Петр Верещагин

Истинный король

(Кречет, часть третья)

(Из цикла «Книга Тьмы»)

Наши беды здесь связаны с еще большими опасностями в других местах, в мирах, которых мы никогда не видели и не увидим, разве что во сне.

Ги Гэвриэл Кей «Тигана»

Вместо пролога

или как Магнус Максимус не стал императором

– А что, надо было? – недовольно вопросил имперский полководец. – Не очень-то и хотелось, знаешь ли. Осточертел мне и Рим, и вся Италия. Вот хоть ты скажи, как там тебя – Беркут?

– Кречет, с твоего позволения.

– Беркут, Кречет – главное, что не дятел... Не, старик, вот ты вроде бы жизнь повидал больше моего, вот скажи на милость, зачем люди взбираются на трон?

– Не знаю, – пожал плечами старик, назвавшийся Кречетом.

– О! – Максен торжественно направил указательный палец куда-то в сторону, желая указать ввысь в традиционном жесте «небесам ведомо, как же ты прав», но на деле усиленно тыча ногтем в нос собеседнику. Последний, впрочем, успел уклониться и не обиделся. – Не знаешь. Так ведь и никто не знает! Хошь, у самого Теодозия попытаем? У кесаря нашего августейшего, чтоб на него Митра трясучку сирийскую наслал. Вот прям так к нему придем и спросим: а с чего это ты, Теодозий, вдруг в кесари подался? Не ответит ведь. Умрет, а не ответит. Или мне голову снимет. – Максен немного подумал, в чем ему весьма помогли остатки испанского вина, и добавил: – Не, натурально снимет. Он любопытных ой как не жалует.

Несмотря на количество выпитого, язык у имперца почти не заплетался. Попытайся Максен встать, вино сыграло бы с его ногами дурную шутку, однако он был слишком опытен для такого безрассудного поступка. Пить – это пожалуйста, голову вино только освежает, слова с языка сходят легко и без запинок, а если не хочешь говорить чего – так и не говори. Вино смачивает язык, но не тянет за него. Вот бегать и прыгать после доброй порции вина лучше поостеречься: предки ведь, когда вино изобретали, его предназначали для услады желудка и удовольствия – а какое, спрашивается, удовольствие, едва выпив да откушав, бегать-прыгать-кувыркаться и нестись сломя голову на все четыре стороны? Потому-то вино и связывает ноги, чтобы не вздумалось какому невежде счесть себя умнее предков. А кому так уж хочется атлетических упражнений, пускай эль пьет или пиво. Бегать они не слишком мешают, зато связывают язык. То есть на самом-то деле они его развязывают, причем так развязывают, что поутру человек ползает, вывернувшись наизнанку, и пытается засунуть обратно и язык, и то, что с него вечером слетало. Язык обычно на место возвращается, но слова, разумеется, нет. Именно поэтому в просвещенной Pax Romana употребляли в основном вино, хотя знали и другие напитки, что согревали сердце и радовали душу. В Империи понимали цену не вовремя сказанного слова и не стремились ее платить.

Судя по всему, понимал эту цену и мудрый Кречет, даром что принадлежал к варварскому племени гэлов. Все варвары насчет выпить совсем не дураки, что цивилизованные предки имперцев усвоили давно и прочно, но в силу своих варварских предрассудков они обычно хлестали лишь свое варварское пойло – эль, пиво, брагу, медовуху и другие варева да настои, для цивилизованного желудка подобные крысиному яду. Вина же упомянутые варвары не то чтобы не пили вовсе, но находили его пресным и безвкусным. Или наоборот, чересчур сладким и приторным. Варвары, одно слово.

Максену, впрочем, попался на удивление утонченный собутыльник, с первого глотка оценивший хорошее испанское вино. Оценивали они оное вино не слишком долго, поскольку вина и было-то – небольшой бочонок. Зато под вино и разговор получился вполне пристойный, он не утомлял высокими материями и не отягощал излишними размышлениями о судьбах мира.

А Максену не хотелось ни размышлять, ни говорить о высоком.

– Вот меня хоть взять, – молвил он. – Всю Иберию, Дакию и Тракию от края до края не раз прошел, в пехоте и в кавалерии. Легионы меня знали и я их знал. Считай, вместо детей мне были. Звание выслужить много кому удавалось, особенно если чуть повезло с родней. А вот войска не всем подчинялись с охотой.

– Так в чем же дело? – спросил Кречет.

– Да в том, что мне императорские почести даром не нужны, а Теодозий не верил. Флавий ведь, у них у всех со времен Домитиана на этом пунктик. И восстания преторианцев боятся пуще чумы, и положиться на преторианские когорты не могут, если вдруг однажды легионы захотят посадить на трон «солдатского императора». Чуть кто из полководцев начинает выдвигаться, за ним сразу орава шпионов-наушников начинает бродить. Каждое слово ловят и на таблички записывают, да не абы как, а с подковырками... Солдаты тебя уважают и любят – ага, значит, готовишь переворот и заручаешься поддержкой действующей армии...

Старик искоса посмотрел на беглого римлянина. Узкий профиль Теодозия ему доводилось видеть на имперских денариях. Доводилось и на профили предыдущих владык Pax Mediterrania глядеть, на подобных же монетах: гэлы сами не чеканили денег и мерили золото и серебро на вес, но по Галлии давно ходили монеты Империи, завезенные купцами с юга. Совсем нетрудно было вообразить новенький серебряный денарий с римскими письменами Magnus Maximus и профилем Максена.

– Вот и он вообразил, – вздохнул имперец. – И намекнул, что негоже так. Доходчиво намекнул. Тут уж или действительно войска подымай, или давай деру во все лопатки.

– А ты мог поднять войска?

– Наверное. Я ведь тебе сказал, меня в легионах знали очень хорошо. Было кому поддержать. И когда солдатский император займет трон и удержится на нем первые несколько лет, после никто ему не будет пенять на знатность фамилии...

– Но тогда...

– Объяснил ведь, кажется! Осточертело мне все. В отставку хотел подать, уехал бы к себе в поместье в Калатраве, женился... – Максен тоскливо посмотрел на пустой бочонок. – Эх, раньше умным надо было быть! Не сидел бы сейчас в этой Лагрии...

– Ллогрис.

– Один хрен...

Бывший полководец и триумфатор Магнус Максимус, которого наемники-гэлы уважительно прозвали Максен Вледикс, то есть Максен Великий, устало смежил веки. Через несколько мгновений до Кречета донесся тихий храп римлянина.

– Хорошо ты умеешь притворяться, Максен, – с одобрением проворчал старик. – Не хуже ваших кесарей. Правду говорил, святую правду и ничего кроме правды, – а самого-то главного так и не рассказал...

Что Кречет понимал под «главным», ведал лишь он сам.

Да еще, возможно, помянутый римлянином Митра, бог легионов, но не знати, – ибо последняя полных три четверти века как начала поклоняться богу своих рабов – Белому Христу. Распятый и воскресший триста пятьдесят лет назад где-то на восточном берегу Срединного моря, этот бог не терпел рядом с собой других небожителей.

Во всяком случае, так теперь твердили его жрецы, чье прикосновение обращало узурпатора-захватчика – в законного владыку, благословенного небесами. Максен мог при поддержке легионеров сместить Теодозия, но чтобы занять трон Империи, солдатскому императору пришлось бы отречься от своей солдатской веры и стать христианином, по крайней мере внешне. А Магнус Максимус не напрасно был любимцем легионов, причем не столько знатных и родовитых командиров, сколько простых вояк. Они действительно были семьей Максена, слово его никогда не расходилось с делом. Редко среди высшего сословия Империи попадались люди, которые отрицали притворство и лицемерие не только своими речами, однако Максен был одним из них.

Максен Вледикс, Максен Великий, некоронованный король Ллогрис в очень недалеком будущем...

Кречет мог бы сказать, что трон подарит Максену судьба, но слова «подарит» по отношению к судьбе он предпочитал не употреблять. Поскольку лучше многих ведал, кому и во сколько такие подарки обходятся.

Важно, однако, другое. Максен сядет на престол и править будет лучше, чем все прежние князья-риксы Ллогрис, это друид мог прочесть уже теперь, но важно опять-таки не это.

Важен приемный сын одного из союзников Максена, Килох по прозванию Свинопас, без задней мысли считающий себя сыном вояки Аэрона, того самого, что проложил себе дорогу на небеса несравненным боевым искусством. Важно, что Килох будет землю грызть, только бы доказать свое божественное происхождение, и докажет, когда сам Ильмаринен закроет перед ним двери кузницы, где куется оружие для небожителей и – реже – земных героев. Важно, что в молодости Килох будет верным сторонником Максена, потом уйдет собственной дорогой, а под конец жизни вторгнется в Ллогрис во главе лихого отряда и сложит из голов клановых вождей курган в человеческий рост. И одни будут думать, что его после этого подвига тоже взяли живьем на небо, другие поверят, что Килоху явился звездный мост и герой ушел по нему на волшебный Авалон, третьи начнут уверять, что мост этот под Килохом растаял, ибо герой преступил наложенные на него запреты-геасы... Самого Килоха, разумеется, спросить уже не смогут.

К счастью для Максена, он к тому времени давно будет покоиться в Гарре, около Хоровода Каменных Великанов, и не увидит, во что превратит страну очередной великий герой. На мгновение Кречет позавидовал римлянину; сам он был обречен наблюдать за этим дважды, сперва звездным зрением ведуна-провидца, потом как обычный человек. Потому что час его собственной смерти к тому времени еще не настанет...

Сон Максена

(легенда, не вошедшая в каноническое собрание сказаний Галлии)

Тот, кто на троне сидит истуканом,

Вскорости будет забыт.

Тот, кто войска ведет в дальние страны,

Будет бесславно убит.

Тот, кто покорен традициям старым,

В прах перед ними падет.

Тот, кто минувшее видит кошмаром,

В розовых грезах сгниет.

Тем, кто чурается умных советов,

Разум уже ни к чему.

Тем, кто повсюду взыскует ответа,

Двери открыты во тьму.

Тем, кто пророчествам верует слепо,

Счастья вовеки не знать.

Тем, кто смеется в разоренных склепах,

Вскоре придется стонать.

Та, кто забыта, закрыта, зарыта,

Снова вернется назад.

Та, кто в гранитные врезана плиты,

Сбросит постылый наряд.

Та, кто таится в глухих коридорах,

Выйдет однажды на свет.

Та, кто словес выплетает узоры,

Не перепишет Завет.

То, что не помнят и не вспоминают,

Вспомнит само и придет.

То, что на древе судьбы распинают,

Судьбы чужие распнет.

То, что считалось исполненным силы,

Рухнет под грузом вины.

То, что опорою было для мира,

Вспыхнет пожаром войны...

История первая

или Как Утер Пендрагон прокатился на драконе

– Проклятье, маг! Я люблю ее!

– Верю, – поднял руки старик. – Верю, Утер. Но при чем тут я?

– Ты можешь мне помочь.

– Как? Ты же объявил Горлису войну, Озерный край и Ллогрис теперь на ножах. Жену свою Горлис отослал в Каэр Банног и выставил охрану; озеро невелико, сильному человеку переплыть труда не составит – но незаметно сделать это не выйдет. Замок стар и не укреплен как следует, только взять его совсем уж без шума у тебя тем более не получится.

– Сам знаю, Кречет. Военные советники у меня есть, ты для другого призван. Разыщи способ, как мне добраться до Игрен, а уж я в долгу не останусь.

Старик что-то проворчал. В долгу он не останется... нет, обычно слово свое Утер держал, но памятью обладал поистине королевской. То есть помнил только то, что хотел помнить.

В иное время Кречет, обратись к нему кто с такой просьбой, послал бы куда подальше любого просителя – рикса, ард-рикса или даже воскресшего имперского кесаря. Пару лет назад Утер уже получил от ворот поворот (тогда он не Игрен хотел заполучить, но для Кречета особой разницы не было). Теперь правитель Ллогрис вновь пришел на поклон к могущественному магу... и в этот раз, хотя обстоятельства делали просьбу куда сложнее и опаснее, Кречет должен был согласиться. Имелись у него свои на то причины.

Такое сочетание звезд случайным быть не могло. Старику недоставало былых дней, когда волшебники, по-своему истолковав небесные знамения, избрали бы себе по одному из участников грядущего противостояния и обратили их в свои фигуры на игровой доске, каковую для Высших Сил представлял весь мир, а обладатели силы (которые колдуны, кудесники и чародеи) довольствовались его уголком... Увы – радостные дни его детства и молодости миновали бесповоротно, нынешние маги такими играми почти не балуются. Брезгуют, видите ли.

Тем не менее, Кречет ДОЛЖЕН был помочь Утеру Пендрагону заполучить в постель Игрен, жену Горлиса, рикса Озерного края.

Сто лет назад имперский полководец Максен Вледикс встал во главе войска Ллогрис, после чего Лионесс, Лохланн, Иль и Солонь присягнули ему на верность. Ард-риксом Максен себя не провозгласил, однако был на пол-волоска от этого. Потомки Максена также не претендовали на высокий титул, но покоренные земли держали обычными методами: порой грозили кнутом и с постоянной щедростью подкармливали пряниками. Мало-помалу окрестные княжества о былой независимости и вспоминать забыли... пока серебряный с сапфирами венец не оказался на макушке Утера. Тот был не хуже и не лучше своих предшественников, если говорить об умениях правителя и полководца. Губила Утера одна черта: смазливое женское личико заставляло его забыть обо всем, кроме обладательницы этого личика, и только переспав с нею, Утер вновь обретал ясность мысли. Ладно бы он каждую в жены брал, это вождю или риксу до некоторых пределов дозволено, так ведь настолько по женщинам Пендрагон с ума не сходил; а жаль, думали многие, жена бы живо приструнила гуляку, первый он такой, что ли?.. До поры до времени на похождения рикса и вожди, и народ смотрели сквозь пальцы, но когда ему попалась на глаза молодая Игрен, вторая жена Горлиса Лохланнского, – тут уж запахло войной. И серьезно запахло.

Войну начать несложно. Будь Утер в здравом рассудке, он бы сумел провести все как надо, одолеть сильную и опытную, но малочисленную фианну Горлиса и подчинить земли «мятежника» малой кровью. Однако рикс думал только об Игрен, собственная дружина Утера пошла вразнос и война из спокойной забавы риксов-князей переросла в нечто, затрагивающее интересы народа, сиречь кланов... Старейшины родов Лохланна и Ллогрис не замедлили собраться на совет, после чего Утеру Пендрагону учтиво передали следующее послание: если через неделю с войной не будет покончено, через десять дней покончено будет с тобой. Подобно древним жителям Лаконики, вожди гэлов умели говорить кратко и выразительно. Иногда.

Четыре дня рикс Ллогрис грыз рукоять своего меча, затем призвал старого недруга, мага-друида Кречета, и взмолился о помощи. Кречет прибыл к нему на шестой день, вызнал все подробности, мысленно согласился с вождями (если ты не головой думаешь, она у тебя явно лишняя), однако пообещал помочь...

– Ладно, – наконец промолвил старик. – Тебе придется заплатить. Дело осуществимое, но...

– Никаких «но»! Скажи, чего хочешь, я добуду тебе это. Хочешь – Максенов меч, хочешь – Рогатый Венец сыновей Кернанна...

– Амулеты воинов и Владык мне ни к чему, – отрезал Кречет. – Я помогу тебе, Утер, но за это ты отдашь мне то, что носишь на правой руке.

Рикс в недоумении осмотрел правую руку – а вдруг там появилось нечто, чего никогда ранее не было? Ничего нового он не нашел, только широкий бронзовый браслет на запястье и перстень-печатку с бледно-розовым рубином на среднем пальце. Утер начал было стаскивать перстень, потому как защитный наруч-браслет потребен только бойцам-фехтовальщикам, но Кречет остановил его:

– Нет-нет, не это. Без колец я обойдусь.

– Хочешь браслет? Пожалуйста.

– Не браслет. То, что под ним...

Стащив бронзовый наруч, Утер вдруг сообразил:

– Так тебе нужен знак дракона!

– Верно. Я могу взять его, только если ты сам отдашь.

– Я обещал, значит, получишь, что пожелал.

Чего-чего, а багряного родимого пятна в виде головы ухмыляющегося дракона правителю Ллогрис было совершенно не жаль. Ходили, конечно, сказочки, будто этот самый дракон переходит из поколения в поколение, к истинному наследнику престола Ллогрис... однако, в сказки Утер перестал верить лет двадцать пять назад, когда научился удирать со двора и сочинять собственные сказочки в оправдание. А верить в легенду о том, как некий Горман Бард, обладатель чрезвычайно громкого голоса и напрочь лишенный музыкального дарования, изгнал своими воплями нахального дракона с восточных окраин Ллогрис и в благодарность был провозглашен тутошним риксом, – ну нет уж, в такое поверить могут только сумасшедшие друиды вроде Кречета! Он еще рассказывать начнет, будто знак дракона к нему, Утеру, перешел от Элейн О'Горман, Максеновой жены, мол, она этому Горману родной внучкой приходилась... Вздор все это. Рикс – тот, кому дано сесть на престол и удержать его, лавируя между дубинами кланов и мечами дружины, а все прочее – детские сказочки, не более...

Так думал Утер, рикс самого старого из гэльских княжеств, который знал о власти и традициях отнюдь не понаслышке. Что думал Кречет, друид и волшебник, который видел в прошлом слишком много, чтобы не верить сказкам, – знал только сам Кречет.

– ...Итак, вымани Горлиса из замка и заставь обустроить лагерь к северу от озера. Сам стань к югу и вышли разведчиков, вроде бы готовишься к битве. После захода солнца жди меня на южном берегу озера, там две таких засохших липы стоят. Ясно?

– Сделаю. А как мы переправимся в Каэр Банног?

– Увидишь.

Когда Луг-Солнцеликий удалился на отдых, Утер Пендрагон, которого сопровождали два телохранителя-фиенна, добрался до нужного места. Старый маг, разумеется, уже был там и что-то ворожил над большой деревянной чашей. Варево слегка бурлило, хотя огня Кречет не разводил.

– Отошли охрану, – бросил он Утеру вместо приветствия, – незачем им видеть это. Пусть сторожат рядом, если хочешь.

– Слышали? – повернулся рикс к фиеннам. – Станьте в дозор. Кадал, ты старший. И тихо.

Телохранители отсалютовали и скрылись в темноте. Кречет помешал варево, пробормотал несколько слов, зачерпнул немного в сплетенный из бересты ковшик и протянул Утеру.

– Сделай два глотка. Остальным умоешься.

Рикс подозрительно принюхался. Запах от ковшика исходил незнакомый, не слишком приятный, но и нельзя сказать, чтобы совсем уж отвратительный. Он быстро отпил сколько было сказано и выплеснул остаток себе в лицо. Глаза чуть-чуть защипало, но больше Утер не ощутил ничего особенного.

– Отлично! – сказал маг. – Теперь ты – копия Горлиса. Охрана не подымет шума, если муж заявится к жене, хотя бы и посреди ночи. А вот и тот, кто отвезет тебя.

Чувствуя, что оказался посреди сна, Утер смотрел, как из озера выныривает дракон. Не слишком большой, шагов двадцати в длину, с чешуей оттенка темной бронзы.

– Его охрана не заметит, – пояснил Кречет, дабы не возникало ненужных вопросов. – Они увидят только Горлиса, который прибыл на лодке, как обычно. До восхода солнца ты должен будешь уйти. И еще одно: ты сделаешь все, чтобы Игрен понесла ребенка.

– Да уж постараюсь, – хмыкнул Утер и вновь посмотрел на озерного дракона. В свою очередь, дракон не без интереса оглядел рикса Ллогрис, затем припал к земле и подставил переднюю лапу.

По-прежнему чувствуя себя словно во сне, Утер взобрался на дракона и полетел над водой к стенам Каэр Баннога, где меднокудрая красавица Игрен наконец попадет в его объятия...

Кречет фыркнул, глядя на спящего владыку Ллогрис, выплеснул остатки сонного зелья и дважды щелкнул пальцами. Из травы поднялась призрачная фигура. Движением подбородка маг указал на дремлющего Утера. Фигура скользнула над землей, с каждым мгновением обретая краски, и над риксом склонилась высокая обнаженная женщина с волнами медных волос, гибким станом и прелестями, какие мертвеца из могилы способны поднять. Несколько ударов сердца, неразборчивый шепот – и два тела сплелись в любовном объятии.

Кречет наблюдал за этим лишь уголком глаза: суккуб справится со своим делом куда лучше смертной женщины. Друид сосредоточился на сетке, сплетенной из травы, какая росла отнюдь не на всяком лугу: порвать хоть один стебелек значило бы пустить псу под хвост всю затею. Призвать и направить суккуба Кречет мог без особых хлопот (а удерживать его не нужно, эта порода демонов сама взимает плату и никогда не берет лишнего, что бы там ни голосили некоторые жрецы-ревнители чистоты). Держать в плену единого сна Утера и Игрен – дело иное.

Почему Игрен? Да потому что сделать половину дела – все равно, что совсем его не сделать. Сегодняшней ночью Игрен действительно должна была зачать от Утера, а самого рикса сквозь зачарованные стены Каэр Баннога Кречет не мог доставить (вернее, мог, но для этого требовалось куда больше времени, чем было в запасе). Вот и пришлось использовать... посредников. Семя Утера, отданное суккубу, в то же мгновение получит инкуб, который сейчас находится в Каэр Банноге, в покоях Игрен, где изображает ее мужа, Горлиса, и изображает также и все остальное, что обычно между мужем и женой происходит... а дальше все будет так, как будет.

И все было так, как было...

Кречет умер первым. Удар меча рассек и травяную плетенку, так что чары рассеялись и Утер Пендрагон пробудился на берегу озера, услышав конский топот в двух шагах от себя. Не очень понимая, что и как здесь творится, он вскочил с обнаженным клинком, но тут меч обрушился на голову рикса Ллогрис – и вопросы без ответов умерли вместе с ним. Незаданными.

– Бритаэль, что там? – раздался голос.

– Это и правда был Пендрагон, господин мой! – ответил всадник, вытирая клинок и поворачивая коня. – Тут еще какой-то старик болтался, да я не стал разбираться.

Из-за кустов вынырнул рыжий конь, на котором восседал крупный мужчина в простой броне из вареной кожи, с узким серебряным мечом в руке. Точнее, красно-серебряным, потому что лезвие было наполовину в крови.

Горлис О'Кинн, рикс Озерного края, спрыгнул с коня и склонился над телом былого сюзерена и недавнего врага. Добивать не требовалось: когда Бритаэль не хотел оставить противника в живых, клинок его не наносил пустых ран. Командира своей фианны рикс сам порой побаивался, но за преданность ценил и уважал.

И что тут только понадобилось Утеру? Каэр Банног, конечно, далек от того, чтобы настоящей крепостью зваться, но штурмовать его пришлось бы с плотов, а их Пендрагон явно подготовить не успел... Положительно, правду говорили, будто от женщин Утер последний ум теряет.

– Ордин! – не оборачиваясь, позвал Горлис.

– Все кончено, рикс. Там всего двое было, Кадал уже мертв, Ульфину несколько минут осталось. Непонятно, зачем Пендрагона понесло сюда с такой малой охраной.

– Теперь неважно. – Горлис поднял меч Пендрагона – на память, повесить на почетном месте в своем дворце в Руане, – и снова влез в седло. Петли стремян врезались в носки мягких сапог, рикс наклонился поправить ослабевшие ремни.

Вдруг он с проклятьем ткнул мечом, сбросив лохмотья, в которые был закутан второй труп.

Убитый Бритаэлем «старик» умер самое малое лет сто назад – тело давным-давно разложилось, даже часть костей рассыпалась прахом.

Язык дракона

(отрывок из предания о кончине Утера Пендрагона, благополучно позабытый бардами)

Сквозь огонь я пройду и грозы,

собирая шипы и розы,

вспоминая мечты и грезы,

в чашу кровь уронив и слезы...

Там, где лестницей вьются лозы,

где цветут под стеклом мимозы,

изгибаясь в нелепых позах,

где пасутся седые козы —

я незваной взберусь угрозой,

в летний полдень войдя морозом...

История вторая

или Как Вортигерн строил себе цитадель

Как становятся королями? Не князьками-риксами, которых выбирает совет вождей (даже если выбирать приходится из одного претендента на этот титул, как оно обычно и бывает), но настоящими королями, что превыше традиций кланов и сами устанавливают порядок и закон, – как становятся ими?

Нет, как и риксу, без дружины-фианны тут не обойтись: что ж ты за правитель, коли за тобой не следует основа твоего войска. Однако, грозные воины-fiennae не способны переломить хребет старым традициям... то есть переломить-то могут, традиции не более живучи, чем их последователи; но сделать так, чтобы слово правителя стало законом – такое под силу лишь...

Вот именно, думал Вортигерн, водя точилом по лезвию топора.

Король, царь, кесарь, неважно как он зовется – это действительно небожитель, сошедший на землю. Кто он, кем был рожден, не волнует людей. Земной властью, что несут мечи фианны и зубастые палицы вождей, их не удивить, но если люди ВИДЯТ в правителе власть небесную помимо земной – они сами назовут его королем.

Риксом-то он мог стать хоть завтра: собрать совет кланов Ллогрис, объявить вождям, что он по обычаю будет поддерживать в стране мир и порядок – и те, взглянув на саксонскую дружину за спиной Вортигерна, немедля поднесут ему серебряный обруч с семью сапфирами. Гэлы с саксами, конечно, никогда близкими друзьями-родичами не были, но fianna – на то и фианна, здесь связь воинского братства превыше семейных и клановых уз. Дюжина-другая чужеземных воинов у каждого из гэльских риксов в дружине имелась, давно минули дни Фиона Могучерукого, когда три сотни фиеннов были единокровными братьями рикса, в крайнем случае – кровными побратимами. Нынче в дружину принимали тех, кто готов был следовать за предводителем хоть на Серые равнины, а уж какого они роду-племени – да кого это интересует, кроме ревнителей былых традиций, провались они в царство Балора и Билиса! Дружина из одних лишь чужеземцев – необычно и странно, но такого рикса кланы бы приняли. Традиции не запрещали, а до большего вождям не было дел.

Вот именно потому Вортигерн не желал для себя звания рикса, звания, дарованного вождями кланов, звания, данного людьми. Большего хотел он, рожденный в час кончины Аттилы-гунна, вождя вождей... Великого царя, обладателя небесной власти. Дрожащая Империя и жрецы Белого Христа звали Аттилу Бичом Божьим и поносили последними словами, но ведь разве Бич Божий может оказаться кем-либо иным, кроме как потомком небес? Или живут на земле силы, способные сравниться с мощью рожденных в небесах?

Десять лет назад Вортигерн присоединился к армаде Черного Брана и пошел на Империю. Десять лет назад он увидел, как рушится величайший на всей земле город, Рим, и рушится не в последнюю очередь из-за того, что правили там не цари, а всего-навсего их отдаленные потомки, которые не унаследовали власти небесной и оттого не могли удержать земной власти. Рим пал, с ним рухнула и большая часть Империи, а на развалинах ее начали возникать новые царства, ибо всякий вождь Большой Орды считал себя по меньшей мере богоравным королем – ну разве под силу простому предводителю варваров взять верх над державой, которая этих самых варваров пятьсот лет гоняла в хвост и в гриву? Не-ет, тот, кто победил Империю, никак не может стать меньше чем царем!..

Так они говорили (особенно хорошенько надравшись), и Вортигерн, которому тогда едва минуло двадцать пять. с ними соглашался. Да и сейчас был в принципе согласен: всякий, кто понял, как и почему пала Империя, может стать королем и оставаться им до смерти. Тот, кто станет королем, обретет и королевство: создать новое или вдохнуть жизнь в старое, невелика разница, и труд тоже невелик для истинного короля.

Но кто такой истинный король?..

Топором уже можно было бриться, но Вортигерн не оставлял любимого занятия. Ему всегда легче думалось, когда руки занимало знакомое и полезное дело. А он чувствовал, что думать сейчас важнее, чем когда-либо, потому что он ухватил кончик нужной мысли...

Люди верят, что королю благоволят небеса. Но что заставляет их так думать?

Свершенное на их глазах чудо (либо то, что они таковым считают). Знамение, благоприятное для короля.

Вортигерн усмехнулся, быстрым взмахом топора рассек изношенную броню, что висела на стене землянки. Тройной слой вареной кожи расступился перед острой сталью, словно ткань пышных имперских одеяний; будь в броню облачен человек, сейчас перед Вортигерном лежал бы труп.

Итак, нужно чудо. Явное, неоспоримое, какое не будет принято за чародейские фокусы – в отличие от большинства народов, гэлов этим не удивишь, тут в лесу на каждом шагу друида можно найти, который луну с неба снимет, дохнет, хорошенько протрет рукавом, а потом обратно повесит. Не-ет, Ллогрис нужен король, а не рикс – и значит, нужно чудо, а не пара магических штучек.

Будет им чудо.

Вортигерн даже замурлыкал от пришедшей в голову идеи. И впрямь восхитительный план! Кто поумней, смекнет, что никакое это не чудо, но столь умному человеку уж наверное достанет ума, чтобы промолчать и не возражать, когда все вокруг вопят о воле небес. А уж вопить будут...

Западный край Ллогрис – полуостров Арморика, как его звали имперские картографы (Вортигерн проникся до странности нежным чувством к следам державы, которую сам помогал разрушить). Крайняя к западу точка Арморики – мыс Брайст, на котором, как гласят легенды ллогров, некогда высилась грозная башня Владыки. Было это, еще когда сиреневые дворцы Атлантиды высились над морскими волнами... потом цитадель рухнула и, естественно, на тех утесах так никто и не поселился с тех пор; кому оно надо – возводить замок в проклятом месте, где, может, и легко обороняться от врага, но положительно невозможно жить! Вортигерн, впрочем, знал, что камень – материал не такой уж и безжизненный, города Империи в зелени просто утопали, даром что там плетеных и деревянных построек днем с огнем не сыскать было, сплошь обожженная глина да белый известняк, а в домах побогаче – кирпич, мраморная облицовка, несокрушимый полированный гранит. Все зависит от того, как возвести...

В том походе Вортигерн не только воинскую славу и золото добыл. Славу найти везде можно, а золото расходится быстро и без толку, разве что время приятно проведешь. Зато нужного человека встретить, да чтобы он готов был за тобой (или за тебя) в огонь и воду идти – это непросто. Повезло, конечно, что Тремониус именно ему попался, но коль уж попался – Вортигерн весьма дорожил «приобретением». Он оставил италийцу и его семье жизнь, сохранил свободу, помог уберечь от «варваров» кой-какое добро – и приобрел если не друга, то по крайней мере верного слугу. В свою очередь, Тремониус помог ему на границах Арденн, когда Вортигерн сопровождал на север добычу Ульфгара, младшего брата Орма, короля саксов; обоз двигался медленно, ибо шли по образцу имперских легионов, еженощно сооружая укрепленные лагеря, зато и любители поживиться за чужой счет, бравые разбойнички из Лудуна, Морвана, Лангра, Аргона и Арденн, убирались несолоно хлебавши, что они, самоубийцы, на частокол заостренных кольев лезть, под копья и мечи охраны?.. В Арденнском лесу Тремониусу повезло углядеть засаду и упредить Вортигерна, так что можно сказать, насчет жизней они давно были квиты.

Мастерство италийца заключалось, впрочем, не в зорких глазах, хотя видел он неплохо. Тремониус был человеком ученым и значительную часть ученых имперцев превосходил тем, что высокие премудрости его имели вполне практическое применение. Бывало, на италийца нападала блажь и он объяснял тайны своей премудрости, употребляя при этом неимоверное количество ругательных словечек вроде «aedificatio», «fortalicium» и «architectura», но Вортигерну достаточно было одного: Тремониус понимал, как правильно строить дома... и не только дома.

Если кто и способен возвести цитадель на месте той легендарной башни Владыки Брайста, так это Тремониус. Ну а как только в народе пойдет слух, что башня восстановлена и там поселился Вортигерн – люди сами назовут его королем. Тут уже и венец рикса ни к чему, седовласые жрецы Киана сами добудут из храмовой сокровищницы разомкнутую диадему из хрусталя и белого золота и возложат на голову – кому? Вот именно.

Вдосталь насладившись своим хитроумием и дальновидением, Вортигерн позвал Тремониуса и объяснил, чего от него ждет...

Сбережения, что у Вортигерна сохранились с прежних дней, истаяли быстро. Пришлось вести дружину в поход, образно говоря, за добычей; от разбойничьего налета поход отличался разве только тем, что организован он был более четко, избегая ненужной жестокости, все же Вортигерн десять лет сражался в настоящих войсках и почти четыре года сам отрядами командовал. Да и фианна не из новичков была, слова поперек командиру не сказали, когда до дела дошло. Одного похода оказалось мало, пришлось пойти во второй – на южные рубежи Лохланна, – а потом в третий, в Иль и Гитин. Полной добычи хватило, чтобы заплатить работникам Тремониуса и закончить цитадель. Как раз в канун Имболка, праздника весеннего излома. Хорошее предзнаменование, усмехнулся в усы Вортигерн; сам он в эти календарные фокусы не очень верил, несторианин Тремониус – тем более, но считать оба умели, причем не только на пальцах.

Однако же цитадель, если это именно военная крепость, твердыня, оплот правителя, а не охотничья времянка, хлев, амбар или водяная мельница, – цитадель останется всего лишь грудой кое-как сложенных камней, покуда ей не будет дано имя. А обряд наречения имени требовал жертвы.

Тремониус предлагал обычную в его краях церемонию с медом, свежим хлебом, вином и свечами, но Вортигерн отказался. Крепость будет военной крепостью, только если в жертву принесен сильный воин. Лучше, конечно, добровольная жертва, однако сумасшедших-фанатиков, что пошли бы на такое ради него, Вортигерн не знал. И раз уж не нашлось жертвы добровольной, для насильственной жертвы лучше всего подойдет враг. Или сын врага.

Кто-кто, а враг у Вортигерна имелся. Родовой враг, потомок рода О'Кинн, с которым род Вортигерна – О'Глойв – имел давнюю кровную вражду, и лет двадцать как эта вражда переросла в настоящую грызню. Когда Вортигерн возвратился из имперского похода, род О'Глойв лежал в братской могиле, а последний из рода О'Кинн, Горлис, сидел на троне Лохланна...

Фианна была готова, план Вортигерн составил давно (жена пособила, Ровин, старшая дочь короля Орма в таких делах достаточно понимала). Прознатчики заранее подались в Озерный край и выведали, где и когда будет проезжать горлисова жена Игрен с малышом, Медвежонком-Артосом: одно дело – Горлиса с опытной дружиной атаковать, и совсем другое – жену рикса с обычной охраной, какая сгодится против зверей или случайных разбойников, но не против обученных бойцов. Да и с годовалым дитем-пленником возни меньше, чем с его венценосным папашей...

– Семерых потеряли, Вортигерн, – доложил Освик, начальник посланного за ребенком отряда. – Горлис с женой Бритаэля послал, на всякий случай... Дерется, гад, как дьявол. С тремя стрелами в боку, разбитыми ребрами и раскроенной мордой, а все-таки ушел.

– Кто погиб?

Освик назвал.

– Ребенок?

– А с ним-то чего? В мешок сунули и притащили.

– С остальными?

– Солдат порезали, с Игрен и слуг просто поснимали украшения и оставили в ближайшем болоте. Выживут – пускай, нет – значит, так суждено. Рожи наши все в масках были, тела своих погибших мы забрали, следы замели. Скоро не вызнают.

– Хорошо. Добыча ваша, а ребенка передайте Могану.

– Ты хочешь его видеть?

– На что он мне сдался? Я верю, что ты не обманул и это горлисово отродье, а большего от щенка мне не требуется.

...Утро Имболка выдалось хмурым. На церемонии наречения имени новой цитадели присутствовали немногие: старший жрец Киана, Моган с помощниками, пара бродячих друидов, которым всегда больше всех надо, Вортигерн с несколькими фиеннами Освика, женой Ровин и сыном Вортимером, заранее скривившийся от «языческих ритуалов» Тремониус, а также несколько вождей малых кланов Ллогрис. Ну а что до народа – народ потом прибудет посмотреть, когда заявится мститель-Горлис и обломает себе о цитадель и клыки, и меч, и все остальное. Вот тогда-то Вортигерна и назовут королем, и венцом одарят. А прежде – чего волноваться?

– Ты готов, жрец? – сухо спросил Вортигерн старика-Могана.

– Терпение. Жди первых лучей солнца.

– Ладно, подожду, – не стал спорить будущий король. – Но сам ты – готов?

– Мне готовиться не нужно. Сам готовься, это ведь ты должен будешь назвать имена врага и жертвы... не сейчас! Жди сигнала.

Вортигерн пожал плечами и отступил на шаг.

Прислужники жреца все подготовили еще вечером, да и приготовлений-то было – пустяк. Поставить алтарь, где будет лежать жертва, подставить чашу, куда соберется жертвенная кровь, положить мягкую кисточку из куньего хвоста, которой будет начертано имя, вычистить и отполировать золотой нож-серп, чье назначение сомнений не оставляло... Ну еще жертву-ребенка привести и Могану накидку ритуальную подать, когда время придет. Вот это они как раз сейчас и делали.

Артос, едва научившийся ходить, не кричал и не плакал. Малыш не мог не чувствовать, что ничего хорошего его тут не ждет, и все же переставлял ноги самостоятельно. А когда его на алтарь положили и начали привязывать, скривился и пустил в жрецов меткую струю. Губы Вортигерна тронула ухмылка: храбрый враг, бьет как умеет.

В тучах на востоке возник разрыв.

– Давай! – выдохнул Моган.

– Враг мой – Горлис Лохланнский, сын его – Артос...

Жрец неслышным шепотом завершил ритуальную фразу и занес кривой нож, лезвие сверкнуло золотом в солнечных лучах. Клинок опустился... и отскочил от груди ребенка.

Артос засмеялся: блестящая игрушка ему понравилась.

Лицо Могана посерело, жрец судорожно закашлялся и осел наземь. Кашель становился все сильнее, затем что-то лопнуло в груди жреца, и он повалился мешком тряпья, который тут же окрасился темной кровью.

Один из друидов в два счета возник рядом с алтарем; служители от ужаса остолбенели, фиенны так просто отшатнулись и явно жалели, что именно им сегодня выпал этот пост. Друид пристально взглянул на ребенка, на котором и царапины не было, притронулся кончиками пальцев к темноволосой головке – и презрительно повернулся к умирающему.

– Болван! Заранее проверил бы, чье это отродье – и сам остался бы жив, и дела бы не испаскудил.

– Он что... не сын Игрен и Горлиса? – Голос Вортигерна дрожал от гнева, который неминуемо обернулся бы через несколько минут на Освика. И вполне заслуженно.

– Сын, – ответил друид. – Игрен – сын. Но не Горлиса.

Вортигерн с силой вдвинул в ножны полуобнаженный тесак. Выместить на ком-то свою ярость придется, но Освик тут и впрямь ни при чем, пускай живет. Кто ж думал, что Игрен-риксенн родила бастарда!

– А ты не хочешь узнать, ЧЕЙ он сын? – с неприкрытой насмешкой осведомился друид.

– Какая разница... – бросил Вортигерн.

Все рассчитал, а такого не предвидел. Словно сама судьба против него... даже венец рикса теперь на его голове не удержится. Верная и опытная дружина, умная и коварная жена-ведьма, готовый посодействовать тесть-король – проклятье, все без толку!

– Мне – никакой, – согласился незнакомый друид, – Могану – тоже теперь неважно. А вот тебе не мешало бы узнать, что Артос...

Снова сделав два чрезвычайно быстрых шага, друид оказался возле самого уха Вортигерна и прошептал одно только слово.

Пендрагон.

Вортигерн еще успел взглянуть на восток, где из расступившихся облаков падал крылатый ящер с кроваво-красной чешуей. Падал дракон прямо на него, и в зубастой пасти клокотало пламя.

Pen-dragon, красный дракон...

Вортигерн почувствовал лишь палящий жар, что разлился по телу за миг до смерти...

Разумеется, из всех стоявших у порога безымянной цитадели лишь двое разглядели дракона, Вортигерн и Артос. Один из младших жрецов, друиды и Ровин успели ощутить всплеск силы. Прочие же увидели только, что Вортигерн, могучий воин в самом расцвете сил, внезапно исчез без следа.

Впрочем, нет, один след остался: на стене цитадели отпечатался черно-красный силуэт высокого, крепко сложенного человека в зубчатом венце.

Крепость дракона

(строки, не начертанные над гробницей Вортигерна)

Камни и пепел,

пламя и пыль.

Время видений,

небыль и быль.

Ветер и солнце,

боль и рассвет —

если ошибся,

выхода нет.

Слава и сила,

власть и позор...

Каждого встретит

свой приговор.

История третья

или Как меч нашел Артоса

Меч был прекрасен. Совершенен. Бесподобен. Только в эпоху героев такие клинки изредка попадали в руки смертных, только в эпоху героев у своенравного Ильмаринена появлялась фантазия вынести одно из своих изделий наружу из полого холма.

Только в эпоху героев рука Артоса могла бы коснуться золоченого эфеса, не опасаясь, что это окажется призрак меча, а не настоящее оружие.

Хотя он и сейчас не очень верил, что меч настоящий. Наверняка какой-нибудь кудесник поразвлекся. Они, конечно, во всеуслышанье объявят, что никто из них тут ни при чем, что золото и холодное железо – это совсем не то, с чем они имеют дело... да кто ж поверит, будто чародеи чего-то не сделали, потому что такого в принципе нельзя сделать!

Тринадцатилетний Артос не проходил пока воинского посвящения и считался мальчишкой, а мальчишке тянуть руки к боевому оружию небезопасно, сие чревато оборванными ушами, намыленной шеей и расписанной розгами задницей – в лучшем случае. Но, как всякий тринадцатилетний, Артос этими опасностями пренебрегал. Они – где-то там, в будущем, и то ли случатся, то ли нет, а меч – вот он, торчит из скалы, что сама собою плывет по Майену, слегка покачиваясь на волнах.

Он бы хоть сейчас рванул к плавучей скале и попробовал вытащить меч (ну хотя бы потрогать!), но мешали два обстоятельства. Primo, как говорил наставник Амброзиус, ему тут приказано дозор нести и высматривать врага, что затаился за Майеном и в любую минуту может бросить на Галаву целую армию. И secundo, повторяя уже помянутого Амброзиуса, у Артоса не было под рукой лодки, а плавать он не умел.

Странно для сына рикса Лохланна, края, что не за красивые глаза назван Озерным. Ну хорошо, последние шесть лет Артос воспитывался у Экторикса, старого вождя из Галавы, что недалеко от рубежей Иля – но раньше?.. Однако, плавать Артосу так и не удалось научиться. Воды он не боялся, просто... просто ноги-руки как-то не желали двигаться так, чтобы поддерживать тело, а не ко дну его тащить. Вот тонуть Артос выучился замечательно годам к двум, а то и раньше, но это умение не из тех, которыми стоит хвастаться.

Впрочем, «сын рикса Лохланна» к Артосу не совсем относилось. Об этом нечасто говорилось вслух, однако многие в Руане знали, что Горлис – не отец сыну Игрен. Как такое случилось – никто не понимал, начиная с самой Игрен: нельзя сказать, чтобы на ее ложе никогда не бывало никого, кроме мужа, но такое происходило совсем не в то время, когда был зачат Артос. Печальная история Вортигерна обрела широкую известность, многие сперва подумали, будто фиенны Вортигерна зачем-то подсунули своему предводителю другого ребенка – но ведь Артос действительно был сыном Игрен, чтобы мать да дите свое с кем-то спутала! Детей же у супруги Горлиса, никто этого лучше ее не знал, родилось всего двое – сам Артос и Элейн, тремя годами младше. Большого скандала этот... случай не наделал, лохланнский престол все равно наследовали сыновья Горлиса от первой жены, и бастард там Артос или законный сын, ничего не меняло. Однако, когда рикс переступил пятидесятилетний рубеж (что еще не старость, но уже не молодость), Артоса отослали подальше от Руана, на границу.

(Оная граница проходила по прежней Ллогрис, чьи земли Кольбейн Гитинский, Камлах Ильский и Горлис Лохланнский разделили примерно поровну, чтобы никому обидно не было. После смерти Утера Пендрагона наследников престола не осталось, а что касается пришедших со стороны – силуэт Вортигерна, выжженный на стене цитадели Брайста, был свеж и весьма нагляден. Поэтому Ллогрис как государство перестала существовать. Остатки ллогров, все еще живущие в Арморике, вряд ли обратили внимание на это.)

Артос с сожалением проводил взглядом плавучую скалу, вновь посмотрел на дальний берег Майена – и беззвучно выругался. От берега отчаливал грубый, явно самодельный плот, а на плоту устроился с длинным шестом рыжий паренек одних с Артосом лет. Это был Кау сын Коэля Регедского, последний приходился Экториксу троюродным племянником; Кау с Артосом довольно часто встречались и неплохо знали друг друга – и друг друга терпеть ненавидели. Зачем Кау полез в реку, было очевидно...

– Ну нет! – прошипел Артос. Пусть бы лучше волшебный меч утонул, но не достался этому рыжему нахалу!

И тут мальчишку осенило. Настоящего, боевого оружия Артосу носить не разрешалось, но охотничий лук у него был. Тяжелый и мощный, говорят, такие делали пикты далеко на юге. Боевых бронебойных стрел у Артоса не нашлось, зато было несколько стрел с зазубренными наконечниками – для охоты на крупную птицу.

Он быстро приладил бечевку и, не особо таясь, выпустил стрелу в плавучую скалу. Для выстрела на сотню локтей мишень была нетрудной, стрела вонзилась в пористый камень и застряла. Артос потянул за бечеву – осторожно, как если бы подсекал тяжелую рыбину. Плавучая скала дрогнула и приблизилась к берегу – к берегу Галавы, а не Регеда!

Кау что-то завопил, однако Артос с яростным возбуждением выбирал бечеву. В этой битве победит он!

Плохо связанный плот ткнулся в берег почти одновременно с плавучим камнем, но плюхнувшийся в реку Кау, конечно, оказался у добычи на несколько секунд позже Артоса. Тот, правда, еще не вынул меч из каменных ножен, но руку уже держал на эфесе.

– Он настоящий... – прошептал паренек.

– Слепой увидит, что настоящий! – выкрикнул Кау. – Это я первым заметил его!

– А я вытащил, – отрезал Артос. – И из камня достану.

– А вот и не достанешь!

– Смотри! – Артос рванул рукоять, но меч сидел в скале, словно был в нее вплавлен.

– Теперь моя очередь! – завопил Кау, в прыжке отпихивая Артоса. Он был чуть поменьше ростом, но крепче, так что ему удалось завладеть золоченой рукоятью и рвануть меч из камня. Рвануть – удалось, но не достать.

Ребята посмотрели друг на друга со смесью растерянности, обиды и удовлетворения. «Ну и что делать будем?» – молча спрашивали они и молча же отвечали – «А фомор его знает».

– Спрячем, – наконец сказал Кау.

Идея была неплоха. Немного поспорив, сошлись на крошечном озере между Регедом и Галавой, куда оба часто бегали промышлять уток и диких гусей. Скалу обвязали веревками, пыхтя, дотащили до озера и замаскировали мхом и ветками, а след замели, как на охоте. Откуда бы меч ни плыл, вряд ли кто станет искать в лиге от Майена: скала, может, и плавает, но уж точно по земле не ходит.

– Никому ни слова, – молвил Артос.

– Ни слова, – этом отозвался Кау, – кровью, огнем и железом!

Добыв кремень и огниво, Артос запалил костерок; мальчики оцарапали ножами запястья и прижгли ранки.

– Если у меня когда-нибудь получится достать меч из камня, первым узнаешь ты, – пообещал Кау.

– Если получится у меня, я дам тебе подержать, – ответил Артос.

Затем они разошлись, и впервые за все время знакомства не пятились задом, чтобы не получить камень в спину.

Сон Артосу этой ночью приснился неразборчивый, но занятный. Был там белый олень, летящий в ночи сквозь лес, был король с пробитым бедром, сидящий на троне из сломанных пик, были призрачно-белый и огненно-красный драконы, сплетающиеся то ли в любовном объятии, то ли в смертельной схватке, были черный ворон и пестрый кречет, что уютно примостились на перекладине Т-образного креста, с которого свисал скелет... и все это складывалось в цельную, единственно правильную картину, но какую – Артос забыл еще до того, как проснуться.

Зато утром явилась иная картина, причем живая. Настолько живая, что сны Артосу стали неинтересны, да и о спрятанном мече он временно забыл. Пришлось забыть.

Потому как на рассвете из Руана прискакал гонец с боевой стрелой: рикс Горлис собирал войско. Созывали, конечно, не всех способных держать оружие, за всю историю Галлии полное ополчение поднимали всего раза два или три, однако же нынешняя армия было куда больше, чем всегдашние триста дружинников плюс пятьсот молодых добровольцев и сто ветеранов. Артос, разумеется, попросился с Экториксом, и отказа не получил.

С кем и чего ради началась война – его в тот момент не интересовало.

Потом оказалось, что Ровин, вдова Вортигерна, вновь вышла замуж – за Камлаха, рикса Ильского. Бывшая вортигернова дружина саксов подчинилась ей, не как вдове прежнего своего предводителя – много там жена понимает в мужниных делах, – но как дочери саксонского короля Орма; и хотя насчет войны вздорного Камлаха поддержали лишь вожди севера и востока Иля – опираясь в основном на дружину двойной численности, он послал вызов Горлису. Интересовали Камлаха не столько коренные земли Лохланна, сколько древняя территория Ллогрис: он желал заполучить ее полностью, не довольствуясь тем куском, что был выделен ему двенадцать лет назад. Камлаха Горлис не особенно боялся, беспокоили его рубежи Гитина – старый лис Кольбейн, поймав удобный случай, также мог оттяпать кусок-другой земли, после чего Лохланну пришлось бы драться на два фронта...

Разумеется, тринадцатилетний Артос в высокой политике разбирался примерно как поросенок в гобеленах, с него довольно было одного: он идет на войну, снаряженный как подобает – в куртке вареной кожи, с копьем и луком! Кстати, на ту же самую войну пошел и Кау, причем на стороне Горлиса, хотя Регед и был давней ильской территорией. Дело в том, что Коэль Регедский и раньше-то с Камлахом ругался по многим поводам, а после женитьбы рикса на «саксонской ведьме» вконец рассорился с ним; и настолько со своим риксом рассорился не один Коэль – многие кланы западного Иля, на словах соблюдая нейтралитет, втихую послали к Горлису небольшие отряды, причем выбрали не худших людей.

Гэлы воюют постоянно. Трех месяцев не проходит, чтобы один клан не повздорил с двумя соседскими, после каждой стычки многим приходится зализывать раны, а некоторым – ложиться на погребальный костер. А уж внутри кланов споры каждую неделю вспыхивают, и при буйном норове гэлов, что у других народов стал притчей во языцех, подобные споры редко обходятся без драки. Но при всем при этом – по-настоящему гэльские княжества воюют куда реже, чем королевства альмов или павшая, но не до конца еще позабытая Средиземноморская Империя, и междоусобица у гэлов длится недолго. Ну разве что речь идет о кровной вражде двух родов, но тогда, если уж кровники перестают сыпать оскорблениями и берутся за оружие, все завершается жестокой и быстрой резней, без претензий на законность и державные интересы... Нынешний же раздор Камлаха с Горлисом на самом деле был не войной Иля и Лохланна, а скорее попыткой саксов чужими руками загрести толику ллогрского жара. Высокая политика; это знал Горлис, это понимали соседи-риксы и многие из вождей, вероятно, самому Камлаху это тоже было известно. Но – согласно той же высокой политике, из того, что война двоих выгодна третьему, совершенно не следует, что двое, понимая это, не начнут драку...

Однако все это Артос узнал гораздо позднее. Пока что он просто воевал, то есть размахивал копьем и пускал стрелы, порой успешно. Во всяком случае, в главной и единственной битве, достойной называться так, он уцелел и даже сразил одного из саксонских военачальников – а чего еще желать молодому воину?..

В битве Камлах погиб, с его смертью война прекратилась. Горлис мог с облегчением вздохнуть, что и сделал: если саксонская ведьма Ровин и захочет еще одной драки, поддержать ее теперь некому. Без рикса и кланов все саксонские вояки дочери Орма – попросту шайка головорезов; тот, кого изберут следующим риксом Иля, их сам к ногтю возьмет ради собственной безопасности.

В качестве «возмещения военных расходов» Горлис отобрал в свою пользу (точнее, в пользу Озерного края) тот кусок Ллогрис, который ранее отошел Илю, а также пограничные земли вдоль Майена, Регед и Стратон. Однако уже через несколько месяцев рикс Лохланна без всякого удовольствия обнаружил, что держава его, Лохланн-и-Ллогрис, стала чересчур велика и оттого может разрушиться, треснув изнутри, как слишком туго набитая сума. Горлису было уже под шестьдесят, для рикса это срок, когда хочешь не хочешь, а власть пора передавать в руки наследника. Но перед тем, как сделать это, он решил все-таки навести порядок. Заодно и ссоры между старшими сыновьями, Кадором и Лотом, можно избежать – власть оба готовы принять хоть завтра, и вряд ли один из них добровольно уступит другому.

Последнее, что нужно уходящему риксу, это грызня между его наследниками. Так что Горлис разделил государство надвое и сложил с себя звание рикса, передав исконную территорию Лохланна Кадору, а Лота сделав правителем Ллогрис...

Вернувшись с войны, Артос и Кау, не сговариваясь, пришли к тайнику. Меч по-прежнему был там, и по-прежнему отказывался вылезать из каменных ножен. Зубило скалу не брало, лишь высекая издевательские искры. Тайные составы друидов, что на краткое время обращали песок и камни в жидкую грязь, оказались бесполезны; наговоры и заклятья, по слухам, разбивающие стены вражеских крепостей, на скалу особого впечатления тоже не произвели (впрочем, весьма вероятно, что ребят подвела память – поди-ка запомни слова, что ты слышал только однажды, а уж о рецепте друидского варева нечего и говорить).

– Нет, без толку, эта штука явно заколдована, – отступил Кау.

– Хорошо, пускай заколдована, но зачем-то она ведь нужна! – заявил Артос.

После этих слов скала дрогнула. Не треснула, нет, но задрожала и как бы сбросила тонкий верхний слой. Появилась надпись – хитрыми черточками письмен огама, священным языком жрецов. Таких знаков мальчики разобрать не могли, хотя Амброзиус, старый писец и филид-законник, немного учил Артоса грамоте.

– А ты перепиши их, – посоветовал Кау, – покажешь наставнику и пусть переведет. И мне сделай копию, хорошо?

Амброзиус поразился бы, увидев, с каким прилежанием его подопечный перерисовывает непонятные значки, процарапывая их острием ножа на гладкой дощечке. Потом повторил для Кау, который и вовсе писать-читать не умел, но хотел показать надпись отцу.

Договорились встретиться через два дня.

– «Тот, кто достанет сей меч из камня, есть ард-рикс Ллогрис по праву рождения», – в конце концов разобрал Амброзиус. И с немалым интересом посмотрел на ученика.

– Спасибо, наставник, но я обещал молчать, – отрезал Артос.

– Хорошо, молчи. А как меч-то выглядит? Не говори, раз обещал, просто нарисуй.

Артос не понял, к чему все это Амброзиусу, но взял уголек и за несколько минут изобразил довольно точную картину. На живописца Артос не тянул, однако рука у него была верная и глаз точный.

– А надпись – тут, – указал он.

Амброзиус побарабанил пальцами по доске с рисунком, потер подбородок, искоса взглянул на ученика.

– Ард-рикс Ллогрис по праву рождения, значит... Что ты сам думаешь об этом?

– Ллогры снова чудят, – пожал плечами Артос. – Они ж любят всякое такое... ну, волшебное. Слышал, Горлис прочит на трон Ллогрис Лота, может быть, этот меч ему предназначен?

– Может быть. А надпись?

– А что – надпись? Ард-рикс последний, Кормак, тысячу лет назад правил, его потомков теперь на пол-Галлии будет.

– Последний ард-рикс Ллогрис – не Кормак, а Максен. Магнус Максимус, – напомнил Амброзиус. – Это ты помнишь?

– Это помню, и последним потомком Максена вроде был Утер Пендрагон, но у него не родилось сыновей...

– Если надпись верна, сын у Пендрагона есть. Бастард, быть может. Что дочка у него родилась от какой-то девчонки, я слышал... на пару лет тебя постарше, Моргис ее звали, кажется. Но навряд ли меч ее признает... да, интересная задача.

Артос недоверчиво помотал головой.

– Ты хочешь сказать, что тот, кто вытащит меч, станет ард-риксом? Вот так просто?

– Это в сказках все просто, – ехидно заметил Амброзиус. – Конечно, стой этот камень с мечом где-нибудь в Гарре, на опушке рощи Кернанна, на Равнине Костей или в столь же широко известном месте, стой они там год, два, десять, и многие бы пытались вытащить меч, но никто не добился успеха... а потом появляешься ты и в присутствии пяти вождей, трех жрецов и друида вынимаешь меч из камня, – вот тогда тебя, может, и признали бы риксом. Ард-риксом, если хочешь. А так – да хоть Максенов меч принеси им, никто тебя и слушать не станет.

Этот урок Артос усвоил сразу и надолго. И когда встретился через два дня с Кау, которому отец прочел примерно такую же лекцию, мальчишки без слов поняли друг друга.

– Странно, да? Вот мы его тащили сюда, а теперь – обратно? Пускай плывет, куда плыл, да?

– Так ведь он по Майену вниз плыл, а Майен в Луару впадает, сам видел. А Луара как раз мимо Равнины Костей течет и много чего на левом берегу оставляет. Зуб даю, наша скала как раз туда и выплыла бы...

Артос вздохнул и привычно потянул за золоченый эфес.

С тихим щелчком лезвие вышло из скалы. Никак этого не ожидавший Артос полетел вниз, разинув рот. Кау от восторга и удивления завопил.

– Но... как же это... – выдавил Артос, удерживая меч обеими руками. Он не был очень тяжел, фунтов шести или семи, и казался еще легче, так как был очень хорошо сбалансирован; однако Артосу казалось, будто в его руках – вся Ллогрис.

– Я ведь и раньше... пробовал...

– Да какая разница! – воскликнул Кау. – А ну, попробуй что-нибудь разрубить!

– Нельзя, – решительно заявил Артос. – «Что-нибудь» таким мечом не рубят, только «кого-нибудь», а тут только ты и я, и тебя я рубить не хочу.

– И то верно, – отступился Кау. – Тогда... дай на минутку, а?

– Возьми.

Силы ребята были примерно равной, однако в руках Кау меч словно свинцом налился. Поднять клинок он сумел, но и только.

– Он действительно твой, – с досадой сказал Кау, возвращая оружие. – Ну что же, ард-рикс, первый твой подданный присягает тебе на верность. – И с этими словами склонил колено перед Артосом.

– Брось, ард-риксу полагается нечто большее, чем клинок, – молвил Артос. – Я согласен принять присягу, хотя видит небо, правителя ты себе выбрал не лучшего.

– Так ведь и подданный у тебя не из лучших... – щербато усмехнулся Кау. – Я... ты что делаешь?!

Артос перевернул меч острием вниз и вставил его в скалу, в точности так, как клинок стоял прежде.

– Попробуй достань, – предложил он.

Кау потянул и, разумеется, меч и на волосок не сдвинулся. Затем потянул Артос и клинок легко вышел из камня, как из ножен.

– Помоги, оттащим его к реке и пусть плывет, – проговорил Артос и вернул меч на место.

– Но это ведь твой клинок! Кроме тебя, его все равно никто...

– Вот именно поэтому. Скалу вынесет на Равнину Костей, надпись разберут и всякий, начиная с Лота, будет пытаться достать меч. А потом приду я и при всех вождях его вытащу, вот тогда и поговорим, у кого прав зваться ард-риксом больше. Тогда мне поверят все, не ты один.

Кау только покачал головой: видимо, Артос всерьез вознамерился стать правителем, вон, даже рассуждает, хоть бери да записывай...

И ард-риксом Артос стал. Через год и один месяц, в канун Ламмаса, когда с полей убирают урожай, в присутствии пяти вождей, трех жрецов и друида – а также нескольких сотен зрителей, среди которых был исходящий пеной Лот, второй сын Горлиса, – четырнадцатилетний бастард Артос вынул волшебный меч из камня и был провозглашен ард-риксом по праву рождения. Потом юный ард-рикс, воздев меч к небесам, предложил всем, кто сомневается в его правах, оспорить упомянутое; Лот выступил было вперед, хватаясь за собственный клинок, однако друид остановил его.

– Только зря погибнешь, – предупредил он, – он и правда рикс по праву рождения. Полное его имя, я уже когда-то говорил Вортигерну – Артос Пендрагон.

Правую руку Артоса что-то обожгло.

Светло-красное родимое пятно в форме головы дракона слегка изменило форму. Дракон словно торжественно наклонил голову, в знак согласия, и слегка оскалил клыки – в знак предостережения несогласным. Видел это только Артос, но почувствовали – все.

«Ave Rics! – беззвучно прозвенел незнакомый голос. – Да здравствует король!»

Артос почему-то сразу понял, кто с ним заговорил. Меч не просто был волшебный, он был почти что живой. И значит, имел имя...

«Essa Caliburn,» – последовал железный отклик; золоченый эфес слегка кольнул в ладонь.

Калибурн, на древнем гэльском Chalyb-orn, Режущий Сталь. Славное имя для славного меча.

И ему, Артосу, останется он риксом или нет, нельзя ронять этой славы – или меч обернется против него, и будет прав. А такой меч заслуживал того, чтобы ради него немного потрудиться.

Молодой Пендрагон начал с того, что обвел пристальным взглядом собравшихся на Равнине Костей. Многие остались на месте, часть, особенно приспешники Лота, подалась назад, а некоторые подошли к нему, собираясь дать клятву верности, но Артос не стал ждать, пока они преклонят колени.

– Не нужно многих слов, – проговорил будущий рикс, – я благодарен всем, кто признал меня, и не буду карать усомнившихся. Присяга может подождать, пока я не надену венец. Сейчас я попрошу вас об одном: когда вернетесь по домам, расскажите о том, что видели, не прибавляя и не убавляя ничего.

– Aye! – отозвался нестройный хор.

– Неплохое начало, – кивнул друид и растворился среди толпы.

(Артос так и не успел спросить у него, что значит – «я уже когда-то говорил Вортигерну». И поскольку друида этого он больше не встречал, тайна для Пендрагона так и осталась тайной.)

Какая-то девушка все-таки подошла к Артосу и склонилась, но не так, как полагалось на клятвенной церемонии. Сбросив котомку, что несла за плечом, она добыла оттуда длинный сверток, развернула и молча положила перед удивленным Пендрагоном... ножны. Украшений на них не было, простая кожа с медными накладками. А на коже выжжено – «былому от грядущего».

– Откуда?.. – выдавил Артос.

– Я сюда часто прихожу, – сказала девушка, – после того, как плавучий камень вынесло на берег. Ножны надо было отдать тому, кто вытащит меч.

– Но откуда ножны взялись?

– По наследству перешли вместе с геасом. Моя прабабка была жрицей в последнем храме Бронах, что сто лет назад в море сполз, сама Госпожа Скал ей завещала такое.

Артос понял, что дальше выспрашивать бесполезно: когда в историю вмешивались боги, жрецы и друиды, все следы и ответы на вопросы «как», «зачем» и «почему» растворялись в свисте ветра, скрежете падающих камней и шорохе дождя.

Он поблагодарил, взял ножны и примерил. Естественно, меч к ним подошел как влитой, и золоченая рукоять не казалась слишком яркой и вызывающей рядом с кожей медно-бурых оттенков.

– Как тебя зовут? – спросил Артос.

– Моргеас, – ответила девушка и взглянула ему прямо в лицо.

Синие до черноты глаза блеснули и не собирались гаснуть.

Меч в камне

(сказ, который не сложили перед коронацией Артоса Пендрагона)

Камень сжимает железный клинок,

Скалясь беспечно у тысячи ног:

Ну же, смелей, ратоборцы, вперед —

Кто королевство с земли подберет?

И раз за разом чужая рука

Пробует прочность живого клинка.

И раз за разом – нет знака на ней,

Знака владыки небесных полей.

Где же ты, красный дракон-Пендрагон?

Здесь твой удел, твой престол, твой закон,

Здесь то, что станет державой твоей,

Но без тебя – это царство теней...

Третий, десятый, сто двадцать седьмой —

Каждый к себе рвет эфес золотой...

Камень сжимает железный клинок,

Скалясь беззлобно у тысячи ног.

История четвертая

или Острые углы Круглого Стола

Стол, по правде говоря, был овальным, не нашлось в стране каменотеса, владевшего имперским искусством чертить правильные окружности. Скальную плиту обрабатывали «на глазок», вот и получилось, что в длину стол вышел пятидесяти шести шагов, а в ширину – сорока восьми. Спасибо и на том: когда Артос впервые заявил, что ему нужен стол, за которым может сидеть вся фианна, на ард-рикса посмотрели как на сумасшедшего и предложили собирать дружину во дворе замка, если уж главный зал не годится. Артос не стал пререкаться, просто кивнул Кау, которого взял в фиенны. После воинского посвящения характер Кау более мягким и уступчивым не стал: он попросту взял упрямца за ухо, извлек острый нож и приготовился отрезать лишнее, ибо слушает многоопытный господин управляющий определенно не тем местом...

Во дворе свою дружину пускай другие риксы собирают. Артос относился к фиеннам как к братьям по оружию, ведь без них – в Ллогрис до сих пор бы правил Лот, Артоса прикончили бы на следующий день после памятного события, и на Равнине Костей просто стало бы одним скелетом больше... Однако, из пяти вождей, что были свидетелями чуда с мечом и камнем, Артоса сразу же поддержали четверо, и когда два дня спустя Лот собрал фиеннов и попытался доказать, что рикс правит по праву силы, а не по праву рождения – сил, в смысле дружины, у сына Горлиса оказалось не больше, чем у бастарда-Пендрагона. В сражение Лот рваться не стал, обоснованно опасаясь проиграть, и увел фианну за Луару, в Лионесс. Там он быстро сместил одряхлевшего Геторикса, за которого больше правил совет вождей, и все-таки надел венец рикса. После он еще не раз пытался вторгнуться в Ллогрис, но постоянно получал отпор: то ли дружина Артоса была сильнее, то ли сам Пендрагон удачливее (дружина искренне верила во второе, Артос – в первое и не менее искренно).

Фианна вокруг Артоса собралась сама. Да, вожди поддержали его, но и только; они не отдавали своим кланам приказа «идите защищать нашего нового рикса». Люди приходили без приказов и не выпрашивая наград и высокой платы; когда Пендрагон спрашивал, почему – ответ был один: ард-рикс, избранный небесами с помощью чудесного меча в камне, не может оказаться неудачливым предводителем.

Так вот, фианна ард-рикса Ллогрис вполне заслуживала того, чтобы сидеть с ним за столом, где не видно высших и низших. Тогда у них не будет причин завидовать ни ему, ни друг другу, полагал Артос. И сам начертил для мастеров изображение стола в виде священного кольца, где с внешней стороны могут сидеть сто пятьдесят человек, и сто сорок – с внутренней. В самый раз на триста душ традиционной фианны, потому что не меньше десятка будет нести постоянный дозор.

Пока Круглого Стола не было, идея выглядела здравой. А потом – то одно, то другое, тому то не нравится, тому это... и самым худшим был лучший из фиеннов Артоса. Ланселот Озерный.

Старший брат Лота, Кадор, новоявленного ард-рикса Ллогрис только приветствовал. Конечно, к Пендрагону он относился снисходительно, но ведь Кадор был вдвое старше и Артоса помнил еще с той поры, когда тот ползать не умел. Правда, насчет присяги на верность молодому Пендрагону и речи не было, хотя Горлис в свое время Утеру присягнул. Но то – в свое время, и вдобавок клятва Горлиса самим Горлисом и была разорвана, так что его сын не имел обязательств перед бастардом Утера. Но Артос обошелся без обязательств, просто сказал: буду нужен, позови. Кадор усмехнулся и ответил тем же. А в качестве традиционного «залога дружбы» отослал к Пендрагону старшего сына, точнее, бастарда – Ланселота, который был примерно на полгода младше Артоса. И попросил об «ответном залоге» не беспокоиться, отлично понимая, что с неба дети не падают (а которые падают, тем уж лучше бы на небе и сидеть, не тревожа смертных забавами небожителей). Бойцом Ланселот и правда оказался отменным, его сам Бритаэль обучал, но вот нрав и гонор у кадорова бастарда оказались более чем выдающимися. Лишь сам Артос с ним и мог поладить, да еще тихоня-Перидур, сын одного из ллогрских вождей.

Зато если Ланселот брался за дело, Артос мог быть спокоен: никто лучше не справится. Однажды Кадор все-таки позвал на помощь, и Ланселот Озерный чуть ли не в одиночку разгромил две сотни аргонских и саксонских грабителей, слишком уж умелых для обычной банды и слишком многочисленных для случайного отряда искателей приключений. Немного посовещавшись, Артос и Кадор заключили соглашение, и добрая треть фианны Пендрагона отправилась на северо-запад, на границы Арденн. В Арденнах обитали самые дикие и воинственные из гэльских кланов, живущие бок о бок с племенами белгов и кардов, кровными родичами пиктов; но несмотря на свою воинственность, отрядам Кау, Ланселота и Перидура они ничего не смогли противопоставить. Вскоре вожди арденнских кланов запросили мира, и этот мир они получили – на условиях Пендрагона. Так Артос, номинально оставаясь лишь ард-риксом Ллогрис, присоединил к своей державе Аргон и половину Арденн. Возвращаясь с севера, Кау и Ланселот «заплутали» и оказались в Иле. Правивший там Вортимер, едва прослышав о фианне Пендрагона, повелел дуть в боевые рога и поскакал в бой, однако сильно переоценил свои силы и лишился немалой части войска и левой руки. После победы Кау пришлось договариваться с вождями ильских кланов, и результатом этих переговоров стал врученный его старшему брату, Доналу, венец рикса. Вортимера отпустили без выкупа и особых церемоний, посоветовав уходить зализывать раны на северо-восток, в саксонские королевства, к дедушке Орму. А Донал, не чувствуя себя на троне слишком уверенно – а кто бы чувствовал, пока рядом маячит угрюмый гигант Ланселот в накидке из хорошо выделанных вражеских скальпов? – присягнул на верность Пендрагону, и Ланселот сразу спрятал накидку и подобрел. Потом фиенн по большому секрету сообщил, что накидку получил в дар от особо храброго арденнского вождя, а взамен отдал настоящую чешуйку дракона, в качестве знака Артоса...

Имея за спиной таких людей, ард-рикс Ллогрис мог не беспокоиться о врагах и заботился в основном о друзьях. К северу от Равнины Костей он приказал построить замок-город, Каэр Кэмел, причем больше город, чем замок-крепость. Город тут же переименовали в Камелот, хотя чем не угодило первое название, никто не сумел вразумительно объяснить. Город предназначался прежде всего для фианны, чтобы не держать дружину в черном теле и ежовых рукавицах, как то было в обычае у прежних риксов. А под завершение строительства Артос надумал сделать подарок себе самому и женился. Невесту он выбрал в западных краях, дочку одного из ллогрских вождей-старейшин, а звали ее – Белая Тень, Гуэнхвивар. Выговаривать традиционные ллогрские имена способны только ллогры, потому на официальной свадебной церемонии невесту Артоса назвали более привычно для гэльских ушей – Гвиневер...

Мирное и спокойное время для Пендрагона продолжалось ровно месяц. Потом в Гитине умер старый Кольбейн, а Муррох, его преемник, уж слишком прислушивался к словам рикса-соседа, Лота Лионесского; особенно же внимательно прислушивался он к словам жены Лота, Моргеас.

А норов у Моргеас был – как посмотрит, кровь в жилах пузырьками пойдет. Артос с этим норовом познакомился, когда только стал риксом: Моргеас попыталась затащить юношу в постель и объяснить, что она готова разделить с ним все тяготы власти, что знает все входы и выходы у каждого из главных вождей ллогрских кланов и знакома с каждым из жрецов в храмах Гарра... Объяснения продолжались не одну и не две ночи, однако в конце концов Артос отрезал – «довольно!» – и, злая как ошпаренная кошка, Моргеас сбежала на юг, где вскоре подцепила Лота, с которым нашла полное взаимопонимание по поводу наглого мальчишки-Пендрагона.

Войны ждали со дня на день – но как ни странно, ее не случилось. Лот очень удачно (для Артоса) упал с лошади и свернул шею. Моргеас было подкатилась к Мурроху Гитинскому, предлагая тому себя в жены и Лионесс в качестве приданого, однако правитель Гитина проявил осторожность и отказался. Моргеас поклялась отомстить и сбежала с пятью сыновьями и немногочисленными приверженцами на остров Олерон. Вожди кланов Лионесс, поразмыслив, предложили венец Герейнту МакМурроху (Мурроху Гитинскому он не приходился родичем, а если и приходился, то очень отдаленным). Герейнт же, совершенно не будучи уверен, что Артос не перенесет свою неприязнь к покойному Лоту на преемника, попросился под крыло Пендрагона. Артос с радостью согласился и, таким образом, восстановил свою державу в Максеновых границах. А через несколько лет превзошел оные границы, когда Муррох Гитинский попросил помочь с донимавшими его морванскими героями-разбойниками и в благодарность за своевременную помощь также признал Пендрагона верховным правителем...

Всего этого в равной мере добились Артос и его фианна, о чем ни он, ни они не забывали. Порой Артос жалел, что сидит на престоле и отдает приказы, пока Ланселот, Кау, Перидур и прочие развлекаются. Несколько раз ард-рикс переодевался в одежды простого бродяги-наемника, тайным ходом покидал Каэр Кэмел и бродил по Ллогрис, проверяя, все ли в порядке, все ли довольны его правлением, и если недовольны, то чем именно. Недовольных почему-то не попадалось, за вычетом нескольких стариков, что костерили весь белый свет просто из любви к искусству. Порой Артос оставлял вместо себя Кау или Перидура и уходил в поход, однако продолжалось это недолго – обычно гонец нагонял странствующего правителя дней через восемь-десять и умолял вернуться в Камелот, потому как без ард-рикса ну совсем никуда. Пендрагон с грустью вздыхал и возвращался.

Почему Артос так грустил, не знал никто. Сам ард-рикс чувствовал тут что-то неладное, но разобраться не мог. Приступы беспричинной печали довели до того, что он разговорился с собственным мечом. Калибурн был очень даже неглуп, как для куска железа, но помочь не сумел.

Помощь пришла с неожиданной стороны – как-то Ланселот прибыл из Лохланна с совершенно очумевшим видом. К нему и подходить-то боялись, а миротворца-Перидура, как назло, в Камелоте не случилось. Пришлось звать на помощь самого ард-рикса.

– Ну, Ланс, в чем дело?

Фиенн покачал головой, потянулся за четвертым кувшином ягодной наливки, твердой рукой наполнил полуведерную чашу и одним глотком осушил едва ли не треть.

Артос отобрал у командира фианны чашу, отпил сам и поставил подальше, чтобы Ланселот не смог дотянуться, не вставая.

– Рассказывай.

– У меня сын родился, – выдавил тот.

Пендрагон понимающе кивнул. Бывает. Некоторые люди, прослышав о таком подарке небес, какое-то время действительно как сумасшедшие. Потом чуть успокаиваются.

– Есть с чем поздравить, – сказал Артос.

Ланселот обрушил кулак на каменную столешницу.

– Артос, он твой племянник!

– То есть как? – не понял ард-рикс. – От Элейн?! Но... она ведь дочь Горлиса, сводная сестра Кадора...

– И сводная тетка мне, – угрюмо молвил Ланселот. – Сам не понимаю, что на нас тогда нашло. Как затащило...

Затащить куда-нибудь Ланселота против его воли – это очень надо постараться, фиенн был упрямее, чем Артос и Кау вместе взятые.

– А сама Элейн что?

Ланселот махнул рукой.

– Ты уж извини, что о родственнице так... но она как дурой родилась, так и помрет. Ей плевать. Ребенка выкормить, на это только мозгов и хватит. Бан, муж ее, тот поумнее, мне, конечно, доброго слова не сказал, но и вопить не стал...

Редкий муж станет вопить, что жена предпочла другого и наделила его ветвистыми рогами, как поступила с Кернанном Белонна, но рассчитаться с «обидчиком» любой ревнитель чести счел бы делом достойным. Вот только, если обидчиком оказался Ланселот, тут «рассчитываться» особенно некому. Разве что пожалуются Артосу, чтобы тот примерно наказал своего фиенна. Положим, наказать ард-рикс мог, да Ланселот сам себя покарает лучше, чем кто-либо другой... бастард Кадора в вопросах чести отчего-то был щепетильнее иных старейшин, и к себе относился еще более сурово, чем к другим. Он же если какую традицию даже ненароком преступит, чувствует себя хуже, чем получив ножом в бок.

А наказать, понял Пендрагон, все-таки придется. И до того, как по всей стране пойдут слухи-пересуды... Ланселоту, конечно, дюжину-другую злых языков укоротить – что другому высморкаться, однако лучше избрать окольный путь.

Ард-рикс медленно извлек из ножен Калибурн. Совета, как поступить, он не спрашивал – решение уже было принято.

Ланселот преклонил правое колено и с подчеркнутой покорностью перебросил волосы вперед, оголяя шею. Кара – значит, кара, смерть – значит, смерть. Этого он не боялся.

– Встань, – приказал Артос.

Ланселот молча поднялся.

– Обнажи меч.

Массивный клинок арденнской работы в руках фиенна не казался ни тяжелым, ни неуклюжим.

Калибурн ударил быстро и точно – в плоскость лезвия, на три ладони от эфеса. Против Режущего Сталь мало что могло устоять – недоуменно моргающий Ланселот оказался со сломанным оружием.

– Ты вернешься в Ллогрис не раньше, чем добудешь новый меч, не хуже прежнего, но этот клинок не должен быть куплен, подарен, украден или взят в бою, – отчеканил Артос.

Калибурн отозвался неслышным звоном согласия: он понимал толк в ритуалах и уважал правильное их соблюдение.

– Будет исполнено, – кивнул Ланселот и отбросил обломок меча. – Позволь попрощаться.

– Разумеется.

О том, что сердце Гвиневер разрывается между мужем и командиром его фиеннов, уже легенды ходили. Кое-кто даже пари заключал, когда же наконец ард-риксу наскучит носить рога, как у Кернанна, и он оторвет Ланселоту голову или что-нибудь другое. Артос об этом знал и помалкивал, ибо знал несколько больше любых сплетников: то, что Ланселот и Гвиневер любили друг друга, не мешало Гвиневер быть верной женой своему мужу, а Ланселоту – верным другом и соратником своему ард-риксу. Возможно, не окажись Гвиневер бесплодной, не лежи на ней этого проклятья древних народов... но было так, как было, и что-либо менять в нынешнем положении, коль скоро оно хоть как-то устраивает всех троих, Пендрагон не желал.

Когда Ланселот скрылся из виду, Артос, смотревший из окна своих покоев в Камелоте, почувствовал, что фиенн словно бы увез с собою его печаль.

И поклялся, положив руку на эфес Калибурна, что отыщет награду, которой достоин Ланселот. Даже если для этого придется ограбить все храмы Гарра.

Закон круглого стола

(Стихи, которые не вошли ни в одну из многих одноименных саг)

Перед Круглым Столом и король, и барон,

И последний бродяга едины:

Сущность слова «закон» для грядущих времен

Сохранит легендарное имя.

Если рубишь сплеча, если сталью меча

Заменяешь защитные речи —

Эта речь горяча будет в смертный твой час,

Но со смертью намечена встреча.

Если жалишь змеей, если медной иглой

Чертишь знак свой на славных деяньях —

Знай, что небо порой не дарует покой

Погруженным в чужие страданья.

Если правду и ложь слова огненный нож

Разделяет, но не различает —

Что посеял, пожнешь, что оставил, найдешь,

А что было – никто не узнает.

И не пробуй сказать, что достоин решать,

Что твое слово будет последним.

Можно рвать и метать, можно выйти на рать —

Но победа не стоит обедни...

История пятая

или В поисках священного котла

Через некоторое время ард-риксу пришлось взять под опеку сестру, так как муж ее, Бан, скоропостижно скончался (с медведем поспорил и проиграл), а сама Элейн позаботиться о себе не могла. Сестра еще ладно, но у сестры сыночек подрос, да так подрос, что не на три года выглядел, а на все двенадцать. Артос спросил у жрецов Киана, Луга и Кернанна, что с малышом Гвалкведом происходит, те только плечами пожали. Пендрагон обратился к друидам и также не получил вразумительного ответа. Тогда он послал Перидура в Каэр Банног, с просьбой к госпоже Вивьен.

(Лет десять назад, только-только заняв трон Лохланна, Кадор решил сплавить старый пограничный замок ордену поклонниц Трехликой Богини, так как, во-первых, сам не желал поддерживать его в должном порядке, а во-вторых, захотел сделать запоздалый подарок матери своего сына, жениться на которой не мог, да и не стал бы. В ордене она занимала не самое высокое положение, но такой подарок, в понимании рикса, должен был посодействовать ей в продвижении.

Содействие и впрямь оказалось могучим, поскольку послушницу Вивьен, дабы не возгордилась сверх меры, отправили убираться в подвалах старого замка, а она отыскала там нечто, оставшееся со времен чуть ли не Кормака Великого. И когда старшие жрицы наконец вспомнили о Вивьен, та уже не была прежней.

Обычно могущество пробуждается у девушки лет в двенадцать, много – в четырнадцать-пятнадцать. Вивьен была почти вдвое старше и светочем таланта не блистала – прежде. Теперь, в одночасье помолодев лет на десять, она превзошла силой старших жриц ордена, и если бы только их! могущество новой Вивьен вполне могло сравниться с тем, что приписывали легендарным кудесницам и ведуньям прежних времен, да кто ж таким легендам верит... От ордена сразу откололась фанатичная группа Шныряющих, которые усердно совали нос во все щели – а вдруг там скрыт еще один источник силы или хотя бы ключик от такого источника. Впрочем, скоро это утихло, а Вивьен, которая с той поры не покидала Каэр Банног, стали называть Хозяйкой Озера. Вожди и риксы порой обращались к ней за помощью или советом; многие встречали отказ, но некоторые получали от Вивьен желаемое, а иногда и более того.)

Перидур прибыл в Камелот на несколько дней раньше, чем ожидали, на совершенно выдохшейся лошади, и сразу помчался к Артосу.

Пендрагон пробежал глазами послание и присвистнул.

– Ну раз так... Ты мог бы с ним отправиться?

– Конечно, Артос. Но куда?

– Сами решайте, где эта штука спрятана, мне-то почем знать? Указания Вивьен ты сам слышал. Если по дороге встретите Ланселота, поезжайте втроем – отговорить его ты не сумеешь, но надеюсь, сможешь удержать эту парочку от безобразий.

Так Перидур и Гвалквед (а также Ланселот, который действительно попался им в Лионесс) отправились на поиски сгинувшего четыре столетия назад хрустального котла Ундри, что был похищен у Доброго Бога Дагды. Не ради славы, хотя героев, которые вернут святыню в Гарр, ждали бы немалые почести. Просто если малыш Гвалквед не выпьет козьего молока, которое три дня и три ночи кипело в этом котле, спустя три года он умрет от старости. Волшебный котел, как прозрачно намекнула Хозяйка Озера, не способен воскрешать мертвых и даровать живым бессмертие, однако многие болезни и проклятья он действительно может излечить. Тем некогда и ценился.

Ард-рикс подозревал, что не доводись Гвалквед родным внуком Хозяйке Озера, Перидур бы вообще вернулся без ответа. Впрочем, могло и иначе выйти – не касайся дело лично Вивьен, она бы дала точные и подробные указания, как отыскать потерянный талисман Дагды; у волшебников и прочих ведунов свой кодекс поведения, в котором нормальный человек ни за какие коврижки не разберется...

Первая весть о Котловом Походе дошла до Пендрагона через третьи руки, от мастера-зодчего Тремониуса, который латал старый дворец Герейнта, рикса Лионесс. По его словам, Перидур отыскал в тамошних дебрях некоего Зверя Рыкающего и то ли приручил, то ли проучил его, – почерк италийского мастера не отличался четкостью, ибо Тремониусу было уже под семьдесят. Затем, сообщал италиец, Зверь обернулся прекрасной девой, и сия дева именем Бранвен ныне живет при дворе Герейнта, прислуживает его младшей родственнице. Артос пожал плечами – Перидур, конечно, не Кау, который частенько выдумывает небылицы просто чтоб язык поразмять, но присочинить красивости ради и он не прочь.

Следующее известие об Искателях Котла ард-рикс получил из Оверни. Этот край управлялся не риксом, а советом вождей и филидов, и сей совет прислал в Ллогрис длинное послание. То ли грамотных под рукой не оказалось, то ли в Оверни придерживались ну очень старых традиций, но послание было устным и принес его бард с длиннейшим именем, почти таким же длинным носом, дерзко-язвительным голосом и сломанной рукой. Руку, как оказалось, сломал ему Ланселот, за каковое увечье почтенный мастер слова требовал отдельного возмещения. Суть остального сообщения сводилась к тому, что то ли Перидур косо взглянул на некую девицу, то ли она косо взглянула на фиенна, то ли с Перидуром они как раз смотрели друг на друга совершенно нормально, зато на это косились все остальные и кому-то наконец втемяшилось перейти от взглядов к делу... Пендрагон прислал к барду лучших лекарей, попросив не жалеть снадобий. Те поняли его правильно: следующие пять дней овернский посланец даже не рисковал надеть штаны или отойти далеко от кустиков. Впрочем, руку ему исцелили как полагается, а на прощанье Артос подарил страдальцу два серебряных браслета и дружеский совет – не связываться с фиеннами, когда те при деле.

Третья и последняя весть была доставлена ард-риксу аж из южных Ланд, с иберийской границы. Как поведал пронырливый иберский торговец Вайн-тонн, трое сумасшедших купили у рыбака лодку и отправились в Западный океан, причем придирчиво выбрали самую старую и дырявую из посудин, а заплатили цену двух новых лодок – имперским золотом. По описанию Пендрагон легко узнал Искателей Котла, но что им понадобилось в океане и почему плыть надо в дырявой лодке – это было выше его понимания.

Через два дня после того, как Артос беседовал с Вайн-Тонном, на рифы под цитаделью Брайста наткнулась лодка и распорола дно. Троих неудачливых мореходов рыбаки-ллогры спасли. Двоих узнали сразу – Перидура и Ланселота в лицо помнила вся Ллогрис и половина сопредельных княжеств. Третий оказался Гвалкведом, – как же иначе? – но даже родная мать с трудом узнала прежнего ребенка в худощавом и молчаливом человеке с лицом юноши, седыми прядями на затылке и глазами, что созерцали призрачные земли сидов, даже когда смотрели на реальный мир.

Ард-рикс, услышав об этом, оставил в Камелоте Кау и выехал навстречу героям-искателям. О чем они говорили между собой, не знал никто. Потом все вместе вернулись, и вечером Круглый Стол пировал, празднуя победу. Кого победили, когда, как и чего ради вообще сражались, за праздником было благополучно позабыто. Для того Пендрагон и устроил пир, нечего всем подряд лезть не в свое дело.

Вопросы, ясное дело, оставались.

«А что же хрустальный котел Ундри?»

До котла они добрались. А Ланселот вдобавок добыл новый меч, да не какой-то там, а полуспату Максена Вледикса, ту самую, что Килох Свинопас прихватил с собой на Авалон, но уронил со звездного моста... Испанский клинок с латинским именем Invictus, Непобежденный, дал Ланселоту законное право возвратиться в Ллогрис. Тем, кто сомневался, а истинно ли меч тот самый, командир артосовой дружины быстрым взмахом клинка укорачивал усы, после чего сомнения пропадали.

«Как был найден котел Дагды?»

Искали. Спрашивали у мудрых людей, зверей и прочих существ. Потом отправились и нашли.

«Что стало с котлом?»

Ничего не стало – где лежал, там и лежит. Не смогли привезти. У кого вдруг возникнет нужда, как у Гвалкведа, сумеет добраться, а другим игрушки богов ни к чему.

«Хорошо, но где он?!»

Умный поймет, глупцу объяснять незачем.

...Их долго пытали вопросами, но единственным внятным ответом было одно – «мы обещали не рассказывать». А обещание свое фиенны держали твердо.

Да, фиенны – Гвалквед также попросил принять его в дружину: годами еще ребенок, сын Элейн выглядел чуть ли не ровесником отцу, да и мыслил далеко не как дитя. Люди не задавали вопросов, видя, что чудо свершилось, а как и почему свершилось – только тот поймет, с кем оно произошло. А произошло, потому что надо. А надо, потому что жизнь повернулась – врагу не пожелаешь... Вокруг Артоса и его фианны этих чудес и без того хватало, одним больше, одним меньше...

Потом поговаривали, что фиенны соврали, и котел Дагды на самом деле был привезен ими в Ллогрис, что Пендрагон на коленях упросил госпожу Вивьен скрыть эту святыню от жрецов, которые все равно ни бельмеса не смыслят в делах своих богов, что Хозяйка Озера согласилась сделать это и сделала, так что лишь чистый сердцем и верою раскроет, где хранится хрустальный котел Ундри, и лишь не имеющий мыслей о наживе и власти сможет его коснуться, а для прочих святыня останется бесплотным призраком... Много о чем поговаривали. Ард-рикс сам с удовольствием подтверждал эти слухи, храня многозначительное молчание. Госпоже Вивьен, вероятно, слух тоже понравился, поскольку она не торопилась его опровергать.

Или в слухах оказалось достаточно правды, чтобы опровержению не поверили?

Сие было ведомо только тем, кто самолично нашел хрустальный котел, а таких сыскалось немного, да и рассказывать о находке они не торопились.

Святой Грааль

(миф, что стал известен грядущим поколениям, но был неведом поколению Пендрагона – потому что они в таковом не нуждались)

Sang Real и Sanctus Graduale,

Кровь Царей и Лестница Святых.

Смертному откроется едва ли

Скрытое в чертогах золотых.

Только тот, чье сердце – белый пламень,

Только тот, чей взор – небесный свет,

Ступит на погибельные камни

И увидит боль минувших лет.

А еще – увидит он журчащий

Ключ живой серебряной воды.

А неподалеку – будут чаши

Выстроены в ровные ряды.

Серебро, оникс, топаз и яшма,

Турмалин, хрусталь и малахит —

Каждая по-своему прекрасна,

Каждая – по-своему манит.

Ошибешься – будет смерть мгновенной,

Угадаешь – пей, и смерть уйдет.

Так или иначе, в этих стенах

Завершится долгий твой поход.

Смертному – откроется едва ли

Скрытое в чертогах золотых:

Sang Real и Sanctus Graduale,

Кровь Царей и Лестница Святых...

История шестая

или Как далеко можно уехать верхом на кабане

Великий Котловый Поход пришелся на спокойные и мирные времена. Великую державу Пендрагона никто не тревожил. Вспоминая прошлое, Артос неоднократно ждал неприятностей с северо-востока, от саксов, но старый Орм молчал. Пока.

Пришли однажды вести с востока: за беспокойными землями Солони и Морвана, оказывается, несколько лет как образовалась еще одна держава: наполовину гэльская, на четверть италийско-романская и на четверть франко-саксонская, а правителем там стал некий Лотар, некогда – сотник армии Империи (кентурион, так вроде бы их называли). Держава была молодой, задиристой и неожиданно крепкой; вероятно, посодействовал небесный покровитель Лотара, справедливый и суровый Нуаду Ллау Эрайнт. Кстати, державу в его честь и назвали, Ллаурайн (правда, из-за тамошнего смешения языков тамошние жители выговаривали это скорее как Лоррейн). Выяснив, как Лотар видит мир и каким воздухом дышит, Пендрагон предложил ему союз и дружбу. Предложение было принято, рикс Лоррейна охотно согласился дружить против готов, саксов, пиктов и других племен, дружбы не удостоенных. К сожалению, спустя всего год с небольшим Лотар умер, но его преемник Аргайл подтвердил договор.

Правда, мир в смысле «не-война» обернулся для Артоса иными заботами. Сперва пришлось отправить Ланселота в изгнание, потом Перидура и Гвалкведа – в поход за хрустальным котлом, и этому походу всячески содействовать, употребляя власть ард-рикса и улаживая неприятности, которые фиенны доставили в местах своего поиска.

Вдобавок, пока продолжались эти поиски, Пендрагон оказался впутан в семейный скандал. К нему обратился Герейнт Лионесский, прося суда ард-рикса. Поскольку отношения у них с Герейнтом были хорошими, Артос не отказал и поехал разбираться, в чем дело. Выглядело все – банальней некуда: рикс Муррох Гитинский решил взять в жены двоюродную сестру Герейнта, Исильд, и уже созвал гостей на свадебный пир в замок Морхальт, и уже повел новобрачную на ложе, – но тут знаменитый Страж Морхальта внезапно пробудился, обернулся черным драконом и ни с того ни с сего напал на одного из дружинников Герейнта, молодого Тристана. Парень оказался не робкого десятка и так хватил дракона мечом по черепу, что в Морхальте больше не стало Стража. Тут уж обиделся Муррох, Страж, по его словам, зазря никогда не нападал, и значит, Тристан либо сам Герейнт умышляли зло против него, Мурроха... Пендрагон заработал головную боль, слушая всех по два и три раза, и в конце концов постановил так: ввиду отсутствия доказательств заговора Герейнта и людей его считать невиновными, Тристана также не карать за гибель Стража, ибо свою жизнь всякий волен защищать как только может, однако, дабы замок Морхальт не оставался без надежной охраны, означенный Тристан переходит на службу к Мурроху Гитинскому и обязуется служить ему до тех пор, пока тот сам не отпустит Тристана на покой. Такой вердикт не сделал Мурроха и Герейнта в одночасье друзьями, но по крайней мере угроза войны отступила.

После уж выяснилось, что Тристан был без памяти и оглядки влюблен в Исильд, и не совсем чтобы зря Страж-дракон проснулся и ринулся в бой... но это – потом. А в тот вечер, по случаю удачного завершения дела державной важности, ард-риксу предложили поохотиться. Пендрагон согласился без лишних раздумий, ведь нигде больше нет такой охоты, как в Гитине. Священная роща Кернанна – место заповедное, простому смертному туда путь закрыт, а об охоте нечего и заикаться; но раз в год рикс Гитина, а также те его собратья равного звания, которых он пожелает взять с собой, могут устраивать среди священных дерев свою забаву, так давным-давно договорился с Рогатым Охотником сам Фион Могучерукий.

На рассвете, прихватив рогатины и топоры, Артос, Герейнт и Муррох отправились в лес.

В полдень над лесом пронесся вопль beanna-sidhe. Дважды.

Когда баньши, Дева-Призрак, говорила в полный голос, кто-то из потомков благородных гэльских родов находился в смертельной опасности. Это было ведомо всем.

Фиенны Герейнта бросились было на выручку, но на опушке встретили мрачную рогатую фигуру шести локтей росту – и отступили, сохранив жизнь. Дружинники Артоса не испугались и ринулись в лес, но так оттуда и не вышли. Фиенны Мурроха, памятуя о том, чья это роща, даже не попытались переступить запретных границ.

Под вечер из леса выполз Муррох – бледный как полотно, с повисшей как плеть правой рукой и вывернутым коленом. Он что-то неразборчиво лепетал о белом олене и зачарованном вепре с железной щетиной, потом потерял сознание. Случившийся рядом друид неодобрительно покачал головой и изрек, что у рикса небесная горячка, смертельная, если только не промедлить; он полночи варил зелье, сдобрив его обильной порцией ворчания, и передал слугам. Исильд спросила, что такое «небесная горячка», ей прежде о подобной напасти слышать не приходилось. Друид смерил молодую женщину тяжелым взором из-под кустистых бровей и нехотя объяснил, что сама собой такая болезнь не приходит, ее насылают... сверху. Одни после умирают, другие остаются в живых. Умерших больше. Мурроху Гитинскому повезло, он выжил, хотя с постели встал только через месяц...

Однако кому на самом деле повезло, так это Артосу Пендрагону. И повезло трижды.

Во-первых, ему повезло, что вепрь сперва поддел клыком Герейнта и снес плечом Мурроха, так что у ард-рикса осталось время убедиться в прочности шкуры обитателя священной рощи. Он и возиться с копьем не стал, сразу вскарабкался на дуб. Во-вторых, Артосу повезло, что дуб оказался не каким-нибудь пятилетним молодняком, а раскидистым лесным патриархом, со стволом в три обхвата, и железный кабан, яростно тараня этот ствол, только кору кое-где пообтесал, но не смог сразу сбросить Пендрагона. В-третьих, ард-риксу чертовски повезло, что Тристан обозлился на весь белый свет, поднялся до зари и ушел побродить, пока риксы собирались на охоту, и случайно забрел в лес Кернанна одновременно с ними, но в другом месте. Охотиться фиенн не собирался, при себе он имел только меч, но когда в небесах заорала баньши – Тристан бросился на выручку. То ли Рогатый был слишком занят охраной подступов к роще и не заметил, что в пределах леса уже гуляет один из простых воинов, то ли Тристан тоже оказался кровным родичем риксов, чего сам не ведал, – как бы там ни было, бывший фиенн Герейнта никого не встретил и продрался на поляну перед дубом как раз в тот момент, когда от удара дерево содрогнулось, Артос потерял равновесие и шлепнулся разъяренному кабану на спину.

Тристан не знал, что у вепря железная щетина, и когда тот с боевым хрюканьем ринулся на него, со всего размаху ударил мечом. От меча у Тристана только рукоять осталась, лезвие разлетелось вдребезги, сам Тристан с располосованным бедром отлетел прочь, но и кабан осел наземь, ошарашенно мотая головой. Немудрено: точно таким ударом Тристан неделю назад дракона уложил. А пока вепрь приходил в себя, оглушенный падением Артос наконец вытащил Калибурн и вонзил ему в загривок. Режущий Сталь не подвел и на этот раз.

Тристан остался жить и даже сознания не потерял, Артоса падением помяло, но и только, а вот для Герейнта, который получил клыками в бок, всякая охота закончилась. Он еще дышал, но его уже не было.

Пендрагон сделал волокушу, чтобы не бросать тело Герейнта в лесу, священный он там или нет. Четверть туши вепря, поразмыслив, Артос также прихватил с собой, а остальное пожертвовал спасителю-дубу. Тристан, несмотря на рану, доковылял сам, плетясь за волокушей и держа копье наготове. Но когда они далеко за полночь вышли к стенам Морхальта, стражники сочли их неупокоенными мертвецами – как таких звали в Гитине, «беспокойниками» – и чуть не закидали огненными стрелами. Тут уже Артос прошелся по поводу горе-охранников, использовав все тонкости и гэльского наречия, и диалекта ллогров, и языка Империи. Ни один мертвец не способен так ругаться, рассудили разумные гитинские фиенны, и впустили ночных гостей за ворота.

Мясо вепря съели на погребальном пиру, поминая Герейнта МакМурроха, а шкуру Пендрагон отдал гитинским мастерам; через несколько дней, накануне отъезда в Камелот, ему принесли броню, достойную ард-рикса, а по прочности эта броня не уступала любой кольчуге. Броню Артос подарил Тристану – на память и в благодарность.

Вожди лионесских кланов совещались две недели и не смогли выбрать нового рикса; пришлось Пендрагону и эту обязанность взять на себя. Новым правителем Лионесс стал Уриен О'Киф – звезд с неба он не хватал, но и не представлял для ард-рикса угрозы. Большего Артос от него и не требовал, вряд ли для Лионесс тугодум Уриен станет большим бедствием, чем дряхлый безумец Геторикс, которого еще помнили иные из местных старейшин.

Вернувшись в Камелот, Пендрагон счел было, что теперь может отдохнуть. Как бы не так – снова объявилось послание из Каэр Баннога, и Хозяйка Озера на сей раз попросила его прибыть лично – «ибо дела касаются твоей семьи». Близких родичей у Артоса после кончины Игрен не оставалось: только сестра, Элейн, да еще Кадор, Ланселот и Гвалквед, но последние двое уже вроде как успели доставить свою порцию неприятностей...

Семьи, впрочем, дело действительно касалось.

– Когда ты только-только вынул Калибурн из камня, тебя долго не хотели признавать ард-риксом. Не все вожди поверили, не все жрецы соглашались принять бастарда...

– Верно. Дело прошлое, я на них зла не держу.

– И некая Моргеас, очень хорошо знающая вождей, жрецов и других нужных людей в Ллогрис, долго доказывала тебе, что могла бы и помочь.

– Доказывала, а как же, – усмехнулся Пендрагон. – Ночами, в основном.

Вивьен нахмурилась.

– Эти ночи не прошли даром. Она понесла дитя и родила его. Возможно, Лот поверил, что это его сын, возможно, нет, однако этот ребенок выжил.

Артос потер подбородок.

– Хочешь сказать, у меня есть сын?

– Хочу сказать, у тебя есть твоя погибель. Погибель вдвойне. Он и сын тебе, и племянник – и дважды отмечен знаком дракона.

Ард-рикс покачал головой.

– Как он может быть моим племянником, ведь Моргеас – не Элейн!

– Конечно. Она дочь твоего отца, а не матери. И знала об этом.

Слова Хозяйки Озера словно молотом ударили Пендрагона. Поверить такому... он, конечно, и прежде подозревал, что Моргеас ради власти могилу бабушки продаст, но если она пошла на ТАКОЕ, только бы на трон сесть...

А не поверить и жить как ни в чем не бывало – еще хуже.

– Я не хочу сказать, что ты лжешь, – Артос внезапно охрип, – но мне нужно знать больше. Слов недостаточно.

– Позови дракона и спроси. Только снаружи, уж будь так любезен, – Недоверчивость ард-рикса Вивьен не обидела. – И меч свой оставь здесь, драконы с Калибурном не в дружбе.

«Не в дружбе,» – согласным эхом лязгнул Режущий Сталь.

Пендрагон отстегнул ножны с Калибурном и взбежал по лестнице на стену Каэр Баннога. Закатал правый рукав, стащил с запястья тяжелый бронзовый браслет и с вызовом глянул в глаза дракона. Дракон прищурился в ответ, стягивая кожу на руке.

Ард-рикс стиснул кулак, заставив дракона поморщиться.

«Давно не виделись,» – молча сказал он.

– Давно, – кивнул Артос. – Скажи, это правда – насчет моего сына...

«Вивьен лгать запрещено. Да, твой сын, Мордред, рожден на погибель тебе и твоему царству.»

– Но почему только теперь? Ему уже лет пятнадцать исполнилось, почему никогда раньше...

«Потому что в час, когда на тебя напал железный кабан, Мордред получил свою отметину и геас: молчать об отметинах или отвечать, но убивать получившего ответ. Потому что в час, когда ты избежал малой погибели, на горизонте появилась большая. Потому что в час, когда ты отдал броню, что способна защитить от ядов, стрел и мечей, ты лишился защиты, дарованной небожителями риксу-победителю – единственного, что еще могло бы тебя спасти. Хочешь знать больше – спрашивай.»

– Хочу, – твердо решил Пендрагон. – Чего мне остерегаться?

«Белый олень, белый дракон и белая сова – вот знаки твоей погибели.»

– А Мордред?

«Он – клинок, отравленный клинок, но не рука.»

– Тогда кто – рука?

«Это ты узнаешь, увидев знаки. Мне больше нечего сказать.»

– Есть. Где это случится?

«У горы Одноглазого. И не спрашивай, когда. Для меня время течет иначе, не смогу ответить.»

– Хорошо. Счастливого полета, – молвил Артос и разжал кулак.

Призрак красного дракона взмыл в небо и растаял среди звезд.

Ард-рикс Ллогрис задумчиво спустился вниз, поймал сочувственный взгляд Вивьен и через силу улыбнулся волшебнице.

– Ничего, мы еще повоюем, клянусь Кромом Круахом!

– Ну, уж с ним-то ты точно свидишься, раньше или позже, – заметила Хозяйка Озера. – Владыка Курганов всегда встречается с умершими вождями и риксами... Твой дракон не намекнул, когда ожидать встречи?

– Намекнул, да пользы от его намеков... Белый олень, белый дракон и белая сова.

– Разъяснить?

– Изволь.

– «Белая сова» – это одна из сидов призрачного царства, ллогры ее зовут «белой тенью»...

– Но при чем тут Гвиневер?!

– Значит, есть при чем. Ну, с белым драконом саксов ты сам знаком, седой Орм раньше или позже придет, чтобы расплатиться по былым счетам... А белый олень – знак, который будет носить на щите один из твоих фиеннов, вернувшийся из полого холма Гвиннеда. Зачем он туда пойдет, когда вернется, и кто именно это будет – сейчас сказать не могу. Быть может, он тебя и не предаст, уверенности в этом нет, но сам знак будет сигналом.

– Спасибо, утешила...

– Чем смогла, помогла. И прими совет: когда вернется Ланселот, позаботься, чтобы они с Тристаном не поссорились. Иначе погибнешь куда раньше.

Артос принял совет и покинул замок той же ночью, чтобы поскорее успеть в Камелот. Он вернулся, обнял Гвиневер, и подозрения, возникшие после слов Вивьен, улеглись. Гвиневер может любить не только законного мужа, но она его никогда не предаст! В ней не было и капли той темной страсти, что Пендрагон помнил по жадным поцелуям и объятиям Моргеас...

Когда вернулись Ланселот, Перидур и Гвалквед, ард-рикс не стал рассказывать о предупреждении дракона. А о железном кабане из рощи Кернанна и рассказывать не понадобилось, легенды по Галлии бродили одна другой лучше да красочнее. И когда в Камелот с посланием от Мурроха прибыл Тристан, Артосу не потребовалось больших усилий, чтобы примирить его с Ланселотом. Подраться они, правда, подрались, но это было честным состязанием в кулачном бою. После тридцать седьмого удара Тристан потер челюсть и заметил, что голова у него пока на месте, однако зубы не хотят продолжать забаву, потому лучше на этом и закончить. Ланселот согласился, признал, что лучшего противника ему давно не попадалось; на пиру они с Тристаном осушили ковш священного верескового меда и поклялись в вечной дружбе, а заодно обменялись мечами и броней. Командир фианны Пендрагона после этого всегда выходил на битку в «кабаньей шкуре», а Тристан – в кольчуге, что побывала вместе с Ланселотом у хрустального котла Дагды (и вместе с Ланселотом сполоснулась в этом котле, точнее, в молоке, которое перед тем пил Гвалквед).

Спасла ли эта дружба самого Пендрагона от скорой кончины, он не знал и не собирался гадать. Ланселот был его соратником и другом, а Тристан – побратимом; их дружбы ард-риксу хватало без всяких там пророчеств и предупреждений.

А смерть – смерть все равно придет в свой час. Сейчас Артосу не было до нее дел.

Другие сказали бы, что Пендрагону следует поскорее позаботиться, чтобы гибельное пророчество не сбылось, а для этого послать к Моргеас и Мордреду на Олерон хоть того же Ланселота, ибо царству и правителю угрожать могут лишь живые, но никак не мертвые... Другие могли бы сказать так, только ард-рикс не спрашивал чужих советов в подобных делах.

Он верил в предсказания, но не верил предсказаниям, и уж подавно не верил – пророкам и предсказателям. Потому что понимал, что пророчества только тогда сбываются, когда к ним кто-то прикладывает руки. Как к пророчеству об истинном правителе Ллогрис и мечу Калибурну была приложена рука самого Артоса.

А за руками чужими – в этом отношении – Пендрагон и так следил, будучи правителем.

Вера и верность

(одни считают это балладой о Ланселоте и Гвиневер, другие – повестью об Исильд и Тристане, третьи – байкой о Тристане и Ланселоте, четвертые не считают и не читают вообще, ибо этих речей все равно никто из них не слышал)

Роща. Сосняк. Дубрава. Сумерки. Солнце. Свет.

Сила. Искусство. Право. Клятва. Завет. Обет.

Доблесть. Победа. Слава. Мифы, которых нет —

Нас не найдет облава, дети безумных лет!

Верность – тому, кто верен, даже найдя конец,

Верность – тому, кто терном выложил свой венец.

Знатный уступит черни, мудрым воздаст глупец,

А по тропе видений нас поведет слепец.

Будет рассвет багровым, будет закат златым,

Будет урок суровым, будет подъем крутым —

Только враждою кровной, даже с ногтей младых,

Чар не изгнать любовных, жара не сгонит дым...

Меч – не всегда надежен, бой – не всегда ответ,

Выход – не непреложен, «да» – не отменит «нет»...

Верной дорогой можно выйти на верный след —

Так ли, однако, сложно в чувствах узреть рассвет?

Пусть для живущих местью нами разбит закон:

Случай, и час, и место, и над престолом клен...

Чуждые лжи и лести, жалости мы не ждем.

Если умрем – так с честью, если уйдем – вдвоем.

История седьмая

или Победа над пророчествами

Восемь лет минуло с того дня, как Артос получил предупреждение о близящейся кончине. Praemonitus praemunitus, как сказали бы любители имперских афоризмов, что в вольном переводе с благородной латыни значит «кто предупрежден, тот вооружен»; однако, оружием это предупреждение Пендрагон не считал. Клинок Калибурн – оружие, фианна – тоже оружие, риксы-союзники вроде Донала Ильского и Коннора, сына и преемника Кадора, – оружие мощное и славное. Но слова, суть которых: «берегись неведомо чего», – как они могут стать оружием и кого могут поразить? Впрочем, нет: глупостью своей они и впрямь могут поразить того, кто еще сохранил голову на плечах, но такое поражение ничуть не ухудшит его здоровья.

Прекрасно сознавая это, ард-рикс был тем не менее до глубины души поражен, когда Гвалквед пропадал неведомо где два месяца, а после прибыл в Камелот в сверкающей кольчуге белой бронзы и с новым щитом, на котором распластался в прыжке белый олень.

Спрашивать, где взял, не потребовалось – сын Ланселота склонил колено перед правителем, положил к его ногам любимое копье и попросил личной беседы. Подобный церемониал был излишеством, однако Гвалквед почему-то без этого не мог.

– Удовлетворяю просьбу, – наклонил голову Артос и через некоторое время встретил Гвалкведа в своих личных покоях.

Фиенн снова поклонился и начал произносить речь высоким штилем, да так, что Пендрагон едва успевал улавливать общий смысл. Смысл, к счастью, был прост: Гвалкведа каким-то образом угораздило добраться до Альбиона, там он без памяти влюбился в эльфийскую деву, добрые родители которой потребовали от него взамен свадебного выкупа (у Эльдар сей обычай не в ходу) совершить некоторое героическое деяние. Суть деяния Гвалквед не раскрыл, заверил только, что ни Ллогрис, ни союзные Пендрагону державы и княжества от этого не пострадают, и дабы отправиться на свершение деяния, ему необходимо получить от правителя разрешение...

Артос наконец понял, что от него требуется, улыбнулся, ободряюще похлопал фиенна по плечу, но не как рикс-правитель, а как добрый дядюшка (каковым, собственно, Гвалкведу и приходился). Затем спросил:

– И куда же ведет путь, которым ты направишься, чтобы совершить требующее свершения?

Произнося последний оборот, ард-рикс чуть не вывихнул язык, зато Гвалквед услышал любимый высокий штиль и растаял.

– В черный лес, где царит белый дракон, – ответил он.

Артос мысленно хмыкнул, представляя себе mappa mundi, нарисованную покойным Тремониусом картину-карту известного старику мира. Черный Лес, Шварцвальд, саксонской территорией был примерно наполовину, южную его часть занимали франки (а середина и восток громадного леса вообще служили домом сотням, если не тысячам изгоев, которые не желали подчиняться законам чьего бы то ни было племени). Однако раз уж Гвалкведу потребовалась именно северная часть, «где царит белый дракон», то есть король саксов, туда он и поедет. Отговаривать его Пендрагон не собирался. Всю саксонскую армию даже Гвалкведу, наверное, не одолеть, но немалую ее часть он на себя отвлечь смог бы.

Вопрос только в том, как бы использовать это: упустить подобный случай, Артос нутром чуял, будет непростительной глупостью.

– Я даю дозволение, Гвалквед, но придется немного подождать. Не слишком долго, обещаю.

– Как прикажет рикс, – ладонь фиенна коснулась склоненного лба.

– Не прикажу, Гвалквед – попрошу. Скоро ты поедешь в свой поход.

Отпустив фиенна, ард-рикс призвал на совет Кау и Ланселота. Поведал о «драконьем пророчестве» и словах Хозяйки Озера (все одно эти истории, хотя и в сильно искаженном виде, уже обретали известность) и коротко описал просьбу Гвалкведа.

– Я не вижу связи, – молвил Кау.

– И я не вижу, – фыркнул Артос, – я ведь не знаток пророчеств. Но давай представим, что все это связано. Скажем, что будет, если ты, Ланс, украдешь Гвиневер и уедешь с ней куда-то в Солонь или Овернь? И что будет делать Орм, если увидит, что за тобой ушла немалая часть моей фианны, а я с остальными дружинниками и собранными по кланам добровольцами выступаю в Солонь, чтобы содрать с тебя шкуру?

Кау рассмеялся. Ланселот выразительно хрустнул пальцами.

– А Гвалкведа куда?

– Сам знаешь, что для него «священный поход». Ему кажется, что рядом сами Фион Могучерукий и Кулэйнов Пес скачут. Он один такого шуму наделает, что саксы решат, будто с ним целая армия. Основное войско саксов уже пройдет на юг, а подкреплений не вышлют, пока Гвалквед бродит по Шварцвальду. Долго обманывать не получится, но долго и не надо.

– Как насчет Донала? – спросил Кау.

– А что Донал?

– Предупредить, чтобы кланы Иля не очень ворошились, как саксы придут, а сам он свою дружину им в помощь предложил. Откажут так откажут, а не откажут – брат в нужный момент ударит Орму в бок...

– Неплохая задумка, – признал Артос. – Теперь давай что-нибудь решим с Моргеас и ее выводком, которому пророчество тоже отводит свои роли... Если мы сделаем вид, будто во все это поверили...

– Да прикажи им явиться в Камелот и дело с концом, – предложил Кау. – По закону, ты как ард-рикс можешь приказать Уриену, а Уриен как рикс Лионесс может приказать любому своему подданному благородной крови. Опять же, по закону, остров Олерон часть Лионесс, а Моргеас хоть и стерва каких мало, но ведь благородная стерва...

– Ага, а узнав о том, что Моргеас приезжает, да еще не одна, а с сыном, который вроде бы от тебя, Гвиневер закатит сцену... – с усмешкой добавил Ланселот. – Слушай, оно действительно сработает! Кто судит по слухам, вынужден будет поверить.

– Так, а зачем Моргеас мне понадобилась в Камелоте?

– А тебе не Моргеас, тебе Мордред понадобился, – глаза Ланселота сверкнули, – ибо ты тоже веришь, что он твой сын, и так как ты чувствуешь нужду в наследнике...

– Ланс, ты явно наслушался бардов.

– Угу, есть такое. Так ведь не я один.

После нескольких поправок план признали выполнимым. Затем Пендрагон отправился к жене, сообщить Гвиневер детали отпущенной ей роли и выслушать пожелания супруги. Гвиневер действительно кое-что добавила, после ее вмешательства спланированная сцена и впрямь стала походить на классический мотив из репертуара бардов, а заодно и с пророчеством все совпало. Неудивительно, Гвиневер ведь происходила из рода ллогров, которые эти пророчества сами придумывать умеют, да так, что от настоящих не отличить (если настоящие пророчества вообще бывают).

План уже начали было выполнять, уже и за Моргеас послали... но все спутала выходка Мурроха, рикса Гитина. Он, в отличие от Пендрагона, не мог спокойно смотреть, как его жена обменивается дружескими (или не только дружескими) взглядами с фиенном, однако и на месте, так сказать, преступления их застать не мог. То ли действительно там дальше дружбы дело не зашло, то ли Исильд и Тристан были для Мурроха слишком хитры, но рикс не выдержал. Он часто отправлял Тристана в походы, держа фиенна подальше от замка Морхальт, но так как у Тристана было много друзей и в самом Гитине, и в Лионесс, и в Ллогрис, всякое поручение исполнялось в считанные дни, Тристан возвращался в Морхальт с горделивым и независимым видом, а белый от ярости Муррох вынужден был улыбаться и делать вид, будто очень рад победному возвращению лучшего из своих воинов. Однако, благоразумие наконец изменило Мурроху и он послал Тристана за яйцами белого дракона.

Выполнить такой приказ невозможно – белых драконов в природе не существует, о чем и Тристан, и Муррох прекрасно знали. Однако, не всякий приказ следует понимать буквально, и как «красный дракон» подразумевает Пендрагона, так «белый дракон» подразумевает короля саксов, которым сейчас, как и полвека назад, был Орм. На саксонском диалекте, как и на всех языках альмов, «Orm» значит «дракон» – правда, почему-то этот дракон не летал, а ползал аки червь или змея, но невежество племен Альмейна по части драконьего рода Мурроха не волновало; главное, что Тристан не мог отказаться выполнять приказ, будучи связан старой клятвой.

Тристан и отправился. Не один, но армией его отряд назвать было трудно; так, несколько друзей из Иля и Лионесс, не связанных службой, которые решили пособить хорошему товарищу, а заодно начистить морды северным соседям. Они так начистили этим соседям морды, что сами наследники старого Орма, Хенгист и Хорса, подняли малую дружину и отправились разбираться с новоявленными разбойниками. Вот только не они с разбойниками, а разбойники с ними разобрались – Тристан убил обоих.

Неудивительно, что после этого Орм и думать забыл о юге, о том, что там творится у Пендрагона и его компании фиеннов Круглого Стола. Он хотел одного – уничтожить Тристана, и вывел всю дружину на охоту. Слишком неравными были силы, а скованный обещанием Тристан не мог вернуться за помощью, пока не исполнит поручения... Не уберег его и дар Ланселота, Максенов клинок Invictus; да, Тристан умер непобежденным, смерть признала, что встретила настоящего героя, но все-таки коснулась его лезвием голубого льда и сопроводила на Серые равнины. Когда ард-рикс наконец прознал обо всем, Тристан уже упокоился в холмах у северных границ Лоррейна, а лишенный наследников Орм уполз умирать далеко на север, как делают все старые драконы.

Новым королем саксов стал некий Седрик Элезинг, что приходился Орму двоюродным внуком через его брата, Ульфгара. И короля саксы, похоже, получили непростого – месяца не прошло, а он успел проехать с малой дружиной по всем мало-мальски значимым уголкам страны, от рубежей Аргона до песчаных берегов Фризии, и в каждом селении собирал две трети мужчин, способных носить оружие. Вскоре у Седрика оказалась армия, какой бы сам Максен не постыдился. Артос без всякого удовольствия узнал, что их тысяч двадцать, обученных так себе, но снаряженных почти как дружинники – и готовых сражаться, потому что король саксов обещал каждому воину надел собственной земли. И наделы эти – пусть и не двадцать тысяч, – будут отрезаны от державы Пендрагона. Причем в самое ближайшее время.

План, тем не менее, ард-рикс менять не стал; просто сделал несколько поправок...

Моргеас прибыла в Камелот, готовая плеваться ядом, вопить, шипеть и брыкаться, пока Калибурн будет снимать ей голову. Артос же встретил ее с распростертыми объятиями, усадил за Круглый Стол по левую руку от себя, собственноручно налил хорошего овернского вина и поинтересовался, не пожелают ли ее славные сыновья занять предназначенные им места в лучшей из лучших армий, которая вскоре выступает в поход на восток, дабы покарать изменника-Ланселота... И покуда Моргеас щипала себя, проверяя, не сон ли все это, трое старших ее детей – Мордред, Арвин и Гавин, – уже радостно преклоняли колени у дубового трона ард-рикса; младшие, Гвайр и Гарет, отстали от них всего на несколько мгновений. Кау, напустив на себя серьезный вид, немедля потащил новобранцев в оружейную, подбирать броню, щиты и прочее необходимое снаряжение, немногочисленные гости как-то незаметно ускользнули из зала и Артос остался наедине с бывшей любовницей и старой противницей (которая ко всему прочему, коли не врала Вивьен, еще и единокровной сестрой ему приходилась).

– Чего ты добиваешься? – сдалась наконец Моргеас.

– Я? – широко распахнул глаза Пендрагон. – Ничего, клянусь Владыкой Курганов! Мне нужно пополнить фианну, прежде чем я выступлю в Солонь навстречу Ланселоту, только и всего.

– А я тебе зачем потребовалась?

– Но кто-то ведь должен остаться в Камелоте. Гвиневер сбежала с Ланселотом, Перидур к нему примкнул, Коннору и Уриену я не доверяю, Мурроху тем более, у Донала в Иле свои заботы, а Кау и все мои люди мне нужны... Раз уж я твоих сыновей беру в фианну, мне нет смысла не доверять тебе, не так ли? Да и Ллогрис для тебя не чужая земля, если не лгут люди и у нас с тобой общий отец...

– И тебе двадцать пять лет понадобилось, чтобы признать это?

– Давай не будем, – поднял руку Артос, – нет у меня сейчас сил и времени, чтобы ругаться. Позаботишься о Ллогрис, пока я разберусь с изменниками?

Моргеас опустила глаза, уставившись в чашу. Пендрагон понял намек и подлил ей еще вина.

– Хорошо, – наконец проговорила Моргеас и сорвала кольцо, исписанное угловатыми рунами дверлингов. – Я сделаю, как ты просишь.

– Спасибо, – искренне сказал ард-рикс.

В поход он выступил через два дня, нарочно наделав побольше шуму. Армия, на две трети составленная из молодых ребят, что впервые шли в боевой поход, двигалась как на параде – с танцами, музыкой и песнями. Потом это, конечно, прекратили, нельзя же войну превращать в карнавал, иначе последний дурак поймет – что-то тут неладно.

Впрочем, за Мордредом присматривали: пророчества пророчествами, а Артос знал, что вопросы происхождения для некоторых весьма болезненны. Мордред, воспитанный Моргеас, должен был видеть в Пендрагоне не столько отца, сколько кровного врага. Что видел Мордред на самом деле, знал только он, поскольку молчал как скала. Братья его, те никакой загадки собой не представляли: близнецы Арвин и Гавин тихо бредили подвигами, Гвайр бредил громко, но бред его особой складностью не отличался, а Гарет весьма напоминал самого Артоса, когда тот отправлялся на войну с Камлахом; по правде сказать, все тринадцатилетние юноши друг на друга похожи, особенно перед первой в своей жизни битвой.

В дозоры высылали не молодежь, а фиеннов поопытнее, посвященных в некоторые планы ард-рикса и тем чрезвычайно гордых. Это чтобы случайно не напороться на армию Ланселота, драться ведь не с ним предстояло. Ланселот умело маневрировал по Илю, Солони и Морвану, вроде бы стараясь обойти Пендрагона, тогда как Артос, разумеется, вроде как старался навязать ему открытое сражение – ведь в ночной атаке или другой сложной ситуации новобранцы ард-рикса имели бы бледный вид рядом с фиеннами Ланселота.

Бесконечно это продолжаться не могло, но изначальный план оказался верен, пусть саксами теперь командовал Седрик, а не Орм, и армия его была значительно крупнее. На тринадцатый день после того, как Артос выступил из Камелота, границу Аргона пересекли войска Элезинга. Храбрые аргонские вожди разумно решили не вмешиваться и ограничились отправкой гонцов в Камелот, но Пендрагон эти послания получил далеко не сразу. Быстрее дошли вести из Иля, куда скорым шагом двинулась саксонская армия; рикс Донал предложил гостям дружбу и помощь, но правитель саксов высокомерно проигнорировал его. Посему брат Кау, как и договаривались, увел свою фианну в леса и отослал гонцов непосредственно к Артосу и Ланселоту.

Седрик шел сквозь державу Пендрагона быстро, явно зная, куда и зачем идет. Он не повернул в Ллогрис, намереваясь сперва покончить с армией возможных защитников, а уж потом одарять землями своих бойцов. Вполне разумно, одобрил сию тактику Артос, одно только плохо: сперва надо с этими защитниками покончить. А они будут сопротивляться.

Еще в Камелоте Кау и Ланселот до хрипоты спорили, подбирая место для решающей битвы. И в конце концов подобрали. Причем такое, чтобы даже те, кто будет видеть все происходящее через мутную призму пророчеств, не заподозрили подвоха.

На границе Гитина и Оверни, на левом берегу Вьенны высится холм, который местные жители предпочитают называть горой. Balor-dann, Балор-дон – гора Балора. Другое имя этого места, Курган фоморов, в разговорах не звучит, даже спустя пять столетий после знаменитой резни мертвое племя здесь лишний раз не вспоминают (правда, почему-то не стесняются вспоминать о Балоре Одноглазом, их богоравном вожде).

Балорова гора для замысла Артоса была почти идеальным местом. На вершине холма места хватит, чтобы поставить лагерь, туда без труда ночью проберется Ланселот, той же ночью они разыграют сражение, чтобы поутру саксы поднялись добивать уцелевших – и встретились с неприятным сюрпризом, то бишь с объединенной фианной Пендрагона, а окрестные леса к тому времени наводнят люди Донала и добровольцы из кланов Иля, Морвана и Гитина... У саксов же подкрепления не будет: как и приказывал Артос, Гвалквед выехал в свой Шварцвальд, лишь только в Камелот пришла весть о вторжении.

Солнце клонилось к закату, когда уставшая дружина ард-рикса достигла плоской вершины Балор-дон. Пендрагон приказал устраиваться на ночлег и ставить лагерь. Откуда на вершине горы Балора взялся родник, достаточно сильный, чтобы снабжать водой четырехтысячное войско, ведали только лежавшие под землей фоморы, но у них Артос спрашивать не собирался.

Когда солнце скрылось за лесом, он кивнул старшим фиеннам – пора объяснить всем, с кем тут нынче будет драка, а с кем не будет. Разговоров было немало, но в конце концов молодежь утихомирилась: как и самому Артосу когда-то, им не было так уж интересно, с кем именно и почему предстоит завтра биться. Командиры есть, они понимают, и ладно.

После этого Пендрагон бросил в большой костер две пригоршни какой-то друидской дряни, чтобы пламя на некоторое время окрасилось зеленью. На другом конце лагеря Кау высыпал в свой костер остаток порошка – это был сигнал Ланселоту.

Еще до первых петухов над горой Балора пронесся лязг клинков о кольчуги, удары топоров по лопающимся щитам, тревожный зов рога и крики о пощаде. Шум длился всю ночь, то затихая, то усиливаясь, но к рассвету почти все кончилось.

Отряды Седрика взбирались на гору с четырех сторон, сам король саксов с дружиной остался внизу. В стороне от тропинок, что вели к вершине, были видны скатившиеся по склону тела, но саксы не отвлекались, трупы можно и позднее обобрать.

Они почти одновременно добрались до верхней площадки, где стоял лагерь Пендрагона.

Оттуда их сбросили – тоже одновременно, и армия Пендрагона четырьмя потоками хлынула вниз. Командовали этими потоками сам Артос, Ланселот, Кау и Перидур, но командовать особенно не приходилось. Тесни, руби, отражай удар, не оступайся – пускай оступится противник; вот все, что нужно было воинам ард-рикса, да еще – толика боевой удачи от Нуаду, Морриган и Аэмона.

Удачи им хватило. Ланселот, тот и вовсе бросил щит, схватил левой рукой чей-то меч (мертвому оружие уже не требовалось) и двумя клинками врубился в ряды саксов, как некогда врубались боевые колесницы гэлов в пехоту латинян; менее умелый боец давно бы лежал с пробитой грудью или дырой в животе, но немногие удары, что Ланселот не успевал отразить, принимала на себя непрошибаемая «кабанья шкура». Перидур был спокойнее и методично разил топором, но с каждым его ударом враг или отступал, спотыкаясь и скатываясь по каменистому склону, или по склону скатывался его труп – результат был тем же. Кау и Гавин с Арвином двигались втроем, порой старший фиенн рыком осаживал молодых, чтоб не увлекались; мгновение – и они забывали наставления, но Кау был начеку. Артос же просто шагал вперед, отталкивая вражеские мечи и топоры иссеченным щитом и разрубая чужие брони и шлемы Калибурном, который был в крови по рукоять, однако сверкал ярче восходящего солнца.

Владыка саксов не зря остался внизу, положение он оценил быстро и верно. У Элезинга все еще оставалось почти вдвое больше людей, чем было в четырех отрядах Пендрагона, вдобавок лучшие воины среди его дружины были верхом, а опытный всадник стоит десятка пеших бойцов. Первым на ровное место вырвался отряд Ланселота, и Седрик встретил его всей силой. Гэлы рубились храбро, но теперь храбрости было недостаточно; Ланселот пробивался к королю саксов, понимая, что после его гибели долго бой не продлится, но Элезинг это тоже понимал и в самое жаркое место не лез.

Отряда Ланселота уже почти не существовало, когда сбоку ударили легковооруженные воины подоспевшего Донала. Пришлось им туго, выучка у ильских бойцов, не считая фиеннов, была слабой, но это задержало Седрика достаточно, чтобы с другой стороны атаковали Кау и Перидур с остатками своих сил. Перидур почти сразу получил топором в бок, но продолжал рубиться.

Резня была в самом разгаре, когда с тыла подошел Пендрагон. Приказав своим фиеннам замкнуть кольцо, ард-рикс достал рог и хрипло протрубил сигнал вызова.

Седрик отбросил со лба прядь волос и понял, что Вотан дает ему последний шанс. Подобрав чей-то щит, он вытащил секиру и двинулся навстречу правителю гэлов.

– Не вмешиваться! – рявкнул Артос и шагнул вперед.

Общий бой утих почти мгновенно. Поединок вождей, единоборство двух носителей венца, – обычай, который одинаково почитают и у гэлов, и у саксов, обычай, который одинаково редко встречается что у тех, что у других, если исключить легенды.

Артос был старше, выше и величественней, Седрик – моложе, крепче и менее утомлен.

Секира и меч ударили одновременно. Пендрагон метил в плечо, попал в подставленный щит и разрубил его вместе с кольчугой сакса, Седрик ударил в живот, но удар скользнул по щиту и ранил ард-рикса в бедро. Артос покачнулся и второй его удар Элезинг легко отразил, затем бросил в лицо противнику обломки щита и ринулся вперед. Калибурн встретил секиру в воздухе, но удар пришелся плашмя – и волшебный меч треснул и лишь беззвучно вздохнул, умирая. Пендрагон припал на раненую ногу и с силой вогнал обломок меча меж ребер противника.

Война окончилась.

И победу в ней, как и полагается, одержали не чары и пророчества, а человеческая смекалка, ум и оружие.

Гора Бадон

(ненаписанное послесловие к несуществующим хроникам)

Втоптаны в пыль преданья, но остается след.

Бремя чужих страданий, горечь пустых побед.

Бремя чужих страданий было не нашим, нет! —

Втоптаны в пыль предания. Но не растоптан – свет...

Дружба? вражда? – что лучше? Право виновных – бой.

Верить в счастливый случай – грех пред самим собой.

Верить в счастливый случай может порой любой:

Дружба, вражда... Что лучше, выберет лишь герой.

То, что звалось законом, стало ножом в груди,

Медным набатным звоном небо кричит – гляди!..

Медным набатным звоном просит мертвец – иди!

То, что звалось законом, вспомнится впереди.

Память о нас пребудет там, где не будет нас,

Там, где друг другу люди смотрят в лицо без глаз;

Там, где друг другу люди ложью плетут рассказ —

Память о нас пребудет, ибо ушел наш час.

Втоптаны в прах сказанья, втоптаны в пыль мечты.

Время и расстоянье – символы суеты.

Время и расстоянье – узники пустоты...

Втоптаны в прах сказанья. Жить остаешься – ты.

Вместо эпилога

или История, написанная победителями

...Артос умер через две недели, рана от саксонской секиры так и не зарубцевалась. Какое-то время после этого в Ллогрис совместно правили Моргеас и герои битвы при Балор-дон, но потом вожди кланов собрались на совет и выбрали нового рикса – Мордреда. Коннор, правитель Озерного края, покопался в сундуках и прислал соседу к коронации подарок и послание. Подарком был меч его родного деда, Утера Пендрагона, а в послании говорилось, что Лохланн не подчинится ни Мордреду, ни его потомкам. Похожие сообщения (без подарков) пришли из Иля, Гитина и Лионесс. Аргон, Солонь и Морван, где до Артоса не бывало риксов, обошлись без посланий вообще. У Морвана на то была и другая причина, ибо его уже не существовало как удельного княжества: правитель Лоррейна Аргайл решил немного расширить территорию своей державы, а договор о дружбе и поддержке заключался с великим Артосом, а не с каким-то змеенышем подколодным, который и ужалить-то сам не может.

Мордред принял подарки и на оскорбление не ответил. Собственно, он вообще никому ни слова не сказал. «Молчаливый рикс» – прозвали его, хотя могли бы и немым назвать.

И это оказалось бы вполне справедливо; Мордред, который переместил столицу из блистающего легендами Камелота в сумрачный и печальный Брайст, был лишен дара речи от рождения. Что не помешало ему собрать для своей дружины остатки фианны Круглого Стола. А точнее, своих братьев и Перидура; Ланселот предпочел уехать с Гвиневер куда-то на север, в Арденны или Аргон, Кау ушел на покой, а Гвалквед так и не вернулся из своего похода. Под властью Мордреда Ллогрис жила не хуже, чем всегда, и молодая дружина его, обученная ветеранами, совершила немало славных подвигов; однако в песнях и сказаниях всю славу приписали фианне Пендрагона. Не любили гэльские традиции увечных вождей, даже если увечье не мешало им быть хорошими правителями...

Мордред промолчал. Даже умей он говорить, он не мог бороться с памятью об истинном короле. Не мог, и вероятно, не стал бы. Вражда, если она и была меж ними, со смертью Артоса закончилась; знак же, что отмечал оба запястья Мордреда, знак красного дракона, сам по себе ничего не значил.

И еще меньше – значило серебряное кольцо с рунами дверлингов на внешней стороне и неизвестными знаками на внутренней, кольцо власти, что отдала сыну Моргеас, прежде чем уйти (куда – сестра Пендрагона не пожелала открыть).

А много ли значила Вивьен, которая носа не казала наружу из Каэр Баннога, и подавно никто не ведал.

Легенды говорили о них многое, твердя то о стеклянных островах Инис Витрин, то о волшебном Авалоне, то о таинственной земле сидов Ги Брасиль... Но легенды – одно, а история, что породила их, совсем другое...

К О Н Е Ц

Многие имена и названия в повести звучат по-гэльски, в историю же они вошли в латинской, саксонской или франкской транскрипции. Здесь приведены главные образцы.

Арвин – Агравейн

Артос – Артур

Балор-дон – Бадон

Брайст – Брест

Гавин – Гавейн

Гвайр – Гахерис

Гвалквед – Галахад

Исильд – Изельде, Изольда

Калибурн – Экскалибур

Кау – Кей

Максен Вледикс – Магнус Максимус

Ллогрис – Логрия

Моргеас – Моргауза

Муррох – Марк

Перидур – Персиваль

Теодозий – Феодосий

Тристан – Тристрам

Экторикс – Эктор

Content

Петр Верещагин
Истинный король
(Кречет, часть третья)
(Из цикла «Книга Тьмы»)

Вместо пролога

Сон Максена

История первая или Как Утер Пендрагон прокатился на драконе

Язык дракона

История вторая или Как Вортигерн строил себе цитадель

Крепость дракона

История третья или Как меч нашел Артоса

Меч в камне

История четвертая или Острые углы Круглого Стола

Закон круглого стола

История пятая или В поисках священного котла

Святой Грааль

История шестая или Как далеко можно уехать верхом на кабане

Вера и верность

История седьмая или Победа над пророчествами

Гора Бадон

Вместо эпилога или История, написанная победителями