще нет семьи и, судя по его испуганно-смущенной реакции на женщин, проявляющих к нему сексуально окрашенное внимание, никогда не будет… Дядя Саша предлагал мне такие варианты кличек, которые как бы ставили под сомнение мою половую принадлежность.

– Ольга, что, если мы тебя Психологом звать будем? – предлагал, например, дядя Саша – Александр Васильевич Маслюков.

У него кличка была совершенно очевидной и никакой другой быть просто не могло – его называли Кавээном уже лет десять… Я только что с трудом отбрыкалась от предложенных им же на общий суд Горца, Гиндукуша и еще почему-то – Талиба.

– Ну, это слишком длинно! – тут же возразил Игорек на Психолога. – Тогда уж просто – Психом! Коротко и откровенно.

– Ну уж нет, мальчики! – Я нахмурилась. – Так не пойдет! Психом я не буду… Психом будет тот, кто захочет меня обидеть…

– Игореша! Ты зачем Оленьку обижаешь? – заступился за меня Григорий Абрамович по прозвищу Грег. Оно ему совершенно не подходило и приклеилось случайно, потому что он был полным «тезкой» кадрового американского разведчика Грегори Абрахама Симпсона, которого я «обставила» недавно на границе Афганистана с Пакистаном. Правда, не без помощи нашей ФСБ. В Григории Абрамовиче не было ничего американского или суперменского. Он недавно разменял пятый десяток, носил старомодные очки в толстой роговой оправе, имел явно выраженное брюшко и вечно растерянный вид человека, который отвечает не только за себя, но и за других, хотя делать этого не умеет.

Начальник наш, майор Григорий Абрамович Воротников, терпеть не мог ссор в коллективе и всегда с ними боролся. Не разрешал нам ссориться. И при нем свары прекращались, вернее – откладывались до той поры, пока Грег не скроется из поля зрения. Каким бы ни был Григорий Абрамыч формалистом и сухарем, осторожным и сдержанным, мы его уважали, потому что он был один из Первых Спасателей, которые организовывали во времена моего младенчества эту, тогда еще добровольную, службу, мотались по командировкам за свой счет, отбивались от КГБ, обманом проникали в закрытые милицейскими кордонами районы, чтобы помочь людям, попавшим в беду… Рискуя при этом свободой, а иной раз – и жизнью.

Поэтому Игорек язык немного прикусил. Но ненадолго. Да я, собственно, на него и не обижалась, только вид делала, что дуюсь на них. Тянула, как говорится, одеяло на себя изо всех сил.

Игорек усердствовал больше всех из-за того, что остался теперь единственным старшим лейтенантом в нашей группе спасателей МЧС. Единственным потому, что буквально недели две назад мне, самому младшему – и по возрасту, и по стажу – члену группы, присвоили звание капитана МЧС. Я ни секунды не сомневалась, что Игорек искренне рад за меня, но смириться с этим ему, видимо, было непросто. Он явно был раздражен, хотя я не совсем понимала – чем именно – то ли столь одобрительным вниманием московского начальства к моим приключениям во время спасательных работ в районе кайдабадского землетрясения в Афганистане, то ли полным невниманием к нему, провинциальному спасателю, не раз доказавшему свой профессионализм, вытащившему из-под земли и обломков металла десятки людей, и вообще – лет пять уже сидевшему в звании старшего лейтенанта…

Между прочим, Игорек был классным аналитиком, самородком, можно сказать. И бывали такие случаи – там, где я, например, чувствовала – он знал. Он с детства обожал детективы, от словосочетания «дедуктивный метод» – просто тащился, и если бы не нашел применения своим способностям и склонностям в работе спасателя, обязательно открыл бы частное сыскное агентство…

У него кличек было много. Можно было, например, называть его фамилией любого из сыщиков – героев известных детективных романов, и он при этом отлично понимал, что обращаешься ты к нему, а не к кому-нибудь другому. Даже если произносишь эти фамилии с иронией… Без иронии, собственно, я и не называла его мистером Холмсом или мсье Пуаро. Игорька можно было назвать – «миссис Марпл» – и он нисколько не обижался.

Но так или иначе – он остался старшим лейтенантом в компании двух капитанов и майора. И потому – злился. Не на нас, скорее – на жизнь…

А в общем-то, я видела, что все нервничают, и знала причину этого. В Булгаков мы летели не на прогулку и не на экскурсию… Хм, «на экскурсию»… Как мне в голову-то такое пришло? Слишком уж Булгаков невзрачный городишко, ничего в нем особенно интересного, хотя и центр губернии. Жителей в нем что-то около миллиона…

Час назад майор Воротников получил приказ срочно прибыть со своей группой в район местонахождения железнодорожного моста через Волгу, расположенного в городе Булгакове… Причина вызова – «техногенная катастрофа первой категории сложности». Что конкретно – не сообщалось. По радио и телевидению никаких сообщений о катастрофе в Булгакове пока не было.

Мы пытались строить предположения, но среди спасателей как-то не принято фантазировать на эту тему – считается, что можно «накаркать». «Не провоцируй беду своей болтовней» – это один из законов неписаного Кодекса Первых Спасателей.

Я видела, как Кавээн нервно скреб пальцами свои вечно небритые щеки, Григорий Абрамович растерянно тер лысину, а Игорек время от времени вставлял ни к селу ни к городу: «…Что и требовалось подсказать!»

На меня тоже действовала атмосфера общего нервного ожидания неизвестности, и я, собственно, сама вылезла с предложением придумать мне кличку – чтобы отвлечь мужиков на себя, занять их мозги своей персоной… Ненаправленная психическая энергия – вещь не слишком полезная для дела. А оно предстояло скорее всего серьезное.

Лёту до Булгакова всего час, включая сюда же и время на маневрирование по рулевым дорожкам. Чем мне нравится МЧС, так это четкой работой с транспортом. Наш спецрейс был отправлен ровно через полторы минуты после того, как мы погрузились в министерский «Як-42». Никаких получасовых предполетных пауз, никакого ожидания в накопителе, никаких долгих разъездов по маневровым дорожкам. Через полторы минуты мы были в воздухе.

Мы расположились в маленьком салоне, первом от рубки пилотов. В нем работает оперативный штаб, когда этот самолет берет на борт министра с его свитой. Уютный такой салончик, на шесть мест, со столом, на котором обычно лежит карта местности, где произошла катастрофа. Правда, карту меняют не слишком часто – только когда на борт поднимается наш министр.

Вот и сейчас на столе красовалась подробнейшая, можно сказать – детальная, карта центральной части Камчатки. Я бы даже сказала – не карта – план местности, на котором обозначено все, что находится на поверхности Земли. Вплоть до деревянных туалетов во дворах сельских домов, отдельно лежащих крупных каменных глыб, не говоря уже об отдельно стоящих деревьях… Все ясно – последний раз Министр летел на этом самолете на ликвидацию крупных лесных пожаров, которые, несмотря на все усилия и старания наших служб, пожарников, военных и местного населения, потушить так и не удалось. Сами погасли в конце сентября, когда зарядили дожди… Не смогли люди – природа сама справилась с бедой…

Дальше располагались еще два салона, мест на пятьдесят каждый, сейчас в них летели вместе с нами в Булгаков семьдесят волонтеров из полка гражданской обороны, тоже входящего в структуру МЧС. Уже судя по тому, что в одном только Тарасове за час собрали столько народа, можно было заключить, что произошло в Булгакове что-то серьезное… Волонтеры, как и мы, ничего толком не знали. До нас доносилось сдержанное гудение голосов из соседнего салона. То же обсуждал народ – куда летит и что делать там придется… Но не очень сильно шумели, пьяных не было.

Этим спецрейсом я летаю последние лет пять регулярно. Примерно раз в месяц. Работа такая – экстремальный психолог второй категории.

Профессия, надо сказать, у меня очень редкая – психолог-консультант оперативной федеральной спецгруппы спасателей. Федеральная группа – это такая сборная команда, которую посылают обычно как сборные команды спортсменов за рубеж. На наиболее крупные катастрофы. Она входит в международную спасательскую структуру ООН. В составе такой группы я побывала, пока писала свою диссертацию, и во Франции, и в Индонезии, и в Африке, и в Эфиопии – в общем, в разных местах планеты, где требовалось участие специалиста по экстремальной психологии.

Но, кроме этого, я вхожу и в местную, региональную команду спасателей, которая состоит из групп, подобной нашей, тарасовской – по четыре-пять человек классных специалистов в офицерском звании. Но часто нас всей группой вызывают не как специалистов, а как спасателей широкого профиля, когда нужны просто лишние руки, чтобы срочно спасать людей. Скорее всего, так оно случилось и на этот раз… К сожалению, как и остальные, я могла только гадать: что же произошло там, в Булгакове.

В пассажирский салон выглянул радист и жестом позвал нашего начальника к себе в рубку. Мы примолкли в ожидании новостей. Наверняка – какое-то сообщение, касающееся нас. Какое-нибудь уточнение приказа, точная формулировка задачи, информация о катастрофе, наконец.

Едва Григорий Абрамович появился вновь в салоне, три пары глаз уставились на него в напряженном ожидании. Я видела, что лысина у нашего начальника вспотела… Дела, значит, серьезные.

– Ну! – не выдержал Игорек. – Что там?

Григорий Абрамович достал носовой платок и принялся протирать и без того блестящую лысину. Этот жест у него был традиционным и означал, что начальник наш сильно нервничает…

– Речной теплоход…

– Что? Затонул?..

– То-то и удивительно, что – нет!

– Григорий Абрамович! – поспешила я вмешаться со своей помощью. – Расскажите по порядку. Зачем радист вас туда вызывал?

– Новости по «Русскому радио» послушать. Он их на пленку записал. Для нас специально… В Булгакове речной теплоход – огромный, четыре палубы – врезался в железнодорожный мост… Теплоход – две палубы всмятку, срезал подчистую, но на плаву держится… Мост вроде бы разрушен… Число жертв уточняется, не назвали даже ориентировочно.

– Что ж там уточнять-то! – воскликнул Игорек. – Число жертв равно числу пассажиров плюс экипаж минус число спасенных. Мост-то железнодорожный, не пешеходный… Что и требовалось подсказать…

Григорий Абрамович смотрел на него растерянно и продолжал натирать свою лысину… Я поняла: что-то не так. Не все он сказал.

– Что еще, Григорий Абрамович? – спросила я. – Игорь, кажется, перебил вас…

Он кивнул головой.

– Во время удара теплохода в мост по нему проходил пассажирский поезд…

– Мать твою!.. – сформулировал охватившие его эмоции Кавээн.

– Часть вагонов упала в воду, – добавил майор глухо, словно нехотя.

Говорить никому ничего не хотелось.

– До Булгакова осталось десять минут! – крикнул нам высунувшийся в салон второй пилот. – Приготовьтесь. От места посадки до моста шесть минут на машине. Местный диспетчер МЧС на связи. Дислокацию прибывающим группам сообщает. Будете говорить?

Григорий Абрамович побежал в каморку радиста. Вернулся он минут через пять – взъерошенный, с нахмуренными бровями – и строго поглядел на нас через свои очки с круглыми линзами.

– Сообщили, что нас встречают, машина на месте. Через пять минут садимся. Наш объект – кормовая часть теплохода. Всем быть готовыми…

Он помолчал и добавил:

– Ко всему…

Кавээн, у которого воображение работало со скрипом, спросил осторожно:

– Что там у них, Абрамыч?

Тот посмотрел на Кавээна прямо и жестко и ответил, хорошо представляя, что стоит за этим ответом, потому что был опытным спасателем и слов на ветер просто так никогда не бросал:

– Мясорубка…

У майора Воротникова с воображением все было в порядке… Оно всегда отличалось сдержанностью. И если уж он произнес такое слово…

…Спасателя никогда не интересует, где он будет спать, есть, словом, отдыхать… Все его мысли направлены только к месту катастрофы, на тот объект, где ему предстоит работать. Если вам встретится спасатель, который прежде всего будет интересоваться, как организовано питание, поставлены ли палатки для отдыха после смены, можете быть уверены, что долго он в спасателях не продержится. Или сбежит, или погибнет, в самый напряженный момент пожалев свое тело вместо того, чтобы сконцентрироваться и заставить его принять трех-, пяти-, десятикратную нагрузку…

Когда колеса самолета коснулись посадочной полосы, мы вчетвером уже стояли у выходной двери, нарушая все правила безопасности полетов. Едва самолет замер, бортпроводница открыла нам входной люк и помогла спрыгнуть на бетон, не дожидаясь, когда подадут трап. Машина МЧС уже ждала нас рядом с самолетом. В спасательных работах счет идет на секунды, люди, которые нуждаются в нашей помощи, могут не выдержать и умереть, не дождавшись нас. Поэтому мы экономим эти секунды как только можем… Каждое мгновение может потом обернуться чьей-то жизнью.

Машина – яркий красно-синий «рафик» – мчалась по ночному Булгакову, не снижая скорости, которая была никак не меньше ста двадцати километров в час. Дорожная милиция организовала для нас зеленый коридор, и мы пролетели по пустому ночному городу минут за пять от аэропорта до Центральной набережной, которая начиналась под самым мостом. Мы выскочили из «рафика» и побежали к воде. Мотор катера взревел, как только нога бежавшего последним Игорька коснулась его палубы.

– Где? – стараясь перекричать рев мотора, спросил Григорий Абрамович голого по пояс матроса, стоявшего у руля…

Матрос не ответил.

Наш начальник и сам, наверное, понял, что его вопрос прозвучал довольно глупо, потому что и так невозможно было ошибиться с определением места катастрофы – ближе к левому берегу Волга около моста была ярко освещена. Издалека видно было, как уродливо торчат концы рельсов с обеих сторон моста над обрушившимся пролетом. На мосту и с той и с другой стороны натыканы были прожектора, отчего застрявший между опорами теплоход с наполовину смятой надстройкой выглядел нереально и зловеще… На мосту, на скопившихся вокруг катерах копошились фигурки людей… Волга около места катастрофы была просто забита маломерными судами – в основном «казанками» и «прогрессами».

– Откуда их столько? – крикнула я матросу, указывая на лодки.

– Рыбаки! – ответил тот. – Какой-то праздник рыболова вчера был. А после разрешили у моста ночной лов до утра без ограничений… Они, кстати, десятки людей спасли, когда те из поезда начали выныривать…

Не снижая скорости, наш катер описал дугу, обходя суденышки, и, заглушив мотор, начал плавно подходить к борту теплохода… Метров двадцать пять вокруг него было свободное пространство на воде – ни одной лодки.

– Ух! Я бы эту сволочь!.. – Матрос, стоящий у руля, сжал правую руку в кулак и недвусмысленно потряс ею перед собой.

Мы даже и спрашивать не стали. Ясно было, что он говорит о капитане…

– Ты чего такой чумазый, друг? – спросил его Кавээн, и я действительно заметила, что плечи его покрыты темными мазутными пятнами.

– Нырнул пару раз, – ответил матрос и смачно выругался матом в адрес все того же злосчастного капитана теплохода…

Корма надвинулась вплотную над нами, и я увидела крупные синие буквы, опоясывающие по дуге кормовой бортик теплохода…

– «Сергей Есенин», – прочитала я.

Прямо над буквой «Е» был закреплен веревочный трап. Мы поняли, что прибыли. Пора высаживаться. Первым полез на теплоход Кавээн, я была третьей, последним, как всегда, Игорек. Первым и последним в нашей группе всегда идут более опытные и выносливые – в любой ситуации. Мы с Григорием Абрамовичем по этим параметрам всегда делим два последних места…

Я не успела еще забраться во вихляющемуся под ногами веревочному трапу, нижний конец которого натягивал Игорек, когда где-то сверху, у меня над головой, раздался весьма строгий, если не сказать суровый, голос. Неприятный голос, сразу слышно было, что принадлежит он человеку, облеченному властью.

– Кто?

– Тарасов. ФГС-1, – ответил наш майор, привычным жестом протирая платком свою лысину…

«ФГС – это значит федеральная группа спасателей, – вспомнила я, перелезая через леер, натянутый над кормовым бортиком. – А единица – это код нашего допуска. Он у нас высокий, мы можем работать практически везде, кроме космодромов и пусковых шахт стратегических ракет. Там нужно иметь нулевой допуск. А на такой аварии, как здесь, достаточно было бы и тройки…»

– Документы! – сурово потребовал тот же голос, и у меня возникло ощущение, что нас почему-то арестовали и допрашивают.

Теперь я рассмотрела человека, который выражался столь односложно. Он был высокого роста, очень худой, с острым носом и впалыми щеками. Взгляд у него настороженно скользил по нашим лицам, и мне показалось, что я уловила нечто вроде усмешки, когда он на секунду задержался на мне… Слишком долго, пожалуй, задержался…

«Высокомерие к женщинам – верный признак обостренного чувства сексуальной неудовлетворенности, – машинально отметила я про себя. – Синдром Паниковского – "меня девушки не любят"… Следствие – повышенная агрессивность к представителям своего пола, в которых подозреваются более удачливые сексуальные конкуренты…»

Григорий Абрамович протянул ему наши бумаги, тот взглянул в них мельком и, удостоверившись, что в них все в порядке, вернул нашему майору.

– А это тоже – спасатель? – спросил он у нашего Грэга, вложив в последнее слово откровенную иронию, даже издевку.

– Экстремальный психолог второй категории капитан МЧС Ольга Николаева, – опередила я ответ своего командира, а то начнет сейчас мямлить.

– А вы, собственно, – кто? – сообразил наш начальник, что отчитываемся мы перед каким-то неизвестным нам человеком…

– Полковник Краевский. Федеральная служба безопасности, – подчеркнуто внушительно произнес человек и посмотрел на нас свысока…

Пожалуй, даже слишком внушительно для нормального социального самоощущения. Такой взгляд скорее характерен для личностей, неудовлетворенных своим положением. Высокомерие, если уж оно взято на вооружение, становится универсальным способом психологической защиты…

– Тьфу, черт! – Кавээн сплюнул ему под ноги. – А я смотрю – чего такой худой-то, мать твою? Иссох, наверное, без опасности-то? Пошли, мужики, работать надо, а не лясы точить…

«Мужиков» я прощаю только Кавээну, скажи такое Игорек, ему не поздоровилось бы… Но Игорек себе такого и не позволил бы, он-то как раз меня как женщину воспринимает. У него совсем другие проблемы. Ему его место в жизни не нравится… Но для высокомерия он слишком открыт. Его психологическому типу больше подходит обида… Вот он на нас, капитанов с майорами, и обижается…

Кавээн двинулся вдоль бортика, мы – за ним, огибая рваное железо и внимательно глядя под ноги – такие места всегда чреваты «сюрпризами». Не заметишь, как окажешься где-нибудь в трюме, заполненном водой… А если еще упасть на груду искореженного металла… Можно считать, что твоя карьера на этом закончится. Впереди у тебя будет светить только пенсия по инвалидности. Это в лучшем случае. В худшем – на этом завершатся и твои жизненные заботы.

Впереди меня наш осторожный Григорий Абрамович что-то вполголоса выговаривал в спину Кавээну. Его слов я не расслышала, но ответил ему Кавээн громко, не скрываясь и не деликатничая:

– Да пошли они, козлы… Я ФСБ не подчиняюсь…

Абрамыч опять что-то забубнил.

На судне уже работала группа спасателей, человек десять. Впрочем, судном останки теплохода можно было называть с большой натяжкой. Скорее оно напоминало гигантское корыто, в которое навалили груду покореженного металла. Мы лишь по инерции продолжали называть его «теплоходом». Теперь это был плавучий гроб, общая могила для… Вот это-то мы и должны установить – количество погибших, а самое главное – разыскать и вытащить из обломков тех, кто еще жив, кому можно еще помочь…

Бывший теплоход стоял наискось между двумя опорами моста, не касаясь ни одной из них бортами и уткнувшись носом в лежащий под водой пролет моста. Только бурлящая на поверхности вода указывала на то, что под водой лежит огромное металлическое сооружение. Еще дальше, вниз по течению, стояли несколько катеров, с которых под воду спускались водолазы. Под катерами, как я поняла, на дне лежали вагоны, свалившиеся с моста в момент удара. Мы, кстати, так и не знали пока, сколько вагонов упало с моста в момент катастрофы. Вагоны не входили в наше поле деятельности, ими занимались другие группы.

Мы сразу сориентировались и определили свой участок работы. Другие группы работали в груде металла с носовой стороны, нам, по плану, разработанному уже госкомиссией, нужно было подойти к месту наиболее сильных повреждений со стороны кормы…

«Сергей Есенин» был еще недавно четырехпалубным теплоходом класса «река – море», то есть мог совершать плавания как по рекам, так и по внутренним морям, по Каспию, например, Балтике или Средиземноморью. Океанская волна для него была бы высоковата, но для балтийских переходов «Есенин» был в самый раз. Построен он был лет двадцать назад в той части Германии, которая тогда называлась ГДР, и пришел на Волгу через Беломорско-Балтийский канал. Это был внушительный для волжских берегов красавец, высокий, с косыми приземистыми трубами, с плавными обводами и гордо, высоко задранным над волжской водой носом. Мне показалось на миг, что я вспомнила его стоящим у тарасовского речного вокзала… Впрочем, теплоходов такого типа на средней Волге не меньше десятка.

В том, что от него осталось, трудно было узнать прежнего «Есенина». Это было уже не судно, а металлолом, начиненный мертвыми телами. Мостом срезало у него полностью верхнюю палубу и почти полностью – третью. Вторая и даже первая в носовой части оказались смятыми и сдвинутыми к центру бесформенной грудой. На корме две нижние палубы уцелели, и даже самая ближняя к корме часть третьей палубы оказалась нетронутой. Относительно нетронутой. По крайней мере, там осталось несколько внутренних помещений, в которых можно было уцелеть, потому что переборки не были прижаты друг к другу вплотную, как в носовой части, и между ними вполне могло поместиться тело человека.

Из кормовых кают пассажиров уже вывели и переправили на берег. Им повезло больше других. Они «отделались» только психологическим потрясением, когда среди ночи, проснувшись от страшного скрежета, выскакивали на палубу и видели, как на их глазах передняя часть надстройки сминается в гармошку. Они знали, что там – люди… Нам следовало попытаться помочь тем, кто выскочить не успел. Если им еще можно было помочь.

Тот, кто впервые попадает на спасательные работы, особенно волонтеры из полка ГО, всегда совершает одну самую распространенную ошибку. Едва увидев, например, торчащую из завала руку или ногу, он «упирается» в нее, как баран, и не может от нее отвлечься, пока не освободит человека, чья конечность попалась ему на глаза. Как правило, это уже труп. Но на операцию по его извлечению из завала потрачено драгоценное время. Опытный спасатель, увидев ту же руку, попытается прежде всего установить, жив ли еще человек. Если у него нет сомнений, что человек мертв, он оставляет его и идет дальше – искать живых. До тех, кто мертв, дойдет очередь позже…

Я сразу поняла специфику работы на теплоходе. Самая большая сложность заключалась в том, что это было слишком «гулкое» сооружение. Стук металла об обшивку разносился по всему корпусу, и определить, где именно находится источник звука, было очень трудно. Шум моторов катеров и лодок, скопившихся вокруг судна в ожидании раненых, крики спасателей и речников, далеко разносящиеся по воде, плеск волжской воды по обшивке создавали звуковой фон, сквозь который очень сложно было уловить стон раненого или крик с просьбой о помощи.

Работали мы в паре с Игорьком.

Кавээн с Грегом все никак не могли выяснить, нужно ли спасателям портить отношения с ФСБ или стоит придерживаться принципа разумной целесообразности, который в фольклорном варианте призывает к сдержанности – если, мол, дерьмо не трогать, то и запаха его не почувствуешь… В оценках оба наших спорщика сходились, но у каждого было свое представление о наиболее целесообразной манере общения с параллельной МЧС силовой структурой.

Я, кстати, не испытываю столь ярко выраженной неприязни к фээсбэшникам, у меня не слишком много было поводов для нее. Самый тесный контакт с ФСБ состоялся в Кайдабаде и Гиндукуше, когда мне несколько дней пришлось провести с майором ФСБ Поляковым, правда, тогда он для меня был волонтером французских спасателей Полем. О том, что он фээсбэшник, я узнала только в Москве. Но контакт с ним не произвел на меня неприятного впечатления… Оно было, надо признаться, противоположным.

Что-то слишком пошло прозвучала моя последняя фраза, ведь в Москве наш с ним контакт продолжился в откровенно интимной обстановке…

Как бы там ни было, нас с Игорьком не слишком волновали взаимоотношения ФСБ и МЧС, мы целиком окунулись в свою работу… Я с трудом произношу слово «работа», когда вспоминаю эту груду смятого, искореженного металла, сочащегося кровью. Сейчас, пока оставался шанс спасти еще хоть одного человека, я не была психологом, кандидатом наук. А была спасателем. Это дело я знала лучше любого волонтера.

Мы с Игорьком вооружились электропилами по металлу и пробивались по остаткам третьей палубы до встречи с идущими с носа спасателями из самарской группы. Диск пилы со скрежетом и визгом впивался в металлические стойки, вспарывал внутренние переборки, кромсал уцелевшие деревянные панели, если они попадались на пути. Пройти по палубному коридору и заглянуть в оба ряда кают было невозможно. Прежде всего потому, что не существовало самого коридора. Сила сжатия двигала железо, из которого был сделан теплоход, во внутреннее пустое пространство. Коридор просто исчез. Проще было вскрывать одну за другой стенки кают и таким образом переходить в следующую в поисках пострадавших. Пока оставалась надежда, что кто-то еще жив.

Ближние к корме каюты оказались пусты с обоих бортов. В следующей, еще не слишком помятой, нашли лежащий на полу труп женщины. Ей просто не повезло. В момент удара она, скорее всего, упала с каютной койки и ударилась головой об острый выступ в креплении стола. Глаза ее были открыты, но в них не видно было ни страха, ни даже боли, лишь бессмысленное сонное выражение не успевшего проснуться человека. Она умерла, так и не поняв, что произошло. Ее соседи по трехместной каюте успели, судя по всему, выскочить на палубу. Мы с Игорьком даже не обсуждали вопрос, что нам делать дальше, а сразу же попробовали открыть следующую каюту, оставив мертвую женщину заботам «чистильщиков». Их работа в том и заключается, чтобы зачищать объект, полностью вынося с него мертвые тела…

Дверь следующей каюты оказалась настолько деформированной, что дверью ее назвать можно было, только обладая богатым воображением. Она торчала рваным куском железа, открывая какую-то темную дыру в помещение, из которого самостоятельно никто бы не сумел выбраться – разве что корабельная крыса… Не знаю, впрочем, живут ли они на современных теплоходах…

– Вскрываем! – сказал Игорек, хотя это и так ясно было, и мы с ним принялись срезать своими пилами искореженную дверь.

Короткая, но пронзительная сирена дала сигнал к минуте тишины. Каждые десять минут раздавалась она, по которой все спасатели прекращали свои работы и начинали напряженно прислушиваться – не раздастся ли сквозь отдаленный шум моторов и плеск воды крик о помощи и стон раненого человека…

Замерли и мы с Игорьком, стараясь даже не двигаться. Он смотрел в пол, закрыв глаза и пытаясь настроиться на максимально обостренное восприятие звуков… Я, замерев так же, как и он, смотрела на Игорька, прислушивалась, но слышала лишь его дыхание…

Минута уже заканчивалась, когда я вдруг поняла, что Игорек стоит, задержав дыхание, чтобы оно ему не мешало слушать… Значит, я слышу дыхание раненого человека. Я мгновенно сориентировалась и поняла, что звук дыхания, теперь показавшегося мне уже слишком хриплым и прерывистым, доносится из каюты, дверь с которой мы только что срезали и отбросили в сторону…

Я схватила Игорька за руку. Он посмотрел на меня не совсем осмысленно, еще не вернувшись из блужданий по закоулкам окружающей нас акустической местности. Одной рукой я указала на каюту, другую подняла, призывая его прислушаться…

С окончанием минуты тишины вновь взревели и завизжали инструменты спасателей, вновь послышались матерные фразы, которые тоже входят у многих из спасателей в набор необходимых для работы принадлежностей… Редко я встречала спасателей, которые не матерятся.

– Слышал? – спросила я Игорька – Дышит!

– Осторожней, не порежь его! – крикнул он, тоже принимаясь удалять кусок перегородки, чтобы вскрыть помещение каюты.

Мы срезали один кусок металла, за ним пришлось убирать второй, третий… Когда Игорь отогнул железо, нашим глазам открылось исковерканное, не могу найти другого слова, тело человека. Верхняя часть его туловища была зажата между стенками каюты. Он, видно, не успел встать с койки, и это, скорее всего, спасло ему жизнь, иначе он был бы раздавлен каким-то металлическим бруском, вдвинувшимся в каюту и накрывшим его сверху козырьком. Жизнь, но не ноги. Они сломались у него посередине между коленями и стопами и под до жути прямым углом уходили в какую-то дыру в металлической обшивке.

Человек – это был мужчина – вряд ли приходил в сознание после полученной травмы. Дыхание его стало слышнее, но стонов не было… Сколько крови он потерял – неизвестно. Можно ли спасти его жизнь – тоже. Но это уже не наша забота, нам нужно как можно скорее освободить его из металла. Причем сделать это достаточно осторожно, чтобы не нанести смертельную травму…

Мы с Игорьком коротко посовещались и приняли единственно возможное решение – вырезать пассажира из каюты вместе с зажимающими его металлическими поверхностями. Постараться при этом не изменять положение его тела. Вновь завизжали о металл диски наших пил.

Едва я прорезала лист железа справа от раненого, как на руки мне полилась какая-то темная, густая жидкость. Вращающийся диск пилы разбрызгал ее по моим рукам и даже по лицу. Я выключила свой инструмент и провела рукой по лицу. Рука была в крови.

– Что это, Игорь? – спросила я.

– Это его сосед, – буркнул в ответ Игорек. – Работай, не отвлекайся…

Каюта, похоже, была двухместной. Соседу не повезло. Он попал в «мясорубку». Я вскрыла лист железа, за которым находился сосед, в нескольких местах, и кровь струйками текла вниз, нам под ноги. В одном месте она даже била под давлением, красно-черным фонтанчиком… Что там, за этим листом, могло уцелеть?

Раздавленный сосед найденного нами раненого располагался несколько выше его. Когда я срезала наконец закрывавший его лист железа, на раненого начали падать куски разрезанного металлом на части тела. Я никогда не представляла себе раньше, что смогу держать в руках кусок человеческого мяса. Не оторванную или отрезанную руку, а просто – кусок мяса, с обрывками кожи и торчащими из сочащейся кровью мякоти костями… Но я смогла брать эти куски, вытаскивать их на относительно свободное место и складывать просто в кучу. Смогла, потому что нужно было помочь человеку, который еще жив. Он был залит кровью своего соседа, тело раненого сделалось скользким, и его очень трудно было удерживать в руках.

Наконец мы с Игорем отрезали все-таки металлический лист, в котором оказался как бы завернут этот человек, и, вызвав помощь, медленно и постепенно, без рывков и резких ударов перенесли на площадку, куда доставала стрела крана спасательного катера. Его зацепили тросами и прямо с железом вместе перенесли на один из дежуривших возле теплохода санитарных катеров, который, тотчас же набирая скорость, пошел к ближнему берегу…

– Куда его? – спросила я врача, который помогал нам после того, как осмотрел вытащенного нами человека и оказал ему, какую возможно, первую помощь. Вколол что-то, перетянул ноги жгутами. Врач оценил его состояние и довольно уверенно сказал, что выживет…

– Тут, как нарочно, на каждом берегу по станции «Скорой помощи» совсем недавно открыли, – ответил он на мой вопрос… – Сначала туда. Потом – не знаю. Слишком много поуродованных… Больницы переполнены уже… Здесь рядом, на Центральной набережной, неделю назад пристройку к стационару открыли в институте травматологии. Так ее через два часа после аварии уже до отказа забили, в коридорах лежат – голыми костями наружу светят… А жмуриков столько, что и не считает пока никто…

Мы сидели на корме после того, как нас с Игорьком окатили водой из шланга, чтобы смыть кровь. Курили. Перекур – не перекур, а дрожь в руках успокоить нужно было. Ведь каждая следующая наша находка обещала быть такой же, не менее жуткой…

– Пассажиров поезда много утонуло, – рассказывал врач, хотя мы с Игорьком и не спрашивали его об этом. – Стекла в вагонах толстые, рукой не разобьешь. А пробраться по коридору до двери – это рыбой нужно быть… Полузадохшихся всплыло много…

– Полузадохнувшихся… – сказал Игорек.

– Что? – спросил врач. – Ну да, конечно… Извините… Половину из них, наверное, откачают… А когда начали поступать раненые отсюда, с теплохода, – это вообще тихий ужас. Вы же сами видели – фарш, хоть сейчас на сковородку и котлеты жарь…

Наш щупленький, в общем-то, Игорек тяжело поднялся, подошел к упитанному, полноватому врачу, взял того за отвороты халата и рывком поднял на ноги. Тот неуклюже встал, недоумевающе глядя на Игоря, и испуганно откинул назад плечи и голову.

– Если ты, гнида, сейчас же отсюда не уберешься, я из тебя самого фарш сделаю… – Голос Игорька дрожал, и я не сомневалась, что стоит врачу открыть рот, как он окажется за бортом. – Они живыми людьми были, пока какая-то погань их в эту мясорубку не сунула.

Растерявшийся врач молча хлопал глазами и только таращился на разъяренного спасателя.

– Брось, Игорек, – сказала я. – Он же просто боится смерти. Поэтому ему доставляет удовольствие говорить о чужой смерти. Тогда он ощущает, что еще жив. Он же от страха за свою жизнь прогнил насквозь. И смердит…

– Отставить бить врача! – скомандовал Игорю невесть откуда взявшийся Григорий Абрамович. – Отпустить врача! Взять себя в руки!

Металл в голосе Грега было настолько удивительно слышать, что я забыла о том, как сама только что испытывала к этому цинику в халате самую настоящую ненависть. Наш начальник, оказывается, занимал свою должность вовсе не по недоразумению, как мне иногда казалось. Но я плохо его знала – он умел быть жестким.

– А вы давайте отсюда! – повернулся он к врачу, который суетливо и все еще испуганно одергивал свой халат после того, как Игорек его отпустил. – И побыстрее, если искупаться не хотите…

Врач все понял и исчез, как и не было его…

– Что за базар, Игорь? – уже мягче, но с упреком сказал Грег. – Не можешь контролировать себя? На берег! Немедленно!

– Григорий Абрамович! Всё! – оправдывался Игорек. – Забыли об этом!..

Но через секунду сам же не выдержал и воскликнул, уже к Грегу обращаясь:

– Ему же, гаду, что человек, что лягушка – все равно! «Фарш»! Говнюк он, а не врач!

– Врачи, особенно те, кто видел много крови, часто становятся циниками, – сказал Григорий Абрамович. – Я циников не люблю… И в моей группе их не будет. Да их, собственно, и нет…

Наш командир неожиданно улыбнулся.

– Честно говоря, я бы помог тебе выкинуть его за борт… Но… Работать нужно, а не выяснять отношения со всем белым светом… А то – одному ФСБ не нравится, другому – врача растерзать на части хочется… А Психолог наш что скажет?

– Работа очень тяжелая, Григорий Абрамович, – попыталась я сформулировать причину вспышки Игоря. – Жуткая слишком…

– Я думаю, тем, кого мы отсюда вытаскиваем, тяжелее пришлось, – ответил Григорий Абрамович. – Вот им действительно жутко было. Представьте себя на их месте – и всё поймете…

– Да всё мы понимаем, – пробормотал Игорь… – Но он ведь…

– А раз понимаете – работать! – перебил его командир. – Люди вашей помощи ждут, а не разговоров. Там есть еще живые…

Глава вторая

Следующие часов шесть были сплошным кошмаром… Я превратилась просто в механизм какой-то, без эмоций, без чувств, только с единственной программой внутри – найти следующего человека, застрявшего в этих зловещих обломках металла…

Мы с Игорем отправили на берег еще восьмерых, подающих признаки жизни, пока не встретились с группой самарских спасателей, пробивающихся нам навстречу с носовой части. Самая сложная часть поврежденного теплохода была отработана. Остатки третьей палубы полностью проверены, все живые с этого уровня отправлены на берег в больницы, останки убитых – вынесены.

Параллельно с нами работали несколько команд на первой и второй палубах, где повреждения не носили столь катастрофического и жуткого характера, но и там далеко не все остались в живых. Хватало и раненых… А с верхних палуб на нижние просачивалась кровь и текла ручейками на блокированных в каютах людей. Даже если останешься в живых, есть ли гарантия, что не сойдешь с ума?

Мы с Игорем как раз только закончили свою работу и смывали в очередной раз с себя из шланга чужую кровь, когда группа самарцев извлекла последнего раненого с третьей палубы. Он оказался ранен совсем легко, ходил самостоятельно, лишь левая рука у него была сломана в двух местах… Я обратила на него внимание, потому что вокруг возник какой-то шум. Он что-то не то требовал, не то доказывал, а спасатели, сами уставшие до последней степени и ничего не хотевшие слушать, пытались усадить его на катер и отправить на берег. Он, похоже, им сопротивлялся…

Этот человек почему-то меня заинтересовал, едва я его увидела… Он не был похож на остальных раненых прежде всего своей активностью и отсутствием признаков подавленности. Я подошла поближе и растолкала самарцев. Не могу точно ответить – зачем, но мне показалось необходимым выслушать этого человека. Может быть, ему требуется помощь психолога, а это моя прямая обязанность. Проще, конечно, отправить его на берег и забыть и о нем самом, и о его проблемах. Но в чем тогда смысл моей работы?

– Дайте его мне! – сказала я двум дюжим самарским молодцам, которые деликатно, но настойчиво и уже раздраженно пытались оттеснить человека, одетого в какой-то темный, заляпанный грязью, мазутом и кровью пиджак, к трапу, спущенному на санитарный катер, пришвартованный к нижней палубе теплохода.

Мне пришлось показать им жетон спасателя-психолога, выданный мне квалификационной комиссией специально для таких случаев, когда я вижу необходимость моего экстренного вмешательства. Жетон дает мне право хотя бы на короткую беседу с любым человеком в районе бедствия – и из числа жертв, и из числа спасателей. Это тоже часто бывает необходимо.

Я взяла человека за рукав его грязного пиджака и отвела в сторону от скопления усталых и раздраженных людей. Прежде всего я оценила его психологическое состояние. У него и намека не было на аффект, о котором твердили самарцы, желавшие запихать его на санитарный катер, лишь бы избавиться от лишних проблем…

– Наконец-то нашелся один нормальный человек, – сразу заявил он мне, когда я достала сигареты и предложила ему закурить. – За последние десять минут фразу: «Немедленно в больницу!» я услышал, наверное, раз двести… А я как раз, может быть, хочу – медленно…

Мы уселись с ним на каких-то здоровенных металлических тумбах, на которые наматывают при швартовке причальные канаты. Право, не знаю, как они называются.

Я вдруг поняла, глядя на него, что за замызганный пиджак на нем надет. Это же китель! Передо мной человек из экипажа и, судя по с трудом узнанному мной кителю, – не рядовой матрос. Его рассказ о том, как все случилось, может очень помочь в спасательных работах. Если он, конечно, видел сам момент катастрофы, а не находился в своей каюте. Произошло-то все ночью.

– Кто вы? – спросила я, уже почти зная ответ.

– Старший помощник капитана «Есенина», черти б его разодрали, Васильев Виктор.

– Вы видели момент катастрофы?

– Я был на мостике вместе с капитаном, когда мы подходили к этому треклятому мосту… Я пытался рассказать этим… которые меня вытащили… Но они не слушают ничего. Разговаривают между собой, а я – словно сумасшедший среди них…

– Вы говорите, были на капитанском мостике, а как же вы оказались в каюте третьей палубы? – спросила я, чтобы прежде всего понять, как вел себя человек в момент катастрофы, а затем уже сделать вывод – можно ли верить тому, что он рассказывает, или это только плод его перепуганного воображения.

– На подходе к мосту я поднялся в рубку, хотя смена была не моя и, по идее, я должен был спать еще часа три… Но отчаянно болела голова и я просто хотел проветриться – накануне засиделись за картами со штурманом. Он и должен был стоять на вахте… Но его там не оказалось… Рулевого – тоже. В рубке был капитан и сам стоял у штурвала. Я спросил, где Василич, это штурман наш. Самойлов ответил, что тот болен, попросил его заменить… Такое бывает иногда… Рулевой, говорит, что-то долго за чаем на камбуз ходит… А я смотрю – берег должен быть слева, а он – справа… Я уставился на него, на берег, не понимаю ничего, голова еще болит, как с перепоя. Соображаю туго. Наверное, думаю, боковым ходом идем, на водохранилищах не один судоходный фарватер есть, можно, в принципе, и выбрать любой из двух, а то и трех, в некоторых местах. Хотя это и нарушение, конечно… Потом на капитана посмотрел, а тот побелел весь, руки дрожат, аж прыгают на штурвале. Сам вперед уставился и замер так весь, словно каменный. Рукой не шевельнет. Дрожит только… Я за ним следом вперед посмотрел, а там, из тумана, мост на нас надвигается и близко уже, машины не то чтобы полный назад, даже застопорить не успеем. То есть ясно уже, раз боковым ходом идем под мостом – не проходим по верхнему габариту, сто процентов! Под мостами для нас один только фарватер проложен – под самым высоким пролетом… А до моста – минуты полторы осталось. Течение ведь нас туда же несет. Меня как толкнуло что-то. Я к капитану подскочил, от руля его оттолкнул, одной рукой дернул рукоятку – передал в машинное – «полный назад!», а другой начал руль выворачивать круто влево. Успею, думаю, поперек пролета теплоход развернуть, тогда не столкнемся, а только прижмет нас к мосту течением… Скандал, конечно, будет огромный, но людей не угробим… Теплоход вроде начал поворот, но смотрю – не успевает он развернуться. Пролет уже прямо на нас с капитаном наползает… Рулевая рубка с капитанским мостиком на уровне третьей палубы находится…

Он оглянулся на груду искореженного железа, находившуюся над его головой, и поправился:

– …Находилась…

Я не перебивала его, давая возможность выговориться, а сама пыталась представить, как все произошло и почему… Я чувствовала, что он уже не может носить все это в себе, что ему нужно рассказать кому-то, кто будет его слушать. Поведать о том, что он видел, что чувствовал в этот момент, что понял…

– Секунд за десять до первого удара он пятиться начал с мостика… Я про капитана говорю, про Самойлова… Белый как полотно, глаза – с чайные блюдца, а сам кричит, как сумасшедший…

– Что кричит? – спросила я.

– А ничего. Просто – кричит… «А-а-а-!» Так это, знаете, с нарастанием. Потом повернулся и по трапу вниз, как белка, ловчей любого юнги. А ему уж все-таки сорок пять. Не мальчик. На радикулит частенько жаловался. Не врачам, конечно, – мне…

Васильев помолчал, глубоко затянулся наполовину уже истлевшей сигаретой, выпустил дым в сторону и продолжил. Видно было, что каждое слово дается теперь ему с большим трудом…

– Не знаю, почему, но я побежал за ним. Должен был я в рубке остаться, наверное. Раз уж капитан сбежал оттуда. Но я за ним побежал. Тоже, кажется, что-то кричал. Что-то вроде – «Стой!», что ли? Не могу вспомнить. Помню только – Самойлова я не догнал, он успел уже по третьей палубе добежать до лестницы и скользнул вниз. Тут и ударили мы в мост со всей нашей дури…

Помощник капитана опять замолчал…

– Вы после этого еще видели капитана живым? – спросила я.

– Я после этого видел, как человека дверью каюты пополам разрезает, как мозги вытекают из его раздавленной на моих глазах головы… Видел, как одна из стен начинает двигаться навстречу корме, все и всех сметает на своем пути, прижимается к противоположной стене и начинает двигать ее. А люди, которые между ними оказались, – в лепешку… И кровь течет из этой железной гармошки…

– Капитан мертв, как вы думаете? – спросила я Васильева, чтобы вернуть его к теме нашей беседы…

– Я же говорю – не видел его больше… – раздраженно буркнул он. – Но думаю, что он выжил… Я бы задал ему пару интересующих меня вопросов… Поэтому и в больницу ехать не хочу…

Резкий скрипучий голос со знакомыми высокомерными интонациями раздался за моей спиной слишком неожиданно и заставил вздрогнуть.

– Вопросы ему мы сами зададим. Если, конечно, его найдут живым, – какой-то намек послышался мне в словах полковника Краевского, но я так и не смогла разобраться, на что он намекал. – С каких это пор экстремальные психологи подменяют собой следственные органы? Это нарушение субординации. Я буду вынужден доложить об этом инциденте вашему руководству…

– Этот человек нуждался в помощи! – ответила я, чувствуя себя абсолютно правой. – Я выполняю свои прямые обязанности.

– Этот человек нуждается во встрече с государственной комиссией, которая определит степень его вины в том, что произошло с кораблем, в командование которым он входил и нес ответственность за пассажиров…

Краевский отбарабанил все это без малейшей запинки. Канцелярский стиль речи, наверное, очень соответствует состоянию души людей, прячущихся за систему, в которой они работают. А когда прикрылся силой своей структуры, можно и самому немножко вылезти, душу свою потешить… Какую, впрочем, душу? Жалкую, трусливую душонку! Непременно сейчас скажет какую-нибудь мерзость…

Краевский поднял жестом погасшего сразу Васильева с его металлического сиденья, наручником пристегнул его правую руку к своей левой и, уже повернувшись, чтобы уйти, бросил мне через плечо:

– А свои прямые обязанности женщины, если они, конечно, женщины, выполняют в постели… Разве психологам об этом неизвестно?

Хам! Что еще сказать? Другого я, может быть, и пожалела бы еще за такое отношение к женщинам. В конце концов, это же не вина его, а беда – что-то вроде болезни… Но он отнял у меня собеседника, который что-то хотел рассказать, я это чувствовала по атмосфере его рассказа. Он должен был рассказать мне о выводах, которые сделал после всего случившегося… Но этот хамло влез своим солдафонским сапогом в наш едва установившийся контакт с Васильевым и все разрушил… Сейчас старпома начнут нагружать чувством личной вины за случившееся, он это вину готов принять, я это видела. В результате он замкнется и не скажет чего-то важного, чего не успел доверить мне. И никому теперь не скажет. Сам будет мучиться, в одиночку…

Я чуть не выматерилась. И тут же поймала себя на мысли, что Васильев в разговоре со мной не употребил ни одного матерного слова. Неужели на него действовало, что я женщина? Мне не раз приходилось разговаривать с людьми в стрессовых ситуациях, подобных сегодняшней, и мат в таком разговоре присутствует практически всегда… Не знаю, право, почему… Есть у меня, конечно, гипотеза, объясняющая это резким повышением либидо во время стресса, другими словами, увеличением в критической ситуации сексуального потенциала человека, что связано с древнейшими процессами формирования самой психики человеческого вида… Когда право расходовать свою сексуальную энергию доставалось самцам после острой и опасной борьбы, связанной со смертельным риском… Древний психический процесс закрепился в генетической памяти и у современного человека срабатывает в обратном направлении. А простейшая реализация полового акта – замена его словесным эквивалентом… Вот и матерятся люди в момент опасности и непосредственно после нее. И не только мужчины, женщины, кстати, – тоже…

Впрочем, это всего лишь гипотеза, прямого отношения к делу не имеющая. Я вспомнила о ней только потому, что помощник капитана теплохода «Сергей Есенин» Виктор Васильев в эту гипотезу не укладывался… Либо у него был другой, более прямой, более актуальный путь расходования стрессовой психической энергии… Например, – адресная агрессия… Вполне возможно, что это каким-то образом связано с капитаном Самойловым…

Стоп! Васильев сказал, что капитан нырнул в люк, ведущий на вторую палубу… Насколько мне известно, капитан теплохода еще не обнаружен. Мне интуиция подсказывала, что он, скорее всего, жив. Не зря же Васильев был в этом уверен…

Судя по его рассказу, капитан был личностью не слишком сильной, не слишком смелой… Впрочем, у меня недостаточно информации, чтобы делать подобные выводы… Вот если бы с ним самим поговорить. За минуту разговора с человеком можно узнать о нем столько, сколько не вы?читаешь за час из его безликого личного дела…

– Григорий Абрамович! – бросилась я к нашему командиру. – Подождите! Нам рано на берег! Нам нужно спуститься в трюм…

Не только Грег, они все трое уставились на меня удивленно.

– Зачем? – спросил наконец наш майор, искренне недоумевая. – Там будет работать новая смена… Нам отдыхать пора…

– Я не устала, Григорий Абрамович! – Я, конечно, врала, но сама искренне верила в то, что говорю. – Разрешите мне тогда одной спуститься…

Этого было достаточно, чтобы оскорбить их всех троих и разгневать нашего командира. Я, собственно говоря, но то и рассчитывала.

– Во-первых, это будет грубое нарушение техники безопасности спасательных работ. Поодиночке вести поиск в опасных для жизни местах категорически запрещено… Во-вторых, никто из нас не устал, но дисциплина есть дисциплина… Наша смена начнется через три часа, за которые мы должны полностью восстановить силы…

Заметив, что это противоречит тому, что он сказал по поводу усталости, вернее, ее отсутствия, Григорий Абрамович смутился и прервал свой командирский монолог… Я тут же этим воспользовалась, чтобы изложить свои аргументы. Не особенно убедительные, честно говоря, но у меня не было никакой уверенности, что кто-то сейчас станет искать капитана в трюме, а найти его было мне почему-то совершенно необходимо. Я просто должна была с ним поговорить, чтобы успокоиться…

– Я только что разговаривала с человеком, который сообщил, что капитан за несколько секунд до столкновения бросился вниз по внутренним лестницам и переходам. Это означает, что наружу он не вышел, поскольку ни среди раненых, ни среди умерших мы его не обнаружили. Я считаю, что направление его движения не изменилось и после столкновения. Тем более что не меньше минуты помещения, через которые он должен был бежать, оставались совершенно целыми. Думаю, что капитан бежал вниз до тех пор, пока была такая возможность… Мне ли вам, Григорий Абрамович, объяснять, насколько важна фигура капитана сейчас для государственной комиссии, устанавливающей причину катастрофы…

По тому, что наш Грег начал сосредоточенно протирать свою лысину носовым платком, размазывая по ней пятна грязи, я поняла, что он засомневался.

– Поймите, наконец, что это человек, на которого ложится вся ответственность за случившееся. Он может быть деморализован, может находиться в аффективном состоянии. Он вполне способен сейчас на неадекватные поступки. Что, если в этот момент он разбивает себе голову о какую-нибудь железяку?

Глухие удары, раздающиеся откуда-то снизу, сопровождали весь мой монолог. Конечно, ударами головы о корпус судна такого звука достичь было бы нельзя, разве только если бы голова оказалась металлической. Скорее всего, кто-то из работающей смены спасателей орудовал кувалдой, пробираясь в недоступное место. Но на Грега, похоже, эти звуки больше всего и подействовали…

– Пошли! – коротко приказал он. – В конце концов, никто не может запретить нам увеличить свою смену на лишний час…

Ни Кавээн, ни Игорек не стали возражать против такого решения. После получасовых поисков, во время которых мы облазили все машинное отделение, матросскую казарму, или как там называется их общежитие на теплоходе, остановились в некотором недоумении. Обследовали мы, дай бог, пятую часть помещений, находящихся ниже ватерлинии, а затратили на это полчаса. Если подходить к решению задачи фронтально, мы явно не успеем довести работу до конца, потому что физические силы, у меня, например, были на исходе. Да и мужчины мои выглядели далеко не бодрыми. Григорий Абрамович, по-моему, уже жалел, что ввязался в эту авантюру… Кавээн хмурился и поглядывал в сторону, пытаясь не встречаться со мной взглядом. Игорек тоже сначала помалкивал, а потом взял меня за плечо и сказал с предельной откровенностью:

– Так, Оля… Твоя была идея, ты и принимай решение. Искать нужно избирательно. Всё подряд мы за неделю не осмотрим – столько здесь разных закоулков… Ты давай-ка напрягись, спроецируй на себя все, что о нем знаешь, и попытайся представить, куда бы пошла на его месте…

Игорька послушать – прямо-таки знаток метода психомоделирования поведения. Беда только в том, что информационно-топографическая база у нас с капитаном разная. Проще говоря, одни и те же вещи на корабле мы называем по-разному. Для меня, например, корабельный колокол – он и есть колокол. А для него – рында… То же самое и с названиями помещений. Помещение, где живут матросы, это кубрик, а у меня в словаре такого слова вообще нет… Как же мы поймем друг друга, вернее, как я пойму его намерение, если не смогу объяснить, даже если и соображу что-то…

Впрочем… Стоит все же попробовать.

Я вспомнила все, что сказал мне о капитане Васильев, заставила себя мысленно повторить все его действия, учла, что он должен был хорошо представлять себе последствия столкновения теплохода с мостом, и внутри меня начала подниматься паника… Я стояла с закрытыми глазами, а ноги поневоле стали дрожать от нетерпения бежать куда-то, скрыться от… От чего? От надвигающейся опасности? Нет! Нет… Об опасности я знаю и знала раньше… Убежать! Спрятаться. Забиться в темный угол и сидеть там, сжавшись в комок, исчезнув, растворившись в темноте… Спрятаться! Вот главное чувство. От людей – от своего экипажа, от товарищей, от подчиненных, от пассажиров, которые на моих глазах становятся жертвами…

– Он хочет спрятаться от людей… – сказала я вслух. – Одиночество и темнота. Где может быть на теплоходе такое место?

– Склад! – тут же выпалил Игорек. – Где же еще? Туда неделями никто из экипажа не заглядывает, только случайно. Там самое безлюдное место на судне. И помещение темное, если свет не включать…

Склад относился к помещениям, не пострадавшим от столкновения ни в малейшей степени, он был закрыт на ключ и, наверное, еще и поэтому никому в голову не пришло искать кого-нибудь там…

Не сомневаюсь, впрочем, что как только чуть-чуть спадет первый угар спасательных работ, как только вытащат всех людей и начнется разборка завалов для контрольного поиска, часть спасателей, особенно из числа волонтеров, непременно отправится на поиски этого самого склада… Мы их обычно называем мародерами, морды им бьем, когда ловим, увольняем, но толку никакого. Искоренить это явление невозможно. Пока есть общая беда, будет и мародерство… Я знаю о чем говорю. Не найдя, к примеру, склад, подобные «спасатели» отправятся по останкам кают в поисках вещей пассажиров. А кое-кто из наиболее ловких успел наверняка обшарить карманы у всех, кого отправлял на берег, и столь же внимательно следил за чемоданами пассажиров, как и за их растерзанными телами…

Но на складе, похоже, никто еще не побывал. Может быть, тому способствовало отсутствие обычной пломбы на двери и таблички, удостоверяющей, что это именно склад. На двери был написан только номер – «54». Игорек легко вычислил, что за ним, поскольку пару раз плавал по Волге на подобных теплоходах, и в силу своей вечной любознательности облазил, конечно, все судно. Теперь ему легко было сообразить: расположение специализированных помещений на судах однотипное.

Едва мы срезали замок с двери, вернее, вырезали его аккуратным полукругом, как где-то вдалеке тесно заставленного, но довольно обширного помещения что-то загремело, зашуршало… Словно огромная крыса пробежала по складу и забилась куда-то в угол…

– Самойлов! – крикнула я в темноту. – Выходите! Не бойтесь… Вы же мужчина… Вы даже не знаете толком, что случилось там, наверху… Вы боитесь только своих мыслей об этом… А от мыслей не спрячешься даже здесь, в темноте. Вы же сами уже убедились в этом… Выходите… Не заставляйте нас искать вас и ловить, как нашкодившего мальчишку… Вы – капитан. Ваше судно еще на плаву и вы должны за него отвечать…

Нет, мне не удалось его уговорить и сам он к нам не вышел, но он не прятался, а сидел и слушал, что я говорю… Григорий Абрамович почти наткнулся на него, когда, повернувшись, выхватил лучом фонарика покато опущенные плечи и запрокинутую назад голову. Самойлов сидел у стены, прижавшись к ней затылком и закрыв глаза… Он был жив, но бледен, словно покойник…

– Здесь он! – крикнул нам Грег, и через несколько секунд Самойлов уже сидел в перекрестье четырех фонарных лучей…

Он открыл глаза и дико заозирался по сторонам. Тело его напряглось, руки задрожали. Капитан был очень сильно напуган…

– Уберите свет! – сказала я резким тоном, и сразу же три луча метнулись в стороны, а мой сполз немного вниз, не ослепляя сидящего на полу капитана.

– Вы Самойлов? – спросила я его, хотя почти не сомневалась, что это он и есть.

– Я был капитаном… – пробормотал он. – Я почему-то не умер вместе со всеми… Никого не осталось… Все умерли… А я решил остаться в живых… Я не понимаю, как я посмел… Это недоразумение… Все сложилось так неудачно… Это бесполезно…

– Успокойтесь, Самойлов, умерли не все, – перебила я его, сама недоумевая, как мог факт так и не увиденного им события так сильно подействовать на человека, что привел его психику в нерабочее состояние… – Вы же не видели еще того, что наверху произошло…

– Нет! Нет! – закричал он вдруг. – Я не хочу этого видеть! Я знаю, что там! Я не хочу… Я долго об этом думал… Я не могу этого видеть… На борту оказалось слишком много пассажиров… Я все видел уже – только что, когда сидел с закрытыми глазами…

– Когда же успели вы долго об этом думать, – машинально возразила я ему. – Вот теперь действительно придется думать долго, за всю жизнь, наверное, не передумаешь…

Вряд ли я стала бы его утешать, в конце концов, его жизни опасность больше не угрожала, самоубийство мы ему теперь совершить не дадим, а сидеть рядом и гладить его по головке – с трудом представляю, чтобы такое входило в обязанности психолога…

Я не успела до конца сформулировать свое решение в отношении найденного нами капитана, как нас всех пятерых ослепил мощный луч переносного прожектора, и в складе стало светло, как на пляже в солнечную погоду. У входа стояли пятеро автоматчиков в защитного цвета форме, а в нашу сторону направлялся Краевский. Прожектор слепил глаза и заставлял прикрывать их рукой, видно было плохо, но я не сомневалась, что это тот самый фээсбэшный полковник с плохо скрытым комплексом неполноценности…

– Почему я второй раз сегодня застаю вас за деятельностью, которая является нарушением межведомственных соглашений о компетенции силовых структур? – резко начал он опять что-то вроде лекции о правах и обязанностях, а я подумала, что, наверное, только автоматчики сдерживают сейчас нашего Кавээна…

– Вы обнаружили виновника произошедшей трагедии, – продолжал Краевский спокойно, но вдруг перешел почти на визг: – Так какого черта вы расспрашиваете его неизвестно о чем, вместо того, чтобы…

Он так же внезапно прекратил визжать и продолжал дальше опять спокойно:

– …Вместо того, чтобы передать его в руки соответствующих органов, то есть в наши руки?

– Ты знаешь, какой ты орган, полковник? – не выдержал Кавээн. – Вот-вот, тот самый, о котором ты подумал… Забирай своего дристуна и вали отсюда подобру-поздорову вместе с автоматами своими… Ты ведь здесь не на Лубянке. Там наверху – сотни три спасателей, они твои автоматы на части разберут. Вместе с тобой…

– Саша! Саша, спокойнее, пожалуйста, – убеждающе произнес Григорий Абрамович. – Полковник просто очень хочет быть генералом и иногда забывается… Ведь правда, Краевский?

Тот молчал, глядя на нас насмешливо в отблесках прожектора.

– Все, рябята! – сказал Григорий Абрамович, обращаясь к нам. – На этот раз – на берег! И без всяких там посторонних разговоров!

И первым пошел к выходу. Мы двинулись за ним. Замыкающим шагал Игорек…

…Всю дорогу до берега я не могла сообразить, что же в словах капитана так меня то ли задело, то ли насторожило?.. Ярко выраженное чувство вины? Но это нормально для такой ситуации… Что же еще? Вот, например, почти все его фразы начинались с «Я…»… Это – как?.. Да тоже, в общем-то, нормально, если учесть, что вину он полностью принимает на себя, и даже какие-то явные нарушения в работе психики у него есть… Что же еще?..

Так ничего и не сообразив, я свалилась спать, едва нас привезли на булгаковский берег в разбитые прямо на набережной палатки…

Глава третья

Майор МЧС Григорий Абрамович Воротников, наш командир и наша «мать родная», опекающая нас, в силу своих возможностей, от всевозможных неприятностей и проблем, связанных, главным образом, с начальством, сформировался как руководитель в те уже баснословные сейчас времена, когда ни одно воинское подразделение, ни один гражданский коллектив не обходился без замполитов или парторгов. В своих политических симпатиях он отнюдь не был близок к коммунистическим идеалам, скорее – наоборот, но методы работы того времени въелись в него неистребимо. Поэтому частенько он устраивал нашему маленькому коллективу какие-то непонятные мероприятия, по форме – не то политинформации, не то партсобрания – откровенные разговоры о внутренних проблемах нашей маленькой группы, о наших общих заботах. А их у нас, как и в любом коллективе, бывает немало.

Вот и теперь Грег дал нам поспать только полтора часа, а потом устроил свою «политбеседу». На повестке дня у него, собственно, стояло всего два вопроса: первый – как бы «внешнеполитический», второй – «внутриполитический».

Он собрал нас в своей палатке, которую на правах командира группы занимал один (впрочем, я тоже занимала палатку одна – на правах женщины, а Кавээн с Игорьком поселились вместе, но исключительно по собственному желанию, каждый из них мог занять отдельную палатку, уж на это-то булгаковские власти не поскупились), и я собралась еще полчасика подремать под его монотонное бормотание… Но хитрый Абрамыч преподнес нам такое сообщение, что сон мой как рукой сняло…

Оказывается, местная газета, в прежние времена называвшаяся «Булгаковская правда», а теперь получившая «сверхоригинальное» название «Булгаковские вести» (в Поволжье половина губернских газет носит название – «… вести», у нас в Тарасове, например, свои «вести» – «Тарасовские») и поменявшая прежний, по-партийному выдержанный, тон на ошалелую от избытка свободы разухабистость, разразилась сенсационной статьей по поводу катастрофы у булгаковского железнодорожного моста…

Мы втроем расположились на двух спальниках в палатке Грега и откровенно зевали, сонно поглядывая на нашего начальника, сидящего в центре палатки на стуле. В руках он держал газету и ждал, когда мы устроимся, чтобы потом никто не отвлекал его своей возней.

– Ну вот, коллеги…

Григорий Абрамович всегда называл нас коллегами на таких «политбеседах», это было у него что-то вроде ритуального обращения…

– …пришло время оглядеться и подумать, что же вокруг нас происходит… Не буду говорить много, вы сами все поймете…

Он развернул газету и показал нам первую полосу. По самому верху страницы шла надпись красными буквами – «Экстренный выпуск!» Ниже очень крупным шрифтом набран был заголовок: «Катастрофа на Волге – акт терроризма! "Внуки Разина" требуют отставки губернатора!». И снимки – общий план – ночной мост с ярко освещенным местом катастрофы, и крупным планом – длинный ряд изуродованных трупов в булгаковском городском морге…

– Едрена-матрена! – подал голос Кавээн. – Какие еще, в задницу, внуки?

– Вот это ни хрена себе заявочки! – согласился с ним Игорек.

– Читайте, Григорий Абрамович! – подала я дельное предложение.

Сон с меня, как я уже сказала, слетел моментально. С остальных «коллег» – тоже. Абрамыч удовлетворенно хмыкнул и начал читать:

– «Сегодняшним утром, через семь часов после катастрофы, в редакцию позвонил неизвестный и заявил, что народно-освободительная экстремистская подпольная группа коренных волжан "Внуки Разина" берет на себя ответственность за организацию катастрофы у железнодорожного моста. Далее была сказана следующая фраза: "Террористические акты будут продолжаться до тех пор, пока булгаковский губернатор Федор Губенко не выполнит требования прогрессивной общественности Булгаковской губернии: 1 – добровольно уйдет со своего поста; 2 – публично, принародно покается в своих преступлениях – взятках, воровстве, заказах убийств своих политических противников"…

Я взглянула на Игорька, увидела, что он слушает, раскрыв рот, и тут же поняла, что и у меня челюсть отвисла… Я толкнула Игорька локтем в бок, и он захлопнул рот, щелкнув зубами. Григорий Абрамыч посмотрел на него поверх очков, ничего не понял – и продолжил:

– «В утреннем выпуске наша газета дала лаконичное сообщение о произошедшей накануне ужасной катастрофе на Волге. Наш корреспондент разыскал очевидцев этого страшного несчастья и подробно их расспросил. Из их показаний и фактов, ставших известными редакции позднее, складывается следующая картина, разыгравшаяся напротив мирно спящей Центральной набережной Булгакова».

Абрамыч оглядел нас, проверяя, слушаем мы его или нет… Конечно, мы слушали! Еще бы! Даже если там откровенная ложь написана (газеты этим часто страдают), мы выслушаем, а уж потом – скептически хмыкнем… А вдруг – не ложь? Чем черт не шутит… Грег удостоверился, что слушать мы будем и дальше очень внимательно, и вновь углубился в газету…

– «В тот вечер у "разинских" боевиков работы оказалось много. Их командир только что получил приказ – террористический акт должен быть произведен нынешней ночью. "Теперь или никогда" – такое решение принял руководитель "Внуков Разина"…

Главный компьютер, год обрабатывающий информацию о движении поездов по булгаковскому мосту и прохождении под ним теплоходов класса «река – море», выдал уникальную комбинацию – сегодня ночью два таких события совпадут в два пятьдесят восемь утра…

Отряд боевиков должен был успеть за оставшееся до этого момента темное время суток переставить береговые знаки, чтобы направить теплоход по тому из боковых фарватеров, который определил ему сам Тимофей Степанович Разин, подлинный потомок знаменитого волжского злодея-разбойника, Степана Тимофеевича…

Береговые знаки, собственно, и не переставлялись. Заранее на нужных местах были подготовлены их дубликаты, замаскированные до поры до времени в густых волжских прибрежных зарослях орешника и ивняка. Теперь нужно было только установить их на протяжении пяти-шести фарватерных ходов перед мостом, чтобы увести теплоход с истинного фарватера. Сбить с курса…

О том, что капитан может оказаться слишком опытным и заметит изменение в расположении фарватера, Тимофей Степанович тоже позаботился. На приближающийся к месту своей гибели теплоход еще во время вечерней «зеленой стоянки» в расположенное выше по течению селенье Старая Майна была заброшена контрольная группа, которая, в случае обнаружения капитаном изменения фарватера, должна была взять управление теплоходом в свои руки и не дать ему уйти с пути, который определил для него Тимофей Степанович…

Наползающий на волжскую гладь из прибрежных болот предутренний туман накрывал действия злодеев надежной маскировочной сетью…

Близился час катастрофы. «Час возмездия», как назвал его считающий себя борцом за историческую справедливость Тимофей Степанович Разин. «Час кровавой мести» выжившего из ума политического маньяка, не сумевшего удовлетворить свои амбиции, как назовем его все мы, свидетели ужасной катастрофы, родственники и друзья погибших и раненых во время нее людей…»

– Ну, дальше тут какой-то бред о благодеяниях, которые совершил для Булгаковской губернии Федор Губенко за год своего губернаторства… – Григорий Абрамович сложил газету и посмотрел на нас внимательно – проверял, совпадает ли наша реакция на то, что мы услышали, с его отношением к прочитанному.

У нашего майора есть особый пунктик – он считает совершенно необходимым абсолютное единомыслие по принципиально важным вопросам. Например – по отношению к смерти человека. Смерть – это всегда трагедия. Так считает наш командир, как и мы все. Наверное, это одна из причин, по которой мы оказались в спасателях…

Столь же серьезное отношение у него и к своей работе. Он занимается очень серьезным делом – спасает людей, помогает им сохранить жизнь. И все мы разделяем это его отношение…

Я хорошо поняла, зачем он прочитал нам эту странную статью… Слишком отдает от нее какой-то опереттой, фарсом каким-то… Григорий Абрамович категорически против своего участия в фарсе. И если мы сейчас примем решение, что все написанное в статье – правда, через два часа мы уже будем на пути в Тарасов. Даже если это станет грозить ему разжалованием и увольнением из рядов спасателей МЧС. Поэтому и смотрел он на нас так внимательно… Он мог работать только с единомышленниками.

Первым нарушил молчание Кавээн. Это было традицией, отражающей разность наших трех темпераментов, или нашей психической организации. Александр Васильевич Маслюков – самый опытный среди нас после командира, мыслит прямо, но поверхностно, не анализируя внутренней связи фактов, а просто оценивая их по внешнему ряду – правдоподобны или нет? Именно поэтому его легче всего обмануть… И, наверное, поэтому женщины около него не задерживаются… Женщина всегда ищет глубины и внутренней связи…

– Ну нет, – сказал он, – за пару часов поменять фарватер – это фантастика. Я как-то у нас в Тарасове пил с одним дружбаном у такого берегового знака. Там без крана не обойтись… Махина такая из полосатых досок на металлическом основании…

Кавээн вроде бы и возражал против только что услышанной версии, но в голосе его слышалось какое-то сомнение. Поэтому Григорий Абрамович повернулся всем корпусом к Игорьку, давая понять Кавээну, что с его позицией он разобрался и она ему не очень понравилась. Кавээн задумчиво выпятил нижнюю губу, замолчал и уставился в угол палатки. Это означало, что он пытается найти еще какое-то несоответствие в газетном рассказе.

– Первое, – уверенно заявил Игорек, – и главное. Все это чушь. Бред сивой редакционной кобылы… Взять хотя бы этого Тимофея Степановича Разина – явно вымышленная фигура…

– Поставь любое другое имя, – перебил его майор и вновь внимательно на него уставился.

Игорек слегка смутился, но продолжал столь же уверенно:

– Согласен, это-то как раз может быть и псевдоним, рассчитанный на возрождение народного самосознания… Но тут же есть и явные логические несуразицы… Например, эта компьютерная координация графиков прохождения поездов и судов. С точки зрения логистики – абсолютно невозможная задача…

Наш Абрамыч не страдал комплексом неполноценности, поэтому всегда сразу же спрашивал о том, что он не знает, без малейшего смущения.

– Так, – снова перебил он Игорька, – сначала объясни, что такое логистика, потом – аргументируй, почему это невозможно…

– Логистика – это близко к логике, но связано с транспортом. – Игорек объяснял без малейшего превосходства над Грегом, наоборот – сам был смущен оттого, что знает больше своего командира. Умел-таки наш Грег поставить себя в группе. – Это организация и расчет транспортных потоков. Поиск, так сказать, наиболее оптимального варианта… А невозможно потому, что на речном транспорте нет такого точного графика прохождения контрольных точек. Не говоря уже о том, что и на железной дороге такой график никогда не соблюдается. В результате у нас возникает система из двух неизвестных со случайными коэффициентами, имеющая бесконечное множество решений…

– Мудрено, но неубедительно… – вновь перебил его Абрамыч. – И знаешь почему? Потому что из бесконечного множества твоих решений на деле осуществилось самое невозможное – они-таки встретились… Теплоход с поездом… И поуродовали друг друга.

Игорек прикусил губу, но Григорий Абрамыч все еще смотрел на него, давая еще один шанс. Он знал, что потенциал у Игорька достаточно большой, и хотел использовать его полностью.

– Ну хорошо… – уже менее уверенно сказал Игорек, – а реально ли вообще существование довольно мощной боевой организации с каким-то дурацким названием? Провинциальной? С узкопровинциальными целями? Реально ли использование терроризма в разрешении вопросов провинциальной политики? Ведь этого нет фактически в столь развитой форме даже на федеральном уровне? По-моему, никаких «Внуков Разина» не существует. Обычная газетная утка… Чтобы тираж повысить… Кустарная, в принципе, работа…

Ясно было, что Игорек выдохся, но Григория Абрамовича не убедил. Грег полез в карман своего спецкомбинезона и достал еще одну газету. Развернул ее и показал Игорьку, а потом нам с Кавээном. Это оказался свежий, сегодняшний номер «Известий». Статья из «Булгаковских вестей» оказалась перепечатанной там, правда, с сокращениями и комментариями… Что-то там насчет национально-освободительных движений в Среднем Поволжье, о пробуждении национального самосознания в поволжских автономных республиках и усилении, в связи с этим, лево-экстремистских настроений… Больше я ничего уцепить из текста не успела, но и этого было достаточно для того, чтобы понять – многие поверили в такую версию, уточнили ее и нашли для ее обоснования новые аргументы. И это уже не провинциальная стряпня левой ногой, а высококвалифицированная работа столичных «акул пера», сточивших себе зубы на подобных делах…

Григорий Абрамович повернулся ко мне в последней надежде, что хоть я сумею развенчать эту террористическую сказку…

А я решила вообще не говорить о том, что услышала. Зачем опровергать чужую искусственно сконструированную версию, когда гораздо проще начать анализировать факты, которые известны тебе достоверно… Факты сами разрушат эту явно ложную версию…

– У меня есть несколько принципиально важных наблюдений, которым я не нахожу пока объяснения, – начала я и заметила в глазах у Абрамыча некоторое недоумение, он пока еще не понял методики моего ответа на свой вопрос. – Первое: странное внимание полковника ФСБ Краевского к работе нашей группы. Оно может быть связано с его личными социально-психологическими проблемами, с давно укоренившейся неприязнью к конкурентной силовой структуре, то есть МЧС, с какими-то неизвестными мне личными счетами с ним у командира нашей группы…

Григорий Абрамович в этот момент задумчиво покачал головой.

– Наконец, – продолжала я, – и это объяснение мне кажется наиболее правдоподобным, с повышенным вниманием ФСБ к тем людям, с которыми мы входили в контакт. Я имею в виду помощника капитана Васильева и самого капитана судна – Самойлова…

Я сделала очень короткую паузу, но Григорий Абрамович ничего не сказал. Ни за, ни против. Ждал продолжения. Я продолжила.

– Второе наблюдение, требующее объяснения… Странное поведение капитана судна во время катастрофы, известное нам со слов его помощника, и не менее странное – после аварии, до того момента, как его отобрал у нас Краевский. Можно, конечно, объяснить его патологической трусостью капитана, но я глубоко сомневаюсь, что такой человек мог долгое время работать капитаном. Судя по реакции Васильева, поведение капитана во время столкновения с мостом его поразило. Если люди долго работают вместе, скрыть свою трусость один от другого не сможет… Не помню, по каким именно фразам, но у меня сложилась стойкая уверенность, что работают вместе они достаточно долго… Вспомните, наконец, что он говорил, когда мы его обнаружили… Да, это был страх. Но не страх смерти… Скорее – наоборот. Страх перед жизнью… Перед людьми. Он явно боялся выйти наверх и посмотреть на то, что осталось от его теплохода и что стало с несколькими сотнями его пассажиров… Поведение до и после аварии странным образом согласуется с пассивностью в момент аварии, с бездействием. Помощник говорил, что пытался что-то делать… Кстати! Он сказал, что можно было избежать аварии непосредственно перед самым столкновением – стоило только развернуть теплоход боком к мосту. Не мог капитан не сообразить столь простой вещи. Но он стоял и только смотрел, когда помощник пытался действовать… Первая реакция человека на опасность – всегда моторная, именно такая, какая и была у помощника. Психофизиологический псевдопаралич наступает лишь в следующей фазе реакции человека на событие. И связан он с оценкой последствий события и невозможностью избежать этих последствий…

Я вновь посмотрела на Абрамыча. Он, как мне показалось, очень заинтересовался моим «докладом» и слушал с напряженным вниманием.

– Вывод, который я просто вынуждена сделать из фрагментарного, но достаточного психологического материала, вполне однозначен: тип психической реакции капитана свидетельствует о том, что он знал о предстоящей аварии. Именно поэтому фаза моторной реакции у него уже прошла и наступил период психоэнергетического коллапса. Другими словами – невозможности совершать активные действия… В народе говорят – «руки поднять не могу»…

Грег полез за своим платочком, чтобы вытереть неожиданно вспотевшую лысину, Кавээн смотрел на меня с недоверчивым удивлением, а Игорек с явным обожанием. Я решила сделать и следующий шаг в своем анализе…

– Но самое интересное в этой его реакции – причина, по которой он не мог предотвратить последствия, которые хорошо представлял себе задолго до приближения к мосту. Он столько о них думал, что пережил их заранее, в своем воображении. А из трюма выходить не хотел, чтобы не убеждаться в том, что фантазия его не обманула, чтобы не получать подтверждения своему кошмару… Но причина его бездействия для нас неизвестна, никакой информации по этому вопросу нет, следовательно, нет возможности и строить достоверные предположения… Дальше начинается необъективная область чистой фантазии…

– Да-а-а! – протянул Григорий Абрамович с неопределенной интонацией.

– Возвращаясь к газетной статье, вынуждена констатировать явное несоответствие поведения реального человека изложенным в ней фактам. Зачем нужно было посылать на судно спецгруппу для подстраховки незапланированных действий капитана? Если он сам знал о предстоящей аварии? Абсолютно бессмысленное действие. И еще… Скажите на милость, зачем было нужно столькими трудами и титаническими усилиями возводить новые береговые знаки? Только для того, чтобы направить теплоход не по главному фарватеру, а по боковому? Это сделал сам капитан. Я в этом уверена. А многочисленные боевики-«внучата» остаются в этом случае без работы… Что остается в рассказе? Одно название гипотетической организации – «Внуки Разина» и мифическая фигура ее руководителя – Тимофея Степановича Разина… То есть практически – ничего. Даже если они и существуют в реальности, что я готова, в принципе, предположить, тем не менее уверена на сто процентов, что к катастрофе они не имеют абсолютно никакого отношения…

Заметив, что Грег собирается что-то сказать, я поторопилась его предупредить:

– Простите, Григорий Абрамович, я еще не закончила… Из совсем уже случайных наблюдений у меня сложилось странное впечатление, что на аварию собралось, во-первых, слишком много зрителей, – не помню кто, но кто-то сказал, что накануне катастрофы проходил праздник рыболова и после него в районе моста был разрешен ночной лов без ограничений улова… Это, между прочим, – грубое нарушение правил рыбоохраны, за которое людей штрафуют и даже лодки конфискуют в крайних случаях. А тут кто-то берет на себя ответственность за массовое нарушение Закона об охране природы. В результате в районе катастрофы находилось около полусотни рыбацких лодок – «казанок» и «прогрессов». Странный факт для совпадения… Еще одно совпадение – на обоих берегах совсем недавно открыты новые подстанции «Скорой помощи». Можно еще понять, что такая станция вполне могла быть открыта на булгаковской стороне. Но зачем она нужна на практически голом противоположном берегу? Кого она должна была обслуживать? Два десятка рыбаков и пару сотен дачников? Да ее персонал помер бы от скуки, если бы не эта катастрофа… Я не могу проанализировать эти факты, поскольку к психологии они имеют, мягко выражаясь, отдаленное отношение, а для чисто дедуктивного анализа не хватает информации…

– Ну уж позвольте и мне сказать, капитан Николаева, – сказал Грег, и я даже засмущалась от такого обращения. У Грега обращение по званию и фамилии было проявлением его искреннего уважения к собеседнику.

– Я тоже не все сказал… Но теперь не знаю, как относиться к той информации, что у меня есть. Может быть, вместе решим?.. Дело-то в том, что получил я сегодня нагоняй от руководителя спасательных работ…

Мы сразу присмирели… Руководитель спасательных работ на катастрофе такого масштаба – должность генеральская. Начальство для Грега – немаленькое. Дело, значит, серьезное… За что нагоняй, никто из нас не спросил. Раз начал – сам скажет.

– И знаете, за что нагоняй? До этого нашего разговора я думал – справедливый разнос, расстраивался даже, а после Олиных рассуждений и выводов не знаю, что и думать… Генерал Кольцов поставил меня «на ковер» и минут пять распекал за то, что наша группа лезет не в свое дело, проявляет излишнюю активность в делах, прямо не связанных со своей задачей. Я голову сломал, думая о том, что же мы такое нарушили, какую-такую субординацию. Пока шел сюда, решил, что это Краевский накапал. Разозлился даже… А сейчас что-то засомневался… Видно, что-то Оля зацепила настоящее… Но тем не менее… Тем не менее – мы должны, наверное, сделать вывод: генерал Кольцов имел в виду Ольгины разговоры с помощником капитана и самим капитаном.

Григорий Абрамович помолчал, обвел нас взглядом и спросил:

– Как будем относиться к такому контролю со стороны начальства? Как реагировать на критику будем? Вопрос, между прочим, серьезный… От его решения многое зависит. Можно сказать – работа наша зависит. И не только здесь – работа вообще. А я на пенсию пока не хочу… Рановато мне на пенсию…

– Да и я увольняться из рядов не собирался, едрена-матрена, – заявил Кавээн. – Но мне совсем не нравится, когда мне указывают, что можно делать, что нельзя… У нас каждый салага знает – спасатель всегда принимает решение сам, в зависимости от обстановки… Если Кольцов об этом забыл – это его проблема, а не моя… Я так работать не умею: туда не лезь, этого не спасай, здесь не стой, туда не ходи…

– Абрамович! И вы, леди и джентльмен! – с пафосом начал Игорек. – У нас есть вещи, которые мы чтим свято. Не рассуждая… В данном случае я говорю о Кодексе Первых Спасателей… Оттого, что он не напечатан в типографии и не вывешен на стене, он не становится для нас менее значимым, скорее – наоборот. И будь ты хоть двадцать раз генерал, изменить этот неписаный свод законов тебе все равно не удастся… Я с Александром Васильевичем полностью согласен… «Начальство отдает приказы, а умираешь ты. Не позволяй ему думать вместо себя». – Я не считаю этот принцип устаревшим, да и в реформаторы не рвусь. Он мне нравится, и если генерал Кольцов считает, что вправе запретить мне думать во время спасательных работ, то ему стоит перейти из спасателей в бульдозеристы или крановщики. Бульдозер вряд ли проявит раздражающую его самостоятельность и… Как это, Абрамыч, он тебе сказал? «Излишнюю активность в делах, прямо не связанных со своей задачей…» Я считаю, Абрамыч, – нужно плюнуть и растереть. Официально он на тебя никакого взыскания наложить не сможет. Если бы это меня одного касалось – даже и сомневаться не стал бы! На спасательных работах я вправе принимать решение абсолютно самостоятельно, в зависимости только от оперативной обстановки. А обстановку на месте работы никто лучше меня знать не может… Ни один из генералов.

– Ладно, Игорь, успокойся, я твою позицию понял, – остановил его Грег, сообразив, что тот уже пошел «кругами».

Осталось только мне высказаться.

– В целом я согласна с мнением, которое сейчас было изложено, – сказала я. – Могу добавить о себе лично. Я не из тех упрямых натур, которые с тем большим интересом делают то, что им запрещают. Это детство. Но не думать теперь о причинах катастрофы просто не смогу. И не предпринимать шаги для получения информации, с этим связанной. Если это не нравится какому-то генералу Кольцову, пусть объяснит это мне сам. Мы не в ФСБ служим, чтобы пытаться давить на меня через моего начальника. Я не нарушила ни одного параграфа утвержденного приказом министра Устава спасательной службы, ни одного из неписаных принципов Кодекса Первых Спасателей. И мне очень не нравится, что я второй раз за несколько часов слышу фактически одно и то же от столь разных людей – нашего генерала и полковника ФСБ Краевского. Тот тоже отчитывал меня…

Я тут же споткнулась и решила поправиться:

– …нас, то есть, за то, что лезем не в свои дела… Меня, например, очень теперь интересует вопрос – почему, собственно, нам нельзя двигаться в эту сторону… Значит, кормить людей всяким газетным бредом о «внуках»-террористах – можно, а о настоящих причинах катастрофы – думать нельзя!

Тон у меня, надо сказать, был решительный.

– Нет, Григорий Абрамович! Я думать буду, и с людьми разговаривать стану. Во-первых – я так устроена, а во-вторых, это моя профессия, это мое дело, я словами работаю столько же, сколько и руками… Предупреждаю заранее: следующее, что я сделаю, – узнаю в штабе спасательных работ, сколько пассажиров было в этом злополучном рейсе на «Сергее Есенине». Не думаю, чтобы это оказалась столь уж секретная информация.

– Зачем? – спросил Абрамыч, но я поняла по его интонации – спросил не для того, чтобы оценить, стоит ли мне это разрешить, а самому интересно стало.

– Капитан Самойлов, насколько я помню, – ответила я, – сказал какую-то непонятную фразу: «Пассажиров на теплоходе было слишком много»… Или что-то в этом роде… Я не могу ее никак интерпретировать, потому что мне не хватает информации. Я не могу исключить формально-логическое ее истолкование, поскольку не знаю – сколько же на самом деле было пассажиров в ту ночь на судне, сильно ли оно было перегружено, как утверждает капитан, могло ли это ухудшить его ходовые качества и затруднить управление им… Мне нужно это знать.

Григорий Абрамович встал и поднял обе ладони, как рефери на ринге, останавливающий боксеров. Хотя мы в драку и не лезли.

– Все, коллеги. Закончили. Мне настроение группы ясно. Пора работать…

– Добавлю все же, – продолжил он, сделав секундную паузу, – что я это настроение разделяю… Мы не подменяем собой следственные органы, как это утверждает полковник ФСБ Краевский, с которым, кстати, у меня нет никаких старых счетов, хоть знаем мы друг друга достаточно давно, наверное, с Чернобыля… Мы не превышаем свою компетенцию, как это утверждает генерал Кольцов. По крайней мере, пока не превышали… Не думаю, что можно счесть таким превышением и Олин интерес к числу пассажиров на теплоходе. Это информация открытая…

Он осмотрел нас, как полководец перед сражением, и объявил:

– Через три минуты – в полной боевой готовности собираемся у катера. Задача на смену – окончательное обследование корпуса судна на предмет установления погибших. Задание ответственное. Через восемь часов теплоход будут снимать с вынужденной стоянки и отбуксируют на местный судоремонтный завод, где корпус будет разрезан на части. Не буду напоминать, что обследование должно вестись с максимальной тщательностью. Если останутся малейшие сомнения, что на судне есть хотя бы еще одно тело погибшего человека, график работ будет сорван и обследование – повторено. А вот это уже станет свидетельствовать о нашем с вами непрофессионализме… Всё. Жду всех на берегу.

Когда вы выбирались из палатки, Абрамыч взял меня за руку и сказал вполголоса:

– Если ты задержишься на некоторое время на берегу, я не обращу на это особого внимания… Штаб спасательных работ знаешь где?..

…Конечно же, я воспользовалась намеком своего командира и задержалась на берегу, когда наша группа отправилась на теплоход. Приказать мне продолжить сбор информации о причине катастрофы он не мог, но и запрещать не хотел. Поэтому предоставил самостоятельность в решении. Что ж, спасибо. Большего и не нужно.

Однако в планы мои входило не только добыть информацию о числе пассажиров. Самостоятельность я привыкла толковать в расширительном смысле, иначе какая же это самостоятельность? Бегать вдоль запрещающего проход барьера и испытывать от этого удовольствие я не люблю и не могу. Прежде всего, не понимаю, почему мне нельзя интересоваться, как погибли люди, тела которых я совсем недавно вытаскивала с искореженного теплохода. Почему я должна остановиться, если моя мысль и интуиция настаивают на том, что должна шагнуть дальше? Только из-за нежелания генерала Кольцова допустить меня к этой информации? А собственно, почему? Терпеть не могу монополий…

Штаб спасательных работ располагался в середине Центральной набережной, в здании шестнадцатиэтажной гостиницы, носящей «сверхоригинальное» для волжского города название «Волна». Шестнадцати этажей, пожалуй, и маловато было для множества начальствующего люда, слетевшегося на место катастрофы. Чем больший пост занимает человек, тем большая свита его сопровождает: разные там секретари, референты, помощники, заместители, охранники и т. д. Посмотришь иной раз на эту кучу людей, вьющихся вокруг одного начальника, и думаешь: «До чего несамостоятельный народ эти большие чины – шагу не могут сделать без референта или помощника. Интересно – везде сложилось так? Или это какая-то особая специфика истинно русского национально-бюрократического характера?..»

Я не стала появляться в штабе в форме спасателя, справедливо полагая, что три минуты на то, чтобы потом переодеться в своей палатке, у меня найдутся… А в обычной одежде затеряться среди множества дамочек и молодых людей было очень просто. Я могла представиться, например, родственницей кого-то из пассажиров, но это не помогло бы мне решить свою главную проблему – я хотела попытаться проникнуть туда, где содержали капитана Самойлова, которого допрашивали сейчас члены государственной комиссии. Работала комиссия здесь же, в гостинице, занимая три верхних этажа. Как мне осуществить свое намерение, представляла с трудом, я же не частный сыщик, в конце концов, отработанных приемов для таких ситуаций у меня нет, но надеялась на удачу и свою способность к импровизации.

Как ни странно, мне удалось практически беспрепятственно проникнуть на пятнадцатый этаж, на котором и содержался, по моим расчетам, капитан «Сергея Есенина». На шестнадцатом заседала сама комиссия, а на четырнадцатом наверняка располагались всевозможные пресс-секретари и референты. Они всегда занимают позиции на краю зоны ограниченного доступа, поскольку общаются с прессой, а кто же пустит журналистов хотя бы на один шаг дальше, чем это разрешено начальством?

Хорошо зная отношение охраны к журналистам, я и не пыталась выдавать себя за корреспондента какой бы то ни было газеты. Будь ты хоть из «Морнинг стар», хоть из «Плейбоя» – это не поможет тебе продвинуться на шаг дальше корреспондента каких-нибудь «Урюпинских ведомостей». Мне помогли сам генерал Кольцов, моя профессия и инерция психической реакции, свойственная каждому человеку.

Я опробовала свой метод на первом же охраннике, который преградил мне путь в лифт, работающий только на три последних этажа. Четко, как того и требует устав, я отбарабанила ему:

– Секретарь-референт генерала Кольцова капитан МЧС Николаева. Отдел экстремальной психологии. Секция оперативных экспертиз.

И сунула ему в лицо свое развернутое удостоверение. Поближе к глазам, чтобы не смог внимательно прочитать. В удостоверении было подтверждение двум фактам, которые я только что о себе сообщила: там было указано, что я действительно капитан МЧС и в самом деле – экстремальный психолог второй категории. А доставать список генеральской свиты и искать в нем, внесена ли фамилия Николаевой в число лиц, которым разрешен беспрепятственный допуск на три верхних этажа, охранник то ли постеснялся, то ли счел излишней формальностью. К чему, собственно, я его и подбивала. Или – «что и требовалось подсказать», как любит выражаться наш Игорек. Я так и не поняла, какая структура выставила свою охрану на этаже, но это не имело существенной разницы – фамилия генерала Кольцова звучала магически и для МЧС, и для ФСБ. Может быть, дело в том, что на его уровне эти две силовые структуры взаимодействовали очень тесно? Но охрана пропускала психолога-референта генерала Кольцова практически беспрепятственно.

Споткнулась я уже у самых дверей комнаты, где находился капитан Самойлов. Вычислить ее оказалось не так уж и сложно. Очередной охранник, проверив мое удостоверение, на мой полувопрос-полуутверждение: «Капитан Самойлов?», произнесенное мной очень неопределенным тоном, машинально указал на необходимую мне дверь.

Около нее стоял не один, не два, как обычно, а шестеро охранников… Я сразу поняла, что что-то здесь не так… Не могут несчастного капитана охранять шесть человек. Они же толпятся у двери и только мешают друг другу. И тем не менее – толпились и мешали.

Все они были в защитной, камуфляжной форме. Один преградил мне дорогу. Посмотрев мое удостоверение, он несколько растерялся и оглянулся на других. Подошел еще один, с совершенно бандитской внешностью, и, даже не глядя на мой документ, заявил категорически:

– Нельзя!

– Почему? – спокойно поинтересовалась я и добавила на всякий случай: – Экспертная психологическая служба генерала Кольцова…

Охранник посмотрел на меня насмешливо и нагло. Давно заметила, что чем сильнее и примитивнее по психической организации мужчина, тем с большим удовольствием он хамит женщинам. Не такой уж это и банальный факт, между прочим. Дело в том, что примитивная психика такого мужчины бессознательно воспринимает сложную женскую психическую организацию как опасность для себя. И сразу же кидается в драку. Защититься хочет от непонятной и еще более пугающей опасности…

– Слушай, телка! – Глазами он меня уже раздел, оценил, как я поняла, достаточно высоко и сейчас сожалел только о том, что нельзя то же самое повторить руками. – Ты в сортир хоть раз ломилась, когда там на толчке уже кто-нибудь сидит? Тебе что тогда отвечали? «Занято»? Так вот, сообщаю: занято!

Я уже поняла, что четверо из шестерых наверняка не принадлежат ни силам МЧС, ни ФСБ… Слишком на бандитов похожи – тем, как держатся, как сутулятся и смотрят – нагло и вызывающе… Но кто же они?

– И кто же там…

Я кивнула в сторону двери.

– …на толчке?

«Бандит»-охранник хохотнул. Он уже хотел развивать свой, как ему показалось, успех, но тут вмешался один из «наших» охранников. Он неприязненно покосился на того, кто мне хамил, и сказал спокойно:

– Губернатор здешний… Вот кто псих-то… Слышишь, как орет?

Я и без того уже напряженно прислушивалась к крикам, доносящимся из-за двери, озабоченная только одним: чтобы никто не понял, что эти-то самые крики меня и интересуют чрезвычайно…

Кричал он, к сожалению, не слишком громко, как-то сдавленно, и слов было не разобрать, только интонацию – возмущенно-обвиняющую, презрительную… Но много ли информации в интонации?

Увлеченная подслушиванием и, одновременно, – маскировкой этого, я не заметила, как один из охранников отлучился и вернулся уже не один, а с молодым и развязным хлыщом, который сразу же направился ко мне и потребовал документы. Я напряглась. Если меня сейчас разоблачат – выйдет большой скандал. Ведь именно сейчас я и занимаюсь тем, за что получил нагоняй наш командир. Но к кавалерийским наездам я всегда заранее готова. Что-то не похож он на того, кто старше меня по званию… Тогда у меня есть возможность не показывать ему свои документы…

– А вы-то, собственно, кто такой? – спросила я и чуть не рассмеялась, сообразив, что мы с ним сейчас похожи на Шуру Балаганова с Паниковским… – Мужчины обычно представляются первыми…

– Ну хорошо… – буркнул он и с откровенным высокомерием и чувством превосходства сунул мне под нос удостоверение.

«Морозов Эдуард… – цепляла я глазами обрывки слов, зная, что больше секунды он мне свой документ демонстрировать не будет. – Федеративная… безопасности. Лаборатория психопатологии».

У меня отлегло от сердца. У него даже звание не указано. Значит – гражданский. Такой же эксперт, каким и я себя выставляю, только из другой структуры. Значит, скушает мою легенду, тут сейчас такая неразбериха… А может быть, даже и поможет к капитану проникнуть. Коллега все-таки, хоть и из параллельной структуры…

Но я ошиблась в своих предположениях. Этот самый Морозов воспылал ко мне прямо-таки немотивированной неприязнью. Едва он услышал от меня, что я тоже психолог и мне необходимо увидеть капитана Самойлова, чтобы сделать заключение для своей службы (я специально не уточняла – какое заключение, для какой службы – это он и сам додумает, главное, чтобы правдоподобно и уверенно прозвучало), как его словно подменили. Из настороженного и подозрительно высокомерного он сразу же превратился в насмешливого и снисходительного мэтра, объясняющегося с молодой глупой дурочкой. И начал просто кривляться.

– Заключе-е-ение! – протянул он издевательски. – Это ты, девочка, опоздала. Заключения теперь я буду давать. Для того и вызвали из Москвы. Так и передай своему начальству. Заключение – это к Морозову. И по поводу Самойлова, и по поводу Васильева. Все – к Морозову. Он, мол, очень большой специалист по заключениям… А тебе, крошка, делать тут нечего. Ты теперь – без работы… Раньше надо было, пока я здесь не появился.

Он откровенно издевался и ерничал. Охрана помалкивала, только тот, что меня отшил своими «туалетными» шуточками, смотрел на меня откровенным взглядом голодного самца. А Морозов, кажется, получал наслаждение от собственного, как он полагал, остроумия…

– Ты что, глупышка, и в самом деле хотела к Самойлову на прием попасть? Он же знаменитым теперь стал. И его помощник – тоже. Это же теперь люди слишком популярные, чтобы с каждой смазливой девчонкой общаться. С ними теперь только министры разговаривают… Сам губернатор еле прорвался, как видишь… Слышишь, кстати, как орет? Серьезный человек, судя по голосу…

Слышала ли я! Да я только из-за этих криков, которые вдруг резко усилились (может быть, дверь слегка приоткрылась, или губернатор контроль над собой потерял?), и терпела болтовню наглого москвича. Он думал, что я его слушаю. А я слушала, как кричит на капитана Самойлова булгаковский губернатор…

– Но почему это случилось в тот момент, когда по мосту шел поезд? Как ты посмел! Ты! Идиот!.. Самоубийца!.. Ты сам все решил…

Эта тирада донеслась до меня слишком отчетливо, чтобы можно было сомневаться в смысле услышанного. Хотя истинный смысл этих фраз от меня и ускользал, слова запечатлелись в памяти четко…

Дверь неожиданно распахнулась, и из комнаты хозяйской походкой вышел высокий и плотный человек с кудрявой густой шевелюрой, разгневанным взглядом зацепил меня с болтуном-москвичем и, не заметив нас, словно каких-то букашек под ногами, как танк, двинулся к выходу с этажа. Четыре охранника, сворой дворняжек, засеменили за ним по коридору…

Я уже хотела было повторить свою попытку проникнуть к Самойлову, но в конце коридора показался полковник Краевский. Встреча с ним никак не входила в мои планы. Я быстренько повернулась лицом к Морозову и кокетливо ему улыбнулась…

– Ни разу не встречалась ни с одним из московских психологов…

В слово «встречалась» я намеренно вложила интонационную двусмысленность. Он даже глаза на меня вытаращил. А я, напирая на него грудью, словно мадам Грицацуева на Бендера, затолкала его в соседнюю комнату, из которой он недавно вышел, и сказала очередную двусмысленность грудным, волнующим мужчин голосом:

– Надеюсь, у вас не слишком много работы с этими вашими популярными подопечными. Вы найдете сегодня вечером пару часов, чтобы поделиться со мной опытом – как делать заключения?

Самый умный мужчина часто становится полным дураком, когда женщина сама идет ему в руки… А Морозов к тому же оказался не слишком умен… Он смотрел теперь на меня, как кот на жирную мышь.

– У-ух, крошка, – томно прошептал он мне, – ты мне нравишься все больше… Я научу тебя и заключениям, и соприкосновениям, и проникновениям…

Его длинные руки с потными ладонями слишком свободно начали себя чувствовать и оказались на моей талии с явным намерением переползти на грудь… Пожалуй, достаточно. Краевский не будет долго торчать в коридоре… А Морозову в наказание устроим «динамо»…

Я отстранилась от него и, уже приоткрыв дверь, ляпнула наобум – поскольку совершенно не знала города, я, кроме набережной, ничего в Булгакове не видела. Ну что ж, пусть поторчит на набережной…

– Сегодня в девять. На Центральной набережной. У тридцать девятого фонаря, считая от моста… Не опаздывайте, Морозов…

И выскользнула в коридор.

Уйти из гостиницы не составило никаких проблем, на выходе никто никаких документов не проверял. Но перед тем как уйти, я зашла в диспетчерскую спасательных работ на втором этаже и за пару минут выяснила, что на борту теплохода в последнем совершенном им переходе было всего двести пятьдесят восемь человек. То есть пассажирская вместимость была использована всего на семьдесят процентов… Разве может это называться – «слишком много пассажиров»? Слишком много для чего?

Так и не найдя ответа на этот вопрос, я представилась симпатичной молоденькой девушке-консультантке из числа волонтеров МЧС журналисткой и попросила ксерокопию списка пассажиров, которую и получила буквально через пару минут… Стоило только аргументировать свою просьбу тем, что моя газета собирается якобы опубликовать этот список, чтобы облегчить усилия родственников раненых и погибших, разыскивающих своих родных…

Сама не пойму, как это случилось, но я пропустила свою рабочую смену на теплоходе. Абрамыч, наверное, с ума там сошел, волнуясь за меня… Хотя… Не девочка же я, в конце концов… Раз не приехала на теплоход, значит, произошло что-то достаточно важное…

Хотя на самом деле ничего фактически не произошло… Просто, когда я уже переодевалась, меня что-то дернуло включить телевизор, стоявший у меня в палатке. Игорек раздобыл у какого-то прапорщика-интенданта два телевизора, один мне отдал, а второй себе с Кавээном в палатку поставил. Плохонький такой телевизор, черно-белый, с маленьким экраном, с ломанной-переломанной антенной. Каналы переключать – только плоскогубцами, которые Игорек мне доставил в комплекте с телевизором…

Не знаю, чего я хотела, когда включала этот допотопный аппарат, может быть просто минуты три музыку послушать, пока переодевалась, но передавали в это время «Вести» на РТР и, естественно, не обошлось без информации о булгаковской катастрофе. Но информация была такая, что я как была в наполовину надетом комбинезоне, так и села на раскладушку перед телевизором… Симпатичная ведущая (никогда, кстати, не запоминаю их имен) сообщила, глядя мне прямо в глаза пристальным честным взглядом:

«Представитель компетентных органов, не захотевший, чтобы не только его имя, но и название организации, которую он представляет, фигурировали в эфире, сообщил нашей программе, что в погоне за сенсацией редакции некоторых столичных изданий стали жертвами дезинформации. Вслед за "Булгаковскими вестями" многие газеты сообщили о существовании так называемой народно-освободительной экстремистской подпольной группы коренных волжан "Внуки Разина", которая якобы взяла на себя ответственность за организацию катастрофы у железнодорожного моста через Куйбышевское водохранилище на Волге в районе города Булгакова.

Компетентный орган, который посетил наш корреспондент, заявляет, что «Внуки Разина» – это название краеведческого кружка в расположенном ниже по течению Волги городе-спутнике губернского центра – Новобулгаковске. Никаких боевиков среди новобулгаковских краеведов нет. В кружке состоят трое учителей пенсионного возраста и два десятка школьников, учащихся третьих-восьмых классов новобулгаковских школ. По свидетельству учителей и ребят, в редакцию газеты «Булгаковские вести» никто из них не звонил и никакого заявления по поводу катастрофы не делал… Злобные террористы, которым каждая из газет, опубликовавших сообщение о них, придумала собственную легенду и намерения – вплоть до геополитических…

Можно было бы счесть провинциальных журналистов, а вслед за ними и их столичных коллег, жертвами циничного розыгрыша и собственной доверчивости. Но их доверчивость, если, конечно, это доверчивость, а не удачно разыгранная политическая интрига, которую с большой выгодой для себя использовал губернатор Булгаковской области Федор Губенко. В заявлении мифических террористов его имя связывалось с причиной катастрофы. Воспользовавшись этим, губернатор проводит сейчас нечто вроде серии митингов в свою поддержку, громя своих мифических противников-террористов, обвиняя их в цинизме и преступлении против человечества. Сам при этом зарабатывает политические очки.

Что же касается истинной причины катастрофы, то она еще не установлена. Государственная комиссия продолжает свою работу, выслушивая показания капитана теплохода «Сергей Есенин» и его помощника…»

Еще не дослушав до конца, я принялась снимать так и не надетый до конца комбинезон и вновь натягивать мое гражданское платье, делающее меня легкомысленной, по крайней мере на первый взгляд, и провоцирующее мужчин на знакомства.

Не пойду же я искать Ефима в спецкомбинезоне… Он же не на мосту будет торчать и не на останках теплохода, а сейчас непременно в центре событий – то есть в гостинице «Волна», где-нибудь поближе к шестнадцатому этажу, к заседающей государственной комиссии, чтобы первым узнать и первым сообщить о ее выводах.

Ефим Шаблин – мой старинный друг-репортер, с которым мы познакомились в Москве во время известного августовского путча в девяносто первом. Я тогда была глупой студенткой факультета психологии Тарасовского университета, только-только определившейся с темой диплома и мобилизованной МЧС через Министерство высшего образования. В Москве нам кратко объяснили задачу и рассредоточили по местам скопления народа. Мы должны были гасить вспышки агрессивности, нейтрализовывать аффективные состояния, вычислять провокаторов по особенностям поведения и сообщать о них оперативным группам ликвидаторов.

Фима был в то время начинающим газетным репортером, только-только опубликовавшим свои первые репортажи. Оба мы были молодыми, глупыми, оба – наивными… Мы как встретились у Белого дома, так и не расставались двое суток…

С тех пор, как приезжаю на место бедствия, обязательно внимательно смотрю на шныряющих повсюду журналистов. И в семи случаях из десяти обязательно встречаю Фимку… Здесь, в Булгакове, я его уже видела, правда мельком, издалека. Но поставила себе в уме галочку – непременно его разыскать и посидеть, поболтать со старым приятелем… А теперь у меня к нему и просьба появилась. Фимка просто счастлив будет мне помочь. Он долго в меня был влюблен, пока не дошло до него, что из этого все равно ничего не получится. Не чувствую я его как мужчину, хотя и уважаю как хорошего друга. Он дулся на меня сначала, а потом то ли привык, то ли понял, что глупо это… Короче, с тех пор дружим, не отягчая свои дружеские отношения межполовыми проблемами…

В гостинице у дежурного координатора на первом этаже я узнала номер его пейджера, который предусмотрительный Фима оставил в Булгакове в самых разных местах, чтобы расширить свою «контактную зону», как он выражался. Передав сообщение, в котором я назвала себя и попросила его позвонить дежурному координатору, я прождала его звонка минут десять и уже хотела, слегка обидевшись, повторить вызов и кое-что добавить поэмоциональней в его адрес, как из лифта буквально вылетел вечно спешащий Фимка и бросился ко мне целоваться с криком:

– Ольга! У меня есть четыре минуты! Две минуты говоришь ты, две – я! Начинай!..

Понятно. Он вместо звонка сам решил явиться. Молодец, Фима, умница…

Я в двух словах изложила свою просьбу, и Ефим, секунд тридцать подумав, хлопнул себя ладонью по лбу, что означало – он придумал, как мне помочь. Он помчался разыскивать номер телефона, потом долго набирал его, но тот оказывался постоянно занятым, наконец дозвонился, о чем-то низким грудным голосом поворковал с какой-то, без всякого сомнения, женщиной и вернулся ко мне сияющий, словно фирменная туфля из глянцевой итальянской кожи… Значит, узнал все, что я просила…

– Нипочем не хотела говорить, – сообщил он мне, – ныла все: «Меня уволят, меня уволят» – пришлось наобещать ей черт знает чего…

– Фимуля, да ты по существу мне ответь, – взмолилась я, – сказала она тебе, что это за компетентные органы такие?..

– Сказала, – кивнул он, – шепотом, но сказала. Ответ поступил из Министерства чрезвычайных ситуаций, из службы ведомственного надзора и внутриминистерской разведки. По крайней мере так она запомнила. Саму бумагу главный редактор новостей сразу в сейф спрятал, но она все прочитала, когда ее регистрировала… Это твои коллеги, Ольга, сообщение дали…

– Разведка внутри МЧС?.. – пробормотала я. – Ничего не понимаю…

Глава четвертая

Я распрощалась с Ефимом, вышла на набережную и присела на лавочке, в тени, в относительном уединении. Относительном потому, что рядом со мной на лавочку тут же плюхнулся какой-то старичок-пенсионер с клюшкой в трясущихся руках. Но поскольку смотрел он только прямо – на волжскую воду, признаков жизненной активности не подавал, я моментально про него забыла.

Курила я уже вторую сигарету, когда поняла, что думаю все об одном и том же. О странной структуре внутри МЧС, о существовании которой я только что узнала с помощью Ефима Шаблина.

Создание такого рода скрытых формирований внутри стабильно существующей структуры типа нашего МЧС однозначно свидетельствует о том, что появились симптомы нарушения стабильности. Это я хорошо помнила еще из лекций по социально-структурному моделированию… Нам говорили тогда о парадоксе – подобная централизованная тайная структура вроде бы укрепляет систему, в которой возникает, но в то же время является реакцией самой системы на признаки ее нестабильности и, мало того, – сама чаще всего служит источником будущей нестабильности. Однозначно – налицо нарушение стабильности в МЧС. Или уже произошедшее, например из-за конкурентной борьбы с ФСБ, или – планируемое, что может быть связано только с перспективными планами нашего руководства, а скорее всего – самого министра.

Постойте! Уж не в президенты ли он нацелился? А что? Имидж у него отличный для предвыборной кампании – энергичность, воля к действию, оперативность такая, что нашим остальным чиновникам только в кошмарном сне может привидеться. Сам всегда выезжает на самые сложные и опасные объекты. Молод, по крайней мере, на вид. Лицо – открытое, улыбается редко, но улыбка добрая, располагающая. Говорит мало (зря не болтает), но обдуманно. За свои слова всегда готов ответить. Наконец, уже в силу своей профессии, всегда выступает в роли спасателя. Трудно ли для умелого политика сделать шаг от спасателя к образу Спасителя всей России?..

Я даже рассмеялась своим мыслям… Господи, какой ерундой я себе голову засоряю! Словно подумать больше не о чем…

Кстати, вот что мне покоя не дает! Раз уж я решила «сачкануть» сегодняшнюю смену, вдохновленная на это туманным благословением своего командира (он, помнится, сказал – «если ты задержишься на некоторое время» – я поняла, что могу задержаться на столько, сколько сочту нужным), то не тратить же свободное время на интеллектуальные упражнения по поводу президентского кресла, которое, кстати, и сейчас не пустует…

Я достала из сумочки список пассажиров теплохода и еще раз посмотрела на их общее число – всего двести пятьдесят восемь человек. Теплоход фактически шел полупустым… Как же тогда понимать фразу капитана? В каком же смысле пассажиров было слишком много? Интересно, а будь их человек сто, например, это как – много или мало? Или – достаточно? Достаточно – для чего, опять-таки? Как же мне все-таки умудриться поговорить об этом с капитаном Самойловым, на пути к которому неожиданно встал этот отвратительный хлыщ – Морозов?

Ответа на этот вопрос я не находила. В голове машинально всплыл разгневанный голос булгаковского губернатора – «Как ты посмел?…Ты сам все решил!..» Что – посмел? И что – решил? И при чем здесь сам губернатор? Он-то тут с какого бока?

Я рассеянно разглядывала распечатку со списком пассажиров. Против некоторых фамилий стояли отметки – «погиб». Таких было много, я не стала пересчитывать, но не меньше ста человек…

Вдруг на глаза мне попалась знакомая фамилия… Я даже лоб наморщила, стараясь вспомнить, почему она застряла у меня в памяти… Распространенных фамилий в списке оказалось немало, но эта была редкой, странной и даже какой-то глупой – двойная фамилия «Патрицианов-Горбенко». Где же она мне попадалась на глаза?..

Ну конечно! Мы же совсем недавно с Игорьком смеялись над этой фамилией, говорили еще, что нельзя с такой фамилией проповедовать идеи пролетарского единства… Да ведь это же, пресс-секретарь председателя ППИ – «партии пролетарской идеи», или, как ее называют политические противники, – «партии принципиальных идиотов».

Против фамилии Патрицианов-Горбенко стояла красная отметина – «погиб»… Вот и появился повод отблагодарить Фимку за его услугу. Нужно ему срочно сообщить о моем открытии, вряд ли он успел изучить списки погибших… Он, как и большинство репортеров, больше по верхам порхает – на крыльях собственной фантазии…

Благо от гостиницы я далеко отойти не успела… Я поднялась с лавочки, и тут только «неживой старичок» повернул голову в мою сторону и посмотрел на меня отсутствующим взглядом. Я сделала ему ручкой, сказала: «Пока, дедуля!» и поспешила к гостинице. На ступеньках ее широченного парадного подъезда я оглянулась. На лавочке сидели уже два старичка! Издалека они были похожи, как близнецы… Или у меня в глазах двоится? С чего бы это?.. Да нет, точно – два старичка стало. Странно…

На этот раз Ефима даже искать не пришлось – он сидел у одного из трех десятков телефонов на первом этаже и передавал в Москву свой репортаж. По всей видимости, репортаж ни о чем, поскольку комиссия работу еще не завершила, выводов своих не обнародовала. Передавать было нечего, но работа есть работа, и Фима наворачивал одну на другую мрачные подробности катастрофы.

Через пару минут он закончил передачу своего текста и, даже не спросив, зачем я тут опять появилась, потащил меня за руку в ресторан. Журналистов на спасательных работах бесплатно не кормили, и Ефим питался в гостиничном ресторане, впрочем, был только рад этому, поскольку считал себя знатоком гастрономии, гурманом. И очень любил этим хвастаться.

Как только я сообщила ему, что среди погибших обнаружила фамилию пресс-секретаря ППИ Патрицианова-Горбенко, он забыл о еде, потребовал у меня список и принялся его изучать. Лентяй ты все-таки, Фимочка! Словно не мог раньше этого сделать!

Фимка разглядывал список минуты полторы, а потом посмотрел на меня круглыми от радости и какого-то азарта глазами и заявил:

– Ольга – гений! И я – тоже!

Он придвинул свой стул ближе ко мне и ткнул пальцем в список.

– Смотри! Видишь эту фамилию? Бухарин? Иван Спиридонович? Знаешь, кто это?

Я недоуменно покачала головой и промолчала, поскольку рот мой был занят. Фимкино возбуждение не мешало моему аппетиту.

– Слушай сюда! Бухарин – это псевдоним лидера ППИ Суханова. Имя и отчество совпадают! Даю голову на отсечение, что это он! Во-первых, ассоциация с Николаем Бухариным, сама понимаешь, во-вторых, он, как и любой нормальный мужик, выпить был не дурак. В его духе псевдонимчик! Кроме того – он сейчас должен быть на отдыхе, в прессе сообщение было, что неделю он отдыхает после серии митингов в городах на верхней Волге, а затем – такая же серия в Нижнем Поволжье… Ему в самый раз было отправиться сверху вниз на теплоходе! А псевдоним – чтобы лишнего внимания к себе не привлекать, что, отдохнуть, что ли, нельзя человеку, в самом-то деле?

Он опять посмотрел на меня совершенно очумелым взглядом и сказал сладострастно:

– Ух, как я развернусь теперь! Мне весь подвал на первой полосе отдадут в завтрашнем выпуске… Я это так разрисую…

Тут же он настороженно оглянулся по сторонам, словно опасаясь, что кто-то из собратьев по перу из конкурирующих изданий мог нас подслушать, убедился, что ни одной знакомой журналистской физиономии рядом не видно, и радостно рассмеялся.

– Ольга – я твой должник по гроб жизни! – заявил он, влепил мне поцелуй куда-то под левый глаз и опять помчался к телефону – диктовать новый репортаж с сенсационным фактом о гибели одного из российских политических лидеров.

Конечно, Фимка – циник. Во всем, что касается его профессии. Ему наплевать на тираж, наплевать на гонорар, но то, что завтра его будет читать вся Россия – от этого у него голова кружилась. И не просто ведь читать. Негодовать будет – там, где он заставит ее негодовать, ужаснется точно в том месте текста, где у него запланирована такая реакция читателей, озадаченно почешет в затылке – уж он-то сумеет ошарашить кого хочешь своими рассуждениями и фантазиями. Фимка – повторяю – циник, но он какой-то романтический циник, если, конечно, такие вообще бывают. Может быть, поэтому меня не коробит от его запала?

Я была несколько ошеломлена и Фимкиной экспрессией, и тем, как развернулись передо мной новые факты. Тут можно даже и не думать, не анализировать – сейчас же новые версии посыплются, как из рога изобилия. Но самая популярная для средств массовой информации будет, конечно, версия о политическом убийстве…

Мне что-то слабо верилось в то, что для гипотетической ликвидации этого самого Суханова можно было организовать катастрофу такого масштаба. В моем представлении – это выстрел из пушки по воробью…

Причем у тех, кто хотел бы его смерти, не было ведь никакой гарантии, что он случайно не останется жив… В катастрофах контрольных выстрелов никто не делает… А если предположить, что среди спасателей есть человек, который проконтролировал факт наступления его смерти?.. И если она не наступила, «помог» Суханову войти в список погибших… То есть попросту – киллер среди спасателей? Почему не может быть такого варианта?

Да нет! Это вообще – чушь собачья! И не только потому, что я слишком высокого мнения о спасателях и не хочу предполагать, что наша репутация может оказаться испорченной. Просто – это само по себе слишком сложно для исполнения и слишком ненадежно в смысле достижения результата… Гораздо проще сейчас киллеры поступают – выстрел, взрыв мины или гранаты, отравление – самый популярный сегодня их репертуар…

Но в теракт я не верю. Да тот же Фимка, если подумает хоть немного серьезно, – тоже не поверит. Но это не помешает ему и в самом деле настрочить полстраницы вдохновенных фантазий в духе Гофмана, где реальность будет переплетаться с вымыслом, с фантастикой, перетекать друг в друга, и разобраться в этом станет уже просто невозможно. А многим, кроме всего прочего, она еще и понравится… Как им нравится все, что имеет запах политического преступления.

…Нагоняй от Грега я за этот «прогул» все же получила. Собственно говоря, не за прогул даже, а за то, что так расширительно истолковала термин своего командира «некоторое время», но главное – не согласовала продолжительность своего отсутствия с ним. Он же волновался за меня, в конце-то концов. Григорий Абрамович сильно напоминал мне моего вечно ворчащего на мою самостоятельность отца. Внешне ничего общего между ними, конечно, не было, но интонации! Боже мой, как часто я стояла перед папой с опущенной головой и теребила подол своего платья, изображая раскаявшуюся грешницу. На самом-то деле голову я опускала только для того, чтобы он не видел мои глаза, в которых в тот момент не было и тени раскаяния…

Но по-отечески меня отчитав, майор проявил самый живой интерес к добытой мной информации. И, как ни странно, не к обнаруженной мною и Фимой гибели Суханова, не к существованию в МЧС неизвестной прежде никому из нас тайной структуры, а к появлению губернатора на шестнадцатом этаже и его разговору с капитаном Самойловым.

Я добросовестно пересказала ему слышанные мною фразы губернатора, и Григорий Абрамович надолго задумался. И я задумалась тоже. Хотя мы явно думали о разном. Меня, например, как-то смутило, что ли, отсутствие в нем интереса к сообщению о службе ведомственного надзора, или, как выразился Фима, – о внутриминистерской разведке. Поведение Грега в отношении этого факта было каким-то неадекватным… Он словно не заметил его. Внимания не обратил. Может быть – не поверил? Счел это очередной выдумкой столичного журналиста? А может быть, это и в самом деле Фимкина выдумка? Или еще чья-то, какой-нибудь скучающей головы из числа его коллег? В той среде, где он существует, это запросто. Утки оттуда вылетают стаями…

Из размышлений нас вывел Кавээн. Он где-то пропадал часа два и заявился с каким-то загадочным взглядом, словно сюрприз нам приготовил… Он нас и в самом деле ожидал. В виде новой версии о причинах катастрофы. Версия была кавээновского производства, и уже в силу одного этого достаточно экзотическая и малоправдоподобная. Кавээн собрал нас вчетвером в их с Игорьком палатке и по всему видно было, что он приготовился говорить долго. Это само по себе уже было сенсацией, поскольку говорить монологами Кавээн не умел и не любил. И раз решился на такое – значит, очень хочет повысить свой рейтинг в группе, и, главное, у него есть какой-то материал, на котором это можно сделать… Ну что ж, послушаем. Кроме всего прочего, это само по себе обещает быть забавным зрелищем…

Рассказчик Кавээн, конечно, – никакой, и он сразу выпалил нам, что среди спасенных на «Сергее Есенине» людей он разыскал психически неуравновешенного типа, который заявляет, что это он взорвал теплоход… Кавээн сам и спас этого типа вместе с Абрамычем в первый день нашей работы… Кавээн горячился и все пытался привлечь к рассказу Григория Абрамовича:

– Ты вспомни, Абрамыч! Что он бормотал всё, когда мы его пальцы от ножки стола отрывали? Он вцепился тогда мертвой хваткой!

Абрамыч пожимал плечами и говорил недоумевающе:

– Не помню… Пальцы мы ему чуть не пообломали тогда, это помню. Крепко держался паренек…

– Да какой-там паренек! – горячился Кавээн. – Ему по паспорту – сорок восемь… Он с виду только – сопляк… И дохляк самый настоящий. Кожа да кости. А если его послушать…

И Кавээн сокрушенно покрутил головой.

– Саш, да ты давай поскорее к существу дела переходи, – не выдержал Григорий Абрамович. – Взялся, как говорится, за…

Но он тут же спохватился и оглянулся на меня. Я поняла, что он хотел сказать. Была такая довольно пошлая, если воспринимать ее живописно, поговорка нашего майора: «Взялся за грудь, говори что-нибудь». Смутился он, конечно, зря – мои уши привыкли за время общения со спасателями к любой ненормативной лексике. Дело было в том, что у Абрамыча были свои собственные представления об общении со мной. Он относился ко мне как к женщине и как к дочери одновременно. Поэтому считал недопустимым для себя говорить пошлости в моем присутствии. И мне это всегда нравилось.

– Извини, Оленька, я хотел сказать – не тяни кота за хвост. Есть что сказать – говори. А так внутри и скиснет…

– Хорошо, хорошо… Я скажу. Но я тоже буду излагать это в виде картинки такой… Ну как там, в газете этой, что ты, Абрамыч, читал…

На Кавээна, видно, та газетная статья произвела неизгладимое впечатление. Настолько большое, что он и сам захотел попробовать… Мы все промолчали. А он, ободренный нашим молчанием и отсутствием шуточек в свой адрес, начал с тривиального плагиата.

– В тот вечер у Алексея Гмызы просто голова гудела от… от мыслей. С ним такое уже бывало. Он лежал на своей койке в каюте «Сергея Есенина»…Это на третьей палубе слева по борту, помнишь Абрамыч, где мы его нашли?.. Там и лежал. И в потолок смотрел. Потолок вдруг треснул у него на глазах. Алексей сразу же отвел взгляд. Глаза, то есть, опустил… Он-то уже знал, в чем дело. У него через взгляд энергия какая-то выливалась… И ломала все. Он и забеспокоился. Как бы не вышло чего. Ведь на воде все же, а он плавать не умеет. Ну – так он мне сказал, я вот с ним только что разговаривал около гостиницы. Он – на палубу. Он всегда, как начинает из него энергия переть, на палубу выбегал и в воду смотрел. Ну, в воду ее спускал, что ли… Говорит, что иногда даже мертвые рыбы всплывали после этого. Ну, в смысле – которые сдохли от взгляда его. Вот, значит… Выбежал он. Время – ночь, сами знаете. Смотрит – не видит ничего. Туман. Он и испугался. «Откуда я знаю, говорит, что капитан в тумане умеет плавать? Я вот и при хорошей видимости – не умею». Ну и начал вперед вглядываться, высматривать там хоть что-нибудь. Какие-то огоньки разглядел. Ну и присосался взглядом к этим огонькам… Я, кстати, думаю, что это еще один поезд по мосту проходил в это время… «Смотрю, говорит, я вперед и вижу, как по моему взгляду поток энергии идет. Мощный такой. В руку толщиной. Или в ногу. Может быть, говорит, это и не теплоход поезд с моста столкнул, а я это сделал – своим взглядом…» А как же, спрашиваю я его, теплоход-то оказался совсем не там, где ему нужно было? «А это, говорит, свойство такое у энергии, которую мой взгляд излучает – она материальные тела к себе притягивает. Вот теплоход и пошел по лучу моего взгляда, как по новому курсу. Это, говорит, просто я смотрел не туда, а то бы никакой катастрофы и не случилось. Если бы, то есть, он знал, куда смотреть нужно…

Мы все слушали его молча. Мы с Игорьком откровенно улыбались. Григорий Абрамович сидел с серьезным видом. У них с Кавээном особые отношения. Абрамыч десять раз подумает, не оскорбит ли Кавээна его улыбка, даже если тот откровенную пургу несет, как вот сейчас… Мужская дружба, что поделаешь. Я Абрамычу иногда совершенно искренне сочувствую, вполне серьезно…

– А вот вы зря смеетесь все, – обратил внимание на нас с Игорьком Кавээн. – Думаете, я тоже так ему сразу поверил… Не-е-ет… Я ему говорю… – мы в пивнушке с ним стояли, там, в двух шагах от гостиницы…

Кавээн тут же смущенно посмотрел на майора и замотал головой.

– Не, Абрамыч, пиво он пил, я только нюхал. Он пил, я курил…

Абрамыч криво усмехнулся.

– Я ему говорю, – ну ты, это… покажи мне… То есть, как это взгляд твой… ну, работает, грубо говоря… Он уставился на соседа, который воблу грыз, смотрел на него минуты две. Тот ничего. Воблу погрыз, начал пиво пить. Потом этот псих-то мой, Алексей, говорит: пиво, мол, мешает. Надо на трезвую голову. Да и истощился я, говорит, пока поезд с моста спихивал. Килограмм, наверное, двадцать сбросил. Надо сначала энергии подкопить… А что? Ты ж видел, Абрамыч, какой он тощий!..

Тут мы с Игорьком не выдержали и откровенно расхохотались. Кавээн на нас надулся и пробормотал обиженно, отвернувшись в сторону:

– Что вы ржете-то? Умники! Вы докажите сначала, что этого не могло быть, – так, как он говорит. А тогда ржать будете…

– А что тут доказывать, – сказал сквозь смех Игорек. – Ты же сам его назвал – псих! Смотри, еще заразился, наверное, от него!

– Это не заразное… – буркнул в ответ Кавээн.

– Я тоже так думал, – возразил Игорек уже без смеха, но все еще улыбаясь. – А вот послушал тебя сейчас…

– Ну а ты чего молчишь? – напустился на меня Кавээн. – Психи – это твоя специальность…

– Да нет, дядь Саш, ты не прав, – возразила я. – Психами психиатры занимаются, а я – психолог. Моя, как ты говоришь, специальность – нормальные люди, которые попали в трудное положение…

– А психи, – подхватил, по-своему интерпретировав мою мысль, язвительный Игорек, – это те, кто верит во всякие паранормальные явления, в потоки энергии толщиной с ногу, в треснувшие от взгляда потолки, в мертвых рыб и прочую чушь. Что тут доказывать-то. И так ясно, как под микроскопом…

– Мне эта версия тоже кажется, мягко говоря, нереальной, – подал осторожный голос Григорий Абрамович. – Но боюсь, она понравится многим другим… Я давно обратил внимание, что наиболее популярной всегда почему-то становится наиболее дикая версия…

И тут Григорий Абрамович меня удивил. Я… да мы все привыкли к его осторожности и взвешенности решений. Прежде чем что-то предпринять, Абрамыч сто раз подумает, что из этого выйдет и не будет ли иметь нежелательных последствий. А то, что он мне предложил, было продолжением той линии поведения, которая вызвала такое раздражение у ФСБ в лице полковника Краевского и неудовольствие начальства, то есть генерала Кольцова.

Неожиданно не только для меня, но и для Игорька с Кавээном Абрамыч повернулся ко мне, проникновенно посмотрел в глаза и сказал:

– Оленька… Мы не так давно работаем с тобой вместе, но у меня такое чувство, что знаю тебя уже много лет, ну, никак не меньше десятка. Я хорошо понимаю, что запрещать тебе думать над причинами произошедшей здесь катастрофы я не могу – ты меня все равно не послушаешь. Больше того, я и не хочу тебе этого запрещать. Я знаю, что ты все равно будешь собирать информацию об этом, запрещу я тебе или разрешу…

Я смущенно пожала плечами, потому что он был абсолютно прав. Эта проблема уже засела в мое сознание и выбить ее оттуда можно было только одним способом – докопавшись до истины. Почему я не могла остановиться, не могу объяснить… Я такой же человек, как и все остальные, у меня тоже есть какие-то психологические проблемы, которые проявляются в моем поведении, в общении с людьми, в моих пристрастиях и интересах, в том, что я говорю и что делаю… Проводить собственный психоанализ – задача не просто из трудных, но во многих случаях и невозможная… Это удавалось лишь немногим, очень талантливым психоаналитикам… И в очень специфических условиях уединения, спокойствия и сосредоточенного размышления одновременно с глубоким погружением в собственное бессознательное… О каком уединении и спокойствии можно говорить при моей работе!..

Но, в конце концов, так ли важно, почему я не могу отказаться от стремления узнать истину об этих трагических событиях. И почему мне необходимо продвинуться хотя бы на шаг вперед там, где все остальные останавливаются, прислушиваясь к доводам здравого смысла или мнению начальства? Назовите это моим характером – и это будет, в целом, верно. И не все ли равно – почему у меня именно такой характер… Может быть, когда нибудь я и сумею это себе объяснить… Когда мне стукнет столько же, сколько было моему любимому психологу Карлу Юнгу в год моего рождения… Но он не долго после этого прожил.

– Я не могу приказывать тебе, Оля, – продолжал Григорий Абрамович, – но прошу тебя все же учесть разницу в нашем с тобой возрасте и опыте и прислушаться к моему совету…

Я уже собиралась вздохнуть, приготовившись услышать от Абрамыча просьбу не соваться больше в эту проблему… Ну, например, ради моего же блага… А вздохнуть мне пришлось бы потому, что к его просьбе я все равно не смогла бы прислушаться…

Но тут-то Абрамыч меня и удивил…

– Я советую тебе, Оленька, – сказал он, – самой посмотреть на этого психа, о котором рассказал сейчас Александр Васильевич… Мало того, сделать это не откладывая, прямо сейчас… Думаю, мы все будем сожалеть, если ты этого не сделаешь…

Признаюсь, наш майор меня не только удивил, но и озадачил… Его совет был не только странным, но совершенно для меня непонятным, поскольку сама я никакого желания разговаривать с тем ненормальным не имела… У него же очевидный бред.

Я еще раз пожала плечами, на этот раз – недоуменно, и встала, готовая сейчас же отправиться на розыски этого самого Алексея Гмызы в гостинице «Волна». Кавээн вызвался мне помочь найти своего «героя» и проводить до гостиницы. Мне кажется, на самом деле ему жутко интересно было послушать наш разговор…

От наших палаток до гостиницы было рукой подать, и буквально минут через пятнадцать мы были уже на месте. Кавээн усадил меня на лавочку на набережной и вскоре привел из гостиницы человека, которого я издалека и впрямь приняла за подростка.

Он был… тщедушен. Вот, наверное, наиболее точное слово для характеристики его фигуры. Узкие подростковые опущенные плечи, плоская, совершенно неразвитая грудная клетка, длинные до колен худые руки и тонкие ноги, которые, казалось, начинали дрожать, когда он останавливался. Возраст выдавало его лицо – морщинистое, с неизменным озабоченно-испуганным выражением, очень неспокойными глазами и тонкими чувственными губами, которые постоянно подрагивали, складываясь на мгновение в кривую скептическую усмешку и тут же вновь «распрямлялись» в неровную, изломанную линию. Картину довершали непропорционально увеличенные уши, которые розово просвечивали, когда позади него оказывался свет вечернего фонаря…

– Здравствуйте, Алексей, – сказала я сразу же, поскольку подозревала, что он очень зажат, и не хотела сковывать его еще больше, вынуждая к активности в общении. – Александр Васильевич рассказал мне о вас, и я очень захотела с вами поговорить…

Он молчал.

– …потому что вы показались очень интересным человеком…

– Показался?.. – переспросил он неуверенно, но в то же время обиженно.

– Простите, Алексей… – спохватилась я. – Вы очень интересный человек.

– Я вас прощаю, – пробормотал он в ответ очень смущенно.

«Что за черт? – подумала я. – Судя по рассказу Кавээна, с ним он говорил достаточно свободно и оживленно. Что же сейчас он так зажался?..»

Я вопросительно посмотрела на Кавээна. То недоумевающе пожал плечами… Так. Вот вам первый факт для анализа. Разница в поведении. Она может быть вызвана только моим присутствием, остальные-то условия не изменились… Лично меня он не знает. Значит, это реакция на женщину вообще. Ну что ж, уже кое-что понятно…

Задача моя была достаточно сложной. Не прибегая ни к каким специальным исследованиям, которые можно проводить только в условиях клинического стационара, быстро, буквально в двадцати-пятнадцатиминутном разговоре сделать оценку его психического состояния и, если окажется необходимым, поставить приближенный диагноз…

Секунду поразмыслив, я выбрала метод свободных ассоциаций, позволяющий хотя бы поверхностно сканировать его бессознательное. Метод, конечно, не из современных, сейчас есть кое-что и поточнее в смысле достоверности результата. Но то, что выбрала я, было не только достаточно точно для моей цели, но и весьма наглядно. Я же знала, что мне придется рассказывать о нашей беседе и своих наблюдениях Григорию Абрамовичу. Что же я ему буду каждый узкоспециальный термин на пальцах пояснять? А в методе свободных ассоциаций и пояснять ничего не нужно – все как на ладони… Наглядно до примитивности.

Этот метод основан на том, что скорость образного мышления намного выше логического. Если заставить человека отвечать быстро, не успев подумать, можно исследовать бессознательную реакцию его психики на заданные исследователем образы и по полученным ответам составить представление о состоянии этой психики… Очень, конечно, схематично, но в целом – верно.

– Вы любите играть, Алеша? – спросила я, учтя, конечно, и его смущение, и настороженный испуг после первых моих фраз.

Он кивнул головой, не в состоянии преодолеть страха передо мной. Страх перед женщиной не говорит абсолютно ничего о состоянии психики человека, он присущ любому мужчине, вся разница только в степени его проявления… Очень мало мужчин, которым удается этот страх осознать и преодолеть… Если я хочу добиться чего-либо от него, я должна помочь ему преодолеть этот страх.

«Ну что ты, маленький, я же совсем не страшная, – подумала я. – Я хорошая, добрая…»

Вслух этого говорить ни в коем случае нельзя, можно было его этим так оттолкнуть, что он ни шагу навстречу уже не смог бы сделать. Но испытать соответствующее этим словам чувство я должна была, чувства часто передаются совсем без слов, и особенно расположены к такому люди с неуравновешенной психикой…

Я осторожно положила свою ладонь на его колено, и он торопливо накрыл ее своими узкими ладошками и ласково погладил…

«Ну вот, малыш, – мелькнуло у меня в голове, – ты уже и не боишься меня… Молодец!»

Он явно почувствовал одобрение и посмотрел на меня доверчиво… Краем глаза я заметила, что Кавээн сидит с круглыми от изумления глазами. Только бы не ляпнул ничего, а то сразу контакт нарушит…

– Давай играть, Алешенька, – сказала я, стараясь, чтобы голос мой звучал как можно спокойнее и доброжелательней… – Будешь играть со мной?

Он согласно кивнул головой. Теперь я должна успеть предложить нужную именно мне игру, если он придумает что-то раньше меня, я вряд ли сумею выбить это из его головы. Я торопливо сказала:

– В слова, Леша. Это очень интересная игра… Я говорю слово, а ты называешь мне первое, что придет тебе в голову…

Пожалуй, я слишком торопливо это сказала. Контакт чуть было не прервался. Он что было сил вцепился мне в левую руку, сделав больно, но я понимала, что нельзя даже морщиться… Потому, что смотрел он на меня испуганно и неуверенно…

– У тебя все получится. Обязательно получится. Ты очень интересный человек… Тебя все любят… Мне с тобой очень хорошо…

Приговаривая все это, я поглаживала его руки своей правой ладонью, и постепенно его мертвая хватка начала ослабевать, а взгляд – успокаиваться. Я чувствовала себя преступницей…

Дело в том, что я применяла к человеку, явно страдающему патологической неуверенностью, метод психоэмоциональной имитации, рассчитанный, в принципе, на здорового человека, который выйдет из контакта без новой душевной травмы. А как быть потом с этим Алексеем, я, честно говоря, не знала… Но отступать теперь было поздно, раз уж начала, следовало продолжать…

– Это очень простая игра. И очень интересная. Я – слово… Ты – слово. Потом снова: я – слово, ты – слово…

Он окончательно расслабился.

– Цветок, – сказала я.

– Венок… – ответил он, правда, пока не очень уверенно.

– Пчела, – продолжала я без остановки, чтобы не дать ему времени подумать, но и не слишком быстро, чтобы не сбивать его.

– Укус… – ответил он уже гораздо быстрее и чуть увереннее.

«Ага! – подумала я. – Получается».

И мы начали обмениваться с ним словами в достаточно быстром темпе, чтобы быть уверенной, что он говорит без раздумья.

– Мед.

– Пчела…

«Интересная цепочка получается, – успевала я еще и подумать между своими вопросами. – А попробуем с другого конца…»

– Укус.

– Собака…

– Собака.

Он испуганно посмотрел на меня и отрицательно замотал головой. Я поспешно погладила его по руке и сказала успокаивающе:

– Не отвечай! Это совсем не обязательно. Если тебе не нравится слово, которое возникает в твоей голове, можешь промолчать… Так все делают…

– Хорошо, – сказал он.

И мы продолжили.

– Весна.

– Цветок…

– Венок.

– Крест…

– Ограда.

– Мама… – сказал он и тихо заплакал.

Поглаживая его по руке, я подождала, когда он успокоится, и мы продолжили:

– Птица.

– Выстрел…

– Вода.

– Беда…

«Стоп! – сказала я сама себе. – Из этого ряда задавать слова не имеет смысла, он только что пережил сильнейший стресс, связанный с семантическими полями "воды", "поезда" и "несчастья". Они у него сейчас неизбежно взаимосвязаны, но это ни о чем не говорит. Это – как раз реакция, типичная для нормального человека. Мне сейчас нужно работать с нейтральным материалом…»

– Слово.

– Молитва…

«Однако! – подумала я. – К чему бы это?.. Ну-ка, двинемся чуть дальше в эту сторону…»

– Икона.

– Лампада…

– Свеча.

– Покойник…

Я поняла, что дальше он скажет – «мама» и опять заплачет. Так, так… Хорошо… Один семантический тупик я уже выявила…

– Гора.

– Дыра…

– Рука.

– Пистолет…

– Выстрел.

– Покойник…

«Вот черт! – подумала я. – Опять я его в тот же угол загнала!»

– Чай.

– Мед…

«Мед – пчела – укус – собака, – продолжила я за него. – А потом – молчание. Но что же там дальше-то? Что же у нас может быть рядом с кусачей собакой?.. Конура? Намордник?»

– Цепь, – сообразила я.

– Нога…

«Странная ассоциация», – подумала я.

– Палка.

Он посмотрел на меня с откровенным ужасом и промолчал…

Кое-что у меня в голове уже сложилось. Пожалуй, достаточно. Осталось только проверить кое-какие выводы. Я быстро сформулировала особые, болевые для него психо-семантические точки. Сколь ни была бы я гуманна, а пройтись по ним придется.

– Женщина.

Он втянул голову в плечи, посмотрел на меня, словно ожидая удара, и вновь промолчал.

– Боль.

– Ремень… – ответил он.

– Отец.

Он резко вскочил со скамейки, и я еле удержала его за руку.

– Ну-ну-ну! Ты куда, Алеша? Здесь же, кроме меня и дяди Саши, нет никого… Успокойся… Мы просто играем. Ничего страшного.

Он дрожал, и я, признаюсь честно, не знала, что делать дальше. Он был все еще эмоционально зацеплен за меня, и я чувствовала, что окончание контакта принесет ему сильную боль. У меня, как говорится, рука не поднималась. Я же не хирург, в конце-то концов… Я гораздо ближе к терапевту по складу своего характера.

Контакт, однако, прервался вовсе не по моей инициативе. Совершенно неожиданно для меня перед нами оказался Эдик Морозов собственной персоной. Он был возмущен до последней степени. Я посмотрела на него недоумевающе и сразу же все вспомнила.

«Тридцать девятый столб. Девять вечера… А сейчас, наверное, уже около десяти…».

Дальше я подумать ничего не успела, потому что Морозов начал орать на всю набережную… Начинался самый безобразный скандал, который, между прочим, я сама же себе и организовала.

– Заключения? Да? Я научу тебя сейчас, как делать заключения! Да ты, кошелка деревенская, с кем шутить надумала? Я тебе…

Зря он так резко начал выражаться. Откуда Морозову знать, что у нашего Кавээна характер невыдержанный. Он молча встал с лавочки, сгреб Морозова в охапку и запустил его в ближайшие кусты, куда тот и влетел, громко при этом возмущаясь.

Из кустов он, конечно, уже не вернулся, а как-то растворился в пространстве. Не успела я порадоваться этому факту, как из тени ближайшей аллеи показались два милиционера и направились прямо к нам…

«Ну все! – решила я в панике. – Сейчас Кавээна заберут за мелкое хулиганство! А виновата, фактически, я! Вот черт! Что же теперь делать-то? Бежать? Просто идиотизм какой-то! Объяснять им? А что, собственно, тут можно объяснить?»

Я уже рот открыла, приготовившись к долгим и бестолковым препираниям с милицией, которая, как всегда, будет тупо стоять на своем и не воспримет никаких аргументов… Но милиционеры не обратили внимания ни на меня, ни на Кавээна. Они спокойно, но как-то крадучись подошли к нашей лавочке и спросили у нашего психа тоном, за которым не слышалось ничего хорошего для него:

– Гмыза?

Тот сжался и кивнул головой.

Я глазом моргнуть не успела, как ему надели наручники на правую руку, один из ментов пристегнул его к своей левой руке и, ни слова не говоря ни ему, ни нам, повели Алексея Гмызу в сторону гостиницы… У меня было отчетливое предчувствие, что больше я его никогда не увижу.

Мы с Кавээном только глазами его проводили. Что бы это значило?

Наше сообщение о том, что психа, скорее всего, арестовали, на Григория Абрамовича, как это ни странно, особого впечатления не произвело. Он только крякнул досадливо и заявил:

– Я так и знал!

Потом протер свою лысину платочком и спросил:

– Ну ты хотя бы поговорить с ним успела?

И получив мой утвердительный ответ, сказал еще одну странную фразу:

– Тогда – бог с ним…

Я не успела ему ничего сказать о своих выводах, как запищал сигнал его сотового телефона. Абрамыч рассеянно ответил, но его глаза тут же удивленно округлились и он сказал:

– Это тебя…

Я взяла трубку и сказала только: «Алло!» Дальше мне пришлось слушать. Голос был наглым, а интонация – угрожающей.

– Возле «Сергея Есенина» больше не крутись. Ноги переломаем. – Голос был хриплый, но мне показалось, что говорящий хрипит нарочно, чтобы настоящий свой голос исказить. – А если еще раз появишься около капитана Самойлова, и шею тоже…

И человек захохотал в трубку, словно сказал что-то очень смешное…

Вид у меня, наверное, был растерянный, потому что Абрамыч спросил осторожно:

– Что там, Оля?

– Мне впервые в жизни угрожают, – сказала я удивленно. – Все в том же духе – чтобы не совалась куда не следует.

– Да-а-а! – протянул Григорий Абрамович. – Интересные дела…

И надолго задумался. Впрочем, я – тоже. Конечно, я не испугалась этих глупых угроз, но было очень неприятно. Я не могу назвать себя упрямой, скорее – наоборот, но когда мне ставят искусственные препятствия или что-то запрещают, меня это сильно раздражает…

Глава пятая

…Спасательные работы тем временем шли своим чередом, и наша группа принимала в них самое активное участие. Теплоход, обследовав до последнего куска железа, отбуксировали на судоремонтный завод, где сварщики приступили к его уничтожению…

Нас перебросили на подъем вагонов. Там все еще работали водолазы, поскольку недостаточно было обследовать только сами вагоны, люди выпрыгивали из них, пока вагоны падали с моста, пытались из них выбраться уже на дне реки, и некоторым это удалось. К сожалению, немногим. Большинство захлебнулось на полпути к поверхности. Однако многим опять-таки повезло, потому что к месту катастрофы сейчас же начали стягиваться лодки рыбаков, стоящих около моста в ту ночь… Человек двадцать из вынырнувших рыбакам удалось выловить и откачать…

Но многим выбраться не удалось, их снесло течением значительно ниже, и они погибли без своевременно оказанной помощи… Среди пассажиров поезда уже насчитывалось сто девяносто семь погибших, но список продолжал расти с каждым часом спасательных работ.

Под воду нашу группу не пустили. Дело в том, что на вагонах работал ростовский отряд спасателей, который славится своими водолазами. Мы им конкуренции в смысле профессионализма составить не могли. На нашу долю досталась транспортировка на берег утонувших и убитых при падении поезда в реку…

Мрачная работенка, но мы мало думали об этом. Говорю, конечно, о себе, хотя уверена, что и остальные тарасовцы из нашей группы приняли работу с трупами как нечто необходимое и неизбежное. Спасателю нужно уметь делать все. И не просто делать, а работать всегда спокойно, от этого во многом зависит наш профессионализм, который в данном случае означает качество нашего труда… Какое может быть качество при перевозке трупов? Прежде всего – психологическое. Уважать нужно тех людей, которые погибли; хоть банально, но это самое главное…

Кстати, от ростовцев я и услышала странную сплетню о том, что теплоход захватил маньяк-одиночка и специально направил его на мост в то время, когда по тому проходил поезд. Сплетня есть сплетня, я не придала ей слишком большого значения, хотя все это слишком напоминало дяди-Сашин рассказ о его психе…

Но когда после смены я поделилась этой сплетней с майором, тот меня просто огорошил. Он рассказал мне, что это вовсе и не сплетня. ФСБ официально распространила сегодня, всего несколько часов назад, пока мы тут работали, сообщение о поимке маньяка, организовавшего катастрофу. Даже имя его называлось – Алексей Гмыза. Ни слова о потоках энергии и притяжении материальных тел в версии ФСБ не было. Там была жестокость сумасшедшего, его чрезвычайно активные действия по захвату капитана и его помощника, злонамеренное изменение курса.

По версии ФСБ, этот сумасшедший Алексей Гмыза убил более трех сотен людей и еще пару сотен – искалечил. Он добивался якобы личной известности, поскольку хотел стать президентом России.

Стоило на секунду поверить в эту версию – и становилось просто жутко оттого, что жизнь сотен людей зависит от поведения выжившего из ума человека, и нет никакой возможности это предвидеть…

Григорий Абрамович посмотрел на меня очень внимательно и сказал:

– А ты найди, Оля, своего знакомого журналиста и расскажи ему о своем разговоре с этим новоявленным террористом… Чтобы сомнений никаких не осталось. Не зря же ты с ним общалась…

«Позвольте, – подумала я, – что-то я не припоминаю, чтобы рассказывала Грегу о Фимке Шаблине… Откуда же он про него знает?..»

Но уточнить этот момент мне не удалось, поскольку тон, которым разговаривал со мной Григорий Абрамович, не позволял задавать никаких вопросов. Мало того, я ясно чувствовала, что это с его стороны не просьба, а – приказ… Я поняла, что Грег мною как-то манипулирует… Хотя ни мотивов его, ни целей я не понимала…

Приказ есть приказ, пусть даже и не явный. Я отправилась его выполнять, нашла Фимку, и мы с ним за полчаса сочинили любопытнейшее интервью, в котором я рассказывала о своем разговоре с Алексеем Гмызой накануне его ареста, сообщала, что провела во время этого разговора психологическое экспресс-обследование этого человека и сформулировала свои выводы…

Конечно, съевший не одну заблудившуюся в газетных дебрях собаку, Фимка помог мне оформить свои выводы красочно и сенсационно. Он вообще на подобные штучки большой мастер. Недаром только и делает, что охотится за сенсациями. За два дня это уже вторая его сенсация, и обе, между прочим, добыты им с моей помощью…

Суть сделанных мною выводов сводилась к следующему. Алексей Гмыза – действительно глубоко психически больной человек. Но все дело в природе его болезни. Он страдает неврозом навязчивого состояния. Болезнь сформировалась в раннем детском возрасте, когда плохо развитый физически ребенок подвергался побоям и унижением сначала со стороны родителей, а затем, вероятно, – со стороны своих школьных товарищей… В результате у него сложились явно патологические реакции на все, что напоминает ему об источниках страданий. Беда в том, что психо-семантические тупики слишком обширны и распространены в его сознании, слишком многие образы приводят в конце концов к единому результату – ретроспективных психо-эмоциональных состояний унижения и боли, страдания, морального и физического.

Это я подтверждала цепочками образов, заимствованных мною из нашей с ним беседы. Каждая такая цепочка, начинаясь на совершенно нейтральной семантике, приводила в итоге к образам, имеющим чрезвычайно интенсивную эмоциональную окраску, или, другими словами, к стрессосодержащим образам, провоцирующим невротическую реакцию, как бы «включающим» невроз…

Выглядело довольно убедительно, хоть и не совсем научно… Но я же не статью писала в «Журнал прикладной психологии» Академии наук, а интерьвью давала своему другу Фимке… Главное – все это соответствовало истине и не было враньем, которого и так слишком много в жизни. Его я терпеть не могу.

Есть факт, есть люди, которые знают об этом факте, есть отношение этих людей к факту, есть эмоции, которые рождает в них это отношение… И только все это в совокупности можно назвать полной истиной… Судите сами – разве доступна кому-нибудь на свете абсолютная истина? К ней можно приближаться сколько угодно, но так никогда и не достичь… Как я, например, несколько лет шла к полной внутренней близости с одним из мужчин, имя которого я сейчас не хочу вспоминать, чтобы не причинять себе боли, и мне казалось, что я почти достигла ее, почти поняла эту абсолютную истину… Господи, как я ошибалась!..

Впрочем, что это я?.. Не стоит отвлекаться на несущественные теперь уже ни для меня, ни для кого другого вещи. У меня, кажется, есть тема для размышлений, вот и не стоит с нее сбиваться…

Защитный механизм, который существует у каждого человека независимо от его душевного здоровья, стремился восстановить равновесие в психике Алексея. Стоило ему расслабиться, например, в полусонном состоянии, как начинала действовать компенсационная функция бессознательной части психики. Испытывающий страдания от своей слабости, Алексей начинал казаться себе неким суперменом, человеком необыкновенных способностей и неограниченных возможностей. В настоящее время болезнь зашла настолько далеко, что сопровождается мощными образными и моторными галлюцинациями. То есть ему кажется, что трескаются потолки, всплывают мертвые рыбы, из его глаз исходит энергетический луч и тому подобные картины. Тут не только катастрофа теплохода покажется собственных рук делом – тут, того и гляди, начнешь уничтожать страны и континенты один за другим… В своем больном воображении, конечно.

Существенный момент. Огромная разница в поведении Алексея существует в зависимости от того, с кем он общается – с женщиной или с мужчиной. На любую женщину у него проецируется образ матери, причем «плохой матери» – жестокой, нелюбящей, подвергающей наказанию. Поэтому практически всех женщин Алексей Гмыза боится и шарахается от них. Однако практика общения показала, что, действуя активно, вполне возможно трансформировать этот образ в образ «хорошей матери», тяга к которому у Алексея сильна чрезвычайно – скорее всего в силу отсутствия реального носителя этого образа в детстве. Если он преодолевает страх перед женщиной, он стремится компенсировать себе с ней то, чего недополучил в детстве… Материнскую любовь.

Совершенно иные мотивы его поведения при общении с мужчиной. На мужчину образ отца полностью не переносится, переносится только некоторая ролевая составляющая, включающая механизм конкуренции с отцом. Другими словами – мужчина, появляясь рядом, провоцирует Алексея на то, чтобы выдавать свои суперменские галлюцинации за события, произошедшие в реальности, – для того, чтобы ощутить свою силу и социальную значимость… Чтобы самому поверить, что он тоже существует на свете и имеет значение для мира вокруг него. Разрушая в своих фантазиях этот мир, он стремится таким образом преодолеть свою исключенность из него и избавиться от ощущения социального небытия…

Социальная невостребованность – еще одна причина того, что Алексей искренне считает именно себя виновником катастрофы…

Но, пожалуй, достаточно и уже сказанного. Надо заметить, психология часто изъясняется таким сухим, скучным, совершенно безэмоциональным языком. И слава богу! Иначе она стала бы слишком привлекательной для массового паломничества в психологи. Каждый считал бы себя психологом, который вправе рассуждать о человеческой психике и психических болезнях, ставить диагнозы, назначать методы лечения и раздавать налево и направо ярлыки – «псих», «невротик», «истеричка», «шизофреник» и еще массу таких же узкоспециальных психиатрических терминов, которые почему-то в обыденной речи встречаются гораздо чаще, чем, скажем, в специальных журналах по психологии и психиатрии… Примерно так же, каждый в России считает себя политологом и имеет свое представление, как управлять этим государством… И управляет им. В своих мечтах, конечно… Так и Алексей – достигал в своих фантазиях того, чего не хватало ему в жизни. Собственной значительности, уважения, силы и любви…

Конечно же, мы с Фимой постарались как можно убедительней обставить вывод – Алексей Гмыза живет лишь в мире своих фантазий, реально он не представляет абсолютно никакой опасности. Он, напротив, сам постоянно подвергается опасности, полностью уходя в мир своих грез и переставая воспринимать временами внешний мир. В такие моменты он просто не осознает, что с ним происходит. Он перестает двигаться, становится абсолютно пассивен и может не заметить любого действия, произведенного в этот момент над ним, даже самого интенсивного… Например, может не заметить, как его собьет автомобиль… Ему может представляться в этот же момент, что он сам уничтожает этот автомобиль – сбрасывает его в пропасть, например, или, там, расплавляет его своим взглядом… Жизнь таких людей без помощи и присмотра врачей и близких всегда заканчивается трагически… Впрочем, я сильно сомневаюсь, чтобы у Алексея Гмызы могли быть близкие люди…

Ефим, едва мы закончили составление текста интервью, помчался к телефону, передавать его в редакции «Известий» и газеты «Мир катастроф», с которыми он сотрудничал, а я вернулась к своим, чтобы доложить Григорию Абрамовичу, что его приказ-намек выполнен. Но меня ожидал, как выяснилось, еще один сюрприз, который заставил забыть и об Алексее Гмызе, и о связанной с ним версии, тем более что Абрамыч сказал мне, что на его взгляд того, что мы с Фимой соорудили, вполне достаточно, чтобы эту версию уничтожить…

Майор сказал мне, что несмотря на то, что официально об этом нигде не сообщалось, практически каждый в Булгакове уже знает, что помощник капитана теплохода «Сергей Есенин» Васильев покончил жизнь самоубийством. Он якобы повесился в гостинице «Волна» в номере, где его содержали под охраной, размотав бинты, которыми была зафиксирована его сломанная в двух местах рука, и соорудив из них петлю… Мы с Абрамычем даже и не обсуждали этот слух. Я видела – он абсолютно уверен, что Васильева уже нет в живых, но в его самоубийство Абрамыч явно не верит. Он молчал, но скептически поджатые губы красноречиво свидетельствовали о том, что у него на уме… У меня же начало складываться какое-то странное ощущение, что в этой булгаковской катастрофе все происходит наоборот: вместо того, чтобы постепенно успокаиваться и приходить к нормальному повседневному ритму, события продолжают развиваться в сторону все большей интенсивности и непредсказуемости… Это было странно и… как-то неправильно.

У меня была твердая уверенность, что помощник капитана не мог серьезно думать о самоубийстве. Умереть хотел не он, насколько я помню, а капитан. Тот прямо говорил об этом, когда мы его обнаружили на судовом складе… Васильев, наоборот, был активен и ломал голову над причиной катастрофы… Его очень интересовали какие-то вопросы, на которые он хотел получить ответы у капитана. Что же могло бы столь сильно повлиять на его крепкую, как мне показалось из недолгого с ним общения, психику, чтобы для него единственным выходом оказалось – уйти из жизни… Суицидальное состояние не наваливается так сразу и неожиданно. Мало того, не каждый тип психики способен серьезно воспринять такое настроение и воплотить его в реальность. Васильев, на мой взгляд, не мог серьезно относиться к мысли лишить себя жизни. Самоубийство не было для него выходом.

Это могло означать лишь одно – убийство… И необходимость для меня еще дальше «вкручиваться» в это «не мое дело», чтобы понять его тайные пружины… Что же за причина такая вызвала к жизни булгаковскую катастрофу, что и через двое суток после нее из-за этой причины продолжают умирать люди?.. Оставить этот вопрос без ответа я уже просто не могла…

Морозов, с которым я столь опрометчиво испортила отношения, – вот кто, без всякого сомнения, обладал обширной информацией обо всем, что связано с Васильевым и Самойловым… Воспользовавшись тем, что Григорий Абрамович уже практически махнул рукой на возможность руководить моими действиями и, похоже, предоставил мне полную самостоятельность, надеясь, и не без оснований, на мой здравый рассудок, осторожность и сдержанность, я решительно направилась в гостиницу «Волна», вместо того чтобы вместе с Игорьком и Кавээном осматривать вагоны, которые сегодня должны были начать поднимать со дна реки…

Я не испытывала угрызений совести из-за того, что группа работает без меня, поскольку понимала, что меня как бы негласно делегировали на берег для того, чтобы я продолжила то, что началось как-то само собой – наше неофициальное расследование причины булгаковской катастрофы… Мало того, я чувствовала, что в случае необходимости могу попросить у Грега дать мне в помощь Игорька или Кавээна, и тот мне не откажет… Я знала, что это расследование, которое я веду (я уже четко поняла, что именно так называется то, что я фактически делаю), важно не только для меня, но и для каждого члена нашей группы, в том числе и для нашего командира…

Не знаю, что меня в самый последний момент остановило… Я уже шла по коридору пятнадцатого этажа, довольная тем, что мне удалось беспрепятственно на него проникнуть, и обрадованная, что никто не обращает на меня внимания: ни охрана, ни снующие по гостиничному коридору офицеры и штатские…

У двери номера, в котором, как я знала еще с прошлого раза, содержали капитана Самойлова, стоял один охранник, но и тот, как только я двинулась по коридору в сторону номера, отошел к соседу и заговорил с другим охранником, совершенно потеряв из вида дверь охраняемого номера. Момент был чрезвычайно удобный, чтобы проскользнуть к капитану и задать ему все интересующие меня вопросы… Многочисленные, нужно сказать, вопросы.

Я прошла мимо охранника, но он так и не обратил на меня внимания… Я уже почти подняла руку, чтобы взяться за ручку двери, как что-то словно толкнуло меня вперед, дальше по коридору…

Так и не сделав попытки проникнуть в номер к капитану Самойлову, я быстро прошла до второго лифта и спустилась вниз…

«В чем дело? – думала я, пока лифт вез меня на первый этаж. – Почему я туда не вошла?.. Что меня остановило? Ведь я очень хотела туда попасть…»

Я начала копаться в памяти, пытаясь воскресить каждое мгновение своего пребывания на пятнадцатом этаже. Человек замечает очень многое неосознанно, каждую секунду его мозг воспринимает огромное количество информации, лишь ничтожная часть которой проникает в его сознание, остальное остается за порогом осознанного восприятия, но в памяти – хранится. Это и есть одно из содержаний бессознательной части его психики. И вытащить оттуда эту информацию вполне возможно – например, путем сосредоточенного размышления, очень напряженной концентрации внимания… А иногда эта информация всплывает и сама, без всякого усилия со стороны человека – например, в сновидении…

Я настраивалась на свои ощущения, с которыми появилась на пятнадцатом этаже, и в памяти начали одна за другой всплывать картины, которые мелькали только что перед моими глазами…

Длинный гостиничный коридор… В конце его – окно, в которое бьет яркий свет… Охранники, стоящие почти у каждой двери… Все это – как обычно… Проходящие по коридору люди…

В самом конце коридора – двое, стоящие лицом друг к другу и о чем-то разговаривающие. О чем, я, конечно, не слышала – очень далеко…

Я начинаю идти от лифта в сторону номера, в котором содержится капитан. Обращаю внимание, что охраны у номера практически нет…

Смотрю, много ли охранников у других номеров… Отмечаю, что охраны вообще стало вроде бы меньше… По двое не стоят уже ни у одной двери.

Я уже на полпути к своей цели…

Замечаю, что охранник капитана отходит к соседнему номеру и беспечно поворачивается спиной к объекту своего наблюдения…

Стоп! Что-то было еще… До этого момента было еще что-то, что сейчас проскочило опять мимо сознания неузнанным…

Я возвращаюсь к моменту, когда вышла из лифта, и начинаю все сначала… Длинный гостиничный коридор… Окно… Охранники…

Вот! Ну конечно!.. Едва я появилась на этаже, охранник, который стоял у номера капитана, мельком на меня взглянул и тотчас же отвернулся… Слишком резко отвернулся, но это движение все же осталось мной зарегистрированным, как нетипичное для нормального поведения… Охранник явно обратил на меня внимание, когда я вышла из лифта, а затем только сделал вид, что меня не видит…

Но было и еще что-то… Немного позже… Перед самой дверью номера, когда я уже, можно сказать, начала открывать дверь и лишь в самый последний момент отказалась от этого движения…

Те двое, что стояли в конце коридора. До них было метров пятнадцать, и стояли они на фоне окна, в контровом свете которого их практически невозможно было узнать… Но один из них в этот момент явно смотрел на меня, и смотрел напряженно. Боковым зрением я видела его фигуру, напрягшуюся, когда я подошла вплотную к номеру. Это была поза охотника, ждущего в засаде свою добычу…

Он ждал – открою ли я дверь! Его добычей должна была стать – я!

Едва я это поняла, то узнала и людей, стоявших у окна. По фигурам узнала, по силуэтам… Длинный, с болтающимися, как на шарнирах, руками – это, без всякого сомнения, Морозов… Он на меня и смотрел, когда я подходила к капитанскому номеру…

А второй – худой, с высокомерно приподнятыми плечами и слишком прямой посадкой узкой головы – скорее всего – Краевский…

Это же была ловушка! Теперь я в этом нисколько не сомневалась… Им нужно было, чтобы я вошла к капитану. Я интуитивно почувствовала какую-то ненормальность в поведении окружающих, в самой психической атмосфере на пятнадцатом этаже, поэтому, наверное, и отказалась в самый последний момент от своего намерения, хотя и не отдавала себе отчет – почему…

Я вышла на первом этаже из лифта и направилась к оперативному корреспондентскому пункту в надежде разыскать Фимку и узнать у него, когда будет опубликовано интервью, которое мы с ним подготовили.

У дежурного координатора, симпатичной девушки лет двадцати, я без труда выяснила, что «Фимочка только что поднялся наверх, на пятнадцатый этаж…». Пронырливый любвеобильный Фима успел подружиться со всеми симпатичными девушками в гостинице, и все на его явно выраженную симпатию отвечали взаимностью…

Девушкам Фима всегда нравился, лишь со мной ему не повезло, просто потому, что все мои мысли и чувства в момент нашего с ним знакомства были заняты другим мужчиной…

– Простите, девушка, но на пятнадцатый этаж нет доступа журналистам?.. – спросила я координаторшу с некоторым сомнением…

– Вы, наверное, плохо знаете Ефима, – ответила мне девушка самоуверенным тоном, уж она-то его знает («Долго ли знает, и, главное, – надолго ли?..» – подумала я). – Он прорвется куда угодно… Вы что же, не слышали, что там случилось?..

Я посмотрела на нее с недоумением. Я только что оттуда, и, насколько поняла, пока я там была – не случилось ничего…

– Три минуты назад капитану Самойлову вызвали «Скорую помощь»… Говорят, он при смерти… – добавила она шепотом…

Вот это номер! У меня появилось такое чувство, что я только что избежала смертельной опасности… Три минуты назад – то есть сразу после того, как я покинула пятнадцатый этаж… Это не может быть какой-то случайностью или совпадением…

Я присела на подоконник в холле на первом этаже и решила дождаться, когда сверху вернется Ефим. Я считаю, что знаю его все же лучше, чем любая другая из его сегодняшних знакомых, по крайней мере – здешних, булгаковских… И поэтому уверена, что ждать мне придется ровно столько, сколько занимает поездка на лифте с первого этажа на пятнадцатый и обратно.

Фима, конечно, парень пронырливый, спорить не буду, но есть у него и такая черта характера – ломиться в закрытую дверь, не имея ни малейшей надежды сквозь нее проникнуть… Характерный пример – отношения со мной, которые он долго и упорно пытался построить именно так, как видел их сам в своем воображении. Нам потребовался не один год знакомства, прежде чем он отказался от попыток завязать со мной интимные отношения…

Ждала я ровно шесть с половиной минут… Фима выскочил из лифта взъерошенный, как петух, который только что вырвался из когтей более сильного соперника.

– Не пустили, гады! – заявил он мне с досадой.

– А что случилось-то? – спросила я.

– У Самойлова сердечный приступ и – сразу кранты! – сообщил Фимка. – Что-то мне не верится в такие сердечные приступы. Только сегодня охрану удалось расспросить, ту, что утром сменилась. Говорят, ничего мужик себя чувствует. На вид – вроде все с ним в порядке. Только иногда заговариваться начинает. И во сне кричит часто. Но на здоровье ни разу за все дни не пожаловался… А тут сразу – на тебе – сердечный приступ. Бывают такие приступы, ты мне скажи?

– Не знаю, Фим, я не врач, а психолог. Про сердечные приступы мало что знаю… – ответила я.

Потом подумала и добавила:

– Хотя почему-то и мне не верится в этот сердечный приступ…

Глава шестая

Утро началось с неприятностей. А потом и весь день пошел как-то наперекосяк. Я давно обратила внимание – именно утром складывается какая-то атмосфера, в которой проходит затем весь день. Наверное, это имеют в виду, когда говорят: «Встала не с той ноги»?

Хотя ноги, конечно, здесь ни при чем. Атмосферу создают прежде всего люди. На этот раз постарался мой дружок Ефим. В утреннем выпуске «Известия» опубликовали его интервью со мной. Все написано очень убедительно, доходчиво, самые темные места ясны даже трехлетнему ребенку. Растолковать – это Фима умеет… От версии ФСБ о психе-террористе не осталось камня на камне…

Я не понимала только, почему я резко стала предметом всеобщего внимания. Надо сказать, мало кто из нашей спасательской братии знает меня в лицо. Ну, из наших тарасовских волонтеров – человек двадцать, с которыми приходилось где-то работать, куда-то на сборы выезжать. Ну, человек пять ростовцев, с которыми довелось года два назад в Африке работать, раскапывать засыпанный песчаным ураганом город в Эфиопии… Ну, еще человек десять из тех, кто работал сейчас в Булгакове, были мне вроде бы слегка знакомы, кивали мне головой при встрече. А в целом – не могу сказать, чтобы я была известной личностью. Ведь сейчас в Булгакове было никак не меньше полутора тысяч спасателей, из них хоть как-то со мной знакомы были всего-навсего процента три-четыре, не больше…

Но почему же, пока я ходила к гостинице за газетой, чтобы показать потом своим, меня провожали глазами и откровенно разглядывали?.. Разве я похожа на какую-нибудь кинозвезду или топ-модель? Раньше я как-то за собой этого не замечала…

Моя резко возросшая и совершенно необъяснимая популярность не столько волновала меня, сколько забавляла… Странный, конечно, факт, но не скажу, чтобы он был очень уж для меня неприятен… Особенно когда практически все мужчины провожают тебя глазами… По какой бы они причине так ни делали, а женское сердце не может хотя бы слегка не волноваться при этом…

Так, провожаемая взглядами, я впорхнула в палатку к Григорию Абрамовичу и застала там странную картину. Они все трое сидели молча и смотрели на меня. То есть я хочу сказать, что они не замолчали, когда я вошла – а сидели и раньше молча, и смотрели на то место, где я и появилась, войдя в палатку. Игорек с Кавээном – сидя на спальниках, по обе стороны от Грега, симметрично: Игорь – справа, дядя Саша – слева; а Григорий Абрамович – посередине на стуле. И очки у него съехали на нос… Что было признаком очень дурного настроения…

Мне слова никто не сказал, когда появилась. Сидели, смотрели и молчали. Грег газету в руках комкал… Что случилось-то?..

– Вы что молчите? – спросила я подозрительно, поглядывая на них по очереди. – Интервью мое в сегодняшней газете читали?

– А ты сама-то читала? – совсем недружелюбно спросил почему-то Кавээн, который редко когда лез вперед, только в драке…

– Конечно, – сказала я и протянула Грегу «Известия»…

Он даже не посмотрел на «Известия», просто бросил их на пол, под стул.

– Нет, ты вот эту газету читала? – спросил Грег и протянул мне скомканный в шелестящий бумагой шар газетный лист…

В полном недоумении я начала расправлять газету. Первое, что мне бросилось в глаза – моя фотография на всю первую полосу. И заголовок аршинными буквами: «Психолог ведет расследование!»…

Я села прямо на пол, там, где стояла, перевернула листок и начала читать на второй полосе интервью с собой… Боже! Что это был за текст!.. За каждой фразой вставала такая самоуверенная, ни секунды ни в чем не сомневающаяся, безапелляционная и беспардонная дамочка, что я пару раз даже на редакционную вводку смотрела – точно ли это обо мне идет речь? Нет, все правильно, писали именно обо мне – экстремальном психологе второй категории капитане МЧС Ольге Николаевой…

То есть – все неправильно! Я никогда не говорила такими презрительными фразами, даже если речь шла о ФСБ или местных властях… Я никогда не отзывалась пренебрежительно о тех, кто работает со мною рядом… Я никогда не говорила этих циничных слов о людях, которые погибли при катастрофе…

«Ну, Фима! Если это твоя работа… – думала я, продолжая читать. – А кроме тебя это сделать было некому… Я тебе… Я тебе…»

Самые ужасные кары, одна страшнее другой, теснились у меня в голове…

«Я назначу тебе свидание, а вместо себя приглашу на него всех твоих здешних любовниц!»

Наказание показалось мне достаточно страшным для Фимки, и я немного успокоилась… Перевернула газету еще раз, снова посмотрела на снимок…

Ну, конечно, это Фимка, – кто бы еще сумел найти мою фотографию – в спецкомбинезоне, перепачканную с ног до головы грязью, но с улыбкой до ушей. Я помню, почему я тогда улыбалась, в том узбекском селении, которое начисто снес с лица земли селевой поток после сильных дождей в горах. Я только что вытащила из грязи узбекского пацаненка лет восьми, и его удалось откачать. Я была рада, что спасла ему жизнь… В этот момент меня неожиданно и сфотографировали. Мне нравилась эта фотография, хотя я всегда испытывала некоторое смущение, когда на нее смотрела. Словно фотограф сумел подглядеть что-то очень личное, интимное… Одну такую фотографию я когда-то подарила Фимке с надписью: «Это моя работа!»

Можете представить мою ярость, когда я увидела эту надпись в газете на фоне фотографии, написанную моим же почерком… Как он посмел, свинья!.. Продажный журналист… Охотник за сенсациями, информационный шакал!.. Последние остатки совести потерял в этих своих «средствах массовой деградации»!..

Я наконец посмотрела, что же за газета так меня разрисовала – и все стало ясно. Ну, конечно же, вторая из газет, с которыми Фимка сотрудничает постоянно – «Мир катастроф». Понятно, почему я стала центром всеобщего внимания. Это же профессиональная газета спасателей, которую издает МЧС. Она появилась не очень давно, пока еще не успела себя дискредитировать (разве что – сегодня, и то – пока только в моих глазах) и пользуется среди спасателей огромной популярностью…

Честно говоря, я растерялась…

– Ребята! – сказала. – Как же это? Я же не знала… Я хочу сказать, что не имею к этому отношения… Я ничего этого не говорила…

Игорек обиженно дулся, но в то же время смущенно прятал от меня глаза, Кавээн разглядывал мои форменные спасательские ботинки, а Григорий Абрамович глубоко вздохнул и сказал:

– Говорила, не говорила, теперь это уже не имеет особого значения… Что – опровержение давать будешь? Глупо… Подставил тебя твой дружок. Или его кто-то вместе с тобой подставил. А заодно – и нас всех… От того, что ты этого не говорила – никому из нас легче не будет. Тебе, между прочим – тоже…

Он еще раз вздохнул.

– Ты прочитай, прочитай до конца, очень интересные заявления ты там делаешь… Впрочем, дай-ка я сам прочитаю. Ребята еще раз послушают, удовольствие получат. Сомнительное, правда, удовольствие…

Он отобрал у меня газету, поправил очки и огласил вслух:

– А… Вот это место… «Я крайне возмущена бездействием федеральных властей, в частности – ФСБ, которая вместо того, чтобы искать истинные причины катастрофы, кормит общественное мнение плохо приготовленной из патологических идиотов и психов неудобоваримой жвачкой, подсовывает заведомо ложные версии… Кому выгодно такое поведение фээсбэшников, давно и прочно скомпрометировавших себя в глазах народов России? Только тем, кто на деле виноват в случившемся…»

Он ткнул пальцем в газету.

– А вот тоже прелестный перл, особенно по смыслу: «Я провожу собственное расследование причин катастрофы и клянусь, что ни один виновник ее не уйдет от расплаты…» Вот ведь! Сама себе и прокуратура, и Верховный суд… И в исполнение сама приводить будешь?

Абрамыч нагнулся ко мне и показал в газете еще одно место.

– А вот это что за прелесть, сама посмотри! «Не знаю, о чем думает и чем занимается Государственная комиссия, уже несколько дней работающая в Булгакове, но толку от ее заседаний никакого… У меня, работающей в Булгакове в одиночку…»…Слышали, мужики, в одиночку она работает! «…У меня, работающей в одиночку, объективных фактов собрано больше, чем у этой так называемой комиссии, с ее армией следователей, оперативников, криминалистов и экспертов…» Ну! Суперменша, да и только!.. Ей с государственной комиссией поссориться захотелось! Она не иначе как голливудских фильмов насмотрелась!..

Абрамыч замолчал и снова скомкал газету.

– Ребята! – Я чуть не плакала. – Меня же подставили! Я ничего этого не говорила! Чем хотите могу поклясться! Чтоб… Чтоб… Чтобы у меня друзей до конца жизни не было, если я вру!

Я посмотрела на Игорька. Тот молчал, опустив голову… На Кавээна. Тот отвернулся и разглядывал что-то на совершенно чистой и гладкой стенке палатки. Один Григорий Абрамович смотрел на меня. Не зло смотрел, не с обидой, не с раздражением… С грустью и с сожалением…

«Не верят!» – подумала я и выбежала из палатки…

«Ну, Фимочка! Держись, дружочек! Я тебе сейчас устрою сенсацию! Ну, держись, Фимочка!» – твердила я всю дорогу до гостиницы, готовая разорвать в клочья и Фиму, и вообще всех, кто встретится на пути…

Фимка увидел меня издалека. Он стоял на ступеньках гостиничного крыльца и напряженно поглядывал по сторонам… Я уже рванулась в его сторону… Фимка меня увидел и… побежал от меня, прячась за редкими елками, росшими перед гостиницей. Это было так смешно, что я остановилась и пришла в себя. Ну и видок, наверное, у меня был, если Фима дал деру. Откровенный видок. Выразительный… Нет, надо привести себя в порядок.

Я присела на нагретый солнцем гранитный парапет крыльца и закурила. Хоть немного и успокоилась, руки у меня все еще дрожали… Пусть побегает между елок, пусть… Я как раз немного успокоюсь. Поговорить-то нам в любом случае нужно. Выяснить эту дурно пахнущую историю с интервью в «Мире катастроф»…

– Простите… Доктор Николаева? – услышала я за спиной старческий голос, явно перегруженный интеллигентскими интонациями. – У меня есть очень интересные факты для вашего расследования…

– Какого еще, к черту, расследования? – буркнула я раздраженно. – Я работаю спасателем. Я психолог, а не следователь…

– Я именно потому, что вы не следователь, и хочу обратиться к вам, со следователями, боюсь, разговор у меня не получится… – заявил полный, дородный старик, голос которого явно не вязался с его фигурой. Представьте себе эдакого Алексея Николаевича Толстого с отпущенной на волю фигурой русского барина и голосом советского артиста Георгия Вицина, только очень и очень старого, дребезжащий такой голос… Это сочетание создавало какое-то бросающееся в глаза противоречие, одновременно привлекающее внимание и отталкивающее. В целом впечатление от его внешности складывалось очень неприятное.

– А что вам, собственно, от меня нужно? – спросила я его все так же недружелюбно.

– Немного. Очень немного, любезнейшая, – проскрипел старичок. – Я хочу вручить вам идею, которая объясняет все, произошедшее в Булгакове, и факты, которые ее подтверждают…

– А вы, собственно, кто? – перебила я его.

– Я, собственно, личность, можно сказать, уже известная, хотя и анонимно. – Он посмотрел на меня выразительно и даже как-то кокетливо, но я ничего не поняла и пожала плечами…

– Про меня совсем недавно писали в газете «Булгаковские вести», правда, фамилию мою не называли и писали-то, надо сказать, какой-то бред… Но вот, можно сказать, прославили.

– Да кто вы, черт бы вас побрал! – рассердилась я. – Не морочьте мне голову…

Старичок поджал губы и наконец представился:

– Бывший учитель физики, географии и истории новобулгаковской средней школы номер пять Семен Феофанович Смородинов.

– Какой-какой школы? – переспросила я. – Новобулгаковской?

– Ну вот, наконец, вы вспомнили! Да, да, я один из так называемых «внуков Разина», о которых досужие журналисты раструбили по всей стране. И, надо сказать, создали нашему маленькому кружку очень даже неплохую рекламу. Нам начали приходить письма и с каждым днем – все больше и больше… И в некоторых письмах сообщают такие вещи о нашем губернаторе…

Старичок понизил голос до шепота и слегка ко мне склонился:

– …что я и рад бы не поверить, да верится, а как поверю, так страшно становится – за Россию и нас, тех, кто в ней живет…

– И вы решили рассказать эти вещи мне? – все еще недоумевала я.

– Нет-нет, упаси боже! Мне их и повторять-то страшно! Я и сам не люблю всякие неприятности, и вам их создавать не хочу… Я просто – к слову… И ведь не только письма пишут! Вчера один бизнесмен из Москвы прислал тысячу рублей новыми деньгами, в конверт две бумажки по пятьсот вложены были… Как их только на почте не вытащили!.. Пишет, что вырос в Булгакове и очень хочет хоть чем-то помочь нашему благородному делу…

– Так! – не выдержала я. – Вот что, дорогой господин Смородинов или Сковородинов, не помню – как вас там… Или вы говорите, с чем пришли ко мне, или мы сейчас же прощаемся…

– Я хочу рассказать вам, почему произошла эта катастрофа на железнодорожном мосту… Вернее – под мостом… Ну, не важно где, главное – вы меня поняли, о какой катастрофе идет речь…

Нужно признаться, этим он меня заинтересовал. Конечно, я знала, что сейчас у многих в Булгакове голова болит от раздумий об этой катастрофе, но меня, наверное, зацепило еще и то, что он причастен к «внукам Разина»… А тут еще и версия у него собственная… Зануда он, конечно, размазывать любит, любуется собой, но ничего – потерплю немного ради дела…

Я оглянулась на елки, за которыми скрылся Фимка, и махнула ему рукой – иди, мол, сюда, на этот раз тебе повезло, ускользнул ты от справедливого и вполне заслуженного тобой возмездия… Ефим выполз из-за деревьев и осторожно начал приближаться…

– Ладно, рассказывайте, – сказала я, – но сначала давайте найдем где можно посидеть спокойно, не привлекая лишнего внимания. Я что-то слишком стала популярна в Булгакове…

– Фима, – крикнула я, поскольку Ефим еще не решался подойти ко мне близко – вспомнил, наверное, что я неплохо (на его дилетантский взгляд, у Кавээна, например, совсем другое мнение по этому вопросу) владею кое-какими спецприемами рукопашного боя, хотя я никогда при нем их не применяла и даже не показывала… – У тебя номер свободен? В гостинице?

Ефим сразу понял, что я отвлеклась от мысли о справедливой и немедленной мести, и, подскочив, радостно закивал головой.

– Свободен! Конечно, свободен!.. Через… Через три минуты будет свободен! – протрещал Фимка и умчался, как я поняла, освобождать нам со старичком свой номер. Наверное, срочно эвакуировал из него свою очередную булгаковскую пассию…

Вернулся он минут через пять. Я представляю, какой переполох он поднял у себя в номере и что наплел! Но когда он проводил нас на четвертый этаж гостиницы, на котором размещались представители средств массовой информации, там было сравнительно чисто, и я не заметила даже следов пребывания женщины… Надо же! Ну Фимка и артист! Хотя – какой он артист? Аферист противный!

Впустив нас в свой номер, он хотел было потихоньку ускользнуть, и уже направился к двери, но я крикнула ему вслед:

– Останься! Ты мне нужен…

– Конечно, конечно! – затараторил он. – Мне тоже очень интересно будет послушать вашу беседу… Я пока кофе приготовлю. Будете кофе?

Старичок кивнул головой, а я махнула на Фимку рукой – отстань, мол. Он наконец понял и успокоился. Возился, правда, с растворимым кофе, но – уже молча. И на том спасибо!

– Давайте вашу идею, – сказала я старичку – разинскому внуку. – Только не расплывайтесь слишком уж мыслью по древу, нам с Ефимом необходимо еще обсудить кое-какие проблемы…

– Буду краток. И не только потому, что отзываюсь на вашу просьбу, сколько из пристрастия своего к классике русской литературы и следуя афористичному напутствию излюбленного мною Антона Павловича всем приступающим к изложению словесному…

– Простите, Семен… Семен Фофанович, – перебила я его. – Нельзя ли поменьше напыщенности, мы же с вами не в восемнадцатом веке. Для меня главное – точность изложения фактов, а ваши красоты слога, боюсь, только собьют меня с толку…

– Феофанович, любезнейшая, Феофанович, а не Фофанофич, – поправил меня старичок, на которого, как я поняла, нисколько не подействовала моя просьба выражаться с меньшим пафосом. – Согласитесь, мне с таким отчеством трудно удержаться от возвышенного стиля, да, признаться, с другим я и не в ладу… Уж не обессудьте, любезнейшая… Беды в красивых словах не много, а слуху вашему – приятно, и устам моим – сладостно…

Я уже и не рада была, что вмешалась со своим этим замечанием, – извинениям и объяснениям его не видно было конца…

– А потом, и сам предмет моей повести таков, что предполагает некоторое уважение к самой мысли, в нем заключенной, ибо нет на свете ничего более достойного уважения, чем деяния самой природы, не зависящей от воли человека и его суетных дерзновений… Катастрофы происходили всегда и будут происходить вечно, независимо от нашего желания или нежелания… Кто, скажите мне, мог быть причиной извержения Везувия, стершего с лица благословенной Италии Помпеи и Геркуланум? Кто виноват в разрушительном ташкентском землетрясении, до основания разрушившем старую узбекскую столицу? Господь бог, скажете вы? Но чем узбеки так уж его прогневали? И почему именно они? И почему Аллах покарал их, а не таджиков или киргизов? Для господа бога каждая конкретная катастрофа – слишком избирательное действие. Бог тут абсолютно ни при чем…

«Что он несет? – подумала я. – На что я трачу свое время?»

– Я не расист, и считаю, что все нации равны друг перед другом и перед лицом создателя…

Пенсионер вдохновился собственным красноречием, бледное лицо его порозовело, в глазах появился какой-то нездоровый лихорадочный блеск.

– Все это, все несчастия происходят не по воле божией, а по какому-то алгоритму, заложенному в основание физических законов. Скажите, любезнейшая, известно ли вам, что ускорение свободного падения есть величина постоянная? Или что скорость света – наибольшая из скоростей, которые могут иметь материальные тела? Это что же – воля божия? Нет! Это – природа!

Он поднял палец кверху и посмотрел на меня, примерно как Юрий Долгорукий смотрит на московскую мэрию… Как коллега, но свысока.

– Еще один великий бог, на теле которого копошатся создания божии… Не нам, не нам – слабым и немощным проникать своим слабым разумом в тайны этого бога, в его намерения. Почему происходят катастрофы? А почему существует притяжение земное? Это свойство материи, скажете вы? И будете правы! Но и я буду настолько же прав, когда скажу, что катастрофы – такое же свойство самой материи, как протяженность и плотность… Впрочем, я это уже сказал и, следовательно, я уже прав… Это свойство прежде всего сложно организованной материи. Вы обратили внимание, как участились катастрофы с возникновением цивилизации? Могло ли быть железнодорожное крушение в каменном веке? Нет, скажете вы, и будете правы!..

…Я заметила, что этот бывший учитель широкого профиля обращается уже не только ко мне, Фимка уже тоже включен им в число своих слушателей, хотя Шаблин-то как раз и не особенно интересовался его бреднями. Старичок явно нуждался в аудитории, чтобы чувствовать себя удовлетворенным. Причем, судя по масштабности его мышления – в большой аудитории, даже очень большой… Очевидно, запасы его психической энергии оказались столь обширны, что ничто меньшее ее принять на себя уже не сможет… Почему оказался невостребованным его энергетический потенциал – вопрос другой, и глубоко индивидуальный, личный. Факт остался фактом – ни женщины, ни общество не смогли исчерпать его гипертрофированной, но невостребованной в свое время сексуальности, и в результате она вылилась в такое вот творчество – психо-интеллектуальное…

– Тогда не было железных дорог, материя была проще, добротней и надежней, поскольку была произведением рук божьих. А что такое железная дорога – произведение рук человеческих! Слабых, немощных и суетных! Вот и валятся один за другим колоссы на глиняных ногах, возведенные современной цивилизацией, чтобы удовлетворить тщеславие людское. Но напрасно бьется мысль преступного перед лицом природы и бога суетного человека, претендующего на место рядом с ними!..

«Еще один псих! – вздохнула я про себя. – Везет мне на общение с ненормальными…»

– Я говорил уже, что нет случайностей в природе. Есть великий алгоритм, согласно которому материя превращается и возвращается в свое прежнее первородное состояние… люди не могут осознать этот процесс полностью, как муха не может увидеть слона целиком, хотя летает рядом с ним… Мы называем это катастрофами, а на самом деле – это великий процесс круговращения формы существования материи. Как и любой естественный природный процесс, он подвергается действию глобальных природных сил и закономерностей… И лишь немногие понимают, что катастрофы происходят только потому, что пришло время им произойти. И что ничего с этим поделать невозможно… и нет у катастроф никаких виновников – ни на земле, ни на небе… Есть лишь необходимость материи изменить свою форму существования, когда нарушается некий баланс материальных форм. Это как дождь – накапливается в туче избыточное содержание водяных паров – происходит конденсация и идет дождь. И здесь то же самое – только не дождь идет, а происходит землетрясение, наводнение, самолет падает, мост рушится, завод взрывается, а человек умирает… Смирись, гордый человек! Ибо посягнул ты желанием жизни на мощь и волю природы!..

«Нет, он не псих, – решила я. – Он похуже любого психа будет…»

– Достаточно, – сказала я. – Мне в целом понятна ваша идея, хотя и не могу сказать, что она мне близка,…любезнейший!

Последнее слово против моей воли сорвалось у меня с языка, и я разозлилась. Мало того, что он попросту крадет мое время; мало того, что, используя меня в качестве фетиша, занимается тут, у меня на глазах, ментальной мастурбацией; мало того, что проповедует смирение с несчастьем и бедой, он еще и на психику мою воздействует. Я уже чувствовала, – стоит мне представить, что все так и есть на самом деле, как он излагает, и во мне пропадет желание жить. А этого я допустить не могу…

Я люблю жить и буду любить всегда, как бы во мне ни пытались развить стремление к смерти… К неизбежному и необходимому несчастью, если верить этому мухомору. А отсюда всего шаг до желанного несчастья! Чтобы не вступать, мол, в противоречия с природным процессом обновления материи…

– Надеюсь, что и ассортимент аргументов у вас столь же богат, как цветист ваш слог?

«Господи, что это я как заговорила? – поразилась я сама себе. – Это явно неспроста. Я наверняка что-то уже замыслила, но не успела это еще осознать. Что ж, подождем, а пока послушаем, как он будет доказывать правильность своей теории…»

– Если вы ждете от меня стройной и продуманной системы логических доказательств, это означает только, что вы не поняли моей мысли в принципе, в самом ее ядре. Природа не логична, материя – тоже не логична. Как же может быть логична теория, объясняющая принципы существования материи? Попробуйте доказать существование господа бога! Или доказать его несуществование! Вас в обоих случаях ожидает неудача. И это ровным счетом ничего не значит. Бог существует и в него достаточно верить. Он не нуждается в доказательствах. А если в них нуждается человек, то это означает только, что он не верит в бога. Пусть не верит… Повлияет ли это на само существование бога? Смешной вопрос, скажете вы, и будете по-своему правы. Хотя я считаю, что это вопрос не смешной, а самый глупый из всех, которые я сегодня от вас слышал… Потому что не помешает ни в коей мере… Бог будет существовать, даже если в него никто не будет верить… Потому что бог – объективен…

Он поглядел на меня победителем и продолжил:

– С моей теорией – то же самое. Я назвал ее теорией катастроф. Она – тоже объективна и не нуждается ни в каких доказательствах, потому что ее нельзя ни доказать, ни опровергнуть. Она лишь подтверждается всей историей человечества и историей Земли, когда материя существовала еще без человека. Но об этом времени у нас не осталось, к сожалению, документальных свидетельств. Поэтому довольствуемся тем, что для нас сохранили люди… Я проанализировал более восьмидесяти тысяч различных катастроф – маленьких и больших, зарегистрированных в истории человечества. Наш кружок три года работал над этой темой… Да вот вам доказательство – сегодняшняя катастрофа в Булгакове. Само провидение посылает мне весточку, что теория моя верна… Я рассчитал, что каждая катастрофа относится к своему разряду по количеству преобразованной во время ее материальной формы – разрушенных сооружений, умерших людей, сожженных деревьев или посевов. Наша булгаковская, кстати говоря, – довольно мелка с этой точки зрения. Вот если бы теплоход взорвался, у моста обрушились три пролета, а не один, а вагонов в Волгу упало вдвое больше, тогда она заняла бы тысяча четыреста восемьдесят второе место в особом своде катастроф, составленном моими учениками под моим руководством… Сразу после знаменитой катастрофы в Детройте, когда загоревшийся в воздухе самолет врезался в небоскреб и взорвался… Но дело даже не в этом. Самое поразительное, что я могу с точностью до нескольких недель предсказать время, когда случится следующая катастрофа, и ее масштаб, то есть примерный объем материи, которая будет в результате ее преобразована в какую-то другую форму… Булгаковская катастрофа этим расчетам полностью соответствует…

Он продолжал еще говорить, а меня охватила какая-то тоска… Любое его слово было наполнено безнадежностью и унынием. Он-то сам говорил экспрессивно, но тем большая апатия охватывала меня от звуков самого его голоса. По мне просто разливалось ощущение тревоги, мозг сверлила мысль о случайности, ненужности и нестабильности самой жизни в принципе.

«Неизбежность и безысходность, – подумала я. – Ничего другого эта его теория не рождает. Он рисует передо мной картину закономерной трагедии, вписывающейся в длинный ряд катастроф и катаклизмов, и хочет, чтобы я поверила в реальность этой картины…»

Нет, конечно, я не верила ни одному его слову, его версия катастрофы, если можно так выразиться, была для меня абсолютно неправдоподобной. И она мне очень не нравится, поскольку разрушить ее можно только на том же самом материале, на котором он пытается ее доказывать, – на статистике катастроф…

Версия аргументирована статистически, и это самая сильная аргументация из всех возможных. Потому что для того, чтобы разрушить эту аргументацию, нужно либо найти в ней ошибку, а для этого – перепроверить все факты, на которые автор опирается… Что он там сказал? Восемьдесят тысяч фактов? Неслабо. Он своим ребятишкам-школьникам три года этой мурой головы забивал. Да тут для порядочного института – год работы… А другой путь возможен только один – найти настоящую причину.

Но мне очень не хочется, чтобы эта версия была обнародована. Я знаю, какое это горе – смерть близкого человека. Каково будет читать эту человеконенавистническую галиматью тем, у кого погибли на теплоходе или в поезде мужья, сыновья, жены, дочери, родители, любимые люди? Их психика сейчас и так искалечена несчастьем. Я просто не могу допустить, как психолог, что их можно подвергать такому испытанию – сообщать им, что смерть их близких – закономерна и необходима, для того, чтобы…

А черт ее знает, для чего… Ни для чего она не необходима! Ложь все это! Ложь!

– Извините, – сказала я этому мухомору, – сейчас мой коллега принесет фотоаппарат из соседнего номера и сделает снимок для газеты… С вашими рассуждениями необходимо познакомить как можно больше людей – читателей не только местных газет, но и центральных…

Старичок засмущался, а Фимка посмотрел на меня как на идиотку. Конечно, он записывал что-то – я видела, но вовсе не собирался писать ни о старичке, ни о его теории. По другим, правда, соображениям – она просто показалась ему не слишком сенсационной… Но я повернулась к старичку затылком и показала Фимке глазами – выйди из номера, будто и правда – за фотоаппаратом…

Фимка поднялся и пошел к двери… Когда Фимка был наполовину уже в коридоре, я вдруг вскочила со стула и воскликнула:

– Ох, извините великодушно, Семен Феофанович! Забыла совсем ему сказать, чтобы он взял цветную пленку… Я сейчас.

И выскользнула в коридор вслед за Ефимом. Он стоял в коридоре, прислонившись к стене, и смотрел на меня сочувственно.

– Вот уж никогда не думал, что старческий маразм так заразен, – съязвил он. – Я-то считал, что это возрастное…

– А ну-ка заткнись, щенок! – разозлилась я и сама удивилась, что так запросто назвала его «щенком», он же всего на полгода моложе меня, но мне казалось иногда, что я старше его лет на десять… – Ты мне еще так и не объяснил, как это идиотское интервью могло оказаться в редакции «Мира катастроф».

– Оленька! – сразу засуетился Фимка, проглотив «щенка» как нечто само собой разумеющееся. – Но я же здесь совершенно ни при чем. Я им отослал тот же самый текст, что и в «Известия», единственное, в чем я перед тобой виноват, – сказал им, где найти твою фотографию. Она у меня на работе в столе лежала…

– В столе! – ужаснулась я совершенно искренне. – Никогда в жизни больше не подарю тебе ни одной своей фотографии…

– Я – чтобы не украл никто! – сморозил явную глупость Фимка и аж покраснел, когда понял, что врет слишком неуклюже…

– Молчи и вспоминай быстро, – решила я все же вернуть Фимку ближе к делу, – кто из твоих здешних симпатичных знакомых имеет какое-нибудь отношение к булгаковской медицине…

– Зачем тебе? – пробормотал Фимка.

– Вспомнил? – спросила я зловеще.

– Катенька! – тут же ответил Фимка. – Конечно, Катенька!

– Кто она?

– Она? – запнулся Фимка. – Она – администратор гостиницы…

– Я похожа на идиотку? – спросила я его еще более зловеще.

– Не-е-ет! – затряс он головой. – Но у нее же муж – главный врач портовой поликлиники. Ты объясни, что тебе нужно-то… Я все организую…

– Вот что, Фимочка, – сказала я тоном, не имеющим ничего общего с дипломатией. – Или ты напрягаешь всю свою извращенную фантазию и ровно через пятнадцать минут эта поганка из твоего номера отправляется в психлечебницу, где его держат неделю, или я звоню в Москву и интересуюсь в редакции «Мира катастроф», ставят ли они автора в известность об изменениях в его материале, который идет в номер… Ты меня понял?

– Ну уж сразу им звонить она собралась, – завозмущался Фимка. – Да никогда ни о чем они не ставят… Ладно. Психушка – это не проблема, это мы сообразим… А в редакцию звонить – никакого смысла нет. Конечно, они скажут тебе, что автора в любом случае предупреждают и спрашивают его согласия на правку или переделку материала, но ведь на самом деле они этого никогда не делают… И все, что я могу – либо уволиться, либо подать на них в суд и опять-таки – уволиться. Выбор элементарный: не нравится – не печатайся…

– Вот я бы и не печаталась, – сказала я Фимке и вернулась к старичку, судьба которого на ближайшую неделю была решена только что в коридоре перед дверью Фимкиного номера…

Еще минут двадцать я терпела назойливого популяризатора «теории катастроф», выслушивая его аргументы и подливая ему кофе. Наконец в номер заглянул Фимка и жестом вызвал меня в коридор. Я еще раз извинилась и в коридоре, к своему удовлетворению, обнаружила двух дюжих санитаров и врача – женщину в очках с абсолютно непроницаемым лицом, на котором застыла маска официальной, но совершенно неестественной доброжелательности.

Я поняла, что делать мне тут больше нечего. Фима исполнил мою просьбу, и я не сомневалась, что старичка никто, кроме лечащего врача булгаковской психбольницы, не увидит как минимум неделю… Вот и хорошо. В конце концов, его интеллектуальный бред можно рассматривать как умственное расстройство…

Мне очень не хотелось возвращаться к своим в палаточный лагерь, я чувствовала вину перед ними, хотя и не могла бы четко сформулировать – в чем виновата… В холле гостиницы толпился народ: журналисты, офицеры, кое-кто из знакомых спасателей-волонтеров. Я поняла, что сейчас будет происходить какое-то событие, которое касается всех этих людей. А значит – и меня.

Событие оказалось долгожданным и, как это обычно бывает в таких случаях, неожиданным. Государственная комиссия решила обнародовать свои предварительные выводы. Это сообщение вызвало в холле гостиницы неожиданный переполох. Охрана выставила за дверь всех, у кого не было официального приглашения на брифинг, в том числе и меня. Я не особенно из-за этого расстроилась, все равно такая информация сейчас разнесется по всему городу со скоростью света. И максимум минут через десять я все узнаю.

Десять минут пролетели незаметно за двумя сигаретами… После окончания брифинга даже спрашивать ничего не нужно было. Информация просто витала в воздухе и лезла в уши сама – до того часто ее повторяли на разные лады, пока она не приобрела наиболее концентрированный вид.

Комиссия решила, что во всем виноваты «стрелочники» – капитан и его помощник. При исследовании их тел у них были найдены якобы следы алкоголя и наркотиков, которые они принимали еще до катастрофы. Таким образом, в момент катастрофы и капитан, и его помощник находились в состоянии алкогольного и наркотического опьянения… Остальное можно и не пересказывать, настолько все звучало тривиально…

Настроение мое упало еще ниже, хотя и до того не слишком было хорошим. Мне сразу стало ясно, что эта версия готовилась заранее, просто раньше ее объявлять не хотели, подготавливали почву для ее укоренения.

Глава седьмая

…Неприятности если уж начинаются, то идут косяком. Как рыба на нерест. Только успевай сачком подхватывать и вытаскивать на берег.

Я никогда еще не видела Григория Абрамовича таким грустным. Если бы я видела его впервые и совсем бы не знала, что за плечами у него пережитого втрое больше, чем у всей нашей группы, вместе взятой, то, ей-богу, решила бы, что у него глаза на мокром месте…

Ничего, кстати, нет в этом обидного или унизительного для него. Самая обычная эмоциональная реакция типичной мужской психики. Мужчины слишком часто обижаются. Сильно обижаются – до слез… Настоящий сильный мужчина никогда не заплачет от боли, унижения, страха, от беспомощности своей – только от обиды… Правда, содержание этого слова они толкуют очень широко: это может быть обида на судьбу, например, которая одержала над ним верх. Или на самого себя – за то, что не сумел чего-нибудь сделать, ошибся где-то… Реже – обижаются на кого-то другого, совсем уж редко – на женщин…

Трудно сказать, на кого был обижен Григорий Абрамович, но, когда он принес это печальное известие, обида ясно читалась на его лице…

– Говорить буду мало, потому что говорить не хочу, – заявил он нам. – И слушать ничего не хочу, поэтому вы тоже постарайтесь – покороче. Конечно, я мог бы и вовсе молча отдать вам этот приказ – и думайте обо мне что хотите. Но я приверженец демократии, пусть это и не вяжется с единоначалием, на котором построена наша структура. Может быть, именно поэтому я и хожу до сих пор в майорах, когда друзья, которые начинали со мной, давно уже в генералах… Скажу одно – я об этом приказе узнал десять минут назад, никого ни о чем подобном не просил и даже не предполагал до последнего момента, что такой приказ возможен… На, Игорь, прочитай…

Он сунул Игорьку какую-то бумажку и сел на спальник в сторонку, предоставив нам самим знакомиться с новостями и переваривать их. Наверное, он был прав. Поскольку новости касались всей группы, а приказ был очень трудным для выполнения… В нем ставилась, пожалуй, самая сложная для спасателя задача – прекратить любые действия и самоустраниться… Группа, в традициях нашего командира, должна была такое решение принимать сама.

– «Командиру ФГС-1 майору Воротникову, – прочитал Игорек. – Ваш рапорт о действиях группы рассмотрен. Учитывая оперативную обстановку на месте работ, а также вашу личную просьбу, приказываю. Прекратить участие группы в спасательных работах в Булгакове. Группе немедленно покинуть район работ. Место дислокации – Тарасов до дальнейших указаний. Стандартный отчет сдать в установленные уставом сроки. Начальник координационного штаба спецподразделений МЧС полковник Долматов».

– Недолго мучилась старушка в бандита опытных руках, – прокомментировал приказ Кавээн в близком ему народном стиле.

– Оставь свои дурацкие прибаутки, Кавээн, – набросился на него Игорь. – Какая, к черту, старушка? Нас выгоняют отсюда поганой метлой, понимаешь ты это, дурья голова? Мы им не нужны… Нас гонят… в шею. Или просто пинком под зад!..

– Ты сам не горячись, Игорек, – одернула я его. – Во-первых, такой формулировки в приказе нет, ее вносишь ты сам. А во-вторых, Григорий Абрамович предложил нам подумать, если я правильно его поняла – выполнять этот приказ или нет…

Краем глаза я следила за Грегом и заметила, как он поднял голову в ответ на мои слова. Похоже, я правильно уловила его состояние. Группа – это больше, чем ее командир. Иногда она может оставаться без командира и действовать самостоятельно, если это, конечно, та группа, которую воспитывал столько лет сам Григорий Абрамович Воротников, майор войск МЧС…

Игорь закрыл рот и захлопал на меня голубыми и по-детски удивленными глазами. Кавээн – тот, напротив, удивлен не был, он хлопнул себя по лбу и воскликнул весьма обрадованно:

– А я-то думаю, что делать?! Молодец, Ольга! Правильно сказала. Приказ кто получил? Абрамыч! Вот пусть он его и выполняет!

– Нет, нет, ребята! – перебила я его. – Мы не должны с ним ссориться. Ты, дядя Саша, предлагаешь фактически отказаться от выполнения приказа и поставить об этом командира в известность. Сразу тебе скажу – тогда бери ручку, листок бумаги и пиши рапорт на увольнение… Уволен будешь без всяких проволочек.

– Так-так-так, Оленька! – торопливо сказал Игорек, потирая даже руки от нетерпения. – Я, кажется, знаю, что нужно сделать…

– Нет, Игорь! – перебила я и его. – Первое, что нужно сделать: каждому из нас подумать не меньше тридцати секунд и сказать четко и совершенно осознанно – считает ли он нужным продолжить расследование причин катастрофы, которая здесь произошла…

И мы все замолчали… Мне думать было, собственно говоря, и не нужно. Я заранее знала, что никуда отсюда не уеду, пока не выясню все до конца… Догадывалась я и о том, какое решение мы в конце концов примем, но я очень хотела, чтобы Игорь с Кавээном сами приняли это решение, без какого-либо давления с моей стороны…

Тридцать секунд тянулись очень долго… Секундная стрелка еле ползла по циферблату под моим взглядом…

– Остаемся! – нарушил молчание Кавээн.

– Согласен! – следом за ним заявил Игорек.

– Остаемся, – кивнула я и посмотрела на Григория Абрамовича.

Он улыбнулся, хотя улыбка у него вышла грустной…

– Оставайтесь, ребята, – сказал он. – А я полечу в Тарасов, грехи наши с вами отмаливать… Рад бы с вами остаться, но кому-то из нас нужно видимость создавать, что группа в Тарасове, отчет пишет… Не пойму только, откуда этот приказ на нашу голову свалился… Дело в том, что я ни о чем командование не просил – ни чтобы отозвали нас, ни чтобы расследование нам поручили. Рапорт послал самый обычный – как того устав требует после получения устного взыскания от руководителя спасательных работ… А там ерунда какая-то написана: «…Учитывая вашу личную просьбу…» Как будто я на пенсию попросился…

«Вот чего он боится! – поняла я наконец, отчего Григорий Абрамович такой грустный. – На пенсию ведь его могут запросто отправить, возраст у Абрамыча достаточный, а стаж спасательских работ вдвое-втрое больший, чем нужно для досрочной пенсии… Достаточно чуть оступиться – и вылетишь сразу же. А тут такой приказ странный – поневоле загрустишь…»

– Мне тоже приказ показался странным, – поддержала я Грега. – Мало того – есть у меня подозрение, что не обошлось здесь без козней ФСБ. Сначала – генерал Кольцов, теперь – штаб… С какой стати они именно к нам привязались? Только с одной – мы проявили слишком большой интерес к истинной причине трагедии, причем были уже где-то недалеко от нее. Есть у меня очень обоснованные предположения, что смерти Самойлова и Васильева – не случайны… Правда, это больше к интуиции пока относится, доказательств нет никаких… Но я отсюда не уеду, пока не докопаюсь до истины… А это сильно кому-то не нравится. Поэтому нас и пытаются отсюда удалить…

– Да какой там пытаются! – перебил меня Кавээн. – Приказ прислали! Считай – удалили как группу…

– Не прав ты, Саша… – возразил Григорий Абрамович. – Как с группой с вами ничего сделать нельзя. Для командования «группа» – понятие количественное. А для вас? Когда ты произносишь про себя слово «группа», что в твоей голове возникает прежде всего? Цифра четыре? Или все же что-то другое?

– Рожи ваши возникают! – ухмыльнулся Кавээн. – Это верно!

– Вот и получается, что не все в группе командованию подчиняется, генералам там всяким и начальникам штабов. Есть у нас что-то еще, о чем они скорее всего и не знают? Верно?

Мы все трое смотрели на него, улыбаясь. Не-е-ет, мы своего командира не променяли бы ни на какого другого.

– Оставайтесь, ребята… И будьте уверены, что и я с вами остаюсь. На мою помощь всегда можете рассчитывать. Держите меня в курсе дела…

Проводив Григория Абрамовича на самолет, мы втроем потихоньку смотались из аэропорта. Уходили по одному, я оставалась последней, и мне было очень грустно из-за того, что не можем проводить своего командира по-человечески, а вынуждены прятаться – неизвестно от кого. У меня было стойкое ощущение чужого взгляда на своем затылке, на спине, но ничего похожего на слежку я пока не замечала. Если за нами кто-то следил, карты мы свои раскрыли, когда Григорий Абрамович в полном одиночестве пошел к самолету и рядом с ним не было ни Игорька, ни Кавээна, ни меня. С этого момента мы перешли как бы на нелегальную работу. А расследование стало в полном смысле слова – тайным…

Мы договорились встретиться через час после отлета самолета в одном из тихих открытых кафе, которое я давно уже присмотрела для этой цели. В вечерних сумерках под густыми липами в самом центре Булгакова очень трудно было разглядеть человека, сидящего за столиком. А подслушивать разговор оказалось бы и вовсе невозможно, соседние столики можно было легко контролировать, а все остальное пространство очень хорошо просматривалось. Таким образом, любой человек, попытавшийся подслушать наш разговор, тут же оказался бы нами замечен.

Когда я добралась до места встречи, Игорек с Кавээном уже сидели за столиком и пили «Балтику» четвертый номер. Одна бутылка стояла отдельно и явно предназначалась для меня…

– Ну что, конспираторы, – спросила я, усевшись рядом с ними и отхлебнув пива из бутылки, – с чего начнем нашу игру в казаки-разбойники? Надеюсь, нового командира выбирать не будем?

– А зачем нам новый командир? – искренне удивился моей шутке Игорек. – У нас и старый пока еще в отставку не вышел…

– Тогда так, – предложила я. – Нас трое. Каждый высказывает свое мнение, а затем голосуем – чья идея лучше. Пойдет?

– Пойдет, – отозвался Кавээн.

– Начинай ты, – предложил мне Игорь.

«Как бы не так! – подумала я про себя. – Начинай! Все равно вы сделаете то, что предложу я. А я вас сначала послушать хочу…»

– Предлагаю: пойти сейчас в номер Ефима Шаблина в гостинице «Волна», – сказала я вслух, – и завалиться спать. Утро вечера мудренее…

Игорек с Кавээном посмотрели на меня снисходительно, но с явным сожалением.

«Молодцы! – подумала я. – Что ж, давайте ваши идеи…»

– Да-а, рановато у нас людям капитанов дают, – проворчал Игорек. – Такую идею я только от желторотого лейтенантика ожидал бы услышать… Ты, Оленька, в шахматы играть умеешь?

Он уставился на меня, но ответить не дал.

– Можешь не отвечать – сам знаю… Умеешь. И даже у меня иногда выигрываешь… Так чего ты нам головы морочишь? Сама же прекрасно понимаешь, что сейчас нужны только активные действия, только движение, если мы не хотим, чтобы противник подготовился и понаставил нам ловушек на каждом шагу… Ты нам мозги не пудри. Не хочешь говорить – не надо. Нас послушай. Мы плохого тоже не предложим, правда, дядь Сань?

– Ты, Игорек, к ней не цепляйся, все равно толку в этом для дела – никакого… Лучше сам говори, если есть что сказать. Я, например, предлагаю порасспросить кое-кого из знакомых спасателей – тех, кто первым на место попал, – что они тут увидели и что люди говорили вокруг… Вдруг кто чего вспомнит!.. Гарантии успеха нет, но, может быть, на что-то набредем…

– Нет, погоди! – перебил его Игорек. – У меня идея, как мне кажется, получше, хоть и посложнее для исполнения… Я предлагаю установить слежку! И знаете за кем? За полковником Краевским! Уж он-то точно по той информации топчется, которая нас и интересует…

– Можно мне теперь голос подать? – перебила я Игорька. – Прежде чем свою идею высказать, хочу ваши оценить. Дядя Саша предложил своих расспросить. Это не сложно, но и малоперспективно. Если бы кто-то видел что-нибудь сверхнеобычное на месте катастрофы, давно бы все уже об этом знали. И мы в том числе. Вам хорошо известно, с какой скоростью слухи по палаточному лагерю распространяются… Ничего нового мы так не узнаем…

Я поджала губы, посмотрела на Кавээна и развела руками. Тот усмехнулся и покачал головой.

– Теперь твоя идея, Игорек, – повернулась я к насторожившемуся уже Игорю. – С точки зрения информационной перспективности – отличная идея, лучше не придумаешь. Проследить за противником, перехватить у него всю информацию, которую он получит… Отлично! Только непонятно, как ее исполнить… Ты, дядь Саш, следил когда-нибудь за полковниками из ФСБ, а?

Кавээн опять усмехнулся и опять покачал головой.

– А ты, Игорек, следил? Технологию этого дела хорошо знаешь?

– Ну-у… – промычал Игорек. – Я думал…

– Прости, Игорек, что перебиваю, – сказала я, – но ты, кажется, еще не думал над этим… И поэтому вряд ли ответишь, где мы возьмем автомобиль, чтобы следить за Краевским, когда он разъезжает на казенном «БМВ»? Или – как будет осуществляться слежка, когда он будет сидеть на заседании Государственной комиссии? А как ты собирался за ним следить, кода он, например, входит в какое-нибудь здание и выставляет охрану, чтоб не пускала внутрь никого? А технических средств у тебя – никаких… Ты за кем собрался следить? За Краевским или за охранниками его?

– Ну, разошлась! – пробурчал недовольный Игорек. – Сама-то ты ничего еще умного не предложила, насколько я помню…

– А мне кажется – это именно я предложила вместе подумать, что мы сейчас, кстати, и делаем… И вообще, хватит мериться силами, мы не на ринге. Да и мало того – у меня вовсе нет ни желания, ни намерения бить тебя по физиономии – чего же ты защищаешься?..

Игорек замолчал и поджал губы. Обиделся. Ну как ребенок, черт бы его побрал!..

– Повторю то, что уже сказала: идея проследить за Краевским мне очень понравилась. Единственный ее минус в том, что она неосуществима. Учитывая это, предлагаю другую идею… Следить будем за Эдиком Морозовым. Аргументы следующие. Он с Краевским явно связан, и достаточно тесно. До сих пор помню, с каким напряжением смотрел он на меня, когда я шла к капитану Самойлову перед его смертью… Он работает в системе ФСБ, это я сама видела в его удостоверении… Он очень тесно был связан со всем, что касалось последних дней жизни Самойлова и Васильева… Он, наконец, как мне кажется, полный лопух во всем, что касается конспирации, и, следя за ним, мы не столкнемся и с половиной тех трудностей, о которых я уже говорила… А разработка контактов Морозова может оказаться очень и очень информативной…

Я посмотрела на своих «соратников» по очереди и спросила:

– Ну как? Убедила?

И они так же поочередно кивнули головами в знак согласия…

– Этим будем заниматься я и Игорек. С Кавээном Морозов уже сталкивался и приятного для себя впечатления об этом столкновении, думаю, не вынес… Игорька он совсем не знает – Игорь, значит, и будет вести скрытое наблюдение. Мной он, напротив, активно интересуется, – я попытаюсь на этом сыграть и по его реакциям на себя понять его намерения и интересы…

– А я? – спросил Кавээн несколько обиженно. – Мне-то что делать?

– А ты, дядя Саша… – немного смутилась я, поскольку мне не хотелось раньше времени делиться с соратниками всеми подозрениями и соображениями, – ты выполнишь мою просьбу, если я не стану пока объяснять, зачем это нужно сделать?

– Ну-у… – пробасил Кавээн. – Все равно же я не у дел оказался…

– Да не обижайся, дядь Саш, – улыбнулась я. – У дел! Еще как – у дел! И просьба моя не такая уж и легкая. Выясни, пожалуйста, все, что можно о семьях капитана Самойлова и его помощника Васильева… Как это сделать – не знаю, не думала над этим…

Кавээн почесал в затылке. Тоже улыбнулся. Покачал головой.

– Вот ведь – в сыщики записался на старости лет… Ладно, выясню…

Мы договорились о следующей встрече и разошлись в разные стороны, поскольку каждый должен был работать в одиночку и не вступать в контакты друг с другом без особой необходимости…

Мне очень хотелось, чтобы все у нас получилось. Потому что мне очень нравились люди, с которыми я работаю в одной группе…

Этот наш разговор стал точкой отсчета, с которой события стали развиваться просто с головокружительной быстротой. И первым эту скорость почувствовал на себе Игорек. Мы с ним заняли позицию около гостиницы «Волна», и Морозов не заставил себя долго ждать. Он вышел своей развязной походкой самоуверенного человека, я показала его Игорьку, и они направились к центру города, следуя друг от друга на небольшом расстоянии. Я решила пока не вмешиваться, а подождать удобного момента, когда имело бы смысл отвлечь на себя внимание этого московского пижона…

Игорь дошел вслед за Морозовым до ресторана «Булгаков», без колебаний нырнул вслед за ним, когда тот направился в зал, где за столиками народа было не слишком много, чтобы назвать это место оживленным.

Мне туда соваться было нельзя. Там я оказалась бы как на ладони, и Морозов меня немедленно узнал бы. Оставалось ждать на улице.

Я пристроилась на какой-то облезлой лавочке метрах в пятидесяти от ресторана и приготовилась проявлять терпение. Морозов вышел минут через десять. Он был явно чем-то расстроен и напуган. Озирался по сторонам, торопился, от его развязности и самоуверенности не осталось и следа. Игорь почему-то не выходил из ресторана. Я уже собиралась сама пройти внутрь и узнать, в чем там дело, как заметила, что в дверях на выходе показалась группа людей. Один из них явно был начальником и, судя по всему, достаточно, крупным, поскольку по поведению остальных, а их было трое, я безошибочно определила в них охранников… Эта группа села в мгновенно подъехавший к ресторану «Мерседес» и укатила. И только тут из ресторана вышел Игорь. Он явно Морозова потерял и оглядывался по сторонам, высматривая кого-то.

Я не собиралась подходить к Игорю, рассчитывая двинуться вслед за Морозовым, направление движения которого не оставляло сомнений, что он возвращается в гостиницу, как вдруг произошло событие, которое заставило меня выскочить из своего укрытия и побежать к Игорю со всех ног, забыв о всякой опасности и конспирации..

Он уже спускался по ресторанным ступенькам, когда напротив ресторана притормозил черный «БМВ», из него прозвучала автоматная очередь и – Игорь рухнул на ступеньки… За его спиной зазвенело по асфальту выбитое пулями стекло в окне ресторана…

Игорь был очень бледен, когда я подбежала к нему и приподняла его голову. Сразу заметила, что пуля ударила в плечо. Это уже хорошо, от этого не умирают. Игорь сознания не потерял.

– Оля, – сказал он тихо. – Извини, что так получилось… Он встречался с Придорожным, вице-губернатором… Через два часа, в Атаманском ущелье, на строительстве коттеджа… Какого – я не понял… Морозов с него деньги требует. Большие. А тот резину тянет…

Больше Игорек мне ничего не сказал. Подбежал милиционер-охранник из соседнего универсама, начал звонить по сотовому телефону, вызывать «Скорую помощь». Вокруг нас уже начал собираться народ, и скоро тут должна была образоваться порядочная толпа.

Я поняла, что мне нужно уходить. Помощь Игорьку окажут и без меня… А вот я могу тут увязнуть и не попасть непрошеным свидетелем на свидание Морозова с вице-губернатором в Атаманском ущелье. Ведь я даже не знаю еще, где находится это самое ущелье и далеко ли оно отсюда… А если не получится у меня – тогда и Игорь пострадал зря!

Бегом я помчалась вслед Морозову и успела в самый последний момент увидеть, как он останавливает машину и садится в нее. Мне ничего не оставалось делать, как поймать такси и попросить водителя не выпускать из вида красный «жигуленок», маячивший впереди…

Каково было мое удивление, когда я увидела, что красная машина остановилась перед небольшим двухэтажным зданием с вывеской «Буглаковское территориальное управление МЧС». Какого черта ему понадобилось у местных булгаковских спасателей?

Однако и здесь Морозов задержался недолго, «жигуленок» не уезжал, и я поняла, что свидание с моими здешними коллегами у Морозова будет кратким. Оно таким и вышло. Вскоре Морозов вновь вышел на улицу, но уже в сопровождении местного начальника – полковника. Они что-то оживленно обсуждали, стоя рядом с машиной, но я ничего, естественно, услышать не сумела…

Затем Морозов уселся опять в машину и вновь поехал, теперь уже в Атаманское ущелье, как подсказал мне водитель моего такси.

Заметив, что Морозов вышел из машины и расплатился, я сделала то же самое и двинулась за ним на безопасном расстоянии, готовая каждую секунду нырнуть в кусты или спрятаться за первым попавшимся забором. Сейчас мне показываться ему на глаза было бы ни к чему.

Морозов привел меня к какому-то недостроенному коттеджу, похожему больше на многоквартирный дом, поскольку этажей в нем было уже три, а площадь его вполне позволяла разместить на одном этаже два подъезда по четыре стандартные квартиры…

Начинало темнеть. С одной стороны, это мою задачу усложняло, поскольку Морозов был в черной рубашке и потерять его в сумерках можно элементарно. Но с другой – было на руку, так как позволяло мне пробраться незаметно на территорию здания.

Выждав момент, я проскользнула в недостроенный коттедж незамеченной Морозовым и устроилась у одного из окон второго этажа, заняв очень хорошую позицию для наблюдения – просматривалась и большая часть территории около коттеджа, и значительная часть ведущей к нему дороги… Я увидела бы любого, кто приблизился бы сюда.

Машина показалась через двадцать минут… Я приготовилась к любому варианту развития событий. Вдруг охранникам вице-губернатора вздумается обыскать недостроенное здание, прежде чем пустить в него охраняемого ими человека… Халтурщики!

Но охрана, судя по всему, мало верила, что их подопечный может кому-нибудь понадобиться. Они ограничились беглым осмотром первого этажа, на котором тут же выловили притаившегося Морозова.

– Алексей Василич! – кричал тот, отбиваясь от охранников. – Куда они меня тащат! Алексей Василич! Идите сюда… Нам нужно поговорить…

– Мне разговоры с тобой уже осточертели! – Из машины вышел молодой подтянутый человек в строгом сером костюме, в котором я узнала того, что покинул ресторан перед Игорем… – Ты какого хрена сегодня в ресторан приперся? Там же и глаз полно посторонних, и ушей… Если выкинешь что-нибудь подобное, пеняй на себя, с тобой церемониться не будут…

– Я тоже церемониться с вами не буду, вот что, Лешенька! – неожиданно озверел Морозов. – Ты сколько мне уже мозги трешь – завтра, завтра… Я свое дело сделал, мне уезжать нужно!

– Вот и уезжай! – подхватил Придорожный. – Самое умное решение на твоем месте…

– А деньги! – даже подскочил на месте от возмущения Морозов. – Ты помнишь, сколько ты обещал мне заплатить за все это?

– У меня сейчас тысячи лишней нет, не то что миллиона. Да и потом – куда тебе такая уйма денег? На баб их все равно не истратишь, пропить их невозможно…

– Не твое дело! – огрызнулся Морозов. – Это мои деньги! Я их заработал! А вы только и делали, что мешали мне. И вообще – договаривались мы об одном. О самом главном – что ни ты, ни он к моим подопечным ни ногой, никаких контактов… Так чего он приперся, куда его не просили, и разорался там, как на базаре… Там еще, между прочим, одна странная телка крутилась, когда он орал во все горло… Он что-то слишком беспечен стал, как бы чего с ним не случилось. Плакали тогда заработанные мною денежки!

– Не забывай, что они пока еще государственные. А твоими станут только после того, как их из Москвы на наш счет переведут, а потом я их с этого счета сниму целевым назначением… Тебе остается только ждать… Сейчас ни у меня лично, ни в казне областной ни рубля драного нет. Сам в кредит живу, только за счет того, что должность мою уважают… Уезжай домой, Эдик, я тебя найду, когда получу деньги…

– Ну уж нет! – запротестовал Морозов. – Так я и поверил, что ты отдашь мне эти деньги. Я хочу присутствовать при том, как их будут делить. Иначе, боюсь, обо мне никто не вспомнит…

Придорожный выдержал паузу. Видно мне было неважно, но я поняла, что он внимательно и угрожающе смотрит на Морозова.

– Напрасно ты здесь хочешь остаться, – сказал он. – Так ты можешь никогда не увидеть этих денег…

– А ты мне не угрожай, я твоих бандитов не боюсь…

Придорожный засмеялся, ничего не ответил, и я услышала, как хлопнула дверца его машины и заурчал мотор. Машина ушла… Я сидела в полном недоумении – какие же деньги требовал Морозов с местного деятеля? Миллион рублей – огромная сумма даже по московским меркам, не говоря уже про булгаковские или тарасовские… За какую же услугу можно получить такие деньги? Просто ребус какой-то…

Морозов покинул стройплощадку первым, и я, конечно, его потеряла. Но особенно из-за этого не расстраивалась – о нем и его контактах я и так получила достаточно много информации. Нужно ее осмыслить, а тогда уже отправляться за новой порцией…

К тому же мне пора было встречаться с Кавээном и, кроме всего прочего, необходимо было узнать, как дела у раненого Игорька…

С Кавээном мы разговаривали по дороге в дежурную городскую больницу, куда «Скорая» увезла Игоря. Он сообщил мне не менее интересную информацию.

Элементарно, через работающее круглосуточно адресное бюро УВД он узнал, что семья Самойловых в составе трех человек сначала зарегистрировалась в Булгакове месяц назад, а затем снялась с регистрации и уехала – за три дня до катастрофы… Он пытался узнать, куда уехали мать с дочкой, и по слухам во дворе их дома установил, что уехали они за границу, «кажись, во Хранцию», как выразилась одна беззубая старушка…

Этот факт неплохо согласовывался с поведением капитана, но окончательные выводы делать было бы рано… Стало совершенно неясно – кто стрелял в Игорька, о каких деньгах шла речь у Морозова с Придорожным, как они связаны с мостом, в конце концов?..

Но эти вопросы мы с Кавээном даже обсудить не успели. Новость, которая ждала нас в больнице, была малоутешительной. Рана Игорька оказалась достаточно серьезной, он потерял много крови, врачи установили, что у него сложный перелом ключицы, который лечится очень долго. Все зависит от того, как будет срастаться кость. Мы уже хотели было пройти к Игорьку в палату, как вдруг выяснили, что полчаса назад поступил приказ руководителя спасательных работ генерала Кольцова срочно отправить Игоря на самолете МЧС в Тарасов, под охраной бойцов из спецподразделения МЧС. Самолет специально за ним прислали…

У нас с Кавээном вытянулись физиономии от таких новостей. Генерал Кольцов? Он что же, следит за нашими действиями? Не может быть! Я неосознанно начала озираться по сторонам, стараясь заметить за нами слежку. И, представьте себе, обнаружила! И готова поклясться, что физиономию, которая напряженно и внимательно наблюдала за нами с Кавээном и в самой больнице, и тогда, когда мы вышли на улицу, я очень хорошо запомнила. Это был один из типов, которые отнимали у нас помощника капитана Васильева, когда я с ним первый и последний раз разговаривала на теплоходе… Он, без всяких сомнений, был фээсбэшником…

Глава восьмая

…Ночью я не могла уснуть, прислушиваясь к мерному посапыванию Кавээна, растянувшегося на полу Фимкиного номера. Из головы у меня не выходил разговор Морозова с Придорожным, подслушанный мной на строительстве коттеджа.

В нем заключалась какая-то неявная информация, в смысл которой проникнуть было невозможно, не обладая дополнительными, проясняющими картину фактами, но можно было почувствовать сами выводы, к которым ведет ее анализ… Я настраивалась на связь этого разговора с катастрофой, и постепенно во мне начало формироваться сначала ощущение, а потом уже и понимание того, что катастрофа в Булгакове была запланирована…

Кто-то собирается заработать на этой катастрофе большие деньги, которые будут направлены сюда на ликвидацию последствий. В пользу такого вывода говорило многое. Безденежье, на которое жаловался Морозову Придорожный. Огромная сумма, которую тот обещал Морозову заплатить за какие-то услуги… Наконец и то, что семья капитана отправилась во Францию… Выходит, капитану заплатили вперед? Это могло быть одним из условий его согласия принять участие в этой трагической афере…

Но кто мог серьезно нажиться на последствиях катастрофы? Экологическая служба области? Нет, это слишком мелкие чиновники, которым никогда не доверяют крупные финансовые средства… «Гринпис»? Ну, это совсем уж фантастика. Слишком далеко все это от России и Булгакова… Руководство местного МЧС? Тоже – нет. Наши службы занимаются только спасательными работами. Финансирование восстанавливаемых объектов всегда идет по другим каналам… По каким? Прежде всего – через местную власть, через местный бюджет… Только – местная власть, которая и будет в конечном итоге распоряжаться деньгами из центра, у других организаций доступа к деньгам не будет…

Значит, истинный мотив мог быть только у местных властей: участие в организации катастрофы местной власти с целью привлечь из центра средства на ликвидацию последствий, а использовать их… Известно, как в России используются деньги, отпущенные на благое дело… Эти средства, без всякого сомнения, будут украдены… Местная власть купила московских фээсбэшников в лице полковника Краевского, недаром он так яростно вырывал из наших рук исполнителя акции капитана Самойлова… Он же путает и затягивает расследование, подсовывает сбивающие следствие с толку версии. Он же теперь должен будет, по логике вещей…

Сон мой окончательно прошел, едва я сообразила, что Краевский теперь должен будет убрать Морозова, который не только знает слишком много, потому что явно не без его участия следствие лишилось двух главных свидетелей катастрофы – Самойлова и Васильева, но Морозов еще и очень нервно ведет себя из-за денег, которых ему не заплатили за это… Он опасен для них…

Я сразу поняла, что мне нужно делать… Если Краевский уберет Морозова, он, а вместе с ним и Придорожный с Губенко, могут чувствовать себя почти в безопасности… Это же классическая схема: убирается исполнитель, а затем – тот, кто убрал исполнителя, и концов уже не найдешь… Версию со стрелочниками уже ничем опровергнуть не удастся… Всему виной – вечное русское пьянство, на этот раз осложненное еще и наркотиками. Ну, это просто – чтобы версия соответствовала духу времени… Потом останется только избавиться от путающейся под ногами молоденькой капитанши из МЧС, сующейся не в свое дело, и спокойно ждать денег, перевод которых в Булгаков должны обеспечить свои люди в Москве… Тем тоже заплачено…

Это означает только одно. Я должна во что бы то ни стало придумать, как разоблачить этих аферистов, а прежде всего – охранять жизнь главного моего свидетеля – Эдика Морозова. Правда, он еще и не подозревает, что я его собираюсь выставить как свидетеля обвинения в будущем процессе, который неизбежно будет проведен над этими людьми с нечеловеческими лицами и сердцами. Я была просто уверена, что такой процесс над этими мерзавцами рано или поздно должен состояться. Без такой уверенности я не смогла бы ни жить, ни работать…

Прежде всего я поднялась на седьмой этаж, где жил Морозов, и убедилась, что он находится у себя в номере и по крайней мере полчаса назад был жив, поскольку спрашивал у горничной таблетку анальгина. Голова у него, видите ли, болит. Наверное, от мыслей о деньгах, которые могут уплыть из его рук…

Не зная, что предпринять дальше, я устроилась в кресле в холле на седьмом этаже – так, что Морозов не смог бы покинуть этаж незамеченным, и всех, кто шел в сторону его двери, я тоже хорошо видела. Впрочем, я не особенно верила, что его будут убирать в гостинице, переполненной охранниками сразу двух параллельных силовых структур – ФСБ и МЧС.

Я была уверена, что Морозова вызовут из гостиницы именно сегодня ночью, пока он не сделал никакого неожиданного шага. А предлог для этого и придумывать не нужно было, достаточно намекнуть ему, что речь идет о деньгах – и он помчится на любой конец города в любое время…

Думаю, ему позвонили по телефону. Я видела, как торопливо он вышел из своего номера, хотя на моих часах было уже три часа ночи, и направился к лифту, ничего не замечая вокруг от возбуждения… Выхода у меня не было. Во-первых, я не знала, где запланировано покушение на него: далеко от гостиницы или совсем рядом, а во-вторых, я не могла отпустить его на лифте одного, поскольку второй лифт по ночам никогда не работал.

Я догнала его у самого лифта и успела войти в кабину следом за ним… Он обернулся и замер.

Я опередила его движение и ударила его очень просто – в солнечное сплетение. На мое счастье, этот пижон не умел ничего, даже защищаться. Он обмяк, повис на мне, пожалуй, больше от испуга, и я с трудом прислонила его к стенке. Пока с ним возилась, нащупала в его кармане пистолет и поняла причину его самоуверенности. Он думал, что обладание оружием уже делает его сильным и независимым. Обычная ошибка слабого и трусливого человека. Оружием мало обладать, его нужно еще суметь сохранить, когда ты попытаешься его применить, а противник не дремлет.

Из лифта мы вышли, уже не вызывая никаких подозрений и дежурного, и портье, а также журналистов, диктующих по телефонам свои статьи в утренние выпуски газет… Когда он в лифте пришел в себя, я посоветовала ему помолчать несколько минут, если он хочет остаться в живых, и Морозов, похоже, понял меня с полуслова…

Когда мы выходили из гостиницы, меня насторожил один из журналистов, который оборвал свой разговор по телефону и начал сосредоточенно разглядывать стену рядом с лифтом. Что он мог там рассматривать, соображала я на ходу… там же зеркала во всю стену. Ничего он там не разглядывает, он следит за нами! Значит, ФСБ уже села нам на хвост… Но позвольте, а что за мальчики, так бездарно изображающие золотую молодежь, крутятся рядом с входом в гостиницу? Тоже ФСБ? Не многовато ли на одного Морозова?

Еще выходя из дверей я заметила, как у двоих из этих «мальчиков» формируется начало движения в ту точку, в которой мы с Морозовым окажемся через секунду после того, как выйдем из дверей. Поэтому я сделала единственное, что можно было сделать в такой ситуации: едва миновав дверь, я рванула влево и потащила за собой Морозова, который, к моему удивлению, и сам развил заячью прыть, не делая при этом попыток от меня оторваться. Надежную защитницу во мне почувствовал, что ли? Неожиданный маневр позволил мне оторваться на несколько метров от растерявшихся «мальчиков», и, лавируя между машинами на автостоянке, мы успели обогнуть здание гостиницы, перебежать проезжую часть улицы и скрыться в полуразрушенном здании в соседнем квартале, за гостиницей. Оно было предназначено к сносу, на его месте, судя по всему, собирались в ближайшее время строить еще один гостиничный корпус… Мне не видно было, что происходило у нас за спиной, но, судя по шуму, – порядочная суета. Едва мы скрылись в темноте первого этажа, как рядом со мной взвизгнула пуля. Морозов истерически закричал:

– Не стреляйте, сволочи!

Я едва успела зажать ему рот. Он попытался вырваться, но мне некогда было с ним разбираться. Он, видно, не понимал, что рвется навстречу смерти… Пришлось крепко стукнуть по затылку его же пистолетом, а затем послать несколько выстрелов в потолок, чтобы никого случайно не зацепить. А выстрелить было необходимо, чтобы те, кто за нами гнался, поняли, что я вооружена, что голыми руками меня не возьмешь, и что придется приступать к переговорам. Переговоры – это было единственное, на что я еще надеялась… Говорить я умею, вести переговоры – тоже.

Воспользовавшись возникшей после моих выстрелов паузой, я надела на Морозова наручники, с которыми не расставалась с тех пор, как начала за ним следить, и заклеила ему рот пластырем, прихваченным мной из гостиничной аптечки тоже специально для этой цели…

Немного успокоившись, я начала обдумывать, какие у меня есть козыри, чтобы вести переговоры с теми, кто нас преследует… Размышления мои были прерваны неожиданно ярким светом, который резко ворвался в выбитые дверные и оконные проемы.

«Прожектора! – сообразила я. – Вот черт! Это значит, что они решили брать меня вполне официально, – как террористку, захватившую заложника. А это, в свою очередь, означает, что мои шансы договориться с ними практически равны нулю…»

Меня просто ликвидируют, как только я покажусь в зоне огня. «Террорист был застрелен при попытке вырваться из окружения…» – напишут они в официальном отчете… Но еще хуже, если они возьмут меня живой и упрячут в свою КПЗ. Там можно просидеть годы и годы, пока о тебе не забудут все, включая следователей, ведущих твое дело…

Глава девятая

Я уже представила все последствия, которые ожидают меня, а вместе со мной и Кавээна, Игорька и Григория Абрамовича. Сейчас мне заломят руки, положат лицом на асфальт, наденут наручники, и все… Сомневаюсь, что мне вообще удастся выбраться из лап полковника Краевского. Смерть капитана Самойлова очень отчетливо всплыла в моей памяти. Я, конечно, буду для них «орешком» покрепче, чем деморализованный, с расшатанными собственными страхами нервами капитан «Есенина», но надеяться на то, что об меня Краевский сломает зубы, было бы наивно. Организовать несчастный случай для этого «рыцаря плаща и кинжала» ничего не стоит. Опыт, судя по всему, у него огромный…

– Капитан Николаева, – услышала я, к своему удивлению, голос совершенно другого человека – спокойный и уверенный, без малейшего оттенка высокомерия, – советую вам прекратить сопротивление и сдаться.

Голос показался мне почему-то очень знакомым, но вспомнить, где я его слышала, не могла…

– Выходите из своего укрытия, не вынуждайте нас к бессмысленной жестокости. В случае необходимости у меня есть полномочия отдать приказ взорвать здание… Но это не в моих интересах. И не в ваших, насколько я понимаю. Вы всегда отличались здравым умом и хорошо развитым логическим мышлением… Выходите. Мне нужно задать вам хотя бы несколько вопросов…

Но это же не Краевский! И даже – не ФСБ! У ФСБ не может быть ко мне никаких вопросов, им и так уже ситуация предельно ясна. У меня есть слишком много материала на них, чтобы со мной о чем-то разговаривать. ФСБ не станет меня уговаривать… И потом – откуда ему известно про мой здравый смысл? Слишком уж нейтральная формулировка. Слишком спокойный тон…

И я решила принять предложение.

Я пристегнула Морозова, который пытался все еще что-то мычать с заклеенным ртом, к какой-то трубе, и выбралась из полуразрушенного здания на освещенное прожекторами пространство… Пистолет, по требованию того же человека, разговаривавшего со мной через мегафон, я отбросила далеко в сторону от себя.

Кому принадлежит голос, который я слышала через мегафон, я вспомнила, когда шла навстречу прожекторам и гадала, что меня ожидает… Этот спокойный и уверенный голос мог принадлежать только одному человеку – майору Чугункову, который вел занятия по спецподготовке на сборах в лагерях МЧС. Переиграть в оперативной обстановке этого человека у меня не было ни малейших шансов. Я помню, еще на сборах он поражал меня тем, что предвидел буквально каждый мой шаг, когда проводил занятия по маскировке или, наоборот, по преследованию. От него невозможно было скрыться… Он, кстати, был моим первым инструктором по спецподготовке, обучал спецприемам и защите от них. Он, Григорий Абрамович и еще очень немногие люди – это как раз те, кто сформировал мои представления об истинном спасателе… Я всегда думаю о них как об учителях.

Но какого черта делает он в Булгакове? И почему следит за мной? Я ничего не понимаю!

Я подошла вплотную к нацеленным на меня автоматам. Остановилась.

– В машину! – услышала я приказ Чугункова. – Где заложник? Ты его застрелила?

Я пожала плечами. Зачем, мол? И забралась в машину, на заднее сиденье. Сейчас же рядом со мной оказался человек, который сел в машину с другой стороны. На переднем сиденье никого не было ни справа, ни слева. Очевидно, везти меня никуда не собирались пока. Значит, будем разговаривать. Интересно – о чем?

Я посмотрела налево и убедилась, что рядом со мной сидит Чугунков.

– Тебя, кажется, зовут Ольгой? – спросил он глухим голосом. – Я это еще помню. Ты была хорошим курсантом. Очень способным…

– Давайте к делу, майор, – ответила я. – Для воспоминаний не совсем подходящая ситуация…

Он усмехнулся.

– Значит, узнала? Я на это и рассчитывал… А раз узнала, скажи мне тогда, глядя в глаза – что заставило тебя пойти на сговор с этими людьми. Страх? Деньги? Глупость? Ты сама психолог. Объясни мне, чтобы я мог понять твои действия…

Я растерялась. Сговор? О чем он говорит? С кем я в сговоре? С губернатором?! Какая чушь! Или он думает, что меня завербовал Краевский? Хороша вербовочка. За последние сутки он меня несколько раз чуть не отправил на тот свет!

Я молчала. Понимал ли Чугунков причину моего молчания? Вряд ли… Это стало видно из того, что он сказал дальше…

– Тебе нечего сказать? Хорошо, если это – стыд… Хуже, если трусость, детское нежелание отвечать за свои поступки… Я никак не ожидал, что ты окажешься связанной с преступниками… И я долго не хотел верить фактам, которые говорили против тебя… Может быть, тобой руководило тщеславие? Ведь тебе поручили помериться силами со своими учителями, мешать своими действиями спецразведке МЧС! Стоило вашей операции удасться, и ты чувствовала бы себя на коне! Объясни мне, что же ты молчишь?!

Я поняла! Он хотел, чтобы я оправдывалась! Я должна была доказывать, что не связана с преступниками! Меня фактически обвиняли в предательстве и заставляли оправдываться… А я не хочу оправдываться! Я не совершала ничего против своих! Почему я должна объяснять, что я честный, хороший человек? Это унизительно и несправедливо! Я прекрасно понимаю, что у всех, кто долго общается с предателями, формируется с годами четкое представление о том, что все вокруг – потенциальные предатели. Так вот – я в это не верю! И не буду оправдываться и доказывать, что я не предательница! Презумпция невиновности не существует только для тех, кто не верит в саму природу человека, кто считает его изначально порочным созданием, кто видит предателей в своих друзьях и близких, во всех, кто вокруг него…

– Нет, Константин Иванович! – ответила я Чугункову. – Оправдываться вы меня не заставите. Я не совершала ничего такого, в чем вы меня обвиняете, значит, и оправдываться мне не в чем! Могу тоже дать вам совет. Факты, которыми вы располагаете, наверняка имеют и другое истолкование, которое вы просто не видите сейчас, ослепленный своей версией, согласно которой я предала наше общее дело! Я не стану оправдываться! Единственное, в чем, может быть, виновата, что с самого начала занялась не своим делом – принялась за поиск настоящей причины булгаковской трагедии…

Чугунков хмыкнул и покачал головой.

– Но посудите сами, могла ли я не ввязаться в это дело, когда факты сами так и шли в мои руки. И это при том, что вокруг меня одна за другой возникали версии, которые явно спихивали ответственность с настоящего виновника и преступника… И мне кажется, я поняла всю эту историю. Все ее тайные пружины и прочие механизмы. У меня, правда, все еще недостаточно доказательств…

Чугунков молчал, не перебивая меня, но я чувствовала, что слушает он очень внимательно. И, вдохновленная этим вниманием, я принялась рассказывать свою версию булгаковской катастрофы. Ту, которую считала единственно верной. Ее истинность и служила мне оправданием. Если я ошибаюсь – я напрасно вообще взялась за это и только потеряла время. Да еще испортила карьеру – и себе и другим… Плохо, если я ошибаюсь…

– Я не смогла проникнуть в тайные подробности формирования бюджета Булгаковской губернии на этот год. Даже если бы я и попыталась это сделать, у меня вряд ли бы что вышло. Знаю только: для того, чтобы этот бюджет хоть как-то мог обеспечить жизнедеятельность губернии, местное правительство, возглавляемое Федором Губенко, получило очень большой кредит в коммерческом банке. Не буду гадать, сколько именно, но значительную часть этого кредита съело индивидуальное строительство, которое губернатор и вице-губернатор чрезвычайно активно вели, застраивая собственными коттеджами один из самых живописных булгаковских уголков – Атаманово ущелье. Между прочим, строительство там одного метра подобной жилплощади стоит более десяти тысяч рублей. Мой помощник насчитал полторы тысячи метров жилой площади, которую в этом и конце прошлого года возвели только для губернатора. Предполагаю также, что дело не ограничилось строительством жилья только в Булгакове. Говорят, покойный капитан Самойлов перед смертью отправил свою семью во Францию… Я не удивлюсь, если сейчас его жена с дочерью живут в каком-нибудь симпатичном домишке на Лазурном побережье. В недалеком будущем к ним собирался присоединиться и сам капитан. Да вот беда: катастрофа оказалась совсем не такой, как ее запланировали эти мудрецы…

Я взглянула на Чугункова. Он смотрел на меня по-прежнему внимательно.

– Да, Константин Иванович! – сказала я. – Эта катастрофа была спланирована заранее и целью ее было, конечно, не убийство людей, не покушение на жизнь этого самого Бухарина-Суханова, который погиб вместе со своим пресс-секретарем, а действие более простое – обрушить железнодорожный мост через Волгу… И главный его организатор – булгаковский губернатор Федор Губенко. Огромный кусок из булгаковского бюджета вырван именно им. Я полистала старые газеты и без труда установила по его интервью местной прессе, что Губенко твердо рассчитывал на новый еще больший кредит в другом коммерческом банке, получив который, хотел рассчитаться с бюджетом и своими старыми кредиторами. Но люди, которые обещали ему этот кредит – обанкротились. Это всем известная история с банкротством «Речфлотбанка», прогоревшего на валютных спекуляциях… Доказать, повторяю, я ничего не могу. Но я знаю людей, которые обладают всей необходимой для таких доказательств информацией. Это вице-губернатор Алексей Придорожный и московский психолог из системы ФСБ Эдуард Морозов. Придорожный подскажет следствию, какие именно объекты из тех, что построены на бюджетные деньги, уже оформлены на имя министра транспортного строительства, от которого напрямую зависит выделение средств из федерального бюджета на восстановление булгаковского моста… А вот о том, куда, вместо восстановления моста, должна была пойти вся эта сумма, известно, наверное, только самому губернатору… Катастрофу на Волге задумал Губенко, а осуществил ее Самойлов… Накануне происшествия он перевез семью в Булгаков из Самары, а затем уже отсюда отправил во Францию… Его поведение во время разговора со мной и фразы, услышанные мной во время его разговора с губернатором, однозначно говорят: он не предполагал, что катастрофа получится столь страшной. В каютах верхней палубы находилось человек шестьдесят, на третьей – еще столько же. Но это были необходимые жертвы, они придавали происшествию правдоподобность… На борту находилось не меньше двух сотен пассажиров. Спасти всех – значило навлечь на себя подозрения после того, как пустой теплоход протаранит мост. Прошлось жертвовать. Но чего не могли предположить ни губернатор, ни капитан – это того, что в момент столкновения на мосту окажется пассажирский поезд и число жертв возрастет очень сильно. Губернатор был в ярости. Капитан – в прострации. Капитана нужно было убрать, и тут на сцену выступил Эдик Морозов. Он специалист, вероятно, по таким заказам. Умело проведенная психологическая диверсия против указанного ему человека – и все готово… Один кончает жизнь самоубийством, у другого не выдерживает сердце… Хорошо бы, кстати, провести тщательное исследование останков капитана. Медицинское заключение на обе эти смерти слишком уж лихо написано, особенно в части, касающейся Васильева. Уж в самоубийствах-то я немного разбираюсь в силу своей профессии. Даю голову на отсечение, что там нужно искать убийство… А прикрывали всю эту гнусную махинацию с человеческими жизнями ФСБ и местное управление МЧС, купленное губернатором…

Я замолчала на несколько секунд, а потом уверенно добавила:

– Это все! Доказательства – у вице-губернатора Придорожного и у Морозова, который сидит сейчас вот в этом самом доме, пристегнутым к трубе парового отопления. Пистолет, кстати, – его, а не мой… А больше я вам, Константин Иванович, ничего не скажу. Если хотите – думайте сами…

Чугунков ничего мне не ответил. Меня под конвоем отвезли в аэропорт, посадили в самолет и отправили, словно бессловесный почтовый груз, в Тарасов. Только во время полета я обнаружила на борту и Кавээна, который сообщил мне последние новости. Морозов и Придорожный арестованы, руководство местного МЧС – тоже.

Я закрыла глаза и задремала в кресле самолета. Ну что ж! Гарантии нет, что я угадала все точно, но мне по крайней мере поверили, и теперь проверят – так ли все было на самом деле.

А вот в одном я была убеждена без всяких проверок. В том, что сейчас на самом высшем уровне идет «разбор полетов» между МЧС и ФСБ. Вот и пусть разбираются, подумала я. Наше дело маленькое, капитанское. И заснула…

Глава десятая

Когда мы вернулись в Тарасов, Григорий Абрамович встретил нас шутками и улыбками, но видно было, что настроение у него совсем не веселое…

Что дальше будет с нашей группой?.. Он так и не выяснил, будем ли мы существовать в своем прежнем качестве, или расформируют нас к чертовой бабушке и раскидают тех, кто не захочет увольняться, по разным городам России. Невеселая перспектива…

Отчет в Москву Григорий Абрамович направил самый стандартный. Действия группы он, конечно, объяснил, но о самостоятельных действиях группы по расследованию в отчете не было ни слова. В очень осторожном, взвешенном изложении Григория Абрамовича эти действия выглядят странными, вялыми. У всех нас уже на второй день образовался кисляк, которым мы заразились от Грега… Однако на второй день после нашего возвращения из Москвы пришло странное указание: «Экстремальному психологу второй категории капитану Николаевой представить подробный почасовой личный отчет о действиях в период участия в спасательных работах в городе Булгакове». Идиотская, надо сказать, формулировка. И потом, что это значит – «почасовой»? Это, например, так? «00.00-01.00 – спала после смены. 01.00-02.00 – продолжала спать после смены. 02.00-03.00 – спала перед новой сменой…» С ума сойти можно от таких приказов…

Отчет я, конечно, составила. Не такой, правда, как было приказано. То есть не стала я по часам расписывать – сон, например, рабочая смена… Но это – ерунда. Главное, я откровенно признавалась, что нашей группой было проведено несанкционированное расследование причин катастрофы, идея которого принадлежала мне. При этом я очень убедительно аргументировала важную роль каждого из членов группы в проведении этого расследования и подчеркнула абсолютную необходимость участия каждого из коллег.

Отчет я посылала в Москву без визы Григория Абрамовича, как того требовал устав. Но не смогла заставить себя показать ему этот отчет. Он начал бы меня убеждать, что в таком виде его посылать нельзя, что это все основания для начальства отправить его на пенсию. А я не смогла бы ему ничего возразить. Ведь до сих пор не знала, подтвердило ли мою версию событий в Булгакове официальное расследование…

Ответ пришел через неделю. Такой, какого я и предположить не могла… В приказе по министерству Тарасовскому управлению МЧС объявлялась благодарность за действия во время ликвидации последствий булгаковской катастрофы. Всем членам группы ФСГ-1 присвоены очередные звания. Кроме капитана МЧС Ольги Николаевой. Я поняла и не обиделась – я же и так только что, совсем недавно, стала капитаном.

Но без награды не оставили и меня. Я чуть со стула не упала, когда прочитала приложенное к приказу письмо от Чугункова. Он предложил мне перейти в Москву, в спецподразделение разведки, в котором работал сам. И я тоже отказалась, хорошо понимая, что не обладаю еще достаточным опытом, чтобы работать там, рядом с такими… титанами разведки. А оставаться вечным стажером не хочу! Кроме того, подумала я, в Москве – неизбежные интриги, вечные взятки, подкупы. Там, пожалуй, будешь не столько работать, сколько отбиваться от предложений организовать какой-нибудь «случай», подобный тому, что «произошел» в Булгакове…

И я осталась в Тарасове. О чем нисколько не жалею.

Булгаковские приключения часто становятся предметом воспоминаний и шуток в нашей дружной компании. Да вот, последний раз вспоминали мы все наши булгаковские похождения совсем недавно, буквально дня три назад, в выходные. Встретились с Кавээном в скверике возле Тарасовской филармонии, зашли за Григорием Абрамовичем и отправились на базар – покупать любимые Игорьком персики. А оттуда – в больницу, где маялся уже который день наш четвертый член группы. И еще промается не один день, а потом под домашний «арест» перейдет, под надзор своей мамы, милейшей старушки Клавдии Васильевны…

Мы поднялись к нему на третий этаж спецгоспиталя МЧС, прошли в палату, выстроились перед ним шеренгой и молчим. Ждем, когда поздоровается…

Игорек, увидев нас, сел на кровати, неуклюже приподнявшись в своей гипсовой броне – пуля раздробила ему ключицу, две операции ему уже сделали, раздробленную кость чем-то скрепляли, а частично даже заменили каким-то металлическим штырем… Игорек теперь ждал, что рентген покажет, удачно ли прошла вторая операция, но, по-моему, уже готов был к третьей… Кислый какой-то сидел, бледный и скучный…

– Чего выстроились-то как на параде? – «приветствовал» нас Игорек. – Садитесь, если найдете куда…

– Пока не поздороваешься с нами, не сядем, – заявила я от имени всех.

Игорек посмотрел на нас снисходительно и буркнул:

– Ну, здравствуйте, чего комедию-то ломаете?

Я взглянула на наш маленький строй, и мы ему отчеканили:

– Здравь желаем, товарищ капитан!

Медсестра, которая делала в это время укол соседу Игорька, вздрогнула и выронила шприц.

– Вы чего орете? – напустилась она на нас. – Чуть иголку из-за вас не сломала… Вы у меня сейчас же покинете палату! Люди здесь после операции, а они орут!

Но Игорек-то очень хорошо понял, что именно мы «орали», как выразилась медсестра.

– Не трогай их, Наташка! – закричал он. – Пусть орут! А ну-ка, ребята! Еще раз!

Мы повторили свое приветствие на бис. Игорек так оживился, что чуть не выскакивал из своей гипсовой кольчуги, в которой у него было зафиксировано плечо. Боюсь, что результат и второй операции окажется недостаточно хорошим – кость срастется неправильно.

Впрочем, Игорек готов теперь и к четвертой, и к пятой операциям, если они потребуются… Ведь он теперь капитан МЧС, а это для него – лучшее лекарство из всех, что существуют на свете…

Content

Михаил Серегин
Особая миссия (Сборник)

ОСОБАЯ МИССИЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Эпилог

СЕДЬМАЯ ВЕРСИЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая