Хеннинг Манкелль

Человек, который улыбался

Страшно не то, что великие люди аморальны, а то, что аморальность ведет к величию.

Де Токвиль

1

Туман.

Туман подкрадывается как хищник, на мягких рысьих лапах.

Никогда не привыкну к туману, хоть и прожил всю жизнь в Сконе. Сконский туман превращает людей в невидимок.

Было девять часов вечера 11 октября 1993 года.

Туман натянуло с моря. Он спешил домой в Истад, успел проехать Брёсарпские холмы – и уткнулся в белую муть.

Ему сразу стало страшно.

«Я боюсь тумана… Не тумана надо бояться, а того, из Фарнхольмского замка. Дружелюбный, вежливый… а чего стоят его жутковатые подручные! Они все время скромно стоят в отдалении, стараясь, чтобы лица были в тени. Надо не о тумане думать, а о нем, об этом человеке, о том, что я теперь про него знаю, о том, что прячется за его приветливой улыбкой, за его репутацией безупречного гражданина, примера для подражания. Его-то и надо бояться, а не тумана, ползущего с Ханёбуктен. Особенно сейчас, когда я понял, что он в состоянии без малейших колебаний убить человека, вставшего на его пути».

Он включил дворники. Он не любил ездить в темноте – в игре света фар на мокром асфальте почти невозможно заметить то и дело перебегающих дорогу зайцев.

Как-то раз, лет тридцать тому назад, он задавил зайца. Это было весенним вечером, по дороге на Тумелиллу. Он до сих пор помнил, как изо всех сил давил на педаль тормоза, помнил мягкий глухой удар. Он вышел из машины. Заяц лежал чуть позади, судорожно дергая задней лапкой. Тельце зверька было парализовано, глаза его, влажные круглые его глаза неотрывно смотрели на своего убийцу. Он заставил себя найти у обочины камень, зажмурившись, прикончил зайца ударом по голове и, не оглядываясь, пошел к машине.

Эта картина часто возникала перед ним – глаза зайца и ритмично дергающаяся лапка. Он тряхнул головой, пытаясь отогнать неприятное воспоминание.

Нечего бояться зайцев, задавленных тридцать лет назад. Бояться надо живых, и не зайцев, а людей.

Он поймал себя на том, что все время поглядывает в зеркало заднего вида.

«Я боюсь, – снова подумал он. – Только сейчас я понял, что я – беженец. Я пытаюсь убежать от того, что, как я теперь знаю, скрывается за средневековыми стенами Фарнхольмского замка. Теперь я знаю… и они знают, что я знаю. Но как много я знаю? Достаточно ли, чтобы они всерьез испугались, что я нарушу клятву хранить тайны, данную мной много лет назад, когда я получал диплом адвоката? В те давние времена, когда эта клятва еще имела какое-то значение, когда она была святой обязанностью любого юриста – никогда не разглашать тайну, доверенную ему клиентом… Есть ли у них опасения, что у старого адвоката пробудится совесть?»

В зеркале отражалась только тьма. Он был один в тумане. Меньше чем через час он будет дома, в Истаде.

Ему стало полегче. Значит, они его не преследуют. Завтра он решит, что ему делать. Прежде всего надо поговорить с сыном, тоже юристом, совладельцем адвокатской фирмы. Всегда можно найти выход, этому он научился за долгие годы практики. Должен найтись выход и сейчас.

Он нащупал в темноте кнопку и включил радио. Мужской голос вещал что-то о новых открытиях в области генетики. Он слушал машинально, слова влетали в одно ухо и вылетали из другого. Он глянул на часы – почти половина десятого. Туман, похоже, еще сгустился, но он все равно старался ехать побыстрее. С каждым километром он удалялся от Фарнхольмского замка и понемногу успокаивался. Может быть, его страхи и напрасны

Он старался рассуждать логически.

С чего все началось? Записка на письменном столе с просьбой позвонить – срочное дело, юридическая проверка контракта. Имя предпринимателя было ему неизвестно, но он все же позвонил – небольшая адвокатская фирма в маленьком городе не может себе позволить выбирать клиентов. Он до сих пор помнил голос – легкий северный акцент, аристократическая речь… И в то же время непоколебимая уверенность человека, привыкшего ценить свое время. Предприниматель коротко рассказал о контракте – довольно сложная сделка между зарегистрированным на Корсике пароходством и его фирмой, представляющей интересы «Сканска».[1] Речь шла о поставках цемента в Саудовскую Аравию. Что-то там он говорил, кажется, о мечетях, которые они собираются строить в Хамис-Мушайте. Или, может быть, речь шла об университете в Еддахе.

Через несколько дней они встретились в отеле «Континенталь» в Истаде. Он пришел тогда пораньше, в ресторане было почти пусто – еще не настало время ланча. Он сел за угловой столик и стал ждать. Наконец предприниматель появился в сопровождении мрачного официанта-югослава. Стоял январь, с моря дул сильный ледяной ветер, вот-вот должен был начаться снегопад. Но у человека, подходившего к его столику, на лице был ровный средиземноморский загар… он не вписывался ни в атмосферу Истада, ни в холодный сконский январь. Чужак. Улыбка его как-то не сочеталась с загорелым мужественным лицом. На нем был темно-синий костюм. Ему, по-видимому, не было еще и пятидесяти.

Это была его первая встреча с человеком из Фарнхольмского замка. Человек без привязанностей, совершенно особая планетарная система в темно-синем, по мерке сшитом костюме. Центром этой системы была ослепительная улыбка, вокруг которой, как спутники, медленно вращались две пугающие тени.

Они были уже тогда. Он не помнил точно, представились они или нет – просто тихо уселись за столик неподалеку и так же тихо встали, когда беседа закончилась.

«Золотой век, – с горечью подумал он. – Неужели я был настолько глуп, чтобы в это поверить? Адвокат не имеет права верить в райские кущи, по крайней мере здесь, на земле».

Через полгода человек с южным загаром обеспечил половину оборота всей его конторы, через год его доход увеличился вдвое. Платил новый заказчик исправно, никогда не приходилось ему напоминать. Они даже отремонтировали дом, в котором находилась их контора. Все контракты были вполне законными, хотя и довольно запутанными. Человек из Фарнхольмского замка, казалось, управляет своими делами сразу со всех континентов. Иногда приходили факсы и раздавались телефонные звонки из городов, о которых он никогда даже и не слышал. Он с трудом находил их на большом глобусе, стоящем рядом с кожаным диваном в приемной. Но все было в рамках закона, все поддавалось анализу, пусть иногда и непростому.

«Наступили новые времена», – думал он тогда. Он должен быть бесконечно благодарен, что владелец замка случайно наткнулся на его фамилию в телефонном справочнике.

Размышления внезапно прервались – его словно ударило током. Сначала он решил, что ему показалось. Потом вгляделся в зеркало заднего вида и понял, что так и есть – позади него маячили автомобильные фары.

Они уже были совсем рядом.

Ему снова стало страшно. Значит, они поехали следом. Испугались, что он нарушит адвокатскую клятву и заговорит.

Первым его поползновением было нажать посильнее на акселератор и скрыться от них в этом белом тумане. Он чувствовал, как пот струится за воротник сорочки. Фары были теперь совсем рядом.

«Тени-убийцы. Мне не удастся от них уйти. И никому не удастся».

В эту секунду машина пошла на обгон. Он успел различить серое лицо водителя. Какой-то старик. Рубиновые габаритные огни быстро исчезли в тумане.

Он вытащил из кармана пиджака носовой платок и вытер лицо и шею.

«Скоро я буду дома, – подумал он. – Все обойдется. Фру Дюнер записала в календаре, что я поехал в Фарнхольм. Никто, даже он, не решится послать своих тенеподобных горилл убить старого адвоката по дороге домой. Это было бы слишком рискованно».

Лишь через два года он начал понемногу догадываться – что-то не так. Он работал тогда над пакетом не особо крупных контрактов, в которых гарантом кредита выступал Экспортный совет. Запасные части турбин для Польши, жатки для Чехословакии… Что-то привлекло его внимание – какие-то мелкие детали, какое-то несовпадение цифр. Он подумал поначалу, что это просто ошибка, просто кто-то перепутал итоговые цифры. Он вернулся к началу и вскоре понял, что это не случайная ошибка – все было сделано сознательно. Все было на месте, все концы сведены с концами, но результат получался чудовищным. Он откинулся на стуле, – он помнил, что это было поздним вечером, – и понял, что напал на след преступления. Сначала он не мог и не хотел в это поверить. Но другого объяснения не было. Человек из Фарнхольмского замка – преступник. Обман Экспортного совета, уход от налогов, целая цепь поддельных документов и актов.

После этого случая он все время искал черные дыры в документах, попадающих ему на стол. И находил – почти всегда. Постепенно он осознал размах преступления. Он не верил своим глазам, пока не убедился окончательно.

И все равно он молчал. Он даже сыну не сказал ни слова.

Может быть, потому, что в глубине души не хотел этому верить? Ведь никто – ни налоговое управление, ни другие ничего не замечали… Может быть, он раскрыл несуществующую тайну?

Или было уже слишком поздно? Его благополучие, само существование адвокатской конторы теперь полностью зависело от человека из Фарнхольма.

Туман, казалось, все сгущался. Возможно, под Истадом будет лучше.

Но так продолжаться больше не может. Он понял теперь, что у хозяина Фарнхольма руки в крови.

Он должен поговорить с сыном. Все-таки пока еще правосудие в Швеции существует, хотя, конечно, оно не такое, как раньше. Правосудие хромает, и он сам приложил к этому руку. Своим молчанием. Но он не может больше молчать.

Покончить жизнь самоубийством? На это он никогда не решится.

Он резко затормозил.

В свете фар что-то мелькнуло. Сначала он решил, что это заяц, но, вглядевшись, понял – что-то стоит на дороге.

Он остановил машину и включил дальний свет.

Посередине дороги стоял стул. Обычный венский стул. А на стуле сидела кукла в человеческий рост. С белым как мел лицом.

Но это мог быть и человек, похожий на куклу.

Сердце забилось. В свете фар плыли клочья тумана.

И стул, и кукла – это было наяву. Как и парализующий страх. Он посмотрел в зеркало – сзади никого не было. Тьма. Он медленно поехал вперед и снова остановился, когда до стула оставалось не более десяти метров.

Это был манекен. Настоящий манекен, не воронье пугало.

«Это предназначено мне», – подумал он.

Трясущейся рукой он выключил радио и прислушался. Все было тихо. Он никак не мог решиться выйти из машины.

Его пугал не стул в тумане и не похожая на привидение кукла. Это было что-то другое, что-то позади него, чего он не видел. Может быть, это был просто-напросто его собственный страх.

«Я боюсь, – снова подумал он. – Я ничего не соображаю от страха».

Наконец он отстегнул ремень и открыл дверцу. Было холодно и сыро.

Он вышел из машины, не отводя глаз от освещенной фарами куклы. «Похоже на театр, – успел он подумать, – сейчас мой выход».

И услышал позади себя какой-то звук.

Но обернуться он не успел – на его затылок обрушился страшный удар.

Он был мертв еще до того, как упал на асфальт.

Туман стал совершенно непроглядным.

Было без семи минут десять.

2

Дул порывистый северный ветер.

Человек на пустынном промерзшем берегу все время пригибался и то и дело поворачивался к ветру спиной. Он некоторое время стоял совершенно неподвижно, нагнув голову и сунув руки в карманы, потом продолжал свою очевидно бесцельную прогулку, пока не исчезал на сером горизонте.

У женщины, ежедневно гулявшей с собакой, странный обитатель пляжа вызывал все более сильное беспокойство. Он, казалось, проводил на берегу все время с рассвета и до наступления темноты. Он появился здесь несколько недель назад, словно ниоткуда, словно его выбросила на берег волна, как некий обломок человеческого кораблекрушения. Обычно все, кого она встречала на прогулке, кивали ей, но был уже конец октября, поздняя осень, и пляжи были пустынны. Но человек в черном плаще никогда не удостаивал ее кивком или приветствием. Сначала она думала, что он слишком застенчив и оттого невежлив, а может быть, иностранец. Потом ей показалось, что у него случилось большое горе и его блуждания по берегу – не что иное, как попытка приглушить боль. Он двигался как-то странно – иногда медленно, чуть не волоча ноги, потом вдруг вздрагивал и чуть не бежал, словно его подгоняли какие-то навязчивые мысли. Она была уверена, что руки его в карманах плаща сжаты в кулаки – она их не видела, но не сомневалась, что это именно так.

После недели наблюдений ей стало все более или менее ясно. Одинокий человек, приехал неизвестно откуда, пытается справиться с какой-то личной драмой. Она представила корабль, пробирающийся без карт по предательскому фарватеру. Понятно, что ему не хочется ни с кем разговаривать. Она даже рассказала о чужаке своему досрочно ушедшему на пенсию из-за ревматизма мужу. Он, несмотря на постоянные боли в суставах, даже пошел с ней как-то на берег. Он согласился с ее выводами, но поведение чужака показалось ему настолько необычным, что он позвонил своему другу, полицейскому в Скагене,[2] и рассказал о необычном пришельце. Может быть, это какой-нибудь преступник, скрывающийся от правосудия, или, допустим, опасный сумасшедший, сбежавший из закрытого отделения? Но полицейский, много чего повидавший на своем веку, попросил его успокоиться – мало ли кто ищет приюта на песчаной оконечности Юланда, в бесконечных, похожих на застывшие волны, дюнах. «Оставьте его в покое, – сказал он. – Дюны принадлежат тем, кто в них нуждается».

Женщина с собакой и человек в черном плаще встречались каждый день, не разговаривая, не здороваясь; они расходились, как два корабля. Так продолжалось еще неделю. Но как-то, а говоря точно, 24 октября 1993 года, случилось нечто, имевшее, по ее мнению, самую непосредственную связь с последующим исчезновением чужака.

Это был один из редких безветренных дней, когда туман неподвижно стоял над Скагеном и морем. Где-то вдали то и дело, словно заблудившиеся коровы, мычали ревуны. Природа словно затаила дыхание. Вдруг она увидела человека в черном плаще и остановилась как вкопанная.

Он был не один. Рядом с ним стоял небольшого роста мужчина в светлой непродуваемой куртке и кепке. Она присмотрелась – говорил только приезжий, он словно старался убедить в чем-то своего собеседника. То и дело он вынимал руки из карманов и начинал жестикулировать. Она, конечно, не слышала, о чем они говорят, но что-то в облике приезжего говорило ей, что он сильно взволнован. Через несколько минут они двинулись в путь, и вскоре их поглотил туман.

На следующий день человек в черном плаще снова был один. Но дней через пять он исчез. Почти весь ноябрь она ходила на берег гулять с собакой, ей было интересно, не появится ли вновь загадочный незнакомец. Но он исчез.

Вот уже больше года старший следователь истадской полиции Курт Валландер был на больничном. Работать он был не в состоянии. У него словно наступил паралич воли. Он не мог да и не хотел что-либо предпринять, чтобы вернуть свою жизнь в нормальную колею. Несколько раз, когда он чувствовал, что не может более оставаться в Истаде, и когда у него были деньги, он предпринимал импульсивные и совершенно бесплановые путешествия в тщетной надежде, что ему станет лучше, если он уедет из Сконе. Как-то он купил чартерную путевку на Карибские острова. Уже в самолете он довольно прилично выпил и все две недели, проведенные на Барбадосе, ни разу не был трезвым. Его все более и более охватывало чувство безнадежности, даже паники – в этом мире для него не было места. Он часами искал уголок, где не было людей, и валялся в тени пальм; а иногда просто не покидал гостиничного номера – не хотел никого видеть. Искупался он всего один раз, и то не по своей воле – поскользнувшись, упал с мостков. Как-то поздно вечером, когда он нехотя вышел из дома, чтобы пополнить запасы спиртного, к нему пристала проститутка. Он попытался отмахнуться от нее, но как-то вяло. В конце концов отчаяние и презрение к самому себе взяли верх, и он провел с ней трое суток в пахнущей купоросом лачуге, в грязной постели, где тараканы ощупывали своими усами его потное лицо. У него почти ничего не осталось в памяти об этих днях – он не помнил даже имени девушки и не был уверен, что когда-то его знал. Когда она вытянула из него последние деньги, явились два ее здоровенных братца и вышвырнули его на улицу. Он вернулся в гостиницу, несколько дней питался тем, что удавалось вынести с входящего в стоимость путевки завтрака, и вернулся в Стуруп, чувствуя себя еще хуже, чем до поездки. Врач, наблюдавший его, рассердился и категорически запретил подобные развлечения, иначе существует серьезный риск, что он окончательно попадет в зависимость от алкоголя. Но через два месяца он снова пустился во все тяжкие. На этот раз он занял деньги у отца под предлогом того, что собирается купить новую мебель – может быть, это улучшит его настроение. Просить деньги у отца было унизительно, тем более что в последнее время Курт избегал заезжать к нему – отец недавно женился на женщине на тридцать лет моложе его, помогавшей ему по хозяйству. На этот раз вместо мебельного магазина он прямиком направился в истадское бюро путешествий и купил трехнедельный тур в Таиланд. И опять все повторилось, разве что на этот раз, на его счастье, в самолете он познакомился с купившим такой же тур пожилым аптекарем. Тот почему-то проникся к нему симпатией. Они жили в одном и том же отеле, и благоразумному фармацевту кое-как удавалось удерживать Валландера, когда тот начинал неумеренно пить уже за завтраком, а в конце концов, благодаря его вмешательству, Валландера отправили домой за неделю до истечения срока путевки. И в этот раз он, изнемогая от презрения к самому себе, проводил время в обществе проституток, одной моложе другой, а за этим последовала кошмарная зима, когда он был почти уверен, что заразился какой-нибудь смертельной венерической болезнью. Лишь в конце апреля, почти через год, он понял, что на этот раз вышел сухим из воды. Но, как ни странно, ни радости, ни облегчения он не почувствовал – ему было все равно. Именно в это время его врач начал всерьез задумываться, сможет ли Валландер когда-либо вернуться к работе в полиции. И не только в полиции – вообще к какой-нибудь работе. По его мнению, Курту следовало уйти на пенсию по болезни.

Тогда Валландер в первый раз уехал, а вернее сказать, сбежал в Скаген. Он прекратил пить, что ему вряд ли удалось бы, если бы не его дочь Линда, вернувшаяся из Италии. Увидев грязную и запущенную квартиру, она быстро сообразила, в каком состоянии Валландер, и среагировала именно так, как и должна была среагировать: вылила в унитаз все содержимое найденных ею бутылок и наорала на отца. Две недели она прожила у него на Мариагатан. Наконец-то ему было с кем поговорить. Долгими вечерами они говорили о том, что его мучает, вместе им кое-как удалось вскрыть наиболее мучительные душевные нарывы, и, уезжая, она поверила, что он отныне постарается не пить. Он опять остался один, и тут ему на глаза попалось газетное объявление – предлагали отдых в одном из недорогих пансионатов в Скагене.

Много лет назад, когда Линде было всего несколько месяцев, они с женой Моной ездили в Скаген. Эти недели запомнились ему как самые счастливые в его жизни. У них почти не было денег, они жили в драной палатке, но их переполняло чувство, что они находятся в самом центре мироздания… Он позвонил и заказал комнату. В начале мая он приехал в Скаген. Владелица, пожилая вдова-полька, не приставала к нему с вопросами. Он взял напрокат велосипед и каждое утро, положив на багажник пакет с бутербродами, уезжал на бесконечный пляж в Гренене и возвращался лишь поздно вечером. В пансионате жили в основном пожилые люди, одинокие и пары, так что тишина была как в читальном зале. К нему вернулся сон, и он с облегчением чувствовал, как его полуспаленные алкоголем внутренние органы начинают понемногу приходить в норму.

Из пансионата в Скагене он написал три письма. Первое – сестре Кристине. Она за последний год часто звонила ему – беспокоилась, как он себя чувствует. И, хотя его трогала ее забота, он не мог найти в себе силы ответить ей или хотя бы позвонить. К тому же Валландера смущало, что он, – это-то он помнил точно, – послал ей с Карибских островов, будучи в состоянии сильного подпития, какую-то открытку – то, что написал, было несомненно, а вот что именно написал, вспомнить он не мог. Она ни одним словом не обмолвилась об этой открытке, а он не спрашивал, надеясь, что был настолько пьян, что, может быть, написал неверный адрес или просто-напросто забыл наклеить марку. Но в эти дни в Скагене он решил написать ей обо всем подробно. Несколько вечеров подряд он сочинял ей письмо, лежа в постели и используя в качестве пюпитра свой портфель. Он попытался описать то состояние пустоты, стыда и вины, которое он испытал после того, как год назад убил человека. И хотя это была очевидная самооборона, хотя ни один человек, даже ни один из журналистов, известных своей ненавистью к полиции, ни словом его не упрекнул, он сознавал, что этот комплекс вины ему не удастся преодолеть никогда. Оставалась только слабая надежда, что удастся как-то заглушить его, научиться с ним жить.

«У меня такое чувство, что часть моей души заменили на протез, – писал он, – и этот протез пока меня не слушается. Иногда, в тяжелые минуты, мне кажется, что я так и не сумею им пользоваться. Но надежда пока есть».

Второе письмо было адресовано сослуживцам, и только тогда, когда он опустил его в красный почтовый ящик около почты в Скагене, он понял, как много в нем неправды. И все равно, он должен был его написать. Он выразил признательность за подарок, преподнесенный прошлым летом, – коллеги скинулись и купили ему хороший музыкальный центр, – и попросил извинения, что до сих пор их не поблагодарил. Это все было совершенно искренне, но то, что он закончил письмо сообщением, что он поправляется и скоро, возможно, выйдет на работу, было скорее заклинанием, чем правдой, потому что в действительности все было как раз наоборот.

Третье письмо он написал в Ригу Байбе. За прошедший страшный год он писал ей примерно раз в два месяца, и каждый раз она отвечала подробным и теплым письмом. Он начал воспринимать ее как своего ангела-хранителя, и из страха спугнуть ее, из страха, что она перестанет ему отвечать, он ничего не писал о том, какие чувства он к ней испытывает. Или по крайней мере думает, что испытывает. Он теперь уже ни в чем не был уверен. Он перестал верить в себя. В те короткие мгновения, когда ему казалось, что он способен мыслить трезво и ясно, чаще всего это бывало на берегу, когда он прятался от колючего ветра между дюнами, в такие мгновения ему казалось, что ничто уже не имеет смысла. Он виделся с Байбой всего несколько дней в Риге, она оплакивала своего убитого мужа, капитана латвийской полиции Карлиса, и чего бы ей ни с того ни с сего влюбиться в шведского полицейского, который всего-то и делал, что выполнял свой долг, хотя и довольно нетрадиционными методами? Но он гнал от себя эти мысли, он боялся ее потерять, хотя в глубине души прекрасно понимал, что это по меньшей мере странно: как можно потерять то, чего никогда и не имел? Мечта о Байбе, возможно, и удерживала его. Он почему-то считал себя обязанным защищать этот бастион до последнего, хотя эта мечта, скорее всего, была иллюзией.

Он прожил в пансионате десять дней, но, приехав в Истад, решил вернуться туда как можно скорей. Уже в середине июля он снова приехал в Скаген. Вдова-полька ждала его, он снял ту же самую комнату, опять взял велосипед и целыми днями пропадал на берегу. В отличие от предыдущего раза, на пляже было множество курортников, и ему иной раз казалось, что он чужой среди этих хохочущих, плещущихся в воде и играющих в мяч людей; он бродит меж ними, словно невидимая тень. Он словно создал свой собственный полицейский округ на Гренене, там, где встречаются два моря, и нес службу, присматриваясь к самому себе и пытаясь найти выход из душевного тупика. После первой поездки в Скаген его доктор констатировал определенное улучшение, но пока еще положительные симптомы были очень и очень зыбкими, чтобы можно было надеяться на полное выздоровление. Валландер спросил, нельзя ли ему прекратить принимать препараты, которые он принимал весь этот год, поскольку они вызывали у него усталость и чувство тяжести во всем теле, но врач сказал, что пока еще говорить об этом рано.

Каждое утро, просыпаясь, он спрашивал себя, хватит ли и сегодня у него сил подняться. В пансионате он вроде бы чувствовал себя получше, иногда, как ему казалось, его посещали мгновения невесомости, облегчения, он словно забывал о событиях, произошедших год назад, и это давало ему некоторую надежду.

Бродя часами по берегу, он старался разобраться в прошлом, пытался понять, как примириться с самим собой и найти путь к возвращению, чтобы снова стать даже не полицейским, а просто обычным, нормальным человеком.

Именно тогда он вдруг потерял вкус к опере. Обычно он брал с собой на берег переносной магнитофон. Но в один прекрасный день он понял, что больше не может. Вернувшись в пансионат, он сложил все до единой кассеты с оперной музыкой в чемодан. В этот же день он на велосипеде съездил в Скаген и накупил кассет с какой-то совершенно не известной ему попсой, и его удивило, что он даже не вспоминал о музыке, сопровождавшей его всю жизнь.

«У меня в душе просто нет места для музыки, – подумал он тогда. – Сердце мое переполнено ужасом и может разорваться в любой момент».

В середине октября он опять приехал в Скаген. На этот раз твердо намереваясь раз и навсегда решить для себя, как он будет жить дальше. Врач его теперь уже вполне определенно заявил, что он на правильном пути, что он постепенно выходит из депрессии, и посоветовал ему еще раз съездить в Скаген – отдых там, по его мнению, приносил Валландеру несомненную пользу. Мало того, он, стараясь не нарушать врачебную тайну, по своей инициативе поговорил с начальником полиции Бьорком и дал ему понять, что появилась надежда на то, что Валландер сможет вернуться на службу.

Итак, он вернулся в Скаген и возобновил свои бесконечные прогулки. Осенью на бесконечных пляжах почти никого не было – разве что иногда встретится пара пенсионеров, или одинокий бегун, или выгуливающая собаку любопытная дама. Опять он часами бродил вдоль почти незаметной, все время меняющейся границы между песком и морем, и шаги его становились все более и более решительными.

Через несколько лет ему стукнет пятьдесят. За последний год он сильно похудел. Он вытащил из шкафа одежду, купленную семь-восемь лет назад, – она снова была ему впору. Теперь, когда он не брал в рот спиртного, его физическая форма была лучше, чем когда-либо, во всяком случае, лучше, чем в последние годы службы. Это в какой-то степени ободряло его, внушало надежды на будущее. Если ничего непредвиденного не случится, он проживет еще как минимум двадцать лет. Более всего мучил его вопрос, что делать дальше – вернуться в полицию или заняться чем-то другим? Он даже думать не хотел о том, чтобы уйти на пенсию по болезни. Он почему-то был уверен, что не вынесет такого существования… Пляжи почти все время были окутаны туманом, иногда, правда, выпадали солнечные, хотя и холодные, дни. В эти редкие часы небо было голубым и высоким, море сверкало под лучами солнца, и над водой в восходящих потоках воздуха парили чайки. Он напоминал себе заводную игрушку с потерянным ключиком и чувствовал, что сам не в состоянии завести пружину. Он взвешивал различные возможности – что он будет делать, если придется оставить службу в полиции? Устроится на каком-то предприятии заместителем начальника службы безопасности? Что еще? Его опыт выслеживания и ловли преступников вряд ли пригодится в обычной жизни. Кому нужен бывший полицейский, только и умеющий что решать более или менее сложные следственные задачи?

Проголодавшись, он находил защищенное от ветра место между дюнами, вынимал пакет с бутербродами, термос с кофе и, постелив пластиковый пакет, садился на холодный песок. За едой он старался не думать о будущем, но это у него не особенно получалось: все время донимали какие-то совершенно нереальные мечты и планы.

Ему, как и почти каждому полицейскому, приходили в голову шальные мысли – а не посвятить ли себя деятельности диаметрально противоположной, не пойти ли в преступники? Его, кстати, всегда удивляло, почему полицейские, вставшие на путь преступления, совершенно не пользовались своими знаниями о методах и приемах следствия и быстро попадались. Но он с отвращением прогонял эти мысли. Еще меньше ему хотелось походить на своего сотрудника Ханссона, который с энтузиазмом, скорее напоминавшим одержимость, играл на бегах, причем почти никогда не выигрывал.

Поев, он продолжал свои блуждания. Его мысли, как он себе представлял, имели форму треугольника, вершиной которого был один-единственный вопрос: должен ли он вернуться на работу? Вернуться, попытаться прогнать мысли о случившемся, научиться жить с этими воспоминаниями. И это, пожалуй, был единственный разумный выбор – продолжать заниматься тем, чем он занимался всю жизнь. И не забывать, что именно работа подарила ему мгновения наибольшего удовлетворения, осознание высокого смысла своего труда – охранять покой людей.

Через неделю, когда осень уже постепенно склонялась к зиме, он понял, что вернуться в полицию ему не по силам. Его карьера полицейского закончена. Ему никогда не преодолеть чувство вины и стыда; то, что произошло годом раньше, изменило его навсегда.

Он принял это решение уже ближе к вечеру. Было еще светло, но над Грененом лежал густой туман. Все аргументы «за» и «против» были исчерпаны. По возвращении он поговорит со своим врачом и с Бьорком. На службу он не вернется.

Странно, но в глубине души он почувствовал облегчение. Теперь он знал. Человек, убитый им в прошлом году в поле, где в темноте бродили невидимые овцы, все-таки отомстил ему.

В этот же вечер он сел на велосипед, поехал в Скаген и напился до чертиков в маленьком прокуренном ресторане, где посетителей почти не было, но музыка гремела, как на дискотеке. Впрочем, он знал твердо, что он не уйдет в запой, что уже завтра в рот не возьмет спиртного, что этот вечер для него – всего лишь способ поставить крест на своей полицейской карьере, подтвердить грустный вывод, к которому он пришел во время своих одиноких прогулок.

Возвращаясь домой, он свалился с велосипеда и сильно поцарапал щеку. Хозяйка пансионата еще не легла – беспокоилась, что его так долго нет. Не слушая протестов, она промыла ему щеку, забрала в стирку испачканную одежду и помогла вставить ключ в замок его комнаты.

– Вечером приходил какой-то мужчина и спрашивал господина Валландера, – сказала она уходя.

Он тупо уставился на нее.

– Никто меня не спрашивал, – пробормотал он. – Никто и не знает, что я здесь.

– А этот господин спрашивал. Ему очень нужно с вами повидаться.

– А фамилию он назвал?

– Нет. Но он швед.

Валландер помотал головой и тут же забыл о ее словах. Он никого не хотел видеть, и никто не хотел видеть его. В этом он был совершенно уверен.

На следующий день его мучили похмельные угрызения совести. Он уехал на берег, начисто забыв о том, что сказала ему накануне хозяйка. Как обычно, на побережье лежал густой туман. Он чувствовал себя очень и очень скверно и впервые за все это время ему пришла в голову мысль: а что он, собственно, делает здесь, на берегу? Через пару километров Валландер настолько устал, что слез с велосипеда и сел на перевернутую шлюпку, наполовину ушедшую в песок.

И тут он увидел, что к нему кто-то приближается.

Словно бы некто непрошеный вломился в его песчаный кабинет.

Сначала он не понял, кто это – какой-то мужчина в ветровке и кепке, которая, похоже, была ему мала. Потом человек показался Валландеру смутно знакомым, но по-настоящему он узнал его только тогда, когда тот подошел совсем близко и Валландер встал ему навстречу. Они поздоровались. Валландер с трудом скрыл удивление – откуда он узнал, где я нахожусь? Он попытался вспомнить, когда же он последний раз встречался со Стеном Торстенссоном. Кажется, в прошлом году, при обсуждении какого-то постановления о задержании.

– Я тебя вчера искал в пансионате, – сказал Стен Торстенссон, – неудобно беспокоить, но мне очень надо с тобой поговорить.

«Когда-то я был полицейским, а он – адвокатом, – подумал Валландер. – Мы сидели по разные стороны стола, он защищал преступника, но мы почти никогда не конфликтовали. Ближе мы познакомились, когда он был моим адвокатом в тот невыносимый период развода с Моной. Мы поняли тогда, что между нами возникло что-то похожее на дружбу. Дружба чаще всего возникает, когда никто не надеется на чудо со стороны другого, но сама по себе дружба и есть чудо. Этому жизнь меня научила. Я помню, он пригласил меня пойти под парусом, это было как раз в тот день, когда было вынесено окончательное решение о разводе. Ветер дул как из трубы, я тогда, помню, зарекся когда-нибудь еще сесть на яхту. После этого мы стали встречаться, не часто, но все же довольно регулярно. И теперь он меня зачем-то разыскал».

– Мне сказали, что меня кто-то спрашивал, – сказал Валландер. – Как ты, черт возьми, меня разыскал?

Он даже не дал себе труда скрыть неудовольствие.

– Ты меня знаешь, – сказал Стен Торстенссон. – Я не из тех, кто навязывается и мешает. Моя секретарша говорит, что я сплошь и рядом боюсь помешать самому себе, не знаю, что она при этом имеет в виду. Я позвонил твоей сестре в Стокгольм. Вернее сказать, сначала я нашел твоего отца, а он дал мне ее телефон. Она знала, что ты в пансионате в Скагене, и сказала, как он называется. Вот я и приехал. Ночевал в отеле рядом с художественным музеем.

Они повернулись спиной к ветру и пошли вдоль берега. Женщина с собакой, попадавшаяся ему почти каждый день, остановилась и посмотрела им вслед. «Ей до смерти любопытно, кто это ко мне приехал», – подумал Валландер. Они шли молча. Валландер ждал, когда Торстенссон начнет, и вдруг поймал себя на мысли, что совершенно отвык от того, что кто-то идет рядом.

– Мне нужна твоя помощь, – сказал Стен Торстенссон, – как друга и как полицейского.

– Как друга – да, – сказал Валландер, – если только я смогу тебе ее оказать. Но не как полицейского.

– Я знаю, что ты на больничном.

– Я не просто на больничном. Ты, кстати, первый, кому я говорю, что ухожу из полиции.

Стен Торстенссон остановился как вкопанный.

– Так уж сложилось, – сказал Валландер. – Давай, рассказывай, что тебя сюда привело.

– Мой отец погиб.

Валландер знал отца Стена. Тот тоже был адвокатом, но почти никогда не выступал в уголовном суде – в основном консультировал предпринимателей. Сколько же ему было лет? Около семидесяти, что ж, возраст почтенный. Многие в его годы уже заканчивают земное существование.

– Он погиб несколько недель назад в автомобильной катастрофе. К югу от Брёсарпских холмов.

– Прими мои соболезнования, – сказал Валландер. – А что случилось?

– Именно поэтому я и приехал.

Валландер с интересом посмотрел на него.

– Холодно, – сказал Торстенссон. – Поехали в музей, выпьем кофе. Я на машине.

Валландер кивнул. Они сунули велосипед в багажник и поехали вдоль песчаных пляжей. Заднее колесо велосипеда торчало наружу. В кафе музея в такой ранний час людей почти не было. Девушка за стойкой мурлыкала какую-то мелодию, и Валландер, к своему удивлению, узнал ее – эта песня была на одной из купленных им недавно кассет.

– Был вечер, – сказал Стен Торстенссон, – точнее, вечер одиннадцатого октября. Папа был у одного из своих самых крупных клиентов. Полиция утверждает, что он превысил скорость и не справился с управлением. Машина перевернулась, и он погиб.

– Такое случается, – сказал Валландер сочувственно. – На одну секунду ослабил внимание – и все.

– В тот вечер был густой туман, – сказал Стен. – И мой отец никогда, ни разу в жизни и ни при какой погоде не превышал скорость. Почему вдруг ему понадобилось превышать скорость в сплошном тумане? Он ездил медленно и осторожно, почему-то страшно боялся задавить зайца.

Валландер внимательно посмотрел на него:

– Ты что-то недоговариваешь.

– Следствием занимался Мартинссон, – сказал Стен Торстенссон.

– Очень хороший следователь. Если он пришел к выводу, что все так и было, у тебя нет причин ему не верить.

Стен Торстенссон внимательно посмотрел на Валландера:

– Я ни на секунду не сомневаюсь в профессиональных качествах Мартинссона, как и в том, что отца нашли в машине мертвым – в перевернутой, искореженной машине на лугу. Но очень многое не сходится. Там что-то случилось.

– Что?

– Что-то еще, не просто авария.

– Что, например?

– Не знаю.

Валландер встал, чтобы налить себе еще кофе.

«Почему не сказать как есть? – подумал он. – Да, Мартинссон очень хороший следователь, он изобретателен и энергичен, но часто небрежен».

– Я внимательно прочитал материалы расследования, – сказал Стен, когда Валландер вернулся с чашкой в руке. – Я был на месте происшествия, читал протокол вскрытия, говорил с Мартинссоном. Я все обдумал, и вот я здесь.

– Что я могу сделать? – спросил Валландер. – Тебе, как адвокату, прекрасно известно, что в каждом следствии есть дыры, которые так и не удается залатать. Твой отец был один в машине, и, если я тебя правильно понял, свидетелей нет. То есть никого, кто мог бы со стопроцентной гарантией описать, что произошло с твоим отцом.

– Что-то случилось, – с той же задумчивой интонацией сказал Стен Торстенссон. – Что-то не сходится, и я хочу знать, что.

– К сожалению, не могу тебе помочь. Даже если бы и хотел.

Но Стен его словно бы и не слышал.

– Ключи, – сказал он, – только один пример – ключи. Ключей в замке не было, они лежали на полу.

– Ключи могли выскочить, – возразил Валландер. – При такой аварии может произойти все что угодно.

– Замок зажигания не поврежден. Ни один из ключей даже не погнут.

– Наверняка этому есть объяснение.

– Я мог бы привести и больше примеров, – заключил Стен, – но и так понятно: что-то случилось. Папа погиб в автокатастрофе, которая была не автокатастрофой, а чем-то иным.

Валландер задумался.

– Может быть, он покончил с собой? – спросил он наконец.

– Я думал о такой возможности, но отверг ее полностью. Надо было знать моего отца.

– Большинство самоубийств неожиданны, – заметил Валландер. – Но тебе, конечно, лучше знать.

– К тому же, – медленно произнес Стен Торстенссон, – есть еще одна причина, почему я не могу поверить в версию с аварией.

Валландер внимательно смотрел на него, ожидая продолжения.

– Отец был веселым и открытым человеком. Если бы я не знал его так хорошо, я бы не обратил внимания на произошедшие с ним в последние полгода изменения. Другим они, может быть, и не были заметны, но я-то видел их совершенно ясно.

– А ты можешь описать это поточнее?

Стен Торстенссон покачал головой:

– Не думаю. Просто я чувствовал, что его что-то тревожит. Причем он тщательно это скрывал, старался, чтобы я не заметил.

– И вы никогда на эту тему не говорили?

– Нет.

Валландер отодвинул пустую чашку.

– Мне очень жаль, но я ничем не могу тебе помочь, – сказал он. – Как твой друг, я всегда охотно тебя выслушаю. Но полицейского комиссара Валландера больше не существует. Мне даже не льстит, что ты притащился сюда, чтобы со мной поговорить. Я ничего не чувствую, кроме усталости.

Стен Торстенссон открыл было рот, чтобы что-то сказать, но раздумал.

Они встали.

– Что я могу на это возразить? – сказал Стен, когда они уже вышли из музея. – Если ты так решил, это твое право.

Валландер проводил его до машины и вытащил из багажника велосипед.

– Мы никогда не научимся побеждать смерть, – сказал он, неуклюже пытаясь проявить сочувствие.

– А я этого и не требую, – ответил Стен Торстенссон. – Я просто хочу знать, что произошло. Это была не автокатастрофа.

– Поговори еще раз с Мартинссоном. Можешь ему сказать, что это я тебе посоветовал вновь к нему обратиться.

Они попрощались. Валландер долго следил за удаляющейся машиной, пока та окончательно не скрылась за песчаными дюнами.

Почему-то ему надо было спешить. Он не мог уже оттягивать. Тем же вечером он позвонил своему врачу и Бьорку и сообщил, что уходит из полиции.

После этого он еще пять дней прожил в Скагене. Чувство опустошенности не уменьшилось, но он теперь с облегчением сознавал, что все-таки сумел принять решение.

В воскресенье 31 октября он вернулся в Истад, чтобы завершить все формальности и подписать документ, свидетельствующий, что Курт Валландер больше не является сотрудником полиции.

Утром в понедельник 1 ноября будильник прозвонил в начале седьмого. Но он мог бы и не звонить: Валландер не спал всю ночь, если не считать того, что пару раз на несколько минут проваливался в дремоту. Он несколько раз вставал и думал, стоя у окна, выходящего на Мариагатан, что уже который раз в жизни принимает совершенно неправильное решение. Почему он не может жить естественно, как все остальные? Ответа на этот вопрос он так и не нашел. Наконец он уселся в кресло в гостиной, включил радио и, уменьшив звук, стал слушать музыку. Ближе к утру ему удалось себя убедить, что другого выхода нет: у него не было ни сил, ни желания бороться, он понимал это совершенно ясно. «Что ж, – думал Курт, – наверное, каждому суждено испытать в жизни такой момент. Невидимые силы подтачивают нас всех, и в конце концов мы сдаемся. И никто не может этого избежать».

Несмотря на бессонную ночь, он встал точно по звонку будильника, поднял с пола в прихожей «Истадскую смесь», поставил кофе и принял душ. Все эти механические, годами отработанные действия казались почему-то непривычными. Вытираясь, он попытался вспомнить, каким же был его последний день на службе почти полтора года назад. Было лето… он навел порядок в своем кабинете и пошел в кафе на берегу, где написал мрачное письмо Байбе. Если бы его спросили, давно это было или недавно, он бы не знал, что ответить.

Он присел к кухонному столу и начал задумчиво помешивать ложечкой кофе.

Это был его предпоследний рабочий день.

Сегодня – последний.

Он прослужил в полиции двадцать пять лет. И эти двадцать пять лет всегда будут фундаментом его жизни, точкой отсчета, что бы с ним ни случилось. От этого никуда не уйти. Никто не может объявить свою жизнь несостоявшейся и попросить разрешения бросить кости еще раз. Назад пути нет. А вперед?

Он попытался определить, какое же чувство преобладает этим осенним утром – грусть? Разочарование? Облегчение? Но он, похоже, не испытывал ничего, кроме опустошенности. Словно скагенский туман вытеснил из его души все чувства, и сколько он ни вглядывался, не видел ничего, кроме этого тумана.

Он вздохнул и начал машинально листать «Истадскую смесь». Ему казалось, что и заголовки, и тексты, и фотографии он уже видел много раз. Он хотел уже закрыть газету, как вдруг его внимание привлекло объявление о смерти.

Адвокат Стен Торстенссон, родился 3 марта 1947 года, скончался 26 октября 1993 года.

Валландер тупо уставился на объявление.

Это же отец, Густав Торстенссон, скончался! Он же видел Стена меньше чем неделю назад на скагенском пляже!

Он попытался сосредоточиться. Это конечно же ошибка. Перепутали имена. Или какой-то еще Стен Торстенссон. Он перечитал объявление еще раз – нет, никакой ошибки. Тот самый Стен Торстенссон, с которым он недавно разговаривал в Скагене. Скончался.

Он довольно долго сидел, не двигаясь.

Потом встал, открыл записную книжку и набрал уже почти забытый номер. Он знал, что тот, кому он звонит, встает рано.

– Мартинссон!

Валландер с трудом поборол желание бросить трубку.

– Это Курт, – тихо сказал он. – Я тебя не разбудил?

Мартинссон ответил не сразу.

– Это и правда ты? – сказал он наконец. – Никак не ожидал.

– Ясное дело, – сказал Валландер. – Я хочу тебя кое о чем спросить.

– Не может быть, чтобы ты решил уйти.

– Так и есть. Но я звоню по другому поводу. Скажи, что случилось с адвокатом Стеном Торстенссоном?

– А ты разве не знаешь?

– Я вернулся в Истад вчера вечером. Конечно, не знаю. Я ничего не знаю.

Мартинссон замялся:

– Его убили.

Валландер поймал себя на том, что не удивился. Прочитав объявление, он сразу понял, что Стен Торстенссон умер не от внезапной болезни.

– Во вторник вечером его застрелили в конторе. Понять ничего нельзя. Ужасная трагедия. Отец погиб несколько недель назад в автокатастрофе. Ты этого тоже не знал?

– Нет, – соврал Валландер.

– Выходи на работу, – сказал Мартинссон. – Нам без тебя будет трудно с этим делом. И с другими тоже.

– Нет. Я уже решил. Объясню, когда увидимся. Истад маленький город, рано или поздно встретимся.

И быстро повесил трубку, потому что, сказав это, он понял, что все изменилось.

Он стоял в прихожей около телефона минут пять, не меньше. Потом допил кофе, оделся и спустился к машине. В половине восьмого Курт Валландер впервые за полтора года переступил порог здания полиции. Он кивнул дежурному и твердым шагом проследовал в кабинет Бьорка. Бьорк поднялся ему навстречу. Он похудел. Валландер видел, что Бьорк не знает, как себя вести.

«Я облегчу ему задачу, – подумал Валландер. – Но он, конечно, сразу ничего не поймет. Во всяком случае, не больше, чем я сам».

– Мы, понятно, очень рады, что ты чувствуешь себя лучше, – сказал Бьорк неуверенно. – И, само собой, очень хотели бы, чтобы ты остался с нами.

Он развел руками:

– Мне сегодня надо ответить на запрос – что я думаю о введении новой формы. А также на абсолютно непонятный циркуляр об изменении разделения обязанностей в региональной полиции. Ты об этом что-нибудь слышал?

Валландер отрицательно покачал головой.

– Куда мы идем? – горестно произнес Бьорк. – Если предложение о новой форме пройдет, полицейский будет выглядеть как нечто среднее между плотником и кондуктором.

Он явно ждал, что Валландер разделит его возмущение, но Валландер молчал.

– В шестидесятые годы полиция стала государственной, – сказал Бьорк. – Теперь опять все собираются переделать. Риксдаг хочет ликвидировать региональные полицейские управления и создать нечто под громким названием «национальная полиция». Но полиция и так национальная, какая же еще? Законы для всех общие, теперь же не средние века, когда каждое графство имело свои законы. И как вообще можно работать, когда тебя каждый день заваливают памятками и циркулярами, в которых сам черт ногу сломит? К тому же мне приказано подготовить доклад для какой-то никому не нужной конференции на тему «Техника удаления». В переводе на шведский это значит, что речь идет о том, как высылать из страны лиц, не получивших вид на жительство. Как их сажать в автобусы, пароходы и самолеты, чтобы не было шума и сопротивления.

– Я понимаю, как тебе достается, – сказал Валландер и подумал, что Бьорк не изменился. Ему всегда с трудом давалась роль начальника полиции.

– Может быть, это ты и понимаешь, – сказал Бьорк, – но ты не понимаешь, как нам сейчас нужен каждый толковый работник.

Он тяжело опустился на стул.

– Все бумаги у меня, – продолжил он. – Тебе достаточно поставить подпись, и ты уже бывший полицейский. Как это мне ни тяжело, я должен уважать твое решение. Надеюсь, ты не против, если я созову в девять пресс-конференцию. Ты за последние годы стал знаменитостью, Курт. Должен признаться, что, несмотря на все твои выкрутасы, ты сделал очень много, чтобы поддержать нашу репутацию. Говорят, что в Школе полиции есть курсанты, которых твои подвиги вдохновили на работу в полиции.

– Это, разумеется, неправда, – сказал Валландер. – А пресс-конференцию отмени.

– Даже не заикайся, – Бьорк не мог скрыть раздражения, – это твоя обязанность по отношению к коллегам. О тебе будет статья в «Шведской полиции».

Валландер подошел к столу.

– Я не ухожу, – сказал он. – Я снова приступаю к работе.

Бьорк оторопело уставился на него.

– И никакой пресс-конференции не будет. Я сегодня же начинаю работать. Позвоню врачу и закрою больничный лист. Я чувствую себя хорошо и хочу приступить к работе.

– Ты меня не разыгрываешь? – неуверенно спросил Бьорк.

– Нисколько. Произошли кое-какие события, и я передумал.

– Никак не ожидал.

– Я сам не ожидал. Час назад я был уверен, что моя полицейская карьера завершена. Но у меня есть просьба.

Бьорк выжидательно кивнул.

– Я хочу заняться делом Стена Торстенссона. Кто сейчас руководит следствием?

– Все подключены. Сведберг и Мартинссон формируют следственную группу, я им помогаю. Пер Окесон берет на себя прокурорский надзор.

– Стен Торстенссон был моим другом, – сказал Валландер.

Бьорк встал:

– Ты и в самом деле передумал?

– Я же сказал.

Бьорк обошел стол и остановился рядом с Валландером.

– Самая лучшая новость за… не знаю даже, за сколько лет, – сказал он. – Значит, мы рвем к чертовой матери эти бумаги. Представляю, как обалдеют твои сотрудники.

– Кто сидит в моем кабинете? – спросил Валландер, стараясь избежать лишних эмоций.

– Ханссон.

– Если можно, я бы хотел получить его назад.

– О чем речь! Тем более Ханссон эту неделю на повышении квалификации в Хальмстаде. Можешь идти туда прямо сейчас.

Они дошли по коридору до дверей его кабинета. Таблички с именем «Валландер» на двери не было. Это неприятно резануло его.

– Мне нужно часок побыть одному, – сказал Валландер.

– В половине девятого оперативка по делу Торстенссона. В малой совещательной комнате. Так ты серьезно возвращаешься?

– А почему бы нет?

Бьорк помялся:

– Надо сказать, что твои действия выглядят, мягко говоря, не очень продуманными. Ты как капризный ребенок.

– Не забудь отменить пресс-конференцию, – сказал Валландер.

Бьорк пожал ему руку:

– Добро пожаловать!

– Спасибо.

Валландер закрыл за собой дверь и огляделся. Стол другой, видимо, Ханссон притащил свой. Но стул тот же, его стул.

Он снял куртку и сел.

Тот же запах. То же моющее средство, тот же сухой воздух, тот же слабый аромат несчетного количества поглощенного в этой комнате кофе.

Он довольно долго сидел неподвижно.

Больше года он мучительно пытался разобраться в самом себе и определить свое будущее. Медленно, очень медленно созревало решение – как ему казалось, зрелое и продуманное. А утром он открыл газету, и все изменилось.

Первый раз за очень долгое время он чувствовал себя по-настоящему хорошо.

Теперь наконец он принял настоящее решение. Правильное или неправильное – время покажет. Да это и не так важно.

Он достал блокнот и написал всего два слова.

Стен Торстенссон.

Он снова приступил к работе.

3

В половине десятого, когда все собрались в комнате для совещаний и Бьорк закрыл дверь, у Валландера появилось странное чувство, что он никогда и не оставлял службу. Их словно бы и не было, этих полутора лет. Он как будто очнулся после глубокого сна, а во сне времени не существует.

Много раз собирались они за этим овальным столом. Поскольку Бьорк не сказал еще ни слова, все, как догадывался Валландер, ждут от него короткой речи и благодарности за годы совместной работы. Потом он покинет комнату, а они вновь углубятся в свои записи и документы – следствие об убийстве Стена Торстенссона шло своим чередом.

Валландер машинально сел на свое обычное место, слева от Бьорка. Рядом с ним стул пустовал, словно никто не хотел сидеть рядом с бывшим товарищем по работе. Напротив сидел Мартинссон и звучно сморкался. Валландер попробовал вспомнить хотя бы один день, когда у Мартинссона не было насморка. Рядом с Мартинссоном сидел, покачиваясь на стуле, Сведберг и глубокомысленно почесывал ручкой лысину.

Все было бы как всегда, если бы не женщина в джинсах и голубой блузке на противоположном конце стола. Он никогда с ней не встречался, хотя и знал, кто она и как ее зовут. Два года назад начались разговоры об укреплении следственной группы истадской полиции, и тогда впервые прозвучало имя Анн Бритт Хёглунд. Она была молода, всего три года как окончила Высшую полицейскую школу, но уже обратила на себя внимание. По окончании она, одна из двух, была отмечена премией за образцовую учебу, ее ставили всем в пример. Она была родом из Сварте, но выросла под Стокгольмом. У нее было много предложений из разных округов, но она предпочла вернуться в родные края.

Валландер посмотрел на нее, и взгляды их встретились. Она еле заметно улыбнулась.

«Ничего подобного, – подумал он, – никогда уже не будет все как всегда. Все меняется, когда среди нас женщина».

Его мысли прервал Бьорк – он встал и приготовился говорить. Валландер заметил, что Бьорк нервничает… Может быть, я опоздал, мелькнула шальная мысль. Может быть, приказ об отставке уже подписан, и ничего нельзя вернуть?

– Понедельник – день тяжелый, – сказал Бьорк, – тем более что на нас висит зверское и необъяснимое убийство нашего коллеги, адвоката Торстенссона. Но есть и хорошие новости. Курт сказал, что выздоровел и приступает к работе уже сегодня. Добро пожаловать, Курт! И я уверен, что все, кто здесь сидит, рады твоему возвращению. И даже Анн Бритт, с которой ты еще не встречался.

В комнате повисло молчание. Мартинссон недоверчиво уставился на Бьорка. Сведберг наклонил голову, как собака, и разглядывал Валландера, ничего не понимая. Анн Бритт, похоже, тоже не поняла, что сказал Бьорк.

Валландер почувствовал, что ему тоже надо что-то сказать.

– Так оно и есть. Я приступаю к работе.

Сведберг перестал качаться на стуле и припечатал обе ладони к столу.

– Замечательно, Курт! Ты и не уходил никуда – здесь без тебя ни одного дня не прошло!

Все засмеялись и встали со своих мест, чтобы пожать ему руку. Бьорк тут же заказал венские хлебцы к кофе, и Валландер с трудом скрывал, насколько он тронут.

Через несколько минут возбуждение улеглось. Времени на изъявление личных чувств просто-напросто не было, чему Валландер, по правде говоря, был рад. Он открыл свой блокнот – на первой странице стояло одно-единственное имя: Стен Торстенссон.

– Курт попросил, чтобы его без лишних формальностей ввели в ход дела. Что мы сейчас и сделаем. Начнем с того, что попробуем разобраться, где мы находимся… а с деталями он ознакомится по ходу расследования.

Бьорк кивнул Мартинссону – по-видимому, тот руководил следствием.

– Никак не могу прийти в себя, – сказал Мартинссон, копаясь в бумагах, – в общем, дело выглядит так. Утром в среду семнадцатого октября, пять дней назад, фру Берта Дюнер, секретарь адвокатской конторы, пришла на работу – как обычно, около восьми – и нашла тело Стена Торстенссона в его кабинете, между дверью и письменным столом. Торстенссон был застрелен, три выстрела, каждый из которых мог быть причиной смерти. Поскольку в доме, где помещается адвокатская контора, никто не живет, и здание к тому же старой постройки, с толстенными стенами и окнами, выходящими на проезжую часть, выстрелов никто не слышал. Предварительные данные вскрытия указывают, что смерть наступила около одиннадцати вечера. Ничего удивительного – фру Дюнер утверждает, что Торстенссон часто работал допоздна, особенно после трагической гибели отца.

Мартинссон вопросительно посмотрел на Валландера.

– Я знаю, – сказал Валландер. – Знаю, что отец погиб в автокатастрофе.

Мартинссон кивнул:

– Вот и все, что у нас есть. Другими словами, ничего у нас нет. Ни мотива, ни орудия убийства, ни свидетелей.

Валландер мысленно прикинул, стоит ли сразу рассказать, что Стен приезжал к нему в Скаген. Довольно часто и, если быть до конца честным, даже слишком часто он совершал этот страшный для полицейского грех – утаивал информацию, которой обязан был поделиться с коллегами. Каждый раз он, разумеется, находил оправдания своему молчанию, понимая при этом, что они не особенно убедительны.

«Я поступаю неправильно, – подумал он. – Начинаю свою вторую жизнь в полиции с вопиющего нарушения правил».

Но почему-то ему казалось, что именно в этом случае он прав.

Валландер доверял своей интуиции. Интуиция была его самым надежным помощником, но иногда превращалась в злейшего врага.

Но сейчас он был уверен – пока следует промолчать.

Мартинссон сказал что-то такое, что привлекло его внимание. Или, скорее, он чего-то не сказал, и это показалось Валландеру странным.

Его размышления прервал Бьорк. Он стукнул ладонью по столу – у Бьорка этот жест означал крайнюю степень нетерпения и раздражения.

– Я попросил принести венские хлебцы, – сказал он, – но их, разумеется, так и не принесли. Поэтому я предлагаю сейчас прерваться. Курт ознакомится с деталями следствия в рабочем порядке, а после обеда встретимся. Может быть, к тому времени раздобудем что-нибудь к кофе.

Бьорк вышел. Все тут же придвинулись поближе к Валландеру, и он почувствовал, что должен что-то сказать. Было бы странно, если бы он делал вид, что ничего не случилось.

– Попробую начать с начала, – хрипло сказал он. – Это было чертовски трудное время. Я долго сомневался, смогу ли я продолжать работу в полиции. Убить человека, даже если это и была самооборона… Но я постараюсь.

В комнате стало тихо.

– Не думай, что мы не понимаем, – нарушил молчание Мартинссон. – Конечно, работая в полиции, ко всему привыкаешь, конца нет всяким мерзостям… но когда такое случается с тобой… В общем, если тебя это утешит, могу сказать – нам тебя не хватало не меньше, чем Рюдберга несколько лет назад.

Старый следователь Рюдберг, умерший весной 1991 года, был их ангелом-хранителем. У него, помимо огромного опыта и знаний, была удивительная способность разговаривать с каждым настолько откровенно и заинтересованно, что он всегда был в центре любого следствия.

Валландер понял, что имел в виду Мартинссон.

Он был единственным, кто сумел по-настоящему подружиться с Рюдбергом. За суровой внешностью Рюдберга скрывались поистине энциклопедические знания и, что самое важное, – желание ими поделиться.

«Я получил богатое наследство, – подумал Валландер. – Мартинссон хочет сказать, что я должен взять на себя роль Рюдберга, примерить на себя его невидимую мантию».

– Если никто ничего не имеет против, – сказал Сведберг, вставая, – я съезжу в адвокатское бюро Торстенссона. Приехали несколько чиновников из адвокатской коллегии, они должны просмотреть какие-то бумаги и просят, чтобы присутствовал полицейский.

Мартинссон подвинул Валландеру пачку бумаг.

– Это все, что на сегодня у нас есть, – сказал он. – Тебе, наверное, хочется проглядеть все это в одиночестве.

Валландер кивнул.

– Автокатастрофа, – сказал он. – Дорожное происшествие. Густав Торстенссон.

Мартинссон поглядел на него с удивлением.

– Это дело закрыто. Старик не справился с управлением.

– Я бы все равно просмотрел материалы, – осторожно сказал Валландер, – если ты не возражаешь.

Мартинссон пожал плечами:

– Занесу к Ханссону.

– Нет, – сказал Валландер. – Ко мне. Я в своем старом кабинете.

Мартинссон встал:

– Ты неожиданно исчезаешь и неожиданно возвращаешься. За тобой не уследишь.

Он вышел. В комнате остались только Валландер и Анн Бритт Хёглунд.

– Я о тебе много слышала, – сказала она.

– Все, что ты слышала, наверняка правда. К сожалению.

– Думаю, что сумею многому у тебя научиться.

– Ты думаешь, есть чему учиться? Сомневаюсь.

Он быстро встал, чтобы закончить смутивший его разговор, взял бумаги и пошел к выходу. Анн Бритт открыла ему дверь.

Он вошел в свой кабинет и почувствовал, что вспотел. Снял пиджак и сорочку и начал вытирать пот занавеской. В ту же секунду дверь без стука открылась и вошел Мартинссон. Увидев полуголого Валландера, он вздрогнул от неожиданности.

– Материалы по автокатастрофе, – сказал он. – Я забыл, что здесь уже не Ханссон.

– Я, наверное, старомоден, – сказал Валландер, – но, пожалуйста, стучи, прежде чем войти.

Мартинссон положил папку на стол и исчез. Валландер вытер пот, надел сорочку и, покосившись на мятую занавеску, сел за стол и начал читать.

В начале двенадцатого он дочитал последнюю страницу рапорта.

Только сейчас он почувствовал, насколько отвык от следственной работы. С чего начать?

Валландер вспомнил Стена Торстенссона, как тот появился из тумана на юландском пляже.

«Он просил о помощи, – подумал Валландер. – Он просил выяснить, что же случилось с его отцом. Дорожная авария, которая вовсе не была, как он считал, дорожной аварией и тем более самоубийством. Он говорил, что отец сильно изменился в последнее время… И через несколько дней Стена находят мертвым в его конторе… Стен говорил, что отец последнее время был чем-то возбужден. Но сам-то Стен, за исключением понятного беспокойства по поводу загадочной гибели отца, ничем другим озабочен не был. Он не считал, что ему тоже что-то грозит».

Валландер подвинул к себе блокнот, где не было ничего, кроме имени Стена Торстенссона, и крупно написал: Густав Торстенссон.

Потом написал оба имени еще раз, но в обратном порядке: Густав Торстенссон, Стен Торстенссон.

Валландер потянулся к телефону и по памяти набрал номер Мартинссона. Потом попробовал еще раз и сообразил, что за время его отсутствия внутренние телефоны могли измениться. Он встал и вышел в коридор. Дверь в кабинет Мартинссона была открыта настежь.

– Я прочитал материалы, – сказал Валландер, осторожно садясь на шаткий стул для посетителей.

– Как видишь, их не так уж много, не за что зацепиться, – сказал Мартинссон. – Один или несколько преступников проникают поздно вечером в контору Стена Торстенссона и убивают его тремя выстрелами. Похоже, ничто не украдено. Бумажник при нем, во внутреннем кармане пиджака. Фру Дюнер, а она работает у них больше тридцати лет, утверждает, что все на месте.

Валландер задумчиво кивнул. Он так и не вспомнил, что его насторожило в словах Мартинссона на оперативке.

– Кто первый прибыл на место преступления? Ты?

– Петерс и Нурен. Они меня и вызвали.

– Обычно складывается какое-то впечатление… О чем ты подумал в первую очередь?

– Попытка ограбления, – ответил Мартинссон, не задумываясь.

– Сколько их было?

– Никаких точных данных нет. Но оружие использовалось одно, в этом мы почти уверены. Техническая экспертиза, понятно, еще не готова.

– То есть, скорее всего, преступник был один?

Мартинссон кивнул.

– Думаю, да. Но пока это только предположение, его нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть.

– Три выстрела… Один в сердце, один в живот, сразу под пупком, и один в лоб. Я не ошибусь, если скажу, что стрелявший неплохо обращается с оружием…

– Я уже думал об этом, – сказал Мартинссон. – Но это может быть и случайностью. Говорят, случайные выстрелы оказываются смертельными не реже, чем выстрелы снайпера. Я читал американскую статью…

Валландер встал.

– Какого рожна они полезли в адвокатскую контору? Потому что адвокаты, по слухам, гребут деньги лопатой? И что, преступник считал, что деньги лежат пачками в конторе на столе?

– На этот вопрос может ответить только один человек. Или, может быть, два.

– Мы их возьмем, – сказал Валландер. – Я поеду туда и осмотрюсь немного.

– Фру Дюнер, разумеется, в шоке, – сказал Мартинссон. – За какой-то месяц рухнул весь ее мир. Сначала старик Торстенссон. Не успела она опомниться после похорон – убивают сына. Но голова у нее ясная, так что поговорить с ней полезно. Ее адрес в распечатке телефонного разговора со Сведбергом.

– Стикгатан, двадцать шесть, – сказал Валландер. – За гостиницей «Континенталь». Я там иногда ставлю машину.

– По-моему, там нет парковки, – заметил Мартинссон.

Валландер сходил за курткой и вышел на улицу. Девушку за окошком приемной он никогда раньше не видел. Надо бы остановиться и представиться, а заодно и узнать, где Эбба – уволилась или работает в вечернюю смену. Можно и позже, решил он.

Странно – первые часы, проведенные им на работе, были совершенно будничными, но он все равно волновался. Валландер чувствовал настоятельную потребность побыть одному. Он так долго был в одиночестве, что теперь, похоже, придется заново привыкать к общению. Проезжая мимо больницы, он вдруг почувствовал, что его тянет назад, в скагенское отшельничество, к своему бесконечному патрулированию пустынных пляжей, где вряд ли мог появиться какой-нибудь нарушитель.

Но это все позади. Он снова на службе.

«Отвык, – подумал он. – Это пройдет. Рано или поздно, но пройдет».

Адвокатская контора помещалась в желтом оштукатуренном доме на Шёмансгатан, недалеко от находящегося на ремонте здания театра. Около дома стоял полицейский автомобиль, несколько зевак обсуждали случившееся. С моря дул довольно сильный холодный ветер, так что, выходя из машины, Валландер поежился. Он открыл тяжелую дверь подъезда и нос к носу столкнулся со Сведбергом.

– Поеду куплю что-нибудь пожрать, – сказал Сведберг.

– Давай, – сказал Валландер. – Я осмотрюсь немного.

В приемной сидела молоденькая испуганная секретарша. Валландер вспомнил ее имя – Соня Лундин. Она работала в адвокатской конторе всего несколько месяцев и ничего ценного сообщить не могла.

Валландер протянул руку для пожатия и представился.

– Я только осмотрюсь, – повторил он. – А где фру Дюнер?

– Сидит дома и плачет, – просто ответила девушка.

Валландер растерялся. Он просто не знал, что на это сказать.

– Она этого не переживет, – уверила его Соня Лундин. – Она тоже умрет.

– Не стоит так думать, – произнес Валландер и сам почувствовал, как глупо и неуместно звучат его слова.

«Адвокатская контора Торстенссона, – подумал он. – Приют одиноких людей. Густав Торстенссон овдовел больше пятнадцати лет назад, Стен Торстенссон потерял мать и к тому же был холостяком. Фру Дюнер развелась в начале семидесятых. Три одиноких человека день за днем приходят сюда, в эту контору. А теперь двоих из них нет, а оставшаяся чувствует себя еще более одиноко».

Он прекрасно понимал, почему фру Дюнер сидит дома и плачет.

Дверь в приемную была закрыта, оттуда доносились голоса. На дверях по обе стороны приемной он прочитал имена обоих адвокатов, тщательно выгравированные на начищенных медных пластинках.

Почему-то он решил сначала осмотреть кабинет Густава Торстенссона. Здесь царил полумрак – шторы были задернуты. Он закрыл за собой дверь, повернул выключатель и огляделся. Это было как путешествие во времени. Тяжелые кожаные кресла, мраморный стол, пейзажи на стенах. Может быть, убийца Стена Торстенссона охотился за картинами? Он подошел к одному из пейзажей, но, как ни силился, не сумел разобрать подпись. К тому же вряд ли он с его скромными знаниями смог бы оценить стоимость картины или отличить подделку от подлинника. Валландер отошел от стены. У солидного письменного стола – большой глобус. На столе ничего нет, кроме нескольких ручек, телефона и диктофона. Он сел за стол в удобное рабочее кресло и осмотрелся, вспоминая, что говорил ему Стен, пока они пили кофе в музее в Скагене. Это была не авария. Не просто авария. Густав Торстенссон в последние месяцы своей жизни пытался скрыть, что он чем-то обеспокоен.

Валландер размышлял. А чем, собственно, занимаются адвокаты? Из чего состоит их рабочий день? Они защищают, когда прокурор обвиняет. Дают юридические советы. Им многое доверяют. Они дают клятву неразглашения тайны клиента.

Только теперь это пришло ему в голову. Адвокаты посвящены во многие тайны.

Он поднялся.

Ну и что? Какие выводы он может из этого сделать?

Он вышел в приемную, Соня Лундин по-прежнему неподвижно сидела на своем стуле. Он открыл дверь в кабинет Стена Торстенссона и вздрогнул – ему почему-то показалось, что тело все еще здесь, на полу, в том же положении, в каком он видел его на сделанных криминалистами фотографиях. Но на полу ничего не было, кроме клеенки. Даже темно-зеленый ковер криминалисты увезли на экспертизу.

Кабинет был очень похож на тот, из которого он только что вышел. Единственная разница – несколько современных стульев для клиентов у письменного стола.

Никаких бумаг. Валландер на этот раз не стал садиться за стол.

«Это все на поверхности, – подумал он, – а дальше что? Я скольжу по поверхности, я не вижу ничего, кроме того, о чем мне уже рассказали».

Он вышел из кабинета. Появился Сведберг – он пытался уговорить Соню Лундин съесть бутерброд, потом предложил бутерброд Валландеру, но Валландер тоже отказался. Сведберг показал на дверь приемной:

– Там сидят так называемые доверенные лица из Коллегии адвокатов. Просматривают все документы – регистрируют, пломбируют, намечают план действий. Надо известить клиентов, передать дела другим адвокатам. Адвокатское бюро Торстенссона прекратило свое существование.

– Мы тоже должны просмотреть эти документы, – сказал Валландер. – В их переписке с клиентурой мы, возможно, найдем объяснение произошедшему.

Сведберг наморщил лоб:

– В их переписке? Ты, должно быть, имеешь в виду переписку Стена Торстенссона? Отец же погиб в автокатастрофе.

Валландер кивнул.

– Конечно, – сказал он. – Я и имел в виду Стена.

– Жаль, что не наоборот, – сказал Сведберг.

Валландер вначале не обратил внимания на замечание Сведберга, но затем спохватился:

– Что ты имеешь в виду?

– У старого Торстенссона, похоже, клиентов почти не было. А Стен Торстенссон вел целую кучу дел.

Сведберг мотнул головой в сторону приемной:

– Они считают, что уйдет не меньше недели на то, чтобы во всем разобраться.

– Тогда не буду их беспокоить, – сказал Валландер. – Лучше поеду поговорю с фру Дюнер.

– Тебя проводить?

– Не надо. Я знаю, где она живет.

Валландер сел в машину и повернул ключ зажигания. Он был в растерянности, но постарался преодолеть сомнения. Он должен тянуть за единственную ниточку, данную ему в Скагене Стеном Торстенссоном. Другого у него ничего не было.

«Должна быть какая-то связь», – думал он, медленно ведя машину на восток. Он миновал здание суда, Сандскуген и выехал из города. Две эти смерти связаны между собой. Других вариантов нет.

Время от времени он смотрел в окно на мелькающий серый пейзаж. Начал моросить дождь. Он подкрутил отопление.

«Как можно любить эту глину? И все же я почему-то люблю ее… Полицейский в глине… Глиняный полицейский… Может, и в самом деле поискать что-то другое?»

Через полчаса Валландер был на месте, где разбился Густав Торстенссон. Он вышел из машины, взял из багажника резиновые сапоги и папку с материалами об аварии. Переобувшись, он огляделся. Ветер усилился, дождь тоже, и он почти сразу замерз. На покосившемся столбе дорожного ограждения сидел большой канюк и настороженно его разглядывал.

Место было очень пустынным, даже для Сконе. Никаких хуторов поблизости, только мертвая зыбь рыжих полей. Дорога здесь была прямая, и только через несколько сотен метров начинался подъем, переходящий в довольно крутой левый поворот. Валландер разложил план места аварии на капоте и, то и дело оглядываясь, сравнил его с тем, что он видел перед собой. Машина лежала слева, примерно в двадцати метрах от дороги. Никаких тормозных следов найдено не было, но это можно было объяснить тем, что в момент аварии стоял густой туман и Густав просто не успел затормозить.

Он собрал бумаги, сунул папку в машину, вышел на середину дороги и еще раз огляделся. За все время мимо не прошла ни одна машина. Канюк так и сидел на столбе. Валландер перешагнул кювет и пошел по мокрой глине, сразу же налипшей на сапоги. Он отсчитал двадцать метров, обернулся и посмотрел на дорогу. Проехал грузовик с бойни, за ним две легковых машины. Дождь все усиливался. Он попытался представить, что же могло произойти. Пожилой водитель ведет машину в густом тумане. Вдруг он не справляется с управлением, машина летит в канаву, переворачивается два или три раза и остается лежать вверх колесами. Водитель, пристегнутый ремнем безопасности, мертв. На теле было всего несколько царапин, но он, очевидно, сильно ударился затылком обо что-то и умер практически мгновенно. Машину обнаружили только на рассвете – какой-то крестьянин проезжал мимо на своем тракторе.

«Он вовсе не обязательно должен был ехать быстро, – подумал Валландер. – Густав Торстенссон, почувствовав, что теряет управление, мог в панике нажать на акселератор, и машина, набирая скорость, угодила в канаву. Мартинссон написал исчерпывающий и совершенно верный рапорт».

Он уже собирался идти к машине, но его внимание привлек какой-то предмет, торчавший из грязи рядом с ним. Он нагнулся – это была ножка от стула, самого обычного коричневого венского стула. Он отбросил ее в сторону. Канюк снялся со столба и улетел, тяжело хлопая крыльями.

«Остается только осмотреть разбитый автомобиль, – подумал Валландер. – Но и там вряд ли найдется что-то, что Мартинссон мог бы проглядеть».

Он вернулся к машине, отскреб, насколько возможно, глину с подошв, сунул сапоги в багажник и опять надел ботинки. По дороге в Истад ему пришла мысль навестить отца в Лёдерупе, но он отложил это на потом. Он должен поговорить с фру Дюнер и, если успеет, поглядеть на разбитую машину.

Валландер остановился на заправке ОК, заказал кофе и бутерброд. Он огляделся – ему пришла в голову мысль, что именно в этих крошечных кафе при заправках становится особенно ясно, насколько пустынна Швеция… Внезапно Валландер почувствовал беспричинную тревогу. Он поставил на столик недопитый кофе и вышел на улицу. Под дождем доехал до города, свернул у отеля «Континенталь» направо, а потом еще раз направо – иначе на крошечную Стикгатан было не заехать. У розового дома, где жила Берта Дюнер, он довольно нахально, заняв полтротуара, припарковал машину и позвонил в дверь. Прошло не меньше минуты, прежде чем дверь слегка приоткрылась. В темной прихожей он увидел бледное женское лицо.

– Меня зовут Курт Валландер, я из полиции, – сказал он, лихорадочно роясь в карманах в поисках удостоверения. – Мне очень нужно поговорить с вами, если вы, конечно, ничего не имеете против.

Фру Дюнер открыла дверь, впустила его и протянула вешалку. Он повесил свою мокрую куртку, и она пригласила его в гостиную с натертым до глянца паркетным полом и окном во всю стену с видом на небольшой садик с задней стороны дома. Он осмотрелся – в этой квартире ничто не было случайным, вся обстановка, все украшения были поставлены в строго продуманном и, по-видимому, никогда не нарушаемом порядке.

«Наверное, у нее и в адвокатском бюро такой же порядок, – подумал он. – Какая разница – поливать цветы или работать с документами… важно, чтобы все шло по строгому плану, никаких отклонений, никаких случайностей».

– Присаживайтесь, – сказала она звучным голосом с неожиданно надменной интонацией. Валландер почему-то представлял, что эта невероятно худая седая женщина должна разговаривать тихим, едва слышным голосом. Он сел в старинное плетеное кресло и устроился поудобнее. Кресло заскрипело.

– Не угодно ли чашку кофе? – спросила она.

Он отрицательно покачал головой.

– Чай?

– Нет, спасибо. Я хочу задать вам всего несколько вопросов и сразу уйду.

Она присела на краешек цветастого дивана по другую сторону стеклянного журнального столика. Валландер вдруг сообразил, что у него нет с собой ни ручки, ни блокнота. Он даже не позаботился приготовить первые несколько вопросов, а ведь это было одним из неизменных правил, которые он свято соблюдал. За многие годы службы он понял, что как при допросах, так и в беседах со свидетелями нельзя работать наугад.

– Прежде всего, хочу принести вам искренние соболезнования по поводу случившегося. Я видел Густава Торстенссона всего несколько раз, но со Стеном был хорошо знаком.

– Я знаю, – сказала фру Дюнер. – Он помогал вам в бракоразводном процессе.

Не успела она это произнести, как Валландер вспомнил. Именно она встретила их с Моной, когда они пришли в адвокатскую контору… может быть, она не была такой седой тогда… чуть, кажется, пополнее – но он все равно удивился, что не сразу ее узнал.

– У вас хорошая память.

– Я могу забыть имя, – сказала она. – Но не лицо.

– Та же история со мной.

Они помолчали. По улице прошла машина. Валландер подумал, что ему следовало бы повременить с этим разговором. Он просто-напросто не знал, какие вопросы он должен задать, не мог придумать, с чего начать разговор. К тому же ему вовсе не хотелось вспоминать мрачные дни развода с Моной.

– Вы уже говорили с нашим сотрудником Сведбергом, – наконец произнес он. – К сожалению, в процессе трудного следствия часто возникает необходимость в дополнительных вопросах и уточнениях. И не всегда удается сделать так, чтобы эти вопросы задавал один и тот же следователь.

Валландер мысленно застонал от отвращения – господи, что за казенный, неуклюжий язык! Он с трудом удержался от того, чтобы встать, извиниться и уйти. Попросту – сбежать.

– Я не буду задавать вопросы о том, что мы уже знаем, – сказал он. – Можете не повторять рассказ, как вы пришли утром в контору и нашли тело Стена Тостенссона. Если, конечно, вы не вспомнили ничего существенного.

– Нет, – уверенно ответила она. – Ничего существенного я не вспомнила.

– Накануне убийства, – продолжил Валландер. – Когда вы ушли с работы в тот день?

– В шесть. Может, пять минут седьмого, но не позже. Я проверила несколько писем, распечатанных фрекен Лундин. Потом позвонила господину Торстенссону и спросила, нужна ли я еще на работе. Он сказал, что на сегодня рабочий день закончен, и пожелал приятно провести вечер. Я взяла плащ и ушла.

– И заперли за собой дверь… Значит, Стен Торстенссон остался в конторе один?

– Да.

– А чем он собирался заниматься так поздно.

Она поглядела на него с удивлением:

– Продолжить работу, разумеется. Адвокат с таким количеством дел, как Стен Торстенссон, не может просто все бросить и уйти домой.

Валландер кивнул:

– Я понимаю, что он работал. Я хотел узнать, было ли у него какое-то дело, требующее особой спешки?

– Все дела требуют особой спешки. После убийства отца все его дела перешли к Стену, так что он просто задыхался от работы. Это же понятно.

Валландер насторожился:

– Вы говорите об автокатастрофе?

– Разумеется! О чем же еще?

– Но вы сказали «убийство»!

– Человек умирает, или его убивают. Умирают в своей постели, от болезни или чего-то еще, что принято называть естественными причинами. Но если человек погибает в автокатастрофе… Сознайтесь, это же не естественная смерть? Значит, он был убит.

Валландер медленно наклонил голову, соглашаясь с ее объяснением. Но все равно ему показалось, что она имела в виду что-то другое, что она невольно проговорилась, напомнив ему о подозрениях Стена Торстенссона, заставивших того приехать в Скаген.

Вдруг ему пришла в голову мысль:

– А можете вы припомнить, что делал Стен на прошлой неделе? Во вторник и среду, двадцать четвертого и двадцать пятого октября?

– Он был в отъезде.

Она ответила сразу, не задумываясь.

Значит, он не делал секрета из своей поездки.

– Сказал, что ему нужно прийти в себя после смерти отца. Я, естественно, отменила все встречи на эти два дня.

И вдруг, совершенно неожиданно, она разрыдалась. Валландер совершенно растерялся. Он сменил позу – стул под ним заскрипел.

Она резко поднялась с дивана и вышла в кухню. Он прислушался – оттуда доносились всхлипывания. Потом она вернулась.

– Тяжело, – сказала она, – все это бесконечно тяжело.

– Я понимаю, – сказал Валландер.

– Он прислал мне открытку, – слабо улыбнулась она.

Валландер испугался, что фру Дюнер снова начнет плакать, но она держалась на удивление спокойно.

– Хотите посмотреть?

– Да, разумеется, – кивнул он.

Она поднялась, подошла к книжной полке и достала из фарфорового блюда открытку.

– Должно быть, красивая страна – Финляндия, – сказала она. – Никогда там не была.

Валландер уставился на открытку, на которой был изображен морской пейзаж в лучах заходящего солнца.

– Да, – медленно сказал он. – Я много раз бывал в Финляндии. Вы совершенно правы – очень красивая страна.

– Извините меня за слабость, – сказала она. – Открытка пришла в тот самый день, когда его убили.

Он рассеянно кивнул.

Он понимал, что ему надо еще очень о многом спросить Берту Дюнер, но пока он даже и не знает, о чем именно. Но время еще не пришло. Значит, Стен сказал своей секретарше, что уезжает в Финляндию. И загадочная открытка тоже, несомненно, отправлена из Финляндии. Кто же ее послал, если Стен Торстенссон в это время был на Юланде?

– Я должен в интересах следствия позаимствовать эту открытку на несколько дней, – сказал он. – Лично даю гарантию, что мы ее возвратим.

– Конечно, – сказала она. – Я понимаю.

– И последний вопрос. Скажите, в последнее время вы не замечали ничего необычного?

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду… не было ли каких-либо странностей в его поведении?

– Он был потрясен гибелью отца.

– И ничего больше?

Он сам почувствовал, насколько дико звучит его вопрос. Но делать было нечего – только ждать ее ответа.

– Нет, пожалуй, – сказала она. – Он был таким же, как всегда.

Валландер поднялся с плетеного кресла.

– Мы наверняка говорим не в последний раз, – сказал он.

– Кто мог такое сделать? – спросила она, не вставая с дивана. – Прийти, убить человека и уйти, как будто ничего не случилось…

– Это мы и должны узнать… Скажите, были ли у него враги?

– Враги? Какие враги?

Валландер помедлил и задал еще один вопрос:

– У вас есть своя версия того, что случилось?

Она наконец встала с дивана:

– Когда-то можно было попытаться понять даже то, что казалось непонятным. Но те времена в нашей стране прошли.

Валландер с трудом натянул отяжелевшую от дождя куртку, вышел на улицу и остановился. Он вспомнил заклинание, которое он часто про себя повторял – еще с тех пор, когда он был молодым, только что вылупившимся полицейским.

«Время жить и время умирать».

Прощальная реплика Берты Дюнер… она хотела сказать что-то важное о Швеции. Надо будет к этому вернуться. Но не сейчас, сейчас есть другие дела.

«Я должен понять, как рассуждал убитый, – подумал он. – Открытка, отправленная из Финляндии… как раз в тот самый день, когда Стен и не кто иной, как Стен, сидел с ним рядом в кафе Музея искусств в Скагене. Значит, он говорил неправду. Во всяком случае, не всю правду. Человек всегда знает сам, когда он врет. Нельзя врать, не подозревая об этом. Тогда это не ложь».

Он сел в машину и задумался, пытаясь наметить план действий. Если бы его спросили, что хочет он лично, он ответил бы – поехать домой, задернуть шторы в спальне и лечь спать. Но как полицейский он не имел на это права.

Он посмотрел на часы – без четверти два. Самое позднее в четыре он должен вернуться в полицию на вечернюю оперативку. Наконец он принял решение, завел мотор, свернул на Хамнгатан и сразу налево, чтобы вновь попасть на Эстерледен. По шоссе на Мальмё он добрался до поворота на Бьерешо. Дождь прекратился, то и дело налетали порывы ветра. Проехав несколько километров, он свернул с главной дороги и остановился у забора с ржавой вывеской: «Автомобильная свалка Никлассона». Ворота были открыты. По обе стороны штабелями громоздились изуродованные машины. Валландер был здесь не в первый раз – Никлассон в истадской полиции был почти легендарной фигурой. На него много раз падало подозрение по делам о скупке краденого, но он ни разу не был осужден, несмотря на очевидные на первый взгляд улики. Каждый раз находилась невидимая игла, протыкавшая красивый воздушный шарик неопровержимых доказательств, и Никлассон возвращался в два сваренных между собой автофургона, служивших ему и жильем, и конторой.

Валландер заглушил мотор и вышел из машины, провожаемый подозрительным взглядом грязного кота, сидевшего на ржавом капоте древнего «пежо». В ту же секунду он увидел Никлассона с покрышкой в руках. На нем были темный комбинезон и видавшая виды шляпа, надвинутая на глаза. Валландер постарался припомнить, видел ли он когда-нибудь Никлассона одетого по-другому, – и не сумел.

– Курт Валландер, – сказал Никлассон, улыбаясь. – Не вчера это было, не вчера… Что, арестовывать меня приехал?

– А что, следовало бы? – вопросом на вопрос ответил Валландер.

Никлассон захохотал:

– Тебе видней.

– Хочу взглянуть на одну тачку. Темно-синий «опель», принадлежавший адвокату Густаву Торстенссону.

– А, этот… – сказал Никлассон. – Пошли, он вон там. А что на него глядеть?

– А то, что человек, сидевший в этом «опеле», разбился насмерть.

– Народ ездит как безумный, – сказал Никлассон. – Удивляюсь, почему так редко разбивается… Вот он, твой «опель». Я еще к нему не приступал. Его вообще никто не трогал, как привезли.

Валландер кивнул:

– Спасибо. Дальше я сам справлюсь.

– Ясное дело, справишься… А знаешь, я всю жизнь думаю, каково это – убить человека? – неожиданно спросил он.

– Ничего хорошего… а ты как думал?

Никлассон пожал плечами.

– Да я ничего и не думал. Просто интересно.

Дождавшись, когда Никлассон уйдет, Валландер медленно обошел машину. Потом еще раз. Странно – наружных повреждений было очень мало, хотя машина ударилась о каменное ограждение и потом перевернулась не меньше двух раз. Он присел на корточки, заглянул в кабину – и сразу увидел ключи на полу у педали газа. Помучившись, открыл дверь, достал связку, сунул ключ в замок зажигания и повернул.

Стен Торстенссон был совершенно прав – ни ключ, ни замок повреждены не были. Он задумчиво обошел машину еще раз. Потом забрался на водительское место и попытался представить, каким образом Густав Торстенссон получил удар в затылок. Пятна крови были почти везде, но обо что именно ударился Торстенссон, ему так и не удалось определить.

Он опять вылез из машины со связкой ключей в руке и, сам не зная зачем, открыл багажник. Там лежали несколько старых газет и сломанный венский стул. Валландер тут же вспомнил ножку стула в поле. Вытащил одну из газет и посмотрел дату – газеты и в самом деле были старыми, полугодичной давности. Он захлопнул багажник.

Ему надо было обдумать увиденное.

Он прекрасно помнил, что было написано в рапорте Мартинссона. Мартинссон добросовестно отметил, что все двери, кроме водительской, были заперты на замок. Багажник тоже.

Он стоял неподвижно.

Сломанный стул в багажнике. А одна из ножек – там, в глине. Мертвый водитель за рулем.

Он почувствовал раздражение – небрежный осмотр места происшествия, напрашивающиеся выводы. Потом немного остыл – Стен Торстенссон тоже не заметил ножку стула, не среагировал на запертый багажник.

Он медленно вернулся к машине.

Значит, Стен был прав. Его отец не погиб в автокатастрофе. Он пока еще не мог сказать, что именно… но что-то произошло тогда в тумане, на этом пустынном участке дороги. Там был как минимум еще один человек. Кто?

Никлассон вылез из своей будки:

– Хочешь кофе?

Валландер покачал головой.

– Не прикасайся к машине, – предупредил он. – Мы будем ей заниматься.

– Будь осторожен, – сказал Никлассон.

Валландер удивленно поднял брови:

– Что ты имеешь в виду?

– Как его звали? Ну, сына… Стен Торстенссон? Он тоже приезжал, смотрел на машину, а теперь и он мертв. Вот и все.

Никлассон пожал плечами.

– Вот и все, – повторил он. – Ничего другого.

Валландеру вдруг пришла в голову мысль:

– А кто еще приезжал? Кто еще осматривал машину?

– Никто.

Валландер поехал в Истад. Он порядком устал и ему никак не удавалось сообразить, как же истолковать то, что он обнаружил.

Но теперь он не сомневался. Стен Торстенссон был прав – за аварией скрывалось что-то иное.

В семь минут пятого Бьорк закрыл дверь в комнату для совещаний. Валландер сразу почувствовал, что настроение у собравшихся кислое. По-видимому, никому не удалось найти что-то серьезное, что могло бы повлиять на ход следствия. Такие моменты в полицейских фильмах отсутствуют начисто, мелькнула почему-то мысль. И все же он знал, что именно в эти минуты тяжелого, даже враждебного молчания работа не останавливается. Надо просто признать, что мы ничего пока не знаем и обязаны двигаться дальше.

И он вдруг принял решение – вспоминая эти минуты, он не мог сказать, почему; возможно, просто из тщеславного желания оправдать свое возвращение, доказать, что он по-прежнему полицейский, а не развалина, не изработавшийся и опустившийся старик, у которого не хватило достоинства молча уйти в тень.

Бьорк посмотрел на него, словно подбадривая. Валландер еле заметно покачал головой – еще рано.

– Ну так что у нас? – спросил Бьорк.

– Я обошел весь дом, – сказал Сведберг. – Весь дом, все подъезды, все квартиры. Никто ничего необычного не слышал, никто ничего не видел. Странно, но никто даже не звонил… Обычно звонят. Все словно вымерли.

Сведберг замолчал. Бьорк повернулся к Мартинссону.

– Я был в его квартире на Регементсгатан. Мне кажется, я никогда в жизни не чувствовал себя таким идиотом: понятия не имел, что ищу. Единственное, что могу сказать – у Стена Торстенссона был вкус к хорошему коньяку. У него также коллекция старинных книг, по виду очень дорогих. Звонил в лабораторию в Линчёпинг насчет пуль, но они просят подождать до завтра.

Бьорк вздохнул и посмотрел на Анн Бритт Хёглунд.

– Я попыталась воссоздать картину его личной жизни. Семья, друзья… Здесь тоже ничего примечательного. Знакомых… я имею в виду тех, с кем он общался, было не так уж много… похоже, работа отнимала у него все время. Раньше много ходил под парусом, но в последние годы перестал, не совсем ясно, почему. Родственников мало – тетки, несколько двоюродных братьев и сестер. Он, в общем, был убежденный холостяк и одиночка, сомнений нет.

Валландер незаметно наблюдал за ней. Ее основательность и добросовестность, как ему показалось, граничат с полным отсутствием фантазии… впрочем, выводы делать рано. Он ее совсем не знает, все говорят, что из нее должен выйти хороший полицейский.

«Настают новые времена, – подумал он. – Может быть, она и есть тот самый полицейский нового типа…»

– Итак, стоим на месте, – неуклюже подытожил Бьорк. – Знаем, что Стена Торстенссона застрелили, знаем, где и когда, но не знаем, кто и почему. К сожалению, должен заметить, что следствие обещает быть очень трудным. И долгим.

Никто не возражал: За окном снова пошел дождь.

Пора.

– Что касается того, что случилось со Стеном Торстенссоном, мне нечего добавить, – сказал он. – Что мы знаем, то знаем, ни больше ни меньше. А вот что касается его отца…

Он почувствовал, как все насторожились.

– Густав Торстенссон не погиб в аварии. Его убили, как и его сына, и эти убийства связаны между собой. Во всяком случае, исходить надо из этого, все остальные версии маловероятны.

Он обвел взглядом собравшихся. Никто не шевельнулся, все молча уставились на него.

Вдруг он почувствовал, что острова в Карибском море и бесконечные пляжи Скагена словно бы перестали существовать. Только сейчас ему стало понятно, что он взломал свою раковину и вернулся к той жизни, с которой он, как ему казалось, попрощался навсегда.

– Собственно, это все, – закончил он. – А то, что Густава Торстенссона убили, я могу доказать.

Никто не проронил ни слова. Наконец, молчание прервал Мартинссон:

– Кто?

– Не знаю. Кто-то. Причем этот «кто-то» совершил очень странную ошибку.

Валландер встал.

Через десять минут они уже ехали в трех машинах к пустынному участку дороги около Брёсарпских холмов.

Когда они добрались до места, уже смеркалось.

4

В сумерках 1 ноября крестьянин Улоф Йонссон стал свидетелем необычного зрелища. Он вышел в поле прикинуть, как распределить весенние посевы, и вдруг увидел по другую сторону дороги нескольких человек, стоящих на глинистой земле полукругом, словно у могилы. Он поднес к глазам бинокль, который всегда носил с собой – случалось, что косули прятались на опушках небольших рощ, окружавших его земли, – и попытался рассмотреть странную группу получше. Один из них показался ему знакомым, хотя он и не мог вспомнить, где его видел. Йонссон вдруг сообразил, что они стоят на том самом месте, где несколько недель назад разбился старик. Он быстро опустил бинокль, словно испугался, что его присутствие будет обнаружено. «Должно быть, родственники покойного, – подумал он. – Пришли почтить память». Он покачал головой и ушел, не оборачиваясь.

Когда они уже подъезжали к месту происшествия, Валландер вдруг засомневался – не показалось ли ему все это. Может быть, это была вовсе не ножка стула, а просто палка? Он спустился один, остальные стояли на дороге и ждали. Он слышал их голоса, но не мог разобрать, о чем они говорят.

«О чем они могут говорить? О том, что у меня галлюцинации? Что я непригоден к службе?»

И в этот момент он ее увидел. Она торчала из глины прямо перед ним. Он мгновенно понял, что не ошибся, повернулся и знаком подозвал сотрудников. Они некоторое время стояли молча, уставившись на грязную ножку от стула.

– Может быть, ты и прав, – сказал Мартинссон с сомнением. – Я помню этот сломанный стул в багажнике. Ножка вполне может быть от него.

– Все равно, это очень странно, – сказал Бьорк. – Я хочу, чтобы ты повторил свою версию, Курт.

– Все очень просто, – сказал Валландер. – Я прочитал рапорт Мартинссона. Там было написано, что багажник заперт. Вряд ли он открылся при аварии, а потом сам собой захлопнулся. В таком случае были бы следы удара на задней части кузова. Но таких следов нет.

– А ты что, ездил смотреть машину? – удивленно спросил Мартинссон.

– Должен же я как-то вас догнать, – ответил Валландер и заметил, что он чуть ли не просит прощения за то, что поехал к Никлассону – словно этим он выразил недоверие Мартинссону, подверг сомнению его способность грамотно провести даже такое простое расследование, как дело об аварии. Впрочем, так оно и было, но сейчас это уже не важно.

– Думаю, картина ясна – пожилой человек за рулем, один, машина переворачивается несколько раз… и что дальше? Он выходит из кабины, открывает багажник, отламывает ножку от стула и бросает ее на землю. После чего запирает багажник, возвращается на водительское место, пристегивает ремень безопасности и внезапно умирает от травмы головы, полученной в момент аварии.

Никто не сказал ни слова. Валландеру было хорошо знакомо это состояние: покрывало падает, и взгляду открывается то, что никто не ожидал увидеть.

Сведберг достал из кармана плаща пластиковый пакет и осторожно положил в него отломанную ножку.

– Я нашел ее метрах в пяти отсюда, – сказал Валландер, указывая пальцем. – Поднял и отбросил.

– Довольно странное обращение с вещественными доказательствами, – заметил Бьорк.

– Я в тот момент и представить себе не мог, что эта ножка имеет какое-то отношение к смерти Густава Торстенссона, – стал оправдываться Валландер. – Я и сейчас не знаю, что она, эта ножка, сама по себе доказывает.

– Если я правильно понял ход твоих мыслей, – сказал Бьорк, не обращая внимания на оправдания Валландера, – в момент гибели Густава Торстенссона здесь был кто-то еще. Но это вовсе не значит, что его убили. Может быть, кто-то увидел стоящую в поле машину и решил поживиться – а вдруг что-то есть ценное в багажнике? В том, что этот некто не связался с нами и выбросил ножку, тоже ничего удивительного нет. Мародеры не жаждут публичности.

– Это, конечно, верно, – согласился Валландер.

– Но ты же сказал, что берешься доказать, что старый Торстенссон был убит?

– Ну, может быть, я погорячился. Я просто имел в виду, что все не так просто, как казалось.

Они пошли к дороге.

– Машину надо осмотреть еще раз, – сказал Мартинссон. – Криминалисты наверняка удивятся, когда получат грязную ножку от венского стула. Ничем помочь не можем – пусть удивляются.

Бьорку явно хотелось закончить эту импровизированную оперативку побыстрее. Снова пошел дождь, то и дело налетали сильные порывы ветра.

– Завтра решим, что делать дальше, – сказал он. – Придется проверить все возможные версии… к сожалению, их не так много. Вряд ли сегодня мы к чему-либо придем.

Они разошлись по машинам. Анн Бритт Хёглунд остановилась в нерешительности.

– Могу я поехать с тобой? – спросила она. – У Мартинссона везде детские стульчики, а у Бьорка машина набита рыболовными принадлежностями.

Валландер кивнул. Они уехали последними и долго молчали. Валландеру было странно, что кто-то сидит с ним рядом – он отвык. Ему пришло в голову, что он ни с кем не разговаривал по душам с того самого летнего дня два года назад. Разве что с дочерью.

Наконец она прервала молчание:

– Мне кажется, ты прав. Наверняка есть связь между гибелью сына и этой аварией.

– Во всяком случае, это надо проверить.

Слева появилось море. Волны с пеной разбивались о берег.

– Почему люди идут в полицию? – спросил он.

– За других не скажу. А про себя знаю. Еще в школе полиции говорили, что нет двух людей, мечтающих об одном и том же.

– А разве полицейские мечтают о чем-то?

– Все мечтают. Даже полицейские. А у тебя разве нет мечты?

Валландер не знал, что на это ответить. Она, конечно, права – мечтают все. «А я? О чем мечтаю я? – подумал он. – То, о чем мечтаешь в юности, в конце концов бледнеет и испаряется или превращается в некую путеводную звезду, за которой потом следуешь. Что осталось от того, о чем я когда-то мечтал?»

– Я стала полицейским, потому что не хотела идти в священники, – вдруг сказала Анн Бритт. – Я долго верила в Бога. Мои родители принадлежали к евангелистской церкви. Но в один прекрасный день я проснулась и обнаружила, что вера моя исчезла. Долго не знала, что теперь делать. Но потом кое-что произошло, и я сразу решила пойти в полицию.

Валландер скосил на нее глаза.

– Расскажи, – попросил он. – Мне очень важно знать, почему люди до сих пор стремятся в полицию.

– В другой раз, – сказала она уклончиво. – Не сейчас.

Они уже подъезжали к Истаду. Анн Бритт жила на западной окраине города, в одном из только что построенных светлых кирпичных особняков с видом на море.

– Я даже не знаю, есть ли у тебя семья, – сказал Валландер, когда они свернули на узкую, еще не до конца благоустроенную улочку.

– У меня двое детей. Муж монтажник. Он устанавливает и ремонтирует насосы по всему миру, все время в командировках. Но на дом он заработал.

– Наверное, интересная работа.

– Я тебя как-нибудь приглашу, когда он будет дома. Сам и спросишь.

Он остановил машину у ее дома.

– По-моему, все рады, что ты вернулся, – сказала она на прощанье.

Валландеру показалось, что это вовсе не так, что она просто старается его подбодрить, но все же пробормотал что-то вроде благодарности.

Он поехал домой на Мариагатан, бросил мокрую куртку на стул и, даже не сняв ботинок, плюхнулся на постель. Ему снилось, что он бродит по песчаным дюнам Юланда.

Через час он проснулся и не сразу сообразил, где находится. Потом снял ботинки, вышел в кухню и сварил кофе. За окном на ветру качался уличный фонарь.

«Скоро зима, – подумал он. – Снег, завалы, метели… И я снова в полиции. Жизнь кидает меня из стороны в сторону… Есть ли у меня вообще какая-то власть над собственной судьбой?»

Он долго сидел, уставившись на чашку с кофе. Когда кофе окончательно остыл, он стал рыться в кухонном ящике в поисках ручки и блокнота.

«Я должен взять себя в руки. Я снова в полиции, мне платят за то, чтобы я думал и анализировал, чтобы находил и ловил преступников, а вовсе не за то, чтобы я сидел и оплакивал свою личную жизнь».

…Когда он отложил ручку и потянулся, было уже за полночь. Он снова склонился над столом и прочитал написанное. У ног его лежала куча скомканных бумажек.

Не видно системы. Ясной связи между автокатастрофой и убийством Стена Торстенссона пока найти не удается. К тому же вовсе не обязательно, что смерть Стена – прямое следствие гибели отца. Может быть, все наоборот.

Он вспомнил слова Рюдберга, сказанные тем незадолго до смерти. Они тогда занимались следствием по делу о ряде поджогов с целью убийства. «Причина может возникнуть после того, как следствие уже в разгаре, – сказал Рюдберг. – Полицейский всегда должен уметь прокручивать события в обратную сторону».

Валландер встал, пошел в гостиную и лег на диван. Туманное октябрьское утро. Пожилой человек в машине на поле. Он мертв. Он возвращается от одного из своих клиентов и попадает в аварию. Но сын немедленно начинает сомневаться, что это была обычная авария, – во-первых, отец никогда не ездил быстро в тумане, а во-вторых, в последнее время было видно, что его что-то гнетет, хотя он и старался этого не показывать.

Он резко поднялся и сел. Интуиция подсказывала ему, что решение где-то рядом. Что какая-то система все же есть. Вернее, антисистема, подделка, скрывающая истинный ход событий.

Итак, Стен Торстенссон не имел никаких доказательств, что это была не обычная автомобильная авария. Он не видел ножку стула в мокром поле, не знал про сломанный стул в багажнике отцовской машины. Именно потому, что он не мог найти никаких доказательств, он и обратился ко мне. Не поленился разузнать, где я нахожусь и приехал в Скаген.

Но он в то же время оставляет ложный след. Открытка из Финляндии. И через пять дней его убивают в конторе. И нет никаких сомнений, что это убийство.

Валландер почувствовал, что теряет нить. С таким трудом нащупанная схема, вернее две схемы, одна наложенная на другую, ускользали. Додумать эту мысль до конца он был не в состоянии.

Он просто-напросто устал. Дальше этих простых выводов двинуться этой ночью не удастся. По опыту он знал, что еще не раз вернется к этим догадкам – если только они имеют какое-то значение.

Он пошел в кухню, вымыл чашку из-под кофе и собрал с пола обрывки бумаги.

Надо начать с начала. А где начало? Густав или Стен Торстенссон?

Он долго не мог уснуть, несмотря на усталость. Интересно все же, что заставило Анн Бритт выбрать профессию полицейского? Когда он последний раз поглядел на часы, было половина третьего утра.

Валландер поднялся в начале седьмого, невыспавшийся и уставший, со странным чувством, что проспал. Около половины восьмого он уже был в управлении. Эбба сидела на своем обычном месте в приемной. Заметив его, она поднялась и пошла ему навстречу. Она была так откровенно тронута, что у него подступил комок к горлу.

– Я даже не поверила, – сказала Эбба. – Ты и в самом деле вернулся?

– Как видишь…

– Мне кажется, я сейчас заплачу.

– Не надо, – попросил он. – Потом поболтаем.

Он поспешил по коридору. В его кабинете основательно убрались, на столе лежала записка – звонил отец. Судя по неразборчивому почерку, записку написал Сведберг – отец звонил вчера вечером. Он взял было телефон, но решил, что позвонит попозже. Вытащил блокнот, где накануне записал свои мысли, и внимательно прочитал. Вчерашнее чувство, что где-то во всем этом угадывается некий порядок, схема, исчезло. Он отодвинул блокнот. «Слишком рано, – решил он. – Я полтора года прогулял неизвестно где, но терпения не прибавилось». Почему-то это его раздражало. Он снова взял блокнот и открыл чистую страницу.

Надо было начинать все с начала. А поскольку никто не мог с уверенностью сказать, где это самое начало находится, придется копать как можно глубже, не отвергая ни одну версию. И лучше бы следствие возглавил Мартинссон. Он, разумеется, приступил к службе, но еще не готов взять на себя всю полноту ответственности.

Задребезжал телефон. Он, посомневавшись, взял трубку.

– Слышал потрясающую новость, слышал, – сказал Пер Окесон. – Должен сказать, что очень рад.

С Пером Окесоном, прокурором, у Валландера сложились очень хорошие отношения. Они, конечно, иногда спорили, не соглашались в трактовке материалов следствия, Валландер злился на него иной раз, когда тот отказывался подписать ордер на арест в случае, казавшемся Валландеру совершенно очевидным, но у них всегда находилось решение, потому что они одинаково относились к своей работе.

Оба терпеть не могли небрежности в следствии.

– Должен признаться, что чувствую себя пока не в своей тарелке, – сказал Валландер.

– Тут только и говорили, что ты уходишь на пенсию по болезни. Нужно бы сказать Бьорку, чтобы он объяснил людям, что сплетни полицейских не красят.

– Это не сплетни, – сказал Валландер. – Я и в самом деле решил уйти на пенсию.

– А что тебя заставило передумать?

– Кое-какие события, – уклончиво ответил Валландер.

Пер Окесон замолчал, ожидая продолжения. Но продолжения не последовало.

– В общем, я и в самом деле очень рад, что ты вернулся, – повторил Пер Окесон после долгой паузы. – Уверен, что и остальные тоже.

Валландеру уже немножко поднадоели изъявления дружеских чувств, тем более что он в эти признания не особенно верил.

«Цветущий луг и болото, – подумал он. – Так и живешь всю жизнь – одной ногой там, другой здесь».

– Догадываюсь, что ты возглавишь следствие по делу Стена Торстенссона, – сказал Пер. – Надо бы встретиться и обсудить, что и как.

– Не думаю, чтобы я его возглавил. Принять участие – да, но насчет возглавить – нет. Я попросил подключить меня к делу, но с условием, что отвечать за него будет кто-то другой.

– Не мое дело, как вы там решите, – сказал Пер Окесон. – Я просто рад, что ты вернулся. Осмотрелся немного?

– Не могу сказать.

– Насколько мне известно, ничего важного пока не всплыло… Бьорк считает, что следствие будет долгим. А ты сам как думаешь?

Валландер задумался, прежде чем ответить.

– Сам я пока ничего не думаю.

– В странное время мы живем, – сказал Пер Окесон, – жить стало опасно. Без конца анонимные угрозы. Власти раньше работали при открытых дверях, а теперь попрятались в какие-то бункеры… Надо покопаться среди его клиентов. Может найтись ниточка. Недовольный клиент, к примеру.

– Уже начали, – сказал Валландер.

Они договорились, что Валландер зайдет к нему после обеда. Он заставил себя вернуться к составлению плана следствия, но никак не мог сосредоточиться. В раздражении бросил ручку и пошел за кофе, опасаясь встретить кого-нибудь в коридоре. Было уже четверть девятого. Он выпил кофе, думая, когда же пройдет это его упорное нежелание встречаться с людьми. В половине девятого он поднялся, сгреб бумаги и направился в комнату для совещаний. По пути ему вдруг пришло в голову, что за те пять дней, что прошли после убийства Стена Торстенссона, почти ничего не сделано. Обычно первые дни бывают лихорадочными и приносят максимум информации.

Что-то в его отсутствие изменилось, только он не мог понять, что именно.

Без двадцати девять все были на месте, и Бьорк, как обычно, тяжело опустил ладони на стол, давая понять, что оперативка началась. Он сразу повернулся к Валландеру.

– Курт, – сказал он. – У тебя еще глаз не замылен, ты только что окунулся в это дело. Как двигаться дальше?

– Ну, это не мне определять. Я даже не успел толком ознакомиться с материалами.

– Может, ознакомиться ты и не успел, но зато сразу предложил что-то путное, – возразил Мартинссон. – Я-то тебя хорошо знаю и готов держать пари, что ты вчера весь вечер сидел и набрасывал план следствия. Так или не так?

Валландер кивнул. Вдруг он понял, что если ему позволят взять на себя руководство следствием, он не будет сильно возражать.

– Я попытался подбить итоги, если это можно назвать итогами. Но сначала мне хотелось бы рассказать, что произошло неделю… нет, теперь уже больше недели назад в Дании. По-хорошему, надо было это сделать еще вчера, но вчера был сумасшедший день.

И он, делая вид, что не замечает удивленные взгляды сотрудников, рассказал о визите Стена Торстенссона в Скаген, стараясь не пропустить ни одной детали.

Когда он закончил, все долго молчали. Наконец слово взял Бьорк. Он не скрывал раздражения.

– В высшей степени странно, – сказал он. – Не могу понять, почему именно Курт вечно попадает в такие ситуации!

– Я направил его к тебе, – возразил Валландер, чувствуя, что начинает злиться.

– Ладно, не о чем говорить, – продолжил Бьорк, словно не слыша замечания Валландера, – но согласись, что странно. А фактически это означает, что мы должны вновь поднять дело об автокатастрофе.

– Работать сразу в двух направлениях не только естественно, но и необходимо, – сказал Валландер. – И мы должны исходить из того, что убиты двое, а не один. Отец и сын. Нельзя упускать из виду ни того, ни другого. Конечно, ответ на вопрос может заключаться в их частной жизни. А может быть, и в профессиональной – у них была одна адвокатская контора. И то, что Стен Торстенссон не поленился приехать ко мне в Скаген, чтобы рассказать, что отец последнее время был не в себе, дает повод думать, что ключ к разгадке – Густав Торстенссон. Но абсолютной уверенности нет… Хотя бы потому, что Стен послал открытку фру Дюнер из Финляндии в тот день, когда он был в Дании.

– Это говорит еще кое о чем, – вдруг сказала Анн Бритт Хёглунд.

Валландер кивнул.

– Совершенно верно, – сказал он. – Стен Торстенссон догадывался, что и ему что-то угрожает. Иначе зачем бы он заметал следы?

Мартинссон поднял руку.

– Лучше всего будет, если мы разделимся, – сказал он. – Кто-то займется папой, кто-то сыном. А потом посмотрим, не найдется ли общий знаменатель.

– Это я и хотел предложить… – сказал Валландер. – И вот еще что: меня не оставляет чувство, что во всей этой истории есть какая-то странность, несообразность, что ли… Хорошо бы понять, какая.

– Во всех убийствах есть странность, – возразил Сведберг.

– Нет-нет, это что-то другое… В общем, не знаю. Не могу сформулировать.

Бьорк попросил закругляться.

– Поскольку я уже начал заниматься Густавом Торстенссоном, мне, наверное, стоит и продолжать, – сказал Валландер. – Нет возражений?

– Тогда остальные возьмут на себя Стена, – согласился Мартинссон. – Могу предположить, что ты предпочитаешь на этой стадии работать один.

– Не обязательно. Но, если не ошибаюсь, в деле Стена куда больше зацепок. У отца было намного меньше клиентов, к тому же он, как мне кажется, вел довольно размеренную жизнь.

– Сделаем так, – подытожил Бьорк и захлопнул блокнот. – Собираемся, как всегда, каждый день в четыре. Хорошо бы, если бы кто-то помог мне с сегодняшней пресс-конференцией.

– Только не я, – сказал Валландер. – Я просто не в состоянии.

– Я вообще-то думал про Анн Бритт, – сказал Бьорк. – Пусть журналисты увидят нашего нового сотрудника.

– С удовольствием, – сказала Анн Бритт ко всеобщему удивлению. – Этому тоже надо учиться.

Валландер попросил Мартинссона задержаться после встречи и закрыл дверь.

– Нам надо поговорить, – сказал Валландер. – У меня такое ощущение, что я как-то нахально влез сюда и командую, вместо того чтобы подписать заявление об уходе.

– Конечно, все удивлены, – сказал Мартинссон, – и я думаю, ты это тоже понимаешь. Право на рефлексии есть у всех, не только у тебя.

– Я просто не хочу никому наступать на больные мозоли.

Мартинссон неожиданно засмеялся. Потом высморкался.

– Шведская полиция состоит из сплошных больных мозолей. Чем больше полицейских становятся чиновниками, тем больше дает о себе знать карьерный нерв. А бюрократизация полиции приводит к тому, что все окончательно запутываются в инструкциях. Отсюда и больные мозоли. Я понимаю Бьорка – куда девалась основательная и простая полицейская работа?

– Полиция всегда была отражением общества, – сказал Валландер. – Впрочем, я понимаю, куда ты клонишь. Еще Рюдберг беспокоился по этому поводу… Интересно, что сказала бы Анн Бритт – она из нового поколения.

– Она очень способная, – сказал Мартинссон, – настолько, что и Ханссон, и Сведберг ее побаиваются. По крайней мере Ханссон – боится оказаться на вторых ролях. Это одна из причин, почему он в последнее время путешествует по различным курсам усовершенствования.

– Новое поколение полиции… – повторил Валландер и встал. – Это она и есть – новое поколение…

Он пошел к выходу, но в дверях задержался.

– Ты что-то вчера сказал, что меня насторожило, – сказал он. – Насчет Стена Торстенссона. У меня такое чувство, что это было что-то важное.

– Я вчера ничего не говорил, – улыбнулся Мартинссон. – Я читал записи. Могу прислать тебе копию.

– А может быть, мне просто показалось…

Вернувшись в свой кабинет и захлопнув дверь, он понял, что давным-давно не испытывал подобного чувства. Он как бы снова открыл, что у него есть воля. Наверное, не все потеряно за эти два года.

Он сидел за столом и словно видел себя со стороны – не держащийся на ногах алкаш в Вест-Индии… идиотская поездка в Таиланд… дни и ночи, когда, казалось, все функции организма, кроме самых основных, перестали существовать… Сейчас ему казалось, что то был не он, а кто-то другой, совершенно не известный ему человек.

Он вздрогнул, представив, какие катастрофические последствия могли повлечь за собой его тогдашние фортели; как всегда в таких случаях, вспомнил о Линде. Размышления его прервал стук в дверь – Мартинссон принес копию своих записей. Валландеру пришло в голову, что у каждого человека есть в душе некий чулан, где хранятся воспоминания. Он мысленно задвинул этот чулан на засов, повесил тяжелый висячий замок и направился в туалет, где спустил в унитаз дневную дозу антидепрессантов.

А потом он вернулся в свой кабинет и приступил к работе. Было уже около десяти часов. Он внимательно прочитал записи Мартинссона, но так и не понял, что накануне привлекло его внимание.

«Слишком рано, – подумал он. – Рюдберг непременно призвал бы к терпению. Надо просто не забыть к этому вернуться».

Он никак не мог сообразить, с чего начать. Потом нашел адрес Густава Торстенссона в материалах следствия.

Тиммермансгатан, 12.

Старинный буржуазный квартал в Истаде, за казармами, рядом с Сандскугеном. Он позвонил в адвокатскую контору. Соня Лундин сказала, что ключи от виллы Торстенссона так и лежат в конторе. Он вышел на улицу и поднял голову. Тяжелые облака рассеялись, воздух был чист и холоден – зима уже не за горами. Он остановил машину у дома, где помещалась контора Торстенссонов, и тут же увидел, как Соня Лундин спешит к нему с ключами.

Он нашел виллу с третьей попытки. Большой, выкрашенный в коричневый цвет деревянный дом стоял в глубине сада, с дороги его почти не было видно. Он толкнул скрипучую калитку и пошел по усыпанной гравием дорожке. Здесь было так тихо, что казалось, что город где-то очень далеко. Отдельный мирок, государство в государстве, подумал он, осматриваясь. По-видимому, адвокатура приносила Торстенссону неплохие доходы – в Истаде вряд ли можно найти более богатый дом. Ухоженный сад, оставляющий странное впечатление безжизненности. Деревья, тщательно подстриженные кусты, скучные, без фантазии, грядки. Должно быть, старый адвокат чувствовал потребность в прямых линиях, составляющих традиционную планировку сада, никаких сюрпризов, никакой импровизации. Он вспомнил, что слышал когда-то – адвокат Густав Торстенссон довел процесс судебного разбирательства в суде до некоего апофеоза занудства и скуки. Злые языки утверждали, что он однажды выиграл дело только потому, что обвинитель просто не выдержал многочасового монотонного бурчания оппонента. Надо будет расспросить поподробнее Пера Окесона – за эти годы он наверняка не раз сталкивался с Торстенссоном-старшим по работе.

Он поднялся на крыльцо и отпер входную дверь. Замок оказался невероятно сложным, с семью задвижками – Валландер никогда раньше не видел такого. Он оказался в большой прихожей. Широкая лестница в дальнем конце вела на верхний этаж. Тяжелые гардины на окнах задернуты. Он отодвинул одну – окна забраны толстыми решетками. Что же, пожилой одинокий человек, и как у всякого одинокого пожилого человека, неизбежные страхи. Может быть и так. А может быть, ему было что защищать, кроме себя самого? И этот страх… может быть, причина его не в одиночестве, а где-то за стенами этого прочного дома? Он обошел весь дом – сначала нижний этаж с библиотекой, настороженно рассматривающие незваного посетителя портреты предков на стенах, большая гостиная-столовая. Все: и мебель, и обои – в темных мрачных тонах, все основательно и угрюмо, ни одного светлого пятна, ничто не располагает к улыбке.

Он поднялся на второй этаж. Гостевая комната с тщательно заправленными кроватями, напоминающая закрытую на зиму гостиницу. Он с удивлением обнаружил, что в спальне Густава Торстенссона, помимо основной двери, есть еще и внутренняя, тяжелая металлическая решетка. Он спустился вниз по лестнице. Этот дом давил на него. Валландер сел за кухонный стол и поскреб подбородок. Стояла полная тишина, если не считать громкого тиканья кухонных часов.

Густаву Торстенссону в момент смерти было шестьдесят девять лет. Жена умерла пятнадцать лет тому назад, и с тех пор он жил один. Стен Торстенссон – единственный ребенок. В библиотеке висит писанная маслом копия портрета полководца Леннарта Торстенссона – судя по всему, род Торстенссонов пошел от него. Сомнительная честь – Валландер смутно помнил из школьных учебников истории, что Леннарт Торстенссон во время тридцатилетней войны отличался крайней жестокостью по отношению к крестьянам завоеванных им областей.

Валландер встал и спустился в подвал. Здесь тоже царил идеальный порядок. Рядом с котлом он обнаружил запертую стальную дверь. Он перепробовал почти все ключи с полученной им связки, пока не нашел нужный. В подвале окон не было, и он долго шарил по стене в поисках выключателя.

Подвал оказался на удивление просторным. Вдоль стен стояли стеллажи, а на стеллажах – множество восточноевропейских икон. Ничего не трогая, Валландер прошел вдоль стеллажей. Он плохо разбирался в иконах, да и особого интереса к антиквариату у него не было, но, по-видимому, коллекция была очень ценной. В таком случае легко объясняется и невероятной сложности замок на двери, и металлические решетки на окнах… но зачем зарешечена спальня? У него появилось неприятное чувство. Он словно заглянул во внутренний мир старого богатого человека… его уже нет в живых, а мир этот продолжает существовать под семью замками в доме, охраняемом жадностью, и высшее проявление этой жадности – бесчисленные лики Богоматери на полках в подвале.

Он вздрогнул – в доме послышались шаги, потом залаяла собака. Он быстро поднялся по лестнице в кухню и с удивлением увидел Петерса. Он целился в Валландера из служебного пистолета. Рядом с ним стоял парень из внешней охраны, держа на поводке рычащую собаку.

Петерс опустил пистолет. У Валландера участилось сердцебиение. Вид оружия пробудил память о событиях, которые он изо всех сил старался забыть.

Он рассвирепел:

– Какого черта! Что все это значит?

– В охране сработала сигнализация, и они позвонили в полицию, – сказал Петерс. – Вот мы и приехали. Кто же знал, что это ты в доме.

На пороге возник напарник Петерса, Нурен, тоже с пистолетом в руке.

– Идет следствие, – сказал Валландер, постепенно успокаиваясь, – здесь жил адвокат Торстенссон, погибший в автокатастрофе.

– Если сигнализация срабатывает, мы приезжаем, – сказал парень из внешней охраны с обидой.

– Так отключите ее! Через пару часов можете опять включить. Но сначала все вместе осмотрим дом, причем сделать это надо очень и очень основательно.

– Это комиссар Валланлер, – сказал Петерс. – Ты же его знаешь.

Парень кивнул. Он был очень молод, Валландер никогда его раньше не встречал.

– Забери собаку и можешь быть свободен, – сказал он.

Охранник окликнул рычащую овчарку и ушел. Валландер пожал руки Петерсу и Нурену.

– Я слышал, ты опять вышел на работу, – сказал Нурен. – Добро пожаловать!

– Спасибо.

– Без тебя все было как-то не так, – сказал Петерс.

– Теперь я тут, – сказал Валландер. Ему хотелось побыстрее перейти к делу.

– Чего только не говорили, – сказал Петерс. – Информация оставляет желать лучшего. Говорили, что ты уже ушел на пенсию. А ты, оказывается, квартиры взламываешь.

– Жизнь полна неожиданностей, – буркнул Валландер.

– Как бы то ни было, я очень рад, – сказал Петерс и опять протянул ему руку.

Впервые за все это время у Валландера появилось чувство, что дружелюбие, с которым его встретили на службе, не показное, а искреннее. Петерс притворяться не умел, слова его были просты и убедительны.

– Это было нелегкое время, – сказал Валландер. – Но теперь все позади. Надеюсь, что все позади.

Он вышел на улицу проводить Петерса и Нурена. Когда они уехали, он немного побродил по саду, стараясь привести мысли в порядок. Это было нелегко – печальная судьба двух адвокатов каким-то образом сплеталась с его личными переживаниями. Наконец он решил, что пора еще раз встретиться с фру Дюнер. Теперь он знал, какие вопросы ей задать.

Около двенадцати он позвонил в ее дверь. Она впустила его и предложила чаю. На этот раз он не отказался.

– Мне очень неудобно, что я так часто вас беспокою, – извинился он, – но без вашей помощи не обойтись. Мне нужно составить представление об отце и сыне. Каким был Густав Торстенссон? Каким был Стен Торстенссон? Вы работали с Густавом почти тридцать лет…

– И девятнадцать со Стеном, – вставила она.

– Это большой срок… За это время можно узнать о человеке все или почти все. Давайте начнем со старшего… Не могли бы вы мне его описать?

Ее ответ удивил Валландера.

– Нет, – уверенно сказала фру Дюнер. – Описать я его не могу.

– Почему?

– Потому что я его не знала.

Она не притворялась и не разыгрывала его. Валландер решил не торопиться, идти вперед медленно, как будто у него в запасе было неограниченное количество времени.

– Надеюсь, фру Дюнер понимает, что эти слова звучат странно, – осторожно сказал он. – Итак, вы не знаете человека, с которым проработали тридцать лет?

– Не с ним, – возразила она. – Я работала на него. Это большая разница.

Валландер кивнул, соглашаясь:

– Даже если вы были доверенным лицом Густава, все равно, вы должны много о нем знать. И я вас прошу рассказать все, что вы знаете. В противном случае мы никогда не сможем найти убийцу его сына.

И тут фру Дюнер удивила его вновь.

– Комиссар скрывает от меня правду, – сказала она. – Что же на самом деле случилось там, на дороге?

– Этого мы пока не знаем, – ответил он. – Но мы подозреваем, что в связи с аварией имели место и какие-то другие события. Мы не знаем, послужили ли эти события причиной аварии, или все произошло потом.

– Он ездил этой дорогой много раз, – сказала она. – Он знал ее наизусть, каждый поворот. И он никогда не гнал.

– Если мне сказали правильно, он навещал кого-то из своих клиентов.

– Человека из Фарнхольма.

Валландер ждал продолжения, но так и не дождался.

– Человека из Фарнхольма? – переспросил он.

– Альфред Хардерберг. Человек из Фарнхольма.

Валландер знал, что замок Фарнхольм расположен в довольно глухом месте на южном берегу реки Линдерёд. Он несколько раз проезжал мимо поворота на замок, но никогда там не был.

– Он был самым крупным клиентом в конторе, – продолжила фру Дюнер. – А у Густава Торстенссона в последние годы – единственным,

Валландер нашел в кармане клочок бумаги и записал имя.

– Никогда не слышал, – сказал он. – Он что, помещик?

– Если человек купил замок, то он волей-неволей помещик. Но он землей не занимается, у него какие-то большие международные дела.

– Обязательно с ним свяжусь, – сказал Валландер. – В конце концов, он был последним либо одним из последних, кто видел Густава Торстенссона в живых.

На пол в прихожей с шумом упали засунутые в почтовую щель рекламные проспекты. Валландер заметил, что фру Дюнер вздрогнула.

И она чего-то боится. Но чего?

– Итак, Густав Торстенссон, – снова сказал он. – Давайте попытаемся еще раз. Попробуйте его описать.

– Он был, наверное, самым замкнутым человеком из всех, кого я встречала в своей жизни.

Валландер почувствовал раздражение в ее голосе.

– Он никогда никого к себе не подпускал. Педант, всегда следовал раз и навсегда заведенному порядку. Из тех, про кого говорят, что по ним можно сверять часы. Причем буквально. Не человек, а силуэт… ни дружелюбный, ни враждебный… просто скучный до невозможности.

– А Стен Торстенссон утверждал, что его отец был довольно веселым человеком, – возразил Валландер.

– С этой стороны я его не знала, – холодно произнесла фру Дюнер.

– А какие отношения были у него с сыном?

– Густава раздражали попытки сына модернизировать дело, – не задумываясь, ответила она. – А Стен считал, что отец – обуза для конторы. Но ни тот, ни другой не показывали своего недовольства. Оба боялись открытых конфликтов.

– Стен незадолго до своей гибели намекал, что отец в последнее время был чем-то встревожен. Что вы можете сказать по этому поводу?

На этот раз она задумалась:

– Может быть… Когда комиссар заговорил об этом… И в самом деле – в последние месяцы он был… как бы это сказать… отсутствующим, что ли…

– И вы можете это объяснить?

– Нет.

– Ничего особенного не случилось?

– Нет. Ровным счетом ничего.

– Я хочу, чтобы вы хорошенько подумали. Это очень важно.

Она налила себе еще чаю. Валландер ждал. Наконец она подняла на него глаза.

– Я не могу ответить на этот вопрос. У меня нет объяснения.

Валландер, еще не дослушав фразу, понял, что она что-то скрывает, но решил пока на нее не давить. Все пока еще не обрело форму, для решительных допросов было не время.

Он отодвинул чашку и встал.

– Тогда не буду больше беспокоить, – сказал он. – Спасибо за беседу. Но, к сожалению, должен предупредить, что это не последний наш разговор.

– Конечно, конечно, – сказала фру Дюнер.

– Если что-то вспомните, обязательно позвоните, – уже на улице сказал Валландер вышедшей проводить его фру Дюнер. – Не сомневайтесь и не тяните. Любая деталь может оказаться решающей.

– Обязательно, – заверила она и закрыла дверь.

Валландер сел за руль и некоторое время сидел неподвижно. У него было тяжело на душе. Сам не мог объяснить почему, но он чувствовал, что за гибелью двух адвокатов скрывается что-то чрезвычайно серьезное, даже пугающее. А они пока только скребут по поверхности.

«Что-то нас уводит от главного направления, – подумал он. – Эта открытка из Финляндии… может быть, это вовсе не ложный след, а истинный? Но тогда след чего?»

Он уже собрался завести мотор, как вдруг заметил, что на противоположной стороне улицы стоит молодая, лет двадцати, женщина, скорее всего азиатского происхождения и внимательно за ним наблюдает. Поняв, что он ее заметил, она повернулась и быстро пошла прочь. В зеркале заднего вида Валландер видел, как она, не оборачиваясь, свернула на Хамнгатан.

Он был совершенно уверен, что никогда раньше ее не видел.

Но это вовсе не означало, что и она его не знает. За годы работы в полиции он нередко встречался с беженцами и соискателями вида на жительство.

Валландер поехал в полицию. По-прежнему дул сильный, порывистый ветер. С востока натягивало темные облака. Уже добравшись до поворота на Кристианстадсвеген, он вдруг резко затормозил. Сзади истерически просигналил грузовик.

«Я реагирую слишком медленно, – подумал он. – Не замечаю даже очевидных вещей».

Он развернулся вопреки всем правилам дорожного движения и той же дорогой поехал назад. Оставил машину у почты на Хамнгатан и по переулку поспешил к Стиквеген. Валландер выбрал удобное место, откуда был хорошо виден розовый дом фру Дюнер.

Было довольно холодно. Он начал прогуливаться взад и вперед, все время держа дом под наблюдением.

Прошел час, он уже готов был сдаться, но почему-то был уверен, что не ошибается. Его, наверное, уже ждет Пер Окесон. Напрасно ждет.

В двадцать семь минут четвертого дверь в розовом доме отворилась. Валландер поспешно отступил за выступ здания.

Сомнений не было – это была она, та самая молодая женщина с азиатской внешностью, которую он видел полтора часа назад.

Она исчезла за углом.

И в ту же минуту пошел дождь.

5

Оперативное совещание следственной группы, начавшееся в четыре, продолжалось ровно семь минут. Валландер пришел последним. Он весь вспотел и никак не мог справиться с одышкой. Все смотрели на него с любопытством, но никто ничего не сказал.

Сразу стало ясно, что ни у кого ничего нет – ни новых фактов, ни повода для дискуссии. Это был хорошо знакомый всем полицейским этап следствия, на их жаргоне – проходка туннеля. Каждый работал в одиночку, стараясь увидеть что-то под поверхностью. Говорить пока было не о чем. Единственный вопрос возник у Валландера.

– Кто такой Альфред Хардерберг? – спросил он, посмотрев в бумажку, на которой он записал незнакомое имя.

– А я думал, его все знают, – удивленно сказал Бьорк. – Один из самых успешных предпринимателей страны. Когда он не улетает по делам на своем личном самолете, он живет здесь, в Сконе.

– Ему принадлежит замок Фарнхольм, – вставил Сведберг. – Говорят, у него там аквариум с настоящим золотым песком.

– Он был клиентом Густава Торстенссона, – сказал Валландер, – самым крупным клиентом. И к тому же последним. Густав ездил к нему в день аварии.

– Хардерберг организует сбор частных средств в помощь жертвам балканской войны, – сказал Мартинссон. – Чего не сделаешь, когда денег сколько угодно.

– Во всяком случае, Альфред Хардерберг заслуживает всяческого уважения, – сказал Бьорк.

Валландер почему-то разозлился.

– Все заслуживают уважения, – буркнул он. – И все же я к нему съезжу.

– Только сначала позвони, – сказал Бьорк и встал.

На этом оперативка и закончилась. Валландер захватил кофе и пошел к себе в кабинет – ему хотелось в одиночестве поразмышлять, что мог означать таинственный визит юной азиатки к фру Дюнер. Вполне возможно, что ровным счетом ничего. Но интуиция подсказывала ему, что здесь что-то есть. Он положил ноги на стол и откинулся в кресле. Чашку с кофе, с трудом добившись равновесия, он пристроил на колене.

Зазвонил телефон. Он потянулся за трубкой и, разумеется, тут же уронил чашку и залил брюки кофе.

– О, черт! – воскликнул он, не донеся трубку до уха.

– Хамить вовсе не обязательно, – сказал его отец. – Я только хотел узнать, почему ты не даешь о себе знать.

Валландеру стало стыдно, и он, как всегда в таких случаях, начал злиться. Неужели он никогда не дождется, чтобы их отношения с отцом были не такими напряженными или хотя бы чтобы это напряжение не находило постоянного выхода…

– Я уронил чашку с кофе и обжег ногу, – попытался объяснить он.

Но отец, казалось, пропустил его слова мимо ушей.

– А почему ты на работе? – спросил он. – Ты же на больничном?

– Уже не на больничном. Я вышел на службу.

– Когда?

– Вчера.

– Вчера?

Валландер почувствовал, что этот разговор может продолжаться до бесконечности, если ему не удастся что-то придумать, чтобы его прервать.

– Я должен тебе все объяснить, – сказал он. – Но сейчас мне некогда. Я вечером заеду, хорошо? И тогда все расскажу.

– Давненько я тебя не видел, – сказал отец и положил трубку.

Валландер несколько секунд сидел с трубкой в руке и слушал короткие гудки. Отцу в следующем году исполнится семьдесят семь, а отношения у них все такие же странные. Они всегда были странные, сколько он себя помнил. Особенно скверно стало после того, как он объявил, что собирается стать полицейским. С тех пор прошло уже двадцать пять лет, и отец ни разу не упустил возможности его подколоть. Валландера же постоянно мучила совесть, что он уделяет так мало времени состарившемуся отцу. В прошлом году отец ни с того ни с сего женился на женщине моложе его на тридцать лет – она трижды в неделю приходила к нему помогать по хозяйству, отцу по возрасту полагалась такая помощь. Валландер решил, что отец больше не будет испытывать такого острого недостатка в общении. Но теперь, сидя с попискивающей трубкой в руке, он понял, что ничто не изменилось.

Он положил трубку, поднял чашку и кое-как высушил брюки с помощью выдранной из блокнота бумаги. И тут же вспомнил, что ему надо встретиться с прокурором Пером Окесоном. Секретарь соединил его с Пером сразу. Валландер извинился за опоздание, и Пер предложил поговорить завтра утром.

Поговорив с прокурором, Валландер пошел за новой чашкой кофе. В коридоре он столкнулся с Анн Бритт – та несла целую стопку папок.

– Как дела? – спросил Валландер.

– Медленно и скучно, – сказала она. – Впрочем, не могу избавиться от чувства, что есть что-то необычное в смерти этих двух адвокатов.

– И я тоже, – сказал Валландер с некоторым удивлением. – А что тебе кажется необычным?

– Пока не знаю.

– Давай поговорим завтра, – предложил он. – Я уже давно понял, что нельзя недооценивать даже то, для чего и слов-то подобрать не можешь.

Он вернулся в комнату, отодвинул телефон и достал блокнот. Ему вспомнился холодный берег в Скагене и внезапно появившийся из тумана Стен Торстенссон. «Тогда и началось для меня это следствие, – подумал он. – Оно началось, когда Стен был еще жив».

Валландер, не торопясь, постарался вспомнить все, что ему было известно о двух погибших адвокатах. Он продвигался медленно, словно разведчик, стараясь не упустить ничего важного, то и дело поглядывая по сторонам. На то, чтобы сопоставить и оценить все имеющиеся у них факты, ушло не меньше часа.

«Что же это такое, что я вижу и в то же время не вижу? – раз за разом спрашивал он себя. – Один погиб в странной автокатастрофе, наверняка инсценированной. Это были хладнокровные убийцы, они постарались скрыть следы преступления. Эта ножка стула, застрявшая в грязи, – единственная и странная их ошибка. Как всегда, два главных вопроса – кто и почему? Но, может быть, есть и что-то другое».

Вдруг он сообразил, что не продвинется дальше, пока не перевернет один из лежащих на дороге камней. Он нашел телефон фру Дюнер и набрал номер.

– Извините, что беспокою, – сказал он, услышав ее голос, – но мне нужно немедленно получить ответ на один вопрос.

– Если я смогу на него ответить, – сказала она.

«Вообще-то, у меня два вопроса, – подумал он. – Но второй, насчет азиатки, я пока приберегу».

– В день гибели Густав Торстенссон был в замке Фарнхольм. Сколько человек знало, что он вечером собирается туда ехать?

Она молчала. «Интересно, пытается вспомнить или формулирует подходящий ответ?» – подумал Валландер.

– Прежде всего, знала я, – сказала она. – Возможно, я говорила об этом с фрекен Лундин. Но больше не знал никто.

– А Стен Торстенссон?

– Не думаю. У них были разные рабочие графики, каждый планировал свои встречи сам.

– То есть знали только вы.

– Да.

– Еще раз прощу прощения, – сказал Валландер и повесил трубку.

Значит, знала только фру Дюнер, она одна.

Он не сомневался, что она говорит правду. Ее ответ означал только одно: кроме нее о визите Густава Торстенссона в Фарнхольм знал только один человек: хозяин Фарнхольмского замка.

Он вновь углубился в размышления. Почему-то ему не удавалось сконцентрироваться на чем-то одном – картина следствия все время менялась. Мрачный дом со сложными запорами. Коллекция икон, спрятанная в подвале. Дальше – полная неясность. Зайдя в тупик, он начал думать о Стене Торстенссоне. Тоже полная тьма, ночь, детали неразличимы Неожиданный приезд Стена в Скаген, вой ревунов в тумане, а потом еще это пустынное кафе в музее – все это сейчас напоминало Валландеру какую-то полуопереточную интригу. Но, к сожалению, ставкой в этой оперетте была жизнь. Валландер ни секунды не сомневался в словах Стена, что отец его был в последнее время подавлен и встревожен. Он не сомневался и в том, что открытка из Финляндии, посланная кем-то, ясное дело, по просьбе Стена, говорила о многом. Стену что-то угрожало, он старался замести следы. Если это только было заметание следов, а не что-то иное.

«Ничего не клеится, – подумал Валландер. – Пока ничего не клеится. Но все равно, кое-какие трофеи уже есть. Плюс разрозненные факты, вроде этой женщины-азиатки, не желающей, чтобы кто-то увидел, как она входит в розовый дом Берты Дюнер. И сама фру Дюнер – она лжет хорошо, но не настолько, чтобы старший следователь истадской полиции попался на эту ложь… или, во всяком случае, не догадался – что-то тут не так».

Валландер встал, потянулся и подошел к окну. Было уже шесть, на улице стемнело. Из коридора донесся звук шагов – Валландер уже приготовился крикнуть: «Войдите», как шаги стали удаляться. Он вдруг вспомнил фразу, которую незадолго до смерти обронил старый Рюдберг: «Полиция, в сущности, – это тюрьма. Мы как зеркальные отражения друг друга – полицейские и преступники. И не всегда, а вернее, никогда мы не знаем точно, кто по какую сторону стены находится».

Он почувствовал себя брошенным и беспомощным и, как всегда в такие моменты, затеял мысленный разговор с Байбой Лиепой, словно она была рядом в комнате… словно и комната была не его служебным кабинетом, и располагалась не в здании истадской полиции, а в сером обшарпанном доме в Риге, в ее квартире с приглушенным светом и всегда задернутыми шторами. Но картинка эта вдруг помутнела, заколебалась и съежилась, вытесненная другой: он ползет по грязному полю с дробовиком в одной руке и пистолетом в другой, как дурацкое подобие какого-нибудь киногероя… но лента рвется, в действительности убийство и смерть – вовсе не кролики, доставаемые по заказу из шляпы фокусника. Он видит, как человек падает, убитый выстрелом в лоб, а потом он стреляет сам – и не просто стреляет, нет, он совершенно уверен, что стреляет с желанием убить того, в кого он целится…

«Я слишком редко смеюсь, – подумал он, – я даже не заметил, как начал стареть, и возраст пригнал меня к берегу, к которому и подойти-то нельзя – сплошные подводные рифы».

Он вышел из кабинета, оставив все бумаги на столе. В приемной Эбба говорила с кем-то по телефону. Она знаком попросила его задержаться, но он махнул рукой, словно извиняясь, что сейчас занят.

Валландер приехал домой и приготовил ужин – вряд ли он смог бы вспомнить, что именно он ел в тот вечер. Полил цветы на подоконниках, все пять горшков. Потом собрал раскиданное по всему дому грязное белье и запихнул в стиральную машину. Тут же обнаружилось, что в доме нет стирального порошка. Он сел на диван и постриг ногти на ногах, то и дело оглядываясь, словно ожидал, что в комнате вдруг ни с того ни с сего кто-нибудь появится. Дождь за окном почти прекратился, хотя в свете фонарей все еще видна была словно повисшая в воздухе легкая изморось.

В среду Валландер проснулся рано утром. Было еще темно. Он посмотрел на стоящие на тумбочке часы со светящимся циферблатом – было около пяти. Он повернулся на другой бок, чтобы поспать еще, но сон не шел. Ему было беспокойно. Никогда и ничто не будет так, как раньше. Не важно, пусть какие-то воспоминания поблекнут, какие-то сохранятся, какие-то изменятся, это совершенно безразлично, все равно он обречен жить в двух временных измерениях: до и после. Курт Валландер существует, разумеется, но в то же самое время его вовсе и нет в природе.

В полшестого он встал, выпил кофе и дождался газеты, из которой узнал, что на улице четыре градуса тепла. Движимый все тем же беспокойством, которое он не мог ни унять, ни переждать, он вышел на улицу в шесть, сел в машину и завел мотор. Тут ему пришло в голову, что он вполне может взять курс на север и заехать в Фарнхольмский замок. Где-то по дороге можно остановиться, попить кофе, выждать время и позвонить, что он едет. Проезжая полигон, он старался не смотреть направо – там почти два года назад разыгралась последняя битва того, бывшего Валландера. Тогда, в тумане, он внезапно осознал, что есть люди, не останавливающиеся ни перед чем; эти люди, ни секунды не сомневаясь, могут лишить жизни кого угодно, если это пойдет им на пользу. Тогда, стоя на коленях в грязи, в отчаянии он сделал этот спасительный выстрел, на удивление точный – и убил человека. С этого момента у него началась другая жизнь – к той, прежней, возврата уже не было. Похороны и роды одновременно.

Он ехал по дороге на Кристианстад и невольно снизил скорость там, где погиб Густав Торстенссон. Доехав до Сконе-Транос, Валландер остановился – здесь было придорожное кафе. Выйдя из машины, он поежился – дул сильный холодный ветер. Надо было надеть куртку потеплее. Ему следовало бы подумать, во что одеться – старые териленовые брюки и грязная ветровка не совсем приличны, когда едешь с визитом к владельцу замка. «Интересно, что бы надел Бьорк в этом случае, – подумал он, когда открывал дверь в кафе. – Наверняка что-нибудь поприличнее, даром что речь шла о сугубо служебном визите».

В кафе никого не было. Он заказал кофе и бутерброд с сыром. Время шло медленно – было всего без четверти семь. Он полистал лежавший на столе еженедельник, но это ему тут же надоело, и Валландер стал прикидывать, как ему построить разговор с Альфредом Хардербергом или с кем-то, кто мог бы что-то рассказать о последнем визите Густава Торстенссона. В половине восьмого он попросил разрешения воспользоваться стоявшим на стойке бара телефоном и для начала позвонил в Истад. На месте был только Мартинссон – тот всегда являлся на службу очень рано. Валландер объяснил, где он, и сказал, что будет часа через два.

– Ты знаешь, с какой мыслью я проснулся сегодня? – спросил Мартинссон.

– Нет. Откуда?

– Что Густава Торстенссона убил сын, Стен Торстенссон.

– А как ты объяснишь то, что произошло с ним самим? – удивился Валландер.

– А никак. Но я все яснее чувствую, что загадка скрыта в их работе, а не в частной жизни.

– Или в том и другом.

– Что ты имеешь в виду?

– Да нет, все это ерунда, – уклонился от ответа Валландер. – Мне тоже сон приснился. В общем, я приеду, когда смогу.

Он нажал на рычаг и набрал номер Фарнхольмского замка. Трубку взяли мгновенно.

– Замок Фарнхольм, – сказал женский голос, в котором угадывался легкий иностранный акцент.

– Говорит комиссар Валландер из истадской полиции. Мне надо поговорить с Альфредом Хардербергом.

– Он в Женеве, – сказала женщина.

Валландер опешил. Разумеется, он мог бы подумать, что человек, занимающийся международным бизнесом, может быть в отъезде.

– А когда он вернется?

– Этого он не сообщил.

– Завтра, на следующей неделе?

– Я не могу сказать вам это по телефону. К тому же его поездки строго засекречены.

– Не забудьте, что с вами говорят из полиции, – сказал Валландер, начиная раздражаться.

– А откуда я это знаю? Кто угодно может сказать, что он из полиции.

– Я приеду в замок через полчаса. Кого мне спросить?

– Вам скажут охранники, – сказала женщина. – Надеюсь, у вас есть с собой действительное удостоверение.

– Что значит – действительное?

– Это определяем мы, – сказала она холодно, и разговор прервался.

Валландер со стуком бросил трубку на рычаг. Официантка, выкладывающая пирожные на блюдо, посмотрела на него с неодобрением. Он бросил деньги на прилавок и вышел, не сказав ни слова.

Через пятнадцать километров Валландер свернул налево. Дорога шла через густой лес на южном берегу реки. На перекрестке он резко затормозил. Гранитная стела с золотыми буквами подтвердила, что он едет правильно. Он подумал, что стела похожа на дорогой могильный камень.

Дорога к замку была тщательно заасфальтирована. За деревьями скрывался высокий забор. Он снова затормозил и опустил стекло, чтобы лучше видеть. Оказывается, это были два забора с метровым промежутком между ними. Он покачал головой, поднял стекло и поехал дальше. Примерно через километр дорога резко поворачивала к воротам. Низкое серое строение с плоской крышей, по-видимому, будка охраны, более всего напоминало бункер. Он остановился и подождал. Никто не появился. Он посигналил – никакой реакции. Валландер почувствовал, как в нем закипает раздражение. Почему-то этот забор и запертые ворота его унижали. В ту же минуту из стальных дверей бункера появился человек в странной униформе – Валландер никогда такой не видел. Он никак не мог привыкнуть, что разнообразные охранные предприятия в стране растут как грибы после дождя.

Человек в темно-красном мундире подошел к воротам. На вид он был ровесником Валландера.

И тут же он его узнал.

– Курт Валландер, – сказал охранник. – Не вчера это было.

– Да, – сказал Валландер, – не вчера. Сколько же лет прошло? Пятнадцать?

– Двадцать, – сказал охранник. – А может, и больше.

Валландер порылся в памяти и вспомнил – они были тезки, этого парня тоже звали Курт, фамилия, правда, была другая – Стрём. Когда-то они вместе работали в полиции в Мальмё. Валландер тогда был совсем зеленым юнцом, Стрём – чуть постарше. Особой дружбы между ними не возникло – обычные служебные отношения. Потом Валландер переехал в Истад и спустя много лет услышал, что Стрём ушел из полиции. Он с трудом припомнил – шли какие-то слухи, что его уволили. То ли избил задержанного, то ли утаил какие-то вещественные доказательства… нет, точно он не помнил.

– Я удивился, когда услышал, что ты приедешь, – сказал Стрём.

– Значит, мне повезло, – сказал Валландер. – А то мне предложили предъявить какое-то «действительное» удостоверение. Что вы признаете действительным?

– Безопасность в замке на очень высоком уровне. Мы тщательно проверяем всех посетителей.

– А что за богатства вы здесь охраняете?

– Никаких богатств. Просто здесь живет человек, занимающийся очень серьезными делами.

– Альфред Хардерберг?

– Именно он. У него есть то, о чем многие могут только мечтать.

– Что?

– Знания. Его знания стоят больше, чем любые деньги.

Валландер кивнул. Он понял, что имел в виду Стрём, но ему была неприятна его угодливая интонация.

– Ты когда-то служил в полиции, – сказал Валландер, – а я и теперь служу. Так что ты, наверное, понимаешь, зачем я приехал.

– Газеты я читаю. Наверное, что-то с этим адвокатом.

– С двумя адвокатами, – уточнил Валландер. – Не с одним, а с двумя. Оба мертвы. Но, если я правильно понимаю, с Хардербергом имел дела только старший.

– Он часто приезжал, – подтвердил Стрём. – Очень симпатичный человек. Скромный.

– Последний раз он был здесь вечером одиннадцатого октября, – продолжил Валландер. – Ты тогда работал?

Стрём кивнул.

– Ты, наверное, ведешь записи, кто и когда приезжает и уезжает.

Стрём усмехнулся:

– Мы давно с этим завязали. Поставили компьютер.

– Мне бы хотелось посмотреть распечатку за одиннадцатое октября.

– Попроси в замке. Я не имею права кому бы то ни было давать распечатки.

– Но ты, наверное, имеешь право вспомнить?

– Я знаю, что он был здесь в тот вечер. Но вот когда приехал и когда уехал, точно не помню.

– Он был один в машине?

– Не могу сказать.

– Потому что не имеешь права?

Стрём кивнул.

– Знаешь, я иногда подумывал, не пойти ли мне работать в частную охрану, – сказал Валландер. – Но теперь думаю, что мне было бы трудно привыкнуть к тому, что я не имею права отвечать на вопросы.

– Все имеет свою цену, – сказал Стрём.

Валландер не нашелся что сказать. Наверное, Стрём прав. Он внимательно посмотрел на него. Они помолчали.

– Что за человек – Альфред Хардерберг? – спросил наконец Валландер.

Ответ его удивил.

– Понятия не имею.

– Но что-то ты можешь о нем сказать? Или тоже не имеешь права?

– Я никогда его не видел, – сказал Стрём.

Он несомненно не врал.

– А давно ты у него работаешь?

– Скоро пять лет.

– И никогда не видел?

– Никогда.

– Он никогда не проходил мимо этих ворот?

– Он ездит в машине с тонированными стеклами.

– Это, наверное, тоже звено в системе безопасности?

Стрём кивнул.

Валландер задумался.

– Но это значит, – сказал он, – что ты не можешь с уверенностью сказать, дома он или уехал. Ты даже не знаешь, сидит ли он в своей машине или там кто-то другой?

– Этого требуют правила безопасности.

Валландер вернулся к машине. Стрём скрылся за стальной дверью, и ворота почти сразу беззвучно разъехались в стороны. Другой мир, подумал Валландер.

Через километр лес стал реже и светлее. Замок стоял на холме, окруженном большим ухоженным парком. Сам замок и прилегающие строения были сложены из темно-красного кирпича. Башни, бойницы, балюстрады и балконы. Единственное, что нарушало иллюзию другого мира и другой эпохи, – вертолет, стоявший на бетонированной площадке.

Валландеру он напомнил настороженно спящее гигантское насекомое с опущенными крыльями.

Он медленно подъехал к главному входу, стараясь не задавить гуляющих прямо перед капотом павлинов, поставил машину позади черного «БМВ» и вышел. Стояла полная тишина. Это безмолвие напомнило ему вчерашний день, когда он шел по гравийной дорожке к вилле Густава Торстенссона. Может быть, этой тишиной и отличается жизнь состоятельных людей. Не оркестры, не фанфары – тишина и покой…

В тот же момент в парадном входе открылась половинка двустворчатой двери, и на крыльце появилась женщина лет тридцати в великолепно сидящем и, по-видимому, очень дорогом платье.

– Прошу вас, заходите, – сказала она с улыбкой, настолько же корректной, насколько и неискренней.

– Не знаю, соответствует ли вашим требованиям мое удостоверение, – сказал Валландер. – На мое счастье, меня узнал ваш охранник по имени Стрём.

– Я знаю, – сказала женщина.

Это была не та женщина, с которой он разговаривал по телефону, голос был другой. Он поднялся по каменным ступенькам крыльца, протянул руку и представился. Она руки не подала, но продолжала улыбаться той же отсутствующей улыбкой. Он последовал за ней. В большом холле, мягко освещенном невидимыми лампами, на каменных постаментах стояли модернистские скульптуры. В дальнем конце холла, в тени широкой лестницы, ведущей на второй этаж, Валландер заметил двоих – лица их были неразличимы, они все время держались вне поля зрения. «Покой и тень, – подумал он. – Мир Альфреда Хардерберга». Женщина указала ему на дверь слева, и он последовал за ней. Они попали в большую овальную комнату. Здесь тоже были скульптуры и, как напоминание о том, что они находятся в старинном замке с древними традициями, рыцарские доспехи. Безмолвные рыцари словно наблюдали за каждым его шагом. Посреди комнаты на до блеска натертом дубовом паркете стояли письменный стол и одинокий стул для посетителей. На столе были компьютер и небольшой, но невероятно сложный телефон-коммутатор. Женщина предложила ему присесть, пробежала пальцами по клавиатуре и достала из стола распечатанный на невидимом принтере лист.

– Если я правильно поняла, вам нужна распечатка данных контрольного пункта за одиннадцатое октября, – сказала она. – Здесь вы можете увидеть, когда приехал адвокат Торстенссон и когда он уехал из замка.

Валландер взял распечатку и положил рядом со стулом на пол.

– Я приехал не только за этим, – сказал он. – У меня есть несколько вопросов.

– Пожалуйста.

Она уселась поудобнее и нажала несколько кнопок на телефоне. Валландер догадался, что она перевела все телефонные разговоры на какой-то другой коммутатор в замке.

– Согласно моим данным, Альфред Хардерберг был клиентом Густава Торстенссона, – начал Валландер. – Но, как я понимаю, Хардерберг за границей.

– Он в Дубай, – кивнула она.

Валландер удивленно поднял брови:

– Час назад он был в Женеве.

– Совершенно верно, – невозмутимо подтвердила она. – Утром он улетел в Дубай.

Валландер достал блокнот и ручку:

– Позвольте спросить, как вас зовут и чем вы занимаетесь.

– Я одна из секретарей господина Хардерберга. Меня зовут Анита Карлен.

– А что, у Альфреда Хардерберга много секретарей?

– Это зависит от того, как считать. А что, это так важно?

Валландер снова почувствовал раздражение. Ему не нравилось, как с ним обращаются. Он понял, что если он не хочет, чтобы этот визит был пустой тратой времени, надо менять тон.

– Важен вопрос или нет, решаю я, – холодно сказал он. – Фарнхольмский замок – частное владение, и у вас есть законное право окружать его любым количеством заборов любой высоты, если есть разрешение на строительство и вы не нарушаете никаких законов и предписаний. Но не забывайте, что Фарнхольм находится в Швеции. И, хотя у вас есть и право выбирать, кого пускать и кого не пускать в замок, есть одно исключение – полиция. Я понятно выражаюсь?

– Мы не отказывали в приеме комиссару Валландеру, – произнесла она так же спокойно.

– Хорошо, я выскажусь яснее, – сказал Валландер. Он почему-то немного терялся от этой невозмутимости. А может быть, и оттого, что женщина была на редкость красива.

Не успел он начать следующую фразу, как открылась дверь и вошла служанка с кофейным подносом. Валландер немного удивился – она была чернокожей. Не произнеся ни слова, она поставила поднос на стол и исчезла, так же беззвучно, как и появилась.

– Не угодно ли кофе? – спросила его собеседница.

Он поблагодарил. Она налила ему кофе. Он взял чашку и внимательно ее рассмотрел.

– Для начала я задам пустяковый вопрос, – сказал он. – Что будет, если я уроню эту чашку на пол? Сколько я буду вам должен?

Первый раз она улыбнулась нормальной, не заученной улыбкой:

– Все, разумеется, застраховано. Но сервиз и в самом деле дорогой. Классический Рёрстранд.

Валландер осторожно поставил чашку на паркет.

– Я выскажусь яснее, – повторил он. – В тот же вечер, одиннадцатого октября, меньше чем через час после визита в замок, Густав Торстенссон погиб в автомобильной катастрофе.

– Мы послали цветы, – сказала женщина. – И один из наших сотрудников присутствовал на похоронах.

– Но не Альфред Хардерберг, разумеется?

– Мой работодатель по возможности избегает официальных мероприятий.

– Это я уже понял, – сказал Валландер. – Но дело в том, что у нас есть основания подозревать, что это была вовсе не автомобильная катастрофа. Скорее всего мы имеем дело с убийством. Положение усугубляется еще и тем, что его сын был убит в своей конторе несколько недель спустя. На его похороны вы цветы не посылали?

Она смотрела на него непонимающе:

– У нас были дела только с Густавом Торстенссоном.

Валландер кивнул и продолжил:

– Теперь вы понимаете, почему я здесь. И вы так и не ответили мне на вопрос – сколько секретарей здесь работает.

– Комиссар Валландер, очевидно, не понял ответа. Это и в самом деле зависит от того, как считать.

– Я слушаю.

– Здесь, в замке, работают три секретаря. Еще двое сопровождают его в поездках. Помимо этого у доктора Хардерберга есть секретари во всем мире. Число их непостоянно, но никак не меньше шести.

– Я насчитал одиннадцать, – сказал Валландер.

Анита Карлен кивнула.

– Значит, вы называете своего хозяина «доктор Хардерберг».

– У него несколько почетных ученых степеней, – сказала она. – Если хотите, могу дать вам список.

– Хочу, – сказал Валландер. – К тому же мне нужен обзор деловой империи доктора Хардерберга. Но это может подождать. В первую очередь я хочу знать, что происходило в тот вечер, когда Густав Торстенссон был здесь последний раз. Кто из секретарей может мне ответить на этот вопрос?

– В тот вечер была на службе я.

Валландер подумал немного.

– Ага, значит, вот почему я говорю именно с вами, – сказал он. – А что было бы, если бы у вас сегодня был выходной? Вы же не могли знать, что полиция приедет именно сегодня?

– Разумеется, нет.

В ту же секунду Валландер понял, что это не так. И он понял, откуда люди в замке Фарнхольм могли знать о его приезде. Это его разозлило.

Он сделал над собой усилие, чтобы собраться с мыслями.

– Итак, что происходило в тот вечер?

– Адвокат Торстенссон приехал сразу после семи вечера. Он говорил с доктором Хардербергом и с его партнерами примерно час. Потом выпил чашку чаю. В пятнадцать… если совершенно точно, в четырнадцать минут девятого он покинул Фарнхольм.

– А о чем они говорили в тот вечер?

– На этот вопрос я ответить не могу.

– Но вы же сами сказали, что работали в тот день.

– Они разговаривали без секретаря. Никаких записей не велось.

– А что за партнеры?

– Простите?

– Вы сказали, адвокат Торстенссон говорил с доктором Хардербергом и его партнерами.

– На этот вопрос я ответить не могу.

– Не имеете права?

– Просто не знаю.

– Не знаете что?

– Кто присутствовал при разговоре. Я этих людей никогда раньше не видела. Они приехали в тот же день и уехали на следующий.

Валландер вдруг понял, что не знает, о чем еще спросить. Он чувствовал, что Анита Карлен не отвечает на поставленные вопросы, а произносит заранее заготовленные фразы. Он решил начать с другого конца.

– Вы только что сказали, что у доктора Хардерберга одиннадцать секретарей. А можно узнать, сколько адвокатов на него работает?

– Как минимум столько же.

– А точнее? Или вы не имеете права отвечать на этот вопрос?

– Я не знаю.

Валландер кивнул. Он уперся в тупик.

– Когда началось сотрудничество адвоката Торстенссона и доктора Хардерберга?

– С тех пор, как он купил Фарнхольмский замок и поселился здесь. Примерно пять лет назад.

– Адвокат Торстенссон всю жизнь проработал в Истаде, – сказал Валландер. – И вдруг его приглашают в качестве консультанта по международному бизнесу. Вам не кажется это странным?

– Об этом вам надо спросить доктора Хардерберга.

Валландер захлопнул блокнот.

– Это верно, – сказал он. – Пошлите ему сообщение в Женеву, или в Дубай, или где он там находится, что комиссар полиции Валландер хочет с ним поговорить. И что это срочно. Другими словами, в тот же день, когда он вернется.

Он встал и осторожно поставил чашку на стол.

– В истадской полиции нет одиннадцати секретарей, – сказал он. – Но те, что есть, дело свое знают. Сообщите в нашу приемную, когда доктор может меня принять.

Он последовал за ней к выходу. На лестничной площадке стоял мраморный стол, а на нем лежала толстая кожаная папка.

– Это обзор деятельности доктора Хардерберга, тот, что вы просили.

«Кто-то подслушивал, – подумал Валландер. – Кто-то подслушивал наш разговор с первой минуты до последней. Возможно, запись уже в руках Хардерберга. Если, конечно, это ему интересно, в чем я сильно сомневаюсь».

– Не забудьте подчеркнуть, что дело не терпит отлагательства, – сказал он на прощание.

На этот раз Анита Карлен пожала ему руку.

Он покосился на лестницу в дальнем конце холла. Там никого не было.

Небо прояснилось. Он сел в машину. Анита Карлен стояла на крыльце, волосы ее живописно развевались на ветру. Он отъехал и посмотрел в зеркало. Она все еще стояла и смотрела ему вслед.

На этот раз ему не потребовалось останавливаться. Ворота начали открываться еще до того, как он к ним подъехал, и сразу закрылись за ним. Курт Стрём из своего бункера не вышел. Валландер медленно поехал в Истад. Стоял погожий осенний день. Прошло всего три дня с тех пор, как он решил вернуться на службу, а казалось, что гораздо больше. Словно он двигался в одном направлении, а память – в другом, причем с головокружительной скоростью.

Он выехал на шоссе. Сразу за перекрестком на дороге лежал задавленный заяц. Он объехал погибшего зверька и подумал, что ни на миллиметр не приблизился к объяснению того, что произошло с Густавом Торстенссоном и его сыном. Ему казалось совершенно невероятным, чтобы люди, населяющие Фарнхольм, имели какое-то отношение к гибели адвокатов. Но тем не менее он решил сегодня же просмотреть содержимое полученной им папки. По крайней мере получит представление о деловой империи Альфреда Хардерберга.

Зажужжал телефон. Он снял трубку и услышал голос Сведберга.

– Привет, – сказал тот. – Ты где?

– В сорока минутах от Истада.

– Мартинссон сказал, что ты поехал в Фарнхольмский замок.

– Я уже там был. Это ничего не дало.

На линии возникли помехи, потом послышался голос Сведберга:

– Звонила Берта Дюнер, хотела с тобой поговорить. Причем как можно скорее.

– А в чем дело?

– Этого она не сказала.

– Дай мне ее номер, я позвоню.

– Лучше заехать. Она, мне кажется, очень взволнована.

Валландер посмотрел на часы на приборной доске – без четверти девять.

– Что было на оперативке?

– Ничего особенного.

– Ладно, я заеду к ней по дороге.

– Вот и хорошо, – сказал Сведберг и повесил трубку.

Валландер не мог догадаться, почему фру Дюнер вдруг обуяло такое волнение. Он невольно прибавил скорость – ее беспокойство каким-то образом передалось и ему.

В двадцать минут девятого он небрежно припарковал машину у розового дома Берты Дюнер и побежал к подъезду. Она открыла дверь сразу, и он понял – что-то случилось. На лице ее явно читался испуг.

– Вы меня разыскивали, – сказал он.

Она кивнула, впустила его в дом и, не дав снять грязные ботинки, потащила за собой в гостиную, к окну, выходившему в маленький садик.

– Кто-то был здесь ночью, – прошептала она, показывая в сад.

Она и в самом деле была очень испугана, настолько, что и Валландеру тоже стало не по себе. Он подошел к стеклянной двери и посмотрел на газон, вскопанные на зиму грядки с цветами, увитую диким виноградом беленую стену, отделяющую сад фру Дюнер от соседнего участка.

– Я ничего не вижу, – сказал он.

Она стояла поодаль, не решаясь подойти к окну. Кто знает, может быть, ей все это показалось. Временное помрачение сознания… ничего удивительного, если вспомнить последние события.

Она подошла и встала рядом:

– Вон там. Вон, вон там, смотрите. Кто-то был здесь и копал.

– Вы видели что-нибудь?

– Нет.

– Слышали?

– Тоже нет. Но я знаю, что кто-то здесь был.

Валландер посмотрел туда, куда она указывала. Кажется, кусок газона и в самом деле поврежден.

– Может быть, кошка, – предположил он. – Или крот. Или даже крыса.

Она покачала головой:

– Кто-то здесь был.

Он открыл стеклянную дверь и вышел в сад. Вблизи было видно, что кусок дерна с травой вынут, а потом положен на место. Он присел на корточки и провел рукой по траве. Пальцы тут же наткнулись на какой-то штырь, кусок пластмассы или металла, торчащий из земли. Он осторожно развел траву, расчистил землю и увидел серо-коричневый предмет.

Валландер оцепенел. Он отдернул руку и медленно встал. На какой-то миг ему показалось, что он сошел с ума, этого не может быть, ему просто показалось. Это было слишком неправдоподобно.

Он медленно отошел к стеклянной двери, отыскивая свои собственные следы на газоне. Потом обернулся, все еще не веря своим глазам.

– Что там? – спросила она.

– Принесите телефонный справочник, – вместо ответа попросил Валландер, чувствуя, как дрожит его голос.

Она смотрела на него, не понимая:

– И что вы с ним будете делать?

– Пожалуйста, сделайте, как я сказал.

Она вышла в прихожую и сразу вернулась с толстым томом истадского телефонного справочника. Валландер взял его и взвесил в руке:

– А теперь идите в кухню и оставайтесь там.

Она подчинилась.

Конечно, все это ему только показалось. Если была хоть малейшая вероятность, что дело обстоит именно так, как ему привиделось, он должен был действовать иначе. Он пошел в гостиную, прицелился и метнул телефонный справочник.

Взрыв оглушил его.

Позже он не мог понять, как уцелели стекла в доме.

Он посмотрел на воронку в земле и поспешил в кухню, откуда донесся отчаянный крик фру Дюнер. Она стояла, зажав уши руками. Валландер взял ее за плечи и усадил на стул.

– Ничего опасного, – сказал он. – Я сейчас вернусь, мне только надо позвонить.

Он набрал номер полиции и обрадовался, услышав голос Эббы.

– Это Курт, – сказал он. – Мне нужен Мартинссон. Или Сведберг.

Умница Эбба конечно же не стала ни о чем спрашивать, она по голосу поняла, что случилось что-то серьезное.

Трубку взял Мартинссон.

– Это Курт, – зачем-то снова представился Валландер. – Слушай внимательно: в любую секунду могут сообщить о сильном взрыве чуть ли не на заднем дворе отеля «Континенталь». Пожалуйста, проследи, чтобы тревогу не объявляли, не нужны ни пожарники, ни «скорая». Возьми кого-нибудь с собой и приезжай. Я у Берты Дюнер, секретарши Торстенссона, Стикгатан, двадцать шесть. Розовый дом.

– А что случилось? – спросил Мартинссон.

– Увидишь, когда приедешь. Если я начну рассказывать, ты все равно не поверишь.

– А все-таки попробуй.

– Если я скажу, что кто-то закопал в саду фру Дюнер противопехотную мину, ты поверишь?

– Нет.

– Вот и я про то же.

Валландер положил трубку, подошел к застекленной двери и посмотрел на газон. Воронка была на месте. Ему не показалось.

6

Потом Валландер долго не мог поверить, что этот день вообще был в его жизни – среда 3 ноября. В каком бреду могло привидеться такое: противопехотная мина в саду в центре Истада?

Даже когда подъехали Мартинссон и Анн Бритт Хёглунд, его все еще одолевали сомнения – может быть, это все же была не мина? Но Мартинссон, который воспринял слова Валландера всерьез, связался с шефом криминалистов Свеном Нюбергом, и тот должен был прибыть с минуты на минуту. Они не были уверены, что мина была единственной, поэтому держались поближе к стене дома. Анн Бритт попросила разрешения поговорить с начинающей приходить в себя фру Дюнер. Они ушли в кухню.

– Что происходит? – спросил заметно взволнованный Мартинссон.

– Ты меня об этом спрашиваешь? – проворчал Валландер. – Мне нечего тебе ответить.

Они молча рассматривали воронку. Подъехали криминалисты во главе с Нюбергом, известным своим холерическим темпераментом и невероятной сварливостью. Увидев Валландера, он замер:

– А ты-то что здесь делаешь?

У Валландера сразу возникло ощущение, что его возвращение на службу было бестактным и крайне неуместным поступком.

– Работаю, – сказал он. Его ответ прозвучал как оправдание.

– А я думал, ты уволился.

– Я тоже так думал. Но потом решил, что без меня вы не справитесь.

Нюберг хотел сказать что-то еще, но Валландер жестом остановил его:

– Сейчас моя персона не так важна, как вон та дырка на газоне.

В ту же секунду он вспомнил, что Свен Нюберг когда-то служил в шведском отделении Организации Объединённых Наций за рубежом.

– Ты был и на Кипре, и на Ближнем Востоке, – сказал он, – так что, надеюсь, разберешься, что это за штука бабахнула – мина или не мина. Но сначала надо убедиться, что она была единственной.

– Я не собака, – буркнул Нюберг и присел у стены на корточки.

Валландер рассказал ему про штырь, который он нащупал в земле, и про телефонный справочник. Нюберг кивнул.

– Взрывчатых веществ, срабатывающих от детонации, очень мало. Пожалуй, только в минах они и применяются. Человек наступает или машина наезжает на такую мину и взлетает на воздух. Для противопехотной мины достаточно нескольких килограммов. Ребенок, к примеру. Или телефонный справочник. А противотанковая требует нескольких сотен килограммов.

Он встал и изучающе посмотрел сначала на Валландера, потом на Мартинссона.

– Кто это закладывает мины в садах? Его надо найти как можно быстрее.

– Значит, ты уверен, что это была мина? – спросил Валландер.

– Я ни в чем не уверен. Но я шагу не сделаю, покуда у нас не будет миноискателя. Сейчас позвоню в гарнизон. До этого никто пусть даже не пытается выйти в сад.

Пока они ждали саперов, Мартинссон беспрерывно звонил по телефону. Валландер уселся на диван, пытаясь привести в порядок мысли. Из кухни доносились обрывки разговора Анн Бритт с фру Дюнер. Анн Бритт говорила медленно и терпеливо, но, как показалось Валландеру, фру Дюнер отвечала еще медленнее.

Два убитых адвоката. А теперь кто-то подкладывает в сад их секретаря мину с явным расчетом, что она подорвется. Хотя в этом деле по-прежнему ничего не понятно, один вывод уже можно сделать – причина всех этих событий кроется в адвокатской деятельности отца и сына Торстенссонов. Странно было бы предполагать наличие каких-то запутанных личных отношений у этой троицы.

Его размышления прервал Мартинссон.

– Бьорк спрашивает, не сошел ли я с ума. Честно говоря, был момент, когда я и сам не был уверен. Он считает, что это исключено – говорит, наверняка это не мина. Но тем не менее ждет доклада как можно скорее.

– Когда у нас будет что сказать, – буркнул Валландер. – А куда делся Нюберг?

– Поехал в гарнизон, чтобы поторопить их с миноискателем.

Валландер кивнул и посмотрел на часы. Четверть одиннадцатого. В голове вертелись какие-то смутные мысли о Фарнхольмском замке, но он никак не мог привести их в порядок. Мартинссон стоял у выхода в сад и рассматривал воронку.

– Лет двадцать назад было что-то подобное в Сёдерхамне, в городском суде, – сказал он. – Помнишь?

– Припоминаю, но смутно.

– Какой-то старый крестьянин годами судился со своими соседями, с родственниками… в общем, со всеми. Это сутяжничество перешло в самый настоящий психоз. К сожалению, никто этого не заметил. Он постепенно уверился, что его преследуют – в первую очередь судья и его собственные адвокаты. Наконец он не выдержал, взял с собой на слушания ружье и прикончил и судью, и своего адвоката. Когда полиция пришла его забирать, оказалось, что весь его дом в лесу заминирован – двери, окна… все. Чудом никто не погиб.

Валландер кивнул. Он вспомнил.

– У одного адвоката в Стокгольме взорвали дом, – продолжил Мартинссон. – Адвокатам угрожают, а иногда на них и нападают. Не говоря уже о полиции.

Валландер рассеянно кивнул. Анн Бритт Хёглунд вышла из кухни с блокнотом в руке. Он вдруг заметил, что она очень привлекательна – странно, что раньше он этого не замечал. Она села на стул напротив дивана.

– Ничего, – сказала она. – Она ничего не слышала ночью. Но вечером все было как всегда. Берта Дюнер встала рано и сразу обнаружила, что в саду кто-то был. И, конечно, у нее нет никаких предположений, с чего бы это вдруг кто-то стал покушаться на ее жизнь. Кому нужна моя жизнь или моя оторванная нога, говорит.

– Она не врет?

– Когда человек взволнован, очень трудно определить, врет он или нет. Но у меня никаких подозрений не возникло. Похоже, так и было – ночью кто-то закопал мину в ее саду. И она в самом деле не понимает, почему.

– И все равно, что-то здесь не сходится, – сказал Валландер неуверенно. – Только я не могу сформулировать, что именно.

– Попытайся, – предложил Мартинссон.

– Утром она обнаруживает, что ночью в ее саду кто-то был. Представь – вот она стоит у окна и видит, что газон поврежден. Что она делает в такой ситуации?

– Вернее, чего она не делает, – сказала Анн Бритт.

– Вот именно! С ее стороны совершенно естественно было бы выйти в сад и посмотреть, что это там на газоне. А что делает она?

– Звонит в полицию, – сказал Мартинссон.

– Словно догадывается, что подвергается опасности, – сказала Анн Бритт.

– Или даже не догадывается, а знает наверняка, – добавил Валландер.

– Например, подозревает, что там закопана мина, – сказал Мартинссон. – Она была очень взволнованна, когда звонила.

– Когда я приехал, она была просто вне себя, – сказал Валландер. – Она вообще все время чем-то взволнована. Мне так, во всяком случае, показалось – я с ней уже несколько раз говорил. Это, конечно, можно объяснить последними событиями. Но, может быть, за этим стоит что-то еще.

Открылась входная дверь, и в прихожую вошел Нюберг в сопровождении двоих военных. В руках у одного из них был предмет, напомнивший Валландеру пылесос. Двадцать минут саперы ходили по саду с миноискателем. Полицейские жались к стенкам, наблюдая за их неторопливой, сосредоточенной работой. Наконец, осмотрев воронку, они доложили, что сад безопасен, и собрались уезжать. Валландер вышел за ними на улицу.

– Что вы можете сказать о мине? – спросил он. – Размер, тип, взрывная сила? Можно ли предположить, где она изготовлена? Для нас все важно.

К карману старшего по званию была приколота карточка с надписью: «Линдквист, капитан». Он внимательно посмотрел на Валландера.

– Мина довольно маломощная, – сказал он. – Самое большее двести граммов взрывчатки. Впрочем, вполне достаточно, чтобы убить человека. Или ранить. Мы называем такие мины «четверки».

– Почему?

– Кто-то наступает на мину. После этого требуются как минимум трое, чтобы вынести его из-под огня. Значит, из боя выведена четверка неприятельских солдат.

Валландер кивнул. Предложенная сапером логическая фигура была необычна, но очень выразительна и понятна.

– Производство мин – особое производство, – сказал Линдквист. – «Буфорс», в частности, делает мины… да и все крупные производители оружия. Почти в каждой стране. Кто по лицензии, кто пиратские копии. У террористов свои модели. Чтобы сказать, что это за мина, надо найти образец взрывчатки, и не только… хорошо бы иметь кусочек материала, из которого мина сделана. Это может быть металл, может быть пластмасса. Или даже дерево.

– Мы попробуем, – сказал Валландер. – А потом снова обратимся к вам.

– Поганое оружие, – сказал Линдквист. – Впрочем, говорят, что мина – самый дешевый и самый надежный солдат. Ее ставят на место, и она там стоит. Хоть сто лет. Ей не надо ни воды, ни еды, ни зарплаты. Она ждет. Ждет, пока кто-то на нее наступит.

– А как долго мина сохраняет боевые свойства?

– Никто не знает. Бывает, что взрываются мины времен Первой мировой войны.

Валландер вернулся в дом. В саду у воронки уже работал Нюберг.

– Нужен образец взрывчатого вещества и желательно кусочек мины, – сказал Валландер.

– А как ты думаешь, что мы здесь ищем? – раздраженно спросил Нюберг. – Кости доисторических чудовищ?

Валландер подумал, что было бы правильно дать фру Дюнер несколько часов, чтобы она успокоилась, и только потом начать расспросы. Но его одолевало нетерпение, и причиной этого нетерпения было то, что он никак не мог найти исходную точку в следствии.

– Вы возьмете на себя Бьорка, – сказал он Мартинссону и Анн Бритт. – После обеда соберемся на оперативку, надо очень тщательно обсудить ход следствия.

– Ход следствия? – переспросил Мартинссон. – А оно куда-нибудь идет, это следствие?

– Следствие всегда куда-нибудь идет, – заверил его Валландер. – Мы просто не всегда это замечаем. А где Сведберг? Он поговорил с адвокатами, которые занимаются инвентаризацией в конторе Торстенссонов?

– Он сидит там с утра, – сказал Мартинссон, – и, я уверен, мечтает, чтобы его от этого поручения освободили. Ты же знаешь – Сведберг и бумаги…

– Помоги ему, – сказал Валландер. – Мне почему-то кажется, что это очень важно.

Он вернулся в дом, повесил куртку на вешалку и зашел в туалет в прихожей. Увидев свою физиономию в зеркале, он вздрогнул – небритый, красные глаза, взлохмаченные волосы… интересно, какое впечатление произвел он в Фарнхольмском замке? Он сполоснул лицо холодной водой и постоял немного, пытаясь сообразить, как начать разговор, чтобы дать фру Дюнер понять – он знает, что она по каким-то неизвестным ему соображениям не говорит всю правду. Доброжелательность, решил он. Только доброжелательность и сочувствие, иначе она захлопнет свою раковину, и тогда из нее ничего не вытянешь.

Он вошел в кухню. Она, сгорбившись, сидела на стуле. В саду по-прежнему копались техники-криминалисты. То и дело слышался сварливый голос Нюберга. Ему показалось, что когда-то с ним это уже было. Странное, почти невыносимое чувство. Словно машина времени вернула его на много лет назад. Он зажмурился и перевел дыхание. Потом открыл глаза, сел за стол и посмотрел на сидевшую перед ним женщину. На какую-то секунду ему показалось, что она похожа на его давно умершую мать. Те же седые волосы, та же худоба, кожа, словно натянутая на невидимый подрамник… Странно, но лица матери он почти не помнил, оно совершенно стерлось из памяти за эти долгие годы.

– Я прекрасно понимаю, насколько вы взволнованы, – начал он. – Но нам все равно надо поговорить.

Она молча кивнула.

– Итак, утром вы обнаружили, что ночью в саду кто-то был.

– Я сразу увидела.

– И что вы предприняли?

Она посмотрела на него с удивлением:

– Я же уже рассказывала… Начать все с начала?

– Нет, все не надо. Отвечайте только на поставленные вопросы.

– Только что рассвело, – сказала она. – Я вообще встаю рано. Посмотрела в сад и поняла, что там кто-то был. И позвонила в полицию.

– Почему? – спросил Валландер, внимательно следя за ее реакцией – Почему вы позвонили в полицию?

– А что мне было делать?

– Ну, скажем, выйти в сад и посмотреть, что там такое.

– Я не решилась.

– Почему? Вы догадывались, что вас поджидает какая-то опасность?

Она не ответила. Валландер молча ждал. Из сада доносилась ругань Нюберга.

– Мне кажется, вы со мной не до конца откровенны. Вы что-то скрываете.

Фру Дюнер прикрыла глаза рукой, словно защищаясь от яркого света.

– Я так долго жила в постоянном страхе, – вдруг сказала она и посмотрела на него так, будто он и был тому виной.

Продолжения не последовало.

– Обычно для страха бывает причина, – сказал он после долгой паузы. – Чтобы нам удалось узнать, что же случилось с Густавом и Стеном, нужна ваша помощь.

– Я не могу вам помочь.

Валландер почувствовал, что она в любую секунду может впасть в истерику, но не отступил.

– Вам достаточно просто отвечать на мои вопросы, – сказал он. – Начните хотя бы с рассказа о причинах вашего страха.

– А вы знаете, что страшнее всего? – тихо сказала она. – Чужой страх. Я тридцать лет работала с Густавом Торстенссоном. Я уже говорила, что почти его не знала. Но изменения в его поведении были для меня очевидны. Он стал другим. От него даже пахло иначе. От него пахло страхом.

– Когда вы это заметили впервые?

– Года три назад.

– А что тогда случилось?

– Ничего особенного. Все было как всегда.

– Попробуйте вспомнить. Это очень важно.

– А вы попробуйте понять – я только и делаю, что пытаюсь вспомнить.

Надо быть осторожнее, подумал он. Лишь бы ее не спугнуть. Она и в самом деле старается вспомнить.

– А вы говорили на эту тему с Густавом Торстенссоном?

– Никогда.

– А с сыном?

– Мне кажется, он этого не замечал.

Очень может быть. Все-таки она работала с Густавом.

– А какое-то объяснение этому страху вы можете найти? Поймите, вы могли бы погибнуть сегодня, если бы пошли в сад посмотреть, что там делается. Вы почему-то догадались, что вам что-то грозит, и позвонили в полицию. То есть вы были к этому готовы. Почему?

– По ночам в адвокатском бюро кто-то бывал. И Густав это замечал, и я. То ручка лежит не так, то отодвинут стул…

– Но вы, наверное, спрашивали его? Вы говорили ему про эти ночные визиты?

– Нет. Я не имела права. Он мне запретил.

– Значит, он сам поднимал этот вопрос?

– Нет. Но всегда знаешь, что ты можешь себе позволить, а что – нет.

В кухонное окно постучал Нюберг.

– Я сейчас вернусь, – сказал Валландер и встал. Нюберг стоял у окна, держа в руке какую-то обугленную штучку, не больше полусантиметра.

– Мина пластиковая, – заявил Нюберг. – Это я могу сказать уже сейчас.

Валландер кивнул.

– И, может быть, удастся установить, какого она типа. И даже где она сделана. Но это потребует времени.

Валландер кивнул:

– А ты не можешь сказать что-нибудь о том, кто ее положил?

– Возможно, и мог бы, если бы ты не швырялся телефонными справочниками.

– Ее было очень легко обнаружить.

– Специалисты закладывают мины так, что их не видно, – сказал Нюберг. – А тут… и ты и дама заметили, что кто-то копался в траве. Явные дилетанты.

Или профессионалы, которые хотят, чтобы их приняли за дилетантов, подумал Валландер, но промолчал и вернулся в кухню. У него оставался всего один вопрос.

– Вчера после обеда к вам заходила женщина азиатской наружности, – сказал он. – Кто она?

Фру Дюнер удивленно посмотрела на него:

– А откуда вы знаете?

– Это не важно. Ответьте на мой вопрос.

– Это была уборщица из бюро.

«Вот и все, – подумал он разочарованно. – Проще пареной репы».

– А как ее зовут?

– Ким Синг Ли.

– Где она живет?

– У меня на работе есть ее адрес.

– А зачем она приходила?

– Узнать, сохранится ли за ней место.

Он задумался:

– Найдите, пожалуйста, ее адрес. За домом будет наблюдать полицейский, пока не отпадет такая необходимость.

Он попрощался с Нюбергом и пошел в управление. По дороге зашел в кондитерскую «Фридольф» и купил пару бутербродов. Закрылся в своем кабинете и съел бутерброды, прикидывая, что сказать Бьорку. Но Бьорк, как выяснилось, куда-то ушел. С этим разговором придется подождать.

Ровно в час дня Валландер постучал в дверь кабинета Пера Окесона в другом крыле длинного и узкого здания полиции. Каждый раз, заходя к Окесону, он удивлялся царившему в его кабинете невероятному беспорядку. Бумаги были везде – на столе, на полу, даже на стуле для посетителей. В углу лежала штанга и небрежно свернутый мат.

– Начал качаться? – спросил Валландер.

– И не только, – самодовольно сказал Окесон. – Я завел привычку – спать после ланча. Только что проснулся.

– Ты спишь на полу? – удивился Валландер.

– Всего полчаса, – назидательно сообщил Окесон. – Всего полчаса сна, и тебя словно подменили.

– И мне, что ли, попытаться, – неуверенно сказал Валландер.

Пер Окесон смахнул кучу бумаг со стула на пол, освобождая место для Валландера.

– Я уж и надежду потерял, – сказал он весело. – Впрочем, вру – в глубине души я был совершенно уверен, что ты вернешься.

– Тяжкое было время, – сказал Валландер.

Пер внезапно посерьезнел.

– Мне даже представить себе трудно, – сказал он, – что значит – убить человека. Даже в целях самообороны. Это, наверное, единственное, чего нельзя исправить… Нет, у меня даже фантазии не хватает.

Валландер кивнул.

– От этого уже не избавишься, – сказал он. – Приходится с этим жить.

Они помолчали. В коридоре кто-то громко обсуждал поломку кофейного автомата.

– Мы с тобой ровесники, – сказал Пер Окесон. – Знаешь, с полгода назад я проснулся и вдруг подумал: «Боже мой! И это все? Это вся жизнь? Ничего больше не будет?» Должен признаться – я запаниковал. Но, с другой стороны, это пошло на пользу. Я сделал то, что должен был сделать давным-давно.

Порывшись в куче бумаг, он выудил оттуда какой-то листок и протянул Валландеру. Это было объявление – ООН искала юристов для работы за рубежом, в частности, для работы с беженцами в Африке и Азии.

– Я давно послал заявление, – сказал Пер, – и забыл начисто. А с месяц назад меня вызвали на собеседование в Копенгаген. Скорее всего, подпишу двухгодичный контракт. Большой лагерь беженцев из Уганды, предстоит работа по их репатриации.

– Замечательно! – воскликнул Валландер. – А что об этом думает жена?

– Пока ничего не знает. Честно говоря, не знаю, как она среагирует.

– Потом расскажешь.

Пер Окесон отодвинул в сторону лежащие перед ним бумаги. Валландер рассказал о взрыве в саду фру Дюнер. Пер недоверчиво покачал головой.

– Этого не может быть, – заявил он.

– Нюберг обычно не ошибается.

– А что ты вообще думаешь обо всей этой истории? Я говорил с Бьорком. Считаю, что ты совершенно правильно поднял дело об автокатастрофе с Густавом Торстенссоном. И что, в самом деле не за что зацепиться?

Валландер подумал:

– Единственное, в чем мы можем быть твердо уверены, что смерть двух адвокатов да еще мина в саду фру Дюнер вовсе не случайное совпадение. Это все спланировано. Но мы не знаем, где все начинается и чем кончится.

– Ты считаешь, что эта мина была заложена не для того, чтобы ее припугнуть?

– Не припугнуть, а убить. Тот, кто заложил мину, хотел ее убить, – сказал Валландер. – Мы должны обеспечить ее безопасность. Может быть, ей стоит переехать куда-то.

– Я этим займусь, – пообещал Окесон. – Сегодня же поговорю с Бьорком.

– Дюнер перепугана насмерть. Но после разговора с ней я понял, что она и сама не понимает причин этого страха. Я думал, что она что-то скрывает. Ничего подобного, она знает не больше, чем мы. Я, кстати, хотел тебя попросить поподробнее рассказать о Густаве и Стене. Ты же наверняка много с ними работал.

– Густав Торстенссон был большой оригинал, – сказал Пер. – И сын, по-моему, постепенно становился таким же.

– Давай поговорим о Густаве. Мне кажется, все началось с него. Только не спрашивай, почему. Мне так кажется, вот и все.

– Я с ним почти не имел дела, – сказал Окесон. – Когда я сюда приехал, он уже почти не выступал в суде. Последние годы он в основном работал экономическим юрисконсультом.

– В частности, у Альфреда Хардерберга, – сказал Валландер. – Владельца Фарнхольмского замка. Что тоже довольно странно. Малоизвестный истадский адвокат – и основатель глобальной финансовой империи.

– Насколько мне известно, это одна из составляющих успеха Хардерберга. Искать и находить нужных людей. Может быть, он видел в Густаве Торстенссоне что-то, чего остальные не видели.

– За ним никаких темных дел не числится? – спросил Валландер.

– Нет. Я, во всяком случае, не слышал. Это довольно необычно – не зря же говорят, что за каждым крупным состоянием скрывается преступление. Но Альфред Хардерберг, похоже, безупречный гражданин. К тому же патриот.

– Как это?

– Он, в отличие от других, не стремится вкладывать все деньги за границей и переводить производство в страны с дешевой рабочей силой. Наоборот, он закрыл там несколько предприятий и вернул производство в Швецию.

– Значит, над Фарнхольмом небо чистое… А что насчет Густава Торстенссона? Есть какие-то пятна в его биографии?

– Нет. Благонадежный, педантичный… скучноватый. Старомодная порядочность во всем. Без блеска, но и не дурак. Скромный. Он-то, наверное, никогда не просыпался по утрам с вопросом: «Куда ушла жизнь?»

– И все же его убили, – сказал Валландер. – Что-то же должно быть. Какое-то пятнышко. Может быть, не в его биографии, а еще в чьей-то.

– Не уверен, что понимаю ход твоих мыслей.

– Адвокат – как врач. Носитель чужих тайн.

– Может быть, ты и прав, – сказал Пер Окесон. – Может быть, решение и лежит в отношениях с клиентами. Что-то такое, к чему причастны все в адвокатской конторе. Включая секретаря, фру Дюнер.

– Вот мы и ищем.

– А что касается Стена Торстенссона, многим тебя не порадую. Холостяк, тоже немного старомодный. Ходили слухи, что он проявляет интерес к лицам своего пола. Но так говорят о всех старых холостяках… Если бы это было лет тридцать назад, я бы подумал о шантаже.

– Эту версию и сегодня стоит проверить, – сказал Валландер. – Что-нибудь еще?

– Да нет. Шутил иногда. Редко. В общем, не из тех, кого охотно зовут домой на обед. Впрочем, говорят, он был хорошим яхтсменом.

Зазвонил телефон. Окесон взял трубку, послушал и протянул ее Валландеру:

– Это тебя.

Звонил Мартинссон. По его возбужденной интонации Валландер сразу понял – случилось что-то важное.

– Я в адвокатской конторе, – сказал Мартинссон. – Похоже, мы нашли, что искали.

– Что?

– Письма с угрозами.

– Угрозами кому?

– Всем троим.

– И фру Дюнер?

– И ей тоже.

– Сейчас приеду.

Он вернул трубку Окесону и встал:

– Мартинссон нашел угрожающие письма в адвокатской конторе. Может быть, ты и прав насчет шантажа.

– Позвони мне сразу, как будет что-то новое, – сказал Окесон на прощание. – Сюда или домой.

Валландер побежал к машине, забыв захватить оставленную в кабинете куртку, и, нарушая правила, погнал в контору. Соня Лундин, как и в прошлый раз, сидела на своем стуле в приемной.

– Где они? – с порога спросил он.

Она показала на комнату для совещаний. Валландер ворвался в комнату и в ту же секунду сообразил, что совершенно забыл про чиновников из адвокатской коллегии. На него неодобрительно уставились три серьезных господина, все в возрасте около шестидесяти. Он вспомнил отражение своей небритой физиономии в зеркале у фру Дюнер – вряд ли он произвел на них хорошее впечатление.

Мартинссон и Сведберг сидели за столом.

– Это комиссар Валландер, – представил его Сведберг.

– Вы широко известны в стране, – сдержанно сказал один из чиновников и протянул руку. Валландер торопливо пожал руки всем трем и плюхнулся на стул.

– Рассказывай, – сказал он, глядя на Мартинссона. Но ответил ему не Мартинссон, а один из стокгольмцев.

– Видимо, мне следует для начала посвятить комиссара Валландера в процедуру ликвидации адвокатской практики, – сказал он. Валландер при знакомстве не расслышал его фамилии. Что-то похожее на Вреде.

– Этим мы можем заняться потом, – прервал его Валландер. – Давайте прямо к делу. Вы нашли какие-то письма с угрозами адвокатам?

Человек по фамилии Вреде посмотрел на него с плохо скрытой неприязнью, но замолчал. Мартинссон передал ему коричневый конверт, а Сведберг протянул пластиковые перчатки.

– Они лежали в шкафу с документами, в самом низу, – сказал Мартинссон. – Письма не зарегистрированы ни в одном из журналов. Их, очевидно, прочли и сунули куда подальше.

Валландер надел перчатки и открыл конверт. Там лежали два белых конверта поменьше. Почтовый штемпель неразборчив. Кусок текста на одном из белых конвертов был замазан чернилами. Валландер вытащил письма и положил их перед собой. Они были короткими и написаны от руки.

Несправедливость не забыта. Никто из вас не избежит возмездия, Вы умрете, Густав Торстенссон, и Ваш сын умрет, и Дюкер.

Второе письмо было еще короче. Валландер присмотрелся – почерк, без сомнения, тот же.

Несправедливость скоро будет наказана.

Первое письмо датировано 19 июня 1992 года, второе – 26 августа. Оба подписаны именем Ларс Борман.

Валландер осторожно отодвинул письма и снял перчатки.

– Мы поискали в базе данных, – сказал Мартинссон. – Ни у Густава Торстенссона, ни у Стена не было клиента по имени Ларс Борман.

– Совершенно точно, – подтвердил человек, которого, по-видимому, звали Вреде.

– Он пишет о какой-то несправедливости, – сказал Мартинссон, – и, по-видимому, очень серьезной несправедливости. Иначе у него вряд ли был мотив к тройному убийству.

– Конечно, конечно, – рассеянно пробормотал Валландер.

Опять у него появилось странное чувство: вот-вот он должен что-то понять… но это «что-то» все время ускользало от него.

– Покажите, где вы нашли конверт, – попросил он, вставая.

Сведберг подвел его к большому шкафу с документами в комнате, где стоял стол фру Дюнер, и показал на нижний ящик. Валландер выдвинул его – он был набит пластиковыми папками.

– Позовите Соню Лундин, – сказал он.

Через минуту Сведберг вернулся с девушкой. Валландер сразу заметил, что она нервничает, но тем не менее он был совершенно уверен, что Соня никакого отношения к загадочным событиям в конторе не имеет. Откуда взялась эта уверенность, он не знал.

– У кого были ключи от этого шкафа? – спросил он.

– У фру Дюнер, – еле слышно сказала она.

– Погромче, пожалуйста.

– У фру Дюнер, – повторила Соня.

– И только у нее?

– У адвокатов были собственные ключи.

– Шкаф обычно был закрыт?

– Фру Дюнер отпирала его, когда приходила на работу. А уходя, запирала.

– Фру Дюнер передала нам ключ под расписку, – вмешался в разговор человек по фамилии Вреде. – Сегодня шкаф открывали мы.

Валландер кивнул. Он никак не мог сообразить, какой же вопрос он должен задать.

Так ничего и не сообразив, он повернулся к Вреде:

– И что вы об этом думаете?

– Мне кажется, тут не может быть сомнений – автора писем следует немедленно задержать.

– Я не об этом спрашиваю, – сказал Валландер. – Меня интересует ваше мнение.

– Работа адвоката всегда связана с риском.

– Наверное, каждый адвокат рано или поздно получает такие письма?

– Коллегия, вероятно, может предоставить вам статистику на этот счет.

Валландер смерил его долгим взглядом и задал свой следующий вопрос:

– А вам когда-либо приходили угрожающие письма?

– Случалось.

– По какой причине?

– А вот этого я, к сожалению, не могу вам сказать. Адвокаты дают клятву хранить тайну клиента.

Валландер кивнул и сунул письма назад в коричневый конверт:

– Это мы забираем.

– Не так все просто, – сказал Вреде.

Он у них, похоже, был за главного. Вреде встал и выпрямился, и у Валландера вдруг появилось ощущение, что он находится в зале суда.

– На текущий момент наши интересы не совпадают, – прервал его Валландер, злясь на себя за казенный язык. – Вы занимаетесь делами адвокатской конторы… вернее, ее наследством, если так можно сказать. А мы ищем убийц. Поэтому конверт я забираю.

– Мы не можем допустить, чтобы какой-либо документ был изъят без санкции прокурора, контролирующего следствие.

– Позвоните Перу Окесону, – сказал Валландер, – и передайте от меня привет.

Он взял конверт и вышел. Мартинссон со Сведбергом выскочили за ним.

– Будет скандал, – предупредил Мартинссон, когда они вышли из подъезда. Валландеру показалось, что эта мысль доставляет Мартинссону удовольствие.

Он сразу озяб. Порывы ветра становились все сильнее.

– Дальше что? – спросил он. – А где Анн Бритт?

– Ребенок заболел, – сказал Сведберг. – Ханссон пришел бы в восторг, если бы узнал. Он все время утверждает, что с женщинами-следователями одна морока.

– Ханссон все время что-нибудь утверждает, – заметил Мартинссон, – то одно, то другое. От следователя, который постоянно на курсах повышения квалификации, тоже толку мало.

– Письма написаны год назад, – сказал Валландер, – неким Ларсом Борманом. Он угрожает убить Густава и Стена. И к тому же фру Дюнер. Дважды. Пишет письмо, через два месяца – еще одно. Одно из писем послано в конверте какой-то фирмы. Свен Нюберг наверняка разберет, что там на штемпеле. И откуда его послали… А чего мы, собственно, ждем?

Они вернулись в управление. Мартинссон стал звонить Свену Нюбергу – тот все еще копался в саду фру Дюнер, а Валландер засел в кабинете, пытаясь расшифровать почтовые штемпели.

Сведберг пошел разыскивать Бормана в полицейских базах данных. Появился озябший Нюберг. Комбинезон его на коленях был перепачкан травой.

– И как? – спросил Валландер.

– Туго, – буркнул Нюберг. – А ты что ожидал? Мина, знаешь ли, имеет свойство разлетаться на миллион частей.

Валландер показал на коричневый конверт на столе и два письма.

– Надо очень тщательно посмотреть, что можно из этого выудить, – сказал он. – Но прежде всего мне надо знать, откуда они отправлены. И что зачеркнуто вон на том конверте. Все остальное может подождать.

Свен Нюберг надел очки, настроил настольную лампу и стал разглядывать письма.

– Штемпели мы прочитаем, на это есть микроскоп, – сказал он. – А с этим конвертом… надпись замазана тушью. Могу немного поскоблить. Если повезет, в Линчёпинг отправлять не понадобится. Сами разберемся.

– Это срочно.

Нюберг раздраженно снял очки.

– У тебя все всегда срочно, – проворчал он. – Мне нужен как минимум час. Быстрее не выйдет.

– Сколько нужно, столько и нужно, – примирительно сказал Валландер. – Я знаю, что ты время зря не теряешь.

Нюберг взял письма и вышел, столкнувшись в дверях с Мартинссоном и Сведбергом.

– В базах данных Бормана нет, – сообщил Сведберг. – Четыре Брумана и один по имени Боррман. Я сначала подумал, что это опечатка. Но Эверт Боррман попал на карандаш, когда получал деньги по поддельным чекам в конце шестидесятых годов. Если он еще жив, ему сейчас восемьдесят пять лет.

Валландер покачал головой.

– Подождем, что скажет Нюберг, – сказал он. – Угрозы в письмах, прямо скажем, нешуточные, хотя и довольно туманные. Когда Нюберг объявится, я вас позову.

Оставшись один, он уселся поудобнее, пододвинул к себе кожаную папку, полученную им в Фарнхольмском замке, и целый час пытался разобраться, что представляет собой финансовая империя Хардерберга. От работы его оторвал стук в дверь – это был Нюберг. На нем по-прежнему был грязный комбинезон.

– А вот и ответы на твои вопросы, – сказал Нюберг и плюхнулся на стул для посетителей. – Оба письма проштемпелеваны в Хельсингборге. А замазано название отеля – «Линден».

Валландер сделал запись в блокноте.

– Отель «Линден», – повторил Нюберг. – Ютаргатан, двенадцать. Там даже номер телефона есть.

– Где?

– Ты что, не понял? Письма отправлены из Хельсингборга. Отель «Линден» тоже в Хельсингборге.

– Хорошо, – неопределенно сказал Валландер.

– Я обычно делаю только то, о чем меня просят, – сказал Нюберг. – Но поскольку расшифровать твои писульки удалось очень быстро, я пошел немного дальше. Не думаю, чтобы ты обрадовался.

Валландер смотрел на него непонимающе.

– Я позвонил по указанному там телефону. Этого номера больше не существует. Эбба по моей просьбе навела справки – отель год назад закрылся.

Нюберг встал и пригладил волосы.

– Пойду пообедаю, – заявил он.

– Вот и правильно, – сказал Валландер. – И спасибо за помощь.

Нюберг ушел. Валландер несколько минут размышлял над услышанным. Потом позвонил Сведбергу и Мартинссону и попросил их зайти. Через несколько минут все трое, захватив в столовой кофе, собрались в его кабинете.

– Должна существовать какая-то центральная служба, – сказал Валландер. – Отель – это предприятие. Его нельзя закрыть так, чтобы это нигде не было отмечено.

– А что делают в таких случаях с регистрационными журналами? – спросил Сведберг. – Сжигают? Или их полагается хранить?

– Вот это мы и должны узнать. И немедленно. Прежде всего надо найти владельца отеля. Если мы все займемся этим делом, потратим не больше часа. Потом встретимся.

Он проводил их, позвонил Эббе и попросил ее поискать фамилию Борман в телефонных справочниках Сконе и Халланда. Не успел он положить трубку, как позвонил отец.

– Ты не забыл, что собирался приехать вечером?

– Приеду, – пообещал Валландер.

Он слишком устал, чтобы тащиться еще и в Лёдеруп, но отказать отцу он не мог.

– Приеду около семи.

– Посмотрим, – сказал отец.

– Что ты хочешь сказать? Что значит – «посмотрим»? – Валландер начал злиться.

– Посмотрим – приедешь ты или нет.

Валландер заставил себя не вступать в пререкания.

– Я приеду, – сказал он и повесил трубку.

Ему стало душно в комнате. Он вышел в коридор и направился в приемную.

– Абонента по имения Борман нигде нет, – сказала Эбба. – Продолжать искать?

– Пока не надо.

– Я хочу пригласить тебя домой пообедать. Пооткровенничать.

Валландер молча кивнул, вернулся в кабинет и открыл окно. По-прежнему дул сильный холодный ветер, и он быстро озяб. Он закрыл окно, сел за стол и отодвинул кожаную фарнхольмскую папку. Он думал о Байбе – как она там у себя в Риге…

За этими мыслями его застал Сведберг.

– Теперь я знаю абсолютно все о шведских гостиницах, – заявил он. – Мартинссон сейчас придет.

Они дождались Мартинссона. Закрыв за ним дверь, Сведберг присел к столу и вытащил блокнот.

– Отелем «Линден» владел и управлял некто Бертиль Форсдаль, – начал он, – это я узнал в местном управлении. Маленькая семейная гостиница, просуществовала недолго. К тому же Бертиль Форсдаль уже немолод, ему семьдесят. Телефон его у меня есть, он живет по-прежнему в Хельсингборге.

Под диктовку Сведберга Валландер набрал номер. Ответа долго не было. Наконец трубку взяла женщина.

– Я ищу Бертиля Форсдаля, – сказал Валландер.

– Его нет. Будет только к вечеру. А кто его спрашивает?

Валландер на секунду задумался:

– Меня зовут Курт Валландер, истадская полиция. Мне нужно кое о чем спросить вашего мужа… это касается его гостиницы… Не беспокойтесь, ничего не случилось, просто несколько вопросов.

– Мой муж – честный человек.

– Никаких сомнений, – успокоил ее Валландер. – Я же сказал: всего несколько вопросов. А когда он придет?

– Он на экскурсии для пенсионеров. По-моему, они поехали в Вен. Потом собирались пообедать в Ландскруне… в общем, часам к десяти точно приедет. А ложится он не раньше полуночи. Привычка, знаете – когда у тебя гостиница, рано спать не ляжешь.

– Передайте ему, что я к нему заеду. И, пожалуйста, не волнуйтесь – никаких причин для волнений нет.

– А я и не волнуюсь, – сказала женщина. – Мой муж – честный человек.

Валландер повесил трубку:

– Вечером съезжу к нему.

– А что, нельзя подождать до завтра? – удивленно спросил Мартинссон.

– Наверняка можно. Но мне все равно вечером нечего делать.

Через час они собрались на оперативку. Бьорк сообщил, что не приедет – его срочно вызвали к начальству. Появилась Анн Бритт Хёглунд – неожиданно приехал ее муж и остался с больным ребенком.

Сошлись на том, что надо разобраться с письмами с угрозами. Но у Валландера было навязчивое ощущение: что-то не так. Он не мог отделаться от мысли, что в этом двойном убийстве есть что-то странное, что-то, что он должен был нащупать, но пока не мог.

Он вспомнил, что Анн Бритт накануне высказывала похожие сомнения.

После оперативки они остановились в коридоре.

– Если ты поедешь в Хельсингборг вечером, возьми меня с собой, если можно, – сказала она.

– Необходимости нет.

– Все равно. Я хочу поехать.

Он кивнул. Они договорились встретиться у входа в управление в девять вечера.

Валландер выбрался к отцу в Лёдеруп только в начале восьмого. По дороге он купил бисквиты к кофе. Отец, как всегда, был в мастерской и стоял у мольберта. Вечно повторяющийся мотив: осенний пейзаж с глухарем на переднем плане. Или без глухаря.

«Мой отец – как раз тот, кого называют «базарный художник», – подумал Валландер. – Да и я иногда себя чувствую базарным полицейским».

Жена отца уехала повидать своих родителей. Валландер предполагал, что отец разозлится, когда он скажет, что заехал всего на час, но тот, к его удивлению, молча кивнул. Они немного поиграли в карты. Валландер старался не говорить о работе, да и отец ничего не спрашивал – куда ему нужно ехать и зачем. Все было на удивление мирно – а ведь в последнее время они все время ссорились. Валландер на обратном пути в Истад даже не мог припомнить, когда они так спокойно проводили вечер.

Анн Бритт уже ждала его. Они сели в машину и поехали на Мальмё. На улице по-прежнему было ветрено. Валландер обнаружил, что в машине дует: резиновое уплотнение лобового стекла ссохлось от старости. От Анн Бритт слегка пахло какими-то скромными духами. Наконец они выбрались на Е-65, и он прибавил скорость.

– А в Хельсингборге ты знаешь, куда ехать?

– Нет.

– Можем позвонить в их полицию и спросить.

– Лучше их пока не посвящать в это дело.

– Почему? – спросила она.

– Никто не любит, когда кто-то хозяйничает у него во дворе, – сказал Валландер. – Это всегда приводит к неприятностям. Без особой нужды не стоит их информировать.

Дальше они ехали молча. Валландер думал о предстоящем неприятном разговоре с Бьорком. Они проехали поворот на Стуруп, потом Валландер свернул на Лунд.

– Так расскажи, что привело тебя в полицию, – попросил он.

– Не сейчас, – ответила Анн Бритт. – В другой раз.

Машин на дороге почти не было. Ветер, похоже, все усиливался. Они проехали круговую развязку у Стаффансторпа. На горизонте уже видны были огни Лунда. Он посмотрел на часы – двадцать пять седьмого.

– Странно, – вдруг сказала она.

Он почувствовал по ее голосу, что она чем-то взволнована. Он посмотрел на ее лицо, слабо освещенное лампами с панели приборов, – она неотрывно смотрела в боковое зеркало. Он тоже поглядел в зеркало – сзади виднелись автомобильные фары.

– Что странно?

– Первый раз в жизни, – ответила она.

– Что?

– Меня преследуют. Или просто наблюдают.

Валландер сообразил, что она не шутит, и еще раз посмотрел в зеркало.

– Почему ты считаешь, что они нас преследуют?

– Нетрудно догадаться, – буркнула Анн Бритт. – Они едут за нами с самого начала.

Валландер поглядел на нее с сомнением.

– Я совершенно уверена, – сказала она. – Они едут за нами из самого Истада.

7

Страх подкрался, как хищник.

Потом Валландер вспоминал это ощущение – ему показалось, что у него на шее сомкнулась жесткая когтистая лапа. Он понимал, что сравнение дурацкое, но ничего лучшего подобрать не мог. Впрочем, кому он мог об этом рассказать? Дочери? Может быть, Байбе, он регулярно ей писал. И больше никому. В разговорах с Анн Бритт он никогда не возвращался к тому, что тогда произошло в машине, она не спрашивала, а он просто не знал, заметила она его испуг или нет. Но в тот момент ему стало так страшно, что он едва справился с управлением. Могли бы оказаться в кювете или даже погибнуть. Он помнил только, что очень хотел остаться в машине один. Все было бы намного проще. Больше всего он боялся, что что-нибудь случится с Анн Бритт, сидевшей рядом с ним. Внешне он старался сохранять спокойствие – ну и что, слежка, опытного полицейского не может вывести из равновесия такой пустяк. Подумаешь, между Стаффансторпом и Лундом обнаружили за собой хвост. Но страх не отпускал, пока они не въехали в город. Он свернул на большую заправку. Преследователи проехали мимо. Темно-синий «мерседес», номера они не разглядели. Не видно было и сколько человек в машине. Валландер остановился у колонки.

– Думаю, ты ошиблась.

Она покачала головой.

– Они ехали за нами, – сказала она уверенно. – От самого Истада. Не могу сказать, стояли ли они возле управления, когда мы встретились, но я заметила их почти сразу. На въезде на Е-65. Вначале я не обратила внимания – едет машина и едет. Но когда они дважды повернули за нами и ни разу даже не попытались обогнать, хоть ты и снижал иногда скорость… тогда я все поняла. Первый раз в жизни. Машина на хвосте.

Валландер вышел из машины и открутил крышку бензобака. Она стояла рядом и наблюдала за его действиями. Он залил полный бак.

– И кто бы это мог быть? – спросил он, вешая шланг на колонку.

Он пошел платить, оставив ее стоять у машины. Конечно, ей почудилось, подумал он. Страх постепенно начал проходить.

Они поехали дальше. Улицы были совершенно пусты, светофоры переключались лениво и неохотно. Оставив город позади, Валландер опять прибавил скорость, то и дело поглядывая в зеркало. «Мерседеса» не было. На южном въезде в Хельсингборг Валландер притормозил. Их тут же обогнал грязный грузовик, за ним – темно-красный «вольво». Он остановил машину у обочины, отстегнул ремень, вышел и присел на корточки у заднего колеса – притворился, что проверяет давление в шине. Он знал, что Анн Бритт проследит, что за машины прошли мимо. Он подождал минут пять. Прошло пять машин, в том числе автобус – по звуку мотора можно было догадаться, что с одним из цилиндров что-то не в порядке. Валландер сел в машину и посмотрел на Анн Бритт.

– Никакого «мерседеса»? – спросил он.

– Белый «ауди». Двое на переднем сиденье, возможно, еще один на заднем.

– Почему именно «ауди»?

– Потому что они даже не глянули в нашу сторону. И к тому же прибавили скорость.

Валландер протянул ей телефон.

– Позвони Мартинссону. Ты конечно же записала номера? И не только «ауди», другие тоже? Сообщи ему номера и скажи, что это срочно.

Он продиктовал ей домашний телефон Мартинссона и медленно поехал, глядя по сторонам в поисках телефонной будки – в местных телефонных справочниках всегда печатают карты города. Анн Бритт сначала, по-видимому, говорила с кем-то из детей Мартинссона, скорее всего с двенадцатилетней дочерью. Потом трубку взял Мартинссон. Она продиктовала ему номера машин, немного послушала и передала трубку Валландеру:

– Он хочет поговорить с тобой.

Валландер затормозил и взял трубку.

– Чем вы там занимаетесь? – спросил Мартинссон. – Что, эти машины не могут подождать до завтра?

– Если Анн Бритт говорит, что это срочно, значит, это срочно, – сухо произнес Валландер.

– А что это за машины?

– Долго объяснять. Завтра расскажу. Когда что-нибудь узнаешь, позвони, – сказал он, быстро нажал кнопку и пресек тем самым дальнейшие расспросы.

Анн Бритт, похоже, обиделась:

– Почему он мне не доверяет? Почему обязательно надо спросить тебя? – спросила она резко.

Валландер попытался понять – не хочет она скрывать обиду или не может.

– Не стоит дуться, – сказал он. – К переменам надо привыкнуть. Твое появление потрясло всех. У нас никогда не было женщин. Ты окружена стаей старых псов, которым очень трудно менять свои взгляды.

– Это и тебя касается?

– Разумеется.

Они уже подъехали к паромной переправе, а телефонная будка так и не попалась. Белый «ауди» исчез. Валландер поставил машину около вокзала. В зале ожидания на стене висела грязная карта Хельсингборга. Он нашел Ютаргатан – улица находилась на восточной окраине. Он запомнил дорогу и вернулся к машине.

– Кто может нас преследовать? – спросила она, когда они свернули налево и проехали белое здание городского театра.

– Не знаю… Вообще в этом деле очень много странного. Такое чувство, что мы тычемся куда-то не туда.

– А у меня такое чувство, что мы просто-напросто стоим на месте.

– Или движемся по кругу, – согласился Валландер, – и даже не замечаем, что наступаем себе на пятки.

«Ауди» больше не появлялся. Они въехали в район вилл. Вокруг стояла странная тишина, как будто они были где-то за городом. Валландер остановил машину у двенадцатого номера. Ветер был такой, что они с трудом захлопнули дверцы. Одноэтажное строение красного кирпича, непременный гараж. Под брезентом угадывались контуры старого деревянного катера.

Дверь открылась еще до того, как они нажали на звонок. На пороге стоял пожилой человек в тренировочном костюме, совершенно седой. Он смотрел на них с любопытством.

Валландер достал полицейское удостоверение:

– Моя фамилия Валландер, я следователь. А это моя сотрудница, Анн Бритт Хёглунд. Мы из Истада.

Хозяин взял удостоверение и стал, близоруко щурясь, его разглядывать. Тем временем из дома вышла жена и приветливо поздоровалась. Валландеру показалось, что он стоит на пороге дома, где живут счастливые люди. Хозяева пригласили их в гостиную. На столе стоял дымящийся кофейник и горкой лежали булочки. Валландер уже собирался сесть в кресло, как вдруг его внимание привлекла картина на стене. Он не поверил своим глазам – это был пейзаж его отца. Один из вариантов осеннего пейзажа, без глухаря. Анн Бритт с удивлением уставилась на него. Он покачал головой и уселся поудобнее. Второй раз в жизни он обнаружил отцовскую картину на стене в чужом доме. Первый раз – четыре года назад, в квартире в Кристианстаде. Но там на переднем плане был глухарь.

– Извините, что мы так поздно, – сказал он, – но у нас есть вопросы, которые не терпят отлагательства.

– Но кофе-то вы успеете выпить? – поинтересовалась хозяйка.

Валландер не сомневался, что Анн Бритт увязалась за ним, чтобы послушать, как он ведет опрос свидетелей, и ему было очень неловко. «Прошло столько времени, – подумал он – Чему я могу ее научить, когда мне самому надо учиться заново, вспоминать все то, от чего я уже хотел отказаться всего несколько дней назад».

Он вспомнил бесконечные пляжи Скагена, и на какое-то мгновение ему захотелось туда вернуться.

– Год назад у вас была гостиница под названием «Линден», – начал он.

– Сорок лет, – гордо сказал Бертиль Форсдаль. – Она была у меня сорок лет.

– Сорок лет – это серьезно, – сказал Валландер.

– Я купил ее в тысяча девятьсот пятьдесят втором году. Тогда она называлась «Пеликан», была изрядно загажена и пользовалась скверной репутацией. Хозяина звали Маркуссон. Он беспробудно пил, и ему на все было наплевать. Последние годы в гостинице жили в основном его собутыльники. Продал он гостиницу, надо признаться, за бесценок и через год умер от перепоя в Хельсиноре. Мы поменяли название… там росла липа, и мы решили – пусть будет «Линден». Рядом стоял старый театр, сейчас его снесли. У нас часто останавливались актеры. Даже Инга Тидблад один раз ночевала. Утром потребовала чаю.

– Вы, наверное, сохранили журнал с ее автографом.

– Я сохранил все журналы, – сказал Бертиль Форсдаль. – Все журналы за сорок лет, год за годом. Лежат в подвале.

– Иногда мы спускаемся туда вечерком, – вдруг вмешалась в разговор жена. – Листаем журналы и вспоминаем. За каждым именем стоят люди.

Валландер обменялся взглядом с Анн Бритт. Ответ на самый важный вопрос они уже получили.

За окном залаяла собака.

– Это у соседа, – сказал Бертиль извиняющимся голосом. – Всю улицу охраняет.

Валландер отхлебнул кофе. На чашке было написано «Отель ”Линден”».

– Я должен вам объяснить, что нас сюда привело. Вот у вас на чашках логотип отеля. Такой же логотип был на конвертах и бумаге. В июне и августе прошлого года в вашем отеле были написаны два письма. Оба отправлены из Хельсингборга, одно – в вашем фирменном конверте. Это, наверное, было незадолго до того, как вы закрыли гостиницу.

– Мы закрылись пятнадцатого сентября, – сказал Бертиль Форсдаль. – Последние гости жили бесплатно.

– А почему вы закрылись? – спросила Анн Бритт.

Валландер заметил, что Форсдалю не понравилось, что она вмешалась в разговор. Хорошо бы Анн Бритт не заметила его раздражения. Ответила хозяйка, словно на вопрос, заданный женщиной, должна отвечать женщина.

– А что было делать? – сказала она. – Дом подлежал сносу, а мы едва сводили концы с концами. Сил-то у нас хватало, могли бы и продолжать.

– Мы до последнего старались держать марку, – перебил ее Бертиль. – Но под конец стало невозможно… Цветной телевизор в каждом номере… Все это стоило кучу денег.

– Это был очень печальный день – пятнадцатое сентября, – продолжила хозяйка. – У нас все ключи сохранились. В гостинице было семнадцать номеров… Сейчас там, где стоял дом, сделали парковку. И липы уже нет. Сгнила. А может быть, и погибла от горя… деревья, наверное, тоже могут умереть от горя.

Снова залаяла собака. Валландер думал о липе, которой больше нет.

– Ларс Борман, – сказал он наконец. – Это имя вам о чем-нибудь говорит?

Ответ был совершенно неожиданным.

– Бедняга, – сказал Бертиль Форсдаль.

– Это была жуткая история, – добавила жена. – А почему полиция им заинтересовалась именно сейчас?

– Значит, вы знаете этого человека, – сказал Валландер, краем глаза заметив, что Анн Бритт быстро достала блокнот.

– Очень славный парень, – сказал Бертиль. – Тихий, спокойный, очень дружелюбный и предупредительный. Таких теперь уже нет.

– Нам бы очень хотелось его разыскать.

Супруги посмотрели друг на друга. Валландеру показалось, что им не по себе.

– Ларса Бормана нет в живых, – сказал Форсдаль. – Я думал, вы знаете.

Валландер задумался.

– Я ровным счетом ничего не знаю о Ларсе Бормане, – сказал он наконец, – кроме того, что в прошлом году он написал два письма, и одно из них запечатал в ваш фирменный конверт. Мы собирались его найти, но теперь ясно, что это невозможно. Тем не менее я хочу узнать, что случилось. И кто он был такой.

– Наш постоянный гость, – ответил Бертиль Форсдаль. – Многолетний. Он останавливался у нас примерно каждый четвертый месяц и жил два-три дня.

– А какая у него была профессия? Откуда он?

– Он работал в ландстинге.[3] Что-то там с экономикой.

– Ревизор, – уточнил Бертиль. – Исполнительный и честный чиновник в ландстинге в Мальмё.

– Он жил в Клагсхамне, – сказала хозяйка. – Жена, дети… жуткая трагедия.

– А что случилось?

– Он покончил жизнь самоубийством, – сказал Бертиль Форсдаль. Ему явно не хотелось об этом вспоминать. – Если и был человек, от которого никак нельзя было ждать такого, так это Ларс Борман. Но, наверное, у него были какие-то тайны, о которых мы даже понятия не имели.

– Как это произошло?

– Он как раз был в Хельсингборге. Жил у нас, буквально за несколько недель до закрытия. Днем работал, а вечером сидел в номере. Он много читал… В последнее утро он заплатил по счету и попрощался. Обещал звонить, хоть и знал, что гостиница закрывается. И уехал. Мы только через несколько недель узнали, что случилось. Он повесился в роще под Клагсхамном, в нескольких километрах от своего дома. В воскресенье было дело… он с утра пораньше, никому ничего не сказав, уехал куда-то на велосипеде. И ни записки не оставил, ни объяснения… Что может быть хуже для жены и детей? Все были в шоке.

Валландер задумчиво кивнул. Он вырос в Клагсхамне. Интересно, в какой из рощ окончил свое земное существование Ларс Борман? Может быть, в одном из тех перелесков, где он играл ребенком?

– А сколько ему было лет? – спросил он.

– Пятьдесят исполнилось, – ответила жена, – в общем, чуть больше пятидесяти.

– Значит, он жил в Клагсхамне и работал ревизором в ландстинге, – сказал Валландер, – почему же он тогда останавливался в гостинице? От Мальмё до Хельсингборга полчаса езды.

– Он не любил ездить на машине, – сказал Бертиль Форсдаль. – К тому же ему здесь нравилось. Он мог запереться в комнате и спокойно читать свои книжки, чтобы никто его не тревожил.

– У вас, конечно, есть в журнале его адрес.

– Ходили слухи, что вдова продала дом и уехала, – сказала хозяйка. – Она не смогла там жить после того, что случилось. А дети уже взрослые.

– А куда она уехала?

– В Испанию. По-моему, место называется Марбелла.

Валландер покосился на Анн Бритт – она писала, не отрываясь.

– А можно спросить, – сказал Бертиль Форсдаль, – почему полиция заинтересовалась усопшим Ларсом Борманом?

– Чистая формальность, – успокоил его Валландер, – больше я, к сожалению, ничего не могу сказать. Разумеется, ни в каком преступлении его не подозревают.

– Он был очень порядочным человеком, – уверенно сказал Бертиль. – Он считал, что человек должен жить скромно и делать то, что считает правильным. Мы довольно много разговаривали с ним. Его всегда возмущало, что непорядочность становится чуть ли не нормой жизни.

– И так и не последовало никакого разъяснения, почему он совершил самоубийство?

Супруги дружно покачали головой.

– Ну вот и все, – сказал Валландер, – осталось только посмотреть журнал за прошлый год.

– Он в подвале, – Бертиль Форсдаль поднялся со стула.

– Мартинссон, наверное, уже звонил, – сказала Анн Бритт. – Пойду принесу телефон.

Валландер дал Анн Бритт ключи от машины. Хозяйка пошла проводить ее к выходу. Валландер прислушался. Наконец хлопнула дверца машины. Собака молчала. Он дождался Анн Бритт, и они все спустились в подвал. Кладовка оказалась неожиданно большой. У стен стояли полки с длинными рядами гостиничных журналов. К стене была прибита вывеска «Отель ”Линден”» и доска с семнадцатью ключами. «Музей», – подумал Валландер. Он был тронут. Память о долгой трудовой жизни. Крошечная гостиница, ставшая под конец для своего хозяина непосильным грузом.

Бертиль Форсдаль достал последний журнал, положил на стол и начал листать. Дойдя до августа 1992 года, он ткнул пальцем в одну из граф. Валландер и Анн Бритт Хёглунд наклонились над журналом. Почерк он узнал сразу. Более того, ему показалось, что запись в журнале была сделана той же самой ручкой. Дата рождения – 12 октября 1939 года. Ревизор ландстинга. Анн Бритт записала адрес в Клагсхамне: Мейрамсвеген, 23. Валландер попытался вспомнить эту улицу, но так и не вспомнил. Наверное, в одном из новых районов вилл – их много появилось с тех пор, как он оттуда уехал. Он начал листать журнал назад. В июне Ларс Борман тоже жил в гостинице, причем как раз в те дни, когда было написано первое письмо.

– Ты что-нибудь понимаешь? – тихо спросила Анн Бритт.

– Почти ничего, – так же тихо ответил он.

В ту же секунду зажужжал мобильник. Анн Бритт села на табурет и начала что-то записывать в блокноте. Валландер захлопнул журнал и протянул его Бертилю Форсдалю. Тот аккуратно поставил журнал на место. Поднимаясь по лестнице, Валландер спросил Анн Бритт, что ей удалось узнать.

– Это был «ауди», – коротко ответила она. – Потом поговорим.

Валландер посмотрел на часы – четверть двенадцатого.

– Еще раз прошу прощения за поздний визит, – сказал Валландер, – но дело было неотложным.

– Надеюсь, что чем-то вам помог, – сказал Бертиль Форсдаль, – хоть мне и трудно говорить о бедном Ларсе.

– Я понимаю. Если вспомните что-то еще, позвоните, пожалуйста, в истадскую полицию.

– А что я могу вспомнить? – удивился Бертиль.

– Не знаю, – сказал Валландер и пожал ему руку.

Они сели в машину. Валландер включил освещение, и Анн Бритт достала свой блокнот.

– Я была права, – сказала она и посмотрела на Валландера. – Это был белый «ауди». Номер не совпадает, то есть украден. Принадлежит совсем другой машине, еще не проданному «ниссану» с дилерской фирмы в Мальмё.

– А остальные машины?

– Там все в порядке.

Валландер повернул ключ зажигания. Было уже половина двенадцатого, по-прежнему дул сильный ветер. Они выехали из города. Машин на трассе почти не было. За ними тоже никто не ехал.

– Устала? – спросил он.

– Нет.

Он свернул на круглосуточную заправку и остановился.

– Раз ты не устала, давай проведем короткое ночное совещание, только ты и я. Попытаемся осмыслить все, что услышали. И давай посмотрим, кто сюда подъедет. Впрочем, единственная машина, которую мы можем смело исключить – это белый «ауди».

– Почему? – удивилась она.

– Если они и подъедут, то на другой машине. Кем бы они ни были, дело свое они знают. Два раза в одной машине они не появятся.

Они зашли в кафе. Валландер заказал гамбургер, Анн Бритт есть не захотела. Они выбрали столик, откуда видно парковку. В кафе было пусто, если не считать нескольких датских дальнобойщиков, пивших кофе у столика напротив.

– Скажи, что ты об этом думаешь, – сказал Валландер. – О ревизоре ландстинга, который пишет письма и угрожает двум адвокатам смертью, а потом едет на велосипеде в лес и вешается.

– Тут довольно трудно что-нибудь придумать.

– Все равно скажи.

Они замолчали, углубившись каждый в свои мысли. У заправки остановился прокатный грузовик. Официантка за стойкой крикнула, что заказ готов. Валландер отошел и тут же вернулся с тарелкой.

– В письмах Ларс Борман обвиняет адвокатов в несправедливости, – осторожно начала она. – Но нет ни слова, в чем именно эта несправедливость заключается. Ларс Борман никогда не обращался к их услугам… Мы ничего не знаем об их отношениях.

Валландер положил вилку и вытер губы салфеткой.

– Ты, конечно, слышала о Рюдберге, – сказал он. – Старый следователь, он умер несколько лет назад. Как-то он сказал: «Полицейские любят по делу и без дела повторять, что они ничего не знают. На самом деле мы знаем гораздо больше, чем нам кажется».

– Это звучит как один из тех афоризмов, которыми нас пичкали в Школе полиции. Мы их старательно записывали, а потом быстро забывали.

Валландер почувствовал раздражение. Он не выносил, когда кто-нибудь ставил под сомнение авторитет Рюдберга.

– Меня мало интересует, что вы записывали или не записывали в вашей школе. А вот к тому, что говорю я или говорил Рюдберг, тебе следует прислушаться.

– Ты что, разозлился? – удивилась она.

– Я никогда не злюсь. Но твои выводы касательно Ларса Бормана никуда не годятся.

– А ты можешь лучше? – резко спросила она.

«Она вспыльчива, – подумал он. – Наверное, это и в самом деле не так просто – быть единственной женщиной-следователем в истадской полиции».

– Я неточно выразился. Не то чтобы никуда не годятся, но кое-что ты упустила.

– Говори, – сказала она. – Что-что, а слушать я умею, ты это знаешь.

Валландер отодвинул тарелку и сходил за кофе. Датчане ушли, и они остались одни. Из кухни доносились звуки радио.

– Выводы, впрочем, делать рано, – начал он. – Но определенные допущения уже возможны. Можно попробовать сложить паззл и посмотреть, что получится – полный бред или намек на что-то разумное.

– Продолжай.

– Что мы знаем о Ларсе Бормане? Он был ревизором, к тому же очень порядочным человеком. И Форсдаль, и его жена несколько раз это подчеркивали. Они, собственно, только об этом и говорили, если не считать того, что он был тихоней и любил читать. Из опыта я знаю, что это большая редкость – чтобы, говоря о человеке, все время упирали на его порядочность. Чаще всего это означает, что он и в самом деле был стопроцентно порядочен.

– Порядочный ревизор, – вставила она.

– И вдруг этот благородный человек пишет два письма в адвокатскую контору в Истаде, подписывает своим именем, а название отеля на конверте замазывает. Что из этого следует?

– Что он не желал писать анонимно, но гостиницу в это дело втягивать не хотел.

– Он не просто не хотел писать анонимно. Думаю, мы можем допустить, что адвокаты знали, кто такой Ларс Борман.

– Порядочный человек, возмущенный несправедливостью. Все же остается вопрос: что это за несправедливость?

– А здесь мы можем сделать еще одно предположение, – сказал Валландер, – предпоследнее. Не хватает промежуточного звена. Ларс Борман не был клиентом Торстенссонов. Но, может быть, им был кто-то другой? Кто-то, кто соприкасался и с Ларсом Борманом, и с адвокатской конторой?

Анн Бритт задумалась и кивнула головой:

– Чем вообще занимаются ревизоры? – сказала она. – Проверяют, чтобы деньги расходовались правильно. Сверяют квитанции, счета и своей подписью заверяют, что все в порядке. Ты именно это имеешь в виду?

– Густав Торстенссон был экономическим советником. Как ты правильно сказала, ревизор следит, чтобы соблюдались законы и предписания. Но адвокаты занимаются примерно тем же самым! Или, во всяком случае, должны заниматься…

– Ты сказал, что это твое предпоследнее допущение. Значит, есть еще и последнее?

– Ларс Борман написал два письма с угрозами. Во всяком случае, мы знаем про два, может быть, их было и больше. Что делают адвокаты? Кладут письма в конверт и суют в ящик.

– Адвокаты убиты. И на фру Дюнер было покушение.

– И Ларс Борман совершил самоубийство. С этого и надо начать. С его самоубийства. Надо позвонить коллегам в Мальмё. Где-то должен быть документ, где написано, что это было именно самоубийство. Что преступление исключено. Должен быть протокол вскрытия.

– В Испании живет его вдова, – напомнила она.

– А дети, наверное, в Швеции. С ними тоже надо поговорить.

Они поднялись.

– С тобой приятно разговаривать, – сказал Валландер. – Жаль, что так редко удается. Надо бы почаще.

– Несмотря на то, что я ничего не понимаю и делаю никуда не годные выводы.

Валландер пожал плечами:

– Мало ли что сорвется с языка.

Они сели в машину. Был уже час ночи. Валландер с грустью подумал, что ему надо возвращаться в пустую квартиру. Наверное, что-то в его жизни кончилось гораздо раньше, еще до того, как он в предутреннем тумане стоял на коленях на глинистом поле под Истадом. Вспомнил про картину отца на стене у Форсдаля. Живопись отца представлялась ему чем-то чуть ли не постыдным, образцом дурного вкуса. А может быть, это не так? Может быть, его искусство давало людям чувство равновесия, которое они искали всю жизнь и вдруг обретали в его пейзажах? Он вспомнил, как по аналогии с отцом, «базарным художником», назвал себя базарным полицейским. Может быть, его самоуничижение – просто глупость?

– О чем ты думаешь? – спросила Анн Бритт.

– Ни о чем. Наверное, просто устал.

Они поехали через Мальмё. Хотя так было немного дальше, ему не хотелось съезжать с магистрали. Движения почти не было, их никто не преследовал.

– Не могу в это поверить, – вдруг сказала она. – Какой-то голливудский триллер. Неизвестные преступники преследуют тебя на машине.

– Еще несколько лет назад это и в самом деле было невозможно, – сказал Валландер. – Потом все изменилось. Кто-то сказал, что Швеция меняется – медленно, но верно. Раньше все было по-другому. Все было как на ладони, надо было только уметь смотреть. И хотеть смотреть.

– Расскажи, – попросила она, – расскажи, как было раньше. И что изменилось.

– Не знаю, сумею ли объяснить, – сказал он, помолчав. – Впрочем, это мое личное мнение. Но даже в таком маленьком и незначительном городе, как Истад, перемены заметны. Преступлений стало больше, а самое главное, изменился их характер – преступления стали опаснее и хитроумнее. Преступниками становятся люди, до этого чтившие закон, образцовые граждане… Но вот почему это все происходит – на это я ответить не могу.

– К тому же у шведской полиции едва ли не худшие в мире показатели. Мы раскрываем меньше преступлений, чем остальные.

– Об этом поговори с Бьорком. Он из-за этого ночами не спит. Мне иногда кажется, что он мечтает, чтобы мы в отдельно взятом Истаде спасли репутацию всей шведской полиции.

– И все равно, причина должна быть. Не может быть, чтобы все дело было в нехватке кадров и отсутствии ресурсов… Ресурсы! Все об этих ресурсах только и говорят, но, по-моему, никто толком не знает, что имеется в виду.

– Словно встречаются два мира, – сказал Валландер. – Кстати, многие воспринимают это так же, как и я – нас учили в другое время, все было иначе, преступления были прозрачными, мораль нерушима, авторитет полиции обсуждению не подлежал. Сегодня, чтобы быть хорошим полицейским, нужны совершенно другие знания и другой опыт… а у нас их нет. А у тех, кто пришел после нас, как ты, например, нет возможности по-настоящему повлиять на работу. Иногда мне кажется, что преступникам никто не мешает увеличивать и увеличивать отрыв. А общество в ответ на это манипулирует со статистикой. Вместо того чтобы требовать от полиции раскрытия всех преступлений, их просто списывают. То, что считалось несомненным преступлением еще десять лет назад, сегодня преступлением не считается. То, за что еще вчера полагалась тюрьма, сегодня может остаться безнаказанным, дело закрывают, не успев начать. Хорошо, если пишется какой-нибудь рапорт, но и он обречен на уничтожение в этих чертовых бумажных жерновах…

– Это не может кончиться хорошо, – задумчиво сказала Анн Бритт.

Валландер бросил на нее быстрый взгляд:

– А кто сказал, что это должно хорошо кончиться?

Они проехали Ландскруну и приближались к Мальмё. Их обогнала на большой скорости машина «скорой помощи» с голубым маячком и включенной сиреной. Валландер почувствовал усталость. Он даже сам не мог бы объяснить почему, но ему вдруг стало очень жалко женщину, сидевшую рядом с ним. Ей предстоит много раз пересматривать свои взгляды на работу полиции. И если она не сверхчеловек, тяжелых разочарований ей не избежать.

В этом он был уверен.

Еще Валландер думал, что все, что он о ней слышал, по-видимому, соответствует истине. Она напоминала ему Мартинссона в первый год после окончания Школы полиции. Он приехал работать в Истад, и поначалу все к нему настороженно присматривались. Сегодня он – один из лучших следователей.

– Завтра еще раз подробно все обсудим, – сказал он, пытаясь ее подбодрить. – Где-то же должна быть щель в стене.

– Хорошо бы ты был прав, – сказала она. – А то доживем до времени, когда и убийство не будет считаться преступлением.

– Тогда полиция устроит революцию, – улыбнулся Валландер.

– Шеф полиции на это не пойдет.

– А мы выберем момент, когда он будет обжираться на каком-нибудь представительском банкете за границей.

– Ну, тогда в подходящих моментах недостатка не будет, – согласилась она.

Разговор окончился сам по себе. Валландер свернул на кольцевое шоссе, сосредоточился на управлении и больше ни о чем не думал.

Когда они выехали на Е-65, у Валландера почему-то возникло странное чувство – что-то не так. Анн Бритт склонила голову на плечо и, казалось, дремала. Сзади никого не было.

Он напрягся. «Неверный ход мыслей, – подумал он. – Я радуюсь, что нас никто не преследует, вместо того, чтобы попытаться понять: а почему нас никто не преследует? Если Анн Бритт права, а у меня нет никаких оснований в этом сомневаться, кто-то и в самом деле ехал за нами чуть ли не от здания полиции в Истаде. Что случилось? Почему они прекратили слежку?»

И тут Валландер вспомнил про мину в саду фру Дюнер.

Он резко затормозил, включил аварийную сигнализацию и свернул на обочину. Анн Бритт проснулась от резкой остановки и сонно уставилась на него.

– Выйди из машины, – сказал он.

– Зачем?

– Делай как я сказал! – заорал он.

Она сбросила ремень безопасности и выскочила из машины раньше него.

– Отойди в сторону.

– Что случилось? – спросила она, поглядела на работающий на холостом ходу мигающий автомобиль и поежилась от холодного, порывистого ветра.

– Не знаю, – буркнул он. – Может быть, и ничего. Мне не понравилось, что никто за нами не едет.

Ему даже не понадобилось ничего объяснять – она сразу поняла, что он имеет в виду. Из нее выйдет прекрасный полицейский, подумал он. Она умна, мгновенно схватывает, умеет приспосабливаться к неожиданным ситуациям. Но самое главное – впервые за много лет он чувствовал, что ему есть с кем поделиться своим внезапным страхом. Именно сейчас, на обочине дороги вблизи поворота на Сведалу, он понял, что бесконечное хождение по берегу Скагена наконец-то закончилось.

Впрочем, Валландер сохранил присутствие духа в достаточной степени, чтобы не забыть в машине телефон. Он набрал номер Мартинссона.

– Он решит, что я сошел с ума, – сказал он Анн Бритт.

– А что может случиться?

– Не знаю. Но тот, кто закапывает мины в саду, вполне может добраться и до машины.

– Если это те же люди.

– Конечно. Если это те же люди.

Мартинссон взял трубку.

– Это Курт. Я стою на Е-65 у поворота на Сведалу. Пожалуйста, позвони Нюбергу и попроси его приехать.

– А что такое?

– Хочу, чтобы он осмотрел мою машину.

– Если что-то с двигателем, лучше вызвать эвакуатор, а не Нюберга, – удивился Мартинссон.

– Мне сейчас некогда объяснять, – начиная злиться, произнес Валландер. – Сделай то, о чем я прошу. Скажи Нюбергу, чтобы он взял что-нибудь из своих причиндалов. Мне нужно определить, не спрятана ли в машине бомба.

– Бомба?!

– Ты слышал, что я сказал.

Валландер нажал кнопку отбоя и покачал головой.

– На его месте я бы прореагировал так же, – сказал он, успокаиваясь. – Звучит абсолютно дико – мы стоим посреди ночи на обочине и подозреваем, что машина заминирована.

– А это так?

– Не знаю. Надеюсь, что нет. Но не уверен.

Прошло не меньше часа, пока приехал Нюберг. Валландер и Анн Бритт совершенно промерзли. Валландер уже приготовился выслушать сварливые тирады Нюберга – легко можно было представить себе, что наговорил ему Мартинссон. Но Нюберг был на удивление спокоен и собран.

Валландер, не обращая внимания на протесты Анн Бритт, затолкал ее в машину Нюберга – греться.

– На переднем сиденье лежит термос, – сказал Нюберг. – Кофе, наверное, еще не остыл.

Он повернулся к Валландеру. Из-под плаща торчала пижама.

– Что с машиной?

– Я надеялся, что ты сможешь ответить на этот вопрос. Может быть, и ничего.

– Что я должен искать?

– Не знаю. Единственное, что я знаю: минут тридцать машина была без присмотра. Запертая.

– А у тебя сигнализация есть?

– Ничего у меня нет. Машина дряхлая, вряд ли у кого возникнет желание ее украсть.

– Продолжай.

– Значит, тридцать минут. Когда я завел мотор, ничего не произошло, все было нормально. Отсюда до Хельсингборга километров сто. По дороге мы останавливались и пили кофе. Не заправлялись – я еще по дороге туда залил полный бак.

– Вообще-то мне лучше не лезть, если ты подозреваешь, что машина в любую минуту может взлететь в воздух.

– Я думал, бомбы взрываются, когда поворачиваешь ключ в замке зажигания.

– Теперь можно управлять взрывом как угодно, – махнул рукой Нюберг. – Это может быть все что угодно: часовой механизм, химическая реакция, дистанционное управление.

– Может быть, и в самом деле лучше не трогать.

– Может быть. Но я все же посмотрю. Ты мне ничего не приказывал, я делаю это добровольно.

Нюберг достал из багажника мощную лампу. Анн Бритт вылезла из машины и протянула Валландеру чашку кофе. Нюберг лег на землю и осветил днище. Потом встал и дважды медленно обошел мигающую машину.

– Мне кажется, я сплю, – пробормотала Анн Бритт.

Нюберг остановился возле открытой водительской двери. Держа в руке лампу, он заглянул внутрь. Мимо прошел перегруженный автобус с польскими туристами – наверное, ехали на паромную пристань. Нюберг сунул лампу в карман и подошел к ним.

– Я не ошибся? – спросил он. – Ты ведь сказал, что залил полный бак по дороге в Хельсингборг?

– В Лунде, – подтвердил Валландер. – Под завязку.

– А потом поехал в Хельсингборг? А оттуда – сюда?

Валландер посчитал в уме.

– Не больше ста пятидесяти километров, – сказал он и заметил, что Нюберг нахмурился. – А что такое?

– А у тебя счетчик исправен?

– Не жаловался.

– Сколько литров вмещает бак?

– Шестьдесят.

– Тогда объясни мне, почему счетчик показывает всего четверть бака.

Валландер сначала не понял, что имеет в виду Нюберг, но когда понял, то похолодел.

– Кто-то вылил бензин, – сказал он. – Машина жрет меньше десяти литров на сотню.

– Давайте-ка отойдем метров на десять, – предложил Нюберг. – Я и свою машину отгоню подальше.

Машина Валландера по-прежнему мирно подмигивала. Ему показалось, что ветер усилился. Мимо проехала еще одна машина с польскими номерами. Нюберг, отогнав машину, подошел к ним.

– Если кто-то выкачивает бензин, он делает это, чтобы освободить место для чего-то другого. В бак вполне могли заложить взрывное устройство с химическим детонатором. Бензин медленно разъедает изоляцию – и происходит взрыв. У тебя большой расход на холостом ходу?

– Нет.

– Тогда оставим здесь машину до утра, – сказал Нюберг. – Вообще-то следовало бы перекрыть шоссе.

– На это Бьорк ни за что не пойдет, – сказал Валландер. – К тому же мы не знаем точно, есть там что-нибудь или нет.

– Во всяком случае, надо поставить патрули. Это ведь округ Мальмё?

– К сожалению. Но я позвоню.

– Моя сумочка осталась в машине, – вдруг сказала Анн Бритт. – Можно, я ее захвачу?

– Нет, – сказал Нюберг. – Пусть лежит там. И мотор пусть работает.

Анн Бритт снова уселась в машину Нюберга. Валландер позвонил в полицию в Мальмё. Нюберг отошел помочиться. Ожидая соединения, Валландер поднял голову к ясному звездному небу.

Наконец в Мальмё сняли трубку. Краем глаза Валландер видел, как Нюберг застегивает ширинку.

И в ту же секунду ночь взорвалась ослепительным белым светом.

Взрывной волной из рук Валландера вырвало телефон.

Было четыре минуты четвертого.

8

И наступило мучительное молчание.

Потом Валландеру этот взрыв представлялся как внезапный вакуум, черная дыра, вдруг возникшая здесь, на Е-65, темной ноябрьской ночью. Тишина после взрыва была настолько глубокой, что казалось, даже сильный порывистый ветер вдруг стих. Все произошло в какую-то долю секунды, но у памяти есть свойство растягивать время, поэтому мгновенный взрыв состоял как бы из целой цепи событий, ряда зафиксированных сознанием моментальных снимков.

Более всего удивил его телефон, лежавший в нескольких метрах от него на мокром асфальте. Именно это казалось ему непостижимым, вовсе не то, что его машина была охвачена пламенем и, казалось, вот-вот расплавится.

Нюберг прореагировал первым. Он схватил Валландера и бросил его на землю, может быть, он опасался еще одного взрыва. Анн Бритт Хёглунд выскочила из машины Нюберга и метнулась на другую сторону дороги. Кажется, она что-то кричала, но вполне может быть, что кричал он сам, или Нюберг, или никто вообще не кричал, ему только показалось.

Хотя если кому-то и надо было кричать, так это ему. Ему надо было кричать, вопить, рычать и проклинать идиотское решение вернуться на службу. Проклинать Стена Торстенссона, втянувшего его в это дело. Ему не надо было возвращаться. Надо было подписать бумагу, заботливо подготовленную Бьорком, провести пресс-конференцию, дать несколько интервью, которые поместили бы на развороте в «Шведской полиции», – и покончить со всем этим.

Но после всей этой суматохи наступил момент абсолютной, ничем не нарушаемой тишины, и Валландер, глядя на мобильник на асфальте и свой пылающий старенький «пежо», мыслил совершенно ясно и логично, как бы готовыми формулами. Он понял, что из двойного убийства адвокатов, покушения на фру Дюнер и на него самого вырисовывается некая схема, пусть пока еще и не ясная, но вполне достоверная.

Один из выводов был совершенно неизбежен, и вывод этот его страшил: кто-то думал, что он знает больше, чем он знал на самом деле. Ясно, что взрыв должен был уничтожить именно его, а не Анн Бритт Хёглунд, случайно оказавшуюся в машине. Это характеризовало тех, кто задумал и осуществил все это: им было совершенно наплевать на человеческую жизнь.

Он со страхом осознал, что эти люди, прячущиеся в белых машинах с фальшивыми номерами, ошибаются. Он мог бы сделать совершенно искреннее официальное заявление и сообщить, что это ошибка, что он ровным счетом ничего не знает о том, кто стоит за убийством двух адвокатов, миной в саду фру Дюнер, а также самоубийством ревизора Ларса Бормана, если только это было самоубийство.

Он и в самом деле ничего не знал. Но пока догорала машина, а Нюберг и Анн Бритт, вызвав пожарных, воевали с любопытными водителями, он неподвижно стоял посреди дороги и старался додумать пришедшую в голову мысль до конца. Исходной точкой их подозрений мог быть только приезд Стена Торстенссона в Скаген. То есть открытка, посланная им из Финляндии, их не обманула. Они выследили его на Юланде, они прятались где-то там в дюнах. В тумане. Они были где-то рядом с Музеем искусств, где Валландер со Свеном пили кофе – но не настолько близко, чтобы слышать их разговор. Потому что если бы они его слышали, они бы знали, что он ничего не знает. А ничего не знал он потому, что и Стен Торстенссон, в свою очередь, тоже ничего точно не знал – только догадывался. Но они решили не рисковать. Именно поэтому пылал на обочине его старый «пежо», именно поэтому лаяла соседская собака, пока они пили кофе у Бертиля Форсдаля.

«Какая мучительная тишина», – подумал он. И все же, несмотря на весь сюрреализм происходящего, он понимал, что в следствии наступил перелом. У них появилась точка опоры, исходный пункт. Может быть, философский камень они и не нашли, но что-то другое найдут обязательно.

От хронологии никуда не денешься. Все началось на осеннем поле, где месяц назад погиб Густав Торстенссон. Отправной точкой всех последующих событий, включая убийство, даже не убийство, а уничтожение Стена Торстенссона, стал тот вечер, когда Густав ехал домой из Фарнхольмского замка. Теперь мы это знаем точно, у нас есть курс, по которому мы можем следовать.

Он сделал несколько шагов и поднял телефон. На дисплее по-прежнему светился номер полиции в Мальмё. Он выключил его, удивляясь, что телефон не пострадал при падении на асфальт.

Подъехали пожарные. Он смотрел, как они гасят огонь; теперь пламени не было, вся машина была словно окутана облаком белой пены. Вдруг рядом оказался потный и испуганный Нюберг.

– Им почти удалось, – сказал он.

– Да, – ответил Валландер. – Но все же почти.

Нюберг посмотрел на него как на сумасшедшего.

Подъехал начальник полиции из Мальмё. Они встречались и раньше, но Валландер не помнил его имени.

– Я так понял, что это твоя машина тут горит, – сказал он, поздоровавшись. – Ходили слухи, что ты вообще ушел со службы. А ты вот он, и машина горит не чья-нибудь, а твоя.

Валландер заподозрил, что над ним издеваются, но потом решил, что вряд ли, реакция была совершенно естественной. В то же время он хотел избежать ненужного шума.

– Я возвращался домой с нашей сотрудницей, – сказал он.

– Анн Бритт Хёглунд, я знаю. Я с ней уже поговорил, она отослала меня к тебе.

«И правильно сделала, – подумал он. – Чем меньше людей излагают свои впечатления, тем легче потом придерживаться единой версии. Она быстро учится».

– У меня появилось ощущение, что в моторе что-то не так, – сказал он. – Мы остановились и вышли. Я позвонил Нюбергу. А потом машина взлетела на воздух.

Полицейский из Мальмё смотрел на него с плохо скрытым скепсисом.

– Это, если я правильно понимаю, официальная версия.

– Машину, разумеется, отправим на экспертизу, – сказал Валландер. – Главное, никто не пострадал. Пока напиши, как я тебе сказал. Я попрошу Бьорка, нашего шефа в Истаде, связаться с вами. Извини меня ради бога, я забыл твое имя.

– Рослунд.

Валландер тут же вспомнил – конечно, Рослунд.

– Мы поставим ограждение, Рослунд. Машина пока пусть побудет здесь.

Он посмотрел на часы – было уже четверть пятого.

– Надо ехать домой и ложиться спать, – сказал он твердо.

Они ехали в машине Нюберга и всю дорогу молчали. Высадив Анн Бритт у ее дома, Нюберг подвез Валландера на Мариагатан.

– Надо разобраться с этим побыстрее, – сказал Валландер, открывая дверцу. – Мы не имеем права тянуть время.

– Я буду на работе в семь.

– Не надо. Поспи немного. В восемь.

Он быстро принял душ и забрался под простыню.

В шесть он еще не спал.

А без пяти семь встал и начал одеваться. Предстоял длинный и трудный день, и Валландер сомневался, выдержит ли он.

Четверг 4 ноября начался с сенсации.

Бьорк явился на работу небритым. Раньше этого никогда не случалось. А сегодня, когда в пять минут девятого он вошел в комнату для совещаний и плотно закрыл за собой дверь, все увидели, что борода у него куда более густая, чем они могли предполагать. Валландер сразу понял, что ему и сегодня не удастся поговорить с Бьорком о том, что случилось перед его поездкой в Фарнхольмский замок. Но с этим можно подождать, есть и более важные дела.

Бьорк со стуком опустил ладони на стол и огляделся.

– Что происходит? – спросил он. – В полшестого утра мне звонит шеф полиции из Мальмё и спрашивает, надо ли им послать своих криминалистов помочь в осмотре сгоревшей машины Курта Валландера под Сведалой на Е-65. Или, спрашивает он, мы обойдемся своими – Нюбергом с его ребятами. Я стою в кухне как дурак, с телефоном в руке и не знаю, что ему ответить, потому что не имею ни малейшего представления, что произошло. И произошло ли что-нибудь? Ранен Валландер или, может быть, даже погиб? Угодил в аварию, и машина загорелась? Я ничего не знаю. Слава богу, Рослунд толковый парень, он примерно рассказал мне, что к чему. Но, в общем-то, я ничего не знаю про вчерашний вечер!

– Идет расследование двойного убийства, – сказал Валландер, – к этому добавилось и покушение на фру Дюнер. У нас нет почти ничего по этому делу. Следствие зашло в тупик. Мы нашли имя, связанное с одной гостиницей в Хельсингборге, и поехали туда, Анн Бритт и я. Конечно, могли бы подождать и до утра, не возражаю. Как бы то ни было, мы поехали поговорить с супружеской парой, хорошо знавшей Ларса Бормана. Они могли дать нам ценную информацию. По пути туда Анн Бритт обнаружила за нами хвост. Под Хельсингборгом мы остановились и записали подозрительные номера. Мартинссон быстро их проверил. Пока мы сидели дома у Форсдаля, хозяина уже не существующей гостиницы «Линден», кто-то заложил взрывчатку в бензобак. Чисто случайно я что-то заподозрил по дороге домой и позвонил Свену Нюбергу. А потом машина взорвалась. Никто не пострадал. Произошло это в округе Мальмё. Вот и все, что произошло.

Валландер замолчал. Никто не проронил ни слова. Он решил, что может продолжать, может рассказать им о своих догадках и размышлениях, о том, о чем он думал ночью, глядя на догорающий автомобиль.

Он вспомнил это ощущение внезапно возникшего вакуума, когда даже ветер стих.

Момент невыносимой, томительной тишины.

Но и момент просветления.

Он подробно, стараясь ничего не упустить, поделился с ними своими соображениями и заметил, что они вызвали искренний интерес. Все его сослуживцы были опытными работниками. Они легко отличали претенциозные теории от пусть и фантастических, но вполне возможных предположений.

– Итак, я вижу три исходных точки, – заключил он. – Во-первых, мы должны сосредоточиться на Густаве Торстенссоне и его клиентах. Надо копать глубоко и быстро, узнать все, что происходило за последние пять лет, с тех пор, как он целиком посвятил себя экономическим консультациям. Ладно, чтобы сберечь время, проверим последние три года, то есть тот период, когда Густав Торстенссон, по наблюдениям фру Дюнер, сильно изменился. Пусть кто-нибудь допросит эту женщину, уборщицу в конторе. У фру Дюнер есть ее адрес. Она вполне могла что-то видеть или слышать.

– А она говорит по-шведски? – поинтересовался Сведберг

– Если нет, найдем переводчика.

– Я поговорю с ней, – сказала Анн Бритт Хёглунд.

Валландер отхлебнул остывший кофе и продолжил:

– Второе – мы должны заняться Ларсом Борманом. Думаю, он, даже мертвый, может нам помочь.

– Здесь мы не сможем обойтись без помощи коллег из Мальмё, – заметил Бьорк. – Клагсхамн – это их округ.

– Лучше не надо, – сказал Валландер. – Если мы займемся этим сами, дело пойдет быстрее. Ты сам не раз говорил, что административные проблемы в таких случаях не дают работать нормально.

Пока Бьорк размышлял, что ему на это ответить, Валландер воспользовался паузой и закончил свою мысль.

– И третий след – надо постараться разузнать, кто же это нас преследует… Интересно, кто-нибудь из вас когда-нибудь замечал за собой хвост?

Мартинссон и Сведберг отрицательно покачали головой.

– Имеются причины, чтобы отнестись к этому серьезно. Может быть, я и ошибаюсь, может быть, не только я их беспокою.

– За домом фру Дюнер установлено постоянное наблюдение, – сказал Мартинссон. – Думаю, тебе оно тоже не помешает.

– Нет, – сказал Валландер. – Не нужно.

– Что значит – не нужно? На это я не пойду, – решительно сказал Бьорк. – Во-первых, ты не можешь работать один. А во-вторых, ты должен носить с собой оружие.

– Ни за что.

– Будет как я сказал.

Валландер не стал спорить. Он и без того знал, как ему поступить.

Они поделили между собой работу. Мартинссон и Анн Бритт Хёглунд поедут в адвокатскую контору и ознакомятся со всеми делами, которые вел Густав Торстенссон. Сведберг проверит машины.

Валландер взял на себя Ларса Бормана.

– У меня все время такое чувство, что надо спешить, – сказал он. – Не знаю почему. Так что давайте поторопимся.

Оперативка закончилась, и все быстро разошлись по своим кабинетам. Валландеру было хорошо знакомо это состояние всеобщей целеустремленности. Он покосился на Анн Бритт – бессонная ночь, казалось, никак на ней не отразилась.

Он захватил кофе и пошел к себе – надо было решить, что делать дальше. Заглянул Нюберг и, не заходя в кабинет, сообщил, что уезжает в Сведалу.

– Я так понимаю, что тебе хочется узнать, не та же ли это взрывчатка, что и в саду у фру Дюнер.

– Конечно.

– На этот вопрос я вряд ли смогу ответить, – буркнул Нюберг. – Впрочем, попытаюсь.

Нюберг испарился, а Валландер позвонил Эббе в приемную.

– Заметно, что ты вернулся. Черт-те что творится.

– Главное, никто не пострадал, – сказал он и сразу перешел к делу: – Пожалуйста, раздобудь мне машину. Мне надо съездить в Мальмё. И вот еще что: позвони, пожалуйста, в Фарнхольмский замок и попроси прислать обзор предприятий Альфреда Хардерберга. Они мне дали такую папку, но она сгорела в машине.

– Это я им, понятно, говорить не буду, – усмехнулась Эбба.

– Может быть, и не надо, – согласился Валландер. – Но папка мне нужна быстро.

Он повесил трубку.

Вдруг ему пришла в голову мысль. Он вышел в коридор и постучал в дверь к Сведбергу. Сведберг уже изучал материалы о ночных машинах.

– Курт Стрём, – сказал Валландер. – Ты помнишь такую фамилию?

Сведберг задумался.

– Полицейский из Мальмё, – сказал он неуверенно. – Или я ошибаюсь?

– Не ошибаешься. Я хочу тебя попросить сделать для меня кое-что, когда ты закончишь с машинами. Курт Стрём уволился из полиции много лет назад. Шли слухи, что его заставили уйти добровольно, чтобы избежать публичного скандала. Попробуй навести справки, что там было. Только очень незаметно.

Сведберг записал фамилию.

– А можно спросить почему? Это как-нибудь связано с адвокатами? Или взрывом в машине? С миной?

– Все с этим связано, – сказал Валландер. – Курт Стрём работает в службе безопасности у Хардерберга. Густав Торстенссон был там в последний день жизни.

– Узнаю, – коротко сказал Сведберг.

Валландер вернулся в кабинет и уселся за стол. Он очень устал. Он даже был не в состоянии ужасаться тому, как близко к гибели были он и Анн Бритт этой ночью.

«Потом, – подумал он. – Не сейчас. На текущий момент мертвый Ларс Борман важнее, чем живой Курт Валландер».

Он нашел в справочнике номер ландстинга в Мальмё. Ответили сразу. Он попросил соединить его с кем-нибудь из шефов экономического отдела.

– Сегодня их нет.

– Но с кем-нибудь можно поговорить?

– Они все на бюджетной конференции, – терпеливо сказала девушка на коммутаторе.

– А где?

– В Хёэре. Но туда не дозвониться.

– А как зовут начальника ревизионного отдела? – спросил Валландер. – Он что, тоже там?

– Его зовут Тумас Рундстедт, – ответила девушка, – он тоже в Хёэре. Вам лучше позвонить завтра.

– Спасибо за помощь, – сказал Валландер.

Он вовсе не собирался ждать до завтра. Он захватил еще чашку кофе и попытался суммировать все, что знал о Ларсе Бормане. Его размышления прервал звонок Эббы – ей удалось раздобыть машину, она стоит у подъезда.

Он посмотрел на часы – четверть десятого.

Ясный осенний день, голубое небо, ветер немного стих к утру. Валландер вдруг с удовольствием подумал о предстоящей поездке.

Он приехал в конференц-отель под Хёэром в начале одиннадцатого и сразу двинулся к дежурному. На вывеске было написано, что большой зал занят – там проходит бюджетная конференция ландстинга. Рыжий молодой человек дружелюбно улыбнулся Валландеру.

– Я ищу кое-кого из участников конференции.

– Они только что пили кофе. Следующий перерыв на ланч в полпервого. До этого, к сожалению, их нельзя беспокоить.

Валландер вытащил удостоверение.

– Иногда это необходимо, – сказал он. – Я напишу фамилию, а вы зайдете в зал и попросите этого человека выйти.

Он вытащил свой блокнот.

– Случилось что-нибудь? – беспокойно спросил дежурный.

– Ничего особенного. Но дело неотложное.

Он оторвал лист.

– Его зовут Тумас Рундстедт, он начальник ревизионного отдела. Я посижу здесь и подожду.

Дежурный ушел. Валландер зевнул. Он был голоден. За полуоткрытой дверью была столовая. Он зашел туда, взял из корзинки бутерброд с сыром, быстро съел и вернулся в вестибюль.

Через пять минут появился дежурный в обществе человека, который, видимо, и был Тумасом Рундстедтом.

Это был высокий и широкоплечий мужчина. У Валландера мелькнула мысль, что все ревизоры, которых он знал, были маленького роста и тонкие в кости. А этот вполне мог быть боксером-тяжеловесом. К тому же он был совершенно лыс. Рундстедт подозрительно уставился на Валландера.

– Меня зовут Курт Валландер, я следователь из истадской полиции, – сказал он, протягивая руку для рукопожатия. – А вы, наверное, Тумас Рундстедт, начальник ревизионного отдела в ландстинге.

Лысый коротко кивнул.

– А в чем дело? – спросил он. – Мы несколько раз просили, чтобы нас не беспокоили. Финансы ландстинга – не игрушка. Особенно в нынешнее время.

– Конечно, конечно. Я вас долго не задержу. Скажите, знакомо ли вам имя Ларс Борман?

Тумас Рундстедт удивленно поднял брови:

– Это было еще до меня. Ларс Борман работал у нас ревизором. Он умер. Но я его не знал, я всего полгода работаю в ландстинге.

Черт подери, подумал Валландер. Незачем было ехать в Хёэр.

– Вас что-нибудь еще интересует?

– А кто работал до вас?

– Мартин Оскарссон. Он ушел на пенсию.

– Значит, он был шефом Ларса Бормана?

– Да.

– А где он сейчас?

– Живет в Лимхамне. Красивый дом у пролива. Мёллевеген, а номер дома не помню. Посмотрите в телефонном справочнике.

– Тогда все, – сказал Валландер. – Извините за беспокойство. А вы знаете обстоятельства смерти Ларса Бормана?

– Он вроде бы покончил жизнь самоубийством.

– Успехов вам с бюджетом, – сказал Валландер. – Небось налоги повысите?

– Там видно будет, – улыбнулся Тумас Рундстедт и пошел в зал.

Валландер кивнул дежурному и пошел к машине. Позвонил в справочную и выяснил, что Мартин Оскарссон живет на Мёллевеген, 32.

Он добрался туда около двенадцати.

Это был каменный дом старинной постройки – над большой входной дверью красовалась надпись «1912». Он позвонил. Дверь открыл пожилой человек в тренировочном костюме. Валландер представился и показал удостоверение. Хозяин пригласил его в дом. Интерьер представлял собой полную противоположность мрачноватому фасаду: светлая мебель, занавески пастельных цветов, очень просторно. Откуда-то доносились звуки старой пластинки. Валландеру показалось, что он узнал голос старого артиста варьете Эрнста Рольфа. Мартин Оскарссон предложил ему сесть и поинтересовался, не хочет ли он кофе. Валландер отказался.

– Я приехал поговорить с вами о Ларсе Бормане, – сказал он, – по совету Тумаса Рундстедта. Ларс Борман погиб год назад, незадолго до того, как вы вышли на пенсию. Официальная версия – самоубийство.

– А почему вас заинтересовал Ларс Борман? – спросил Оскарссон, и Валландеру показалось, что он насторожился.

– Его имя всплыло в проходящем сейчас следствии.

– Какого рода следствии?

Валландер подумал, что стоит сказать все как есть.

– Вы, наверное, читали в газетах несколько дней назад о зверском убийстве адвоката в Истаде. Именно в связи с этим делом у меня и возникли вопросы, касающиеся Ларса Бормана.

Мартин Оскарссон долго и внимательно смотрел ему в глаза, прежде чем начал говорить:

– Я хоть и старый человек, но еще не совсем. Во всяком случае, способность удивляться я сохранил. А вы меня удивили. Поэтому я отвечу на ваши вопросы. Если смогу, разумеется.

– Ларс Борман работал ревизором в ландстинге. Какого рода эта работа? И как давно он работал?

– Ревизор есть ревизор, – сказал Мартин Оскарссон, – ясно, какого рода у него работа. Он проверяет бухгалтерию, в нашем случае бухгалтерию ландстинга. Смотрит, соблюдены ли существующие законы и предписания, не превышены ли статьи расходов. Помимо этого следит за выплатой зарплаты. Надо помнить, что ландстинг – очень крупная организация, состоящая из множества мелких подразделений. Самая главная задача ландстинга – здравоохранение. Но есть и другие дела – образование, культура… в общем, много всего. Ларс Борман, конечно, был у нас не единственным ревизором. Он пришел в ландстинг из управления коммуной в начале восьмидесятых.

– Он был хорошим ревизором?

– Лучшим из всех, кого я когда-либо знал, – без промедления и очень уверенно сказал Оскарссон.

– Почему вы так считаете?

– Он работал быстро и чрезвычайно аккуратно. Очень любил свою работу, постоянно вносил предложения, как сэкономить деньги в ландстинге.

– Все говорят, что он был очень порядочный человек.

– Никаких сомнений. И ничего удивительного – большинство ревизоров порядочные люди. Конечно, есть и исключения… но такие обычно не удерживаются. Особенно в ландстинге.

Валландер немного подумал.

– И вдруг он кончает жизнь самоубийством, – сказал он. – Это было неожиданно для вас?

– Конечно, неожиданно. А разве не все самоубийства неожиданны?

Валландер потом не мог объяснить, что насторожило его. Что-то изменилось в голосе Мартина Оскарссона… но что? Появилась какая-то неуверенность… может быть, нежелание отвечать? Характер беседы изменился, Оскарссон напрягся, приветливость уступила место настороженности.

– Вы работали с Ларсом, – сказал Валландер, – и, разумеется, хорошо его знали. Что это был за человек?

– Мы с ним общались только на работе. У него была его работа и семья. Никто не покушался на его личную жизнь. Да и он не давал для этого повода.

– Может быть, он был неизлечимо болен?

– Не знаю.

– Но вы, должно быть, много размышляли по поводу его самоубийства.

– Это было очень тяжелое для меня время. Во всяком случае, это событие омрачило последние месяцы.

– Можете рассказать о его последнем рабочем дне?

– Он повесился в воскресенье, так что последний раз я его видел в пятницу после обеда. Как раз было совещание по экономике. Довольно шумное и сумбурное, к сожалению.

– Почему?

– Взгляды разошлись. Надо было решить одну проблему, и мы никак не могли прийти к соглашению.

– Какую проблему?

Мартин Оскарссон задумчиво на него поглядел:

– Я не уверен, что обязан отвечать на этот вопрос.

– Почему нет?

– Во-первых, я на пенсии. Во-вторых, есть деликатные вопросы, и у нас существуют предписания, что мы имеем право говорить, а что нет.

– В нашей стране, между прочим, существует принцип прозрачности, – сказал Валландер.

– Этот принцип не касается сведений, которые по особым причинам не могут быть обнародованы.

Валландер задумался:

– Значит, в свой последний рабочий день Ларс Борман принял участие в совещании по экономике?

Оскарссон кивнул.

– И на этом совещании обсуждалась, в шумной и сумбурной обстановке, какая-то экономическая проблема, которую вы расцениваете как не подлежащую обнародованию? Это значит, что протокол засекречен?

– Не совсем, – сказал Мартин Оскарссон. – Никакого протокола не велось.

– Тогда это было не обычное управленческое совещание, – сказал Валландер. – Обычно ведется протокол.

– Это было сугубо конфиденциальное совещание… Давайте закончим с этим. Не думаю, чтобы мне захотелось отвечать еще на какие-то вопросы. Я уже старик. Я забыл, что там было.

Как раз наоборот, подумал Валландер. Ты ничего не забыл. Это становится интересным – что же за деликатные вопросы обсуждались в ту пятницу?

– Я, разумеется, не могу заставить вас отвечать, – вслух сказал он. – Но я могу обратиться к прокурору. Могу пойти в управление ландстинга. В общем, у меня достаточно путей, чтобы узнать, что было тогда на повестке дня.

– Я больше не буду отвечать ни на какие вопросы, – повторил Оскарссон и поднялся со стула. Валландер продолжал сидеть.

– Сядьте, – резко сказал он. – У меня есть предложение.

Оскарссон, посомневавшись, уселся снова.

– Давайте сделаем точно так, как в ту пятницу. Я не буду ничего записывать, проведем доверительную беседу – свидетелей у нас нет. Некому даже подтвердить, что наш разговор вообще имел место. И я даю слово никому и никогда на вас не ссылаться. Если будет необходимо, я могу получить эту информацию и другим путем.

Мартин Оскарссон помолчал, обдумывая его слова:

– Тумас Рундстедт знает, что вы меня искали.

– Он не знает, о чем будет разговор.

Валландер выжидал. Мартин Оскарссон тоже молчал, но Валландер чувствовал, что тот в конце концов согласится с его предложением – он же явно не глуп.

– Хорошо, – сказал Оскарссон наконец. – Я согласен. Но не гарантирую, что смогу ответить на все ваши вопросы.

– Мочь и хотеть – разные понятия.

– Это мое дело.

Валландер кивнул. Соглашение было достигнуто.

– Итак, что за проблема обсуждалась на том совещании?

– Ландстинг крупно надули. Тогда мы еще не знали, о какой сумме идет речь.

– А теперь знаете?

– Теперь знаем. Четыре миллиона крон налоговых денег.

– Что произошло?

– Чтобы господин следователь лучше понял, о чем идет речь, мне надо немного рассказать, как вообще работает ландстинг, – сказал Мартин Оскарссон. – У нас многомиллиардный годовой оборот, множество отделов и видов деятельности. Но экономическое управление централизовано и полностью компьютеризировано. Встроенные системы безопасности на всех уровнях вроде бы должны предотвратить возможность растрат и тому подобных пакостей. Есть даже система предотвращения злоупотреблений в высшем звене руководства, но я не буду сейчас в это углубляться. Важно подчеркнуть, что происходит непрерывный контроль за всеми выплатами. Если кто-то задумает преступление, он должен досконально знать систему трансфертов между различными банковскими счетами. Это, так сказать, фон, на котором все произошло.

– Мне кажется, я понял, – сказал Валландер и стал ждать продолжения.

– Случившееся показало, что система безопасности трансфертов никуда не годилась. Теперь, естественно, все радикально изменилось. Сейчас подобное мошенничество было бы невозможно.

– Не торопитесь. Мне хотелось бы знать все подробности.

– Еще и до сих пор не все ясно. Господин следователь, без сомнения, знает, какой перестройке подверглась за последние годы вся система управления. Это похоже на операцию без наркоза. Особенно трудно было нам, старшему поколению государственных чиновников. Перестройка еще не закончена, и последствия ее пока оценить нельзя. Новые требования гласят, что государственные учреждения должны подчиняться тем же законам, что и частные предприятия: требования рынка, конкуренция и тому подобное. Некоторые отделы стали называться компаниями, другие сдали в подряд, неизмеримо повысились требования к эффективности. В нашем ландстинге, например, образовалось специальное предприятие, занимающееся конкурсом поставщиков. Иметь ландстинг в качестве заказчика – лучше не придумать, чего бы это ни касалось – стиральных порошков, пылесосов или газонокосилок. В связи с образованием этого предприятия мы наняли консалтинговую фирму, которая среди всего прочего должна была заняться подбором кадров на вновь образовавшиеся руководящие посты. Тут-то нас и надули.

– Как называется фирма?

– СТРУФАБ. Не помню, что означает это сокращение.

– А кто стоит за этой фирмой?

– Это подразделение инвестиционной компании «Смеден». Известная компания, представлена на бирже… да вы, наверное, знаете.

– Почти ничего не знаю, – признался Валландер. – А кто хозяин?

– Насколько мне известно, «Вольво» и «Сканска» тогда имели там довольно солидные пакеты акций. Теперь не знаю.

– Мы к этому еще вернемся. Давайте продолжим про мошенничество.

– В конце лета и начале осени было множество совещаний, связанных с образованием нового предприятия. Консультанты работали очень эффективно, наши юристы и руководство экономического отдела высоко оценивали их вклад. Мы даже предложили управлению заключить с ними долговременный контракт.

– А вы помните имена консультантов?

– Эгиль Холмберг и Стефан Фьелльшё. Был еще кто-то, но я забыл его имя.

– Значит, эти люди оказались мошенниками?

Ответ Оскарссона удивил Валландера.

– Не знаю, – сказал он. – Потому что все было сделано так, что никому вроде бы и претензий нельзя предъявить. Виновных нет, а деньги исчезли.

– Довольно странно, – сказал Валландер. – Что же произошло?

– Давайте вернемся к той пятнице четырнадцатого августа тысяча девятьсот девяносто второго года. Именно в этот день исчезли деньги, причем исчезли мгновенно. Как мы уже потом поняли, все было спланировано безупречно. У нас была встреча с консультантами в комнате для совещаний. Начали в час и к пяти рассчитывали закончить. В самом начале Эгиль Холмберг сказал, что в четыре он должен уйти, но это, в общем, ничего не меняло – все вопросы, при обсуждении которых было необходимо его присутствие, к тому времени должны были быть решены. Без пяти два появилась секретарь начальника экономического отдела и сообщила, что Стефану Фьелльшё звонят из промышленного отдела – по какому-то важному делу. Он извинился и вышел. Она проводила его в свой кабинет. Потом она рассказывала, что вышла, чтобы не мешать, причем Стефан сказал, что разговор займет не менее десяти минут. Что происходило после этого, мы знаем только в общих чертах. Стефан положил трубку на стол… кто там ему звонил, неизвестно, но только не из промышленного отдела. Потом он, пользуясь отсутствием секретарши, прошел в кабинет начальника и перевел четыре миллиона крон на счет некоего предприятия в Торговом банке Стокгольма – якобы за консалтинговые услуги. Поскольку начальник экономического отдела имеет право на такие переводы, никаких проблем не возникло. В разъяснении указывался даже номер контракта с несуществующей консалтинговой фирмой, не помню точно названия, по-моему, СИСИФОС. Стефан Фьелльшё написал письменное подтверждение перевода, подделал подпись начальника – все строго по правилам, правильный формуляр, правильно заполнен, положил в папку с входящими документами и ввел все данные в компьютер. Затем вернулся в приемную и, как ни в чем не бывало, продолжил разговор со своим напарником. Секретарша пришла через десять минут, он закончил разговор и вернулся в комнату для совещаний. Таким образом, первая часть намеченного плана была выполнена – меньше чем за пятнадцать минут.

Валландер внимательно слушал. Как они и договорились, он не вел никаких записей и поэтому боялся что-то упустить.

– Около трех часов Эгиль Холмберг покинул совещание. Потом-то мы сообразили, что он никуда не уходил, а спустился в кабинет главного бухгалтера. Напоминаю, что там, как и в кабинете начальника экономического отдела, никого не было – все были на совещании. Любопытно, что в обязанности главного бухгалтера не входит участие в подобных совещаниях, но в тот раз он присутствовал – по настоянию консультантов. Эгиль Холмберг открыл его компьютер, ввел туда выдуманный контракт и поставил под требованием о выплате четырех миллионов дату недельной давности. Потом позвонил в Торговый банк в Стокгольме и известил о выплате указанной суммы. После чего положил трубку и спокойно дождался контрольного звонка из банка. Когда через десять минут позвонили, он подтвердил перевод. Теперь оставалось только одно. Он позвонил в банк ландстинга, еще раз подтвердил состоявшийся трансферт и ушел домой. Рано утром в понедельник в Торговый банк пришел человек по имени Рикард Эден, предъявил документы СИСИФОС и снял деньги со счета. У нас есть основания думать, что это был Стефан Фьелльшё. Все открылось только через неделю. Мы заявили в полицию. Ход событий был нам ясен, но доказательств никаких не было. Стефан Фьелльшё и Эгиль Холмберг все с возмущением отрицали. Мы разорвали контракт с их фирмой, но дальше этого дело не пошло. В конце концов прокуратура закрыла дело, а нам удалось избежать лишнего шума. Мы постарались все замять, и все с таким решением согласились, кроме одного человека.

– Ларс Борман?

Мартин Оскарссон задумчиво наклонил голову:

– Ларс Борман был просто вне себя. Мы все тоже, естественно, но он воспринял всю эту историю как личное оскорбление. Он настаивал, что необходимо продолжить расследование, нажать на прокуратуру, на полицию… в общем, считал, что мы проявили слабость.

– И из-за этого он покончил жизнь самоубийством?

– Возможно.

«Все-таки шаг вперед, – подумал Валландер. – Хотя по-прежнему все неясно. При чем тут адвокатская контора в Истаде? Ведь именно туда Ларс Борман слал свои письма с угрозами».

– А что сейчас делают Стефан Фьелльшё и Эгиль Холмберг?

– Я только знаю, что их фирма поменяла название. Но могу вас заверить – мы позаботились о том, чтобы наши коллеги в других губерниях знали, с кем имеют дело.

Валландер задумался.

– Вы сказали, что их фирма была частью некоего инвестиционного концерна, но владельцев этого концерна назвать не смогли. А кто председатель правления в «Смеден»?

– Я знаю из газет, что в «Смеден» в последние годы произошли большие преобразования. Какие-то дочерние предприятия они продали, что-то купили. В общем, репутация у них скверная. Хозяева «Вольво», насколько мне известно, от своих акций избавились. Кто эти акции купил, я уже забыл. Но на этот вопрос вам может ответить любой служащий биржи.

– Вы нам очень помогли, – сказал Валландер, вставая.

– Вы, надеюсь, не забудете о нашем договоре?

– Я ничего не забываю, – сказал Валландер и тут же сообразил, что у него есть еще один вопрос: – А вам никогда не приходила в голову мысль, что Ларса Бормана убили?

Мартин Оскарссон удивился.

– Нет, – сказал он. – Никогда. А почему я должен так считать?

– Я просто спросил. Спасибо за помощь. Может быть, я еще дам о себе знать.

Идя к машине, он обернулся – Мартин Оскарссон стоял на крыльце и смотрел ему вслед. Валландеру хотелось сесть за руль, откинуть спинку сиденья и немного поспать, но он заставил себя продумать следующий шаг. Самым естественным было бы вернуться в Хёэр, вызвать Тумаса Рундстедта и задать ему совершенно другие вопросы.

По дороге в Мальмё он принял решение. Он остановился у обочины, набрал номер полиции в Мальмё и попросил к телефону Рослунда.

– Это Валландер из Истада, – сказал он. – Мы виделись ночью.

– Это трудно забыть, – усмехнулся Рослунд. – Мне сказали, у тебя срочное дело.

– Я сейчас в Мальмё. Хочу попросить тебя об услуге.

– Записываю.

– Примерно год назад, в первое или второе воскресенье сентября, в роще под Клагсхамном повесился человек по имени Ларс Борман. Должны сохраниться рапорт о происшествии, результаты осмотра. К тому же должен быть акт об отсутствии состава преступления и копия протокола вскрытия. Ты не мог бы все это найти? Я хотел бы поговорить с кем-нибудь из ребят, кто выезжал тогда на место происшествия.

– Назови еще раз имя.

– Ларс Борман.

Валландер продиктовал по буквам.

– У меня нет статистики по самоубийствам за прошлый год, – сказал Рослунд. – И про этот случай я даже не слышал. Но я поищу в бумагах и постараюсь узнать, на месте ли кто-либо из тех, кто этим делом занимался.

Валландер попросил Рослунда записать номер его мобильного телефона.

– Я пока поеду в Клагсхамн, – сказал он.

Было уже половина второго. Он тщетно пытался побороть усталость, но потом сдался, свернул к заброшенному карьеру, заглушил двигатель, поплотнее завернулся в куртку и почти мгновенно заснул.

Он проснулся словно от толчка, открыл глаза и никак не мог сообразить, где находится. Ему приснилось что-то, от чего он пробудился, но что именно, вспомнить не смог. Он посмотрел на серый осенний пейзаж за окном, и настроение упало. Было уже двадцать минут третьего. Он спал всего полчаса, но чувствовал себя так, словно несколько суток был без сознания.

«Высшая стадия одиночества, – подумал он – Последний человек на земле. Меня попросту забыли или, что еще хуже, потеряли».

Мысли его прервал телефонный звонок. Это был Рослунд.

– У тебя голос сонный, – сказал он. – Ты что, спал?

– Даже не думал. Просто немного простужен.

– Ну ладно, лечись. Я нашел, что ты просил. Рапорт лежит у меня на столе. Рапорт лежит, а парень по имени Магнус Стаффанссон стоит рядом. Он тогда выезжал на место. Труп обнаружили несколько ориентировщиков – они бегали по лесу, и наткнулись на повешенного. Он повесился на березе. Магнус может тебе объяснить, почему он выбрал именно березу. Где вы можете встретиться?

– На въезде в Клагсхамн.

– Через четверть часа он будет там, – сказал Рослунд. – Я, кстати, несколько минут назад говорил со Свеном Нюбергом. Он в твоей машине ничего не нашел.

– Неудивительно.

– Во всяком случае, тебе не придется любоваться на останки твоей машины по дороге домой. Ее сейчас уберут.

– Спасибо за помощь.

Он поехал в Клагсхамн и остановился на условленном месте. Через несколько минут подъехала полицейская машина. Валландер вышел. Магнус Стаффанссон был в форменной одежде. Он отдал честь. Валландер в ответ небрежно помахал рукой и пригласил его в машину. Стаффанссон протянул ему папку с фотокопиями.

– Я сейчас просмотрю, – сказал Валландер. – А ты пока попробуй вспомнить, что там было.

– Самоубийства хочется поскорее забыть, – сказал Магнус с типично сконским акцентом. Валландер улыбнулся – он когда-то говорил так же, но годы службы в Истаде порядком изменили его речь.

Он быстро проглядел короткий рапорт, протокол вскрытия и копию решения о закрытии дела. У следователей даже подозрения не возникло, что это могло быть убийство.

– Не уверен, не уверен, – пробормотал Валландер, отложил папку и повернулся к Магнусу Стаффанссону.

– Давай туда съездим, – предложил он. – Ты помнишь, где это было?

– Конечно. В нескольких километрах от деревни.

Они выехали из Клагсхамна и поехали на юг. Дорога тянулась вдоль побережья. Через пролив шел большой контейнеровоз. Над Копенгагеном нависли тяжелые тучи. Дома вдоль дороги появлялись все реже и наконец исчезли совсем. По полю полз одинокий трактор.

Буквально через несколько минут они были на месте. Стаффанссон съехал с дороги налево, к небольшой лиственной роще. Валландер остановил машину и вышел. Сделав пару шагов по грязи, он вспомнил, что резиновые сапоги сгорели в багажнике его машины.

Магнус Стаффанссон показал на березу. Она была заметно больше других.

– Вот здесь, – сказал он.

– Расскажи.

– Да все написано в рапорте.

– Рассказ очевидца всегда лучше.

– Было воскресное утро, около восьми часов. Мы были на выезде – разбушевался какой-то пассажир на пароме из Драгера, утверждал, что отравился ресторанной едой. И в этот момент мы получили вызов – кто-то повесился на дереве. Нам сказали, куда ехать, и мы двинули туда. Его обнаружили два ориентировшика, они как раз в то утро тренировались в лесу. Они были в шоке, но все же один из них сохранил присутствие духа, добежал до дома неподалеку и позвонил. Мы сделали все как положено, первым делом вынули его из петли – иногда бывает, что они еще живы. Потом подъехала «скорая», криминалисты занялись своим делом… В общем, дело скоро закрыли – самоубийство, оно и есть самоубийство… Ничего больше я не помню. Да, забыл сказать – он приехал на велосипеде и бросил его в кустах.

Валландер, слушая Стаффанссона, внимательно разглядывал дерево:

– А что за веревка была?

– Что-то вроде парусного фала. Толстая, как мой большой палец.

– А узел не помнишь?

– Обычная удавка.

– А как он его завязал?

Стаффанссон смотрел на него непонимающе.

– Повеситься не так просто, – пояснил свою мысль Валландер. – Он стоял на чем-то? Или забрался на дерево?

Магнус показал на ствол березы:

– Вон там, видишь, на коре нарост. Он, наверное, на него и упирался. Ничего такого, на чем он мог бы стоять, мы не нашли.

Валландер кивнул. В протоколе вскрытия было написано, что Ларс Борман умер от удушения. Шейные позвонки не сломаны. Когда полиция приехала на место, он был мертв не более часа.

– Больше ничего не помнишь?

– А что я должен помнить?

– Тебе лучше знать.

– Все было сделано по правилам. А дальше – пишешь протокол и стараешься забыть поскорей.

Валландер знал, что Магнус имеет в виду. Самоубийства очень сильно действуют на психику. Он вспомнил свой опыт, когда ему приходилось заниматься людьми, решившими по той или иной причине покончить счеты с жизнью.

Он задумался над словами Магнуса Стафанссона. В общем, ничего нового по сравнению с тем, что Валландер прочитал в рапорте, Магнус не сказал, но все равно Валландер чувствовал – что-то не так.

Он вспомнил, как его собеседники характеризовали Ларса Бормана. Даже если за фасадом скрывались какие-то темные тайны, что тоже нельзя исключить, у него создалось впечатление, что Ларс Борман был довольно уравновешенным человеком. Валландеру казалось невероятным, чтобы такой человек, как Ларс Борман, даже если он и решил совершить самоубийство, зачем-то поехал на велосипеде в довольно далекую рощу и выбрал дерево, совершенно не подходящее для того, что он задумал.

Ему было ясно – смерть Ларса Бормана не случайна.

И вдруг его осенило. Он уставился на кусты в нескольких метрах от березы.

Велосипед! Велосипед может рассказать о многом.

Магнус Стаффанссон закурил и начал переминаться с ноги на ногу – наверное, замерз.

– Велосипед, – сказал Валландер, – он довольно скупо описан в рапорте.

– Хороший, дорогой велосипед. С десятью скоростями, ухоженный. Темно-синий, насколько мне помнится.

– Покажи мне точно, где он лежал.

Магнус, ни секунды не сомневаясь, показал на кусты.

– И как он лежал? Опиши.

– Что значит – как? – удивился Магнус Стаффанссон. – Что там описывать? Лежал и лежал.

– Похоже было, что он упал?

– Подножка не была опущена.

– Ты уверен?

Магнус немного подумал.

– Да, – сказал он. – Уверен. Подножка опущена не была.

– То есть, ты хочешь сказать, что он просто бросил велосипед на землю? Как дети, когда куда-то торопятся, – бросил и побежал?

Магнус Стаффанссон кивнул.

– Именно так. Велосипед был брошен на землю. Как будто Борману хотелось поскорее покончить со всем этим.

Валландер задумчиво покачал головой.

– И еще одно, – сказал он. – Спроси своего напарника, может ли он подтвердить, была опущена подножка или нет.

– А что, это так важно? – удивился Магнус.

– Да. Гораздо важнее, чем ты думаешь. Позвони мне и скажи, помнит ли он о подножке.

– Я же сказал – подножка опущена не была. Я совершенно уверен.

– Все равно позвони. А теперь поехали отсюда. Спасибо за помощь.

Валландер поехал в Истад.

Он думал о Ларсе Бормане. Ревизор в ландстинге. Человек, который никогда, ни при каких обстоятельствах не бросит на землю дорогой велосипед.

«Еще шаг вперед. Я приближаюсь к чему-то, а к чему именно – понятия не имею. Между адвокатской конторой в Истаде и Ларсом Борманом есть связь, и я должен ее найти».

Он был так погружен в раздумья, что даже не заметил, как проехал место, где накануне полыхал его автомобиль. В Рюдсгорде он завернул в кафе и с большим опозданием пообедал. Он был единственным посетителем. Сегодня вечером надо позвонить Линде и написать Байбе письмо.

Около пяти он вернулся в управление. Эбба сказала, что вечерней оперативки не будет – все заняты своими делами, и ни у кого нет ничего важного. Договорились встретиться завтра в восемь.

– Ты выглядишь отвратительно, – сказала она.

– Сегодня отосплюсь.

Он прошел в свой кабинет и закрыл за собой дверь. На столе лежал ворох записок. Он быстро их просмотрел – ничего важного, может подождать до завтра. Он повесил куртку и за полчаса написал краткий отчет о сегодняшних событиях. Потом положил ручку и откинулся в кресле. Теперь сдвинемся с мертвой точки. Мы обязаны заполнить пробел в этом следствии.

Он уже надел куртку и хотел уходить, когда в дверях появился Сведберг. По его виду Валландер мгновенно понял – случилось что-то важное. Сведберг выглядел очень обеспокоенным.

– У тебя есть несколько минут?

– Что случилось?

Сведберг мялся.

– Говори же! Я уже собрался домой.

– Тебе надо не домой, а в Симрисхамн.

– Это еще зачем?

– Оттуда звонили.

– Кто звонил?

– Коллеги.

– Полиция? Что они хотели?

Сведберг набрал в легкие воздух и выпалил:

– Они были вынуждены задержать твоего отца.

Валландер недоверчиво уставился на Сведберга:

– Полиция в Симрисхамне задержала моего отца? За что?

– Сказали, что он замешан в безобразной драке.

Валландер не знал, как реагировать.

– Повтори, пожалуйста, помедленнее, – попросил он.

– Они позвонили час назад. Просили Валландера, но тебя не было. Два часа назад они задержали твоего отца. Он затеял драку в винном магазине в Симрисхамне. По-видимому, дрались крепко. Когда выяснилось, что это твой отец, они позвонили сюда.

Валландер молча кивнул и тяжело вздохнул.

– Надо ехать туда, – сказал он.

– Хочешь, чтобы я съездил с тобой?

– Нет, спасибо.

Он вышел из управления совершенно ошарашенный.

Через час он был в симрисхамнской полиции.

9

Всю дорогу он думал о Шелковых Валетах.

Он прекрасно их помнил, но это было так давно, что он уже начал сомневаться – существовали ли они в действительности.

Последний раз отца забрали в полицию, когда Курту было одиннадцать лет. Он отлично помнил тот случай, они еще жили в Мальмё, помнил и чувство, которое он тогда испытал: странную смесь стыда и гордости.

Но в тот раз речь шла не о драке в «Системете».[4] В тот раз дело было в парке в центре города. Был конец лета 1956 года, суббота, и отец с друзьями взяли маленького Курта на прогулку.

Друзья отца… друзья или не друзья, они постоянно, хотя и нерегулярно появлялись у них в доме. Они ездили на огромных американских машинах, носили светлые шелковые костюмы, широкополые шляпы, толстенные золотые перстни. Они заходили в маленькую отцовскую студию, пахнувшую скипидаром и масляными красками, смотрели написанные отцом картины, иногда покупали. Случалось, что маленький Курт не решался войти в студию, прятался среди старого барахла, сваленного в углу, среди изъеденных мышами старых полотен, и с замиранием сердца и страхом слушал, как они торговались. Торговля всегда сопровождалась звучными глотками из коньячной фляжки. Он прекрасно понимал, что тем, что они не голодают, они обязаны Шелковым Валетам, как он называл их в своем дневнике. Это были священные минуты, когда сделка наконец заключалась и руки в перстнях начинали отсчитывать банкноты, которые отец с поклоном совал в карман.

Он помнит до сих пор эти разговоры, короткие фразы, сопровождающиеся слабыми протестами отца и кудахтающими смешками гостей.

«Три пейзажа с глухарем и семь – без», – доносились до него обрывки разговора. Отец копался в готовых полотнах, выкладывал их на стол, и тут же появлялись деньги. Ему было девять лет, он стоял в темноте, задыхаясь от резкого запаха скипидара, и, помнится, думал тогда, что это и есть взрослая жизнь и что нечто подобное ожидает в будущем и его, после седьмого класса народной школы или, может быть, девятого, он, к своему удивлению, точно не помнил. Потом он улучал момент и появлялся в студии, когда надо было относить полотна в сверкающие автомобили, их складывали в багажник или на заднее сиденье. Это был очень важный момент, потому что иногда кто-нибудь из Шелковых Валетов замечал мальчонку и рассеянно совал ему пятерку. Потом они стояли у калитки, смотрели на удаляющуюся машину, и отец презрительно плевал ей вслед и говорил, что его опять обманули.

Это была одна из самых больших загадок его детства. Как мог отец считать, что его обманули, он же получал целую пачку денег в обмен на свои скучные картины, все похожие одна на другую, с закатным солнцем, которое, казалось, никогда не зайдет.

Единственный раз события разворачивались по другому сценарию. На этот раз приехали двое, раньше он никогда их не видел. Из разговора, подслушанного им из своего укрытия, он понял, что это новые деловые партнеры отца. Это был важный момент, отцовские картины могли им и не понравиться. После этого он, как всегда, помогал носить картины в машину, на этот раз «додж»… во всяком случае, он тогда научился открывать багажники чуть ли не на любой марке. Новые знакомые пригласили их на ужин, одного из них, помнится, звали Антон, а у другого было какое-то иностранное имя, кажется, польское. Они с отцом пристроились на заднем сиденье. У этих невероятных людей был даже проигрыватель в машине, и они всю дорогу к Луна-парку слушали Йонни Буде. Отец с новыми приятелями зашли в один из ресторанов, а ему выдали горсть монет по одной кроне и отпустили. Был очень теплый весенний день, с пролива дул легкий ветерок. Курт тщательно рассчитал, на что ему хватит денег. Было бы неправильно сберечь эти деньги, думал он тогда, ведь ему дали их на развлечения, именно в этот вечер. Он прокатился на карусели, потом два раза на колесе обозрения – оно поднималось на такую высоту, что виден был Копенгаген. Время от времени он подбегал к ресторану, чтобы убедиться, что отец и те двое еще не ушли. Нет, они, очевидно, расположились надолго, за воротниками у них были салфетки, им то и дело подносили еду и бутылки. Тогда он мечтал, что когда окончит седьмой (или девятый) класс, тоже будет носить шелковые костюмы, разъезжать на сверкающей машине, скупать картины и бросать пачки денег на стол в грязной студии.

Наступил вечер, начал собираться дождь, и он решил еще раз прокатиться на колесе обозрения, но так и не прокатился. Что-то произошло, аттракционы вдруг потеряли для публики всякую привлекательность, все потянулись к ресторану. Он пошел с толпой и увидел зрелище, которое не мог забыть всю жизнь. Потом он думал, что это был некий рубеж, о котором он еще минуту назад даже представления не имел, и это научило его, что жизнь состоит из именно таких рубежей, о существовании которых мы узнаем, только когда оказываемся с ними лицом к лицу. Ему показалось, что вселенная рухнула – толкаясь и пригибаясь, он пролез вперед и увидел, что отец – его отец! – отчаянно дерется с одним из Шелковых Валетов. В потасовке участвовали официанты и какие-то другие, совершенно неизвестно откуда взявшиеся люди. Столик был перевернут, бутылки и стаканы побиты, к отцовскому рукаву прилип кусок бифштекса и золотистые кольца жареного лука, с которых капал соус. Нос у отца был разбит, но он продолжал отчаянно махать кулаками. Все произошло очень быстро, он толкался и бодался, стараясь пробиться к отцу, в панике и ужасе кричал: «Папа! Папа!» Но все кончилось очень быстро, откуда ни возьмись появились здоровенные краснорожие охранники и всю троицу – отца, Антона и поляка – куда-то поволокли. На месте осталась только растоптанная широкополая шляпа. Он попытался побежать за ними, даже схватил отца за рукав, но охранники отпихнули его, и он остался один у входа в парк. Он безутешно заплакал, когда отца затащили в полицейскую машину.

Потом он пошел домой, по пути начался дождь. Мир перевернулся. Если бы он смог, он вырезал бы этот кусок из жизни, ничего и не было. Но действительность не кино, она не допускает монтажа. Что было то было, и он брел под дождем, с отчаянием думая, что отец уже никогда не вернется домой. Всю ночь он, чуть не задохнувшись от запаха скипидара, просидел в студии, ожидая отца, и выскакивал на звук каждой проходящей машины. Дождь лил не переставая. Наконец он уснул на полу, завернувшись в один из чистых отцовских холстов.

Когда он проснулся, отец стоял рядом. Из одной ноздри торчал кусок ваты, левый глаз заплыл, под ним красовался огромный синяк. От него пахло спиртным, Курту этот запах напоминал прогорклое масло. Он вскочил с пола и обнял отца.

– Они меня не слушали, – горько сказал отец. – Не слушали. Я сказал, что со мной ребенок, но они не слушали. Как ты добрался до дома?

Он рассказал, как он шел домой под дождем.

– Жаль, что так вышло, – сказал отец. – Но я совершенно рассвирепел. Надо же – нести такую чушь!

Он дотянулся до одной из своих картин и начал внимательно ее рассматривать здоровым глазом.

– Я совершенно рассвирепел, – повторил он. – Эти кретины утверждали, что это тетерев. Якобы птица написана настолько скверно, что невозможно различить, глухарь это или тетерев. И я рассвирепел. Ясное дело – я никому не позволю покушаться на мою честь.

– Конечно, это глухарь, – робко сказал Курт. – Никому и в голову не придет, что это тетерев.

Отец улыбнулся. Два передних зуба были выбиты. «Испорченная улыбка, – подумал он. – У моего отца испорченная улыбка».

Потом они пили кофе. Дождь продолжался. Отец начал понемногу остывать.

– Не видеть разницу между глухарем и тетеревом! – повторял он, как заклинание. – Птицу я, видите ли, изобразить не могу!

Сидя за рулем, Валландер вспоминал все эти детали. Самое забавное, что эти двое, Антон и второй, поляк, в течение нескольких лет после этого приезжали и покупали отцовские картины. Пьяная драка постепенно превратилась в забавный эпизод, о котором они вспоминали со смехом. Человек по имени Антон даже оплатил отцу дантиста. «Дружба, – думал тогда Курт. – Есть вещи и поважней, чем драка. Дружба между торгашами и художником, пишущим одну и ту же картину на продажу».

Он подумал о картине, висевшей на стене у Форсдаля в Хельсингборге. А сколько таких стен он просто не видел? Стен, на которых красовался отцовский гордый глухарь, а вовсе не тетерев на фоне никогда не заходящего солнца…

Ему казалось, он впервые понял что-то, что раньше от него всегда ускользало. Всю свою жизнь отец не давал солнцу зайти. Это было его заработком и его роком. Он писал картины, и те, кто повесил их в своих гостиных, воочию видели, что солнце вполне можно удержать, не дать ему зайти.

Наконец он доехал до Симрисхамна, поставил машину у полицейского управления и вошел в приемную. За столом сидел Торстен Лундстрём. Валландер был с ним хорошо знаком – приветливый, нормальный человек, полицейский старой школы, желающий всем только добра. В этом году или в следующем он выйдет на пенсию. Торстен кивнул Валландеру и отложил газету.

– Что тут произошло? – спросил Валландер. – Мне только сказали, что отец устроил драку в «Системете».

– Сейчас узнаешь детали, – добродушно улыбнулся Торстен Лундстрём. – Твой отец подъехал к «Системету» около четырех. Взял номерок и встал в очередь. По-видимому, он прозевал свою очередь, потому что подошел к прилавку и стал требовать, чтобы его обслужили. Продавец, надо сказать, поступил по-свински – сказал, что знать ничего не знает, и посоветовал снова встать в очередь. Твой предок отказался. Тут встрял еще один покупатель, чья очередь как раз подошла, и потребовал, чтобы старик освободил место. К всеобщему удивлению, твой отец настолько рассвирепел, что, недолго думая, врезал этому парню. Вмешался продавец, но тут и ему досталось. Остальное можешь представить сам. Только не волнуйся – никто не пострадал. Правда, у твоего отца болит правая рука. Здоровенный мужик, даром что старый.

– Где он?

Лундстрём показал на дверь за спиной.

– И что теперь будет? – спросил Валландер.

– Ты можешь забрать его домой. Но, к сожалению, дело о мелком хулиганстве будет возбуждено. Если ты, конечно, не договоришься с побитыми. Я попробую позвонить прокурору.

Он пододвинул к Валландеру листок с двумя фамилиями.

– С продавцом все будет просто, – сказал он. – Я его знаю. А с другим придется повозиться. Он занимается перевозками, у него собственная фирма. Живет в Кивике. Зовут его Стен Викберг. Он, похоже, всерьез вознамерился прищучить твоего папашу. Позвони ему, я записал номер. И потом – старик остался должен таксисту двести тридцать крон, забыл заплатить в суматохе. Водителя зовут Вальдемар Коге. Я с ним говорил, он ждет денег.

Валландер сунул листок в карман и кивнул на запертую дверь.

– Как он?

– По-моему, успокоился. Утверждает, что это была самозащита.

– Самозащита? – удивился Валландер. – Это же он начал драку?

– Он хочет сказать, что имел право отстаивать свое место в очереди.

– О, господи!

Торстен Лундстрём поднялся.

– Езжайте домой, – сказал он. – Кстати, это правда, что твоя машина сгорела?

– Неполадки в электрике. Старая машина, не о чем говорить.

– Мне надо уйти ненадолго, – сказал Лундстрём. – Не забудь захлопнуть дверь.

– Спасибо за помощь.

– За какую помощь? – спросил Торстен, натянул пилотку и вышел.

Валландер, постучав, открыл дверь камеры. Там было довольно холодно. Отец сидел на лавке и гвоздем чистил ногти. Увидев сына, он резко встал.

– Пораньше не мог приехать, – раздраженно сказал он, – по твоей милости я уже черт знает сколько торчу в этой каталажке.

– Когда смог, тогда и приехал. Собирайся домой.

– Не раньше, чем я заплачу за такси. Все должно быть по справедливости.

– Не волнуйся, – сказал Валландер. – Я потом заплачу.

Они ехали из Симрисхамна в полном молчании. Валландеру показалось, что отец уже забыл все, что случилось.

Лишь когда они подъехали к повороту на Глиммингехюс, Курт прервал молчание:

– А что случилось с Антоном и поляком?

– Неужели ты их помнишь? – удивился отец.

– Тогда тоже была драка, – мрачно напомнил Валландер.

– А я-то думал, что ты забыл. Что с поляком, не знаю. Последний раз слышал о нем лет двадцать назад. Он якобы завязал с искусством и занялся порнобизнесом. Это, конечно, повыгоднее. Но как у него пошло – понятия не имею. А Антон умер. Давным-давно, лет двадцать пять назад. Спился.

– А что ты делал в «Системете»?

– То же, что и все. Хотел купить коньяк.

– Ты же не любишь коньяк!

– Моя жена любит пропустить рюмочку вечерком.

– Гертруд пьет коньяк?

– А почему бы и нет? Не думай, что ты можешь на нее влиять. Ты уже пытался управлять моей жизнью.

Валландер не поверил своим ушам:

– Я?! Я никогда не вмешивался в твою жизнь! Если уж кто и пытался управлять, так это ты мной.

– Если бы ты ко мне хоть чуточку прислушивался, не пошел бы работать в полицию, – спокойно сказал отец, – и правильно бы сделал. События последнего года – яркое тому подтверждение.

Валландер понял, что лучше переменить тему разговора:

– Слава богу, что ты цел и невредим.

– Человек должен уметь защищать свое достоинство. Свое достоинство и свою очередь в «Системете». Иначе ему конец.

– Думаю, ты понимаешь, что против тебя хотят возбудить дело.

– Я буду все отрицать.

– Что ты будешь отрицать? Драку начал ты. Этого же ты не можешь отрицать.

– Я только защищал свое достоинство. Вполне может быть, что в нынешние времена за это сажают в тюрьму.

– Никто не собирается сажать тебя в тюрьму. Но могут обязать выплатить компенсацию.

– Никому и ничего я платить не буду.

– Я заплачу. Ты расквасил нос уважаемому человеку. Такое не проходит безнаказанным.

Валландер замолчал – они уже въезжали на проселок, ведущий к отцовскому дому в Лёдерупе.

– Гертруд ничего не говори, – вдруг попросил отец.

Валландер удивился неожиданной робости отца.

– Не скажу, – пообещал он.

Год назад отец женился на женщине, приходившей к нему помогать по дому – в коммунальном управлении посчитали, что у него появились признаки старческого слабоумия и он нуждается в бытовой помощи по хозяйству. Но как только она стала приходить три раза в неделю, все признаки слабоумия как ветром сдуло. Ему было все равно, что она на тридцать лет моложе его. Валландер не понимал, как это может быть, но постепенно убедился, что она совершенно искренне, без задней мысли, хочет выйти за него замуж. Он знал про нее только то, что она местная, что у нее двое взрослых детей и что она уже много лет в разводе. Они с отцом жили на удивление хорошо, так что Валландер иной раз даже завидовал. Неплохо было бы, если бы в его жизни тоже появилась такая помощница – одиночество с каждым годом тяготило его все больше.

Когда Валландер с отцом вошли в дом, Гертруд готовила еду и, как всегда, искренне ему обрадовалась.

– Ужин скоро будет готов, – сказала она. – Останешься?

Он отказался, сославшись на работу, и пошел с отцом в студию выпить кофе.

– Вчера я видел одну из твоих картин в Хельсингборге, – сказал он, дождавшись, когда отец поставит кофейник на грязную конфорку.

– Я не так уж мало написал за эти годы.

Валландер внезапно заинтересовался:

– А сколько картин ты написал?

– Если бы я захотел, можно было бы сосчитать. Но я не хочу.

– Наверное, несколько тысяч.

– Даже не собираюсь считать. Я еще умирать не собрался.

Валландера удивил его ответ. Отец никогда не говорил о старости и тем более о смерти. Он даже не знал, боится его отец смерти или нет. «Я уже сам не молод, а ничего не знаю об отце, – подумал он. – И он ничего не знает обо мне».

Отец, близоруко щурясь, уставился на него.

– Значит, ты себя чувствуешь получше, раз начал опять работать, – сказал он. – Последний раз, когда ты собирался в этот датский пансионат, ты, помнится, утверждал, что никогда больше не вернешься в полицию.

– Кое-что случилось, – сказал Валландер уклончиво. Ему вовсе не хотелось обсуждать с отцом профессиональные проблемы. Такие дискуссии всегда заканчивались ссорой.

– Говорят, что ты мастер в своем деле, – вдруг сказал отец.

– Кто это говорит? – удивился Валландер.

– Гертруд. О тебе все время в газетах пишут. Я, правда, не читаю, но она читает. Якобы все утверждают, будто ты прекрасный полицейский.

– Газеты много чего пишут.

– Я передаю тебе слова Гертруд.

– А ты что скажешь?

– Я пытался тебя отговорить. Я и сейчас думаю, что тебе следовало выбрать другую профессию.

– Наверное, этого уже никогда не будет, – сказал Валландер. – Мне уже скоро пятьдесят. Так и останусь полицейским до конца жизни.

Гертруд вышла на крыльцо и позвала ужинать.

– Не думал, что ты помнишь Антона и этого поляка, – сказал отец, когда они вышли из студии.

– Это одно из самых ярких детских воспоминаний. А знаешь, как я называл людей, которые приезжали за твоими картинами?

– Скупщики.

– Я знаю. Но для меня они были Шелковыми Валетами.

Отец остановился как вкопанный, уставился на него и расхохотался.

– Хорошее название, – сказал он сквозь смех. – Так оно и было. Шелковые Валеты.

Они попрощались у крыльца.

– Ты не передумал? – спросила Гертруд. – Еды на всех хватит.

– Мне надо работать, – сказал Валландер. Ведя машину сквозь осеннюю тьму, он пытался понять, что же в отцовском поведении напоминает ему его самого. Но так и не понял.

Утром в пятницу 5 ноября Валландер пришел на работу в начале восьмого выспавшимся и полным энергии. Он захватил в столовой кофе и почти час занимался подготовкой утренней оперативки, назначенной на восемь. Он разложил все имеющиеся факты в хронологическом порядке, систематизировал их и попытался представить схему дальнейшей работы. Он рассчитывал, что и его сотрудники вчера тоже не теряли времени даром, что им удалось узнать что-то, что может облегчить дальнейший ход следствия.

Его по-прежнему не оставляло ощущение, что они должны спешить. Гибель двух адвокатов была лишь надводной частью айсберга, он чувствовал, что дело гораздо глубже, чем он поначалу предполагал, и эта глубина пугала его. Они все еще топчутся на месте.

Он отложил ручку, откинулся в кресле, закрыл глаза и тут же оказался на берегу Скагена. Берег лежал перед ним, погруженный в густой туман. Где-то в тумане был и Стен Торстенссон. Валландер пытался увидеть то, что происходит за спиной Стена, увидеть людей, последовавших за ним в Данию, чтобы узнать, о чем он будет говорить с бывшим полицейским Валландером. Они были где-то совсем близко, за гребнями песчаных дюн, невидимые и настороженные.

Он вспомнил гулявшую с собакой женщину. Может быть, это она? Или девушка-официантка в Музее искусств? Нет, все же нет. Они были там, в тумане, но ни Стен, ни Валландер их не видели.

Он посмотрел на часы – пора идти на совещание. Собрал разбросанные по столу листки, поднялся и вышел из комнаты.

Совещание продолжалось целых четыре часа. Валландер все более укреплялся в чувстве, что они пробили стену, нащупали какую-то систему, пусть даже еще и не настолько понятную, чтобы появились конкретные подозрения. Постепенно все согласились, что все, что произошло, вряд ли носит характер случайных совпадений, что существует несомненная связь между событиями, пусть пока неясная. Когда все уже были окончательно утомлены, когда в комнате для совещаний стало нечем дышать и Сведберг пожаловался на головную боль, Валландер взял слово, чтобы подвести итоги.

– Мы теперь должны, как археологи, копать и собирать самые ничтожные черепки, – сказал он. – Наверняка следствие займет много времени. Но рано или поздно все встанет на свои места, и мы решим эту задачку. Сейчас важна тщательность. Мы уже наткнулись на мину, и можем еще раз наткнуться. Я имею в виду, понятно, символические мины…

Четыре часа подряд они знакомились с материалом, обсуждали, оценивали и шли дальше. Они рассматривали мельчайшие детали с разных сторон, пытались дать различные толкования одного и того же события. Это был решающий момент следствия, тот пункт, из которого, если допустить ошибку, можно двинуться в совершенно неверном направлении. Необъяснимые на сегодняшний день противоречия должны служить поводом для размышлений, а не упрощений и поспешных, непродуманных выводов. «Время моделирования, – подумал Валландер. – Мы строим несчетное количество моделей, и вовсе не надо торопиться разбирать их – надо строить другие, не отбрасывая эти. Все эти модели имеют один и тот же остов».

Скоро месяц, как Густав Торстенссон погиб на вязкой пашне у Брёсарпских холмов. Десять дней назад Стен Торстенссон приезжал в Скаген и через пару дней был убит в своем офисе. Это и есть то, из чего надо исходить, и они все время возвращались к этим двум ключевым событиям.

А оперативка началась с того, что слово взял Мартинссон.

– Криминалисты говорят, что им удалось установить тип оружия, из которого был убит Стен Торстенссон, – сказал он и помахал листком бумаги. – Одна деталь – по крайней мере одна – обращает на себя внимание. Пусть Свен расскажет.

– Он был убит девятимиллиметровыми пулями, – продолжил Свен Нюберг. – Пули стандартные. А вот оружие… эксперты по оружию считают, что это был итальянский пистолет марки «бернаделли практикл». Не буду вдаваться в детали, почему они так думают – это чисто технический вопрос. Менее вероятно, но тоже возможно, что это «смит и вессон», модель 3914 или 5904. Но скорее всего – «бернаделли». Этих пистолетов в Швеции очень мало. Зарегистрировано всего около пятидесяти штук. Сколько их ввезено незаконно, никто, конечно, не знает. Допустим, еще штук тридцать.

– И что это значит? – спросил Валландер. – Кто пользуется итальянскими пистолетами?

– Тот, кто хорошо знает оружие и выбирает его вполне сознательно.

– Надо понимать, что это мог быть какой-то зарубежный киллер?

– Может быть, – сказал Нюберг. – Ничего невозможного в этом нет.

– Мы просмотрим базу данных на владельцев «бернаделли». На сегодняшний день можно твердо сказать, что никто пока о краже такого пистолета не заявлял.

– Номера на той машине, что ехала за вами, и в самом деле украдены, – продолжил Сведберг. – Их сняли с «ниссана» в Мальмё. Ребята из Мальмё помогают. Они нашли в «ниссане» довольно много отпечатков пальцев. Но на это, по-моему, особо рассчитывать не стоит.

Валландер кивнул. Сведберг смотрел на него вопросительно.

– Что-нибудь еще?

– Ты же просил меня заняться Куртом Стрёмом.

Валландер коротко доложил о своем посещении Фарнхольмского замка и встрече с бывшим полицейским.

– Курта Стрёма никак не назовешь украшением наших рядов, – сказал Сведберг. – Его связи со скупщиками краденого можно считать доказанными. То, что он много раз предупреждал бандитов о полицейских облавах, доказать не удалось, но это, скорее всего, так и есть. Его, конечно, уволили, а дело, как всегда, замяли.

Слово взял Бьорк – впервые за все утро.

– Каждый раз, когда такое случается, чувствуешь себя униженным, – сказал он. – Таким людям, как Курт Стрём, в полиции не место. Но меня тревожит, что они с легкостью устраиваются на частные охранные предприятия. То есть требовательности никакой.

Валландер не стал комментировать высказывание Бьорка. Он знал, что стоит углубиться в эту тему, как начнется бесконечная дискуссия, никакого отношения к следствию не имеющая.

– Почему взорвалась твоя машина, мы пока ответить не можем, – сказал Нюберг. – Надо исходить из того, что бомба была в бензобаке.

– Бомбы бывают разные, – сказала Анн Бритт Хёглунд.

– Именно эти, с детонатором в виде постепенно разъедаемой бензином изоляции, довольно распространены в Азии, – сказал Нюберг.

– Итальянский пистолет и азиатская бомба, – вымученно улыбнулся Валландер. – И куда это нас ведет?

– В худшем случае к совершенно неверным выводам, – вдруг вмешался Бьорк. – Швеция в последние десятилетия – большой базар, так что эти убийцы вовсе не обязательно из разных частей света.

Бьорк был прав.

– Поехали дальше, – сказал он. – Что в конторе?

– Ничего важного, – теперь пришел черед Анн Бритт. – Экспертиза материала займет немало времени. Единственное, что можно сказать уже сейчас, – количество клиентов Густава Торстенссона за последние годы резко сократилось. И это были в основном экономические дела – составление контрактов, образование предприятий, консультации… Вполне может быть, что нам понадобится помощь специалистов по экономическим преступлениям из центра. Даже если там и нет состава преступления, понять все это очень сложно.

– Обратись к Перу Окесону, – посоветовал Бьорк – Он очень здорово разбирается во всяких экономических нарушениях и пусть сам определит, нужна ему помощь или нет. Если нужна – попросим.

Валландер кивнул и заглянул в написанную утром памятку.

– А уборщица?

– Я звонила ей и договорилась о встрече. Кстати, она вполне прилично говорит по-шведски, так что переводчик не требуется.

Потом пришел его черед. Он подробно рассказал о визите к Мартину Оскарссону и поездке в рощу под Клагсхамном, где повесился Ларс Борман. Он уже много раз замечал, что, отчитываясь перед коллегами, сам начинает видеть многое из того, что раньше казалось скрытым.

Атмосфера заметно накалилась. «Вот-вот мы пробьем стену», – подумал Валландер.

Он начал обсуждение с того, что познакомил присутствующих со своими выводами.

– Мы обязаны найти связь между Ларсом Борманом и конторой Торстенссонов, – сказал он. – Мы должны узнать, что вывело из себя Бормана настолько, что он стал угрожать адвокатам. Что даже фру Дюнер не избежала угроз. Он обвиняет их в какой-то якобы допущенной ими серьезной несправедливости. Конечно, нельзя быть совершенно уверенным, что эта «несправедливость» как-то связана с мошенничеством в ландстинге, но я не удивлюсь, если мы в конце концов установим, что так оно и есть. Это – черная дыра в нашем следствии, и мы должны нырять в эту дыру, не жалея сил.

Обсуждение поначалу разворачивалось довольно вяло – всем нужно было время, чтобы осмыслить сказанное.

– Я все время думаю про эти письма, – сказал Мартинссон неуверенно. – Никак не могу избавиться от чувства, что они… чересчур наивные, что ли. Детский сад какой-то. Невозможно даже представить себе человека, написавшего такие письма.

– Невозможно, – согласился Валландер. – Надо разыскать его детей. До вдовы в Марбелле тоже, наверное, можно дозвониться.

– Я могу этим заняться, – предложил Мартинссон. – Мне интересно, что это был за человек – Ларс Борман.

– Вся афера с инвестиционной компанией «Смеден» должна быть тщательно изучена, – заявил Бьорк. – Предлагаю все же связаться с центральным отделом по экономическим преступлениям в Стокгольме. Или… даже не знаю, пусть и в самом деле Окесон попробует. Есть люди, понимающие в этих делах не хуже, чем самые прожженные биржевые аналитики.

– Я поговорю с Пером, – сказал Валландер.

До обеда они мусолили факты, перетасовывая их то так, то эдак, пока наконец все окончательно не устали и все аргументы не были исчерпаны. Бьорк к тому времени уже удалился – ему нужно было ехать на одно из бесчисленных совещаний в губернской полиции. Валландер решил закругляться.

– Что у нас есть? – спросил он. – Двое убитых адвокатов. Повесившийся Ларс Борман. Мина в саду фру Дюнер. Моя машина. Дураку ясно, что мы имеем дело с очень опасным противником. И не просто опасным, а хорошо информированным – он точно знает, чем мы занимаемся. Поэтому прошу всех быть крайне внимательными и соблюдать максимальную осторожность.

Они поспешно собрали разбросанные по столу бумаги – каждый свои – и разошлись. Валландер решил пообедать в одном из ближайших ланч-ресторанов. Ему хотелось побыть одному. В час он вернулся в управление и до конца рабочего дня названивал в Центральное полицейское управление в Стокгольме – искал экспертов по экономическим преступлениям. В четыре часа Валландер отправился в другое крыло здания, где размещалась прокуратура, нашел Пера Окесона и долго с ним беседовал. Потом вернулся в свой кабинет. Домой он собрался только в десять вечера.

Валландеру захотелось пройтись – он настолько привык к долгим прогулкам в Скагене, что их ему теперь очень не хватало. Он оставил машину на парковке и зашагал к дому. Было довольно тепло, он шел не торопясь, иногда останавливался у витрин поглазеть на выставленные товары. Около одиннадцати Валландер был дома.

В половине двенадцатого неожиданно и резко зазвонил телефон. Он как раз налил себе виски и приготовился смотреть фильм. Он чертыхнулся и пошел в прихожую. Это была Анн Бритт.

– Я тебя побеспокоила?

– Вовсе нет.

– Я в управлении, – сказала она. – Мне кажется, я кое-что обнаружила.

Валландер знал, что она никогда бы не позвонила, если бы не считала дело очень важным.

– Через десять минут буду, – коротко сказал он.

Войдя в здание, он отправился в ее кабинет. Анн Бритт ждала его у дверей.

– Пошли в столовую, – предложила она. – Я очень хочу кофе. Там никого нет – Петерс и Нурен минут десять назад выехали на дорожное происшествие в Бьерешё.

Они уселись за стол, каждый со своей кружкой.

– Один мой институтский приятель зарабатывал деньги на обучение играя на бирже, – сказала она.

Валландер, не понимая, куда она клонит, уставился на нее.

– Я ему позвонила, – сказала она чуть ли не извиняющимся голосом. – Иногда личные контакты работают быстрее, чем официальные. Я рассказала ему про СТРУФАБ, СИСИФОС и «Смеден». Дала имена – Холмберг и Фьелльшё. Он обещал разузнать все, что возможно. Час назад он мне позвонил домой, и я немедленно поехала сюда.

Теперь Валландер сообразил, что к чему, и с нетерпением ждал продолжения.

– Я записала все, что он сказал. Инвестиционная компания «Смеден» за последние годы много раз преобразовывалась. Советы директоров приходили и уходили, продажа акций несколько раз была приостановлена из-за подозрений в сговоре, наводках и прочих нарушениях биржевых правил. Крупные пакеты акций то и дело меняли хозяев, так что уследить за всем этим было невозможно. В финансовом мире «Смеден» стала чуть ли не символом безответственности и нечистоплотности. Так продолжалось довольно долго. Но несколько лет назад несколько зарубежных брокерских фирм, в частности в Англии, Бельгии и Испании, начали потихоньку скупать крупные пакеты акций «Смеден». Сначала никто не мог сообразить, что все эти фирмы действуют по заданию одного заказчика. Все эти сделки совершались очень медленно, месяцами, так что ни у кого никаких подозрений не возникло. К тому же к этому моменту «Смеден» настолько навязла у всех в зубах, что ее дела никем не воспринимались всерьез. На каждой пресс-конференции руководитель биржи просил избавить его от вопросов, касающихся «Смеден», потому что он уже не может слышать об этой компании. Но в один прекрасный день эти три брокерских фирмы скупили такое количество акций, что всех заинтересовало – кто же это так заинтересовался этой много раз опозорившейся фирмой? И тут оказалось, что у «Смеден» новый хозяин, небезызвестный Роберт Максвелл, англичанин.

– Имя мне ничего не говорит.

– И неудивительно. Он давно умер. Свалился с борта своей прогулочной яхты где-то у испанских берегов. Ходили слухи, что его просто убили. Что-то там говорили о «Моссаде», израильской секретной службе, о торговле оружием… Официально он числился владельцем нескольких газет и книгоиздательства, главный офис у него был в Лихтенштейне. Когда он погиб, вся его империя рухнула как карточный домик. Оказалось, что остались одни долги и растраты. Растрачен, в частности, пенсионный фонд. Банкротство было моментальным и всеобъемлющим… но сыновья его вроде бы продолжают дело.

– Англичанин, – задумчиво сказал Валландер. – И что это значит?

– Это значит, что дело на этом не закончилось. Контрольный пакет акций «Смеден» перешел в другие руки.

– В чьи?

– Всегда кто-нибудь стоит за спиной, – сказала Анн Бритт. – Роберт Максвелл действовал по заданию другого человека, который не хотел, чтобы его имя фигурировало в связи с этим делом. И этот человек – швед. Странная цепочка замкнулась.

Она испытующе смотрела на него:

– И как ты думаешь, кто этот швед? Можешь догадаться?

– Пока нет.

– Попробуй.

И в эту секунду Валландер понял, что он знает ответ.

– Альфред Хардерберг?

Она кивнула.

– Человек из Фарнхольмского замка, – медленно произнес он.

Они замолчали.

– Через «Смеден» он управлял и СТРУФАБ, – добавила она после паузы.

Валландер задумчиво посмотрел на нее.

– Блестяще, – сказал он. – Просто блестяще.

– Благодари моего приятеля. Он работает в полиции в Эскильстюне. Но есть еще одна деталь.

– Какая деталь?

– Не знаю, так ли это важно. Но, пока я тебя ждала, мне пришла в голову одна мысль. Густав Торстенссон погиб по дороге из Фарнхольмского замка. Ларс Борман повесился. Может быть, они оба, независимо друг от друга, обнаружили какую-то тайну – не знаю, что это могла быть за тайна…

Валландер кивнул.

– Ты права, – сказал он. – Но можно сделать и еще один вывод. Пока никаких доказательств нет, но для меня совершенно ясно: никакого самоубийства Ларс Борман не совершал. Так же как и Густав Торстенссон не попадал в автокатастрофу.

Они снова замолчали.

– Альферд Хардерберг, – промолвил он наконец. – Неужели это он стоит за всем этим?

Валландер уставился на чашку с кофе. Мысль эта была для него не так неожиданна, как казалась на первый взгляд.

Он посмотрел ей прямо в глаза:

– Может быть и он. Очень может быть.

10

Всю следующую неделю, как вспоминал потом Валландер, они возводили невидимые баррикады вокруг ведущегося расследования. Было похоже, что они, почти не имея времени в своем распоряжении, готовятся к битве. И, в общем-то, ничего странного в этом не было. Они обозначили врага – Альфред Хардерберг. Человек, не только ставший памятником самому себе, но и обладающий неслыханной властью, самодержец в своем княжестве – а ему не было еще и пятидесяти.

Все началось в пятницу вечером, когда Анн Бритт рассказала ему о подставном лице, англичанине Роберте Максвелле, загадочным образом свалившемся с борта своей яхты, и о том, что тайным владельцем «Смеден» является человек из Фарнхольмского замка. Таким образом, Альфред Хардерберг с периферии следствия попал в самый центр. Потом Валландер упрекал себя – подозрения насчет Хардерберга должны были зародиться гораздо раньше, но дать сколько-нибудь разумный ответ, почему этого не случилось, он не мог. По-видимому, в начале следствия он, не вникая в суть, подсознательно наделил Хардерберга некоей незаслуженной неприкосновенностью, словно Фарнхольмский замок был территорией какого-то иностранного государства, на которую распространялись дипломатические законы.

Теперь все было по-другому. Но дело шло очень медленно, и не только потому, что этого требовал Бьорк при поддержке Пера Окесона, но прежде всего потому, что фактического материала, которым они располагали, было очень мало. Они и раньше знали, что Густав Торстенссон был у Хардерберга экономическим советником, но никто и представления не имел, чем он занимался, в чем конкретно состояла его работа. У них не было и прямых доказательств, что финансовая империя Хардерберга занимается какими-то махинациями. Теперь они знали про Ларса Бормана, про мошенничество в ландстинге, скрытое от общественности. Почти всю ночь с пятницы на субботу 6 ноября они с Анн Бритт просидели в управлении. Фактов было мало, они в основном рассуждали и выстраивали версии, но у него уже тогда начал складываться план следствия, причем не только стратегический, но и тактический: им следовало работать чрезвычайно осторожно и тайно. Если они имели дело с Хардербергом, надо было считаться с тем, что у него повсюду глаза и уши, что он круглосуточно наблюдает за их действиями, знает, что они делают и на каком этапе находится следствие. К тому же надо было считаться и с тем, что связь, существующая между Ларсом Борманом, Хардербергом и убитыми адвокатами, сама по себе ничего не значит.

Его грызли и другого рода сомнения. Он прожил всю жизнь в слепой и безоговорочной вере, что шведские бизнесмены, как жена Цезаря, вне подозрений. Женщины и мужчины, стоящие во главе крупнейших предприятий, считались гарантами процветания и социальной гармонии. Экспорт был основой благополучия страны. Особенно сейчас, когда казавшееся незыблемым здание шведского благополучия закачалось, а в подвалах его обнаружились толпы изголодавшихся муравьев… Но, несмотря на эти сомнения, Валландер знал, что они очень близки к окончательному ответу, каким бы немыслимым он ни оказался.

– Мы пока на самой поверхности, – сказал он Анн Бритт той ночью, – но теперь у нас есть связь, есть зацепка, и мы должны работать в полную силу. Другой вопрос, поможет ли нам это найти убийц.

Они заперлись у него в кабинете. Его немного удивляло, что она не торопилась домой – в отличие от него, ее ждала семья. Все равно ничего существенного сейчас, ночью, они предпринять не могли, разумнее было бы выспаться и завтра начать с новыми силами. Но она говорила, и говорила, и не выказывала никаких признаков нетерпения… и он вспомнил самого себя, когда он был помоложе. В неблагодарной полицейской работе бывают моменты истинного вдохновения, жгучего интереса, и тогда становишься похожим на ребенка, которого невозможно оторвать от любимой игры.

– Я знаю, что мы на поверхности, – сказала она. – Но не забудь, что в падении Аль Капоне решающую роль сыграл скромный ревизор.

– Неуместное сравнение, – возразил Валландер. – Аль Капоне был гангстером, все знали, что его состояние основано на кражах, контрабанде, шантаже, взятках и убийствах. А здесь, если разобраться, мы ничего не знаем, кроме того, что крупный шведский предприниматель владеет контрольным пакетом акций в сомнительной инвестиционной компании, в которую входит некая консалтинговая фирмочка, а эта фирмочка, в свою очередь, ловко облапошила губернский ландстинг. Больше мы ничего не знаем.

– Раньше всегда говорили, что за каждым крупным состоянием скрывается преступление, – сказала Анн Бритт. – А теперь разве не так? Какую газету ни возьми, сразу возникает чувство, что это вовсе не исключение, а правило. Как и раньше.

– Жизнь полна цитат, – улыбнулся Валландер. – Всегда можно найти подходящую. Японцы говорят, что предпринимательство – это война. Но это вовсе не должно означать, что в Швеции убивают людей ради того, чтобы подбить цифры в годовом отчете.

– К тому же у нас полно священных коров, – она настойчиво продолжала свою мысль. – Мы не любим, когда преступниками оказываются представители знатных семей, наследственные аристократы, владельцы замков в Сконе…

– Смотри-ка, – я никогда об этом не думал, – удивился Валландер. Она была права. Потом, обдумывая этот разговор, от так и не смог понять, кого и что он защищал. И вообще – защищал ли? Или в нем просто взыграл дух противоречия – скорее всего потому, что Анн Бритт намного моложе его, к тому же женщина, никак с ним не соглашалась. Во всяком случае, не до конца.

– По-моему, все это знают, – упрямо сказала она. – Даже полицейские. И прокуроры. Священные коровы должны пастись без помех.

Их беседа напоминала поиски фарватера в полном подводных рифов проливе. Валландер не мог отделаться от ощущения, что миропонимание его ровесников и более молодого поколения настолько различно, что весь полицейский корпус может расколоться. И даже не важно, что Анн Бритт была женщиной – просто у нее был совсем иной жизненный опыт. «Мы живем в разных мирах, – подумал он. – То есть живем-то мы в одном и том же мире, но картина этого мира у нас совершенно разная».

И еще одна мысль беспокоила его, и это ему совсем не нравилось. Он вдруг понял, что и Мартинссон, и Сведберг, и даже вечно находящийся на курсах повышения квалификации Ханссон говорили бы на его месте то же самое. Он словно говорил за всех них. Его взгляды были взглядами целого поколения. Ему не нравилось то, что он раздражался, что считал Анн Бритт чересчур самоуверенной и категоричной в своих высказываниях. Ему не нравилось и то, что она, пусть косвенно, напоминала ему о его собственной лени, неумении и нежелании разобраться в том мире и в том времени, в которых он живет.

Слушая ее, он видел перед собой незнакомую страну. И, к сожалению, Анн Бритт не выдумала эту новую Швецию, она существовала в действительности, стоило только выйти за дверь, и жили в ней не какие-то монстры, а совершенно реальные люди.

В конце концов дискуссия заглохла – не без усилий Валландера, который довольно долго старался охладить ее пыл. Они опять сходили за кофе. В столовой сидел парень из дорожной полиции и тупо смотрел перед собой. Почти не глядя на них, он предложил им по бутерброду. Они вернулись в кабинет и, чтобы не продолжать спор о священных коровах, Валландер взял бразды разговора в свои руки и предложил мыслить конструктивно.

– В сгоревшей машине лежала очень элегантная кожаная папка, – сказал он. – Мне ее дали в Фарнхольмском замке. Это своего рода обзор империи Хардерберга. Все его почетные степени, все его благотворительные акции. Покровитель искусств Хардерберг. Гуманист Хардерберг. Друг молодежи Хардерберг. Спортивный болельщик и спонсор Хардерберг. Защитник памятников старины Хардерберг. Инициатор реставрации старинных рыбацких баркасов на Эланде. Доктор археологии Хардерберг, поддерживающий раскопки поселений железного века в Медельпаде. Поклонник классической музыки, меценат Хардерберг – он платит зарплату двум скрипачам и фаготисту в Гетеборгском симфоническом оркестре. Основатель Хардербергской премии для молодых оперных певцов. Финансовый столп движения за мир в Скандинавии. И много еще чего, всего не упомнишь. Он один мог бы заменить всю Шведскую академию. И ни капельки крови на руках. Но я уже попросил Эббу раздобыть для меня копию той папки. Ее надо внимательно прочитать и оценить каждое слово. Необходимо, не поднимая шума, найти возможность проверить деятельность всех его предприятий, все годовые отчеты. Надо выяснить, сколько вообще у него предприятий. Чем они занимаются. Что они продают и что покупают. Налоги на недвижимость… вообще, все налоги. В этом смысле ты была права, когда вспомнила про Аль Капоне. Надо любой ценой выяснить, насколько был приближен к Хардербергу Густав Торстенссон, что он мог знать такого, что поплатился за это жизнью. И почему именно он? Надо заглянуть во все потайные уголки. К тому же мы должны залезть не только в бумажник Хардерберга, но и в его голову, понять, как и что он думает. Надо поговорить со всеми его одиннадцатью секретарями, причем так, чтобы он ничего не заметил. Если он что-то заподозрит, все двери в его империи захлопнутся в ту же секунду. Не надо забывать о том, что какие бы ресурсы мы ни привлекли, он всегда может нас обыграть. А закрыть дверь намного легче, чем открыть. И намного легче поверить в искусную ложь, чем найти зерно правды.

Она слушала его с вниманием, как ему казалось, совершенно искренним. Впрочем, он не играл в учителя, он скорее старался сформулировать стратегию следствия для себя. Но – и этого он не стал бы отрицать – он немного рисовался перед ней, старался дать ей понять, кто в этой комнате настоящий полицейский, а кто – желторотый птенец. Несомненно, способный, но все же птенец.

– И все это должно быть сделано, – продолжил он. – Не исключено, что, проделав эту работу, мы придем к потрясающему выводу, что все это – полная чушь и все наши домыслы совершенно необоснованны. Но самое главное, – и самое трудное! – как нам не засветиться, как соблюсти максимальную секретность. Если все так, как мы сейчас думаем, если за нами следят по приказу Хардерберга, если нас пытаются взорвать, если его длинные руки дотягиваются до сада фру Дюнер… если все это именно так, мы обязаны каждую минуту об этом помнить. То есть надо попытаться напустить как можно больше туману, чтобы мы могли в этом тумане свободно ориентироваться, а он – нет. Как этого достичь – главный вопрос, и мы не можем двигаться дальше, пока не получим на него ответ.

– Скорее всего, надо идти от обратного, – сказала она.

– Вот именно! Поднимем на мачте сигнал: мы ни капли тобой не интересуемся, Альфред Хардерберг!

– Это будет слишком очевидно.

– А надо, чтобы не было! Поэтому поднимем еще один сигнал: естественно, фамилия Хардерберг в следствии возникает, ведь погиб его советник. И мы даже думаем, что Хардерберг нам может помочь.

– И как мы узнаем, поверил он или нет?

– Никак не узнаем. Но мы можем поднять еще один флажок: мы напали на след! Следствие уже работает в определенном направлении, причем версия должна быть правдоподобной. Хардерберг должен быть уверен, что мы идем по неверному пути.

– Он все равно будет подстраховываться. Наводить на ложные следы.

Валландер кивнул:

– И мы должны научиться их обнаруживать. Мы не должны притворяться идиотами, слепыми поводырями глухих. Мы должны эти следы обнаружить и истолковать. С виду умно, логично – но неверно.

Она посмотрела на него изучающе.

– И ты считаешь, нам по силам этот театр? И пойдет ли на это Бьорк? Что скажет Пер Окесон?

– Это наша первая крупная проблема. Мы должны убедить самих себя, что действуем правильно. Если шеф обнаружит, что мы не уверены в своих выводах и предложениях, он тут же воспротивится. И это очень хорошо.

– И когда мы начнем себя убеждать?

– Главное, не выглядеть дураками. Мы должны двигаться в тумане очень ловко, но не туда. Чуть-чуть не туда, но достаточно, чтобы Хардерберг в это поверил.

Она поднялась и пошла в свой кабинет за блокнотом. Валландер прислушался – где-то в пустом здании лаяла служебная собака. Когда Анн Бритт вернулась, он в который раз подумал, что она очень привлекательна, несмотря на бледность, неухоженную кожу и воспаленные от недосыпания глаза.

Они еще раз обсудили ситуацию. Замечания Анн Бритт были точными и уместными, она то и дело находила изъяны в его логике. Валландер заметил, что это его вдохновляет. Он посмотрел на часы – два часа ночи! – и вдруг подумал, что после смерти Рюдберга он ни с кем и ни разу вот так не разговаривал. Словно бы душа Рюдберга и весь его огромный опыт переселились в эту бледную усталую женщину.

В начале третьего они вышли во внутренний двор. Было холодно и ясно, под ногами поскрипывал иней.

– Завтра будем долго совещаться, – сказал Валландер. – Предвижу массу возражений. Но я еще до оперативки поговорю с Бьорком и Окесоном. Попрошу Пера присутствовать. Если они нас сразу не поддержат, мы будем вынуждены потратить массу времени на сбор дополнительных фактов, чтобы их убедить.

Она удивилась:

– Но они же поймут, что мы правы?

– Не уверен.

– Мне иногда кажется, что шведская полиция бьет все рекорды по нерасторопности.

– Вовсе не надо кончать Школу полиции, чтобы это понять. Бьорк как-то подсчитал, что если сохранятся сегодняшние темпы роста различного административного персонала, то к две тысячи десятому году оперативников вообще не останется. Все полицейские будут сидеть за письменными столами и посылать друг другу отчеты и циркуляры.

Она засмеялась:

– Наверное, я выбрала не ту профессию.

– Профессия как раз та. Время не то, – задумчиво подытожил Валландер.

Они разъехались по домам. Валландер то и дело косился в зеркало – не следует ли кто за ним. Он очень устал, но в то же время его переполняло победное чувство – наконец-то приоткрылась одна из дверок в этом казавшемся почти безнадежным расследовании.

Им предстояла огромная работа.

Субботним утром 6 ноября Валландер позвонил Бьорку в начале восьмого. Трубку взяла жена. Она попросила перезвонить через несколько минут – Бьорк принимал душ. Тогда он, чтобы не терять времени, набрал номер Пера Окесона – тот был типичным жаворонком, вставал очень рано. Окесон взял трубку сразу, как будто сидел и ждал звонка. Валландер коротко рассказал о новом повороте в следствии, который означал, что Альфред Хардерберг становится одной из центральных фигур. Пер слушал не перебивая. Когда Валландер закончил, Окесон задал один-единственный вопрос:

– Ты считаешь, что это реально?

– Да, – твердо ответил Валландер. – Эта версия может дать нам ответ на все главные вопросы.

– Тогда у меня никаких возражений против углубленного следствия не будет. Только сам понимаешь – без всякого шума. И ни слова журналистам без моего согласия. Меньше всего нам нужно повторение истории с Пальме.

Валландер прекрасно понял, что имеет в виду Окесон. Бездарное, а главное, безуспешное следствие по делу об убийстве премьер-министра, продолжающееся уже десять лет, стало источником постоянной душевной травмы не только для полицейского корпуса, но и для всего населения страны. Все без исключения, и не только в полиции, понимали, что убийство не было раскрыто из-за того, что с самого начала следствием руководил сам себя назначивший шеф губернской полиции, никакими следственными дарованиями не обладавший и сразу допустивший несколько скандальных и непоправимых ошибок. Это постоянно обсуждалось чуть ли не в каждом провинциальном полицейском управлении, иногда возбужденно, но чаще презрительно – как можно было допустить, чтобы следствие так быстро и безнадежно увязло в болоте. И одной из главных ошибок было то, что руководство навязало всем свою версию, не располагая необходимым фактическим материалом. Окесон был прав – преступление должно быть практически раскрыто, только тогда можно позволить себе класть все яйца в одну корзину.

– Мне бы хотелось, чтобы ты пришел на утреннюю оперативку, – сказал Валландер. – Нам нужна полная ясность – что мы хотим и как этого достичь. Кстати, я против разделения следственной группы. Тогда мы не сможем быстро среагировать, если ситуация вдруг изменится.

– Приду, – сказал Пер Окесон. – Вообще-то я собирался поиграть в гольф, но погода не располагает.

– А в Уганде-то, должно быть, сейчас жара – страшное дело! Или куда ты там собрался? В Судан?

– Я еще не говорил с женой, – шепнул Окесон. – Так что помалкивай.

Валландер повесил трубку, выпил еще чашку кофе и снова набрал номер Бьорка. На этот раз ответил он сам. Валландер решил пока умолчать об обстоятельствах его первого посещения Фарнхольмского замка. Это был не телефонный разговор, он должен был видеть Бьорка и его реакцию. Поэтому он говорил очень коротко.

– Надо встретиться и обсудить изменившуюся ситуацию.

– А что случилось?

– Мне бы не хотелось говорить об этом по телефону.

– Ты что, думаешь, что наши телефоны прослушиваются? – удивился Бьорк. – Даже у богатого воображения должны быть свои пределы.

– Не в этом дело, – сказал Валландер, мысленно упрекая себя, что не подумал о такой – вполне реальной – возможности. Теперь было поздно. Он выложил Перу Окесону все как на духу. – Мне нужно встретиться с тобой на пару минут перед оперативкой.

– Через полчаса, – сказал Бьорк. – Не понимаю только, почему у тебя постоянно какие-то секреты.

– Никаких секретов нет, – сказал Валландер. – Просто иногда лучше говорить не по телефону, а глядя друг другу в глаза.

– Драматизм нарастает, – усмехнулся Бьорк. – А не позвонить ли тебе и Перу Окесону?

– Уже позвонил. Значит, через полчаса в твоем кабинете.

Подъехав к управлению, Валландер не сразу вышел из машины. Он выключил мотор и посидел немного, собираясь с мыслями. А может быть, не стоит затевать этот разговор? Есть вещи и поважнее. Но нет, Бьорк должен понять, что то, что он сделал, недопустимо. Иначе неизбежно возникнет кризис доверия, и Валландеру ничего другого не останется, как уйти со службы.

Он сидел в машине и удивлялся, с какой невероятной скоростью развиваются события. Еще неделю назад он гулял по песчаным пляжам Скагена и готовился навсегда покончить с полицейской службой. А сегодня он был полон решимости защищать свое достоинство и свою профессию. Надо будет обязательно написать об этом Байбе в Ригу, решил он. Интересно, поймет ли она, почему все так резко изменилось?

А сам-то он мог бы дать ответ на этот вопрос?..

Он вошел в кабинет Бьорка и сел на диван для посетителей.

– Выкладывай, что там у вас произошло, – сказал Бьорк.

– Прежде чем вникать в ход следствия, я должен решить другой вопрос, – сказал Валландер, отметив, что Бьорк озадачен.

– Ты что, опять собрался уходить? – спросил он.

– Нет, – сказал Валландер, – не собрался. Я хочу знать, почему ты позвонил в Фарнхольмский замок и предупредил о моем приезде. Сказал, что к ним явится полицейский из Истада, занимающийся расследованием убийства. Мало этого – ты ни слова не сказал ни мне, ни кому другому.

Бьорку вопрос явно не понравился.

– Альфред Хардерберг – уважаемый человек, – сказал он. – К тому же против него нет никаких подозрений. Это было просто проявление вежливости с моей стороны. А позволь спросить, откуда ты знаешь об этом звонке?

– Они были подозрительно хорошо подготовлены.

– И что в этом плохого? В сегодняшних обстоятельствах…

– Это было совершенно ни к чему, – угрюмо сказал Валландер. – Ни к чему со всех точек зрения. К тому же такие штуки всегда негативно влияют на работу следственной группы. Люди должны знать, что от них ничего не скрывают и не водят их за нос. Они хотят работать в обстановке полной откровенности.

– Должен сказать, что я несколько удивлен, что именно ты заговорил со мной об откровенности, – сказал Бьорк, не скрывая злости.

– Мои недостатки вовсе не повод для других делать то же самое. Особенно если это мой шеф.

– Я не привык, чтобы со мной разговаривали в таком тоне, – ледяным голосом сказал Бьорк и встал. Лицо его налилось кровью. – Еще раз говорю – это был просто жест вежливости, и ничего другого. В сегодняшних обстоятельствах – чистая рутина, не имеющая никакого значения.

– Эти обстоятельства уже не действуют, – сказал Валландер, понимая, что надо остановиться. Сейчас важно как можно быстрее посвятить шефа в то, что им удалось узнать.

Бьорк стоял и смотрел на него.

– Выражайся ясней, – сказал он. – Что ты имеешь в виду?

– У нас появились данные, что за всем происходящим может стоять не кто иной, как Альфред Хардерберг. И тут, никуда не денешься, приходится признать: обстоятельства изменились.

Бьорк снова сел и уставился на него недоверчиво.

– Что ты имеешь в виду? – переспросил он.

– Я имею в виду вот что: у нас есть причины подозревать, что Альфред Хардерберг прямо или косвенно замешан в убийстве адвокатов. И в покушениях на фру Дюнер и на меня.

– И что, я должен воспринимать это на полном серьезе? – спросил Бьорк скептически.

– Да, – сказал Валландер. – Пер Окесон даже не очень удивился.

Не вдаваясь в детали, он рассказал Бьорку о вчерашнем открытии. Бьорк выслушал, не перебивая, и углубился в размышления.

– Это, конечно, крайне неприятно, если только это правда, – сказал он наконец.

– Убийства и полыхающие автомобили – достаточно неприятные вещи сами по себе, – сказал Валландер.

– Надо быть максимально осторожными, – продолжил Бьорк, словно не заметив ехидного комментария. – Нам нужны совершенно неопровержимые и исчерпывающие улики, прежде чем мы что-либо предпримем.

– Обычно мы этого принципа не придерживаемся, – сказал Валландер. – Чем этот случай отличается от других?

– Тем, что я убежден, что твоя версия никуда нас не приведет, – сказал Бьорк и встал, давая понять, что разговор закончен.

– Такой риск есть, – сказал Валландер, направляясь к двери, – но может быть, и приведет.

Было десять минут девятого. Он взял кофе и заглянул в кабинет Анн Бритт, но она еще не пришла. Он прошел к себе и позвонил водителю такси Вальдемару Коге в Симрисхамн. Ему дали номер его мобильного телефона. Он представился и попросил дать ему номер счета для перевода. Записал номер на бумажке, потом написал «230 крон» и обвел кружочком, чтобы не забыть. Подумал, не позвонить ли по горячим следам продавцу в «Системете», которому досталось от разбушевавшегося отца, и попросить его не возбуждать уголовного дела, но отложил на потом. Оперативка начиналась в половине десятого, и ему надо было сосредоточиться.

Он подошел к окну и посмотрел на улицу. День был серый, воздух холодный и влажный. «Уже поздняя осень, скоро зима. Я опять у себя в кабинете. А где Альфред Хардерберг? В Фарнхольмском замке? Или на десятикилометровой высоте, в личном самолете летит куда-то заключать свои замысловатые сделки? Что же вам такое довелось узнать, Ларс Борман и Густав Торстенссон, что стоило вам жизни? Если мы с Анн Бритт правы… если два таких разных человека, разных поколений, с разными представлениями о мире, пришли к одному и тому же выводу, это что-нибудь да значит».

Ровно в половине девятого он вошел в комнату для совещаний. Бьорк уже сидел на председательском месте. Пер Окесон стоял и смотрел в окно, а Мартинссон со Сведбергом вели оживленный разговор, похоже, о зарплате. Анн Бритт Хёглунд заняла свое обычное место напротив Бьорка. Ни Мартинссон, ни Сведберг, казалось, не удивились присутствию Окесона. Валландер кивнул Анн Бритт и наклонился к ней, опершись рукой на стол.

– Как ты себе представляешь их реакцию? – тихо спросил он.

– Я проснулась утром и решила, что все это мне приснилось. Ты уже поговорил с Бьорком и Окесоном?

– Окесон в курсе дела. Бьорку я успел рассказать только главное.

– И что сказал Окесон?

– Он нас поддержит.

Бьорк постучал по столу карандашом, призывая к вниманию. Все начали рассаживаться по своим местам.

– Мне нечего сказать, кроме того, что я предоставляю слово Курту, – сказал Бьорк. – Но если я понял правильно, в следствии произошел серьезный поворот.

Валландер кивнул, соображая, с чего начать. Голова была совершенно пуста, и он даже растерялся на секунду. Потом собрался с мыслями и начал доклад. Он в деталях описал экономический анализ, сделанный однокурсником Анн Бритт в Эскильстюне. Потом пересказал содержание ночной дискуссии, подчеркнув, что они ни в коем случае не должны будить медведя в его берлоге. Он говорил почти полчаса, потом спросил Анн Бритт, не хочет ли она что-то добавить. Она покачала головой – нет, он сказал все, что необходимо было сказать.

– Вот что мы имеем на сегодня, – закончил он. – Я думаю, для всех очевидно, что мы должны поменять приоритеты, поэтому я пригласил сюда Пера Окесона. Вопрос только в том, нужна ли нам помощь извне. Должен предупредить, что нам предстоит большая и тяжелая работа – проникнуть в мир Альфреда Хардерберга. Дело еще осложняется тем, что он не должен ничего заметить.

Валландер сел, не будучи уверенным, что ему удалось объяснить все так, как нужно. Анн Бритт поощрительно улыбнулась ему, но он все равно сомневался, обводя глазами напряженно застывшие лица коллег.

– Тут есть над чем поработать, – прервал затянувшееся молчание Пер Окесон. – Не надо забывать, что у Альфреда Хардерберга безупречная репутация в шведском деловом мире. Если мы начнем просто так, ничтоже сумняшеся, подвергать эту репутацию сомнению, ничего, кроме протеста, не дождемся. С другой стороны, совершенно очевидно, что оснований для того, чтобы заняться им поплотнее, более чем достаточно. Конечно, трудно себе представить, что Альфред Хардерберг лично замешан в убийствах и прочем криминале. Но где-то в его окружении вполне могут происходить вещи, на которые он не может повлиять.

– Я всегда мечтал засадить за решетку кого-нибудь из этих господ, – ни с того ни сего ляпнул Сведберг.

– По меньшей мере странная точка зрения для полицейского, – сказал Бьорк, не скрывая недовольства.

– Давайте говорить о деле, – напомнил Окесон. – Мне хотелось бы напомнить, что мы, как служители правосудия, получаем деньги за то, чтобы быть подозрительными даже в тех случаях, когда для этого нет почти никаких оснований.

– Короче, будем заниматься Хардербергом или нет? – прямо спросил Валландер.

– При соблюдении определенных условий, – сказал Бьорк. – Помимо того, что я совершенно согласен с Пером насчет тактичности, осторожности и все такое, хочу подчеркнуть, что если что-то просочится за эти стены, я несу за это ответственность. Это считается служебным нарушением. Поэтому никаких заявлений для прессы без моего одобрения.

– Да уж поняли, – сказал молчавший до этого Мартинссон. – Меня интересует другое – каким образом мы собираемся пропылесосить империю Хардерберга, когда нас так мало? И как нам согласовать эту работу с отделами экономической преступности в Стокгольме и Мальмё? С налоговым управлением? Не лучше ли пойти другим путем?

– Каким именно?

– Передать это дело в центр. У них-то в этом отношении руки развязаны – могут привлекать кого угодно и сотрудничать с кем угодно. Надо иметь смелость признать, что у нас для этого силенок маловато.

– Я тоже об этом думал, – сказал Пер Окесон. – Но на раннем этапе, когда мы ничего не успели сделать даже вчерне, экономические отделы и в Стокгольме и в Мальмё пошлют нас куда подальше. К тому же сомневаюсь, что вы представляете себе, насколько эти отделы перегружены. Если нас, как ты говоришь, мало, их еще меньше. Они настолько завалены работой, что дело идет к катастрофе. Так что пока мы должны поднапрячься сами. Как получится, так получится. Я, конечно, попробую подключить экономические отделы в центре, но не уверен, что они на это пойдут.

Позднее Валландер понял, что именно слова Пера Окесона о безнадежной ситуации в центре внесли полную ясность: помощи ждать неоткуда. Они должны направить все усилия на империю Хардерберга и поиск связующего звена между Ларсом Борманом и убитыми адвокатами. Разумеется, они не в первый раз имели дело с экономическими преступлениями. Но на этот раз масштаб был несравним, к тому же нелегко установить связь между финансовыми махинациями и убийствами.

Иными словами, они приступили к поиску ответа на простой вопрос: «А что искать?»

Когда Валландер несколько дней спустя уселся писать Байбе письмо в Ригу, он назвал то, чем они занимались, «тайная облава», двадцать раз справившись со словарем, чтобы перевести это понятие на английский. Их охватил азарт. «В каждом полицейском сидит охотник, – писал он. – Облава началась, но рога не трубят. И все равно, мы ловим этих лис. Без нас шведский курятник давно был бы пуст – остались бы разве что окровавленные перья, разносимые ветром».

Короче говоря, они приступили к работе с небывалым энтузиазмом. Бьорк даже приоткрыл свою кубышку и стал оплачивать переработки. «Только чтобы ничего не просочилось», – повторял он без конца. Пер Окесон снял пиджак, ослабил узел на галстуке, засучил рукава и стал работать вместе со всеми, хотя и не забывал дать понять, кто отвечает за эту операцию.

Отвечал за операцию Пер Окесон, а решения принимал Валландер, он был не формальным, а фактическим лидером, и это ему нравилось. Необычные обстоятельства, помощь и энтузиазм сотрудников помогали ему в какой-то степени преодолеть чувство вины, что он тогда в Скагене фактически оттолкнул Стена Торстенссона, когда тот обратился к нему за помощью. Теперь, прилагая все силы, чтобы найти убийц, он чувствовал, что в какой-то степени искупает свою вину перед Стеном. Теперь ему казалось странным, что он тогда был настолько погружен в самокопание и жалость к самому себе, что за воздвигнутыми им самим баррикадами не услышал крика о помощи.

В один из этих дней он написал еще одно письмо Байбе Лиепе, но так и не отправил. Он попытался объяснить ей, как подействовало на него то, что он год назад убил человека, и почему сейчас он не то чтобы забыл это, но груз стал меньше. Теперь для него важнее было то, что он отказал Стену Торстенссону в помощи, а в результате Стена убили.

Внешне он старался ничего не показывать. В столовой все время обсуждали его загадочное выздоровление, словно он все это время лежал на носилках в морге, а тут внезапно поднялся и пришел на работу, когда этого потребовали обстоятельства. Мартинссон с присущим ему профессиональным цинизмом заявил как-то:

– Курту нужно было настоящее убийство. Не такое, когда кто-то кого-то зарезал в состоянии аффекта, нет, настоящее убийство. Рецепт его лекарства очень прост: два мертвых адвоката, мина в саду, азиатская бомба в бензобаке – и порядок, Валландер ожил.

И, похоже, никто не сомневался, что так оно и есть.

Не меньше недели ушло на то, чтобы в самых общих чертах ознакомиться с материалом. И Валландер, и остальные отводили для сна не больше пяти часов в сутки. Позже они вспоминали эту неделю и удивлялись сами себе. Даже Пер Окесон, обычно очень скупой на одобрение, сказал, что мысленно снимает шляпу – столько им удалось сделать.

– Лишь бы не узнали наверху, – сказал он в один из вечеров, когда они, борясь с усталостью, вышли на улицу подышать свежим воздухом. Валландер не сразу понял, что он имеет в виду.

– Если в центре узнают про эту работу, Министерство юстиции тут же назначит экспертную группу, а эта группа на очередном заседании представит так называемую истадскую модель: как с минимальными ресурсами достичь выдающихся результатов. Вывод понятен – шведскую полицию вовсе не держат на голодном пайке, наоборот, полицейских даже слишком много, просто они неэффективно работают. Они просто-напросто ничего не делают, постоянно натыкаются друг на друга, расходуют деньги, и при этом статистика раскрываемости все ухудшается.

– Никаких выдающихся результатов мы пока не достигли, – напомнил Валландер.

– Я говорю не о нас, а о главном управлении, – улыбнулся Окесон, – о загадочном мире политиков. Мир, где за фасадом пышных слов ничего не происходит. Мир, где каждый вечер, отходя ко сну, читают молитву: пусть завтра мне удастся превратить воду в вино. Я говорю сейчас не о том, что мы еще не знаем – кто убил адвокатов, кто подложил мину и так далее. Я говорю о том, что мы уже знаем: Альфред Хардерберг вовсе не тот образцовый гражданин, стоящий выше подозрений, как мы до этого думали.

И это было правдой. За эту сумасшедшую неделю вырисовалась более или менее понятная картина империи Хардерберга – еще не полная, разумеется, но уже можно было видеть провалы, черные дыры, совершенно недвусмысленно дающие понять, что за человеком из Фарнхольмского замка нужен глаз да глаз.

В тот вечер, а именно 14 ноября, они с Окесоном, стоя у подъезда, уже могли сделать определенные выводы. Первая фаза тайной облавы закончилась, никакая информация, слава богу, не просочилась за стены управления – и начала вырисовываться картина удивительной финансовой империи, в которой Ларс Борман и, самое главное, Густав Торстенссон случайно обнаружили нечто, о чем им знать не полагалось.

Что же они обнаружили? На этот вопрос они пока ответа не знали.

Работали они, конечно, лихорадочно, но этот хаос Валландеру удалось более или менее упорядочить. Он брал на себя самую скучную, и, как впоследствии чаще всего оказывалось, наименее интересную работу. Они узнали всю историю Альфреда Хардерберга, начиная с того момента, когда он родился в семье крепко пьющего торговца пиломатериалами в Виммербю под именем Альфред Ханссон, и кончая сегодняшним днем, когда в его связке было несчетное количество ключей от империи с оборотом в многие миллиарды крон и в Швеции и за рубежом. Как-то, оторвавшись от утомительного чтения балансовых и авансовых отчетов, Сведберг заметил:

– Совершенно немыслимо, чтобы хозяин всего этого был порядочным человеком.

Но в конце концов не кто иной, как Свен Нюберг, мрачный и сварливый криминалист, обнаружил то, что они искали. Как часто бывает, он чисто случайно наткнулся на маленькую трещину в тщательно возведенной Хардербергом стене. И если бы Валландер, несмотря на усталость, не обратил внимания на комментарий Нюберга, когда тот поздно вечером, попрощавшись, уже выходил из кабинета, они, может быть, прошли бы мимо этой трещинки.

Дело шло к полуночи. Валландер склонился над отчетом о землевладениях Альфреда Хардерберга, подготовленным Анн Бритт. В этот момент кто-то громко постучал. Свен Нюберг вообще не отличался особым тактом. Он ходил по управлению в громыхающих сапогах и барабанил в двери кабинетов, словно собирался немедленно арестовать их обитателей. На этот раз он пришел доложить, что техническая экспертиза мины в саду фру Дюнер и машины Валландера завершена.

– Тебе, наверное, не терпится узнать результат, – сказал он, усаживаясь в видавший лучшие дни стул для посетителей.

– И что там у тебя? – спросил Валландер, оторвавшись от чтения и посмотрев на Нюберга покрасневшими от бессонницы глазами.

– Ничего.

– Вообще ничего?

– Ты же слышал, что я сказал, – Нюберг уже был готов завестись. – Отрицательный результат – тоже результат. Достоверно определить, где сделана мина, невозможно. Впрочем, мы думаем, что ее изготовили в Бельгии, на предприятии под названием «Пудр рони», или черт их знает, как они это произносят. Такая вероятность есть, если принять во внимание состав взрывчатки. Никаких осколков мы не нашли, радиус действия очень маленький, взрыв был направлен вверх. Это тоже указывает на бельгийское происхождение. А может, и не бельгийское – с уверенностью сказать невозможно. А что касается твоей машины, мы даже не можем доказать, что взрывчатка была в бензобаке. Короче говоря, результат исследования таков – отсутствие результатов.

– Я не сомневался, – сказал Валландер, роясь в своих записках. Он собирался задать какой-то вопрос Нюбергу и записал его на бумажке, а бумажка эта куда-то запропастилась.

– То же самое и с этим итальянским пистолетом, «бернаделли», – продолжил Нюберг. – Почти ничего не известно. Заявлений о краже подобного оружия не поступало. Все владельцы предъявили оружие по первому требованию. Стоит ли временно изъять пистолеты и провести пробную стрельбу, решать вам с Окесоном.

– Думаешь, это даст что-нибудь?

– И да, и нет. Я считаю, надо сначала проверить, не украден ли какой-нибудь «смит и вессон», а потом уже вплотную заняться «бернаделли». Нужно еще несколько дней.

– Сделаем по-твоему, – сказал Валландер и записал это в блокноте, чтобы не забыть.

– Никаких отпечатков в адвокатской конторе нет. Кто бы там ни застрелил Стена Торстенссона, пальцы к стеклу он не прижимал. Исследование писем Ларса Бормана тоже ничего не дало. Почерк его – Сведберг поговорил с обоими детьми Бормана.

– И что они сказали о формулировках? – поинтересовался Валландер.

– Каких формулировках?

– Письма написаны довольно странным языком.

– Сведберг же сказал, что Ларс Борман страдал дислексией.

Валландер нахмурился:

– Не припомню. Когда это он сказал?

– На одной из оперативок. Ты, должно быть, пошел за кофе.

– Может быть. Я поговорю со Сведбергом. Что еще?

– Я съездил и покопался в машине Густава Торстенссона. Там тоже никаких отпечатков. Проверил замки зажигания и багажника. Поговорил с патологоанатомом из Мальмё. И он и я уверены, что смертельный удар в шею получен им не в момент аварии. То есть он не ударился о крышу, в машине нет соответствующей детали. Короче говоря, его ударили сзади. Скорее всего, в тот момент, когда он вышел из машины. Если, конечно, предположить, что на заднем сиденье никого не было.

– Я думал об этом, – сказал Валландер. – Действительно, вероятнее всего, он вышел из машины. Кто-то подкрался сзади и нанес удар, послуживший причиной смерти. Затем инсценировал аварию. Но почему он остановился в тумане и вышел? Что могло его заставить это сделать?

– На этот вопрос я ответить не могу.

Валландер отложил ручку и откинулся на стуле. У него сильно болела спина. Надо было идти домой и поспать.

– Единственное, что заслуживало внимание в машине старика – пластмассовый контейнер, – сказал Нюберг. – Французский.

– А что в нем было?

– Ничего.

– И что тогда заслуживает внимания?

Нюберг пожал плечами и встал:

– Я видел раньше точно такой же. Года четыре назад, в лундской больнице. У нас было учебное посещение.

– В больнице?

– Память у меня пока еще хорошая. Точно такой же.

– А для чего такие контейнеры?

Нюберг уже взялся за ручку двери.

– Откуда мне знать? – пожал он плечами. – Не знаю. Но тот, что лежал в машине Торстенссона, был идеально пуст. Химически чистый контейнер. Такое впечатление, что им никогда не пользовались.

Нюберг вышел. Валландер долго прислушивался к его тяжелым шагам в коридоре.

Потом отодвинул бумажную кипу и поднялся со стула. Надо было ехать домой и спать. Он снял куртку с крючка и вдруг замер.

Что-то Нюберг сказал насчет этого контейнера. Прямо перед уходом.

И сразу понял. С курткой в руках, он тяжело опустился на стул.

Что-то здесь не так. Какого рожна в машине Густава Торстенссона лежит новехонький, ни разу не использованный контейнер? Пустой, к тому же, по-видимому, специального назначения.

Ответ мог быть только один.

Когда Торстенссон-старший покидал Фарнхольмский замок, контейнер не был пуст. В нем что-то было.

Значит, это был другой контейнер, а потом его заменили. На дороге в тумане. В тот самый момент, когда Торстенссон почему-то остановился и вышел из машины. И был убит ударом по голове. Ударом, нанесенным сзади.

Валландер посмотрел на часы – начало первого. Он подождал четверть часа, давая Нюбергу время добраться до дома, и набрал его номер.

– Какого черта? – спросил Нюберг, узнав голос Валландера. – Что у тебя там еще?

– Я тебя жду в управлении. Прямо сейчас.

Он приготовился к потоку проклятий.

Но Нюберг просто молча положил трубку.

Без двадцати час он уже стоял на пороге кабинета.

11

Этот ночной разговор оказался решающим. Он еще раз убедился, что прорыв в самых сложных расследованиях происходит там, где его не ждешь. Многие коллеги Валландера видели в этом подтверждение, что даже полицейскому должно немного повезти, чтобы вовремя выбраться из тупика. А Валландер думал, что дело не в везении, а в том, о чем говорил Рюдберг: хороший полицейский должен прислушиваться к своей интуиции. Критично, но прислушиваться. И верить.

В данном случае он чисто интуитивно чувствовал, что пластмассовый контейнер в разбитой машине Густава Торстенссона – важная деталь, хотя и не мог объяснить, почему. Поэтому он, несмотря на усталость, решил заняться этим прямо сейчас, не дожидаясь завтрашнего дня. Ему нужно было подтвердить свои подозрения. Поэтому он и позвонил Свену Нюбергу. Поэтому Свен Нюберг стоял сейчас в дверях кабинета и, как ни странно, не ворчал и не ругался. Он просто уселся на стул, и Валландер с удивлением обнаружил, что под пальто у него пижама.

– Ты, должно быть, шел очень быстро и сразу рухнул в постель, – сказал Валландер. – Если бы я знал, что ты уже лег, не стал бы звонить.

– Что ты хочешь сказать? Что ты зря меня сюда вытащил?

Валландер покачал головой.

– Этот контейнер, – сказал он. – Расскажи о нем поподробнее.

– Я уже все сказал, что мог, – удивился Нюберг.

Валландер сел за стол и внимательно посмотрел на Нюберга. Свен был не просто отличным криминалистом. У него к тому же были превосходно развитое воображение и потрясающая память.

– Ты сказал, что видел и раньше похожий контейнер.

– Не похожий, а точно такой же, – поправил Нюберг.

– Значит, это не обычный контейнер. Можешь описать его поподробнее?

– Я могу просто его принести.

– Давай вместе сходим и посмотрим.

Они прошли по полутемным тихим коридорам управления. Где-то было включено радио. Нюберг отпер дверь комнаты, где хранились вещественные доказательства.

Контейнер стоял на полке. Нюберг достал его и протянул Валландеру. Он чем-то напоминал сумку-холодильник. Валландер поставил контейнер на стул и попробовал открыть крышку.

– Закрыт очень плотно, – сказал Нюберг. – К тому же совершенно герметичен. Вот здесь, сбоку – окошко, для чего, понятия не имею. Можно только догадываться. Скажем, чтобы видеть показания термометра внутри.

– Такой же был в лундском госпитале, – Валландер задумчиво вертел в руках загадочный предмет. – А где именно? В каком отделении стоял?

– Он не стоял, – неожиданно улыбнулся Нюберг. – Он двигался по коридору в операционном блоке. Его несла какая-то медсестра, причем явно торопилась.

– Ничего больше не запомнил?

– Нет.

Они пошли назад в кабинет

– Похож на сумку-холодильник.

– Наверное, это и есть сумка-холодильник. Может быть, для крови.

– Разузнай, – попросил Валландер. – Мне важно знать, как этот контейнер попал в машину Густава Торстенссона в день его гибели.

Валландер сел в кресло и вспомнил слова Нюберга:

– Ты сказал, что эта штука сделана во Франции.

– На ручке написано «Made in France».

– А я и не заметил, – огорчился Валландер.

– Буквы почти не заметны, так что ничего удивительного, – утешил его Нюберг. Он так и остался стоять у дверей.

– Может быть, я ошибаюсь, – помедлив, сказал Валландер, – но мне почему-то кажется странным этот контейнер. Что он там делал? Ты уверен, что его не использовали?

– Даже ни разу не открывали, прямо с фабрики. Тебе рассказать, как я это установил, или обойдешься?

– Мне достаточно того, что ты уверен. А ваши технические фокусы я все равно не пойму.

– Значит, тебе кажется, что эта штука может нам что-то рассказать… – задумчиво сказал Нюберг. – Но учти, что в аварийных машинах может отыскаться все что угодно.

– В этом случае мы не имеем права проходить мимо любой, самой незначительной детали.

– А в других случаях? – удивился Нюберг. – Мы, по-моему, никогда и не проходим мимо.

Валландер поднялся.

– Спасибо, что пришел, – сказал он. – Хорошо бы ты сумел рассказать мне побольше об этом чертовом контейнере уже завтра.

Они расстались у подъезда. Валландер поехал домой, съел несколько бутербродов и лег. Но уснуть не удалось. Он вертелся с боку на бок, потом встал и, не зажигая света, прошел в кухню. В свете уличного фонаря все предметы выглядели загадочными, чуть ли не потусторонними. Он не находил себе места от нетерпения. Слишком много боковых тропок в этом следствии. И хотя они более или менее определили направление главного удара, но он совершенно не был уверен, что оно правильное. Не пропустили ли они что-то важное? Он вспомнил день, когда Стен Торстенссон неожиданно появился на юландском берегу. Он помнил разговор с ним слово в слово, но теперь ему казалось, что за словами Стена стояло что-то еще, а он этого не понял.

Был уже пятый час, когда он снова лег. На улице поднялся ветер, стало холодней. В квартире тоже было довольно прохладно, так что его немного знобило, когда он разделся и залез под одеяло. Ему не удавалось сохранять выдержку. То, что он требовал от своих сотрудников, у него у самого получалось плохо. Сохранять терпение и выдержку.

Он пришел на работу рано – не было еще и восьми. Ветер был почти штормовой, и в приемной говорили, что возможен ураган. Он подумал, что крыша в отцовском доме в Лёдерупе может не выдержать. Его все время мучила совесть, что он так и не перекрыл ее, хотя собирался уже давно. Он сел в кресло и решил первым делом позвонить отцу. Они так и не разговаривали после той драки в «Систембулагете». Он уже взялся за трубку, как раздался звонок.

– Тебе звонят, – сказала Эбба. – На улице просто ураган.

– Я утешаюсь тем, что может быть еще хуже, – сказал Валландер. – А кто звонит?

– Фарнхольмский замок.

Валландер выпрямился:

– Соедини.

– Это дама с примечательной фамилией. Ее зовут Дженни Линд.

– По-моему, самая обычная фамилия. Ничего странного.

– Я не сказала, что фамилия странная. Я сказала – примечательная. Ты ведь слышал о знаменитой оперной певице Дженни Линд?

– Ладно, соединяй, – улыбнулся Валландер.

Голос был молодой. Наверно, еще одна из его многочисленных секретарш.

– Комиссар Валландер?

– Это я.

– Если я не ошибаюсь, во время вашего визита к нам вы хотели попросить аудиенции у доктора Хардерберга?

– Я не прошу ни у кого аудиенций, – сказал Валландер, подавляя раздражение. – Мне надо с ним поговорить в связи с делом об убийстве.

– Я понимаю. Сегодня утром доктор Хардерберг прислал телекс с сообщением, что он приезжает домой сегодня во второй половине дня и завтра готов вас принять.

– А откуда телекс?

– А это имеет значение?

– В противном случае я бы не спрашивал, – соврал Валландер.

– Доктор Хардерберг сейчас в Барселоне.

– Я не могу ждать до завтра, – сказал Валландер. – Мне надо поговорить с ним как можно скорее. И если он приезжает сегодня, то пусть примет меня сегодня.

– Насколько мне известно, вечер у него свободен, – сказала Дженни Линд. – Но, прежде чем дать вам ответ, я должна позвонить в Барселону.

– Вы можете звонить куда угодно, – сказал Валландер, – только передайте ему, что я приеду сегодня в семь часов вечера.

– К сожалению, я не могу на это пойти. Доктор Хардерберг сам планирует свои встречи.

– Не в этом случае, – отрубил Валландер. – Не забудьте – мы приедем в семь часов.

– Комиссар будет не один?

– Да.

– Тогда я попрошу вам назвать имя вашего спутника.

– Попросить вы можете, но я вам его не скажу. Еще один следователь из Истада.

– Я свяжусь с доктором Хардербергом. Хочу вас предупредить, что он иногда резко меняет свои планы. Ему может понадобиться полететь куда-то еще, и тогда он сегодня не приедет.

– А вот этого я позволить не могу, – сказал Валландер и мысленно усмехнулся – на самом деле он не мог этого не позволить.

– Должна сказать, что вы меня удивили, – сказала Дженни Линд. – Вы уверены, что полиция может требовать, чтобы доктор Хардерберг изменил свое рабочее расписание?

Валландер решил идти до конца – превышать полномочия, так превышать.

– Если я получу согласие прокурора, я могу ставить любые требования.

Он произнес эту фразу и сообразил, что этого делать было не надо. Они же решили двигаться осторожно. Хардерберг должен быть убежден, что их интерес к нему не выходит за рамки протокола.

– Мы, разумеется, ни в чем не подозреваем доктора Хардерберга, – попытался он исправить ошибку. – Но в интересах следствия я должен поговорить с ним как можно скорей. У меня нет ни малейших сомнений, что такой выдающийся человек, как доктор Хардерберг, с удовольствием поможет полиции в раскрытии тяжкого преступления.

– Я свяжусь с ним, – повторила Дженни Линд.

– Спасибо за звонок, – сказал Валландер и повесил трубку.

Внезапно ему пришла в голову мысль. Он позвонил Эббе и попросил ее найти Мартинссона и сказать, чтобы он к нему зашел.

– Альфред Хардерберг объявился, – сказал он, не успел Мартинссон открыть дверь. – Он сейчас в Барселоне и направляется домой. Я хотел взять с собой туда Анн Бритт.

– Ее нет. У нее ребенок заболел.

– Тогда поедем с тобой.

– С большим удовольствием. Очень хочется посмотреть этот аквариум с золотым песком.

– Но самое главное вот что, – сказал Валландер. – У Хардерберга свой самолет, называется, по-моему, «Гольфстрим», не знаю, что это значит. Но если есть самолет, значит он где-то зарегистрирован. Значит, есть план полетов, и можно узнать, куда и когда он летает.

– У него должна быть как минимум пара пилотов, – сказал Мартинссон. – Я этим займусь.

– Пусть кто-то другой этим займется. У тебя есть дела поважнее.

– Звонить по телефону? Анн Бритт вполне может сидеть дома и названивать во все места. Думаю, она будет только рада принести пользу.

– Из нее выйдет хороший полицейский, – сказал Валландер.

– Будем надеяться. Но пока, честно говоря, еще не вышел. Мы только знаем, что она была отличницей в полицейской школе.

– Ты прав, – сказал Валландер. – Реальная жизнь и ее имитация в Школе полиции – не одно и то же.

Мартинссон ушел. Валландер сел за подготовку материалов к оперативке, которая должна была начаться в девять. Его еще не оставила ночная мысль о боковых тропах, о торчащих во все стороны обрывках нитки. И неизвестно, за какую тянуть.

Выход один – надо как можно быстрее отбросить все, что не является важным для следствия. Надо наконец выбрать нить, за которую тянуть. Если все же окажется, что нить не та, можно вернуться к обрывкам. И выбрать снова.

Валландер сдвинул в сторону кучу бумаг на столе и взял чистый лист. Много лет назад Рюдберг научил его, как смотреть свежим, незамыленным взглядом на идущее следствие. «Мы должны все время менять угол зрения, – говорил он. – Иначе все наши выводы и обобщения бессмысленны. Как бы ни было запутано следствие, надо изложить себе его суть, причем так, чтобы было понятно и ребенку. Мы должны смотреть на вещи просто, но не упрощать».

Валландер взял ручку, подумал и написал следующее:

«Жил-был старый адвокат. Однажды он поехал навестить богача в его замке. По дороге домой его убили и хотели сделать так, чтобы это было похоже на аварию. У старого адвоката был сын, но и его убили в его собственной конторе. У сына незадолго до этого появились подозрения, что с аварией, в которой погиб его отец, не все чисто. Он даже нашел меня, чтоб попросить о помощи – тайно поехал в Данию, сказав своей секретарше, что едет в Финляндию. Из Финляндии кто-то отправил открытку. Через несколько дней в саду секретаря адвокатской конторы заложили мину. Наблюдательная дама из истадской полиции замечает, что машину, на которой мы едем в Хельсингборг, преследуют. В контору приходят угрожающие письма от некоего ревизора из ландстинга в Мальмё. А этот ревизор потом кончает жизнь самоубийством – вешается на березе в рощице под Мальмё. Но это, скорее всего, никакое не самоубийство, а тоже убийство. Самоубийство было инсценировано, так же как автомобильная катастрофа. Все эти события взаимосвязаны, но прямой связи пока найти не удается. Ничто не украдено, никаких страстей вроде ненависти или ревности как будто нет. Все шатко и нематериально. Материален разве что пластмассовый контейнер. И сказка начинается с начала: жил-был старый адвокат. Однажды он поехал навестить богача…»

Он отложил ручку.

Альфред Хардерберг. Современный Шелковый Валет. Он всегда за нашей спиной. Он летает по всему миру и прокручивает свои таинственные сделки. Словно совершает какой-то ритуал, понятный только посвященным.

Он перечитал написанное. Слова были простые и ясные, но ничего нового он не обнаружил. Ничто не говорило о том, что Альфред Хардерберг замешан в этих преступлениях.

Это должно быть что-то очень серьезное, подумал он. Если мои предположения верны, если Хардерберг и в самом деле стоит за всеми этими делами, значит, Густав Торстенссон, а возможно, и Ларс Борман, обнаружили что-то очень серьезное, что-то, что могло угрожать всей его империи Стен Торстенссон, скорее всего, ничего не знал. Но он постарался меня найти, ему казалось, что за ним следят… и, по-видимому, не только казалось. За ним и в самом деле следили. И им было неизвестно – знает он или нет. Поэтому они его и убрали. И мина в саду фру Дюнер – на всякий случай. А вдруг она тоже что-то знает…

Что-то очень и очень важное. Но это важное «что-то», по-видимому, сравнительно небольших размеров, так что вполне может уместиться в пластмассовом контейнере, похожем на сумку-холодильник…

Он сходил за кофе, вернулся и позвонил отцу.

– На улице настоящий шторм, – сказал он. – Как бы крышу не сорвало.

– Жду с нетерпением.

– Что ты ждешь с нетерпением?

– Представляешь: моя крыша летит над полями и машет крыльями… Никогда ничего подобного не видел.

– Я давно собираюсь ее перекрыть… До зимы обязательно сделаю.

– Позволь мне на этот счет иметь свое мнение. Но, во всяком случае, для того, чтобы перекрыть крышу, ты должен здесь хотя бы появиться.

– Найду время. Кстати, ты подумал насчет этой истории в Симрисхамне?

– А что тут думать? Я был прав.

– Нельзя по любому поводу лезть в драку.

– Я ничего платить не буду. Лучше сяду в тюрьму.

– Об этом речь не идет. Я позвоню вечером, узнаю, выдержала ли крыша. Обещают ураган.

– Надо будет залезть на трубу.

– Это еще зачем.

– Охота полетать.

– Разобьешься. А Гертруд дома?

– Мы вместе туда полезем, – сказал отец и закончил разговор.

Валландер так и остался стоять с трубкой в руке. В кабинет вошел Бьорк:

– Если тебе надо звонить, я могу подождать.

Валландер повесил трубку:

– Я слышал от Мартинссона, что Хардерберг подал признаки жизни.

Валландер ждал продолжения. Но продолжения не последовало.

– Это вопрос? – сказал он. – Если да, то ответ положительный. Если не считать, что звонил не сам Хардерберг. Он сейчас в Барселоне. Его ждут после обеда. Я поеду туда.

Бьорк помялся:

– Я слышал, ты берешь с собой Мартинссона. Думаешь, это уместно?

– А почему нет? – искренне удивился Валландер.

– Я не хочу сказать, что Мартинссон неуместен. Я просто подумал, может быть, мне стоит поехать.

– Зачем?

– Доктор Хардерберг – очень заметная фигура.

– Ты же не знаешь материалов следствия так досконально, как Мартинссон. Это не визит вежливости.

– Может быть, мое присутствие его успокоит. Не надо его настораживать.

Валландер подумал. С одной стороны, он чувствовал раздражение: Бьорк собирался поехать, чтобы проследить, чтобы Валландер не натворил ничего такого, что может, согласно его, Бьорка, представлениям, повредить репутации полицейского корпуса. С другой стороны, Бьорк прав – Хардерберга не надо настораживать. Не надо, чтобы он чувствовал повышенный интерес к своей персоне.

– Я понимаю, о чем ты думаешь, – сказал он. – Но твое присутствие может оказать противоположное воздействие. С чего бы вдруг шеф полиции едет на рутинный опрос свидетеля?

– Я просто поделился сомнениями.

– Мартинссон подойдет, – сказал Валландер и встал. – Пошли, пора начинать оперативку.

Идя по коридору, он думал, что пора бы ему научиться говорить то, что он думает. Ему надо было сказать все как есть, что он не хочет, чтобы Бьорк ехал в Фарнхольм, потому что Валландер не может примириться с его раболепием перед Альфредом Хардербергом. В поведении Бьорка он усматривал что-то недостойное, какое-то рабское заискивание перед власть имущими. Раньше он почему-то никогда об этом не думал, хотя все общество пропитано этим духом. Всегда есть кто-то наверху, кто устанавливает правила, писаные и неписаные. Правила для тех, кто внизу. С детства он помнил, как рабочие снимали шапку, если мимо проходил кто-то, от кого зависела их судьба. Как отец гнул спину перед Шелковыми Валетами… И сейчас тоже – шапка в руке никуда не делась, хоть она и невидима.

И у меня шапка в руке. И я ее иногда даже не замечаю.

Они собрались у стола. Сведберг мрачно продемонстрировал эскизы новой форменной одежды, присланные для ознакомления из центра.

– Хотите поглядеть, как мы будем выглядеть в будущем?

– Мы же не носим форму, – сказал Валландер и сел.

– Анн Бритт не так негативно настроена, как остальные, – продолжал Сведберг. – Ей новая форма нравится.

Бьорк тоже сел на свое место и опустил ладони на стол, показывая, что пора начинать.

– Сегодня Пер не смог прийти, – сказал он. – Он в суде. Там слушается дело близнецов, которые в прошлом году ограбили банк.

– Каких близнецов? – спросил Валландер.

– Как это могло пройти мимо тебя? Два близнеца ограбили Торговый банк.

– Меня в прошлом году не было, – напомнил Валландер. – Ничего не знаю об этом деле.

– Мы их не сразу взяли, – сказал Мартинссон. – Оба получили экономическое образование в одном из лучших институтов страны. Им нужен был стартовый капитал, чтобы воплотить свой замысел. Они задумали создать нечто вроде плавучего Луна-парка на юге Швеции.

– А что, идея неплохая, – одобрил Сведберг и почесал лысину.

Валландер огляделся.

– Звонили от Альфреда Хардерберга, – сказал он. – Вечером мы с Мартинссоном едем туда. Впрочем, есть риск, что он изменит планы и не появится. Но я сказал секретарю, что наше терпение не безгранично.

– А это его не насторожит? – спросил Сведберг.

– Я все время подчеркиваю, что это рутинный опрос свидетелей, – сказал Валландер. – Его это не должно удивлять – ведь Густав Торстенссон в тот вечер ехал именно от него.

– В общем, очень своевременно, – заметил Мартинссон. – Только надо продумать, о чем с ним говорить.

– У нас весь день впереди, – сказал Валландер. – Прежде всего надо дождаться подтверждения, что он и в самом деле приехал.

– А где он сейчас? – спросил Мартинссон.

– В Барселоне.

– У него куча недвижимости в Барселоне, – вставил Сведберг. – Не считая строительства каких-то курортных деревушек под Марбеллой. Всем этим занимается предприятие под названием «Касако». Финансирование проходит, если я не ошибаюсь, через банк в Макао. А где это – Макао?

– Понятия не имею, – признался Валландер. – Впрочем, сейчас это не важно.

– К югу от Гонконга, – сказал Мартинссон. – Что-то у вас слабовато с географией.

Валландер налил себе стакан воды. Оперативка постепенно входила в обычное русло. Они по очереди брали слово и рассказывали, что удалось сделать и узнать за последние сутки. Мартинссон передал, что Анн Бритт завтра встречается с детьми Ларса Бормана и его вдовой – та приехала на несколько дней в Швецию. Когда подошла очередь Валландера, он начал с рассказа о пластмассовом контейнере и очень скоро понял, что никто не понимает, почему он придает ему такое большое значение. Может быть, это даже хорошо, подумал он. Может быть, я просто увлекаюсь.

Примерно через полчаса они перешли к обсуждению. Все согласились с Валландером – нельзя тянуть за все нити одновременно. Все, что не относится к Фарнхольмскому замку, может пока подождать.

– Мы все еще ждем, что скажут отделы экономической преступности в Стокгольме и Мальмё, – сказал Валландер, когда совещание уже близилось к концу. – Но что мы можем утверждать уже сейчас – что мотивы убийства Густава и Стена Торстенссонов не ясны. То есть очевидной причины нет – допустим, ограбление или месть. Надо будет, разумеется, заняться и другими их клиентами в том случае, если фарнхольмский след остынет. Но сейчас – все внимание Хардербергу и Ларсу Борману. Будем надеяться, что Анн Бритт удастся вытянуть что-то важное из родни Ларса.

– А она сможет? – поинтересовался Сведберг.

– А почему нет?

– Опыта маловато… Впрочем, я просто спросил.

– Думаю, она великолепно справится, – сказал Валландер. – Если ни у кого ничего существенного нет, закончим.

Он вернулся в кабинет. Подошел к окну и несколько минут стоял, ни о чем не думая. Потом сел за стол и начал заново просматривать весь материал, который им удалось собрать о Хардерберге и его империи. Все это было ему уже знакомо, но он снова и снова вчитывался в строки рапортов. Многого он не понимал. Сложнейшие сделки, переводы огромных сумм со всех концов мира, загадочная игра с акциями и эмиссиями… у него было такое чувство, что он заглянул в мир, где действуют совсем другие законы. Несколько раз он пытался разыскать Свена Нюберга, но безрезультатно. Обед Валландер пропустил, проработал до половины четвертого и пошел в кебабную на Стурторгет. Нюберг не появлялся. По-видимому, придется ехать в Фарнхольм, так и не узнав, для чего используются такие контейнеры. Он неотступно думал об Альфреде Хардерберге.

Первое, что он увидел, вернувшись в кабинет – записка, извещавшая, что доктор Альфред Хардерберг готов принять его сегодня вечером в половине восьмого. Он вышел в коридор, чтобы найти Мартинссона. Им надо хорошо подготовиться, еще раз обсудить вопросы, которые они собираются задать уже сегодня, и которые пока следует приберечь. В коридоре он столкнулся со Сведбергом. Тот собирался уходить.

– Мартинссон попросил позвонить ему домой, – сказал Сведберг. – Он уехал с полчаса назад. Не знаю, что у него там.

Трубку взял Мартинссон.

– Я не могу поехать, – сказал он. – Жена заболела, некому остаться с детьми. Может быть, возьмешь Сведберга?

– Он только что ушел. Где его теперь найдешь?

– Извини, – сказал Мартинссон.

– Нечего извиняться. Ясно, что ты должен оставаться дома. Я решу этот вопрос.

– Может быть, возьмешь Бьорка?

– Ты прав, – серьезно сказал Валландер. – Я подумаю.

Но, вешая трубку, он уже знал, что поедет один. В глубине души ему именно этого и хотелось.

«Это моя самая большая слабость – я охотнее всего работаю один», – подумал он. Впрочем, с годами он был все менее уверен, что это слабость. Может быть и нет.

Чтобы сосредоточиться и побыть в уединении, он сел в машину и поехал за город. Шторм продолжался. Удары ветра ощущались и в машине, иногда ее чуть не сдувало с дороги. По небу летели рваные тучи. Что там с крышей у отца?.. Вдруг ему захотелось послушать что-нибудь из оперной музыки. Он свернул на обочину и начал копаться в бардачке – но там ничего не было. Он усмехнулся – ему только сейчас пришло в голову, что машина-то не его. Валландер ехал на Кристианстад, все время прокручивая в голове сценарий предстоящего разговора с Хардербергом. Он не мог отделаться от мысли, что больше всего он хочет даже не поговорить с Хардербергом, а увидеть его. В бесконечных рапортах, которые он читал, не было ни одной фотографии. Анн Бритт Хёглунд сказала, что Хардерберг терпеть не может фотографироваться. Если он выступал публично, его помощники должны были сначала убедиться, что ни одного фотографа поблизости нет, и позаботиться, чтобы их и не было. Когда шведское телевидение делало о нем передачу, в архивах не нашлось ни одной фотографии.

Он вспомнил свое первое посещение замка. Тогда он подумал, что именно эта тишина и удаленность характерны для жизни богачей. Теперь он мысленно добавил еще и желание быть невидимым. Безликие люди в роскошном окружении.

Не доезжая Тумелиллы, он сбил зайца – откуда ни возьмись, тот появился в свете фар и бестолково запрыгал из стороны в сторону. Валландер остановил машину и вышел. Ветер чуть не свалил его с ног. Заяц лежал на дороге и судорожно дергал задней лапкой. Валландер пошел на обочину поискать камень, чтобы прекратить мучения зверька, но когда он вернулся, тот был уже мертв. Валландер ногой отодвинул его на обочину и с испорченным настроением вернулся к машине. Ветер был такой сильный, что он с трудом открыл дверцу. В Тумелилле Валландер остановился в придорожном кафе, заказал бутерброд и чашку кофе. Было без четверти шесть. Валландер достал блокнот и записал несколько основных вопросов. Он с неудовольствием отметил, что волнуется. Не потому ли, что едет на встречу с потенциальным убийцей? Абсурд какой-то…

Валландер просидел в кафе почти час, подливая кофе и размышляя. Вдруг он заметил, что думает о Рюдберге. Попытался представить его лицо, но это ему удалось не сразу и с трудом. Он даже немного испугался. Потерять Рюдберга значило для него потерять единственного друга. Не важно, мертвого или живого.

Он расплатился и вышел. Рекламный щит у кафе опрокинуло ветром. Было безлюдно, ни одной живой души, только проходящие машины. «Настоящий ноябрьский шторм, – подумал он, разворачиваясь. – Открываются двери зимы».

Он подъехал к воротам в двадцать пять минут восьмого. Почему-то он был уверен, что его встретит Курт Стрём. Но навстречу ему никто не вышел, в будке охранников, похоже, никого не было. Ворота бесшумно разъехались, и он поехал к замку. Мощные прожекторы освещали фасад и прилегающую часть парка – это было похоже на театральную декорацию.

Он остановился у лестницы и заглушил мотор. Покосился на замок и увидел, что входная дверь открылась. Он вышел из машины и стал подниматься по лестнице. Не успел он преодолеть и двух ступенек, как ударил мощный порыв ветра, он оступился и выронил исписанный блокнот – его мгновенно унесло ветром. Он покачал головой и пошел дальше. На пороге стояла женщина лет двадцати пяти с очень короткой стрижкой.

– Что-то важное? – спросила она.

Он узнал ее голос.

– Всего-навсего блокнот.

– Сейчас я пошлю кого-нибудь, чтобы его нашли, – сказала Дженни Линд.

Валландер уставился на ее тяжелые серьги и голубые пряди в черных коротких волосах.

– Там почти нет записей.

Она впустила его. Дверь за ними тихо закрылась.

– Вы же сказали, что будете не один?

– Не получилось.

И в ту же секунду он заметил тех двоих. Они, как и тогда, стояли в тени большой лестницы, ведущей на второй этаж. Лица их были неразличимы. Они не шевелились, он даже сначала подумал, что это старинные рыцарские доспехи.

– Доктор Хардерберг сейчас придет, – сказала Дженни Линд. – Вы можете подождать его в библиотеке.

Она провела его через огромный вестибюль к двери по левую сторону. Валландер прислушался к эху своих шагов по мраморному полу. Но Дженни Линд двигалась совершенно бесшумно. Он посмотрел на ее ноги и с удивлением обнаружил, что на ней нет обуви.

– Не холодно? – спросил он, указав взглядом на ее босые ноги.

– Пол с подогревом, – безмятежно ответила она и пропустила его в библиотеку. – Я попрошу кого-нибудь найти ваш блокнот… унесенный ветром, – улыбнулась она и ушла.

Валландер огляделся – большая овальная комната, стены уставлены бесчисленными книжными шкафами и полками. Посередине – несколько кожаных кресел и сервировочный столик. Приглушенный свет, на полу – не мрамор, как в вестибюле, а большие персидские ковры. Валландер замер и прислушался, удивляясь, что не слышит воя ветра. Потом сообразил, что в библиотеке сделана звукоизоляция. Наверное, именно в этой комнате Густав Торстенссон провел последние часы своей жизни. Разговаривал со своим клиентом и еще с кем-то. Отсюда он вышел и направился к своей машине, которая так и не довезла его до Истада.

За колонной он обнаружил большой аквариум, в котором медленно, как во сне, плавали какие-то редкостные рыбки. Он вспомнил слова Мартинссона и нагнулся к стеклу: может быть, действительно песок в аквариуме золотой? Песок и в самом деле отливал золотом, но золотой он или нет, определить ему не удалось. «Наверняка за мной наблюдают, – подумал он. – Камер не видно, но они наверняка скрыты среди книг, сегодняшние камеры настолько чувствительны, что им достаточно минимального освещения. Где-то, конечно, есть и магнитофон. Они думали, что нас будет двое… наверняка им хотелось узнать, о чем мы будем говорить, ожидая хозяина. А черт их знает, может, они и мысли научились читать».

Валландер не слышал, как в комнате появился Хардерберг, но почему-то почувствовал, что он в комнате не один. Он резко повернулся и увидел человека, стоявшего около одного из кресел.

– Комиссар Валландер, – сказал хозяин и улыбнулся. Потом Валландеру казалось, что за все время разговора улыбка ни разу не покинула его загорелое лицо. Эту улыбку он скорее всего не забудет никогда.

– Альфред Хардерберг, – ответил он. – Благодарю, что вы согласились меня принять.

– Мы все должны помогать полиции, – сказал Альфред Хардерберг.

У него был очень приятный голос. Они пожали друг другу руки. На Хардерберге был великолепно сшитый темный костюм в светлую полоску. У Валландера появилось чувство, что в этом человеке все доведено до совершенства – одежда, голос, манера говорить и двигаться. И не сходящая с лица дружелюбная улыбка.

Они сели.

– Я попросил принести чаю, – приветливо сказал Хардерберг. – Надеюсь, вы пьете чай?

– Охотно, – сказал Валландер, – особенно в такую погоду. В замке, должно быть, очень толстые стены.

– Вы хотите сказать, что здесь не слышно ветра? Совершенно верно – не слышно. Стены очень толстые. Замок построен, как крепость – как от врагов, так и от ветров.

– Наверное, посадка была нелегкой. Вы приземлились в Эверёде или в Стурупе?

– Я пользуюсь аэродромом в Стурупе. Оттуда ближе до международных воздушных маршрутов. Но с посадкой проблем не было. Я очень придирчиво выбираю пилотов.

Из полумрака появилась та самая негритянка, которую Валландер видел и в первый раз. Пока она подавала чай, оба молчали.

– Это совершенно особый чай, – сказал Альфред Хардерберг.

Валландер припомнил досье Хардерберга.

– Должно быть, с одной из ваших плантаций? – спросил он.

Невозможно было определить, удивлен ли Хардерберг неожиданными познаниями Валландера о чайных плантациях в его империи – улыбка не сходила с его лица.

– Я вижу, вы хорошо подготовились, – сказал он. – Совершенно верно. У нас большой пакет акций «Лонрос» в Мозамбике.

– Превосходный чай, – сказал Валландер. – Должен признаться, мне очень трудно представить, каково это – вести дела по всему миру. Полицейские живут совсем по-другому. Но и для вас тоже, должно быть, это был не маленький шажок – из Виммербю к чайным плантациям в Африке.

– Это был огромный шаг.

Валландер почувствовал, что Хардерберг своим ответом как бы поставил точку на вступлении. Пора было переходить к делу. Он отставил чашку, чувствуя некоторое замешательство. Человек перед ним излучал безграничную уверенность в себе.

Валландер вновь прислушался. Полная тишина.

– Я постараюсь покороче, – сказал он после короткой паузы. – Адвокат Густав Торстенссон, возвращавшийся после посещения вашего замка, вовсе не попал в автокатастрофу. Он был убит, а авария инсценирована, чтобы скрыть это тяжкое преступление. Если не считать убийц, вы были последним… или одним из последних, кто видел его живым.

– Должен признаться, что для меня это совершенно непостижимо. Кому надо было убивать старого Торстенссона?

– Мы задаем себе тот же самый вопрос, – сказал Валландер. – И кому надо было хладнокровно устроить всю эту инсценировку?

– У вас есть какие-то предположения?

– Да, – сказал Валландер. – Но я пока не имею права о них говорить.

– Я понимаю, – сказал Хардерберг. – Но и вы должны понять, как потрясла нас эта смерть. Старик Торстенссон был замечательным работником, и мы ему полностью доверяли, полагаясь на его мудрость и опыт.

– Дело осложняется еще и тем, что убит и его сын, Стен Торстенссон. Вы с ним были знакомы?

– Никогда не встречался. Но я слышал, разумеется, о том, что произошло.

Неуверенность Валландера росла с каждой минутой. Хардерберг был совершенно невозмутим. Обычно Валландер чувствовал, когда ему говорят правду, а когда лгут. Но человек, сидевший напротив него, был непроницаем, как скала.

– У вас дела по всему миру, – сказал он. – Ваша империя имеет многомиллиардный оборот. Если я правильно понимаю, вы вот-вот войдете в список крупнейших предприятий мира.

– «Канкаку секьюритис» и «Пешини интернасьональ» мы обойдем в следующем году. И тогда действительно войдем в первую тысячу крупнейших предприятий мира.

– Никогда не слышал о таких компаниях.

– «Канкаку» – японская фирма, а «Пешини» – французская. Я иногда встречаюсь с их владельцами, и мы развлекаемся подобными прогнозами.

– Для меня это совершенно незнакомый мир. Думаю, что не намного лучше знал его и Густав Торстенссон. Он был обычным провинциальным адвокатом. И все равно он каким-то образом нашел место в вашей системе.

– Должен признаться, что это меня самого удивило, – улыбка не сходила с лица Альфреда Хардерберга. – Просто когда мы решили устроить нашу шведскую базу здесь, в Фарнхольме, мне понадобился адвокат с хорошим знанием местных условий. И кто-то предложил Густава Торстенссона.

– А кто?

– Теперь уже не помню.

Вот оно, напрягся Валландер. От него не ускользнула еле заметная гримаса, мелькнувшая на лице его собеседника. Конечно, он все помнит. Но на этот вопрос отвечать не хочет.

– Если я правильно понял, Торстенссон занимался исключительно экономическими вопросами.

– Он следил, чтобы наши международные сделки соответствовали шведским законам. И делал он это замечательно. Я относился к нему с безграничным доверием.

– Позволю себе предположить, – сказал Валландер, – что в тот вечер вы сидели в этой же комнате. О чем вы говорили?

– Мы собираемся купить кое-какую недвижимость в Германии. Сейчас ее владельцем является «Хоршем Холдингс». Это канадское предприятие. Через несколько дней я должен был встретиться с Петером Мунком, чтобы окончательно оформить сделку. И мы как раз обсуждали с Густавом возможные юридические препятствия. Наше предложение заключалось в том, что мы заплатим часть суммы наличными, а часть – акциями.

– Кто это – Петер Мунк?

– Держатель контрольного пакета акций в «Хоршем Холдингс». Собственно, это он занимается всеми крупными делами.

– То есть это была совершенно обычная деловая встреча?

– Ничего необычного я припомнить не могу.

– Мне сказали, что при этом разговоре присутствовали еще несколько человек.

– Двое директоров из «Банка коммерсиале итальяна», – сказал Хардерберг. – Мы планировали заплатить за немецкую недвижимость нашими акциями в Монтедизоне. Итальянский банк должен был оформить сделку.

– Я хотел бы узнать имена этих людей, – сказал Валландер. – Может быть, придется поговорить и с ними тоже.

– Естественно, – сказал Хардерберг.

– Значит, после этого разговора адвокат Густав Торстенссон покинул замок. Скажите, вы не заметили ничего необычного в его поведении тем вечером?

– Ровным счетом ничего.

– И у вас нет никаких предположений, почему его убили?

– Я уже сказал – для меня это история совершенно непостижима. Одинокий старик. Кому это понадобилось?

– Вот именно, кому это понадобилось? – повторил Валландер. – И кому понадобилось через несколько дней расстрелять его сына?

– Вы же сказали, что вы напали на след?

– На след мы, может быть, и напали. Но мотив неясен.

– Мне бы очень хотелось быть вам полезным. И, пожалуйста, информируйте меня, как движется следствие.

– Очень может быть, что придется еще раз вас побеспокоить, – сказал Валландер и встал.

– Я сделаю все, что в моих силах, чтобы вам помочь.

Они обменялись рукопожатием. Валландер заглянул прямо в льдисто-голубые глаза, пытаясь прочитать, что же скрывается за вечной улыбкой. Но взгляд его словно наткнулся на стену.

– Вы купили эти дома?

– Какие дома?

– В Германии.

– Разумеется, – улыбка стала еще шире. – Для нас это была очень выгодная сделка.

Они попрощались у двери. Босоногая Дженни Линд пошла его проводить.

– Мы нашли ваш блокнот, – сказала она.

Валландер покосился на лестницу – те двое исчезли.

Дженни протянула ему конверт.

– Рискну предположить, что это имена итальянских банкиров, – сказал он.

Она улыбнулась.

«Все улыбаются, – подумал Валландер. – А те двое, что прячутся под лестницей, – интересно, они тоже улыбаются?»

Ветер ударил ему в лицо, когда Дженни Линд закрыла за ним входную дверь. Ворота разъехались, и он с облегчением выехал за пределы замка.

Здесь ехал и Густав Торстенссон, подумал Валландер. Примерно в такое же время суток.

Вдруг ему стало страшно. Он бросил быстрый взгляд через плечо, чтобы удостовериться, что никто не прячется на заднем сиденье.

Там никого не было.

Порывы ветра были настолько сильны, что он крепче взялся за руль, чтобы машину не сдуло с дороги. От закрытого окна тянуло холодом.

Он думал об Альфреде Хардерберге. Человеке, который улыбается.

Конечно, он знает. Он прекрасно знает, что произошло.

И я сотру эту улыбку с его физиономии.

12

Шторм медленно стихал.

На рассвете, после еще одной бессонной ночи, Курт Валландер стоял у окна в кухне и смотрел, как уличный фонарь бьется в сети проводов, словно пойманный зверь.

После визита в странный полутеатральный мир Фарнхольма у него появилось ощущение, что его переиграли. Улыбка Альфреда Хардерберга словно обрекала Валландера на ту же унизительную роль, что когда-то навязывали его отцу Шелковые Валеты. Он стоял у окна и думал, что Фарнхольм – всего лишь разновидность сверкающих, мягко приседающих при торможении американских машин, на которых Шелковые Валеты приезжали в дом под Мальмё. А громогласный поляк в шелковом костюме – дальний родственник этого типа в замке со звуконепроницаемыми стенами. И он сам сидел в его кресле и мял в руке невидимую шапку… В общем, у него остался неприятный осадок от посещения замка. Он чувствовал себя униженным.

Впрочем, это, конечно, преувеличение. Он сделал все, что собирался, задал вопросы, увидел человека, которого мало кто видел, несмотря на сосредоточенную в его руках гигантскую власть – и самое главное, он его успокоил, не дал повода навострить уши. В этом он был уверен. У Альфреда Хардерберга не было никаких причин что-то подозревать – он в своих глазах остался Образцовым Гражданином Выше Подозрений.

К тому же Валландер был совершенно убежден, что они на правильном пути. Они приподняли камень, под которым прячется ответ на вопрос – кто убил адвокатов? – и под этим камнем увидели след ноги Альфреда Хардерберга.

Ему надо не просто заставить его перестать улыбаться. Он должен одолеть исполина.

Всю эту бессонную ночь он раз за разом мысленно прокручивал их беседу. Он видел перед собой лицо Хардерберга и пытался истолковать почти незаметные перепады настроения. Это было похоже на работу шифровальщика – перед ним был загадочный код, и он должен его отгадать. Впрочем, он был уверен, что по крайней мере в одном случае Хардерберг забеспокоился и не смог этого скрыть – когда Валландер спросил, кто порекомендовал ему Густава Торстенссона. Улыбка поблекла, пусть на очень короткий момент, но поблекла – Валландер не сомневался. Значит, Альфреду Хардербергу ничто человеческое не чуждо. Но даже если это и так – то что? Это могло быть просто проявление внезапной усталости, секундная слабость у живущего в постоянном напряжении гражданина Вселенной. Может быть, он просто был уже не в состоянии изображать безукоризненную светскость в беседе с провинциальным полицейским из маленького Истада.

Может быть. Но он почему-то твердо знал, что это не так. И он знал теперь точку, куда можно нанести удар. У него не было сомнений, что зубры из отделов борьбы с экономическими преступлениями найдут что-то, что может помочь им в следствии. Но этой ночью у него созрело убеждение, что больше всего может помочь следствию не кто иной, как сам Альфред Хардерберг. Когда-нибудь эта улыбка наведет их на след, и тогда придет их черед улыбаться. Они вернут ему эту улыбку с лихвой.

Валландер, разумеется, ни на секунду не сомневался, что Альфред Хардерберг лично адвокатов не убивал. И не лазил ночью в саду фру Дюнер, закапывая мину. И не сидел в преследующей их машине по пути в Хельсингборг. И не опускал взрывчатку в бензобак. Он все время говорил мы и нас, вдруг вспомнил Валландер. Как будто он король. Но и не только – как человек, знающий цену лояльным помощникам, которые никогда не сомневаются, выполняя его распоряжения.

Он неожиданно для себя самого вдруг понял, почему выбор Хардерберга пал на Густава Торстенссона. Хардерберг был уверен, что старый деревенский адвокат будет служить ему верой и правдой и знать свое место. Предложение Альфреда Хардерберга дало Торстенссону такие возможности, о которых он не мог и мечтать.

Скорее всего, так и было, подумал Валландер, глядя на раскачивающийся фонарь. И, наверное, Густав Торстенссон обнаружил в делах Хардерберга что-то такое, с чем не хотел и не мог смириться. Наверное, ему тоже удалось заглянуть за фасад безмятежной улыбки и понять, какая отвратительная роль ему предназначена.

В течение ночи он несколько раз присаживался к столу и записывал свои мысли, стараясь одновременно более или менее их систематизировать.

В пять часов он выпил кофе, лег и полтора часа подремал. В половине седьмого поднялся, принял душ, выпил еще чашку кофе и в половине восьмого пошел в управление. Шторм стих. Резко похолодало, но небо было совершенно ясное. Несмотря на бессонную ночь, он чувствовал необъяснимый прилив энергии. «Кажется, это называется «второе дыхание», – вспомнил Валландер. – Мы уже не ищем подходы к расследованию, мы уже его начали».

Он бросил куртку на стол, сходил за кофе и позвонил Эббе, чтобы она нашла Нюберга. В ожидании Свена он начал писать рапорт о своей встрече с Хардербергом. Сведберг просунул голову в дверь и спросил, как дела.

– Потом узнаешь. Сейчас могу только сказать, что почти уверен, что и убийства, и все другое связаны с Фарнхольмским замком.

– Звонила Анн Бритт, – сказал Сведберг. – Просила передать, что поедет прямо в Энгельхольм. Она договорилась о встрече с вдовой Бормана.

– А что с самолетом Хардерберга?

– Про самолет она ничего не сказала. Мне кажется, это требует времени.

– Меня просто сжигает нетерпение. Не могу понять, почему.

– Ты никогда не отличался терпением. Или ты этого не знал?

Сведберг закрыл за собой дверь, и в ту же секунду зазвонил телефон – Эбба сообщила, что она нашла Нюберга.

Нюберг появился в кабинете, и Валландер сразу понял, что у него что-то важное. Он знаком попросил Свена закрыть за собой дверь.

– Ты был прав, – сказал Нюберг. – Этому контейнеру и впрямь не место в машине старого адвоката.

Валландер напряженно ждал продолжения.

– И еще в одном ты прав – это и впрямь сумка-холодильник. Только не для крови и не для лекарств. В таких сумках перевозят трансплантанты. Например, почки.

Валландер задумчиво поглядел на Нюберга.

– Ты уверен?

– Когда я не уверен, я стараюсь молчать, – раздраженно заметил Нюберг.

– Я знаю, – сказал Валландер примирительно.

– Это чертовски сложная штука. – Нюберг помедлил немного, чтобы справиться с раздражением. – И их очень немного, поэтому, думаю, не составит труда вычислить, откуда он взялся. Насколько мне удалось выяснить, права на импорт этих контейнеров в нашу страну имеет одно-единственное предприятие – «Аванка» в Сёдертелье. Я свяжусь с ними немедленно.

Валландер медленно наклонил голову.

– И еще одно, – сказал он. – Не забудь узнать, кто хозяин этого предприятия.

Нюбергу не надо было объяснять.

– То есть не входит ли «Аванка» в империю Хардерберга?

– Хотя бы, – сказал Валландер.

Нюберг подошел к двери и остановился.

– Что ты знаешь о трансплантации?

– Не особенно много. Знаю, что органы пересаживают все чаще и чаще, все новые и новые. Раньше были только почки, теперь и сердце, и легкие, и печень… Надеюсь, мне не придется воспользоваться этим достижением науки. Странно, наверное, сознавать, что у тебя в груди бьется чужое сердце.

– Я говорил с одним врачом по имени Стрёмберг в Лунде, – сказал Нюберг. – Он прочел мне короткую лекцию и сказал, что в трансплантологии есть одна довольно темная, мягко говоря, сторона. Известно, что в бедных странах люди от отчаяния продают свои органы, чтобы выжить. Здесь, конечно, масса вопросительных знаков, особенно с моральной точки зрения. Но встречается кое-что и похуже.

Нюберг вдруг замолчал и вопросительно посмотрел на Валландера.

– Я не тороплюсь, – сказал Валландер. – Продолжай.

– Для меня это совершенно непонятно. Но Стрёмберг уверил меня, что в погоне за барышом люди готовы на что угодно.

– А ты что, не знал? – удивился Валландер.

– Границы все расширяются. Даже те, которые раньше считались пределом.

Он уселся на стул для посетителей.

– Доказательств точных нет. Но Стрёмберг уверяет, что и в Южной Америке, и в Азии есть организации, принимающие заказы на органы. Людей убивают и продают их на запчасти.

Валландер промолчал.

– Подходящего кандидата усыпляют и везут в частную клинику. Там вырезают нужный орган… а труп потом находят в канаве. Часто убивают детей.

Валландер покачал головой и зажмурился.

– Он еще сказал, что эта деятельность куда более распространена, чем мы себе можем представить. Поговаривают, что этим занимаются в Восточной Европе и в США. У почки нет индивидуальности. Убивают ребенка в Южной Америке и продлевают жизнь кому-то на Западе, у кого есть деньги и кто может позволить себе не стоять годами в очереди на пересадку. Убийцы зарабатывают бешеные деньги.

– Это же довольно сложная операция, – сказал Валландер. – Я хочу сказать, что врачи тоже замешаны.

– А кто сказал, что врачи по части морали выше всех остальных?

– Мне просто не хочется верить, что это правда.

– И никому не хочется. Поэтому бандиты и продолжают убивать, ничего особенно не опасаясь.

Он вытащил из кармана блокнот и начал искать нужную запись.

– Доктор дал мне имя журналиста, который пытается копать эту историю. Женщина… вот, нашел. Ее зовут Лизбет Норин. Живет в Гетеборге, сотрудничает в нескольких научно-популярных журналах.

Валландер записал имя.

– Давай представим себе бредовую ситуацию, – сказал он, отложив ручку. – Допустим, Альфред Хардерберг занимается тем, что убивает людей и продает их почки или другие органы на нелегальном рынке, который, по-видимому, существует. А Густав Торстенссон случайно про это узнает и прихватывает с собой контейнер в качестве доказательства…

Нюберг уставился на него:

– Ты что, серьезно?

– Конечно нет. Я же сказал – бред.

Нюберг поднялся:

– Пойду займусь происхождением контейнера.

Оставшись один, Валландер подошел к окну. Из головы не шел сюрреалистический рассказ Нюберга, но пришедшая ему в голову мысль казалась и впрямь бредовой. Альфред Хардерберг постоянно раздавал крупные гранты на развитие науки, особенно на разработку методов лечения тяжелых детских заболеваний. Валландер вспомнил, что он к тому же немало жертвовал на здравоохранение в странах Африки и Южной Америки.

Конечно же все это вряд ли имеет прямое отношение к контейнеру в машине Торстенссона. Но почему все же контейнер оказался в машине? Что-то это значит? Или ничего не значит?

Валландер не удержался и позвонил в справочную службу, чтобы узнать номер Лизбет Норин. Набрал ее номер и наткнулся на автоответчик. Он продиктовал свое имя и номер телефона.

Весь день он не знал, куда себя деть. Чем бы он ни занимался, мысли все время возвращались к тому, что было для него важнее – что скажут Свен Нюберг и Анн Бритт Хёглунд. Позвонив отцу и удостоверившись, что крыша на этот раз устояла, Валландер вновь углубился в чтение материалов об Альфреде Хардерберге. Он, как ни старался быть объективным, не мог удержаться от восхищения, знакомясь с подробностями этой удивительной карьеры, начавшейся в глухой провинции, в Виммербю. Деловой гений Хардерберга проявился очень рано. В девять лет он продавал рождественские выпуски журналов. На заработанные деньги за бесценок покупал комплекты за предыдущие годы и продавал их вместе с новыми, причем цена варьировалась в зависимости от характера покупателя. Валландер вскоре понял, что Хардерберг был прирожденным купцом. Он покупал и продавал сделанное другими. Он не создавал ничего сам, его искусство заключалось в умении дешево купить и дорого продать и обнаружить источник дохода там, где другие прошли бы мимо. В четырнадцать лет он сообразил, что может появиться спрос на старинные машины. Он ездил на велосипеде по окрестным хуторам, заглядывал в гаражи и сараи и покупал старые, наполовину заросшие травой автомобили, будучи уверенным, что сумеет их перепродать. Кое-кто по доброте душевной отдавал свои машины даром – почему не порадовать наивного мальчика, так пламенно интересующегося старой техникой? Все деньги, которые он не вкладывал в какой-нибудь новый проект, он терпеливо откладывал. В семнадцать лет он сел на поезд и поехал в Стокгольм. Вместе с ним в путешествие пустился его приятель из ближней деревни, обладавший недюжинным даром чревовещателя. Альфред Хардерберг оплатил ему дорогу и стал чем-то вроде менеджера. По-видимому, он уже тогда отработал свою открытую, искреннюю улыбку, придававшую ему неотразимое обаяние молодости. В материалах дела было несколько репортажей об Альфреде Хардерберге и его чревовещателе из «Бильджурнала». Валландер припоминал это иллюстрированное издание, автор статьи несколько раз подчеркивал, насколько приветлив, воспитан, хорошо одет и обаятелен юный менеджер артиста. Но уже тогда Хардерберг избегал публичности. Чревовещатель на снимках есть, а его менеджер отсутствует. Интересная деталь – приехав в Стокгольм, Альфред Хардерберг поставил себе задачу избавиться от своего смоландского акцента и научиться говорить так, как говорят в столице. Для этого он нанял специального педагога. Со временем чревовещатель вернулся в свою деревню, но не Хардерберг. Он осуществляет проект за проектом, и к концу шестидесятых годов он уже миллионер. Но настоящий успех приходит к нему в середине семидесятых. Он торгует акциями и недвижимостью, и его доходы растут с космической скоростью. Уже в самом начале семидесятых он часто ездит за границу. Некоторое время проводит в Зимбабве – тогда еще Южной Родезии. Там вместе с неким Тайни Роландом прокручивает несколько крупных сделок с медными и золотыми рудниками. Наверное, тогда и появились эти чайные плантации.

В начале восьмидесятых он женится на бразильянке Кармен Дульче да Сильва, но брак оказался бездетным и вскоре распался. Все это время он держится очень скрытно, словно прячется за своей предпринимательской деятельностью, не появляясь на людях. Он ни разу не присутствовал на церемониях по поводу его инвестиций, например, в строительство какой-нибудь больницы, и даже не присылал представителей. Вместо этого он присылал скромное послание, в котором выражал благодарность за приглашение. Все его почетные докторские дипломы и мантии ни разу не вручались ему лично.

«Вся его жизнь – сплошное отсутствие, – подумал Валландер. – До того, как он купил Фарнхольмский замок и осел в Сконе, никто и не знал, где он находится. Постоянная смена квартир, машины с тонированными стеклами, собственный самолет».

Впрочем, были и исключения. Одно из них поражало своей необычностью. Фру Дюнер рассказала Анн Бритт, что Альфред Хардерберг и Густав Торстенссон впервые встретились на ланче в отеле «Континенталь» в Истаде. Густав Торстенссон рассказывал фру Дюнер, что Хардерберг произвел на него очень сильное впечатление – загаром, манерой поведения, одеждой.

Почему он решил встретиться с Густавом Торстенссоном в ресторане? Известные журналисты, пишущие о деловом мире, годами дожидаются, чтобы хотя бы приблизиться к нему. А тут – он появляется на людях в обеденное время, в компании местного адвоката. Что бы это могло значить? И значит ли что-нибудь вообще? Какой-то пиаровский трюк?

Он избегает гласности. Окружающий мир должен знать, что Хардерберг существует, но не должен знать, где.

В двенадцать Валландер пошел домой и приготовил ланч. В половине второго вернулся в управление, собираясь продолжить чтение. В этот момент в кабинет, предварительно постучав, вошла Анн Бритт.

– Уже? – удивился Валландер.

– Беседа с семьей Ларса Бормана не заняла много времени.

Он почувствовал ее разочарование, и оно тут же передалось ему. Значит, ничего существенного узнать не удалось. Стены Фарнхольма пока непробиваемы.

Она села и достала блокнот.

– Как ребенок? – спросил он.

– Дети долго не болеют. Кстати, могу много рассказать о самолете Хардерберга. Я очень обрадовалась, когда Сведберг дал мне это поручение. Женщин всегда мучает совесть, когда они пропускают работу.

– Сначала семья Бормана, – попросил Валландер. – Начнем с нее.

Она покачала головой:

– Почти ничего. Они уверены, что он покончил с собой. Мне кажется, они до сих пор потрясены. Я словно впервые в жизни поняла, что это значит, когда кто-то из родных кончает жизнь самоубийством.

– Он ничего не оставил? Никакой записки?

– Ничего.

– Не похоже на Ларса Бормана. Швыряет велосипед, вешается, никому ничего не объяснив и не попросив прощения… очень странно.

– Я расспросила их обо всем, что считала важным. У него не было никаких финансовых неприятностей. Он не играл, не пускался ни в какие авантюры, не занимался мошенничеством.

– Ты прямо так и спросила? – удивился Валландер.

– На косвенные вопросы часто дают прямые ответы.

Он кивнул.

– Люди обычно готовятся к встрече с полицией, – сказал он. – Ты это имела в виду?

– Все трое отстаивают его доброе имя и хорошую репутацию. Они начали перечислять все его заслуги… мне даже не понадобилось ничего спрашивать о его слабостях.

– Интересно, насколько эта картина соответствует истине.

– Они не врали. Может быть, у него были какие-то тайные делишки, но это нам неизвестно. Но, судя по всему, Ларс Борман не был похож на человека, живущего двойной жизнью.

– Продолжай.

– Для них его самоубийство было как гром среди ясного неба. И они, как я уже сказала, еще не оправились от шока. Мне кажется, они днем и ночью об этом думают, пытаются понять, что привело его к петле. И не могут.

– Ты не намекала им, что это было, возможно, вовсе не самоубийство?

– Нет.

– Правильно. Продолжай.

– Единственное, что представляет интерес – это то, что Ларс Борман был знаком с Густавом Торстенссоном. Они были членами какого-то общества, изучающего иконографию. Пару раз Торстенссон был у них в гостях. Ларс Борман, в свою очередь, тоже навещал Торстенссона в Истаде.

– То есть, они были приятелями?

– Не знаю, приятелями или нет, но друг друга они хорошо знали, и у них были общие интересы. Мне кажется, это очень важно.

– Пока не понимаю, почему.

– Вот послушай, – сказала Анн Бритт. – Густав Торстенссон и Ларс Борман оба были нелюдимы. Один был женат, другой – вдовец, но оба принадлежали к типу одиночек. Встречались они не часто, а когда встречались, говорили об иконах. Но разве нельзя себе представить, что эти два одиноких человека в какой-то трудной ситуации могут стать наперсниками? Приятелями они не были, но, по-видимому, доверяли друг другу.

– Вполне возможно. А с чего тогда Борман взялся угрожать Торстенссону? И не только Густаву Торстенссону, но и всем работающим в конторе.

– Не всем. Делопроизводителю Соне Лундин он не угрожал. И этот факт, может быть, важнее, чем мы думаем.

Валландер откинулся на стуле и с интересом уставился на нее.

– Ты о чем-то думаешь, – сказал он. – Выкладывай.

– Это всего лишь рассуждения. Может быть, чересчур далеко идущие.

– Мы ничего не теряем на рассуждениях, – улыбнулся Валландер. – Послушаем.

– Представь себе, что Ларс Борман доверил Густаву Торстенссону какую-то тайну… ну, скажем, рассказал ему, что произошло в ландстинге. Мошенничество. Может же такое случиться, что они говорили между собой не только об иконах. Мы также знаем, что Борман был возмущен тем, что дело пытаются замять, что не подключают полицию. Поехали дальше. Допустим, что Густав Торстенссон знал, что между Альфредом Хардербергом и жульнической фирмой СТРУФАБ есть прямая связь. В разговоре с Ларсом Густав мог упомянуть, что он работает на Хардерберга. Получается такая картина: Ларс Борман видит перед собой адвоката, порядочного человека с таким же обостренным чувством справедливости, как и у него самого. И он видит, что Густав Торстенссон ничего не предпринимает… Угрожающие письма можно толковать по-разному.

– Разве? – спросил Валландер. – Угроза есть угроза.

– Угроза угрозе рознь. Мы, может быть, напрасно не обратили внимание, что Густав Торстенссон эти угрозы всерьез не принимал. Письма не зарегистрированы, в полицию или в адвокатскую коллегию он не обращался. Просто сунул их в ящик. Иногда наличие интриги заключено в ее отсутствии. А в том, что он не упомянул Соню Лундин, ничего удивительного – скорее всего, просто не знал о ее существовании.

Валландер кивнул. Она рассуждала очень логично.

– Очень хорошо, – похвалил он ее. – Твои «далеко идущие» рассуждения ничем не хуже других. Скорее наоборот. Только одно пока совершенно неясно. Убийство Ларса Бормана. Копия убийства Густава Торстенссона. Убийство, маскирующееся подо что-то другое – в одном случае автокатастрофа, в другом – самоубийство.

– Ты же сам себе ответил, – сказала Анн Бритт. – Их гибель похожа одна на другую.

Он немного подумал.

– Ну хорошо, – сказал он. – Допустим, что Густава Торстенссона люди из Фарнхольма в чем-то подозревали и не спускали с него глаз. Ты хочешь сказать, что Ларса Бормана уничтожили по той же причине, по которой пытались уничтожить фру Дюнер? Для страховки? Знали про связи Торстенссона с Борманом?

– Именно это я и хотела сказать.

Валландер встал:

– Только доказать мы ничего не можем.

– Пока, – добавила она.

– У нас не так много времени. Пер Окесон может в любой момент потребовать, чтобы мы начали отрабатывать и другие версии, поскольку эта вроде бы зашла в тупик. Можно рассчитывать на то, что с этим главным следом – Альфредом Хардербергом – нам дадут работать не больше месяца.

– За месяц можно многое успеть.

– Сегодня плохой день… – мрачно сказал Валландер. – У меня такое чувство, что все следствие катится под откос. Поэтому очень приятно слышать, что ты так оптимистично настроена. Это первейшая обязанность следователя – верить в то, что он делает.

Они пошли за кофе. Валландер вдруг резко остановился.

– Чуть не забыли, – сказал он. – Самолет! Что мы о нем знаем?

– Не так много. Тип самолета – «Граммэн Гольфстрим джет», модель тысяча девятьсот семьдесят четвертого года. Приписан к аэродрому Стурупа. Сервисное обслуживание проходит в Бремене, в Германии. На нем летают два пилота. Один из них австриец, его зовут Карл Хайдер. Он уже много лет на службе у Хардерберга, живет в Сведале. Другой появился сравнительно недавно, пару лет назад. Он с Мауриция, его зовут Луис Манчино. Снимает квартиру в Мальмё.

Валландер был приятно удивлен:

– И как ты все это узнала?

– Я выдала себя за журналистку, занимающуюся подготовкой материала о шведской частной авиации. Меня соединили с начальником информационного отдела аэропорта. Не думаю, чтобы Хардерберг, если даже случайно об этом узнает, начнет что-то подозревать. К тому же вопросы были совершенно невинными – не могла же я с места в карьер начать требовать полетные журналы и выяснять, когда, куда и надолго ли он летал.

– Пилоты – это интересно, – сказал Валландер. – У людей, которые проводят так много времени вместе, формируются особые отношения. Они, как правило, очень много знают друг о друге. А разве они не обязаны иметь на борту стюардессу? Правила безопасности полетов этого не предписывают?

– По-видимому, нет.

– Тогда попробуем подобраться к пилотам. И попробуй разнюхать, как можно посмотреть полетную документацию.

– Попробую. Обещаю быть осторожной.

– Давай, – сказал Валландер. – Только побыстрей. Время уходит.

После обеда Валландер собрал всю следственную группу. Бьорка на этот раз не было – он уехал на какую-то встречу начальников полиции. Поскольку комната для совещаний была занята, все набились в кабинет Валландера. Анн Бритт рассказала о встрече с семьей Бормана, Валландер – о поездке в Фарнхольм и встрече с Альфредом Хардербергом. Все слушали с напряженным вниманием, словно пытались уловить в его рассказе что-то, чего он и сам не заметил.

– Должен сказать, что после этого визита я только укрепился в подозрении, что убийства как-то связаны с Альфредом Хардербергом, – заключил Валландер. – Так что будем двигаться дальше, если нет возражений. Но мои чувства и подозрения – не более чем чувства и подозрения, и я могу ошибаться. Может случиться, что мы неправы и надо идти по другому пути.

– А что, у нас разве есть другой путь? – спросил Сведберг.

– Всегда можно начать искать какого-нибудь несуществующего маньяка, – сказал Мартинссон.

– Для маньяка слишком хладнокровно и расчетливо, – возразила Анн Бритт. – Все это досконально спланировано. На сумасшедшего не похоже.

– И хочу еще раз напомнить – необходимо сохранять осторожность. Помните, что кто-то за нами наблюдает. Альфред Хардерберг или кто-то другой.

– Вот если бы Курт Стрём был надежным парнем, – сказал Сведберг. – Как здорово было бы иметь в замке кого-то своего.

– Еще бы! – сказал Валландер. – Об этом можно только мечтать. Еще лучше бы найти кого-то, кто раньше работал на Хардерберга, но сейчас уже не работает. И у кого нет причин обожать своего работодателя.

– В экономических отделах говорят, что у Хардерберга очень узкий круг приближенных, и все работают на него уже много лет. Секретари и секретарши не в счет. Думаю, они и сами не знают, что там происходит.

– И все равно, нам очень нужен соглядатай. Кто-то, кто работает в замке и знает хотя бы распорядок дня.

Совещание шло к концу. Все уже было сказано.

– У меня есть предложение, – сказал Валландер. – Давайте завтра соберемся не здесь, а где-нибудь еще. Надо не торопясь просмотреть весь материал и еще раз определить, где мы находимся.

– В это время года отель «Континенталь» всегда полупустой. Можно недорого снять конференц-зал, – предложил Мартинссон.

– Очень привлекательное предложение, особенно с точки зрения символики. Хочу напомнить, что именно там впервые встретились Густав Торстенссон и Альфред Хардерберг.

На следующий день они собрались на верхнем этаже отеля «Континенталь». Дискуссии не прекращались даже за обедом. Вечером решили продолжить здесь же. Бьорк не возражал – они таким образом отгородились от внешнего мира. Вновь и вновь возвращались они к имеющемуся материалу. Время подгоняло – была уже пятница 19 ноября.

Закончили поздно вечером.

Валландер потом вспоминал, что лучше всех подвела итог Анн Бритт.

– Странно, – сказала она. – Вроде бы все у нас есть, только мы не можем понять внутренних связей. Если это и в самом деле Альфред Хардерберг дергает за ниточки, то, надо признаться, делает он это исключительно ловко.

Все порядком устали. Но они вовсе не напоминали побежденную армию, понуро уступающую превосходящим силам противника. Валландер знал, что это очень важно – они сделали все, чтобы разрозненные сведения стали достоянием всех и каждого. Только таким образом можно было достигнуть взаимопонимания. Никто не оказался за бортом, все знали, чем и почему занят его товарищ по работе.

– А теперь уикенд, – сказал Валландер. – Всем надо отдохнуть. В понедельник возьмемся за дело с новыми силами.

Субботу Валландер провел в Лёдерупе у отца. Первую половину дня он занимался крышей, а потом они несколько часов играли с отцом в карты. За ужином Валландер обратил внимание, что Гертруд очень нравится ее теперешняя жизнь.

Уже собираясь уходить, он спросил ее, знает ли она о Фарнхольмском замке.

– Раньше говорили, что там водятся привидения, – сказала она. – Но, по-моему, так про все старые замки говорят.

В полночь он уехал домой. На улице подморозило. Он не любил зиму, и у него испортилось настроение.

В воскресенье он долго спал, потом пошел погулять в гавань. Долго смотрел на корабли, потом вернулся домой, прибрался и подумал, что вот еще одно воскресенье прошло без всякой пользы – долгое, тягучее воскресенье.

Утром в понедельник 22 ноября он проснулся с головной болью. Это поначалу его удивило – голова болела так, как будто он накануне крепко выпил. Но потом вспомнил, что ночь была очень беспокойной, ему все время снились кошмары. Якобы внезапно умер отец. Но когда он во сне шел к гробу, чтобы попрощаться, вдруг понял, что в гробу не отец, а Линда.

В мерзком настроении он поднялся и бросил пару таблеток в стакан с водой. За окном по-прежнему было холодно. В ожидании кофе он размышлял, не являются ли эти сны прологом к намеченному на утро разговору с Бьорком и Пером Окесоном. Валландер знал, что разговор предстоит нелегкий. Не то чтобы он сомневался, что Окесон даст добро на продолжение наблюдения за Альфредом Хардербергом. Просто результаты следствия на сегодняшний день трудно было классифицировать иначе как неудовлетворительные. Не было никакой идеи, объединяющей собранный обширный материал, зацепиться было не за что. Окесон мог с полным правом спросить, как долго они собираются стоять на одной ноге.

С чашкой кофе он подошел к настенному календарю. До Рождества оставалось больше месяца. Он будет настаивать, чтобы им дали этот месяц. И если тогда они не подойдут вплотную к раскрытию, то он должен смириться с неудачей и начать отрабатывать другие версии.

«Месяц, – подумал он. – Не так мало, но и не так много. Это значит, что мы должны найти хоть что-то в ближайшие дни, чтобы было что разрабатывать».

Его размышления прервал телефонный звонок.

– Надеюсь, что не разбудила, – сказала Анн Бритт Хёглунд.

– Я пью кофе.

– Ты выписываешь «Истадскую смесь»?

– А как же! Как можно обойтись без местной газеты? По утрам узнаешь, что случилось в соседнем квартале, ближе к вечеру – что делается в остальном мире.

– А ты читал сегодняшний выпуск?

– Даже еще не принес.

– Прочитай. Открой страницу объявлений.

Он вышел в прихожую, поднял с пола газету, придерживая трубку плечом, и развернул ее.

– Что я должен искать?

– Найдешь, – загадочно сказала она и повесила трубку.

И в ту же секунду он понял, что она имела в виду. Объявление. Фарнхольмский замок срочно ищет женщину для ухода за лошадьми. Работа уже ждет. Вот почему она говорила так странно – не хотела называть Фарнхольмский замок.

Валландер задумался. Это, конечно, замечательная возможность. Как только окончится совещание с Бьорком, он должен будет позвонить своему другу Стену Видену.

Пер Окесон пригласил Бьорка и Валландера в кабинет и попросил секретаря, чтобы их не беспокоили. Он был сильно простужен и не выпускал из рук носовой платок.

– Мне надо было бы остаться дома и полежать, – мрачно сказал он. – Но раз уж договорились, давайте обсуждать.

Он показал на кучу бумаг с материалами следствия.

– Думаю, вас не особенно удивит, что я никак не могу назвать результаты убедительными. Все, что у нас есть – несколько косвенных улик против Альфреда Хардерберга.

– Нам нужно время, – сказал Валландер. – Следствие очень сложное, и мы знали это с самого начала. К тому же лучшего у нас пока ничего нет. Это наша единственная зацепка.

– Вопрос в том, можно ли вообще называть это зацепкой, – возразил Пер. – Ты представил свои соображения, почему мы должны сосредоточить все усилия на этой версии. Но мы же ни на шаг не продвинулись! Я просмотрел все материалы, и у меня такое чувство, что мы по-прежнему в исходном пункте. Экономисты не нашли никаких нарушений. Альфред Хардерберг, куда ни посмотри, производит впечатление на редкость порядочного бизнесмена. У нас нет ничего, что прямо или косвенно связывало бы его с убийством Густава Торстенссона и его сына.

– Время, – повторил Валландер. – Нам нужно только время. Впрочем, можно все повернуть. Можем мы со всей определенностью сказать, что Альфред Хардерберг никак в этом деле не замешан, и наши шансы добиться успеха станут выше, если мы потянем за какую-то другую нитку?

Бьорк молчал. Окесон внимательно посмотрел на Валландера:

– Надеюсь, ты понимаешь, что мне следовало бы изъять эту версию из разработки. Поэтому я хочу, чтобы ты меня убедил, что мы должны продолжать.

– Все есть в материалах. Я по-прежнему уверен, что мы на правильном пути. Так же считают и все в следственной группе.

– Мне все равно кажется, что мы должны выделить людей, которые начали бы разрабатывать другую версию.

– Какую версию? – Валландер не скрывал раздражения. – Никаких версий больше нет. Почему инсценируется автокатастрофа для сокрытия убийства? Какой мотив? Почему адвоката расстреливают в его кабинете? Кто подкладывает мину в сад пожилой женщины? Кто взрывает мой «пежо»? По-твоему, мы должны исходить из предположения, что все это проделывает какой-нибудь псих, который по неизвестным причинам решил покончить с адвокатским бюро, а заодно взорвать пару-тройку полицейских?

– Мы по-прежнему ничего не знаем о клиентуре Торстенссонов, – сказал Пер Окесон. – Мы много чего не знаем.

– Мне нужно больше времени. Гораздо больше.

– У тебя есть две недели, – сказал Пер Окесон. – Если ничего за это время не выплывет, закрываем версию.

– Этого мало.

– Хорошо, три недели.

– До Рождества, – взмолился Валландер. – Если до этого случится что-то и мы поймем, что неправы, мы закроем версию раньше. Дай нам время до Рождества.

Пер Окесон повернулся к Бьорку.

– А ты как считаешь?

– Меня беспокоит все это. Я тоже считаю, что этот след вряд ли куда-то приведет. Ни для кого не секрет, что я с самого начала сомневался, что доктор Хардерберг замешан в этом деле.

Валландер хотел возразить, но сдержался. В крайнем случае он согласен и на три недели.

Пер Окесон вдруг что-то вспомнил и начал рыться в бумагах.

– Что там за история с трансплантантами? – спросил он. – Мне где-то попадалось, что вы якобы нашли в машине Торстенссона контейнер для транспортировки человеческих органов. Это правда?

Валландер рассказал о находке Свена Нюберга и о том, что им удалось в этой связи разузнать.

– «Аванка», – задумчиво протянул Окесон. – Что это за предприятие? Оно зарегистрировано на бирже?

– Это маленькая фирма, – сказал Валландер. – Семейное предприятие. Владелец – некто Роман. Они начали еще в тридцатые годы. Тогда они импортировали кресла-каталки.

– То есть фирма не входит во владения Хардерберга?

– Этого мы пока не знаем.

Пер Окесон посмотрел на него изучающе:

– Как может фирма семьи Роман одновременно принадлежать Хардербергу? Это ты мне должен растолковать.

– Растолкую, когда сумею. Но за последнее время я много что узнал. Деловые отношения между предприятиями куда сложней, чем они пишут в своих рекламных проспектах.

Окесон покачал головой:

– Ты, я смотрю, не сдаешься.

Он придвинул к себе настольный календарь.

– В понедельник двадцатого декабря мы должны снять этот вопрос с повестки дня. Если, конечно, до этого времени ничего не произойдет. Короче говоря, если у тебя ничего не будет, двадцатого декабря версия считается отработанной.

– Постараемся получше использовать это время. Мы и так работаем на пределе.

– Я знаю, – сказал Пер Окесон. – Но я прокурор и не могу пренебрегать своими обязанностями.

На этом разговор закончился. Бьорк и Валландер молча побрели в свое крыло.

– Что-то он расщедрился – дал тебе столько времени, – сказал Бьорк, когда они дошли до его кабинета.

– Мне? – переспросил Валландер. – Ты хотел сказать – нам?

– Ты прекрасно знаешь, что я хотел сказать. Давай не спорить по пустякам.

– Согласен, – сказал Валландер и ушел.

Зайдя в свой кабинет, он плотно закрыл за собой дверь. Вдруг его охватило полное равнодушие. Он рассеянно полюбовался лежавшей на столе фотографией самолета Хардерберга на аэродроме Стурупа, отодвинул ее в сторону.

И ощутил полную беспомощность.

«Что-то я делаю не так, – подумал он. – Следствие катится под откос. Надо бы снять с себя ответственность за это дело. Я не справляюсь».

Он долго сидел, даже не пытаясь чем-то заняться. В мыслях он вернулся в Ригу к Байбе Лиепе. Наконец, не в силах более сидеть без дела, он написал ей письмо и пригласил на Рождество и Новый год в Истад. Чтобы избежать искушения порвать письмо или сунуть в ящик, он запечатал его в конверт, написал адрес и пошел в приемную.

– Это надо отправить сейчас же, – сказал он Эббе. – Очень важно.

– Лично прослежу, – улыбнулась она. – Что-то ты скверно выглядишь. Плохо спишь?

– Меньше, чем надо.

– И кто тебя поблагодарит, если ты заработаешься до смерти? От меня такой благодарности не дождешься.

Валландер промолчал и пошел к себе.

«Один месяц, – подумал он. – Один месяц, чтобы стереть улыбку с его физиономии».

Он не был уверен, что это возможно.

С большим трудом он заставил себя вернуться к действительности и позвонил Стену Видену.

«Не забыть бы купить кассеты с оперной музыкой», – подумал он, пока ждал ответа.

Ему очень не хватало его записей.

13

Вечером Курт Валландер сидел за рулем полицейского автомобиля, временно заменявшего его сгоревший «пежо». Он направлялся за город, где у развалин Шернсундской крепости держал конюшню для скаковых лошадей его друг детства, Стен Виден. Он преодолел затяжной подъем под городом, добрался до самой высокой точки, заехал на парковку и выключил мотор. Отсюда открывался вид на море. На горизонте угадывались контуры сухогруза.

Вдруг у него сильно закружилась голова. Он сначала с испугом подумал, что это сердце, потом понял, что сердце ни при чем, просто он теряет опору в жизни. Валландер зажмурился, откинул голову и попытался ни о чем не думать. Через минуту он открыл глаза. Море было на месте, и корабль по-прежнему маячил на горизонте.

«Я очень устал, – подумал он. – Несмотря на то, что субботу и воскресенье практически ничего не делал. Это не физическая усталость, корни ее гораздо глубже, чем я могу предполагать, и вряд ли в моих силах ее побороть. Во всяком случае, теперь, когда я вернулся на службу. Песчаных дюн Юланда уже не существует, я сам отверг их. Добровольно».

Валландер сидел так довольно долго – пока не почувствовал, что замерзает. Тогда он завел мотор и поехал дальше. С большим удовольствием он бы сейчас повернул назад и забрался в свою квартиру. Но он заставил себя ехать дальше. Примерно через километр после поворота на Шернсунд началась очень плохая дорога. Каждый раз, направляясь к Стену, он удивлялся, как здесь пробираются большие фуры с лошадьми.

Дорога пошла круто вниз, пока не привела его к большой усадьбе, окруженной пастбищем. Он заехал во двор и остановился. Усевшаяся на дереве стая ворон встретила его чудовищным гвалтом.

Валландер вышел из машины и пошел к красному кирпичному зданию, используемому Виденом и как жилье, и как офис. Дверь была распахнута, и он слышал, как Виден говорит с кем-то по телефону. Он постучал и, не дожидаясь ответа, вошел. В доме, как всегда, было неубрано и пахло лошадьми. В незастеленной кровати спали две кошки. Валландер никогда не понимал, как Стен уже долгие годы живет в таком свинарнике.

Стен сделал знак, чтобы он подождал, и продолжил разговор. Он, похоже, еще похудел. Темные вьющиеся волосы торчали в беспорядке, на подбородке под нижней губой полыхала экзема. Он очень мало изменился за последние пятнадцать лет, с тех пор как они перестали регулярно встречаться. Тогда Стен мечтал о карьере оперного певца. У него был очень красивый тенор, и они часами обсуждали будущее, когда Стен будет петь на всех сценах мира, а Валландер будет его импресарио. Но мечта так и осталась мечтой. Валландер стал полицейским, а Стен унаследовал от отца конюшню и стал тренировать скакунов. Их надолго развело, они даже и сами не понимали, почему. Лишь в начале девяностых годов они вновь стали встречаться – но и тогда это было связано со сложным и запутанным расследованием.

«Когда-то он был моим лучшим другом, – подумал Валландер. – После него у меня, пожалуй, друзей не было. Значит, он так и остался моим лучшим другом».

Стен закончил разговор и отшвырнул трубку.

– Поганец! – сказал он со вкусом.

– Кто?

– Владелец лошади. Жулик. Месяц назад мы договорились, что я покупаю у него лошадь. У него усадьба около Хёэра. Сегодня я должен был эту лошадь забрать – и вдруг выясняется, что он передумал. Поганец!

– Если ты заплатил за лошадь, он должен ее отдать.

– Я внес только задаток. Пусть делает что хочет, я поеду и заберу лошадь.

Виден убежал на кухню. Когда он вернулся, Валландер почувствовал слабый запах спирта.

– Ты всегда появляешься неожиданно, – сказал он. – Хочешь кофе?

Валландер кивнул. Они пошли в кухню. Стен смахнул с клеенки кипу старых программок скачек.

– Выпить хочешь? – спросил он.

– Я за рулем. Как дела с лошадьми?

– Скверный год. Следующий будет не лучше. Слишком мало денег в обороте, лошадей стало меньше. Я должен все время повышать цену на тренерские услуги, иначе все пойдет прахом. Больше всего мне хочется завязать со всем этим и продать усадьбу. Но сейчас недвижимость стоит копейки. Короче говоря, я по уши застрял в сконской глине.

Стен поставил на стол кофе и сел. Валландер заметил, что рука, в которой он держит чашку с кофе, заметно дрожит. «Стен спивается, – подумал он. – Раньше у него руки так не тряслись, да еще среди бела дня».

– А ты? – спросил Виден. – Чем ты-то занимаешься? Все еще на больничном?

– Я вернулся на службу.

Стен Виден уставился на него с недоверием:

– Не думал, что так будет.

– Как будет?

– Что ты вернешься.

– А что я должен был сделать?

– Ты же собирался устроиться в охранную фирму. Или начальником охраны на какое-нибудь предприятие.

– Я никогда не буду кем-то еще. Всегда останусь полицейским.

– Наверное, – сказал Стен. – А я никогда не расстанусь с этой усадьбой. К тому же это хорошая лошадь, та, что я купил в Хёэре. Из нее может выйти чемпион. Ее мамаша – знаменитая Куинн Блю, так что наследственность в полном порядке.

Мимо окна проехала верхом на лошади девушка.

– Сколько у тебя сотрудников? – спросил Валландер.

– Трое. Вообще говоря, я могу оплачивать только двоих, хотя хорошо бы иметь четырех.

– Это как раз то, зачем я приехал, – сказал Валландер.

– Хочешь наняться ко мне конюхом? Ты же ничего не умеешь!

– Нет, – сказал Валландер. – Конюхом наняться я не хочу. Сейчас поймешь, в чем дело.

Он не видел причин, почему бы не рассказать Видену об Альфреде Хардерберге. Он был уверен, что Стен болтать не будет.

– Идея не моя, – сказал он на всякий случай. – К нам прислали женщину, чтобы усилить истадскую полицию. Очень толковая дама. Это она углядела объявление в газете.

– То есть ты хочешь, чтобы я послал одну из моих девушек шпионить в Фарнхольм? Ты что, не в себе?

– Убийство есть убийство, – заметил Валландер. – Замок герметично закупорен. Ты же сам сказал, что у тебя на одну девушку больше, чем ты можешь себе позволить.

– Я сказал, что у меня на одну меньше, чем мне нужно для дела.

– Она должна быть неглупа и наблюдательна, – сказал Валландер

– В принципе, у меня есть одна девчушка, которая тебе бы подошла. Она очень неглупа, к тому же ничего не боится. Но тут может возникнуть проблема.

– Какая проблема?

– Она не любит полицейских.

– Это еще почему?

– Ты же знаешь – у меня часто работают довольно непутевые девчонки. Кстати, ничего плохого о них сказать не могу. У меня хороший контакт с молодежным бюро по трудоустройству в Мальмё. Сейчас как раз работает одна девица по имени София. Ей девятнадцать лет. Ты видел ее – это она проехала мимо окна.

– Ты вовсе не должен говорить, что я из полиции, – сказал Валландер. – Можно придумать любой повод, почему тебя вдруг заинтересовало, что происходит в замке. А потом расскажешь мне.

– Лучше не надо, – сказал Виден. – Я не хочу впутываться в эту историю. А вот скрыть, что ты из полиции, можно попробовать. Ты, допустим, мой приятель, который интересуется жизнью в замке. Если я ей скажу, что ты хороший парень, она мне поверит.

– Можно попробовать.

– Она еще не получила работу, – напомнил Свен. – Думаю, таких много – девушек из конюшни, которые не прочь поработать в замке.

– Позови ее, – сказал Валландер. – Только не говори, как меня зовут.

– А как же тебя называть?

Валландер подумал секунду.

– Рогер Лундин, – сообщил он.

– А это еще кто такой?

– С этого момента – я.

Стен Виден покачал головой.

– Надеюсь, ты не шутишь, – сказал он. – Сейчас схожу за ней.

У девушки по имени София были длинные ноги и нечесаные волосы. Она вошла в комнату, равнодушно кивнула Валландеру, села за стол и допила кофе из чашки Стена. Валландер мысленно прикинул, не делит ли она со Стеном и постель – он знал, что через его спальню прошли чуть ли не все его сотрудницы.

– Вообще-то я должен был бы тебя уволить, – сказал Стен. – Ты знаешь, что мне надо экономить. Но тут подвернулась возможность – в замке на Эстерлен нужна девушка для работы в конюшне. Если тебя туда возьмут, может быть, тебе удастся там пересидеть, пока настанут лучшие времена. А тогда я обещаю взять тебя назад.

– А что за лошади?

Стен покосился на Валландера. Тот пожал плечами.

– Откуда я знаю? – сказал Стен. – Уж наверно, не арденнские. Какая тебе, к черту, разница? Это же временно. И потом, надо помочь Рогеру, он мой приятель. Ему надо узнать, что там творится, в этом замке. Ничего особенного, просто быть повнимательнее.

– А сколько платят?

– Не знаю, – сказал Валландер.

– Это же все-таки замок, черт его побери, – сказал Стен Виден. – Кончай упрямиться.

Он вышел и вернулся с номером «Истадской смеси». Валландер нашел объявление.

– Требуется личное посещение, – сказал он. – Надо договориться о встрече по телефону.

– Сделаем, – сказал Стен и повернулся к Софии. – Я тебя отвезу туда вечером.

Вдруг она подняла голову и вперила взгляд в Валландера.

– А что там за лошади?

– Не знаю

– Мне кажется, вы снют.[5]

– Почему ты так думаешь?

– Я не думаю, я чувствую.

Тут вмешался Стен Виден.

– Его зовут Рогер, больше тебе ничего не надо знать. Нечего тут учинять допрос. И приведи себя в порядок. Голову хотя бы вымой. И не забудь, что Зимней Луне надо поменять повязку на левой ноге.

Она, не говоря ни слова, вышла из кухни.

– Сам видел, – сказал Стен. – Ей палец в рот не клади.

– Спасибо за помощь. Надеюсь, все пройдет удачно.

– Я ее туда отвезу, но это, пожалуй, все, что я могу сделать.

– Позвони мне домой, – попросил Валландер. – Мне надо знать, взяли ее или нет.

Стен проводил его к машине.

– Иногда все надоедает до чертиков, – вдруг пожаловался Стен Виден.

– Тебе никогда не хотелось начать все с начала?

– Иногда думаешь: и это вся жизнь? Несколько оперных арий, табуны второсортных лошадей, вечная нехватка денег…

– Ну, не так уж все плохо…

– Докажи. Убеди меня.

– Теперь у нас есть повод видеться почаще. Вот и поговорим.

– Ее еще не взяли на работу.

– Верно. Ее еще не взяли. Позвони мне вечером.

Валландер сел в машину, кивком попрощался со Стеном и уехал. Он посмотрел на часы – было не поздно – и решил нанести еще один визит.

Через полчаса, вновь нарушив правила, он поставил машину на маленькой улочке позади «Континенталя» и пошел к розовому дому фру Дюнер. Огляделся и удивился – ни одной полицейской машины. А как же с охраной? Его немедленно охватило беспокойство, сменившееся раздражением. Мина в ее саду была мало похожа на шутку. Если бы она на нее наступила, погибла бы или, в лучшем случае, осталась без ног. Он позвонил в дверь и решил, что сразу свяжется с Бьорком.

Она осторожно приоткрыла входную дверь.

– Извините, что не позвонил заранее.

– Двери этого дома для вас всегда открыты, комиссар.

Она предложила ему кофе. Он поблагодарил, думая про себя, какая по счету эта чашка за сегодняшний день. Она скрылась в кухне, а Валландер подошел к окну в сад. Испорченный взрывом газон уже зарос. Интересно, помогла ли ей полиция раздобыть новую телефонную книгу?

«Почему-то мне кажется, что все это было давным-давно, – подумал он. – Хотя с того дня, как я швырнул этот справочник и меня чуть не оглушило взрывом, прошло не так много дней».

Фру Дюнер принесла кофе. Он сел на цветастый диван.

– Я не видел машину охраны, – сказал он, принимая чашку из ее рук.

– Иногда стоит, – сказала фру Дюнер. – Иногда уезжает.

– Я выясню, почему так происходит.

– А в этом все еще есть необходимость? – спросила она. – Вы думаете, они по-прежнему хотят от меня избавиться?

– Вы знаете, что произошло с адвокатами. После этого кто-то подложил мину в ваш сад. Не думаю, что существует реальная угроза, но осторожность никогда не помешает.

– Если бы я только понимала, в чем дело.

– Поэтому я и пришел, – сказал Валландер. – У вас было время подумать. Память – как мотор в машине: ей иногда нужно время, чтобы разогреться.

Она медленно наклонила голову:

– Я все время думаю. Ночью и днем.

– Давайте вернемся на несколько лет назад. К тому времени, когда Альфред Хардерберг пригласил Густава Торстенссона к себе на работу. Вы когда-нибудь встречали Хардерберга?

– Ни разу.

– По телефону разговаривали?

– Даже по телефону не разговаривала. От его имени всегда звонила секретарша.

– Должно быть, такой крупный клиент был большим подарком для конторы.

– Еще бы! Денег стало больше, чем когда бы то ни было. Мы даже отремонтировали офис.

– Даже если вы никогда не встречали Альфреда Хардерберга и не говорили с ним, все равно у вас должно было сложиться какое-то впечатление. Я обратил внимание, что у вас превосходная память.

Фру Дюнер задумалась. Внимание Валландера привлекла сорока, беззаботно прыгавшая в саду.

– Всегда была спешка, – сказала она. – Если он вызывал адвоката, все другие дела откладывались в сторону.

– На что-нибудь еще вы обращали внимание?

Она покачала головой. Валландер двинулся дальше:

– Густав Торстенссон, наверное, рассказывал о своем новом клиенте. О своих поездках в замок.

– Все это производило на него огромное впечатление. Но и служило источником беспокойства – он все время боялся совершить ошибку. Вот именно. Это важно. Он как-то сказал, что ошибки запрещены

– Что он при этом имел в виду?

– Что Альфред Хардерберг в случае малейшей ошибки немедленно наймет другого адвоката.

– А что он рассказывал о Хардерберге, о замке? Вам, наверное, было любопытно?

– Естественно, мне было интересно. Но он много не рассказывал. Молчал. Как-то, правда, заметил, что Швеция должна быть очень благодарна за все, что Альфред Хардерберг для нее сделал.

– Скажите, а он хоть раз говорил плохо о Хардерберге?

Ответ его удивил.

– Да, было такое. Я запомнила этот случай, потому что он был единственным.

– Что он сказал?

– Я помню слово в слово. Он сказал, что у господина Хардерберга довольно мрачный юмор.

– И что он при этом имел в виду?

– Не знаю. Я не спрашивала, а он не стал вдаваться в подробности.

– «У Хардерберга мрачный юмор»? Так он сказал?

– Именно эти слова.

– Когда это было?

– С год назад.

– А вы не помните, в связи с чем?

– После поездки в Фарнхольм. Он регулярно туда ездил.

Валландер понял, что дальше он не продвинется. Густав Торстенссон, очевидно, предпочитал не распространяться о своих визитах к могущественному хозяину Фарнхольмского замка.

– Давайте сменим тему, – сказал он. – Работа адвоката – это огромное количество бумаг. Представители адвокатской коллегии, разбиравшие эти бумаги, сказали нам, что документов, касающихся работы бюро с Альфредом Хардербергом, очень мало.

– Я ожидала этого вопроса, – сказала фру Дюнер, – их и в самом деле мало. Дело в том, что для работы с Хардербергом были утверждены особые правила. В конторе хранилось только самое необходимое. Нам было категорически запрещено делать копии с документов, все материалы, касающиеся того или иного дела, Густав забирал с собой и оставлял в Фарнхольме.

– Вам все это, должно быть, казалось очень странным.

– Когда речь идет о таких деньгах, понятно, что клиент должен быть максимально осторожен. Все эти контракты очень деликатны. У меня не было никаких причин возражать против такой системы, поскольку мы соблюдали все предписанные законом правила.

– Густав Торстенссон был своего рода экономическим советником у Хардерберга. Можете ли вы вспомнить какие-нибудь детали?

– Вряд ли. Это, как я уже сказала, были очень сложные контракты между банками и предприятиями по всему миру. Окончательные варианты писал личный секретарь Хардерберга. Очень редко Густав Торстенссон просил меня написать документ, который он должен был везти в Фарнхольм. В основном он писал сам, и довольно много.

– А при работе с другими клиентами он этого не делал?

– Никогда.

– И как вы это можете объяснить?

– Я думаю, эти бумаги были настолько конфиденциальны, что даже мне нельзя было знать их содержание.

Она предложила вторую чашку кофе. Он отказался и продолжил:

– Скажите, пожалуйста, говорит ли вам о чем-нибудь название фирмы «Аванка»? Она когда-нибудь фигурировала в ваших делах?

Она задумалась, припоминая:

– Нет. То есть это не исключено, но я не помню.

– И еще один вопрос. Знали ли вы о существовании писем с угрозами?

– Густав Торстенссон мне их показывал. Но он сказал, что это ерунда, что их даже регистрировать не надо. Я, честно говоря, считала, что он их выкинул.

– А вы знали, что человек, написавший эти письма, Ларс Борман, был хорошо знаком с Густавом Торстенссоном?

– Это для меня новость.

– Они встречались в каком-то клубе любителей иконографии.

– Я знаю про такой клуб. Но даже подумать не могла, что этот шантажист тоже там бывает.

Валландер поставил чашку на стол и встал:

– Не буду больше беспокоить.

Она уставилась на него с удивлением:

– Вы ничего не хотите мне рассказать?

– Мы по-прежнему не знаем, кто их убил, – сказал он. – И не знаем, почему. Когда что-то прояснится, мы узнаем, кто подложил мину в ваш сад.

Она поднялась с кресла и протянула ему руку.

– Вы должны их взять, – сказала она.

– Да. Должны. Но это требует времени.

– Я хочу узнать правду до того, как умру.

– Я буду держать вас в курсе дела, – сказал он и сам почувствовал, насколько пусто и формально прозвучали его слова.

Он поехал в участок и попытался найти Бьорка. Узнав, что Бьорк в Мальмё, он зашел к Сведбергу и попросил выяснить, почему нет постоянного наблюдения за домом фру Дюнер.

– Ты полагаешь, есть какая-то опасность? – спросил Сведберг. – Может что-то произойти?

– Я ничего не полагаю. Того, что произошло, уже достаточно.

Он повернулся, чтобы выйти, но Сведберг протянул ему записку.

– Звонила какая-то дама по имени Лизбет Норин. Можешь разыскать ее по этому номеру. Она будет там до пяти.

Валландер посмотрел записку – номер был в Мальмё, а не в Гетеборге. Он прошел к себе в кабинет и позвонил. Сначала трубку взял какой-то старик. Он попросил Лизбет. Она подошла почти сразу. Он представился.

– Так вышло, что я несколько дней буду в Мальмё, – сказала Лизбет Норин. – Мой старенький папа сломал бедренную кость. Я позвонила на автоответчик и услышала ваше сообщение.

– Мне бы очень хотелось с вами поговорить, – сказал Валландер. – Но лучше не по телефону.

– А в чем дело?

– В процессе следствия у меня возникло несколько вопросов. Ваш телефон мне дал доктор Стрёмберг из Лунда.

– Завтра у меня будет время, – сказала она. – Только я не могу уезжать из Мальмё.

– Я приеду. В десять часов вам удобно?

– Отлично.

Она продиктовала ему адрес в центре Мальмё. Он положил трубку. Должно быть, это ее отец со сломанным бедром сначала подошел к телефону.

Вдруг он понял, что сильно проголодался. Дело шло к пяти часам, и он решил поработать дома. Надо было просмотреть еще целую кипу бумаг, касающихся деловой империи Альфреда Хардерберга. Он отыскал в ящике пакет и сложил в него папки. Проходя мимо окошка в приемной, он сказал Эббе, что если кто-то будет его искать, пусть звонят домой.

Он зашел в магазин и накупил продуктов. Зачем-то заглянул в табачный киоск и купил пять лотерейных билетов.

Придя домой, он поджарил кровяной пудинг и выпил кружку пива. Потом безуспешно искал банку брусничного варенья, которое, как ему казалось, стояла в шкафу.

Помыв посуду, он тщательно поскреб лотерейные билеты. Все оказались пустыми. Он решил, что кофе на сегодня хватит, и, не раздеваясь, прилег на кровать. Надо немного отдохнуть, а потом вплотную заняться папками.

Его разбудил телефонный звонок. Он посмотрел на часы и понял, что проспал несколько часов. Было уже десять минут десятого.

Звонил Стен Виден.

– Я звоню из автомата. Софию взяли на работу.

– Отлично, – сказал Валландер. – С кем она разговаривала?

– С женщиной по фамилии Карден.

Валландер вспомнил свое первое посещение Фарнхольма.

– Карлен. Анита Карлен, – сказал он.

– Две скаковых лошади. Обе дико дорогие. И жалованье очень даже неплохое. Конюшня маленькая, но к ней пристроена однокомнатная квартирка. Думаю, что София изменит свое мнение о тебе. Такие возможности не каждый день подворачиваются.

– Отлично, – повторил Валландер.

– Через несколько дней она будет звонить, – продолжил Стен. – Правда, возникла небольшая проблема – я не помню, как тебя зовут.

Валландер задумался.

– Рогер Лундин, – не сразу вспомнил он.

– Надо записать, а то опять забуду.

– И мне не помешает… И вот еще что: скажи, чтобы она ни в коем случае не звонила из замка. Пусть звонит из автомата, как ты.

– В ее квартире есть телефон.

– Он может прослушиваться.

Валландер услышал, как Стен тяжело дышит в трубку.

– Ты, по-моему, не в своем уме, – заявил он после паузы.

– Мне бы следовало быть поосторожней и с моим собственным телефоном, – сказал Валландер. – Но наши телефоны постоянно проверяют.

– Слушай, кто этот Альфред Хардерберг? Какое-то чудовище?

– Приветливый, загорелый, улыбчивый парень. К тому же великолепно одевается. Чудовища могут выглядеть по-разному.

Вдруг в разговор вклинились короткие гудки.

– Потом поговорим, – сказал Стен и повесил трубку.

Валландер подумал, не позвонить ли домой Анн Бритт, но решил отложить до завтра. Уже поздно.

Остаток вечера Валландер просидел над папками. Около полуночи он отыскал свой старый, еще школьный, атлас и начал искать разные экзотические места, куда, если верить папкам, протянулись щупальца империи Хардерберга. Глядя на атлас, он впервые наглядно представил себе размах его деятельности. И чем дольше он читал обзор, тем более грызло его сомнение: на правильном ли они пути? Могут же существовать и другие причины гибели двух адвокатов.

В час он лег, думая, почему так долго не дает о себе знать Линда. Собственно, он и сам должен был давным-давно ей позвонить.

Вторник 23 ноября выдался ясным и солнечным.

Валландер позволил себе выспаться. В начале девятого он позвонил на работу и оставил сообщение, что уезжает в Мальмё, после чего провалялся в постели с чашкой кофе до девяти. Потом быстро принял душ и сбежал к машине. Дом, в котором жил отец Лизбет Норин, был в центре, рядом с Треугольником. Он поставил машину в подземном гараже за отелем «Шератон» и ровно в десять нажал кнопку звонка. Открыла женщина приблизительно его возраста, одетая в яркий костюм для джоггинга. Валландер на секунду подумал, что ошибся адресом – по ее голосу он нарисовал себе совершенно иной образ. Еще меньше она соответствовала его довольно негативному представлению о журналистах.

– Это вы полицейский? – весело сказала она. – Я ожидала увидеть бравого офицера в форме.

– Ничем, к сожалению, не могу помочь, – подлаживаясь под ее шутливый тон, сказал Валландер.

Лизбет Норин пригласила его войти. Квартира была старинная, с высоким потолком. Она представила его отцу – тот сидел в кресле-каталке с загипсованной ногой. Валландер обратил внимание, что на коленях у него лежит телефон.

– Я вас узнал, – сказал старик – Несколько лет назад о вас много писали в газетах. Или я вас с кем-то спутал.

– Скорее всего, не спутали, – сказал Валландер.

– Там было что-то о горящей машине на Эландском мосту. Я запомнил, потому что в бытность мою моряком этого моста еще не было.

– Газеты преувеличивают, – уклончиво сказал Валландер.

– О вас писали, как об исключительно хорошем следователе.

– Теперь и я вспомнила, – сказала Лизбет Норин. – И фотографию помню. А вы никогда не участвовали в телевизионных дебатах?

– Упаси бог, – сказал Валландер. – Вы меня с кем-то путаете.

Лизбет Норин, по-видимому, поняла, что ему этот разговор неприятен.

– Давайте посидим в кухне, – предложила она.

Кухня была залита осенним солнцем. На высоком подоконнике среди цветочных горшков дремал, свернувшись клубочком, кот. Она сварила кофе.

– Мои вопросы вряд ли будут конкретными, – сказал Валландер. – Ваши ответы наверняка намного интереснее. Скажем так: мы в Истаде сейчас ведем расследование убийства, возможно, двух убийств. И в ходе следствия у нас появились косвенные подозрения, что каким-то образом эти преступления связаны с нелегальной торговлей человеческими органами. Каким образом и насколько это важно, я пока сказать не могу. Как, к сожалению, не имею права выдавать тайны следствия.

«Боже мой, как я говорю! – с ужасом подумал он. – Почему не сказать все проще, по-человечески? Какая-то пародия на полицейского…»

– Тогда я понимаю, почему Ларс Стрёмберг посоветовал вам обратиться ко мне.

Валландер почувствовал, что она заинтересована.

– Если я правильно понял, вы занимаетесь этой жутковатой проблемой. И если бы вы могли рассказать мне, как обстоят дела, это бы очень нам помогло.

– Это займет целый день, – сказала она, – а может быть, еще и вечер придется прихватить. К тому же вы быстро поймете, что после каждого моего вывода стоит невидимый вопросительный знак. Это глубоко законспирированная отрасль, и я знаю, что только два или три американских журналиста пытаются пролить на нее хоть какой-то свет. В Скандинавии, насколько мне известно, никто, кроме меня, этим не занимается.

– Могу только догадываться, что это рискованно.

– Может быть, но не в Швеции и не для меня, – сказала она. – Но я лично знаю одного из этих американцев. Он поехал в Бразилию, чтобы проверить слухи о подобной организации в Сан-Пауло. Ему не только угрожали, но даже обстреляли такси, на котором он ехал. Немудрено, что первым же рейсом он улетел домой.

– А вы никогда не сталкивались с информацией, что эта деятельность процветает и в Швеции?

– Нет, – сказала она. – А она есть?

– Я просто спросил.

Она молча посмотрела на него, потом наклонилась к нему через стол и тихо сказала:

– Если вы хотите разговаривать, вы должны быть откровенны, – сказала она. – Забудьте, что я журналист. Вам не надо ничего мне платить, вы же полицейский. Но я требую, чтобы вы говорили правду.

– Вы правы, – сказал Валландер. – У нас есть подозрения, правда очень смутные, что и в Швеции этим занимаются. Больше я, к сожалению, сказать не могу.

– Ну вот и хорошо, – сказала она. – Будем считать, что мы друг друга поняли. Но у меня есть еще одно условие. Если такая связь и в самом деле обнаружится, я хочу узнать об этом первой.

– Этого я не могу обещать. Это противоречит нашим предписаниям.

– Возможно, и даже наверняка. Но убийства людей с целью продажи их органов противоречат куда более важным предписаниям.

Валландер задумался. Почему он ни с того ни с сего взялся защищать циркуляры и инструкции, к которым сам относился более чем критически? В последние годы он привык считать, что ценность различных постановлений может определяться исключительно пользой, которую они приносят. Если они приносят не пользу, а вред, не грех ими и пренебречь.

– Договорились, – сказал он. – Вы будете первой, только с одним условием: на меня не ссылаться.

– Ну вот и хорошо, – опять сказала она. – Теперь мы понимаем друг друга еще лучше.

Потом Валландер никак не мог понять, что произошло в тот день, почему время бежало так быстро. Они долго сидели в тихой кухоньке, кот, примостившийся среди горшков с цветами, так ни разу и не проснулся, лучи солнца медленно скользили по клеенке, пока в конце концов совсем не исчезли. Он приехал в десять, а просидели они до самого вечера. Пару раз они прерывались. Она приготовила обед, и за едой ее отец рассказывал Валландеру, как он служил капитаном на различных кораблях, главным образом каботажных, но иногда, в виде исключения, совершавших длинные рейды в Польшу и балтийские страны. Поев и выпив кофе, они вновь уединились в кухне, и она продолжила рассказ о своей работе. Валландер завидовал ей. И он, и она занимались, в общем, похожим делом – расследованиями, оба тесно соприкасались с преступлениями и страданиями людей, только она занималась профилактикой, старалась предотвратить все эти несчастья, а его время наступало, когда зло уже свершилось.

Он мог бы сравнить этот день, проведенный в ее кухне, с путешествием в неведомую страну, где на людей и их внутренние органы смотрят как на рыночный товар, где никакая мораль и не ночевала. Он узнал про громадный масштаб торговли органами, если она, конечно, была права в своих выводах, и это было за пределами его понимания. И более всего его потрясло, что она в какой-то степени понимала тех, кто убивал здоровых людей, часто детей, чтобы продать их органы.

– Это своего рода картина мира, – сказала она. – Мир так устроен, хотите вы этого или нет. Человек, если он очень беден, готов на что угодно, чтобы спасти свою жизнь. И какие моральные проповеди мы собираемся ему читать, если даже представить себе не можем глубины той пропасти, в которую он падает, цепляясь за чахлые кустики надежды? В сомнительных пригородах таких городов, как Рио или Лагос, Калькутта или Мадрас, вы можете встать на углу с тридцатью долларами в кармане и намекнуть, что ищете наемного убийцу. Через минуту вы будете окружены толпой желающих. И они не спросят ни что за человек тот, кого им заказывают, ни почему они должны его убить. Они готовы совершить убийство за двадцать долларов. Даже за десять. Знаете, в глубине души я понимаю безнадежность моих усилий. Я могу возмущаться, могу кричать на всех углах, могу приходить в отчаяние. Но я понимаю, что все, что я делаю, не имеет никакого смысла, пока мир устроен так, как он устроен сейчас.

Валландер в основном молчал, изредка задавая лаконичные вопросы, если что-то ему было неясно. Говорила она, и он понимал, что она и в самом деле пытается поделиться с ним всем, что ей известно, и всем, о чем только догадывается, но доказательств пока не имеет.

– Больше я ничего не знаю, – сказала она, заканчивая разговор. – Буду счастлива, если это вам чем-то поможет.

– Я даже не знаю, верны ли мои предположения, – сказал Валландер. – Но если я прав, значит, эта кошмарная торговля докатилась уже и до Швеции. И, если возможно, это надо остановить.

– Разумеется, – сказала она. – В южноамериканской канаве будет одним вспоротым трупом меньше. И это важнее всего остального.

Он выехал из Мальмё в восьмом часу вечера. Надо было бы позвонить в Истад и сообщить, где он и чем занимается, но разговор с Лизбет Норин не выходил у него из головы.

Она проводила его до гаража.

– Вы мне очень помогли, – сказал Валландер, – и потратили на меня кучу времени. А я не могу даже вам заплатить.

– Нет, значит нет, – улыбнулась она. – Потом расквитаемся.

– Я буду держать вас в курсе.

– Я на это рассчитываю. Если я не в командировке, вы всегда найдете меня в Гетеборге.

Валландер заехал в маленький гриль-бар поблизости от Егерсру и поел. Он думал о том, что она ему рассказала, и пытался совместить этот рассказ с тем, что он знал о Хардерберге, но из этого ничего не получалось.

А вообще, есть ли у них хоть малейший шанс довести до конца следствие и поймать убийц? За годы работы в полиции судьба его миловала – все убийства, в расследовании которых он принимал участие, были раскрыты. Но были и другие примеры. Не стоят ли они сейчас перед одним из таких нераскрываемых преступлений?

Он очень устал. Усталость ощущалась как ноющая боль во всем теле. Единственное, что ему хотелось, – придя домой, сразу позвонить Линде.

Но когда он открыл дверь своей квартиры, у него сразу появилось чувство – что-то не так. Что-то в квартире изменилось с тех пор, как он покинул ее утром. Он замер. Все было тихо. «Наверное, показалось», – подумал он, но чувство не проходило. Валландер зажег свет в гостиной, сел на стул и огляделся. Все было на месте, ничего не пропало. Он пошел в комнату. Незастеленная кровать выглядела так же, как утром. На ночном столике – будильник и недопитая чашка кофе. Осталась кухня. И в кухне все было так же, как всегда. И в самом деле показалось.

Но когда он открыл дверцу холодильника, чтобы достать маргарин, сразу понял – нет, не показалось.

Валландер уставился на открытую упаковку с кровяным пудингом. У него была фотографическая память на детали. Он прекрасно помнил, что положил пакет на третью полку сверху.

Сейчас он лежал на второй.

Кто-то открыл дверцу, пудинг лежал на краю и свалился на пол. С ним тоже такое бывало. А потом его по ошибке положили не на ту полку.

Он знал, что не ошибается.

Кто-то побывал в его квартире. И этот кто-то что-то искал в холодильнике или хотел туда что-то положить и нечаянно уронил пудинг, не запомнив, где он лежал.

Поначалу это показалось ему комичным – пудинг на полу и растерянный взломщик, не знающий, куда его пристроить.

Потом он захлопнул дверцу и быстро вышел из квартиры.

Ему стало страшно.

Он заставил себя рассуждать логично.

«Значит, они где-то рядом. Пусть думают, что я дома».

Он спустился в подвал. Там была дверца для вывоза мусора. Он осторожно открыл ее и осмотрелся. С задней стороны дома находилась большая парковка. Все было тихо. Он закрыл дверь и, стараясь держаться в тени дома, двинулся к углу Мариагатан. Присел за водосточной трубой и осторожно выглянул. Машина стояла метрах в десяти позади его собственной. Мотор выключен, фары погашены. Он пригляделся – за рулем кто-то сидел. Был ли в машине кто-то еще, кроме водителя, он не понял.

Он отодвинулся от угла и встал. Откуда-то доносились звуки включенного на полную мощность телевизора.

Он лихорадочно соображал, что предпринять.

Потом решился – пробежал мимо парковки и на первом же перекрестке свернул налево.

14

И опять Валландеру показалось, что жить ему осталось недолго.

Он пробежал не так много – может быть, метров сто пятьдесят, к тому же не очень быстро, и все же вынужден был остановиться – холодный осенний воздух обжигал легкие, а сердце билось так, что Валландер перешел на шаг, опасаясь, что оно вот-вот выскочит. Омерзительное чувство, что он уже ни на что не годен, почему-то разозлило его сильнее, чем визит непрошеных гостей к нему домой, к тому же гости эти сейчас сидели в машине и нагло вели наблюдение. «Ничего подобного, – сказал он себе, – ты разозлился, потому что тебе страшно». Это был тот самый страх, который терзал его весь год. Он уже начал было думать, что ему все-таки удалось похоронить этот страх на берегах Юланда, но нет. Страх настиг его снова.

Он снова побежал, отсюда было довольно близко до Малой Норрегатан, где жил Сведберг. Он миновал больницу, потом свернул к центру. На киоске на Большой Норрегатан болтался полуоторванный вечерний таблоид. Пройдя еще немного, он свернул направо, потом сразу налево и остановился. У Сведберга горел свет.

Валландер знал, что Сведберг почти никогда не выключает свет на ночь – боится темноты. По-видимому, эта фобия и послужила причиной выбора профессии – поступая в полицию, Сведберг решил разделаться со своими страхами. Но свет по-прежнему горел по ночам в его квартире, профессия не помогла.

«Все чего-то боятся, – подумал Валландер. – И полицейские, и не полицейские». Он подошел к подъезду, открыл дверь и поднялся на верхний этаж. Прежде чем позвонить, он пару минут постоял, чтобы хоть немного успокоить дыхание. Сведберг открыл почти сразу. В руке у него была газета, очки сдвинуты на лоб. Вид у Сведберга был ошарашенный. Впрочем, Валландер предвидел его удивление – за все время совместной работы Валландер был у Сведберга дома всего два или три раза, причем каждый раз после предварительной договоренности.

– Мне нужна твоя помощь, – сказал Валландер, когда Сведберг впустил его в прихожую и закрыл дверь. Он все еще задыхался.

– Вид у тебя – краше в гроб кладут, – сказал Сведберг. – Что случилось?

– Я бежал, – сказал Валландер, – но дело не в этом. Мне нужно, чтобы ты со мной поехал. Много времени это не займет. Где твоя машина?

– Стоит под окнами.

– Мы подъедем к моему дому, но ты меня заранее выпустишь. Ты знаешь, на какой машине я сейчас езжу. Управленческий «вольво».

– Темно-синий или красный?

– Синий. Ты заедешь на Мариагатан. За моим «вольво» стоит машина. Не увидеть ее нельзя. Я хочу, чтобы ты проехал мимо и убедился, что никого, кроме водителя, в ней нет. Я тебя подожду там, где ты меня высадишь. А потом можешь возвращаться домой и читать газету.

– Ничего не предпринимать?

– Ни в коем случае. Мне просто надо знать, сколько их там.

Сведберг снял очки и аккуратно положил газету на стол.

– А что случилось? – опять спросил он.

– Я думаю, что за моим домом ведется наблюдение. Все, что мне надо знать – сколько человек сидит в машине. И все. Тот или те, кто сидит в машине, должны быть уверены, что я дома. Я вышел через черный ход.

– Не понимаю, – сказал Сведберг. – Не лучше ли их задержать? Вызовем подкрепление…

– Ты же знаешь, как мы решили, – сказал Валландер. – Если вся эта история связана с Хардербергом, мы не должны давать ему даже малейшего повода думать, что его в чем-то подозревают.

Сведберг покачал головой:

– Мне это не нравится.

– Проедешь по Мариагатан и посмотришь, кто в машине. И это все. Потом я вернусь в свою квартиру. Если будет нужно, я тебе позвоню.

– Тебе видней, – сказал Сведберг, присел на табурет и стал зашнуровывать ботинки.

Они спустились на улицу и сели в «ауди» Сведберга. Проехали Стурторгет, спустились по Хамнгатан и повернули налево на Эстерледен. На Боргместарегатан опять свернули налево. На углу Тубаксгатан Валландер попросил Сведберга остановиться.

– Я подожду здесь, – сказал он. – Машина стоит метрах в десяти позади моего «вольво».

Не прошло и пяти минут, как Сведберг вернулся. Валландер залез в машину.

– В машине только водитель, – сказал он.

– Ты уверен?

– Совершенно уверен.

– Спасибо за помощь. Можешь ехать домой, я дойду пешком.

Сведберг смотрел на него с явным беспокойством:

– Почему это так важно – сколько человек в машине?

Валландер забыл подготовить ответ на этот простой вопрос. Он слишком сосредоточился на своем плане. Сведбергу надо было что-то сказать.

– Я уже видел эту машину раньше, – соврал он. – В тот раз в ней сидели двое. То, что там сейчас только один, скорее всего означает, что другой ошивается где-то поблизости.

Он внутренне содрогнулся – настолько дико и неправдоподобно звучали его слова. Но Сведберг вопросов больше не задавал

– FHC-803, – сказал он. – Но ты, наверное, и сам записал номер?

– Конечно, – опять соврал Валландер. – Завтра проверю в базе данных. Можешь об этом не думать. Езжай домой, завтра увидимся.

– Ты уверен, что все в порядке?

– Спасибо за помощь, – повторил Валландер.

Он вышел из машины, подождал, пока она исчезнет за углом, и пошел по направлению к Мариагатан. Теперь, когда он остался один, ему снова стало страшно, вернулось отвратительное чувство, что страх лишает его сил.

Он зашел в ту же железную дверцу для мусора в подвале и, не зажигая света, вернулся в квартиру. Он зашел в ванную, забрался на унитаз и посмотрел в маленькое окошко – машина стояла на прежнем месте. Если бы они собирались меня взорвать, они бы уже это сделали, подумал он. Они наверняка выжидают, когда я погашу свет и лягу.

Он подождал немного. Стрелки часов приближались к полуночи. Потом вернулся в туалет и проверил, на месте ли машина. Потом погасил свет в кухне и включил в ванной. Через десять минут погасил в ванной и зажег в спальне. Подождал еще десять минут и нажал выключатель. В квартире стало темно. Он быстро вышел на автостоянку, встал на старое место за водосточной трубой и стал ждать. Скоро он пожалел, что не надел свитер потеплее – холодный, промозглый ветер все усиливался. Он стал осторожно переминаться с ноги на ногу, чтобы согреться. Ему очень хотелось в туалет. Кое-как он терпел до часа, потом не выдержал и помочился на стену дома, стараясь не производить шума – на улице было тихо, если не считать редких машин, проходящих поблизости.

Без двадцати два он замер – с улицы послышались какие-то звуки. Он выглянул из-за трубы. Водительская дверца открылась, но свет в салоне не зажегся. Водитель помедлил несколько секунд, вылез из машины и осторожно прикрыл дверцу. Он двигался почти бесшумно, все время поглядывая на темные окна квартиры на втором этаже.

Он был одет во все темное. Расстояние было довольно большим, так что лица его Валландеру толком не удалось разглядеть. Но он совершенно точно знал, что уже видел этого человека, и лихорадочно пытался вспомнить, где именно. Тот быстро перешел улицу и скрылся в подъезде.

И в ту же секунду Валландер вспомнил, где он его видел. Это был один из тех двоих, что прятались в тени лестницы в Фарнхольмском замке. Это был человек Альфреда Хардерберга, его телохранитель, его неизменная тень. «И сейчас этот человек поднимается в мою квартиру, чтобы меня убить, – подумал Валландер. – Он же наверняка уверен, что я сплю. А я стою и наблюдаю за собственной смертью».

Он поплотнее прижался к стене и стал ждать. В три минуты четвертого дверь подъезда беззвучно отворилась, ночной гость вышел на улицу и огляделся. Валландер отпрянул назад. Потом он услышал, как взвыл мотор, машина с визгом рванулась с места и исчезла.

Интересно, что он будет докладывать Хардербергу. Валландер был почти уверен, что он не скажет всю правду. Иначе как объяснить, что все было по плану, что я лег спать – и вдруг исчез.

Он, впрочем, не исключал, что убийца оставил в квартире какой-нибудь сюрприз. Поэтому он сел в машину и поехал в управление. Когда он появился в приемной, дежурные из ночной бригады вытаращили на него глаза. Валландер спустился в подвал – он помнил, что там лежал матрац. Он притащил матрац к себе в кабинет, расстелил на полу, лег и вытянулся. Думать он будет завтра. Сейчас он слишком устал.

Он и в самом деле заснул, но этот человек в темной одежде не покидал его и во сне.

Валландер проснулся в начале шестого, измученный кошмарами, весь в поту, и продолжал лежать, вспоминая все, что рассказала ему Лизбет Норин. Потом с трудом поднялся и сходил за кофе. Кофе был очень горьким – он простоял в термосе всю ночь. Он по-прежнему опасался возвращаться домой, поэтому принял душ в раздевалке и сел за стол, пытаясь собраться с мыслями. Была уже среда, 24 ноября. Он вспомнил слова Анн Бритт несколько дней назад: «Такое чувство, что мы уже всё знаем, только не понимаем, как одно стыкуется с другим». Или что-то в этом роде.

«Вот с этого и надо начать, – подумал он. – Понять, как одно стыкуется с другим».

Он набрал домашний телефон Свена Нюберга.

– Нам надо встретиться, – сказал он.

– Где ты пропадал вчера? – спросил Нюберг. – Тебя обыскались. У нас есть кое-что для тебя.

– У кого – у нас?

– У меня и у Анн Бритт.

– Об «Аванке»?

– Я попросил ее помочь. Я не следователь, я криминалист.

– Как только сможешь, приходи. Я у себя. Анн Бритт я сам позвоню.

Через полчаса они уже были у него. Потом появился Сведберг. Он сунул голову в дверь и вопросительно посмотрел на Валландера.

– Я нужен? – спросил он.

– FHC-803, – сказал Валландер. – Не в службу, а в дружбу – я не успел зайти в базу данных дорожной службы. Посмотри, пожалуйста.

Сведберг кивнул и закрыл дверь. Он повернулся к Нюбергу.

– «Аванка», – сказал он.

– На многое не рассчитывай, – сказала Анн Бритт Хёглунд. – У нас был всего один день. Но мы теперь знаем, что «Аванка» уже давно не семейное предприятие, принадлежащее Романам. Роман просто дал разрешение использовать свое имя и свою репутацию. У него по-прежнему есть какая-то доля в предприятии, может быть, не маленькая. Но «Аванка» уже несколько лет входит в консорциум фирм, занимающихся производством лекарств и медицинского оборудования. Все это ужасно запутано, предприятия то входят одно в другое, то снова разделяются, в общем, уследить трудно. Крыша всего консорциума – холдинговая фирма «Медиком» с офисом в Лихтенштейне. «Медиком», в свою очередь, принадлежит нескольким владельцам, а среди них мы нашли бразильскую фирму, занимающуюся главным образом экспортом кофе. Все это, так сказать, общая информация. А вот что действительно интересно, то это то, что у «Медиком» прямые контакты с Баварским ипотечным и кредитным банком.

– И почему это так уж интересно? – спросил Валландер, чтобы показать, что следит за ходом ее рассуждений. На самом деле он давно потерял нить, пытаясь понять, кто владеет кем и при чем здесь кофе.

– Потому что Альфред Хардерберг числится владельцем фабрики пластмассовых изделий в Генуе. Они, в частности, производят быстроходные катера.

– Ну все, – сказал Валландер. – Замечательно объяснила. Теперь я вообще ничего не понимаю.

– Сейчас поймешь, – улыбнулась Анн Бритт. – Предприятие в Генуе под названием GFP, не знаю уж, что это значит, помогает своим заказчикам организовать финансирование, предлагая им нечто вроде лизингового контракта.

– «Аванка», – сказал Валландер. – Сейчас мне плевать на итальянские пластмассовые катера.

– А не стоило бы, – сказала Анн Бритт. – Лизинг, предлагаемый GFP, оформляется через Баварский ипотечный и кредитный банк. Другими словами, существует прямая связь «Аванки», вернее «Медиком», с империей Хардерберга. Это первые достоверные данные, которые нам удалось получить.

– Для меня все это китайская грамота, – признался Валландер.

– Может отыскаться и непосредственная связь, – продолжила Анн Бритт. – Тут нам должны помочь специалисты из отдела экономических преступлений. Честно признаться, у меня у самой от этого голова кружится.

– По-моему, это очень важно, – сказал Нюберг, до этого хранивший молчание. – К тому же надо навести справки, может быть, эта генуэзская фабрика производит что-то еще кроме катеров.

– Например, сумки-холодильники для транспортировки органов?

– Например.

Наступила тишина. Они уставились друг на друга. И Анн Бритт, и Валландер прекрасно поняли, что может стоять за предположением Нюберга.

– Если это и в самом деле так, – сказал Валландер после паузы, – это может означать, что Хардерберг имеет отношение к производству и импорту этих контейнеров. К тому же он может держать все нити в своих руках, несмотря на этот клубок владельцев, акционеров и предприятий. А что, и в самом деле может так случиться, что бразильские экспортеры кофе имеют дела с крошечной фирмочкой из Сёдертелье?

– Ничего странного, – сказала Анн Бритт. – Американские автомобильные фирмы, к примеру, выпускают кресла-каталки. – Чем больше машин, тем больше аварий, и потребность в креслах-каталках постоянно растет. Кому ж их выпускать, как не им?

Валландер потер руки и встал.

– Надо жать, что есть сил, – сказал он. – Анн Бритт, попроси экономистов сделать более или менее толковую и простую схему деятельности Альфреда Хардерберга. Простую, но не упрощенную. Там должно быть все – и скоростные итальянские катера, и скаковые лошади в Фарнхольме, все, о чем мы уже знаем и пока не знаем. А Нюберг займется контейнером. Откуда он взялся и как попал в машину Густава Торстенссона.

– Тогда наш первоначальный план не сработает, – возразила Анн Бритт. – Альфред Хардерберг наверняка заметит наш пристальный интерес к его предприятиям.

– Ничего подобного, – сказал Валландер. – Будем все время придерживаться одной и той же линии – рутинные вопросы, сведения для протокола. Ничего драматичного. К тому же надо поговорить с Бьорком и Окесоном – пора созвать пресс-конференцию. Знаменательный момент – я, по-моему, впервые в жизни выступаю с подобной инициативой. Но давайте немножко поможем осени – напустим туману.

– Я слышал, что Пер Окесон на больничном и лежит дома. Простужен, – сказала Анн Бритт.

– Я ему позвоню, – сказал Валландер. – Он должен прийти, простужен он или нет. Передайте Мартинссону и Сведбергу – оперативка в два.

Он решил пока не рассказывать о ночных событиях.

– Начинаем, – сказал он.

Нюберг вышел. Анн Бритт тоже поднялась, но Валландер попросил ее задержаться. Он рассказал ей, что ему с помощью Стена Видена удалось внедрить наблюдателя в Фарнхольм.

– Твоя идея очень хороша, – сказал он. – Посмотрим, что это даст. Хотя я ничего особенного не жду.

– Лишь бы с ней ничего не случилось.

– Она будет ухаживать за лошадьми и держать ушки на макушке, – сказал Валландер. – Вот и все. Не надо поддаваться паранойе. Альфред Хардерберг не может подозревать всех и каждого в своем окружении в том, что они переодетые полицейские.

– Хорошо бы ты был прав, – сказала она.

– Как там с журналами полетов?

– Работаю. Но вчера «Аванка» сожрала все время.

– Ты отлично поработала.

Он заметил, что Анн Бритт приятны его слова. «Что ж мы всегда так скупы на похвалу, – подумал Валландер. – Зато когда критикуем или сплетничаем, патронов не жалеем».

– Это все, – сказал он.

Она вышла. Валландер подошел к окну. «Что предпринял бы Рюдберг на моем месте?» – по привычке подумал он. И вдруг понял, что у него сейчас нет времени советоваться с ушедшим другом. Он должен верить в себя, в то, что он ведет расследование единственно верным путем.

До ланча он развил бурную деятельность. Убедил Бьорка, как важно провести пресс-конференцию – самое позднее завтра. Обещал, что сам ее проведет, предварительно договорившись с Пером Окесоном, как осветить следствие.

– На тебя не похоже, – сказал Бьорк, – что это тебя вдруг потянуло на гласность?

– Я расту, – сказал Валландер, – становлюсь все лучше и лучше. Говорят, что это никогда не поздно.

Поговорив с Бьорком, он позвонил домой Перу Окесону. Ответила жена и сказала, что не хочет беспокоить Пера – он болен и лежит в постели.

– Температура высокая? – спросил Валландер.

– Если человек болен – он болен, – ответила она уклончиво.

– К сожалению, придется дать ему трубку. Это очень важно.

Через минуту он услышал слабый голос Пера.

– Я болен, – сказал он. – Кишечный грипп. Всю ночь бегал в сортир.

– Я бы не стал беспокоить по пустякам. Но завтра после обеда мы без тебя не обойдемся. Я пришлю машину, тебя привезут и отвезут.

– Я приду, – сказал Окесон. – Не надо машины, я возьму такси.

– И даже не спрашиваешь, почему это так важно?

– Ты нашел убийц?

– Нет.

– Я должен дать добро на задержание Хардерберга?

– Тоже нет.

– Тогда подожду до завтра.

После разговора с Окесоном Валландер позвонил в Фарнхольмский замок. Ответил незнакомый женский голос. Валландер представился и попросил позвать Курта Стрёма.

– У него сегодня выходной, – сказала женщина, – но вы можете попробовать разыскать его дома.

– Догадываюсь, что номер его телефона вы мне не дадите, – сказал Валландер.

– Почему вы так считаете?

– Потому что это наверняка не предусмотрено вашими детальными предписаниями по части безопасности.

– Вовсе нет, – сказала она и продиктовала ему номер.

– Пожалуйста, поблагодарите от моего имени господина Хардерберга за беседу.

– Он в Нью-Йорке.

– Значит, передадите, когда приедет. Он надолго уехал?

– По нашим расчетам, он вернется послезавтра.

Повесив трубку, он задумался. Что-то изменилось. Может быть, Альфред Хардерберг приказал, чтобы все его подручные забыли про высокомерие и безоговорочно выполняли все требования истадской полиции?

Валландер набрал номер Курта Стрёма. Длинные гудки продолжались целую вечность, но ответа он так и не дождался. Он позвонил Эббе и попросил узнать адрес Курта Стрёма. Ожидая ее звонка, он принес кофе, отхлебнул и тут же вспомнил, что нарушил данное самому себе слово – так и не позвонил Линде. «Вечером обязательно позвоню», – решил он.

В двадцать минут десятого утра он уже ехал в Эстерлен. Эббе очень быстро удалось выяснить, что Курт Стрём живет в небольшом доме поблизости от Глиммингехюса. Эбба прекрасно знала эти места, поэтому он попросил ее нарисовать, как туда добираться. Телефон Стрёма не отвечал, но у Валландера все равно было чувство, что он дома. Может быть, вышел в сад. Проезжая Сандскутен, он вспомнил, что ему рассказывал Сведберг об обстоятельствах увольнения Стрёма из полиции, и попытался представить себе реакцию Стрёма на его визит. Несколько раз ему приходилось видеть полицейских, привлекавшихся к ответственности, и он не имел никакого желания эти случаи вспоминать. Но Валландер прекрасно понимал, что разговора на эту тему избежать не удастся.

Эбба нарисовала целую карту, причем так толково и подробно, что Валландер без труда нашел правильную дорогу. Наконец он остановился у ряда типовых побеленных домиков на восточной окраине Глиммингехюса. Дом Стрёма окружал небольшой ухоженный сад, наверняка очень красивый весной и летом. Две овчарки залаяли в стальной клетке. Гараж был открыт, в нем стояла машина, и Валландер понял, что не ошибся – Курт Стрём был дома. К тому же долго ждать ему не пришлось – из-за дома появился сам Стрём, одетый в комбинезон. В руке он держал мастерок. Увидев Валландера, Стрём остановился как вкопанный.

– Надеюсь, что не побеспокоил, – сказал Валландер. – Пытался позвонить, но никто не ответил.

– Надо замазать трещины в отмостке, – сказал Стрём вместо приветствия, – а зачем ты приехал?

«Он явно насторожен», – отметил Валландер.

– Мне надо кое о чем тебя спросить, – сказал он. – Вели собакам заткнуться.

Курт Стрём что-то рявкнул, и овчарки мгновенно затихли.

– Давай пройдем в дом, – предложил он.

– Не стоит, – сказал Валландер. – Поговорим здесь. Много времени это не займет.

Он оглядел сад.

– Хорошо живешь, – похвалил он. – Это не то что квартира в Мальмё.

– Мне и там было неплохо. Отсюда ближе до работы.

– А ты разве один? Я слышал, ты был женат.

Глаза Стрёма стали ледяными:

– А с какой стороны тебя касается моя личная жизнь?

Валландер поднял ладони, извиняясь.

– Ни с какой, – сказал он. – Но ты же знаешь, когда коллеги встречаются, сразу вопросы – как ты? Как семья?

– Я не твой коллега, – вызывающе сказал Стрём.

– Но был когда-то! Разве не так?

Валландер решил поменять тон. Стрём явно стремился к конфликту. Такие, как он, привыкли уважать только силу.

– Ты что, приехал расспросить меня о семье? – спросил Стрём.

– Нет, – улыбнулся Валландер, – ты прав. Просто из вежливости напомнил тебе, что когда-то мы были коллегами.

Стрём побледнел. Валландер испугался, что он сейчас на него бросится с кулаками.

– Ладно, забудем, – сказал он. – Давай поговорим об одиннадцатом октября. Понедельник, шесть недель назад, вечер. Ты же знаешь, о каком вечере я говорю?

Стрём кивнул, ожидая продолжения.

– У меня, собственно, только один вопрос, – сказал Валландер. – Но сначала давай условимся. Меня совершенно не устроит, если ты начнешь избегать ответов и ссылаться на ваши фарнхольмские правила безопасности. Если будешь юлить, я тебе устрою веселую жизнь.

– Испугал, – усмехнулся Стрём. – Ничего ты мне «устроить» не можешь.

– Ты так уверен? Могу, например, свозить тебя в управление и сделать так, чтобы об этом узнали все, могу начать звонить в замок десять раз на дню и просить тебя к телефону. Твои хозяева сразу насторожатся: а почему это полиция так интересуется нашим шефом охраны? Не уверен, что они знают о твоем прошлом. Во всяком случае, это им не понравится. Не думаю, что Альфред Хардерберг заинтересован в скандалах вокруг Фарнхольма.

– Можешь убираться, – сказал Курт Стрём сквозь зубы. – Давай, мотай отсюда, пока я тебя не вышвырнул.

– Мне всего-то надо, чтобы ты ответил на один мой вопрос. – Валландер постарался, чтобы его голос звучал хладнокровно. – Причем могу заверить, что все, что ты скажешь, останется между нами. Подумай сам – стоит ли рисковать такой службой? Мне кажется, ты ею очень доволен. Во всяком случае, мне так показалось, когда мы встретились тогда у ворот замка.

«Я добьюсь ответа», – подумал Валландер. Хотя Стрём по-прежнему глядел на него с ненавистью, в его поведении появилась неуверенность.

– Всего один вопрос, – повторил он. – И один ответ. Только правдивый. И я уеду, а ты можешь заниматься своей отмосткой и забыть, что я к тебе приезжал. Можешь продолжать охранять свои ворота до самой смерти. Один вопрос – один ответ.

Высоко в небе пролетел самолет. «Может быть, Хардерберг возвращается из Нью-Йорка на своем «Гольфстриме»», – подумал Валландер.

– Что ты хочешь узнать?

– Вечером одиннадцатого октября Густав Торстенссон уехал из Фарнхольма в четверть девятого… если быть точным, четырнадцать минут девятого, как стоит в распечатке, которую мне показали. Впрочем, распечатку можно подделать. Но давай исходить из того, что так и было. Во всяком случае, никаких сомнений в том, что он уехал из замка, нет. И мой вопрос к тебе, Курт Стрём, очень прост: кто-нибудь выезжал из замка, пока Густав Торстенссон беседовал с Хардербергом?

Курт Стрём помолчал. Потом медленно кивнул.

– Это была первая часть вопроса. Теперь вторая, и последняя: кто покинул замок, пока Торстенссон был там?

– Не знаю.

– Но ты же видел машину!

– Я уже ответил на твой вопрос.

– Не валяй дурака, Стрём. Это все тот же вопрос. Что за машина и кто в ней был?

– Одна из наших машин. БМВ.

– А кто в ней был?

– Не знаю.

– Я тебе уже сказал, что тебя ждет, если ты не будешь отвечать!

Валландеру не понадобилось изображать ярость – он и в самом деле рассвирепел.

– Это чистая правда. Я не знаю, кто там сидел.

Валландер вдруг понял, что Стрём не врет. Он должен был сообразить и раньше.

– Тонированные стекла? – спросил он.

Стрём кивнул.

– Теперь я тебе ответил на все твои вопросы, – сказал он. – Можешь убираться.

– Всегда приятно поговорить с бывшими сотрудниками, – сказал Валландер. – И ты прав – мне пора. Спасибо за беседу.

Он повернулся и пошел к машине. Собаки тут же залаяли. Выезжая, он покосился в зеркало – Курт Стрём стоял на газоне и смотрел ему вслед. Валландер почувствовал, что вспотел – Курт Стрём был потенциально опасен.

Но он также понимал, что получил ответ на вопрос, который не давал ему покоя. Решение загадки надо искать именно в событиях того октябрьского вечера, когда погиб Густав Торстенссон. Теперь он примерно представлял, что произошло. Пока Густав Торстенссон сидел в глубоком кресле и беседовал с Хардербергом и двумя итальянскими банкирами, кто-то уехал из замка, чтобы заняться старым адвокатом, когда тот поедет домой. Каким-то образом, насильно или хитростью, они вынудили его остановить машину на пустынном участке дороги. Валландер сейчас не мог ответить на вопрос, было ли принято решение убрать Торстенссона в тот вечер или раньше. Но, вероятно, все было хорошо продумано.

Те двое в полумраке под лестницей…

Вдруг его начало знобить – он вспомнил события этой ночи.

Он машинально нажал на педаль акселератора. Проезжая Сандскуген, он ехал с такой скоростью, что попадись ему дорожный контроль, он бы тут же лишился прав. Посмотрев на спидометр, он резко притормозил. В Истаде Валландер зашел в кондитерскую Фридольфа и выпил кофе. Он прекрасно знал, что ему посоветовал бы Рюдберг.

«Терпение, – сказал бы он. – Когда камни катятся с горы, не стоит в панике бежать за ними. Дождись, пока камнепад закончится, а там посмотришь, куда они упали.

«Вот именно, – подумал Валландер. – Именно так мы и будем действовать».

В последующие дни Валландер мог неоднократно убедиться, что его сотрудники, когда дело этого требует, воистину не жалеют сил. Они и до этого работали на пределе возможностей, но когда Валландер сказал, что надо еще прибавить обороты, никто не возражал. Все началось вечером в среду, когда он собрал участников следственной группы на внеочередную оперативку. Приехал больной, с высокой температурой Пер Окесон. Все согласились, что анализ финансовой деятельности всемирной империи Альфреда Хардерберга необходимо продолжить, причем работать надо быстро и тщательно. Пер Окесон, не прерывая совещания, позвонил в отделы по борьбе с экономической преступностью в Мальмё и Стокгольм. Все с удивлением выслушали его пылкие доводы, насколько важен этот анализ. Из речи Окесона вытекало, что от результатов анализа напрямую зависит, переживет шведское королевство предстоящую зиму или нет. Когда Пер повесил трубку, все дружно зааплодировали. Он к тому же посоветовал им сосредоточиться на «Аванке», чтобы не сталкиваться лбами с экономическими отделами. Валландер предложил поручить эту работу Анн Бритт Хёглунд. Никто не возражал, и с этого момента Анн Бритт стала полноправным членом следственной группы. Период ученичества закончился. Сведберг взял на себя все то, что она не успела закончить, в первую очередь полетные журналы хардерберговского самолета. Окесон засомневался, настолько ли это важно, чтобы тратить время и силы, но Валландер убедил его, что в ближайшем будущем им нужно будет точно знать, где находился Хардерберг в тот или иной момент, в первую очередь тогда, когда совершались преступления. Пер Окесон не без оснований возражал, что даже если предположить, что за всеми этими убийствами и покушениями стоит Хардерберг, его присутствие вовсе не обязательно – в его распоряжении находятся самые совершенные средства коммуникации. Это значит, что он может связаться с Фарнхольмом откуда угодно, не важно, пересекает он в это время Атлантический океан на своем «Гольфстриме» или находится в австралийской пустыне, где у него, если верить бумагам, есть серьезные интересы в добыче полезных ископаемых. Валландер готов был уже с ним согласиться, когда Пер вдруг развел руками и сказал, что это всего лишь его личное мнение и что он вовсе не хочет мешать работе, которая уже началась. Что касается девушки Софии в фарнхольмских конюшнях, Валландер представил дело так, что Анн Бритт после совещания подошла к нему и выразила свое восхищение. Он понимал, что не только Бьорк и Окесон, но даже Мартинссон и Сведберг могут возражать против привлечения к следствию совершенно постороннего человека. Поэтому он решил не говорить всю правду, хотя нельзя сказать, чтобы он врал. Он только сказал, что чисто случайно у них появился источник информации непосредственно в Фарнхольмском замке – девушка, ухаживающая за скаковыми лошадьми. Он якобы знал ее и раньше, что тоже не было ложью. Он выложил эти сведения как бы мимоходом, дождавшись, когда блюдо с бутербродами пойдет по кругу и проголодавшаяся публика не станет особенно вникать в его слова. Он посмотрел на Анн Бритт. Она опустила глаза, чтобы скрыть улыбку.

Когда бутерброды были съедены и комната проветрена, Валландер рассказал, как за ним наблюдали этой ночью, скрыв, правда, что водитель машины ночью поднимался к нему в квартиру. Он боялся, что Бьорк предпримет всевозможные меры безопасности, которые будут тормозить следствие. Тут Сведберг доложил, что машина зарегистрирована на некоего господина из Эстерсунда, следящего за порядком в горной деревне в Емтланде. Валландер попросил навести справки как о нем, так и о деревне. Почему бы, в конце концов, Альфреду Хардербергу наряду с австралийскими рудниками не прикупить десяток хижин для горнолыжников в Емтланде? Под самый конец он рассказал о посещении Курта Стрёма. В комнате стало тихо.

– Это была как раз та деталь, которая нам необходима, – сказал Валландер Анн Бритт после совещания. – Полицейские – народ практичный. Маленькая подробность – машина, покинувшая Фарнхольмский замок до отъезда Густава Торстенссона – и все, что висело в воздухе, начинает становиться на свои места. И если все так и было, а за это говорит очень многое, значит, убийство Густава Торстенссона было не случайным, это была хладнокровная и хорошо продуманная операция. И мы должны, исходя из этого, искать решение. То есть можем забыть про нелепые случайности и бурные страсти. С этого момента мы знаем, что искать.

К концу оперативки у Валландера появилось ощущение, что если бы можно было одним словом определить овладевшее его сотрудниками настроение, то это слово звучало бы так: целеустремленность. На это он и надеялся. Пер Окесон, прежде чем уехать домой и лечь в постель, зашел вместе с Валландером к Бьорку, чтобы обсудить детали предстоящей пресс-конференции. Валландер предложил не говорить всей правды, но, не искажая факты, сказать, что у них есть подозреваемые, что они идут по следу, но подробностей пока сообщить не могут – в интересах следствия.

– Мы идем по следу, – повторил Пер Окесон. – А как ты опишешь этот след, чтобы Альфред Хардерберг не заподозрил, что он не ведет в Фарнхольм?

– Что-нибудь с личной жизнью? Драма любви и ревности?

– Не очень правдоподобно, – поморщился Окесон. – К тому же выглядит подозрительно – с чего это мы вдруг сами созываем пресс-конференцию? В общем, подготовься как следует. У тебя должны быть заготовлены внушающие доверие ответы на все возможные вопросы.

После совещания Валландер поехал домой. Со страхом повернул ключ в замке – а вдруг квартира вместе с ним взлетит на воздух? Но предаваться страхам не было времени, к тому же он видел, что у ночного взломщика с собой ничего не было, да и времени, проведенного им в квартире, было явно недостаточно, чтобы установить взрывное устройство.

Но страх все же был. Он тщательно осмотрел телефон, чтобы удостовериться, не установлено ли подслушивающее устройство. Ничего не нашел, но на всякий случай дал себе слово в разговорах из дома не обсуждать ничего, что касается Альфреда Хардерберга.

Потом принял душ и переоделся.

Вечером пошел и съел пиццу в пиццерии на Хамнгатан, а вернувшись домой, уселся готовиться к пресс-конференции. Время от времени он подходил к окну в кухне, но никаких других машин, кроме его собственной, там не было.

Пресс-конференция прошла, к его удивлению, довольно легко. Убийство двух адвокатов почему-то не вызвало большого интереса общественности. Пришли представители далеко не всех газет, телевизионщики вообще не явились, а местное радио посвящало следствию лишь короткие сообщения.

– Думаю, теперь Хардерберг успокоится, – сказал Валландер Бьорку после ухода журналистов.

– Если только он не видит нас насквозь.

– Он может строить какие угодно предположения, – сказал Валландер. – Но оснований для этого у него нет.

В его кабинете на столе лежала записка – Стен Виден просил позвонить. Он ждал довольно долго, пока Стен не взял трубку.

– Ты звонил? – спросил Валландер.

– Привет, Рогер, – сказал Стен Виден. – Недавно звонила наша общая приятельница София. Она сказала кое-что, что могло бы тебя заинтересовать.

– Что именно?

– Что ее работа ненадолго.

– Почему?

– Потому что по всем признакам Альфред Хардерберг собирается покинуть Фарнхольмский замок.

Валландер застыл с прижатой к уху трубкой.

– Ты где? – поинтересовался. Стен. – Ты меня слышишь?

– Да, – ответил Валландер. – Я тебя слышу.

– Я сказал все, что знаю.

Валландер положил трубку и сел, чувствуя, как в нем темной волной закипает ярость.

15

Следователь Уве Ханссон приступил к работе во второй половине дня 25 ноября. Он был на курсах повышения квалификации в Хальмстаде, где в течение месяца изучал компьютерные методы борьбы с преступностью. Когда произошло убийство Стена Торстенссона, он позвонил Бьорку и спросил, не прервать ли ему занятия и вернуться в Истад. Но Бьорк сказал, чтобы он продолжал обучение. От Бьорка же Ханссон узнал, что Валландер вернулся на службу. Он в тот же вечер позвонил домой Мартинссону – узнать, правда ли это. Мартинссон подтвердил сказанное Бьорком, причем добавил, что он никогда не видел Валландера таким энергичным, как в эти дни.

Но даже располагая этими сведениями, Ханссон оказался не подготовлен к новому повороту служебной ситуации. После ланча он прошел по коридору и остановился перед дверью кабинета, в котором работал в отсутствие Валландера. Теперь, разумеется, кабинет вернулся к его прежнему хозяину. Ханссон постучал, зашел в кабинет – и чуть не упал в обморок от страха. Валландер стоял посреди комнаты с занесенным над головой стулом, при этом физиономия у него была настолько свирепой, что Ханссон заподозрил, что Валландер свихнулся. Увидев Ханссона, Валландер тут же поставил стул на пол. Постепенно выражение его лица снова стало нормальным, но этот эпизод впечатался в сознание Ханссона. Он никому об этом не рассказал, но долго еще ждал, что Валландера вот-вот увезут в сумасшедший дом.

– Извини, я не вовремя, – пробормотал Ханссон, с опаской наблюдая, как Валландер ставит стул на место.

– Это ты меня извини, я тебя напугал, – сказал Валландер. – Меня вывел из себя телефонный разговор. Это даже хорошо, что ты зашел – иначе я бы впечатал стул в стену.

Они присели – Валландер за письменный стол, а Ханссон – на спасенный им от бесславной гибели стул для посетителей. Несмотря на долгие годы совместной работы, Валландер почти не знал Ханссона. Они были очень разными, часто расходились во мнениях, а если начинали спорить, ссорились. Но Ханссон был толковым следователем, и Валландер это ценил. Он был резок, ершист, с ним иногда было трудно работать, но при всем при этом он был скрупулезен и упорен, и нередко удивлял коллег превосходными разработками, решающим образом менявшими ход следствия. За последний месяц Валландер несколько раз вспоминал Ханссона – его отсутствие ощущалось довольно сильно. Он даже подумывал об отзыве Ханссона с курсов, несколько раз собирался поговорить с Бьорком, но так и не собрался.

Он также знал, что именно Ханссон меньше всех бы сожалел, что Валландер оставил службу в полиции. Ханссон был очень честолюбив, что, впрочем, у полицейского далеко не всегда является недостатком. Но Ханссон так и не примирился с тем, что после смерти Рюдберга его невидимая мантия досталась не ему, а Валландеру. Он считал, что она по праву принадлежит ему. Но все сложилось по-иному, и Валландер чувствовал, что Ханссон до сих пор ему этого не простил.

К тому же Валландера раздражала патологическая страсть Ханссона к игре на тотализаторе. Его письменный стол был вечно завален программками скачек и бегов, а также листками с бесконечными рядами цифр в самых замысловатых комбинациях. Валландер не сомневался, что Ханссон половину рабочего времени занимается тем, что пытается вычислить, в каком порядке прибегут к финишу сотни лошадей на десятках ипподромов Швеции. И еще – Ханссон ненавидел оперу.

А сейчас они сидели друг напротив друга, и Валландер думал, что возвращение Ханссона с курсов поможет им резко уменьшить следственную нагрузку и более справедливо поделить работу между членами группы. Только это было важно, и больше ничего.

– Значит, ты вернулся, – сказал Ханссон. – Последнее, что я слышал – ты собирался увольняться.

– И уволился бы, если бы не убийство Стена Торстенссона.

– А потом ты вычислил, что и старика Торстенссона убили. Что это была вовсе не автокатастрофа, как мы поначалу думали.

– Убийство было ловко замаскировано, – сказал Валландер. – Мне просто повезло, что я заметил эту ножку от стула.

– Ножка от стула? – вопросительно посмотрел на него Ханссон.

– Тебе надо как можно быстрее войти в курс дела. И хочу еще раз сказать: ты нам очень нужен. Особенно после этого телефонного разговора.

– А что такое?

– Похоже, что тип, против которого есть косвенные улики, намеревается ускользнуть. Это создаст большие проблемы.

Ханссон смотрел на него, не понимая, о чем речь.

– Ты прав, – сказал он, – мне надо вгрызться в это дело.

– Мне бы очень хотелось самому рассказать тебе, что к чему, но я не успеваю. Поговори с Анн Бритт. Она умеет отделить важные вещи от пустяков.

– В самом деле? – спросил Ханссон.

– Что – в самом деле?

– Что Анн Бритт так уж хороша?

Валландер вспомнил, как Мартинссон мимоходом бросил, что Ханссон чувствует в приходе Анн Бритт Хёглунд угрозу его положению.

– Да, – сказал он. – Она уже сейчас хороший полицейский. А будет еще лучше.

– Верится с трудом, – сказал Ханссон, вставая.

– Сам увидишь. Давай скажем так: Анн Бритт пришла, чтобы остаться.

– Об этом я поговорю с Мартинссоном.

– Твое право, – сказал Валландер.

Ханссон уже собирался выйти, когда Валландер остановил его вопросом:

– А что ты делал в Хальмстаде?

– По милости главного полицейского управления получил возможность заглянуть в будущее, когда полицейские во всем мире будут сидеть за своими компьютерами и ловить преступников. Нас подключат к планетарной коммуникационной сети, где будет храниться вся информация, собранная полицейскими всех стран. Причем эти базы данных очень умно организованы, так что в любой момент можно получить любую информацию.

– Звучит страшновато и скучновато.

– Может быть, и скучновато, зато эффективно, – сказал Ханссон. – Но к тому времени и ты, и я уйдем на пенсию.

– Анн Бритт еще будет работать, – заметил Валландер. – А ипподром в Хальмстаде есть?

– Работает раз в неделю.

– Ну и как?

Ханссон пожал плечами:

– То так, то эдак. Как всегда. Некоторые лошади бегут так, как и должны. А другие – нет. Не хотят.

Ханссон вышел и прикрыл за собой дверь. Валландер задумался. Он сам не ожидал такого приступа ярости, который накатил на него, когда он узнал, что Хардерберг собирается исчезнуть. Он очень редко терял самообладание, но в этот раз был совершенно не в состоянии собой управлять – чуть не начал швыряться вещами. Он попытался успокоиться. В конце концов, то, что Альфред Хардерберг собирается покинуть Фарнхольмский замок, означает, что он, как и много раз раньше, хочет сменить обстановку. И уж, конечно, маловероятно, что он задумал побег. От кого ему бежать? И куда? Самое неприятное во всем этом, что следствие многократно усложнится, придется подключать другие полицейские округа – в зависимости от того, где он осядет.

Была и другая возможность. Он позвонил Стену Видену. Ответил очень юный женский голос:

– Стен в конюшне. Приехал кузнец, они подковывают лошадей.

– У него там есть телефон. Соедини меня с ним.

– Тот телефон сломался.

– Тогда позови его. Скажи, что это Рогер Лундин.

Прошло минут пять, пока Стен взял трубку.

– Что еще? – спросил он ворчливо. Он явно был недоволен, что ему помешали.

– Скажи, она случайно не сказала, куда именно собрался Альфред Хардерберг?

– Откуда ей это знать?

– Я просто спросил. А насчет того, что он собирается уехать из Швеции?

– Все, что она сказала, я тебе передал. Слово в слово.

– Мне надо с ней встретиться, и чем скорее, тем лучше.

– Ты не забыл, что она на работе?

– Придумай что-нибудь. Она же у тебя раньше работала. Надо подписать какие-то бумаги. Что-то же можно выдумать!

– У меня нет времени. Кузнец уже здесь, а ветеринар вот-вот приедет. Потом переговоры с владельцами.

– Это очень важно, поверь.

– Ладно, попробую… Я тебе перезвоню.

Валландер положил трубку и посмотрел на часы – уже половина четвертого. Он подождал. Без четверти четыре сходил за кофе и вернулся в кабинет. Тут же в дверь постучали – пришел Сведберг.

– Этот, из Эстерсунда, ни при чем, – сказал он. – Его машина под номером FHC-803 была украдена в Стокгольме неделю назад. Нет никаких оснований ему не верить. К тому же он там входит в совет коммуны.

– Почему члену коммунального совета надо верить больше, чем остальным? – возразил Валландер. – Где украдена машина? Когда? Раздобудь копию заявления в полицию о краже.

– Это и в самом деле так важно?

– Может быть важно, – сказал Валландер. – И это не такая уж большая работа. Ты уже видел Ханссона?

– Мимоходом. Они с Мартинссоном засели за бумаги.

– Попроси его этим заняться. Пусть приступает потихоньку.

Сведберг ушел. Стен так и не звонил. Валландер пошел в туалет, попросив в приемной зарегистрировать тех, кто будет звонить. Кто-то оставил в туалете вечернюю газету. Валландер рассеянно ее полистал. Потом опять вернулся в кабинет – звонка не было. Валландер сел за стол. Было уже без двадцати пяти пять.

Он успел разломать двенадцать скрепок к тому моменту, как Стен наконец позвонил.

– Я сочинил целую историю, – сказал Стен. – Через час она будет в Симрисхамне. Я сказал, чтобы она взяла такси, ты заплатишь. Там рядом с гаванью есть кондитерская. Знаешь, где это?

Валландер помнил эту кондитерскую.

– У нее очень мало времени. Возьми какие-нибудь бумаги, пусть она притворится, что их заполняет.

– Ты думаешь, они ее в чем-то подозревают?

– Откуда я знаю?

– Спасибо за помощь.

– Не забудь дать ей денег и на обратный путь.

– Сейчас же выезжаю, – сказал Валландер.

– А что происходит?

– Расскажу, когда сам узнаю.

Ровно в пять он уехал из управления. В Симрисхамне поставил машину на стоянке в гавани и пошел в кондитерскую. Как он и рассчитывал, София еще не приехала. Он осмотрелся, вышел на улицу, перешел на другую сторону, поднялся по крутому спуску и остановился у витрины, делая вид, что рассматривает товары. Кондитерская отсюда была хорошо видна. В восемь минут седьмого он увидел, как она поднимается от гавани – видимо, оставила такси там. София вошла в кондитерскую. Он подождал немного, наблюдая за пешеходами. Когда Валландер убедился, насколько это было возможно, что за ней никто не следит, он быстро перешел улицу и пожалел, что никого не взял с собой – наружный наблюдатель не помешал бы. Она сидела за угловым столиком и взглянула на него, не здороваясь.

– Извини, что опоздал, – сказал он.

– Я тоже опоздала. Что вам надо? Я должна вернуться в замок. У вас есть деньги на такси?

Он достал бумажник и вынул ассигнацию в пятьсот крон:

– Достаточно?

Она покачала головой:

– Мне нужна тысяча.

– Неужели от замка до Симрисхамна и обратно такси стоит тысячу крон? – удивился Валландер и протянул ей еще пятьсот, будучи почти уверенным, что она его обманывает. Мысль эта его почему-то злила, но он постарался ее отбросить – времени было мало.

– Что ты хочешь? – спросил он. – Ты уже заказала что-нибудь?

– Кофе, – сказала она. – И булочку.

Валландер пошел к стойке. Заплатив, он попросил чек и вернулся к столу с подносом.

Она посмотрела на него с выражением, которое трудно было истолковать иначе чем презрение.

– Рогер Лундин, – сказала она. – Я не знаю, как вас зовут, да и знать не хочу. Но вы никакой не Рогер Лундин и к тому же снют.

Валландер решил, что лучше сказать все как есть.

– Ты права, – я никакой не Рогер Лундин, к тому же я и в самом деле полицейский. Но настоящее мое имя тебе лучше не знать.

– Почему это?

– Потому что я так сказал, – серьезно произнес он и заметил, что в ней что-то переменилось. Теперь ему показалось, что она смотрит на него с интересом.

– А теперь слушай внимательно, – сказал он. – Когда-нибудь я тебе объясню, зачем нужен весь этот туман. А сейчас просто могу сказать, что я расследую убийство. Чтобы ты поняла, что это не игрушки. Ясно?

– Ну, ясно.

– А сейчас ты ответишь на мои вопросы, а потом поедешь назад в замок.

Он вспомнил, что в кармане у него лежит пачка бумаг. Он положил их на стол и дал ей ручку.

– Может случиться, что кто-то за тобой следит, – сказал он. – Поэтому, пожалуйста, сделай вид, что заполняешь эти бумаги.

– Кто это за мной следит? – удивленно спросила она и начала оглядываться.

– Смотри на меня, – резко сказал Валландер. – Не глазей по сторонам. Если за тобой и в самом деле кто-то следит, то ты его не увидишь.

– Почему – «его»? Откуда вы знаете, что это мужчина?

– Этого я не знаю.

– А вы не тронулись слегка?

– Пей кофе, ешь булку, пиши хоть свое имя и смотри на меня. Если ты не будешь слушаться, я сделаю все, чтобы ты никогда не вернулась к Стену Видену.

Она, похоже, поверила, что он говорит серьезно.

– Почему ты думаешь, что они уезжают?

– Мне сказали, что работа только на месяц. А потом они оставляют замок.

– От кого ты это слышала?

– Какой-то мужик заходил на конюшню.

– Как он выглядел?

– Какой-то черноватый.

– Ты хочешь сказать, негр?

– Никакой не негр. Просто волосы черные, и одет во все черное.

– Иностранец?

– Говорил по-шведски.

– С акцентом?

– Может быть.

– Как его зовут, знаешь?

– Нет.

– Он работает в замке?

– А что еще ему там делать?

– Что он еще говорил?

– Мне он не понравился. Жуткий тип.

– Почему?

– Ходил по конюшне, высматривал что-то. Потом уставился на меня – как я чищу Афродиту. Спросил, откуда я.

– Что ты ответила?

– Что я ищу работу, потому что у Стена Видена нет вакансии.

– Еще что-нибудь спрашивал?

– Нет.

– А что было потом?

– Потом он ушел.

– Я так и не понял – почему он тебе показался жутким?

Она задумалась:

– Он спрашивал меня так, словно и не спрашивал. Как бы хотел, чтобы я не заметила, что он чего-то допытывается.

Валландер кивнул. Ему казалось, он понял, что она имеет в виду.

– А еще с кем ты встречалась?

– Только с той, которая меня нанимала.

– Анита Карлен.

– По-моему, да.

– И больше ни с кем?

– Нет.

– А кто еще ухаживает за лошадьми?

– Только я. Две лошади – не так уж много.

– А кто ими раньше занимался?

– Откуда мне знать?

– Они не сказали, почему им вдруг понадобился новый конюх?

– Эта, которая Карлен, сказала, что кто-то там заболел.

– Но ты никого не видела?

– Нет.

– А что ты видела?

– Как это – что я видела?

– Ты же должна была видеть людей, машины, которые приезжают и уезжают…

– Конюшня стоит на отшибе. Оттуда парадный вход не видать. Только торец здания. А загон еще дальше. К тому же мне запрещено ходить в замок.

– Кто запретил?

– Анита Карлен. Там так – если я сделаю что-то не так, меня тут же вышибут. Даже если я уезжаю куда-то, должна просить разрешения.

– Где ты взяла такси?

– За воротами.

– Можешь рассказать что-то еще, что могло бы мне пригодиться?

– Откуда я знаю, что вам может пригодиться?

Вдруг у него появилось чувство, что она что-то знает, но сомневается, стоит ли рассказывать. Он помолчал немного, потом продолжил, очень осторожно, словно бы нащупывая дорогу в темноте.

– Давай вернемся назад, – сказал он. – Этот тип, который приходил в конюшню… он больше ничего не говорил?

– Нет.

– Ни слова насчет того, что они собираются переезжать за границу?

– Нет.

«Она не врет, – подумал он. – Говорит все как есть. И, скорее всего, ничего не забыла. Тут что-то другое».

– Расскажи про лошадей, – попросил он.

– Лошади – красавицы. Одна, Афродита, гнедая. Ей девять лет. Вторая, Юпитесс, черная, семилетка. Видно, что давно не езженные.

– Как это может быть видно? – поинтересовался Валландер. – Я ничего не понимаю в лошадях.

– Уж это-то я поняла.

Валландер улыбнулся ее ироничному замечанию, но ничего не сказал – ждал продолжения.

– Они чуть не взбесились от радости, когда я подошла с седлами. Для настоящего скакуна жизнь без скачек – не жизнь.

– И ты их выезжала?

– Да.

– Наверное, по всему парку?

– Ничего подобного. Мне сообщили, где я могу ездить, а где – нет.

Что-то дрогнуло в ее голосе, в нем появилась несвойственная ей озабоченность. Валландер насторожился. Вот-вот она расскажет то, что собиралась утаить… или, может быть, даже не собиралась утаить, а сомневалась, стоит рассказывать или нет.

– Итак, ты начала выездку.

– Первой была Афродита. А Юпитесс сама по себе носилась в загоне.

– И как долго ты занималась Афродитой?

– Полчаса. Там огромный парк.

– А потом вернулась?

– Я расседлала ее и занялась Юпитесс. Еще примерно полчаса.

У Валландера не было сомнений, что в эти полчаса, пока она выезжала вторую лошадь, что-то произошло. Она ответила слишком быстро, словно желая с разбега перескочить опасное препятствие. Единственное, что ему оставалось сделать – открыть свои карты.

– Все, что ты мне рассказала, несомненно правда, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал как можно более дружелюбно.

– Мне нечего больше сказать. Я должна ехать. Если опоздаю, меня уволят.

– Сейчас поедешь. У меня только пара вопросов. Давай вернемся к тому человеку, который заходил в конюшню. Мне кажется, ты передала мне не все его слова. Так или не так? Ведь он наверняка сказал, чтобы ты не смела появляться на определенных участках парка?

– Это Анита Карлен мне сказала.

– Может быть, и она тоже. Но он сказал это так, что ты испугалась. Я прав?

Она медленно кивнула и опустила голову.

– Но когда ты прогуливала Юпитесс, ты заехала не туда. Или заблудилась, или из любопытства. Я не мог не заметить, что ты девочка довольно своенравная…

– Я заблудилась.

Она говорила так тихо, что Валландер был вынужден перегнуться через стол, чтобы расслышать ее слова.

– Я тебе верю. Рассказывай, что произошло.

– Юпитесс вдруг испугалась и сбросила меня на землю. Я не ушиблась, дело привычное, поднялась и стала смотреть, что же ее испугало. Сначала мне показалось, что это мертвец лежит на тропинке. Я подошла поближе и увидела, что это кукла. Кукла в человеческий рост.

Валландер видел, что ей все еще страшно. Он вспомнил, что Густав Торстенссон говорил фру Дюнер, что у Хардерберга странное чувство юмора.

– Итак, ты испугалась. Я бы тоже испугался. Но бояться нечего. С тобой ничего не случится. Только регулярно держи со мной связь.

– Лошади мне нравятся, – сказала она. – А все остальные – нет.

– Вот и занимайся лошадьми. И остерегайся запрещенных троп.

Оттого, что она рассказала ему все без утайки, ей явно полегчало.

– Езжай назад, – сказал он. – Ты права – тебе нельзя опаздывать. А я еще посижу.

Она вышла. Валландер выждал полминуты и тоже пошел к выходу. Она наверняка пошла к гавани, к стоянке такси. Валландер прибавил шагу. Когда он ее увидел, она уже садилась в машину. Таксист завел мотор и уехал. Он подождал немного, чтобы удостовериться, что за ней никто не следит, и только тогда пошел к своей машине и уехал в Истад. По дороге он постарался обдумать все, что услышал от Софии. Ничего конкретного относительно ближайших планов Альфреда Хардерберга ему так и не удалось узнать.

«Пилоты и полетная документация, – вспомнил он. – Мы должны быть готовы к тому, что он надумает исчезнуть из страны».

И тут же он решил, что настало время еще раз посетить Фарнхольм и встретиться с Альфредом Хардербергом.

Без четверти восемь Валландер вернулся в управление. В коридоре он столкнулся с Анн Бритт Хёглунд. Она сухо кивнула и поспешила скрыться в своем кабинете. Он остановился, совершенно обескураженный. Что это с ней? Он повернулся, подошел к ее двери и постучал.

– Мы здесь обычно здороваемся друг с другом, – сказал он, открывая дверь.

Она даже не подняла глаз от бумаг.

– Что с тобой?

Она посмотрела на него со злостью:

– И это ты меня спрашиваешь?

Валландер вошел в кабинет и прикрыл за собой дверь.

– Я ничего не понимаю, – сказал он. – Что я сделал не так?

– Я-то думала, ты другой, – сказала она. – А ты такой же, как все.

– Все равно не понимаю, – сказал Валландер. – Объясни!

– Мне нечего тебе сказать. Лучше уйди.

Валландер никак не мог определить, взорвется она сейчас или заплачет.

– Я думал, мы постепенно становимся друзьями, – сказал он. – Не только сотрудниками.

– Я тоже так считала раньше.

– Тогда объясни, в чем дело!

– Хорошо. Я скажу совершенно прямо, в отличие от тебя. Я думала, что тебе можно верить, а теперь поняла, что нельзя. И к этому мне надо привыкнуть.

Валландер беспомощно развел руками:

– Опять не понял.

– Ханссон вернулся, – сказала она. – Ты должен об этом знать, потому что он сказал, что вы с ним разговаривали.

– И что он сказал?

– Что ты рад, что он вышел на работу.

– Я действительно рад. Нам сейчас очень нужны люди.

– В первую очередь потому, что ты мной очень недоволен.

Валландер вытаращил глаза:

– Он так сказал? Что я тобой недоволен? Что я говорил ему, что я тобой недоволен?

– Ты имел на это полное право. Но я предпочла бы, чтобы ты сказал мне это в лицо, а не за спиной.

– Это вранье, все точно наоборот! Я сказал ему, что ты не только подаешь большие надежды, но что ты уже прекрасный полицейский!

– Он говорил очень убедительно.

Валландер рассвирепел:

– Мерзавец! – заорал он. – Я сейчас же позову его сюда. Неужели ты не сообразила, что он попросту врет?

– Зачем ему врать?

– Потому что он тебя боится.

– Боится?!

– А как ты думаешь, зачем он постоянно ездит повышать квалификацию? Потому что боится, что ты его обойдешь. Он не может примириться с мыслью, что ты толковее его.

Она, похоже, начала ему верить.

– Это правда, – сказал он. – Завтра же поговорим с Ханссоном, ты и я. И уверяю тебя, ему этот разговор будет не особенно приятен.

Она сидела молча. Потом подняла на него глаза:

– Я должна извиниться перед тобой.

– Ничего ты не должна. Это он должен извиняться, а не ты.

На следующий день, 26 ноября, ночью подморозило. На деревьях лежал мохнатый серебристый иней. Анн Бритт подошла к Валландеру и попросила его оставить Ханссона в покое. Она сказала, что всю ночь думала об их разговоре, и решила, что лучше ей самой поговорить с Ханссоном, и не сейчас, а попозже, когда она немного остынет. Поскольку Валландер уже не сомневался, что Анн Бритт ему поверила, он согласился. Они собрались на оперативку. Все были простужены, чихали и кашляли, кроме Пера Окесона, который поправился и был бодр, как никогда. Валландер рассказал о своей встрече с Софией в Симрисхамне, но, похоже, впечатления не произвел. Сведберг, словно бы только дожидался подходящего случая, выложил на стол подробную карту земельных угодий Фарнхольма. Карта была очень большая. Сведберг, видимо, хорошо подготовился: он рассказал о гигантском парке, заложенном в конце девятнадцатого века, когда замком владел человек с отнюдь не дворянской фамилией Мортенссон. Этот Мортенссон сколотил огромное состояние на строительстве домов в Стокгольме, а потом, по-видимому, воплотил свою старинную честолюбивую мечту – купил замок. Его одержимость мечтой о собственном замке граничила с манией величия. Когда Сведберг закончил свой доклад, все стали дружно черкать в блокнотах, избавляясь от подробностей, оказавшихся либо не важными, либо второстепенными. Анн Бритт наконец выбрала время поговорить с Ким Сунг Ли, уборщицей в адвокатском бюро. Как и ожидалось, разговор этот ничего не дал. Проверка показала, что у Ким Сунг Ли все бумаги в порядке, она живет в Швеции вполне легально. По собственной инициативе Анн Бритт поговорила и с Соней Лундин, делопроизводителем в адвокатской конторе. Валландер покосился на Ханссона – тот с трудом скрывал, как его раздражает ее «собственная инициатива». Впрочем, и Соня Лундин ничего существенного не сообщила. Можно было продолжать вычеркивать. Постепенно в комнате воцарились уныние и апатия. Чтобы немного поднять настроение, Валландер напомнил, как важно уточнить план полетов «Гольфстрима», и попросил Ханссона без лишнего шума навести справки о двух пилотах Хардерберга. Но рассеять туман равнодушия ему не удалось, и это почему-то очень его обеспокоило. В глубине души он и сам понимал, что им остается только надеяться на помощь экспертов-экономистов – может быть, тем удастся что-то нарыть в компьютерах. Они обещали сообщить результаты проверки финансовой империи Хардерберга уже сегодня, но попросили дать им время до понедельника, 29 ноября.

Валландер уже решил закругляться, когда Пер Окесон попросил слова.

– Давайте попробуем оценить ситуацию, – сказал он. – Я дал добро на раскрутку Хардерберга, мы договорились, что вам нужен месяц. Но я не могу уйти от того факта, что у нас ничего нет, кроме крайне сомнительных косвенных улик. Все это выглядит так, словно мы изо дня в день не приближаемся к цели, а удаляемся от нее. Думаю, что всем пойдет на пользу, если мы попробуем четко и ясно определить состояние дел на сегодня. И не по догадкам, а по фактам. Вот и все, что я хотел сказать.

Все посмотрели на Валландера. Выступление Пера не было для него неожиданностью, хотя в глубине души он хотел бы избежать этого разговора.

– Ты прав, – сказал он. – Нам надо понять, на каком мы свете. Хотя мы еще не дождались ответа экономистов.

– Чтение бухгалтерских книг вовсе не обязательно ведет к раскрытию убийства, – заметил Пер Окесон.

– Знаю, – сказал Валландер. – Но без этих данных мы не получим более или менее полную картину.

– А ее и нет, – понуро сказал Мартинссон. – Нет исчерпывающей картины. Вообще никакой картины нет.

Валландер почувствовал, что он обязан что-то предпринять, иначе ситуация станет неуправляемой. Чтобы собраться с мыслями, он предложил сделать пятиминутный перерыв и проветрить комнату. Когда они вновь собрались за столом, он был полон решимости.

– Я вижу перед собой примерную схему, – сказал он, – и вы все ее видите. Но давайте сначала условимся, что мы из этой схемы можем исключить. Психопат? Умный психопат, разумеется, вполне способен замаскировать убийство под автомобильную аварию. Но очевидный мотив не просматривается, к тому же убийство Стена Торстенссона совершенно не вяжется с убийством его отца. Как и мина в саду фру Дюнер. Как и попытка взорвать меня в машине. Я говорю «меня», а не Анн Бритт Хёглунд, потому что это так и есть. И все эти события ведут нас к версии, в которой главную роль играет Фарнхольмский замок и Альфред Хардерберг. Давайте вернемся назад лет на пять, к тому дню, когда Густав Торстенссон начал работать на Альфреда Хардерберга.

Дверь открылась, и в комнату, стараясь не шуметь, вошел Бьорк. Должно быть, Пер Окесон во время короткого перерыва успел попросить его прийти.

– Итак, Густав Торстенссон начинает работать на Альфреда Хардерберга, – повторил Валландер. – Очень, кстати, необычное сотрудничество – можно только гадать, зачем международному магнату понадобился средней руки провинциальный адвокат. Можно предположить, что Хардерберг решил использовать недостаточную компетентность Густава Торстенссона в своих целях, чтобы при необходимости им манипулировать. Этого мы, разумеется, не знаем, я просто выдвигаю гипотезу. Но потом происходит что-то неожиданное. Густав Торстенссон начинает беспокоиться… или, скажем так, пребывает в подавленном настроении. И его сын, и секретарь не могут этого не заметить. Фру Дюнер даже показалось, что Густав был чем-то напуган. Параллельно с этим происходят другие события. Густав Торстенссон и Ларс Борман встречаются в клубе любителей иконографии. Все идет хорошо, но вдруг между ними начинается какой-то раздрай – и мы можем думать, что причиной этого раздрая является все тот же Хардерберг, поскольку его фигура угадывается за аферой в ландстинге… При этом остается самый важный вопрос: почему Густав Торстенссон начинает ни с того ни с сего вести себя странно? Скорее всего, обнаружил что-то в деятельности Хардерберга, что вывело его из себя. Я, например, не могу придумать другого объяснения. Может быть, это «что-то» сильно задело и Ларса Бормана. И вскоре Густав Торстенссон погибает в инсценированной автокатастрофе. Теперь, исходя из показаний Курта Стрёма, мы можем примерно восстановить ход событий. Вскоре после этого Стен Торстенссон находит меня в Скагене – и через несколько дней его тоже убивают. Стен явно чувствовал грозящую ему опасность, поэтому пытался замести следы – послал открытку якобы из Финляндии, хотя на самом деле поехал в Данию. И я совершенно убежден, что кто-то последовал за ним в Скаген. Кто-то видел, как мы встречались на берегу. Убийцы Густава Торстенссона не выпускали Стена из вида – они же не знали, успел старик рассказать что-нибудь сыну или нет. И они не знали, что Стен рассказал мне. Или фру Дюнер. Поэтому погиб Стен Торстенссон, поэтому взорвалась мина в саду фру Дюнер и поэтому взлетел на воздух мой автомобиль. Это, кстати, объясняет и то, что они наблюдают за мной, а не за кем-то еще. Все сходится на одном: на какую тайну наткнулся Густав Торстенссон? Может быть, эта тайна связана с загадочным пластмассовым контейнером в его машине. Может быть, нет – мы не знаем. Может быть, экономисты помогут нам что-то обнаружить. Никто не станет отрицать, что цепочка событий, начинающаяся с убийства Густава Торстенссона, выстраивается довольно логично. Стен Торстенссон подписал себе смертный приговор, когда поехал в Скаген. И за всем этим стоят Альфред Хардерберг и его империя. Ничего другого мы не видим.

Когда он закончил, наступило молчание. «Почему они молчат? – подумал он. – Неужели моя речь только усугубила их апатию?»

– Никто не отрицает, что твоя версия и логична, и привлекательна, – сказал Пер Окесон, когда молчание стало совсем уж гнетущим, – а может быть, и верна. Проблема только в том, что у нас нет никаких доказательств, в первую очередь – улик.

– Поэтому и надо их искать! – с жаром сказал Валландер. – Контейнер, к примеру. Надо приподнять крышу «Аванки» и посмотреть, что под ней прячут. Где-то же должна найтись нитка, за которую можно потянуть.

– Не прижать ли как следует Курта Стрёма? – сказал Окесон. – Эти два субъекта, которые все время толкутся рядом с Хардербергом, – кто они такие?

– Я думал об этом, – сказал Валландер. – Может быть, из Стрёма и можно вытянуть что-то еще. Но в ту же минуту Хардерберг поймет, что мы его подозреваем. И тогда я сильно сомневаюсь, что нам удастся раскрыть эти убийства. С его деньгами и связями он заметет следы, и мы никогда ничего не узнаем. Но я собираюсь опять к нему съездить. Пусть убедится, что мы взяли ложный след.

– Ты должен быть максимально убедителен, – сказал Пер Окесон. – Иначе он тебя раскусит.

Он поставил портфель на стол и стал собирать свои папки.

– Курт обрисовал ситуацию, – сказал он. – Очень возможно, что он прав, но, как я уже сказал, доказательств нет. Подождем до понедельника, посмотрим, что скажут экономисты.

На этом совещание закончилось. Валландер ощущал смутное беспокойство – он прокручивал в голове свое выступление. Может быть, Пер прав. Его версия и в самом деле логична и привлекательна… а если она приведет их в никуда?

«Что-то вот-вот должно произойти, – вдруг подумал он. – Что-то должно произойти».

Когда Валландер вспоминал последовавшие за этим совещанием недели, ему всегда казалось, что хуже этого периода не было за все время его полицейской службы. Его ожидания не оправдались – не происходило ровным счетом ничего. Эксперты-экономисты тянули резину, представляя обзоры с одним-единственным выводом: им нужно дополнительное время. Валландеру удавалось унять свое нетерпение или, вернее сказать, разочарование, потому что он понимал, что те работают на пределе возможностей. Когда он попытался снова встретиться с Куртом Стрёмом, оказалось, что тот уехал на похороны матери в Вестерос. Валландер решил дождаться, когда он приедет. Ханссону так и не удалось поговорить с пилотами – они все время куда-то летали с Хардербергом. Единственное, что им удалось сделать – ознакомиться с полетными журналами. Альфред Хардерберг проявлял просто невероятную подвижность. Сведберг посчитал, что только топливо должно было ему обойтись в несколько миллионов крон. Экономисты сняли копии с полетных журналов, пытаясь сопоставить их с датами заключаемых сделок.

Дважды он встречался с Софией в кондитерской в Симрисхамне, но и она не могла сообщить ничего интересного.

Уже наступил декабрь, и Валландер чувствовал, что следствие разваливается на глазах, если уже не развалилось.

В субботу 4 декабря Анн Бритт пригласила его на ужин. Ее муж был дома – у него образовалось окно в его бесконечных командировках по всем точкам земного шара, где выходили из строя насосные станции. Валландер за ужином много пил. Они ни словом не касались следствия. Он попрощался и решил пройтись, чтобы проветриться. Поблизости от почтового терминала его вырвало. Добравшись домой, он тут же схватился за телефон – звонить Байбе. Но у него хватило соображения воздержаться, и он позвонил не Байбе, а Линде. Она была недовольна поздним звонком и сказала, чтобы он позвонил завтра. Валландеру показалось, что она не одна, и ему стало неприятно – и почему-то стыдно. Но когда он позвонил ей на следующий день, то не сказал ей об этом ни слова. Она рассказала, что учится на реставратора мебели, и по ее голосу он понял, что эта работа ей нравится. Она, правда, огорчила его – на Рождество она домой не приедет, они с друзьями сняли хижину в горах на севере. Под конец она спросила, как у него дела.

– Охочусь за Шелковыми Валетами, – сказал он.

– Шелковыми Валетами?

– Когда-нибудь объясню, что это такое – Шелковые Валеты.

– Звучит красиво.

– Ничего красивого. Мы не гоняемся за красотой.

Ничего, ровным счетом ничего не происходило. В четверг 9 декабря он был готов сдаться. Завтра он сам предложит Перу изменить направление следствия.

Но в пятницу 10 декабря наступил перелом – и он сразу понял, что застой преодолен. Когда он пришел утром в свой кабинет, на столе лежала записка – он должен немедленно позвонить Курту Стрёму. Он снял куртку, сел за стол и набрал номер. Стрём ответил сразу:

– Мне надо с тобой встретиться.

– Здесь или у тебя дома?

– Ни там, ни там, – сказал Курт Стрём. – У меня есть маленький домик в Сандскугене. Свартавеген, двенадцать, красный дом. Можешь через час подъехать?

– Подъеду.

Валландер положил трубку и посмотрел в окно. Потом встал, надел куртку и быстро вышел на улицу.

16

Ветер гнал по осеннему небу тяжелые дождевые тучи.

Валландер нервничал. Он выехал из города, свернул направо на Яктпавильонвеген и доехал до туристской базы. Не обращая внимания на ветер, спустился к морю. Ему вдруг показалось, что он перенесся в недавнее прошлое – что это опять Юланд и Скаген, что он снова несет никому не нужную патрульную службу в невидимом полицейском округе.

Но мысль эта исчезла так же быстро, как появилась. У него не было времени на романтические воспоминания. Он пытался вычислить, что же такое могло случиться, что Курт Стрём ни с того ни с сего ему позвонил. Валландер знал, почему он не находит себе места – а вдруг Стрём сообщит ему нечто такое, что сразу сдвинет с места застрявшее следствие? Но, с другой стороны, он прекрасно понимал, что на это надеяться особо не стоит. Курт Стрём ненавидел не только его лично, он ненавидел весь полицейский корпус, который так с ним обошелся. От Стрёма помощи ждать не стоит. И тем более непонятно, что он хочет.

Начался дождь. Резкий ледяной ветер загнал его в машину. Он включил мотор и подкрутил печку. Мимо прошла женщина с собакой – и он тут же вспомнил даму с собачкой, которую он так часто встречал на пляжах Скагена. До назначенного времени оставалось еще полчаса. Он медленно поехал по Страндвеген назад к городу, потом резко развернулся и направился в Сандскуген. Найти красный дом, о котором говорил Стрём, не составило труда. Он поставил машину и вошел в сад. Домик был совсем как кукольный, только увеличенный во много раз. Поскольку никаких машин в поле зрения не было, Валландер решил, что приехал первым. Но он ошибся – дверь открылась, и на пороге появился Курт Стрём.

– А где твоя машина? – спросил Валландер. – Я думал, ты еще не приехал.

– Приехал. А о машине не беспокойся.

Он кивком пригласил Валландера зайти. В доме пахло яблоками. Шторы были задернуты, а мебель укрыта белыми простынями.

– Хороший у тебя дом, – сказал Валландер.

– А кто тебе сказал, что это мой дом? – враждебно сказал Стрём и откинул простыню с двух стульев. – Кофе у меня нет. Обойдешься без кофе.

Валландер сел и поежился – в комнате было холодно и сыро. Стрём уселся напротив него. На нем был мятый костюм и длинное пальто из тяжелого драпа.

– Ты хотел меня видеть, – сказал Валландер. – Я пришел.

– Мы могли бы заключить деловое соглашение. Допустим, у меня есть кое-что, что могло бы тебя заинтересовать.

– Я не заключаю деловых соглашений.

– Не торопись, – сказал Курт Стрём. – На твоем месте я бы по крайней мере выслушал.

Стрём был прав. Торопиться не следовало. Валландер улыбнулся и кивком попросил его продолжать.

– Меня пару недель не было, – сказал Стрём, – ездил хоронить мать. Так что времени подумать было достаточно. В первую очередь о том, с чего бы это полиция так заинтересовалась Фарнхольмом. Когда ты заезжал в тот раз… в общем, надо быть дураком, чтобы не сообразить, что вы считаете, что смерть двух адвокатов как-то связана с замком. Я только не могу понять, почему. Сын же никогда в замке не бывал. Дела с Хардербергом были только у старика, который угодил, как мы думали, в аварию.

Он замолчал и уставился на Валландера, ожидая пояснений.

– Продолжай.

– Когда я вернулся и вышел на работу, я уже о твоем визите и думать забыл. Но вдруг все повернулось по-другому.

Он нашарил в кармане пальто сигареты и зажигалку. Предложил Валландеру, но тот покачал головой.

– Жизнь меня научила, – сказал Стрём. – Держись подальше от друзей и поближе к врагам.

– Догадываюсь, что я здесь именно поэтому, – заметил Валландер.

– Может быть. Ты мне не нравишься, Валландер. Ты для меня – олицетворение ханжества и показной неподкупности, которыми пропитана вся шведская полиция. Но дела можно делать и с врагами… впрочем, я неверно выразился – с теми, кто тебе не нравится. И неплохие дела.

Стрём поискал глазами пепельницу, вышел в кухню и принес чайное блюдце. Валландер ждал.

– Итак, все повернулось по-другому. Я приехал и узнал, что в моих услугах после Рождества не нуждаются. Этого я не ожидал. Хардерберг, похоже, решил мотать из Фарнхольма.

«Очень интересно, – подумал Валландер. – Раньше был доктор Хардерберг, теперь просто Хардерберг».

– Я, понятно, взбесился, – сказал Стрём. – Когда я устраивался, мне сказали, что работа постоянная. Никто даже не намекал, что Хардербергу может в один прекрасный день взбрести в голову уехать отсюда. Зарплата отличная, я купил дом. И на тебе – опять безработный. Что бы ты сказал на моем месте?

Валландер понял, что ошибся. У Стрёма, может быть, и в самом деле было что рассказать.

– Кому же приятно остаться без заработка, – сказал он.

– Да что ты об этом знаешь!

– Ясное дело, меньше, чем ты.

Курт Стрём раздавил сигарету в блюдце.

– Давай говорить прямо, – сказал он. – Тебе нужна информация о том, что происходит в замке, но ты не хочешь, чтобы они заметили, что ты ими интересуешься. В противном случае ты приехал бы и устроил Хардербергу допрос. Почему ты этого не хочешь, мне плевать с высокой горы. Важно другое – ни от кого, кроме меня, ты такую информацию не получишь. Но только в обмен.

Валландер лихорадочно прикидывал – не ловушка ли это? Не подослан ли Стрём Хардербергом? Вряд ли – слишком велик риск, что все выплывет наружу.

– Ты проницателен, – сказал он. – И в самом деле мне хотелось бы кое-что узнать, причем незаметно. И что ты хочешь взамен?

– Всего ничего, – сказал Стрём. – Бумажку.

– Бумажку?

– Я должен думать о будущем. А будущее мое только в частной охранной службе. Когда я нанимался в Фарнхольм, у меня было такое чувство, что мои неприятности в полиции играют мне на руку. Но в других местах это может не понравиться.

– И что в этой бумажке должно быть написано?

– Хорошая характеристика. На бланке полиции с подписью Бьорка.

– Это я устроить не смогу, – сказал Валландер. – Во-первых, ты никогда не служил в Истаде. Простейшая проверка сразу выявит, что тебя уволили из полиции.

– Конечно, сможешь, – усмехнулся Стрём, – если захочешь. А что касается центральных архивов, я этим займусь сам. Своими методами.

– Какими?

– Это мое дело. Мне нужна только характеристика.

– Бьорк не согласится подписать фальшивую характеристику.

– Это уж твоя забота. К тому же никто никогда не узнает, что ты в этом замешан. В мире крутятся сотни тысяч поддельных документов.

– Тогда ты можешь нарисовать такую характеристику без моей помощи. Подделаешь подпись Бьорка – и вперед.

– Конечно, могу. Дело только в том, что она должна попасть в архивы, в компьютеры. И тут я без тебя не обойдусь.

Стрём знал, о чем говорит. Валландер сам один раз участвовал в подделке паспорта, но мысль об этом была ему отвратительна.

– Я подумаю, – сказал он. – Но сначала я хочу задать тебе несколько вопросов. Твои ответы будем считать пробой товара – я хочу знать, что покупаю. После этого я решу, состоится сделка или нет.

– Хорошо, только я сам выберу, на какие вопросы отвечать. И мы должны решить этот вопрос сейчас, до твоего ухода.

– Идет.

Курт Стрём прикурил новую сигарету и окинул Валландера оценивающим взглядом.

– Почему Альфред Хардерберг собрался уезжать?

– Этого я не знаю.

– Куда?

– Тоже не знаю. Скорее всего, за границу.

– Почему ты так думаешь?

– На этой неделе приезжали несколько иностранных маклеров.

– Откуда?

– Южная Америка. Украина. Бирма.

– Он продает замок?

– У Альфреда Хардерберга есть привычка оставлять недвижимость за собой. Он не продает Фарнхольм. То, что он сам там не будет жить, еще не значит, что он позволит кому-то другому там поселиться. Он оставит замок себе.

– Когда он уезжает?

– Может быть, завтра. Никто не знает. Думаю, очень скоро. До Рождества.

Валландер задумался – как двигаться дальше? Вопросов было много. Слишком много. И он не мог решить, какой из них важнее.

– Эти две теневые фигуры – кто они? – наконец спросил он.

Курт Стрём посмотрел на него с одобрительным удивлением.

– Хорошее определение, – сказал он. – От тебя не ожидал.

– В тот вечер, что я говорил с Хардербергом, я видел двоих парней в холле, – сказал Валландер. – Они прятались в тени под лестницей. Но я видел их и в первый раз, когда Хардерберга не было. Кто они?

Стрём задумчиво проследил за струйкой дыма от сигареты.

– На этот вопрос я отвечу, – сказал он наконец. – Но он же и будет последним. Давай считать пробу товара законченной.

– Если ответ меня устроит, – уточнил Валландер.

– Одного зовут Ричард Толпин. Он родился в Южной Африке. Солдат, вернее, наемник. За последние годы не было ни одной войны и ни одного конфликта в Африке, где бы он не дрался на одной из сторон.

– На какой?

– Которая лучше платит. Но все могло кончиться плохо. Когда Ангола в тысяча девятьсот семьдесят пятом году вышибла португальцев, в плен взяли около двадцати наемников. Их всех судили, пятнадцать человек приговорили к смертной казни. Среди них был и Ричард Толпин. Четырнадцать расстреляли. Почему Толпина оставили в живых, никто не знает.

– Сколько ему лет?

– Около сорока. В отличной форме. Каратист. Превосходный стрелок.

– А второй?

– Этот из Бельгии. Морис Обадья. Тоже легионер. Он помоложе – тридцать четыре или тридцать пять. Больше я о нем ничего не знаю.

– А чем они занимаются в замке?

– Они называются «советники по особым вопросам». По сути – телохранители Хардерберга. Более ловких и опасных парней не найти. К тому же Хардербергу явно нравится их общество.

– Откуда ты знаешь?

– Они иногда по ночам устраивают тренировки по стрельбе в парке. Палят по довольно своеобразным мишеням.

– Что за мишени?

– Человеческие манекены. Куклы. В натуральную величину.

– И Альфред Хардерберг тоже принимает в этом участие?

– Да. Иной раз это продолжается всю ночь.

– Не знаешь ли ты, есть ли у кого-нибудь из этих двоих пистолет марки «бернаделли»?

– Они из тех людей, от которых лучше держаться подальше. И от их оружия тоже.

– У них должна быть лицензия на ношение оружия.

Стрём улыбнулся:

– Только если они находятся в Швеции.

Валландер поднял брови:

– Что ты хочешь сказать? Фарнхольмский замок, по-моему, находится в Швеции, а не в Анголе.

– Вот это и хочу сказать. Официально они никогда в Швецию не приезжали. Значит, их здесь нет.

Он тщательно погасил сигарету.

– В замке есть вертолетная площадка, – сказал он. – Иногда по ночам зажигаются подземные прожекторы, и приземляется вертолет. Иногда два. Они садятся и взлетают – всегда до рассвета. Вертолет, когда он летит низко, радаром засечь невозможно. Когда Хардерберг улетает на своем «Гольфстриме», Толпин и Обадья тоже исчезают, обычно на день раньше. На вертолете. Потом они где-то встречаются. Может быть, в Берлине – вертолеты зарегистрированы там. И тем же путем возвращаются. То есть ни один пограничный пункт они не пересекают.

Валландер задумчиво кивнул.

– И последний вопрос, – сказал он. – Откуда ты все это знаешь? Ты сидишь в своей будке у ворот и наверняка не можешь болтаться по всему замку.

– На этот вопрос, – серьезно сказал Стрём, – я отвечать не стану. Будем считать, что это профессиональная тайна.

– Ты получишь свою характеристику, – сказал Валландер. – Когда ты будешь в замке?

– Сегодня вечером. Я начинаю в семь и работаю три ночи подряд.

– В три я приеду опять, – сказал Валландер, посмотрев на часы, – и покажу тебе кое-что. Тогда и задам вопрос.

Стрём поднялся и, осторожно отодвинув штору, посмотрел в окно.

– За тобой кто-то следит? – спросил Валландер.

– Осторожность не помешает. Думаю, что тебя этому тоже научили.

Валландер поспешил к машине и поехал прямо в управление. Остановился у окошка в приемной и попросил Эббу немедленно созвать следственную группу на оперативку.

– У тебя такой вид, словно за тобой кто-то гонится, – сказала Эбба. – Случилось что-нибудь?

– Да, – ответил он. – Наконец-то что-то случилось. И не забудь позвонить Нюбергу, я хочу, чтобы он тоже присутствовал.

Они собрались через двадцать минут. Правда, Эббе не удалось найти Ханссона – он рано утром куда-то ушел. Пер Окесон и Бьорк появились в самый последний момент, когда Валландер решил никого больше не ждать. Он рассказал о встрече со Стрёмом в доме на Свартавеген, умолчав, разумеется, об их соглашении. Уныние, охватившее группу в последние дни, казалось, сменилось некоторым интересом, хотя большинство отнеслось к рассказу Валландера с сомнением – это ясно читалось на их лицах. Он подумал, что похож на футбольного тренера, пытающегося убедить команду, что в очередном матче их ждет непременный успех, хотя за последние полгода они проиграли все матчи до единого.

– Я верю ему, – закончил он. – Думаю, Курт Стрём может оказаться нам очень полезным.

Пер Окесон покачал головой.

– Мне это не нравится, – сказал он. – Получается, что сомнительной репутации тип, которого вышибли из полиции, теперь наш единственный спаситель.

– У нас есть альтернатива? – спросил Валландер. – К тому же мы не делаем ничего противозаконного. Он сам нас нашел, а не мы его.

Но Бьорк был еще более категоричен.

– Ни в коем случае, – сказал он. – Мы не можем пользоваться услугами такого информатора. Если из этого ничего не выйдет и об этом узнают журналисты, будет грандиозный скандал. Начальство разорвет меня на куски.

– Они могут рвать на куски меня, – сказал Валландер, – потому что я убежден, что Стрём не врет. Он хочет нам помочь. И, пока мы не нарушаем закон, ни о каком скандале и речи быть не может.

– Я представляю себе газетные заголовки, – сказал Бьорк. – Ничего хорошего.

– А я представляю себе другие заголовки, – возразил Валландер. – О том, что полиция не в состоянии раскрыть еще два убийства.

– Странно, что он ничего не хочет взамен, – вмешался Мартинссон, сообразив, что разговор вот-вот перейдет в ссору. – Можно ли верить, что его злость по поводу увольнения – достаточный мотив, чтобы помогать полиции, которую он ненавидит?

– Это верно, – сказал Валландер. – Полицию он ненавидит. Но мне все равно кажется, что он говорил искренне.

В комнате стало тихо. Пер Окесон, обдумывая ситуацию, теребил верхнюю губу.

– Ты не ответил на вопрос Мартинссона, – сказал он.

– Взамен он ничего не требует, – соврал Валландер.

– И что ты хочешь от него узнать?

Валландер кивнул головой в сторону Нюберга – тот молча сидел рядом с Анн Бритт Хёглунд.

– Стен Торстенссон был убит пулями из пистолета марки «бернаделли», – сказал он. – Нюберг говорит, что это очень редкое оружие. Я хочу, чтобы Стрём узнал, нет ли такого пистолета у кого-то из охраны Хардерберга. Тогда мы спокойно можем ехать в замок и брать владельца оружия.

– Мы и так это можем сделать, – сказал Пер Окесон. – Вооруженные люди, нелегально проникшие в страну. Для меня этого достаточно.

– И дальше что? – спросил Валландер. – Допустим, мы их возьмем и вышлем, если все подтвердится. То есть мы положим все яйца в одну корзину и торжественно шваркнем ее о землю. Прежде чем вмешиваться, мы должны по крайней мере узнать, есть ли у кого-нибудь из них такое оружие.

– Неплохо бы заполучить и отпечатки пальцев, – вдруг сказал Нюберг. – Тогда мы сможем прогнать их через базы данных Интерпола и Европола.

Валландер кивнул. Про отпечатки пальцев он не подумал.

Пер Окесон продолжал массировать верхнюю губу.

– Что у тебя еще? – спросил он Валландера.

– Ничего. Пока.

Он прекрасно знал, что балансирует на проволоке и в любой момент может с нее свалиться. Если он переборщит, Пер может запретить все контакты со Стрёмом. Или начнется бесконечная дискуссия, и они опоздают. Поэтому он решил пока умолчать о своих соображениях.

Пер Окесон все еще обдумывал решение. Валландер поглядел на Нюберга и Анн Бритт. Она улыбнулась, а Нюберг почти незаметно кивнул. «Они все поняли, – подумал он. – Они знают, что я думаю, и они меня поддерживают».

Окесон наконец принял решение. Он оставил в покое губу и сказал:

– На этот раз – да. Но только на этот раз. В дальнейшем никаких контактов с Куртом Стрёмом без моего ведома. И, прежде чем одобрить дальнейшее его содействие, я хочу знать, какие вопросы вы собираетесь ему задавать. И вы должны считаться с тем, что я могу сказать «нет».

– Конечно, – сказал Валландер. – Я почти уверен, что одним разом все и ограничится.

После оперативки он попросил Нюберга и Анн Бритт Хёглунд зайти к нему в кабинет.

– Я видел, что вы меня поняли, – сказал он, плотно закрыв дверь. – И, поскольку никто из вас ничего не сказал, я предполагаю, что вы со мной согласны. Мы пойдем дальше, чем разрешил Окесон.

– Пластмассовый контейнер, – сказал Нюберг. – Если бы Стрём нашел в замке такой же, я сказал бы ему спасибо.

– Вот именно. Контейнер – самое важное вещественное доказательство из всего, что мы имеем. А может быть, и единственное – как посмотреть.

– А как он его вынесет? – поинтересовалась Анн Бритт.

Валландер и Нюберг обменялись взглядами – они поняли друг друга.

– Мы думаем, что контейнер, найденный в машине Торстенссона, был заменен. Мы можем сделать так же.

– Я должна была бы и сама до этого дойти, – сказала она грустно. – Я слишком медленно соображаю.

– Это Валландер иногда соображает слишком быстро, – меланхолично сказал Нюберг.

– Контейнер мне нужен прямо сейчас. Я встречаюсь со Стрёмом сегодня в три.

Нюберг вышел. Анн Бритт задержалась в дверях.

– Что он хотел? – спросила она.

– Не знаю, – честно признался Валландер. – Он утверждает, что ему достаточно хорошей полицейской характеристики. Но мне кажется, за этим что-то скрывается.

– Что?

– Пока не знаю. Кое-какие догадки у меня есть, но я могу и ошибаться.

– И об этих догадках ты предпочитаешь пока умолчать?

– Пока да. Сначала мне надо в этом удостовериться.

В начале третьего Нюберг принес контейнер в черном пластиковом мешке для мусора.

– Не забудь про отпечатки пальцев, – сказал он. – Все, что они трогали. Стекло, чашки, газеты.

В половине третьего он отнес контейнер в машину, поставил на заднее сиденье и поехал в Сандскуген. Дождь то стихал, то припускал сильнее прежнего. Когда он вышел из машины, Стрём уже ждал его у дверей. Он был в форме. Валландер внес контейнер в дом.

– Что это за форма? – спросил он.

– Форма охраны Фарнхольма. Кто ее придумал, понятия не имею.

Валландер вытащил контейнер из мешка:

– Видел когда-нибудь такую штуку?

Стрём покачал головой.

– Где-то в замке есть такой же, – сказал Валландер, – и, может быть, даже несколько. Я хочу, чтобы ты поменял один из них на этот. Ты имеешь право входить в здание?

– Я делаю ночные обходы.

– Ты уверен, что никогда не видел такой контейнер?

– Никогда. Даже не знаю, где искать.

Валландер задумался:

– Я, может быть, ошибаюсь, но… есть в замке холодильные камеры?

– В подвале.

– Поищи там. И не забудь про «бернаделли».

– Это будет потруднее. Они всегда носят оружие при себе. Думаю, даже под подушку кладут на ночь.

– И последнее – нам нужны отпечатки пальцев Толпина и Обадьи. Вот и все. Потом получишь свою характеристику, если она тебе и в самом деле нужна.

– А что же мне тогда, по-твоему, нужно?

– Думаю, ты хочешь доказать, что не так плох, как все думают.

– Ошибаешься. Я должен думать о своем будущем.

– Это просто моя догадка, вот и все, – сказал Валландер.

– Завтра в три, – сказал Стрём. – Здесь же.

– И еще одно. Если что-то пойдет наперекосяк, я тебя знать не знаю и никаких дел с тобой не имел.

– Правила мне знакомы, – усмехнулся Стрём. – Если это все, я тебя не задерживаю.

Валландер добежал под дождем до машины. У кондитерской «Фридольф» он остановился, выпил кофе и съел несколько бутербродов. Ему была неприятна мысль, что он вынужден был утаить правду от коллег. Но он знал и другое: если будет нужно, он напишет Стрёму эту характеристику. Он вспомнил Стена Торстенссона. Тот приехал к нему в Скаген просить о помощи, а он ему отказал. Самое малое, что он мог теперь для него сделать – найти убийцу.

Вернувшись в машину, он некоторое время сидел, не трогаясь с места. Глядя на бегущих под дождем пешеходов, он вспомнил, как несколько лет назад ехал из Мальмё сильно под градусом, и его остановили коллеги. Они прикрыли его, никто ничего не узнал. В тот раз он не был обычным гражданином, он был полицейским, и коллеги спасли его. Вместо наказания, понижения в должности и, возможно, даже увольнения он остался в личном долгу перед Петерсом и Нуреном, теми самыми дорожными полицейскими, что его покрыли. А что будет, если один из них потребует аналогичной услуги? Как он себя поведет?

Курт Стрём в глубине души очень хочет вернуться в полицию, решил Валландер. Весь его негативизм и ненависть показные. Он мечтает вернуться, теперь Валландер был в этом уверен.

Он поехал в управление и зашел к Мартинссону. Тот говорил по телефону. Увидев Валландера, Мартинссон быстро закруглился, повесил трубку и спросил, как все было.

– Стрём попытается найти итальянский пистолет и раздобыть отпечатки пальцев.

– Трудно поверить, что он все это делает за просто так.

– Мне тоже, – сказал Валландер уклончиво. – Но даже у Курта Стрёма могут быть хорошие стороны.

– Его первая ошибка заключалась в том, что он попался, – сказал Мартинссон. – Вторая – в том, что он грубо работал. Кстати, ты знаешь, что у него больная дочь?

Валландер покачал головой.

– Он развелся с ее матерью, когда девочка была совсем крошкой, и взял ее к себе. У девочки какое-то неизлечимое заболевание мышц. Когда ей стало настолько плохо, что она уже не могла оставаться дома, он устроил ее в специальную больницу и постоянно навещает.

– Откуда ты все это знаешь?

– Я звонил Рослунду в Мальмё. Сказал, что случайно встретился со Стрёмом. Думаю, Рослунд не знает, что Стрём работает в Фарнхольмском замке. Я, разумеется, ни слова об этом не сказал.

Валландер подошел к окну и посмотрел на улицу.

– Остается только ждать, – сказал Мартинссон.

Валландер не ответил. Потом спохватился:

– Ты что-то сказал?

– Я сказал, что остается только ждать.

– Да. И для меня это самое худшее.

Он пошел в свой кабинет, сел на стул и покосился на сложную схему финансовой империи Хардерберга, присланную из отдела по борьбе с экономической преступностью в Стокгольме. Он аккуратно прикрепил ее к стене.

«Атлас мира, – подумал он, – только вместо границ государств – постоянно скользящие разделительные линии между гигантскими предприятиями с огромным влиянием и финансовым оборотом, превышающим многие национальные бюджеты». Он поискал среди бумаг на столе список десяти крупнейших предприятий мира – экономисты щедро, даже излишне щедро, снабдили свой анализ кучей разных приложений, должно быть, чтобы отчет выглядел солиднее. Из этих десяти предприятий шесть японских и три американских плюс голландско-английская компания «Ройал датч шелл». Четыре банка, две телефонных компании, одна автомобильная и одна нефтяная. Кроме этого, «Дженерал электрик» и «Экссон». Он попробовал представить себе масштабы власти, которой располагают эти предприятия. Но так и не смог – его уму было совершенно недоступно, что представляет собой такая концентрация денег. Ничего странного – он не мог даже разобраться в империи Хардерберга, хотя она по сравнению с этими гигантами была не больше, чем мышь в тени слона.

Когда-то Альфреда Хардерберга звали Альфред Ханссон. Начав в крошечном Виммербю, он стал одним из завладевших миром Шелковых Валетов, в постоянном крестовом походе против конкурентов – их следовало либо переиграть, либо раздавить. Внешне он – идеальный законопослушный гражданин, уважаемый человек, почетный доктор нескольких знаменитых университетов, щедрый меценат, раздающий направо и налево безвозмездные гранты из своих, по-видимому, неиссякаемых источников.

Бьорк так его и описал – достойнейший человек, столп отечества – и это было общее мнение.

«А что утверждаю я? – подумал Валландер. – А вот что: за этим фасадом прячется убийца, и я хочу стереть эту слащавую улыбку с его физиономии, чтобы все увидели – это убийца. Пока не пойманный. То есть я пытаюсь доказать нечто немыслимое. У Альфреда Хардерберга нет темных пятен. Мы должны гордиться его несмываемым загаром и несмываемой улыбкой».

В шесть часов он вышел из управления. Дождь прекратился, и ветер сразу стих. В прихожей на полу из пачки рекламных проспектов торчал уголок письма. Он поднял его – проштемпелевано в Риге. Валландер положил письмо на стол в кухне и, не сводя с него глаз, достал из холодильника бутылку пива, выпил и только потом распечатал конверт и прочитал письмо. Чтобы убедиться, что он все правильно понял, прочитал еще раз – и его охватило радостное возбуждение. Валландер подошел к календарю и пересчитал дни, после чего принял ванну и пошел в пиццерию на Хамнгатан. За едой он выпил бутылку вина, слегка опьянел и, только когда подошло время расплачиваться, вдруг поймал себя на том, что за весь вечер он ни разу не вспомнил ни об Альфреде Хардерберге, ни о Курте Стрёме. Он вышел из пиццерии, напевая под нос какую-то только что сочиненную мелодию, и до полуночи бродил по центральным улицам. Пришел домой и еще раз прочитал письмо Байбы – боялся, а вдруг он не так ее понял.

Только уже ложась в постель, он начал опять думать о Курте Стрёме, и сон как рукой сняло. «Ждать», – сказал Мартинссон. Правильно, больше ничего не остается. Изнемогая от нетерпения, он встал с постели и сел на диван в гостиной. «А что мы будем делать, если Стрём не найдет итальянский пистолет? Куда покатится следствие, если выяснится, что пластмассовый контейнер – ложный след? Ну ладно, вышлем из страны пару охранников за нелегальное проживание. И все. Альфред Хардерберг наденет свой великолепно сшитый костюм и, улыбаясь, махнет ручкой и уедет из страны, а мы останемся у разбитого корыта. Придется начинать все сначала».

Он решил, что в этом случае попросит отстранить его от руководства следствием. Пусть его заменит Мартинссон. Это не только разумно, но и необходимо. Он, Валландер, настаивал, чтобы следствие сконцентрировалось на Альфреде Хардерберге. Он доведет эту версию до конца, доберется до дна, и если вынырнет на поверхность с пустыми руками, значит, пришло время Мартинссона.

Он снова лег, но спал плохо. Сны перемешивались друг с другом, улыбающийся Хардерберг и всегда серьезная Байба.

Он проснулся в семь часов. Попытался снова заснуть, но не смог. Сварил кофе, думая о письме Байбы. Потом сел за кухонный стол и просмотрел объявления о продаже машин в «Истадской смеси». Впрочем, Бьорк сказал, что он может пользоваться полицейской машиной сколько ему заблагорассудится. В начале десятого он вышел из дома. Небо было совершенно ясным. Перед выходом он глянул на термометр – плюс три. Несколько часов Валландер потратил на то, чтобы объехать автосалоны города. Долго ходил вокруг понравившегося ему «ниссана», но цена была слишком высока. Потом поехал на Эстергатан в музыкальный магазин. Выбор оперной музыки был из рук вон плох. Он без особой охоты взял один компакт-диск со сборной солянкой из популярных оперных арий, потом купил продукты и направился домой. До встречи со Стрёмом оставалось еще много времени.

Без пяти минут три он поставил машину у красного кукольного дома в Сандскутене, вышел, открыл калитку и пошел к дому. Постучал в дверь – никто не ответил. Он вышел в сад и стал в ожидании прогуливаться. В половине четвертого им начало овладевать беспокойство. Он подождал до без четверти четыре, написал Стрёму записку со своими домашним и рабочим телефонами и поехал в управление, мучительно соображая, что предпринять. Курт Стрём знал, что он должен сам о себе позаботиться, что никто не придет ему на выручку. Валландер не сомневался, что Курт может выкрутиться почти из любого затруднительного положения, но тревога не проходила. Он зашел в свой кабинет, предварительно убедившись, что никого из следственной группы на работе нет, и позвонил Мартинссону. Жена сказала, что Мартинссон поехал с дочерью в плавательный бассейн. Он собирался позвонить Сведбергу, но вдруг передумал и набрал номер Анн Бритт. Трубку взял ее муж. Когда она подошла к телефону, он сказал, что Курт Стрём не появился в условленном месте.

– И что это значит? – спросила она.

– Не знаю. Может быть, и ничего. Но я волнуюсь.

– Где ты?

– На работе.

– Хочешь, чтобы я пришла?

– Не надо. Если что-то выяснится, я позвоню.

Он положил трубку и стал ждать. В половине шестого он вернулся на Свартавеген. Посветил лампой на дверь – краешек оставленной им записки торчал наружу. Курт не приходил. Он вытащил мобильник и набрал номер Стрёма в Глиммингехюсе. Длинные гудки. Теперь Валландер был почти уверен – что-то случилось. Он решил ехать в управление и как можно скорее найти Пера Окесона.

Он затормозил у светофора на Эстерледен и в ту же секунду в кармане зажужжал телефон.

– Тебя ищет человек по имени Стен Виден, – сказал дежурный полицейский. – У тебя есть его номер?

– Есть, – сказал Валландер. – Сейчас же позвоню.

Пока он разговаривал, зажегся зеленый свет, и машины сзади него начали нетерпеливо сигналить. Валландер свернул к обочине и набрал номер Стена Видена. Трубку взяла одна из его помощниц.

– Это вы – Рогер Лундин?

– Да, – удивился Валландер. – Это я.

– Мне поручено передать, что Стен поехал к вам в Истад.

– Когда?

– Четверть часа назад.

Валландер рванул машину с места, проскочил желтый свет и погнал в город. Теперь он был уже совершенно уверен: что-то случилось. Наверняка звонила София и сообщила что-то настолько важное, что Стен решил тут же ехать к нему домой. Он свернул на Мариагатан и огляделся. Старинного «вольво-дуэта», на котором ездил Стен, нигде не было видно. Значит, он еще не доехал. Он остановил машину и стал ждать, лихорадочно пытаясь сообразить, что могло произойти с Куртом Стрёмом. Что заставило Стена прыгнуть в машину и мчаться к нему.

Когда «дуэт» свернул на Мариагатан, Валландер подбежал к машине и открыл дверь. Стен даже не успел выключить двигатель.

– Что случилось? – крикнул он.

Стен Виден с трудом выбрался из запутавшихся ремней безопасности.

– София звонила, – сказал он наконец. – Она в истерике.

– Почему?

– Что, так и будем стоять на улице? – вместо ответа спросил Стен.

– Извини. Я просто очень беспокоюсь.

– За Софию?

– За Курта Стрёма.

– А это еще кто такой?

– Пошли в дом, – предложил Валландер. – Ты совершенно прав. Нечего торчать тут на улице.

Пока они поднимались по лестнице, Валландер уловил исходящий от Стена легкий запах спиртного. Надо будет серьезно поговорить с ним. Как только он найдет убийцу адвокатов, надо будет с ним поговорить.

Они уселись в кухне.

– Кто это такой – Курт Стрём? – спросил Стен.

– Позже. Сейчас говори ты.

– Она звонила с час назад. – Стен состроил недовольную гримасу. – Я сначала ничего не мог понять – она была совершенно вне себя.

– Откуда она звонила?

– Из своей квартиры в замке.

– О, черт!

– Теперь уже ничего не сделаешь, – сказал Стен и почесал небритый подбородок. – Если я правильно понял, она занималась выездкой. И на тропе увидела куклу. Ты слышал о куклах? Большие куклы, похожие на людей, в натуральную величину.

– Она рассказывала, – нетерпеливо сказал Валландер. – Продолжай.

– Лошадь остановилась и уперлась. София спрыгнула, чтобы убрать куклу с дороги. Только на этот раз это была не кукла.

– О, черт, – повторил Валландер.

– Ты вроде бы и не удивляешься, – сказал Стен.

– Позже объясню.

– Там лежал человек, весь в крови.

– Труп?

– Не знаю. Не спросил. Думаю, что да.

– Что было потом?

– Она побыстрее рванула оттуда и позвонила мне.

– Что ты ей велел делать?

– Не знаю, правильно ли, но я посоветовал ей пока ничего не делать.

– Молодец, – сказал Валландер. – Ты принял единственно правильное решение.

Виден извинился и пошел в туалет. Валландер прислушался – оттуда донеслись бульканье и судорожные глотки. Когда Стен вернулся, Валландер рассказал ему о Курте Стрёме.

Стен Виден грохнул обоими кулаками по столу, так что письмо из Риги слетело на пол.

– А полиция куда смотрит? – рявкнул он. – Что у вас там творится в этом замке? Ноги Софии там больше не будет! Ее надо немедленно оттуда забрать!

– Это именно то, что я и собирался сделать, – сказал Валландер и встал.

– Я поеду домой, а ты мне позвонишь, когда заберешь Софию оттуда.

– Нет, – сказал Валландер. – Ты выпил, и я не позволю тебе садиться за руль. Поспишь у меня.

Стен Виден посмотрел на него, будто не понимая, о чем идет речь:

– Ты хочешь сказать, что я пьян?

– Еще не пьян. Но прилично под градусом. Не хватало еще, чтобы и с тобой что-то случилось.

Стен Виден выложил ключи от машины на стол. Валландер взял их и сунул в карман.

– Для пущей безопасности, – пояснил он. – Чтобы ты не передумал, пока меня не будет.

– Я-то не пьян, – сказал Виден, – а вот ты точно не в себе.

– Потом обсудим. Когда вернусь. А сейчас мне надо уходить.

– Мне плевать на Курта Стрёма, – сказал Стен. – Но я не хочу, чтобы с ней что-то случилось.

– Ты с ней спишь?

– Ну и что? Я не хочу, чтобы с ней что-то случилось вовсе не поэтому.

– Это не мое дело, – сказал Валландер.

– Да, – подтвердил Стен. – Не твое.

Валландер нашел в шкафу пару ни разу не надеванных кроссовок. Сколько раз он давал себе слово начать бегать, но из этого так ничего и не вышло. Он надел толстый свитер и шерстяную шапочку.

– Устраивайся как хочешь, – сказал он.

Стен Виден, теперь уже не таясь, выудил на свет бутылку виски.

– Думай о Софии, а не обо мне, – сказал он.

Валландер захлопнул за собой дверь и остановился на темной лестничной площадке, не зная точно, что предпринять. Если Курт Стрём мертв, значит, все пошло прахом. Сам того не желая, он вспомнил о событиях годичной давности, о смерти, поджидавшей его в тумане. «Эти люди в замке опасны, – подумал он. – Независимо от того, улыбаются ли они, как Альфред Хардерберг, или прячутся в тени, как Толпин и Обадья».

Нужно выручать Софию. Надо позвонить Бьорку, пусть организует выезд. Привлечем все округа в Сконе, если потребуется.

Он зажег свет на лестнице и сбежал вниз. Сев в машину, он набрал номер Бьорка. Но, когда тот ответил, быстро нажал кнопку отбоя.

«Я должен сделать это сам, – решил он. – Не хочу больше убитых полицейских».

Он заехал в управление и взял служебный пистолет и карманный фонарик. Зашел в пустой кабинет Сведберга, зажег свет, нашел карту Фарнхольмских угодий, сложил и сунул в карман. Когда он вышел из управления, было уже без четверти восемь. Он поехал по Мальмёвеген и остановился у дома Анн Бритт Хёглунд. Открыл муж. Валландер отказался зайти, сказав, что ему нужно только кое-что ей сообщить. Она вышла в прихожую в халате.

– Слушай внимательно, – сказал он. – Я еду в Фарнхольм.

Анн Бритт посмотрела на него недоверчиво, но быстро сообразила, что он не шутит.

– Курт Стрём? – спросила она.

– Боюсь, что он мертв.

Она вздрогнула и сильно побледнела. Валландер испугался, не упадет ли она в обморок.

– Тебе нельзя ехать туда одному, – сказала она, немного придя в себя.

– Я должен.

– Почему это – должен?

– Должен – и все, – повторил он раздраженно. – Не задавай ненужных вопросов, лучше слушай внимательно.

– Я с тобой. Один ты туда не поедешь.

Голос ее звучал решительно. Спорить было бессмысленно.

– Хорошо, – сказал он. – Но с одним условием: ты будешь ждать меня снаружи. Мне нужно поддерживать с кем-то связь по рации.

Она взбежала по лестнице. Муж кивком пригласил Валландера войти и закрыл за ним дверь.

– Это как раз то, о чем она меня предупреждала, – сказал он, улыбаясь. – Не успею я вернуться домой, она исчезает.

– Надеюсь, что ненадолго, – сказал Валландер, чувствуя, насколько неубедительно прозвучали его слова.

Через несколько минут она сбежала с лестницы, одетая в тренировочный костюм.

– Не жди меня, ложись спать, – бросила она мужу на ходу.

«А кто ждет меня? – подумал Валландер. – Никто. Хоть бы кот спал на подоконнике среди горшков с геранью».

Они заехали в управление и захватили рацию.

– Мне, наверное, надо взять оружие, – сказала она.

– Нет, – ответил Валландер. – Не надо. Ты будешь ждать снаружи. И пеняй на себя, если не выполнишь приказ.

Вечер был ясный и холодный. Они выехали из Истада. Валландер гнал машину, не обращая внимания на ограничения скорости.

– И что ты собираешься там делать? – спросила Анн Бритт.

– Узнать, что случилось.

«Она видит меня насквозь, – сказал он себе. – Я и в самом деле не знаю, что буду там делать».

Они ехали молча и в половине девятого были на месте. Валландер загнал машину на стоянку для тракторов, выключил мотор и фары. Теперь они сидели в темноте.

– Связь раз в час, – сказал он. – Если меня не будет слышно больше двух часов, звони Бьорку и требуй, чтобы все гнали сюда.

– Может быть, не надо тебе туда лезть? – осторожно спросила она.

– Всю свою жизнь я делаю вещи, которых делать не надо. Почему именно сейчас я должен от этого отказаться?

Они настроили рацию.

– Почему ты решила стать полицейским, а не священником? – спросил он, глядя на ее лицо, слабо освещенное дисплеем радиотелефона.

– Потому что меня изнасиловали, – сказала она. – Вся моя жизнь после этого переменилась. Я ни о чем больше не хотела думать, только об одном: я буду полицейским.

Валландер промолчал. Потом открыл дверцу, вышел и осторожно, стараясь производить как можно меньше шума, закрыл машину.

У него было такое чувство, что он вступает в иной мир. Анн Бритт рядом с ним уже не было.

Ночь была очень тихой. Почему-то вспомнилось, что через два дня – праздник Люсии. Он старался держаться в тени деревьев. Выбрал местечко потемнее и, светя фонариком, развернул карту, стараясь запомнить самые важные детали. Потом сложил карту, погасил фонарь и медленно побежал к воротам. Через двойной забор перебраться было невозможно, поэтому оставался только один путь.

Через десять минут он остановился и перевел дух. Потом снова побежал, пока не увидел свет прожекторов, освещавших ворота и будку охранников.

«Не думаю, чтобы они меня ждали, – решил он. – Я должен исходить именно из этого – они меня не ждут. Они не могут ожидать, что вооруженный человек попытается в одиночку проникнуть в замок».

Он зажмурился и несколько раз глубоко вдохнул. Потом вынул из кармана пистолет.

Позади будки был узкий темный проход.

Он посмотрел на часы – без трех десять.

Пора.

17

Первый раз он вышел на связь через полчаса.

Она слышала его голос совершенно ясно, без всяких помех, словно он прятался в темноте где-то совсем рядом с машиной.

– Где ты?

– В парке. Следующий контакт через час.

– Что там? – спросила она, но ответа не дождалась.

Она сначала думала, что связь почему-то нарушилась, и ждала, что последует новый вызов, но потом поняла: он сам прервал сеанс. И не ответил на ее вопрос. Рация молчала.

Валландер чувствовал себя так, словно попал в царство мертвых. Проникнуть на территорию замка оказалось легче, чем он ожидал. Он протиснулся в узкую щель между будкой охраны и стеной и, к своему удивлению, обнаружил, что на задней стороне будки есть маленькое окошко. Валландер приподнялся на цыпочки и заглянул. Там, перед впечатляющим набором мониторов и телефонов, сидел всего один человек. К тому же это была женщина. На коленях у нее было вязанье. Валландер быль совершенно ошарашен, когда понял, что она вяжет свитер для ребенка. Контраст между этой мирной картиной и тем, что происходило за охраняемыми ею воротами, был разителен. Он был уверен – ей даже в голову не могло прийти, что в непосредственной близости от нее находится человек с пистолетом в руке. Поэтому он обошел будку и негромко постучал в дверь, как стучат знакомые. Как он и ожидал, она открыла дверь, причем не приоткрыла, а именно открыла, распахнула, словно никакой опасности и быть не могло. Не выпуская из рук вязанья, она с удивлением уставилась на Валландера. У него даже мысли не возникло достать пистолет. Он назвал себя – комиссар Валландер из истадской полиции и, не прекращая извиняться за причиненное беспокойство, мягко оттеснил ее в будку и закрыл за собой дверь. Он огляделся, нет ли камеры, наблюдающей за тем, что происходит в самой будке – система телевизионного контроля вполне могла быть двусторонней. Камеры, похоже, не было. Он попросил ее сесть. Только теперь она осознала, что происходит, и начала кричать. Он вытащил пистолет. Ощущение от оружия в руках было таким мерзким, что у него заболел живот. Он старался не целиться в нее, просто прикрикнул, чтобы она замолчала. Она была настолько перепугана, что ему захотелось успокоить ее, сказать, что она может продолжать вязать свой свитер – наверняка для внука или внучки. Но он помнил и о Курте Стрёме, и о Софии, и о Стене Торстенссоне, и о мине в саду фру Дюнер. Он спросил, должна ли она регулярно докладывать в замок, и, получив отрицательный ответ, задал решающий вопрос:

– Сегодня должен был дежурить Курт Стрём.

– Они позвонили, что он заболел и я должна его заменить.

– Кто звонил?

– Одна из секретарш.

– Что она сказала? Слово в слово?

– «Курт Стрём заболел». И все.

Для Валландера это сообщение означало только одно: все пошло к черту. Курта разоблачили, и у Валландера не было сомнений, что люди, окружающие Альфреда Хардерберга, сумели выжать из него правду.

Он посмотрел на перепуганную женщину, судорожно сжимающую в руках свое вязанье.

– Там, снаружи, стоит еще один сотрудник полиции. Он тоже вооружен. Если вы поднимете тревогу, после того как я уйду, боюсь, что вам так и не удастся довязать этот свитерок.

Видно было, что она ему поверила.

– Когда ворота открываются, в замке раздается сигнал. Это так?

Она кивнула.

– А в случае обесточки?

– Автоматически включается мощный генератор.

– Можно ли открыть ворота вручную, так, чтобы об этом не знали в замке?

Она снова кивнула.

– Отключите подачу тока к воротам. Вы меня впустите, закроете ворота и снова включите ток.

Она, казалось, разучилась говорить – только кивала. Теперь он был почему-то уверен, что она сделает все, как он сказал. Он открыл дверь и крикнул несуществующему помощнику, что все в порядке. Она открыла шкафчик на стене – там был рубильник и колесо. Она выключила рубильник и начала крутить колесо. Ворота медленно приоткрылись. Он протиснулся в образовавшуюся щель.

– Делайте все, как я вам сказал, и с вами ничего не случится.

Он побежал через парк к конюшне – благодаря карте он знал, где она находится. Все было очень тихо, в конюшне горел свет. Именно в этот момент он и связался с Анн Бритт, но когда она начала задавать вопросы, прервал связь. Он медленно спустился к конюшне. София жила в небольшой пристройке. Он долго стоял в кустах и наблюдал, что происходит вокруг. Время от времени в стойлах слышалась возня и негромкий храп. У Софии горел свет. Он попытался собраться с мыслями. Даже если Курта Стрёма застрелили, они вовсе не обязательно должны заподозрить какую-то связь между ним и новой девушкой из конюшни. И совершенно не обязательно, что ее телефонный разговор со Стеном подслушали. Ответы на эти вопросы и были для него своего рода исходной точкой. Интересно, предусмотрена ли у них такая ситуация: некто проникает ночью на территорию замка?

Валландер постоял еще несколько минут. Потом побежал к пристройке. Он бежал, пригибаясь к земле и каждую секунду ожидая пулю в спину. Он подергал ручку двери – заперто, тихо постучал и услышал, как она, заикаясь от страха, что-то сказала. «Это я, Рогер, – громким шепотом сказал он, – друг Стена Видена». Придуманная им же фамилия Лундин выпала из памяти. Она открыла. На лице ее ясно читалась смесь удивления и радости. Жилище ее состояло из маленькой кухни и комнаты со спальным альковом. Он приложил палец к губам. Отсюда было хорошо слышно, как лошади в стойле вздыхают и переминаются с ноги на ногу.

– Важно, чтобы ты ответила на мои вопросы совершенно точно, – сказал он. – Времени очень мало, чтобы объяснять, почему я здесь, так что просто отвечай на мои вопросы.

Он развернул карту и положил на стол.

– Ты наткнулась на труп, когда выезжала лошадь. Покажи где.

Она склонилась над столом, немного подумала и нарисовала пальцем маленький кружок к югу от конюшни.

– Примерно тут.

– Я понимаю, что это было жутковато, – сказал Валландер. – И все же я должен тебя спросить: ты видела этого человека раньше?

– Нет.

– Во что он был одет?

– Не знаю.

– В форме?

Она покачала головой:

– Не знаю. Я ничего не запомнила.

Нажимать на нее было бессмысленно. Она и в самом деле ничего не помнила от страха.

– Не заметила ли ты, что здесь сегодня происходит что-то необычное?

– Нет.

– Никто не приходил и не говорил с тобой?

– Нет.

Валландер лихорадочно соображал, что бы это могло значить, но мысль о том, что Курт Стрём все еще лежит там, на тропе, не давала ему сосредоточиться.

– Я исчезаю, – сказал он. – Если кто-то придет, ни слова, что я здесь был.

– А вы вернетесь?

– Не знаю. Не волнуйся – тебе ничто не грозит.

Он отодвинул край гардины и выглянул, втайне надеясь, что его слова насчет того, что ей ничего не грозит, соответствуют истине. Потом открыл дверь, обежал дом и остановился в тени дерева. Еле ощутимый ветерок шевелил листву. Сквозь переплетение ветвей ему были видны мощные прожекторы, освещавшие темно-красный фасад замка. На нескольких этажах окна были освещены.

Его била дрожь.

Он представил себе карту, мысленно сравнил ее с тем, что видел перед собой, и осторожно двинулся вперед. Прошел искусственный пруд, в котором не было воды, свернул налево и начал искать тропу. Посмотрел на часы – до сеанса связи с Анн Бритт оставалось еще сорок минут.

Валландер уже решил, что заблудился, когда увидел тропу, о которой говорила София. Тропа была примерно метровой ширины и вся истоптана лошадиными копытами. Он остановился и прислушался. Все было тихо, только ветер, похоже, немного усилился. Он медленно двинулся вперед, все время ожидая нападения.

Примерно через пять минут он остановился. Если она показала верно, он ушел уже слишком далеко. Или это не та тропа? Он пошел дальше. Метров через сто он понял, что миновал указанное Софией место.

Валландер замер. Тела Курта Стрёма не было. Совершенно очевидно – его убрали. Он пошел назад, думая, что предпринять теперь. Потом остановился, зашел в придорожные кусты и достал карту. Он должен был убедиться, что не ошибся, что он на той самой тропе, которую указала София.

Он зажег фонарик. Луч света упал на землю, и он увидел голую ногу. Валландер вздрогнул так, что выронил фонарик – он упал на землю и погас. Он решил, что ему показалось, нагнулся и стал на ощупь искать фонарь.

Наконец он нашел фонарик и дрожащей рукой нажал на кнопку. Луч света ударил прямо в мертвое лицо Курта Стрёма. Лицо было совершенно белое, губы плотно сжаты. На щеке запекшаяся кровь. Он был убит выстрелом в лоб. Валландер сразу вспомнил Стена Торстенссона – тоже выстрел в лоб. Он повернулся и побежал, но тут же остановился и прислонился к дереву. Его вырвало. Он побежал дальше и остановился только у безводного пруда. Сел на край насыпи. Где-то на вершине раздался шум крыльев – вспорхнула большая ночная птица. Он спрыгнул на дно пруда и забился в угол. Ощущение было такое, что он находится в только что вырытой могиле. Ему почудились чьи-то шаги. Он вытащил пистолет. Но никого не было, во всяком случае, никто не поинтересовался, что там происходит на дне пруда, из которого давно выкачали воду. Валландер сделал несколько глубоких вдохов и заставил себя обдумать ситуацию. Он был близок к панике, чувствовал, что вот-вот потеряет самообладание. До сеанса связи с Анн Бритт оставалось еще четырнадцать минут. Ему не надо дожидаться назначенного срока, надо сейчас же выйти с ней на связь и попросить сообщить Бьорку. Курт Стрём был мертв, его убили выстрелом в голову, и ничто не может возвратить его к жизни. Весь наличный состав должен мчаться сюда. Он встретит их у ворот… а вот что будет дальше, он никак не мог сообразить.

Но он не включил передатчик, он зачем-то выждал эти четырнадцать минут. После этого нажал кнопку вызова. Она ответила немедленно.

– Что там происходит? – спросила она.

– Пока ничего. До следующей связи.

– Ты нашел Стрёма?

Он промолчал. Она, очевидно, собиралась повторить вопрос, но он выключил рацию и снова остался один во тьме. Он решил… впрочем, он и сам не знал толком, что он решил. Он дал самому себе еще час – неизвестно на что. Вылез из ямы и пошел к замку, прямо на свет прожекторов. Кустарник вскоре кончился. Отсюда до замка простирался аккуратно постриженный большой газон.

«Неприступная крепость», – подумал он. Но он обязан проникнуть за эти стены. Никто не стал бы обвинять его в гибели Курта Стрёма. Так же как и в гибели Стена Торстенссона. Но чувство вины было невыносимо, он боялся, что опять сорвется – сейчас, в двух шагах от раскрытия убийств. Должны быть какие-то пределы даже для этих людей, рассуждал он. Не могут же они так просто взять и прикончить его, следователя, полицейского, выполняющего свой долг. Или у них нет пределов? Он пытался найти единственно правильный ответ на этот вопрос, но так и не нашел. Вместо этого он начал перебежками обходить замок – решил добраться до той части строения, которой он никогда не видел. Это заняло у него не меньше десяти минут, причем двигался он быстро, отчасти от страха, отчасти потому, что замерз до дрожи. С задней стороны замка он обнаружил террасу в форме полумесяца. Левая ее часть не была освещена, должно быть, перегорела лампа в одном из прожекторов. С террасы на газон шла каменная лестница. Он постарался побыстрее добежать до темного участка. Потом, глубоко вдохнув, начал медленно подниматься по лестнице. В одной руке у него была рация, в другой карманный фонарик. Пистолет он сунул в карман.

Вдруг он резко остановился и прислушался. Или показалось? Потом сообразил – он ничего не слышал, сработала интуиция, один из ее встроенных сигнальных механизмов, предупреждающих об опасности. О какой опасности? Он стоял и вслушивался в темноту. Все было тихо. Ничего, кроме легкого шума ветра в ветвях. «Что-то со светом, – вдруг понял он. – Я ищу темноту, и она тут как тут, словно ждет моего появления». Но было уже поздно. Он повернулся, чтобы бежать, но его ослепил яркий свет фонаря, направленный ему прямо в лицо. Он поднял руку с рацией, чтобы защититься от света, и в этот момент кто-то крепко обхватил его сзади. Валландер попытался вырваться, но снова опоздал. В голове что-то взорвалось, и он потерял сознание.

На секунду, не больше. Потому что он все время осознавал, что с ним происходит. Чьи-то руки подняли его и понесли, он слышал голоса, чей-то смех. Сначала его несли по лестнице, потом она кончилась, открылась какая-то дверь, его, по-видимому, внесли в дом и положили на что-то мягкое. Сквозь веки не проникал свет, и он не мог определить: в самом ли деле темно, или у него темно в глазах после удара. Когда он открыл глаза, выяснилось, что он полулежит на диване в очень большой комнате, даже зале. Пол каменный, скорее всего мраморный. На длинном столе – компьютеры со светящимися экранами. Он слышал шорох вентиляторов, где-то, невидимый ему, пощелкивал телекс. Он старался не шевелить головой из-за невыносимой боли в левом виске. Вдруг за его спиной кто-то заговорил. Он хорошо знал этот голос.

– Апофеоз идиотизма, – сказал Альфред Хардерберг. – Человек совершает поступки, которые ни к чему хорошему привести не могут.

Валландер медленно повернулся и увидел Хардерберга. Тот улыбался. Как всегда, безупречно сшитый костюм, сверкающие черные туфли.

– Три минуты первого, – сказал Хардерберг. – Несколько минут назад кто-то пытался с вами связаться по рации. Кто, не знаю, да мне и не интересно. Могу только догадаться, что кто-то вас ждет. Поэтому предлагаю вам выполнить свой долг. Естественно, вы не будете подавать сигнал бедствия. Давайте перестанем заниматься глупостями.

Валландер нажал кнопку вызова. Анн Бритт ответила незамедлительно.

– Все в порядке, – сказал он. – Очередная связь через час.

– Ты нашел Стрёма? – спросила она.

Он не знал, что сказать. Повернувшись к Хардербергу, он с удивлением увидел, что тот ободряюще кивает.

– Да. Я его нашел. Следующий сеанс ровно в час.

Он положил рацию на диван.

– Женщина, – сказал Хардерберг. – Могу предположить, что она где-то поблизости. Мы, разумеется, могли бы ее найти, но не станем.

Валландер, сжав зубы, приподнялся на диване.

– Я пришел, чтобы сообщить вам, что вы подозреваетесь в совершении ряда тяжких преступлений, – сказал он.

Хардерберг задумчиво смотрел на него.

– Я пока откажусь от своего права на адвоката, – сказал он. – Продолжайте, комиссар Валландер.

– Вы подозреваетесь в соучастии в убийстве Густава Торстенссона и его сына Стена Торстенссона. Кроме того, вы подозреваетесь в соучастии в убийстве шефа вашей охраны Курта Стрёма. Далее следует попытка убийства секретаря адвокатской конторы фру Дюнер, а также покушение на мою жизнь и жизнь следователя полиции Анн Бритт Хёглунд. Есть и еще пункты обвинения, в частности загадочная смерть ревизора Ларса Бормана. Но этим будет заниматься прокурор.

Хардерберг не торопясь устроился в кресле:

– То есть, комиссар Валландер хочет сказать, что я арестован?

Валландер почувствовал, что вот-вот потеряет сознание, и снова опустился на диван:

– У меня нет формального постановления о вашем аресте. Но это ничего не меняет.

Хардерберг наклонился в кресле, легонько постукал себя кулаком по подбородку и снова выпрямился.

– Я облегчу вашу задачу, – сказал он. – Я признаюсь.

Валландер смотрел на него непонимающе.

– Вы совершенно правы, – сказал Хардерберг. – Я признаю себя виновным по всем пунктам.

– И в убийстве Ларса Бормана вы тоже признаетесь?

– Естественно.

Валландер почувствовал, что ему страшно. На этот раз чувство было еще более осязаемым, чем раньше, словно ледяные пальцы сдавили ему горло. Все шло не так, как он рассчитывал. Надо попытаться как можно скорее убраться из замка, пока не поздно.

Альфред Хардерберг внимательно смотрел на него, словно пытался проникнуть в ход его мыслей. Чтобы выиграть время и попытаться придумать, как незаметно дать понять Анн Бритт, что он попал в переделку, он говорил так, словно они сидели в комнате для допросов. Он так и не мог понять, куда клонит Хардерберг. Знал ли он с самого начала, что Валландер проник на территорию замка? Что сказал Курт, прежде чем его убили?

– Истина… – вдруг сказал Хардерберг, прервав его мысли. – Существует такое понятие в рядах шведской полиции?

– Это и есть наша работа, – ответил Валландер. – Отличать истину от лжи.

– Хороший ответ, – похвалил Хардерберг. – И все же неверный. Потому что абсолютной истины, так же как и абсолютной лжи, в природе не существует. Есть определенные соглашения, что считать истиной, а что ложью. Эти соглашения можно отстаивать и можно нарушать.

– Если кто-то берет в руки оружие и убивает другого человека, это не что иное, как истинный факт.

В голосе Хардерберга появились раздраженные нотки:

– Не стоит говорить банальности. Я ищу истину, которая лежит гораздо глубже.

– Для меня убийства хватает, – сказал Валландер. – Густав Торстенссон был адвокатом. Вы его убили. Попытка замаскировать убийство под аварию провалилась.

– Интересно, как вы догадались, что это была не авария?

– В грязи лежала ножка от стула. А в багажнике – стул без ножки. Причем багажник был заперт.

– И всего-то. Небрежность.

Хардерберг бросил негодующий взгляд в сторону двоих, прячущихся в тени.

– Почему? – спросил Валландер.

– Лояльность Густава Торстенссона начала давать сбои. Он стал замечать то, чего не должен был замечать… Мы иногда развлекаемся в замке тренировками в стрельбе. Мишенями служат куклы. Мы посадили такую куклу на дорогу. Он остановился – и умер.

– И таким образом вы укрепили его лояльность?

Хардерберг кивнул с отсутствующим видом, резко встал и подошел к экрану одного из компьютеров. По нему бежали ряды цифр. Валландер сначала подумал, что это курсы акций в какой-нибудь из стран мира, где уже наступил день. Но ведь сегодня воскресенье, а биржи в воскресенье закрыты. Что же это такое?

Хардерберг вернулся в кресло.

– Что касается сына, мы просто-напросто не могли определить, как много он знает. Мы держали его под наблюдением. Он посетил вас на Юланде – и опять же мы не знали, что он вам сказал. Или что он сказал Берте Дюнер. Вы сделали блестящий ход, комиссар Валландер. Но мы, конечно, сразу догадались, что вы хотите заставить нас поверить, что разрабатываете другую версию. Вы недооценили нас, и это меня обижает.

Валландера начало тошнить. Этот нечеловеческий холод, исходивший от человека в кресле… он никогда в своей жизни не встречался ни с чем подобным. И все-таки любопытство заставляло его спрашивать дальше.

– В машине Густава Торстенссона мы нашли пластмассовый контейнер. Я подозреваю, что его подменили в момент убийства.

– Зачем было его подменять?

– Наши техники утверждают, что в этом контейнере никогда ничего не хранилось. Но мы знаем, для чего используют такие контейнеры.

– Для чего же?

– Мы поменялись ролями, – сказал Валландер. – Вы задаете вопросы, а я на них отвечаю.

– Уже очень поздно. Почему бы не придать нашему разговору, который все равно ничего не значит, характер игры?

– Эта игра с убийствами, – сказал Валландер. – Такие контейнеры используются для хранения и транспортировки человеческих органов для трансплантации. А чтобы добыть эти органы, иногда прибегают к убийству.

На какую-то долю секунды Хардерберг замер. Это продолжалось лишь мгновение, но Валландер успел уловить его реакцию. Значит, и это тоже.

– Я делаю дела там, где можно получить выгоду, – медленно сказал Альфред Хардерберг. – Если есть рынок человеческих почек, я покупаю их и продаю. Это всего лишь пример.

– А откуда их берут, эти почки?

– У умерших.

– У убитых вами людей.

– Я никогда не занимался ничем другим, кроме купли и продажи, – терпеливо сказал Хардерберг. – Происхождение товара, попадающего в мои руки, меня не интересует. Я его просто не знаю.

Валландер растерялся.

– Думаю, я никогда не встречал людей, подобных вам, – наконец сказал он.

Хардерберг резко наклонился к нему.

– А вот тут вы солгали, комиссар, – сказал он. – Потому что вы прекрасно знаете, что мы есть. И я даже уверен, что в глубине души вы мне завидуете.

– Вы просто сумасшедший, – сказал Валландер, не скрывая отвращения.

– Может быть, но не только это. Вы должны понять, комиссар Валландер, что я человек страстный. Я люблю делать дела, я люблю видеть поверженных соперников, мне нравится постоянно увеличивать свое состояние и ни в чем и никогда себе не отказывать. Может быть, со стороны покажется, что я нечто вроде никогда не находящего успокоения Летучего Голландца. Но прежде всего – я еретик, комиссар Валландер, еретик в самом прямом значении этого слова. Вы, возможно, слышали о Макиавелли?

Валландер покачал головой.

– Этот итальянский мыслитель утверждал, что христианство состоит в скромности, воздержании и презрении ко всему человеческому. Еретики, наоборот, видят достоинство человека в душевной и физической силе, в тех качествах, которые внушают страх. Мудрые слова, я их очень часто вспоминаю.

Валландер промолчал. Хардерберг кивнул на рацию и показал на свои ручные часы. Был уже час ночи. Валландер послал сигнал вызова, думая, что он просто обязан придумать способ дать ей понять, что он нуждается в срочной помощи. Опять он сказал ей, что все в порядке, все как и должно быть. В два часа должен состояться следующий сеанс связи.

Время шло, он регулярно вызывал Анн Бритт на связь, но ему так и не удалось дать ей понять, что он находится в смертельной опасности, и потребовать срочной операции по захвату Фарнхольма. Он понял, что они в замке одни. Альфред Хардерберг дожидался утра, когда он сможет покинуть не только свой замок, но и страну вместе со своими подручными, готовыми по его приказу убить каждого, на кого он укажет пальцем. Оставались только София и охранница у ворот. Никого из секретарей не было, ни тех, кого он видел, ни тех, кого не видел никогда. Наверное, они дожидались хозяина в каком-нибудь другом замке за тридевять земель…

Боль в голове немного утихла. Он очень устал. Он понимал, что, несмотря на то, что ему удалось узнать правду, этого мало. Они, наверное, бросят его в замке, скорее всего связанного, и пока его найдут, они уже будут где-то в воздухе, вне пределов досягаемости. От всего, что было сказано ночью, он откажется, даже не сам, а через нанятых им виртуозов-адвокатов. Те, кто выполнял его поручения, кто держал в руках оружие, вроде бы и не существуют: они никогда не пересекали границу Швеции, они так и останутся тенями, а против теней возбудить дело невозможно. Ничего нельзя будет доказать, следствие развалится, а Альфред Хардерберг так и останется уважаемым гражданином выше всяких подозрений.

Он теперь знал всю правду. Он даже узнал, что Ларса Бормана убили, потому что тот докопался до причастности Хардерберга к мошенничеству в ландстинге. Тогда они не хотели рисковать – а вдруг, узнав об этом от Бормана, Густав Торстенссон начнет видеть то, что ему не положено? Позже это все равно произошло, хотя они и старались этому помешать. Но вся правда, которую он знал, не имела никакого смысла, им никогда не удастся ничего доказать и привлечь преступников к ответу.

Хотя нет… Смысл все же был, потому что этой ночью Валландер услышал слова, которые надолго врезались ему в память, как жутковатое напоминание о сущности Альфреда Хардерберга. Было уже почти пять утра, они почему-то вновь заговорили о контейнерах для перевозки органов и людях, которых ради этих органов убивают где-то на другом конце планеты.

– Вы должны понять, что это всего лишь незначительная часть моей деятельности, – сказал Хардерберг, – которой в принципе можно бы было пренебречь. Но я покупаю и продаю, комиссар Валландер. Я играю на великой сцене, называемой свободным рынком, и не пропускаю ни одной возможности, даже самой мизерной, самой ничтожной…

«Человеческая жизнь для него ничтожна. Мизерна. В мире Альфреда Хардерберга это так и есть. Для таких, как он, это исходный пункт: человеческая жизнь ничего не значит по сравнению с их великой целью обогащения».

После этого они замолчали. Альфред Хардерберг выключил поочередно все компьютеры, отправил какие-то документы в бумагорезку. Валландер все время думал о побеге, но неподвижные тени в углу комнаты проторчали там всю ночь. Он понял, что побежден.

Альфред Хардерберг поочередно погладил пальцем углы рта, словно хотел проверить, на месте ли его знаменитая улыбка. Потом в последний раз поглядел на Валландера.

– Мы все когда-то умрем, – сказал он. Слова его прозвучали так, словно из этого правила все же есть исключение: он сам. – Век комиссара полиции Валландера тоже измерен. В данном случае – мной.

Он, прежде чем закончить мысль, посмотрел на часы.

– Пока еще темно, но скоро рассвет. На рассвете здесь приземлится вертолет. Мои помощники улетают, и вы полетите с ними. Правда, недолго. Дальше вам будет дана возможность проверить свое умение летать без вспомогательных средств.

Он говорил, не сводя с Валландера глаз. «Он хочет, чтобы я умолял его сохранить мне жизнь, – подумал Валландер. – Не дождется. Когда страх переходит определенные границы, он превращается в свою противоположность. Этому-то я научился».

– Умение человека летать широко изучалось во время печальной войны во Вьетнаме, – продолжал Хардерберг. – Пленников сбрасывали с большой высоты… на короткое время они вновь обретали свободу, а потом разбивались о землю и обретали самую великую, абсолютную свободу, которую только можно себе представить.

Он поднялся со стула и поправил пиджак.

– Мои пилоты в высшей степени профессиональны, – сказал он. – Думаю, им удастся запустить вас в полет с таким расчетом, чтобы вы приземлились точно на главной площади Истада. Это событие будет навечно занесено в городские анналы.

«Он ненормальный, – подумал Валландер. – Он все еще пытается меня запугать, заставить меня умолять о помиловании. Этого я делать не буду».

– Теперь наши дороги расходятся, – сказал Хардерберг. – Мы встречались дважды, и, как мне кажется, я вас запомню. Были моменты, когда вы демонстрировали просто блестящие способности. Если бы обстоятельства сложились по-другому, я бы непременно нашел для вас место в своем окружении.

– Открытка, – неожиданно для себя самого сказал Валландер. – Открытка, посланная Стеном Торстенссоном из Финляндии, хотя он в это время был в Дании.

– Меня очень развлекает подделывание почерков, – отстраненно сказал Хардерберг. – Думаю, вполне можно сказать, что я профессионал. В тот день, когда Стен Торстенссон был на Юланде, я провел пару часов в Хельсинки, встречался, помимо всего прочего, с директором «Нокии»… Это всего-навсего была игра, вроде как ворошить палкой муравейник. Привести в замешательство… только и всего.

Хардерберг протянул Валландеру руку. Тот настолько удивился, что машинально ее пожал.

Потом Хардерберг повернулся и вышел.

Валландер почувствовал, как вокруг него образовалась странная пустота. Альфред Хардерберг подавлял свое окружение одним своим присутствием. Теперь за ним закрылась дверь, и ничего не осталось.

Толпин стоял, прислонившись к колонне. Обадья, сидя на стуле, смотрел на какую-то одному ему известную точку в пространстве.

Надо было что-то предпринимать. Он не верил, что Хардерберг говорил правду, что он отдал приказ сбросить его с вертолета в центре Истада.

Время шло. Эти двое не шевелились.

Значит, его собираются сбросить с вертолета живым, и его размозжит о какую-нибудь крышу или о мостовую Стурторгет. Он вообразил себе эту картину, и его охватил панический страх, мгновенно распространившийся по телу, словно быстродействующий яд. Ему стало трудно дышать. Он лихорадочно пытался найти выход.

Обадья медленно поднял голову. Валландер прислушался и различил быстро приближающийся шум вертолетного двигателя. Толпин кивнул ему – пора.

Они вышли из дома. Еще чуть забрезжил рассвет, солнце еще не встало. Вертолет уже стоял на площадке, лопасти его резали воздух. Летчик был готов взлететь, как только они поднимутся на борт. Валландер отчаянно искал выход. Толпин шел впереди него, Обадья – чуть позади, с пистолетом в руке. Они уже почти подошли к вертолету. Вблизи его вращающиеся лопасти казались огромными. Вдруг он заметил, что на дороге лежит куча старого искрошенного цемента. Должно быть, рабочие не успели за собой убрать. Валландер замедлил шаг, так что Обадья на какую-то секунду оказался чуть впереди его. Он быстро нагнулся, набрал полные пригоршни цементной крошки и швырнул в лопасти вертолета. Раздался резкий треск. Толпин и Обадья, по-видимому, решили, что их обстреляли, и на какую-то секунду потеряли бдительность. Он отчаянно бросился на Обадью. Ему каким-то чудом удалось вырвать у того пистолет, но он поскользнулся и упал. Ошарашенный Толпин потянулся за оружием, но Валландер успел выстрелить раньше и попал Толпину в бедро. Обадья бросился на него, но он успел сделать еще один выстрел. Он не видел, куда он попал, но попал – Обадья, крича от боли, повалился на траву. Валландер резко вскочил на ноги – он сообразил, что пилоты тоже могут быть вооружены. Но в кабине сидел только перепуганный очень молодой человек с поднятыми вверх руками. Валландер посмотрел на своих противников. Оба были живы. Он взял пистолет Толпина, зашвырнул его как можно дальше и пошел к вертолету. Пилот так и сидел с поднятыми руками. Валландер знаком показал ему, чтобы он улетал и отошел на несколько шагов. Вертолет медленно поднялся в воздух, развернулся над замком и улетел с включенными прожекторами. Валландер видел все как в тумане. Провел рукой по щеке – кровь. Видимо, он даже не заметил, как один из осколков цемента угодил ему в лицо.

Он помчался к конюшне. София чистила стойло и, увидев его, истошно завопила. Он попытался улыбнуться, но мешала спекшаяся кровь.

– Все хорошо, – сказал он, задыхаясь. – Сделай только одно. Вызови «скорую помощь». Там на газоне лежат двое с огнестрельными ранениями. Сделаешь это, и я никогда ни о чем не буду тебя просить.

И тут он вспомнил про Альфреда Хардерберга. Времени оставалось в обрез.

Выбегая из стойла, он поскользнулся и упал в нанесенную лошадьми грязь. Поднялся и побежал к воротам, почти не надеясь, что успеет.

Анн Бритт вышла из машины размять ноги и увидела бегущего со всех ног Валландера. Он глянул на ее перепуганную физиономию и сообразил, как он выглядит – весь в крови и грязи. На объяснения времени не было, он думал только об одном – как помешать Хардербергу покинуть страну. Он издалека крикнул ей, чтобы она села в машину, и бросился за руль. Она не успела даже захлопнуть дверцу, как он развернулся, включил скорость и дал полный газ, наплевав на знак «стоп» при выезде на главную дорогу.

– Как быстрее всего добраться до Стурупа? – рявкнул он.

Она нашла в бардачке карту и объяснила кратчайший маршрут.

«Слишком далеко, – подумал он. – Мы не успеем. Слишком далеко».

– Звони Бьорку.

– У меня нет его домашнего номера.

– Звони в полицию, черт бы тебя побрал! – заорал он. – Напряги извилины!

Она набрала номер управления и, когда дежурный спросил, не может ли она подождать, пока Бьорк придет на работу, тоже начала орать. Получив номер телефона Бьорка, она набрала его и взглянула на Валландера.

– Что я должна сказать?

– Альфред Хардерберг собирается покинуть Швецию. Бьорк должен любой ценой ему помешать. Времени от силы полчаса.

Когда Бьорк взял трубку, она слово в слово повторила все, что сказал Валландер, послушала и протянула телефон Валландеру.

– Он хочет поговорить с тобой.

Он взял трубку правой рукой и немного отпустил акселератор.

– Что ты имеешь в виду? – сквозь помехи услышал он голос Бьорка. – Я должен остановить самолет Хардерберга?

– Это он организовал все эти убийства. Плюс убийство Курта Стрёма.

– Ты уверен? Где ты? И почему так плохо слышно?

– Я еду из Фарнхольмского замка… черт побери, у меня нет времени на объяснения! Он сейчас направляется в аэропорт. Если самолет покинет воздушное пространство Швеции, считай, что мы никогда до него не дотянемся.

– Все это очень странно, – сказал Бьорк. – А что ты делал в Фарнхольме в это время дня?

Вопросы Бьорка были совершенно законными. Интересно, как бы он сам реагировал на месте Бьорка?

– Я знаю, что все это звучит совершенно дико, – сказал он. – Но тебе придется рискнуть и поверить мне на слово.

– Я должен обсудить этот вопрос с Пером Окесоном.

Валландер застонал:

– Да пойми ж ты, что для этого нет времени! Ты же слышишь, что я говорю. В Стурупе же есть полиция! Они должны остановить Хардерберга!

– Позвони через четверть часа, – сказал Бьорк. – Я свяжусь с Окесоном прямо сейчас.

Валландер пришел в такую ярость, что на секунду потерял управление, и машина чуть не слетела в канаву.

– Опусти это идиотское стекло! – зарычал он.

Она послушно начала крутить ручку. Он вышвырнул телефон на дорогу.

– Свой тоже выключи, – чуть спокойнее сказал он. – Мы должны справиться сами. Нам никто не поможет.

– Ты уверен, что это Хардерберг? – спросила она. – Что там вообще произошло? Ты ранен?

– Уверен, – сказал Валландер. Два последних вопроса он оставил без внимания. – И я к тому же совершенно уверен, что если он улетит, мы его никогда не возьмем.

– И что ты собираешься делать?

Он яростно тряхнул головой.

– Не знаю, – резко сказал он. – Не имею ни малейшего представления. Я должен что-то придумать.

Через сорок минут они подъехали к аэропорту, а Валландер так ничего и не придумал. С визгом он затормозил у ворот справа от здания аэровокзала. Чтобы лучше видеть, что происходит, он залез на крышу машины. Вокруг него собралось несколько ранних пассажиров, с интересом наблюдая за его действиями. У ворот, мешая обзору, стояла машина фирмы, поставляющей обеды для пассажиров. Валландер начал махать руками и кричать, пытаясь обратить на себя внимание водителя. Но тот ничего не замечал, углубившись в утреннюю газету. Тогда Валландер вытащил пистолет и выстрелил в воздух, что вызвало панику среди окруживших его зевак. Люди разбежались в разные стороны, оставив чемоданы на мостовой. Шофер поднял голову и смотрел на Валландера, пока не сообразил, что от него требуется, и не отогнал машину.

«Гольфстрим» Хардерберга был на месте. Его серебристая обшивка отражала желтый свет прожекторов.

Два пилота, направляющихся к самолету, остановились от звука выстрела, обернулись и стали озираться. Валландер спрыгнул с машины, чтобы они его не заметили, не удержался на ногах и больно стукнулся плечом о мостовую. Боль еще прибавила ему ярости. Теперь он знал, что Альфред Хардерберг находится где-то в здании аэровокзала, и он не даст ему уйти, чего бы это ему ни стоило. Он ворвался в здание, спотыкаясь о чемоданы и отталкивая груженные вещами тележки. Анн Бритт мчалась за ним. У него в руке по-прежнему был пистолет. В это раннее воскресное утро пассажиров было мало. Единственная очередь стояла к окошку регистрации чартерного рейса в Испанию. Когда он, окровавленный и грязный, с пистолетом в руке, пробегал мимо, возник жуткий хаос. Анн Бритт пыталась на бегу успокоить публику, крича, что никакой опасности нет, но голос ее тонул в панических криках и стонах. Какой-то полицейский, ходивший за газетой, увидев Валландера, начал лихорадочно набирать код на двери комнаты полиции, но не успел. Валландер крепко схватил его за руку.

– Валландер из истадской полиции! – крикнул он. – Необходимо остановить самолет. «Гольфстрим» Альфреда Хардерберга. Это срочно, черт подери!

– Только не стреляйте! – побелевшими губами пролепетал полицейский.

– Ты что, охренел? Я же сам полицейский. Ты что, не слышишь, что я тебе говорю?

– Не стреляйте, – еле слышно повторил тот и потерял сознание.

Валландер ошарашенно смотрел на лежавшего у его ног человека. Придя в себя, он начал колотить в дверь. Анн Бритт отстранила его.

– Давай я попробую.

Он огляделся, ища глазами Альфреда Хардерберга. В зале его не было. Он подбежал к большому окну, выходящему на летное поле.

И тут он его увидел.

Хардерберг поднимался по трапу в самолет. Вступил на последнюю ступеньку, пригнулся и вошел внутрь. Заскользила, закрываясь, блестящая дверь.

– Мы не успеем! – заорал он.

Он выскочил из здания вокзала и увидел, что служебная машина едет к воротам. Из последних сил он догнал ее и успел проскользнуть на летное поле до того, как ворота успели закрыться. Он беспомощно развел руками и огляделся. «Гольфстрим» тронулся с места и медленно поехал к взлетной полосе. Ему оставалось всего несколько сот метров. Потом он развернется, получит «добро» и взлетит.

Взгляд Валландера упал на небольшой трактор. Он забрался в кабину, запустил мотор и поехал к взлетной полосе. Посмотрел в зеркало и увидел, что за ним тянется длинный хвост из тележек для перевозки багажа. Но останавливаться и отцеплять их было некогда. «Гольфстрим» уже выруливал на старт. Он жал на газ изо всех сил.

Тележки за ним начали переворачиваться, когда он, чтобы сократить путь, поехал напрямую через зеленый газон между полосами.

Наконец он оказался на взлетной полосе. Тормозные следы садящихся самолетов оставили на ней длинные угольно-черные полосы. Он гнал прямо к «Гольфстриму», нос которого был направлен прямо на него. Когда ему оставалось метров двести, самолет начал двигаться, но он уже понимал, что успел. Самолет не сможет набрать нужную скорость. Они вынуждены будут остановиться, чтобы не столкнуться с трактором.

Он хотел затормозить, но вдруг понял, что не знает, как это сделать. Он давил на все педали и жал на все кнопки, но трактор продолжал двигаться, приближаясь к самолету. Скорость была невелика, но все же достаточная, чтобы расквасить нос «Гольфстриму». Валландер спрыгнул с трактора. Тележки, многие из которых опрокинулись, тащились за трактором.

Пилот выключил двигатели, опасаясь пожара. Валландер, стукнувшийся обо что-то во время прыжка, с трудом поднялся с земли. Кровь заливала ему глаза, и он видел все происходящее как в тумане. Зачем-то, он сам не мог объяснить – зачем, он все еще сжимал в руке пистолет.

Дверца самолета открылась, на землю спустился трап. Позади себя Валландер услышал нарастающий вой полицейских сирен.

Он ждал.

Альфред Хардерберг спустился по трапу и остановился на бетонной полосе.

Что-то в нем изменилось.

Сначала Валландер не мог сообразить, что именно, но потом понял.

Улыбка исчезла.

Анн Бритт выпрыгнула из первой же подъехавшей машины. Валландер пытался вытереть кровь с глаз краем порванной рубашки.

– Ты ранен? – спросила она.

Он молча покачал головой. В момент прыжка он сильно прикусил язык, поэтому ему было трудно говорить.

– Теперь, может быть, ты позвонишь Бьорку?

Он посмотрел на нее долгим взглядом:

– Нет. Бьорку позвонишь ты. И Хардербергом займешься тоже ты, – сказал он и пошел прочь.

– Куда ты? – крикнула она вслед.

– Поеду домой и лягу. Я очень устал, и мне очень тошно. Несмотря на то, что все кончилось хорошо.

В его голосе было что-то, что заставило ее воздержаться от дальнейших расспросов.

Он медленно шагал по летному полю, и никому даже в голову не пришло его остановить.

18

Утром во вторник 23 декабря Валландер направился на Эстерпортторг и, стесняясь, купил елку. Никаких шансов на снег к Рождеству 1993 года в Сконе не было – стоял густой туман. Он долго ходил в нерешительности и выбрал в конце концов совсем маленькую елочку, чтобы ее можно было поставить на стол. Вернувшись домой, он долго и безуспешно искал подставку – помнилось, была где-то, но он перерыл весь дом и так и не нашел. Видимо, исчезла в суете дележа имущества после развода с Моной. Потом он сел за стол и составил список покупок. Последние годы жизнь его была настолько сумбурной и аскетичной, что в доме почти ничего не было. Список занял целую страницу в большом блокноте. Перевернув лист, он вдруг увидел, что там уже есть запись. Всего одно имя.

Стен Торстенссон.

Он тут же вспомнил, как два месяца назад, в начале ноября, он сидел за этим же столом и на глаза ему попался некролог в «Истадской смеси». За эти два месяца изменилось все, то ноябрьское утро принадлежало другой, давно ушедшей эпохе.

Альфред Хардерберг и его гориллы были арестованы. После праздников ему предстояло продолжить следствие по делу Хардерберга, и он знал, что оно, скорее всего, займет очень много времени.

«Интересно, что теперь будет с Фарнхольмским замком?» – рассеянно подумал он.

Надо будет позвонить Стену Видену и спросить, как чувствует себя София после всех выпавших на ее долю передряг.

Валландер встал, зашел в ванную и посмотрел на себя в зеркало. Он похудел и постарел. Никому и в голову не придет сомневаться, что ему скоро пятьдесят. Он оскалился, внимательно осмотрел зубы и остался недоволен. Надо будет сразу после праздников сходить к дантисту. Приняв это решение, он вернулся в кухню, вычеркнул из блокнота фамилию Стена Торстенссона и продолжил составлять список покупок.

Потом он три часа бегал под дождем из магазина в магазин и покупал все по списку. Дважды пришлось снимать деньги в банкомате – все, что ему было необходимо, стоило почему-то очень дорого. В час дня Валландер втащил в квартиру последний пакет и уселся проверять, все ли куплено.

Не успел он приступить к делу, как затрещал телефон. Со службы не должны были звонить – он взял несколько дней выходных. Но тем не менее это была Анн Бритт Хёглунд.

– Я знаю, что у тебя выходной, – сказала она, – и не стала бы звонить по пустякам.

– Когда я начинал работать, первое, чему мне пришлось научиться, что у полицейских выходных не бывает, – ответил Валландер. – А что по этому поводу думают в Школе полиции?

– Профессор Перссон говорил как-то об этом, но, честно говоря, не помню, что именно.

– А что случилось?

– Я звоню из кабинета Сведберга. У меня сидит фру Дюнер, она утверждает, что ей необходимо с тобой встретиться.

– Зачем?

– Не говорит. Скажет только тебе.

Валландер не стал долго размышлять:

– Скажи, что я сейчас приду. И проводи ее в мой кабинет.

– А в остальном все спокойно. На службе только Мартинссон и я. Дорожная полиция готовится к Рождеству. В этом году все в Сконе будут дуть в трубочки.

– И правильно, – сказал он. – Пьяных за рулем становится все больше, и мы должны положить этому конец.

Она засмеялась:

– Ты иногда говоришь точно как Бьорк.

– Да что ты? – спросил он с притворным ужасом. – Не может быть!

– Просто копия. А скажи мне, пожалуйста, какой вид преступлений идет на убыль? Есть такие преступления?

Он задумался.

– Кражи черно-белых телевизоров, – пришло наконец ему в голову. – Краж черно-белых телевизоров стало меньше. И, пожалуй, все.

Он повесил трубку и вышел из дома, пытаясь сообразить, что нужно от него фру Дюнер.

Валландер пришел в управление в начале второго. В приемной сверкала убранная елка, и он вспомнил, что собирался купить для Эббы цветы. По дороге в свой кабинет он заглянул в столовую и пожелал всем счастливого Рождества. Постучал в кабинет Анн Бритт, но там никого не было.

Фру Дюнер дожидалась его, сидя на стуле для посетителей. Валландер обратил внимание, что левый подлокотник вот-вот отвалится. Она поднялась и протянула руку для пожатия. Он повесил куртку и уселся напротив нее. У фру Дюнер был очень усталый вид.

– Вы хотели со мной поговорить, – сказал он приветливо.

Вместо ответа она достала из пластикового пакета сверток и протянула ему.

– Это подарок, – сказала она. – Можете открыть его сейчас или завтра, под елкой.

– Почему вы должны делать мне подарки?

– Потому что я теперь знаю, кто убил адвокатов. Благодаря вам.

Валландер покачал головой и отодвинул сверток:

– Это не так. Это работа всего коллектива.

Ответ фру Дюнер его удивил:

– Господину комиссару следовало бы воздержаться от ложной скромности, – строго сказала она. – Все знают, что это ваша заслуга.

Поскольку Валландер не нашел что возразить, он начал разворачивать сверток. В нем оказалась икона, одна из тех, что он видел в подвале у Густава Торстенссона.

– Я не могу это принять, – решительно сказал он. – Это же из коллекции Густава.

– Теперь уже нет, – сказала она. – Он завещал ее мне. И я очень хочу подарить одну из икон именно вам.

– Она, должно быть, очень дорогая, – сказал он, – и, как полицейский, я не могу ее принять. Во всяком случае, не поговорив предварительно с шефом.

И опять фру Дюнер его удивила.

– Я уже это сделала, – спокойно сказала она. – Он сказал, что ничего не имеет против.

– Вы говорили с Бьорком? – недоверчиво спросил он.

– Я решила, что так будет лучше.

Валландер рассмотрел икону. Почему-то изображение Богоматери напомнило ему Латвию, Ригу… но больше всего – Байбу Лиепу.

– Она не такая дорогая, как вы думаете, – успокоила его фру Дюнер. – Но красивая.

– Да, – сказал Валландер. – Очень красивая. Но я ее не заслужил.

– Я пришла не только из-за этого, – сказала она.

Валландер ждал продолжения.

– Я хочу задать комиссару один вопрос. Неужели нет пределов человеческому злу?

– Вряд ли я тот человек, который даст вам ответ на этот вопрос.

– А кто же, если не полиция?

Валландер осторожно отложил икону. Он сам не раз задавал себе этот же вопрос.

– Думаю, вы имеете в виду то, что человек может убить другого человека ради того, чтобы продать его органы. Не знаю, что вам ответить. Это так же непостижимо для меня, как и для вас.

– Куда движется мир? Альфред Хардерберг… человек, на которого мы должны были равняться… как он мог одной рукой жертвовать деньги на благотворительность, а другой совершать все эти преступления?

– Нам ничего больше не остается, как пытаться противостоять этому по мере сил, – сказал Валландер.

– Как можно противостоять тому, чего ты не понимаешь?

– Не знаю. Знаю только, что мы должны это делать и будем делать.

Разговор иссяк. Они долго молчали. Из коридора донесся смех Мартинссона. Наконец она поднялась.

– Не буду больше вас беспокоить.

– Мне очень жаль, что я не могу ответить на ваш вопрос более убедительно, – сказал Валландер, открывая ей дверь.

– Ваш ответ был по крайней мере честным.

В ту же секунду Валландер вспомнил, что и у него есть для нее подарок. Он вернулся к столу, открыл один из ящиков и достал открытку с красивым финским пейзажем.

– Я обещал вам вернуть эту открытку, – сказал он. – Нам она больше не нужна.

– А я и забыла, – сказала фру Дюнер, опуская открытку в сумочку.

Он проводил ее к выходу.

– Позвольте пожелать вам счастливого Рождества, – сказала она.

– И вам тоже. Я буду беречь эту икону.

Он вернулся в кабинет. Почему-то ее визит вывел его из равновесия. Он вспомнил все, что с ним было за последний год, встряхнул головой, надел куртку и вышел. У него выходной. Не только от работы, но и от дурацких размышлений.

«Я не заслужил эту икону, – подумал он. – Но несколько свободных дней я точно заслужил».

Он поехал домой, удивляясь густому туману, и поставил машину на стоянку.

Потом он долго прибирал квартиру, смастерил временную подставку для елки и нарядил ее. И пошел спать.

Икону он повесил в спальне. Прежде чем погасить лампочку на ночном столике, он долго на нее смотрел.

Интересно, будет ли она его заступницей.

Следующий день был кануном Рождества.

Над Сконе по-прежнему стоял туман.

Но настроение у Курта Валландера было приподнятым.

Он приехал в Стуруп уже в два часа, хотя самолет прилетал в половине четвертого. Поставил машину на стоянку и вышел. Ему почему-то было неловко идти к желтому зданию аэровокзала – казалось, что все на него смотрят.

И все равно, он не смог удержаться и подошел к воротам слева от главного строения.

«Гольфстрима» на летном поле не было.

«Все позади, – подумал он. – Свою точку в этом деле я уже поставил».

И ему сразу стало легче. Образ улыбающегося человека начал блекнуть, пока не исчез вовсе.

Он ходил из зала в зал, нервничая, как в юности. Пересчитал все стыки на мраморном полу, составлял какие-то английские фразы, непрерывно думая о том, что сейчас будет. Потом опять вышел на улицу.

Когда объявили, что самолет приземлился, он быстро пошел в зал прилетов и встал у газетного киоска.

Она вышла одной из последних.

Но это была она, Байба Лиепа, и выглядела она точно так, как ему запомнилось.

Примечания

1

«Сканска» – крупнейшая шведская строительная фирма

2

Скаген – город в Дании. Расположен на северной оконечности мыса Юланд, водораздела между проливами Каттегат и Скагеррак

3

Ландстинг – орган губернского самоуправлении, особое внимание уделяющий вопросам здравоохранения

4

«Системет» – сокращенное название компании «Систембулагет», имеющей в Швеции монополию на продажу всех спиртных напитков (кроме слабоалкогольного пива)

5

Снют – презрительная кличка полицейского

Content

Хеннинг Манкелль
Человек, который улыбался

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Примечания