Кайл Иторр

Истиный маг

Кроме бывшего, настоящего и будущего у них есть еще небывшее, ненастоящее и небудущее. Если ты чего-то не сделал, это не отрицание, а небывшее время.

Элеонора Раткевич «Джет из Джетевена»

СКАЗАНИЕ ПЕРВОЕ

ДАВНЫМ-ДАВНО

"…Первым звуком в его жизни стало журчание ручья. Медленное, рокочущее, удовлетворенное.

Первым светом в его жизни стал окрашенный серебром луч весенней луны. Луна уже заходила, мгновением позже из-за горизонта вынырнуло солнце и послало первый свой луч сквозь длинный каменный коридор к подножию Ключа, шестигранного камня в центре серого кольца менгиров.

Тринадцать раз ударило его сердце, пока ребенок смотрел в глаза жрице Великой Богини, всемогущей Сулевии, по мановению руки которой разгорался и гас пожар войны, а реки меняли свое течение. Затем священный золотой нож опустился, пролив жертвенную кровь.

Но кровь эта была кровью самой Сулевии, а не новорожденного младенца, безымянного и безродного, и значит, лишенного небесных и земных заступников и покровителей.

И кровь коснулась его губ раньше, чем материнское молоко. Которого он, однако, так и не попробовал, потому что сам встал с окровавленного алтаря. Встал ребенком, но не младенцем, а самое малое шестилетним. И тогда же густые черные волосы его пробороздила первая седая прядь…"

– Так и было, Маэв?

– Так и было. Мне эту историю рассказывала Динор, внучка Эйлин, младшей жрицы, которая своими глазами видела шестилетнего младенца и гибель Сулевии…

"…А когда пришел срок наречения имени сердца, мальчик ушел в лес. И явились к нему ночью волк, соловей, лосось, кречет и дракон.

И пообещал волк, что сделает его сильным, неутомимым и выносливым, что подарит ему свободу и гордость, что будет он властен не уступать дороги никому, кроме лесного пожара, наводнения да горного обвала.

И пообещал соловей, что сделает его вольным и радостным, что не тронет его сердце ни одно горе и поношение, что мир будет ему в радость, а сам он и песни его – в радость миру.

И пообещал лосось, что сделает его частью первозданной природы, поведает все ее секреты и загадки, что поможет ему нырнуть к самым корням Мирового древа и познать тайну бытия.

И пообещал кречет, что сделает его способным летать и парить в вышине наравне с крылатыми от рождения, что взгляд его будет проникать во все уголки подзвездного мира, а дух возвысится над звездами, хладный и спокойный, словно воздух горных высот.

А дракон ничего не стал обещать. Лишь сверкнул кровавым багрянцем чешуи и молча сказал: выбирай, да не ошибись в выборе своем, ибо судьбы многих зависят от сего выбора!

Вернувшись утром к людям, мальчик назвался Кречетом. На правом плече его действительно топорщил татуированные перья молодой черно-серый кречет.

Но на правом запястье, у самого локтя, улыбалась голова мудрого красного дракона…"

– Маэв, но об этом я никогда не слышала!

– Мало ли чего ты не слышала… Это было так, я тебе точно говорю! Как знахарка Керидуэн напоила Кречета приворотным зельем и переспала с ним, слышала? Вот ее-то внук Эмрис и рассказал. Я сама была в Руане, когда он поведал эту часть легенды.

– А как же его раньше не узнали – со знаком дракона?…

– Так ведь и узнали…

"…И оставил он Озерный край, когда пришел срок странствий, и путь его лежал на юг. И не был путь тот долог и опасен – не дольше и не опаснее прочих путей, ведущих к сердцу Ллогрис, в место, что зовется Хрустальной пещерой. Не всякому открывался ход в средоточье сил, но молодому Кречету препятствий не чинили.

И остался он в Пещере на три луны, а потом еще на три, дабы выучиться премудростям, ведомым лишь Посвященным. И грани хрустального яйца видели его сны и открывали Кречету сны тех, кто грезил здесь прежде. Не открыла Пещера ему былого и грядущего, не лежало сердце Кречета к этому, но открыла глаза, чтобы мог он прозревать сущность вещей.

А когда Пещера осталась за спиной, легли перед Кречетом три дороги. Звериная тропа в дебри лесные, где сила его стала бы единой с силой лесов, зверей и птиц, с мудростью Друантии Зеленой; усыпанная острыми камнями горная тропа дерзкой Бронах, которая бросила вызов морю и бездне Аннона, вышла на бой и одолела их; пыльная извилистая тропа меж холмов, куда ушел Фион Могучерукий, прежде чем взобраться на небо и быть низвергнутым оттуда на престол Гитина, Ллогрис и Лионесс.

Кречет не стал выбирать ни одну из этих троп, ибо чужды они были потерявшему молодость волшебнику. Ударил он камнем о камень, и в рожденных ударом искрах открыл собственную дорогу.

И Страж сперва не желал пускать его на этот путь и стал биться с волшебником. Но когда в жаркой битве разорвалось одеяние Кречета, и открылся для Стража знак – прочь отступил он, не смея перечить боле…"

– Так вот о каком знаке говорилось…

– Конечно.

– Маэв, а если…

– А если без «если»? Глупо верить сказаниям бардов, вот только не верить им – еще глупее, Морра.

НЕ-БЫВШЕЕ

Конечно, этого не произошло, потому что такого не бывает. Стань ты трижды великим магом да чародеем – с отрубленной головой заклинаний не выговоришь и пассов колдовских тоже не сотворишь.

Впрочем, пассы да жесты разные делать, по сути, и нечем, когда от тебя одна голова осталась. Чисто старый клинок сработал, спинной мозг от головного так отделил, что не смешал одно с другим. Потому только Кречет и мог пока мыслить. Мысль – это оставалось с ним до конца.

А конец казался более чем близким…

Есть и такие заклинания, для которых язык да руки не нужны, одной мысли довольно. Есть, кто ж спорит. И Кречет знал несколько.

Только много ли толку от знаний, коли нельзя их к делу приставить? Заклинания такие, все как одно, требуют ясного разума, воли и силы. Немалой силы. Ясный разум у Кречета был, но и только; воли едва-едва хватало, чтобы удерживать сознание в отсеченной голове, а сил и вовсе не оставалось.

«Попробуем вместе?» – пришла мысль.

Труп Моргьен, свисавший с окровавленного кола, не пошевелился, но мысль была ее. Кроме Королевы Моря, некому тут к нему обращаться. И к ней – некому, кроме него.

«Давай вместе,» – согласился Кречет и передал мысленный узор, первую часть образа-заклинания.

Потом вторую.

Когда в него хлынула небывалая легкость и невесть откуда появился прилив надежды, Кречет отдал Королеве завершение заклинания и воспарил над собственной головой, что медленно обращалась в прах. Рядом рассыпалось таким же прахом тело Морры, а сама она серым призраком взмыла к потолку.

«Что теперь?»

«Создать новое тело. Или – войти в новорожденного.»

«Вместе?»

«Только через твой труп! – возмущенно заявил волшебник, хотя и знал, что ни у него, ни у Морры теперь даже трупа нет. – В одном теле нам не бывать!»

«Как ни странно, я согласна. Что ты выберешь?»

«Новорожденного. Проще и быстрее.»

«А как же душа, которой предназначено туда вселиться?»

«За это придется потом заплатить.»

«А я, наверное, попробую сперва без платы обойтись.»

«Удачи.»

Призрак Кречета скользнул вверх и исчез.

СКАЗАНИЕ ВТОРОЕ

ДАВНО

Вряд ли Фион Могучерукий, сокрушая черную луну, ведал, что последует за этим. А коли и ведал, то далеко не все.

Однако, если он это знал, но все равно взялся за дело, – даже самые ретивые барды и сказители определенно недооценивали героя.

Пока в небесах кружила черная луна, пока ее незримые лучи смешивались с серебром обычной луны, – вокруг земли держался тонкий, но прочный панцирь, отражая некоторую часть солнечного золота. И не только золота: оно, конечно, металл священный да божественный, и чрезмерный груз этого металла людям приносит больше вреда, нежели пользы, но главное не в золоте заключается. А в тепле.

Взять хотя бы теперешние зимы! До Фиона, если Узкое море не покрывалось льдом, такую зиму за теплую считали, а уж коли Сена вскрывалась до прихода Бельтейна, до середины весны – так и вовсе праздник великий. А теперь? Вечером в канун праздника Йоль на изломе зимы выставишь ведро с водой из дома, так к утру вода в нем и будет. Может, корочкой льда подернется. И в дорогу зимой пускаться – не подвиг великий. Не как летом, конечно, но все одно, под силу обычному человеку. А на юге Галлии, подумать только, виноград расти начал! Это к северу-то от Пиреней, в Гьенни, Ландах и Оверни! Кто былые времена помнит, чудом из чудес считает, и правильно считает. Раньше-то там яблоки с трудом приживались…

Кречет родился, когда черной луны в небесах уже не было. Однако старые времена помнил. Поневоле пришлось вспомнить, принять в себя чужую память, память тех, кто вошел в Хрустальную пещеру и не вернулся. Помнил, что случилось это, когда Сципион после пятимесячной осады отдал приказ штурмовать Карт-Хагайн, а гордый Ганнибал, не желая умирать побежденным, осушил чашу отравленного вина. Не так давно дело было, если подумать, три поколения назад – но мир переменился разительно. Жизнь стала… мягче. Не проще – мягче.

Кое-кто из бардов говорил, что Фион уничтожил витавший над миром призрак Старого Мира. Разумеется, волшебники принародно лишь улыбались такому: призраки уничтожать – не для героев занятие, им с реальными чудовищами надлежит бороться, и нечего байки рассказывать, будто ныне их не встретить; отойди на полдня от дома, чудище само тебя быстро найдет. Принародно – улыбались, но в разговорах между собой… впрочем, в нечастых разговорах между собой эту тему волшебники не поминали.

Потому что правы были барды, говоря о Старом Мире. И неправы – называя черную луну «призраком», ибо она была реальной и даже более того… это теперь от нее осталось всего-навсего пятно на голубом хрустале небесного купола, а спустя несколько веков и пятна видно не будет.

Да и не в пятне дело.

Незримо-черная луна действительно висела над землей с ТЕХ времен, она действительно преграждала части солнечного света и тепла путь в мир людей. Но не из-за слепой прихоти природы и богов-демонов былых дней; все в мире, этом или любом другом, имеет свои причины.

Земля жила под грузом холода, скудно и неуютно, но жила. Многие века. Она привыкла к этому грузу, не очень его замечая, пока герой Фион не сбросил с небосвода черную луну. Избавленная от бремени, земля радостно расправила плечи… и далеко не сразу поняла, что не просто бремя то было, а защитный панцирь.

Кречет безрадостно улыбнулся: он помнил переполох, что случился тогда. Это тоже произошло до его рождения, только уже после кончины могучего Фиона… Потом, когда все немного успокоилось, барды записали балладу, как полагается, смешав все что только возможно, спутав былое с грядущим, а причину со следствиями – но пусть лучше остается так.

Он легко вспомнил эту балладу. Да, пусть лучше остается так. Не нужно лишний раз ворошить прошлое…

Это было давно… Под багряной луной

на поросшие терном просторы

из пучины морской на решающий бой

выходили армады фоморов.

Это было, когда поднималась вода,

между жаром зажата и хладом.

И былые года прозывались «беда»,

ибо бездна повздорила с адом.

Тьма сражалась в ночи, в раскаленной печи

со своею близняшкой-сестрою…

Если знаешь – кричи, если видишь – скачи,

если веришь – погибнешь героем.

Камень бряцал о сталь. В искрах – виден оскал

мертвеца, обреченного биться.

Неба черный хрусталь раскололся; печаль

сквозь разлом с небосвода струится…

Кто увидит рассвет – проживет сорок лет

и останется в песнях потомков.

Ну а тех, кто обет не сдержал – на тот свет

переправят с дырявой котомкой.

И когда первый луч сквозь покров серых туч

пал на землю, заросшую терном, —

бил серебряный ключ меж бесформенных куч.

И напившийся – станет бессмертным…

Но поныне туман покрывает курган,

где лежат в одной братской могиле

дети сгинувших стран, племена Де Даннан,

что погибли в бою, как и жили.

Это было давно, под безмолвной луной,

на просторах, что терном покрыты.

Пусть грохочет прибой – под свинцовой волной

все навеки и прочно забыто…

«Не нужно лишний раз ворошить прошлое, верно, Моргьен? Кому как не тебе знать, что собой представляли фоморы?»

НЕ-НАСТОЯЩЕЕ

Королева Моря. Госпожа Моргьен. Владычица фоморов.

Да, все они были ею, а она – ими.

Когда-то.

Пусть с той поры минуло едва несколько дней; эти несколько дней для нее равнялись всей вечности.

Морра, так ее с самого начала звал Кречет, который стал девочке кем-то вроде старшего брата. Многие их считали родными братом и сестрой… но кровное родство между Кречетом и Моррой навряд ли существовало, а вот родство духовное – имелось. И не только духовное; у Морры тоже объявилась темная метка Дара, достаточно четкая, чтобы говорить о способностях колдуньи, кудесницы, волшебницы… и сколько там еще подобных названий придумали с начала времен.

Она с легкостью могла попасть в любой из храмов или даже тайных Башен северных чародеев. Но Морра избрала иной путь.

И путь этот вскорости сделал из нее – госпожу Моргьен, Королеву Моря, Владычицу фоморов.

Владычицу племени, которого не было…

Foam-oree, «рожденные из морской пены». Пенорожденные.

Когда-то они жили бок о бок с людьми. Потом разошлись. Несколько кланов продолжали общаться с морским племенем, кое-кто предпочел сделать вид, будто такого не знает и знать не хочет, а другие усиленно следовали лозунгу «хороший фомор – мертвый фомор». Самим фоморам до поры до времени было безразлично.

Но когда черная луна рухнула с небес, в одночасье сокрушив столицу Пенорожденных и две трети их земель, а оставшуюся треть, взбеленясь, поглотили волны Западного океана, – вот тогда-то фоморы забеспокоились. Существовать под водой они в принципе могли, но для жизни и, особенно, рождения детей им требовалась надежная суша. Пенорожденные попытались прорваться на равнины Гьенни – но на берегу Вьенны были разбиты тремя кланами Детей Дану, хотя последние и сами оказались вырезаны под корень. Часть фоморов ушла на юг и юго-запад, стремясь найти прибежище на берегах Иберии, куда только-только простерла свою властную десницу Империя – и с тех пор вестей о них не было. Остатки… нет, не остатки даже – останки старого племени терпеливо ждали своего конца, и мертвецов среди них было куда больше, нежели живых.

Тогда Морре это казалось странным и пугающим, однако она приспособилась, немало удивив этим Кречета и еще больше – себя самое. Дороги мертвых стали ей понятны и в чем-то близки.

Особенно теперь, когда она сама оказалась мертва, спасибо большое этому великому герою, Ниалу Длиннорукому…

«Этого не должно было произойти!» – в который раз подумала Морра, и в который раз отогнала эту мысль.

Должно, не должно – так произошло.

И все прочее не имело значения.

СКАЗАНИЕ ТРЕТЬЕ

НЕДАВНО

Одно время Галлия была единой державой, где правил не рикс, но ард-рикс – Верховный Владыка, если использовать более распространенное наречие. Так было. Когда – трудно в точности сказать: кто говорил, сто лет назад (ложь), кто – четыреста (возможно), а кто – тысячу (ложь, смешанная с невежеством, ибо тысячу лет назад гэлы еще не звались гэлами и обитали где-то в Загорье). Имя первого ард-рикса Галлии легенды потеряли, а последнего звали Кормаком. В его честь называли многих детей, в надежде, что им перепадет толика мудрости и удачи ард-рикса. Иногда надежды оправдывались. По крайней мере, нынешний владыка Лионесс был уверен, что успешным началом правления он обязан своему тезке и далекому предку.

И то, можно ли думать иначе, когда тебе едва восемнадцать, тонкий венец из серебра и бирюзы кажется простой побрякушкой, об управлении царством знаешь ты куда меньше, чем о благородном искусстве винопийства или столь же благородном мастерстве прицельного копьеметания, – а поля приносят достойный урожай, рыба в океане и дичь в лесах не переводятся, пепельного мора и иных хворей среди людей нет, клановые распри разрешаются малой кровью и пригляда не требуют, все соседи поголовно шлют заверения в мирных намерениях и уже четвертое предложение насчет брака… Как тут не поверить в божественность далекого предка, когда часть небесной благодати передается тебе, да так, что ее простым взглядом видно, без всяких жрецов и друидов!

Кормак всю свою волю пустил на то, чтобы не возгордиться, гордость – дело хорошее, но гордыня – опасна, а для правителя опасна сугубо и трегубо. Получалось не очень хорошо. Воли риксу достало лишь на то, чтобы спросить совета у странника-друида, прозванного Кречетом. Выслушав, какие затруднения у молодого владыки, Кречет фыркнул и наложил на него геас – не спать иначе как справа от жены. Три дня спустя осоловевший Кормак принял брачное предложение от гитинских послов, а еще через четыре дня спешно сыграл свадьбу. Гвендайлон, гитинская принцесса, до самой смерти не простила ему «первой брачной ночи», когда Кормак рухнул на супружеское ложе и продрых двое суток кряду.

После этого случая у Кречета не спрашивали советов. Правда, порой друид сам их давал. Тогда вожди кланов и риксы покорно вздыхали и делали так, как он говорил: из двух зол выбирать лучше зло заведомо известное.

Однажды Кречет дал совет, но Тирис, вождь маленького ландского клана О'Доннел, поступил по-своему. Ему успели напророчить девять страшных смертей, ведь переступать через слово мудрого друида, да еще и признанного волшебника – значит переступать через собственную судьбу. Когда через некоторое время Кречет подстерег вождя в одиночестве на охоте, тот решил, что вот она, смерть – и ошибся. Потому что друид просто подарил Тирису нож из небесного металла, который приносил удачу в бою и дарил покой в мирное время. В награду за умение думать самостоятельно, невнятно объяснил Кречет.

Что стало дальше с этим ножом – неизвестно, через несколько лет О'Доннелы чего-то не поделили с соседями и были почти уничтожены, а храброго Тириса убил фомор-наемник.

Нет, платил наемнику не Кречет, а посылала его не Моргьен. Почти наверняка, они тут были ни при чем. Смешивая людские жизни и судьбы с собственными надобностями и прихотями, маги и чародеи в этой игре все же придерживаются определенных правил. Особенно – могущественные маги и чародеи. Не потому, что считают себя выше жульничества и обмана, просто несоблюдение этого порядка редко приносит достаточный выигрыш, чтобы оправдать сам факт нарушения. И хотя волшебники не всегда поступают только и исключительно так, как поступить выгоднее, им нельзя раз за разом этой выгодой пренебрегать. Иначе игра в конце концов обернется войной, какой во время оно и была; а если начнется всеобщая война тех, кто наделен могуществом, туго придется в основном не им самим, но смертным. И туго настолько, что смертные вскоре сами войдут в игру – и целью их будет не «выиграть» и не «получить удовольствие от процесса», а «перебить всех прежних игроков». Когда смертные входят на территорию бессмертных, имея ясную цель и желание этой цели достичь, они всегда добиваются своего. Маги, кто поумней, давно это приняли в качестве странного, но действующего закона природы…

НЕ-БУДУЩЕЕ

Память вернулась рывком, ударом медного гонга, соленым привкусом крови из закушенной губы.

Потом вернулись ощущения плоти: холодный ветер с колючими крупинками снега, режущая запястья веревка, раскаленное горнило в том месте, где полагалось быть языку и глотке.

Потом вернулись звуки, цвета и запахи.

И все вместо сложилось в картину, которую Морра иногда видела в провидческих грезах, а изредка встречала и наяву.

Именно о таких эпизодах ее старый недруг-приятель Талиесин говорил: "сквозь ладони жизнь цедить по капле, погружаясь в зарево огня". Любил бард высокопарный слог, была у него такая слабость – да и сама Морра часто выражалась подобным образом.

Тогда она полагала, что Талиесин верно ухватил суть момента.

Теперь… теперь ей было все равно, прав был бард или ошибался. Важно только одно. Если ничего не предпринять, спустя сорок ударов сердца одной сожженной ведьмой в мире окажется больше (и одной живой, соответственно, меньше). Безвестная ведьма чем-то настолько достала всю округу, что на нее не пожалели ни костра, ни веревок из девичьих кос, вымоченных в источнике Рогатого Кернанна, ни старого ясеня, к которому ведьма и была привязана так, что шевельнуться не могла… но важно совсем другое.

Важно то, что Морра заперта в теле этой ведьмы и, если тело сгорит, на сей раз она умрет окончательно.

Она рванулась. Путы держали крепко, сработаны на совесть – однако до совести бывшей королеве фоморов дела не было. Треск пламени, треск сырого ствола в четыре ладони толщиной… вопль боли, вопль жестоко-радостного ликования толпы зрителей…

На следующий день все то немногое, что оставил костер, покрошили на мелкие кусочки и схоронили под Черным камнем. Ни единой зацепки для нечисти! – суеверия суевериями, но лучше не пренебрегать надежными народными мерами защиты.

Никого не удивило, что от тела осталось значительно меньше, чем должно. Конечно, разбери любопытные скелет по косточкам да сложи как надо, они бы в момент обнаружили, что на костре сгорело существо совсем не человеческого роду-племени… однако любопытных не нашлось, да и мало кого удивила бы принадлежность ведьмы к нелюдям-чужинцам…

Госпожа Моргьен сумела ускользнуть от костра, но смерть получила свое несколько дней спустя. Волшебница истратила слишком много сил, перенося на свое место труп фомора, слишком серьезны были ее ожоги… и слишком слабы – способности к исцелению.

Позволить Морре остаться в живых могло только чудо… а чудо – как раз та вещь, которой с обладателями высокого могущества никогда и ни за что не произойдет. Кто достиг вожделенных вершин могущества, собственной рукой вычеркивает свое имя из Книги Бытия, дабы той же рукой занести это имя на призрачные страницы ее темной сестры – называемой и Книгой Небытия, и Скрижалями Запрета, и Шелковым Свитком. Для того, кто провернул такое и остался в живых, становится доступно многое, а сам он – напротив, недоступен для массы опасностей, что угрожают смертным. Потому что смертным, чье имя можно отыскать в Книге Бытия, он более не является. Но это значит также, что недоступен он и для даров, которые изредка выпадают смертным, так как дары эти заменил ему собственный Дар.

Нельзя сотворить все из ничего, не став при этом ничем…

СКАЗАНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ТЕПЕРЬ

…Первым звуком в его новой жизни стало журчание ручья. Медленное, рокочущее, удовлетворенное.

Первый свет в его новой жизни пробивался сквозь прорехи в тяжелой, грубой ткани.

А вот первым запахом в его новой жизни был не яблоневый цвет. И не кислый аромат перебродившего козьего молока.

Пахло всего-навсего гнилым мешком, который в лучшие свои дни служил для хранения полусырого сена, потом был понижен в должности и стал пыльной тряпкой, потом оказался сброшен с полок и некоторое время работал тряпкой половой… а сейчас отправлялся вместе со своим содержимым в последний путь. Мешок тут был ни при чем – просто хозяин топил ненужных котят.

Новая жизнь оказалась короткой, вздохнул Кречет перед тем, как мешок с привязанным к горловине камнем окунулся в воды Западного океана…

Тучи. Ветер. Сиплый клекот цапель.

Не увидеть мне исхода дня —

Сквозь ладони жизнь цедить по капле,

Погружаясь в зарево огня…

Небо не ответит на молитвы,

Пеклу богохульства не слышны.

Тем, кто не узрел последней битвы,

Более не важен ход войны.

Ткач не создает мечей и шлемов,

Булочник – не строит городов,

Ну а тот, кто вырвался из плена,

С камнем в море прыгать не готов.

Пламя. Дым. И небо, словно сажа,

Солнечным багрянцем шепчет мне:

Смерть – для тех, кто предан и отважен,

Жизнь – для тех оставь, кто поумней…

БУДУЩЕЕ

"Оставьте дорогу мертвых, идите тропой живых…

Так ты говорил, Талиесин?

Правильно говорил.

Великим магам – что дороги мертвых, что тропы живых, все едино. Зато не все едино – жив оный великий маг или мертв."

Моргьен скупо улыбнулась. Великие маги умеют преодолевать стену из нетесаных камней, которая разделяет Серые равнины и земли живых, умеют уходить в смерть и возвращаться в жизнь.

Умеют, даже если некуда возвращаться.

Как в ее случае.

Однако, если возвращаться некуда, великому магу приходится оставлять часть себя в краю мертвых. И не просто часть, а очень… особую часть.

Нет, не Дар – он нужен, чтобы вернуться.

Не дух и не сердце – они нужны, чтобы пожелать вернуться.

Не разум и не память – без них возвращение обратится в горькую пародию на себя же, лишенный разума не будет многим отличаться от ходячих мертвецов, какие прислуживают некромантам, а лишенный памяти – вожделенная добыча всякого, кто жаждет власти, и некроманты еще не худшие из таких.

Не плоть – на Серых равнинах ее достаточно, в краю живых – тем более, и проку от плоти ни там, ни там немного.

Эту особую часть Видящие Суть обычно представляют в форме свечи, которая не столько горит, сколько искрит. Искры эти не дают тепла и не разгоняют темноту, но смотреть на них много приятнее, чем на обычный огонь. Что собой представляет эта искрящаяся свеча, Видящие Суть до сих пор толком не знают. Видеть – видят, но понять не могут. Такое у них случается, хотя и нечасто.

Видящей Суть Морра не была. Но свечу видела. И держала в руках. И прежде, и теперь.

Правда, теперь свеча была – ЕЕ свечой.

Она не могла сказать, что чувствует, оставляя твердый восковой столбик на берегу безымянного озера, где не было воды. Она не видела искр, лишь Видящим Суть дано разглядеть собственный свет без посторонней помощи. Но даже когда Моргьен потеряла из виду озеро, наполненное пылью, даже когда она перебралась через невысокую каменную стену и увидела впереди тропу живых, – она продолжала чувствовать искрящуюся свечу.

Видящий Суть увидел бы больше. Он увидел бы, что с каждой искрой, сорвавшейся с фитиля, свеча становится короче. Чуть-чуть, на толику волоска – но короче.

Чтобы увидеть свет, следует поместить его в темное место, говорили мудрецы – и были правы. Однако свет сам по себе не существует, он может быть лишь порожден чем-либо – а вот темнота в источниках не нуждается. Поэтому свет может сиять хоть в самом сердце темноты, но время его жизни там ограничено жизнью того, что его порождает. Как время жизни костра ограничено запасом хвороста…

Сами Серые равнины темнотой не были, привыкшие к дневному свету глаза смертных (и не очень смертных, вроде кудесников и магов) видели тут хуже, чем в краю живых, но все-таки видели. Не была темнотой и высящаяся на полуночной стороне Серых равнин цитадель Нуаду Среброрукого, седого бога воинов, судьбы и пророческих источников вроде Ока Земного, сокрытого где-то в Загорье. Цитадель эта являлась лишь дверью в темноту, куда входили все могучие воители-герои древности после завершения погребальной тризны по ним. На таких тризнах сама Моргьен, разумеется, никогда не присутствовала, но наслышана была – благодаря хотя бы тому же Талиесину, бард ведал о подобных вещах непозволительно много. Ходили упорные слухи, будто по другую сторону темноты есть выход в царство света, но пока ни один из великих героев прошлого не возвращался из чертогов Нуаду, ни через дверь, ни через тот, второй выход…

Серые равнины не были темнотой, как не были и светом.

Искрящаяся свеча стала для Морры чем-то вроде маяка, только наоборот – не указывала направление к себе, а отпускала прочь, открывала дорогу от себя. В край живых. И провести в этом краю Морре предстояло столько, сколько будет гореть свеча. Ни мгновеньем больше.

Разве что… если отыщется истинно великий герой, который возьмет ее свечу, войдет в цитадель Среброрукого, нырнет в темноту и выйдет к свету по ту сторону, – если вдруг случится так, у госпожи Моргьен окажется очень и очень долгая жизнь. Это Королева Моря знала уже сейчас, толком не вернувшись в мир живых.

Но она пока не решила, стоит ли искать такого героя, и хочется ли ей жить так долго. Сейчас – да, сейчас жить хотелось, потому Морра и возвращалась из земель мертвых, а не шла на пир к Нуаду. Однако ее не привлекала вечная жизнь или достаточно полное приближение к таковой. Слишком многому бывшая владычица фоморов научилась у Пенорожденных.

СКАЗАНИЕ ПЯТОЕ

ВСКОРОСТИ

Смерть вливалась в горло горько-соленым привкусом неудачи, промаха в последнем прижизненном волшебстве. Кречет пожалел, что некогда отверг тропу Лосося, случись иначе – теперь он мог бы позволить воде свершить необходимое, а потом высвободиться и уплыть на все четыре стороны…

Но в конце концов, он выбрал то, что выбрал. И значит, придется встать на дорогу мертвых.

«Да, Талиесин, ты предупреждал… и многие последовали доброму совету. Кто смог.»

Почему-то слова барда вспомнились именно сейчас, хотя проку от них не было никакого.

Оставьте дорогу мертвых, вам нечего ждать от них.

Для выбравших путь свой твердо – не нужно следов чужих.

Для выбравший путь свой твердо довольно обид былых:

Оставьте дорогу мертвых, идите тропой живых…

Для тех, кто идет сквозь пламя, сквозь бури, туман и лед —

Не станет стена из камня преградой в края щедрот.

Не станет стена из камня помехой – наоборот,

Для тех, кто идет сквозь пламя, не надо иных ворот.

Вам, верящим в силу дара, вам, знающим правду лжи —

Ваш мир называли старым, молчаньем копя гроши.

Ваш мир называли старым не властные разрешить

Вам, верящим в силу дара, по-старому в мире жить.

Оставьте дорогу мертвых, ушедшего не вернуть —

И пусть поминают черта избравшие дальний путь,

И пусть поминают черта сменившие лик и суть:

Оставьте дорогу мертвых – и сможете отдохнуть…

Что-что, а отдыхать Кречету особенно не приходилось. Да он и не хотел – отдыхать, полагая бездействие уделом мертвых, причем таких мертвых, которым уже точно нет дел до мира живых. Стать мертвецом мудрый друид был в принципе согласен, ибо переть против колеса жизни ничуть не полезнее, чем мочиться против зимнего урагана (и конечный результат у этих действий, по большому счету, не слишком различается). Рано или поздно, умирать придется всем.

Многие полагают, что время, место и способ перехода от жизни к смерти имеют большое значение, что достойная смерть способна чуть ли не искупить недостойную жизнь… многие полагают так и стремятся своей смертью подвести итоги, причем кое у кого это даже получается. К сожалению или к счастью, братство друидов и кудесников знало о таких вещах немного больше этих самых «многих»; в частности, знало оно, что те, кто пересек стену из старых камней и попал на Серые равнины общими для всех тропами, вести подсчеты и проверять какие-либо цифры уже не способны. Поэтому «итоги», «искупление» и прочие действия, связанные с несложной для посвященных символикой цифр и вычислений, важны только и исключительно для живых.

Посему Кречета не огорчила бестолковость нынешней смерти.

Разумеется, обличье котенка на нем не удержалось, тем более что тот был слишком мал и не проходил, как взрослые кошки, дарующего восемь дополнительных жизней пути Beatt-ochta. Кречет шел в обычном для себя воплощении пожилого, но покуда еще крепкого странника. Традиционную празднично-белую накидку, в какой уходили в край мертвых друиды, он накинуть не удосужился – при жизни Кречет тоже предпочитал не носить эту яркую тряпку и редко появлялся на пышных празднествах, где друид без подобной ритуальной одежды выглядел куда более странно, чем безоружный боец в сердце битвы. Для друида, облаченного по всей форме, вероятно, в стене отворилась бы специальная калитка, увитая плющом и отмеченная клубками омелы, но Кречет в калитках не нуждался и просто перелез на ту сторону: нетесаные камни были сложены далеко не по отвесу, а до верхнего края стены рослый человек мог дотянуться без большого труда. Эта стена никого не сторожила на Серых равнинах и никому не препятствовала проникнуть туда, она служила просто символом. Впрочем, как и калитка, и омела, и плющ.

Приблизительно в тринадцатый раз за свою жизнь он посмотрел на неровные пустоши цвета стылого пепла, не торопясь спустился со стены и зашагал туда, куда представлялось правильным. Серые равнины не знают верных и неверных направлений, каждый движется туда, куда считает нужным (а те, кто предпочитает покой, рассыпаются прахом и становятся частью этих краев в самом прямом смысле). Около одной из местных луж, наполненных пылью вместо воды, Кречет приметил чью-то искрящуюся свечу и решил взять с собой, вместо факела, который здесь бесполезен. ЗАЧЕМ оставляют в краю мертвых такие свечи, он знал; если хозяин свечи до сих пор жив – вреда ему не будет, а если умер до срока – свеча все равно никому не нужна.

НАСТОЯЩЕЕ

Морская пена окрасила ее волосы сединой, морская вода провела по гладкой коже несколько морщин. Ничего удивительного, это живым море возвращает юность и здоровье – мертвые, наоборот, упомянутые юность и здоровье в море мгновенно утрачивают. Потому-то полумертвое племя фоморов и рвалось некогда на сушу, бросаясь на вал стали и огня… а не преодолев этого вала, что сложили Дети Дану – стало мертвым окончательно.

К вечной юности Моргьен не очень стремилась. Такой дар из всех живущих имеют лишь Эльдар, и ведающие о строгих законах равновесия даже думать не хотят о том, чем Рожденные-под-Звездами расплачиваются за свое нестарение. А точно знающие эту цену и подавно не желают вечной молодости, если способны видеть хоть на волосок дальше собственного носа. Нос у Морры был по меркам гэлов и ллогров довольно длинный, но и слабым зрением она не страдала.

Потеря молодости ее не заботила – нельзя потерять то, чего более не имеешь. Моргьен свою молодость честно прожила, в час гибели от рук Ниала О'Доннела ей было около ста двадцати. Так что почувствовать себя живой – этого хватало. А здоровье… здоровье можно приобрести. У магов, лишенных звездных даров Эльдар, с давних пор налажено изготовление целительных снадобий, которые отогнать смерть и старость, конечно, не могут, зато способны скрасить их ожидание. Это и дает волшебникам возможность жить много дольше простых смертных. Без Воли и Дара эти снадобья жизнь не продлят, более того, всякого, кто не имеет достаточно могучего Дара или утратил веру и желание жить, волшебное лекарство вмиг отправит в могилу, – однако же, не приглушенные снадобьями Воля и Дар, будучи применены для продления жизни мага, эту жизнь укорачивают. Не сами по себе, нет – от ошибок убережет опыт, его-то приобретает всякий маг, дожив до старости. Жизнь волшебника, который пренебрег лекарством, укорачивает черное пламя Дара, что рвется ввысь, обвивая хрустальный стержень его Воли – и Ловчие, которые со всех краев света стремятся к такому маяку. Истребители Нечисти, как иногда (незаслуженно) зовут их; борцы со злом, как иногда (так же незаслуженно) зовут они себя сами; ниспровергатели тьмы – а вот этот последний титул, забытый много лет назад, правдив от и до.

Так было не всегда.

Но с той поры, как Фион Могучерукий расколошматил черную луну и лишил землю защитного панциря, дело обстоит именно так. Именно это, а не упавшие в море обломки, погубило фоморов: старикам не хватило запасов лекарства, ингридиентов для которого не найти в море (да и на суше трудновато), а молодых, отправившихся в поход на поиски нужных трав и камней, перехватили на равнинах Солони древние враги, кланы Детей Дану – Де Даннан.

"Пусть бушует прибой – под свинцовой волной все навеки и прочно забыто…"

Под волной – забыто, кивнула Королева Моря, однако кое-кто еще помнит правду. И не только среди спящих вечным сном под курганом на границе Солони и Гитина, на левом берегу Вьенны.

Другой вопрос, что правда эта не нужна ни мертвым, ни живым…

Эта мысль заставила Моргьен остановиться в нескольких шагах от входа в свой прежний дворец. Коль скоро ни мертвым, ни живым ни к чему эта правда – нужна ли мертвецам-фоморам живая владычица, чья власть зиждется именно на знании этой правды?…

Ответ был очевиден.

Повернувшись спиной к несостоявшемуся будущему, Морра двинулась к стертой коралловой лестнице, ведущей на поверхность. Мимо пробежал, не заметив едва бредущую волшебницу, великий герой Ниал; подмышкой он держал свою подружку, Ивин, освобожденную из плена у злобной Королевы Моря, каковая королева уже испускала последний дух. Догонять великого героя или окликать его Моргьен, разумеется, не стала.

СКАЗАНИЕ ШЕСТОЕ

ВПОСЛЕДСТВИИ

Похороны знаменитого по всей Галлии барда Талиесина собрали не так уж много народу. Сказать по правде, совсем немного. Простой бродячий менестрель, который забрел на незнакомый хутор и ночью мирно скончался от сердечного приступа, и то мог бы похвастать более пышным похоронным кортежем.

Была ли причина в том, что некоторые песенки Талиесина доставляли удовольствие лишь ему самому, но не слушателям, что жаждали веселья и развлечения, а получали издевательски рифмованную лекцию о сущности бытия? Или в том, что бард в грош не ставил богатство, звание, положение и прочие общественные заслуги тех, с кем встречался? А возможно, злую шутку с Талиесином сыграла Сборщица Душ, «расплатившись» так за многочисленные шуточки, которые бард при жизни отпускал в ее адрес?

Во всяком случае, у погребального костра находились только четверо, и только двое из них ни от кого не скрывались. Нашедший тело парнишка, который по обычаю прибрал себе немногие ценности покойного и по обычаю же снарядил его в последний путь, и отец парнишки, который проследил, чтобы все было сделано как надо. Провести положенный обряд от начала до конца он сам не мог: преждевременная старость так скрючила Ниала О'Доннела по прозвищу Длиннорукий, что передвигался бывший великий герой лишь с помощью клюки и замысловатой ругани.

Когда костер прогорел, две тени скользнули между мгновениями и заставили двух О'Доннелов замереть на месте. Временно, превращать их в каменные изваяния навечно не было нужды.

– Прощай, бард. – Голос принадлежал старику, что проводил в мир иной многих своих знакомых и ныне расставался еще с одним из них. – Да обретешь ты в пути запасные струны для лиры – а все прочее сам добудешь песнями.

– Прощай, Талиесин. – Пожилая и уставшая женщина говорила так, как говорят с былым другом, верным недругом и добрым соперником, когда соперничество, вражда и дружба уже не имеют значения. – Да не будет тебе в пути иной удачи, кроме удачи твоей музыки и слов, да не заплатишь ты иным даром, кроме дара быть самим собой.

– Не очень лестное пожелание, Королева, но я принимаю его, – с насмешкой заявил призрак барда, тонким дымом поднимаясь с оранжево-серого ложа из горячих углей. – Встретимся на пиру у Серебряной Руки, Морра.

– Сомневаюсь, – заметила тень старика.

Та, которую призрак назвал Моррой, шагнула сквозь огонь и отбросила капюшон, скрывающий лицо старика.

Но под капюшоном темного плаща не было ни лица, ни головы.

В следующее мгновение плащ с шорохом осел наземь и обратился в лохмотья столетней давности.

БЫВШЕЕ

Девочка очень любила слушать сказки. И еще больше любила сочинять их, дополнять новыми деталями, в каждой сцене воображая себя главной героиней. А как же иначе? Для этого сказки и существуют, давая детям возможность ощутить себя на месте великих героев, кудесников, риксов, бардов и прочих выдающихся особ, не сталкиваясь при этом с риском, предательством и разочарованием, неизменными спутниками указанных особ.

Девочка Морра так и не поняла, в какой именно момент черта между сказкой и былью растворилась, смытая волнами Узкого моря. Казалось бы, только что нянюшка Маэв рассказывала байку о знаменитом волшебнике по прозванию Кречет, о его детстве и юности, – и вот этот самый Кречет вытаскивает промокшую до ресниц шмакодявку из жадных щупалец прибоя, отмахиваясь от ревущих волн и грозя посохом морской пене. Люди потом говорили, что буря налетела с запада, опустошила округу, погубила полторы сотни человек и оставила без крова тысячу с лишним, – десятилетняя Моргьен ЗНАЛА, за кем на самом деле пришла эта буря. Пришла и не получила, потому что Кречет пришел за бурей и вырвал у нее добычу. Насколько добыча была законной, сам волшебник, который предпочитал прозываться друидом, не рассказывал, а Морра боялась спросить.

Правда, обо многом другом девочка спрашивать не затруднялась. И на некоторые вопросы Кречет отвечал сразу, на другие обещал ответить через некоторое время (и выполнял обещание), третьи оставлял без ответа (мол, сама поймешь, когда вырастешь), а четвертые аккуратно собирал, складывал в кипу и прижимал неровным куском нефрита, чтобы ответить сразу на несколько. Случайную свою воспитанницу он обучал вещам не совсем обычным, но и не так, как у кудесников, магов и друидов заведено наставлять своих учеников-наследников. Моргьен далеко не сразу поняла, кто она (точнее, ЧТО она такое, на какие вещи способна), но как только это до нее дошло – пятнадцатилетняя девушка дала деру, словно за ней гнался сам Рогатый Кернанн во главе Дикой Охоты. Убежать ей удалось на удивление далеко, через Ллогрис, Гитин и Овернь до самого Лазурного берега, отвоеванного у гэлов Империей лет за пять до того. На границе Империи Моргьен и остановилась. Остановилась, почуяв впереди опасность куда более серьезную, чем та участь, которую, по ее мнению, готовил для воспитанницы Кречет. Тем самым Морра сохранила себе жизнь и свободу, обойдя стороной бешеный отряд Ловчих, что блуждал по землям Средиземноморской Империи со времен кончины Архимеда, величайшего из Arithmancii.

С Кречетом она свиделась только через два года, уже пройдя достаточно далеко по тропам Посвященных, чтобы не испугаться встречи. Но пугаться было нечего: друид просто поинтересовался, как жизнь и не нужно ли чего, рассказал последнюю байку о Черном Властелине из Загорья, посмеялся вместе с Моррой над хроническим невезением очередного кандидата в великие маги – а затем, не прощаясь, пошел своей дорогой.

Он всегда, с некоторой обидой думала молодая колдунья, поступает так, как хочет, не считаясь ни с кем и ни с чем. Обижаться на это было, пожалуй, бессмысленно, однако охарактеризовала прежнего наставника Морра абсолютно верно.

Много позднее она поняла, что как раз эта свобода в действиях и делала Кречета столь грозным в своей непредсказуемости противником. Пожалуй, даже слишком поздно…

СКАЗАНИЕ СЕДЬМОЕ

КОГДА-НИБУДЬ

Старый маг, что звал себя Кречетом, сидел на берегу пруда и ловил рыбу. Самую обычную рыбу, самой обычной удочкой, на самых что ни на есть обычных червей.

Пруд был весьма обширным, но озером его люди знающие не называли. Озера обязаны своим возникновением природе, тогда как пруд – почти всегда рукотворен, ибо где-то создана заПРУДа, которая препятствует обычному течению рек или ручьев, те разливаются и образуют водоем. Запруда, конечно, не дамба или плотина, однако обыкновенно нуждается в присмотре, без него – вскоре объявится течь и рукотворный водоем исчезнет или сильно обмелеет, оставив заболоченную низину.

Но этот пруд, будучи рукотворным, несколько столетий (или даже тысячелетий) прекрасно существовал сам по себе. Ну, почти сам по себе – запруду поддерживали в порядке те, кто ничего о ней не ведал и ведать не желал. Обитатели крошечного замка-храма на острове посреди пруда.

Каэр Банног, так звался замок. Мало кто знал, что в островных чертогах во время оно обитали короли Ллогрис; истинные короли, не теперешние риксы и даже не легендарные ард-риксы. Было это до тех времен, когда с запада прибыл Парлан и его железный флот с огненными парусами, а с востока пришли гэлы, бежавшие из Загорья. Некоторые сказания причисляли этих королей к прачеловеческому роду, но Кречет, сам наполовину ллогр, лишь усмехался этому. Человек и человечество много старше, чем полагает большинство мудрых…

Поплавок дернулся – раз, другой. Кречет подсек, искусно выдернул из водяного зеркала толстого карася – поверхность пруда даже не шелохнулась, – ловким ударом палки оглушил рыбу и бросил рядом на траву. Ужин есть, да еще и на завтрак останется.

Потроша рыбину, он наткнулся на металлический ободок. Промыл в чистой воде, протер песком – и на ладони сверкнуло тонкое серебряное кольцо. По наружной стороне шли полузнакомые руны дверлингов, внутреннюю отмечали угловатые письмена Старого Мира.

Полюбовавшись игрушкой, друид нацепил ее на палочку нужной толщины и опустил в кошель. Через несколько дней он окажется вблизи морских берегов, туда и надо будет пристроить находку. Волны – хранилище надежное… пусть себе плавает и ждет нового хозяина. Какого-нибудь великого мага-чародея, грезящего о Кольце Власти. Он, конечно, добудет предмет своих грез – ну и пускай его носит и платит цену этой власти. Самому Кречету подобные игры давно надоели.

В свое время он считался великим магом. Время это давно прошло и Кречету не было более места среди живых, волшебники они там или кто.

Но в том-то и разница между великим магом и магом истинным, что последний не обращает особого внимания на смерть и продолжает делать то, что считает нужным сделать. А что в точности считал нужным Кречет, ведал лишь он один.

Когда-нибудь, возможно, это и остальным станет известно.

Возможно.

Когда-нибудь.

Или – не станет. Потому что на правом запястье, чуть пониже локтя, у старика, который сидел у пруда и готовился запечь рыбину на углях, знака красного дракона более не было…

К О Н Е Ц

Content

Кайл Иторр
Истиный маг

СКАЗАНИЕ ПЕРВОЕ ДАВНЫМ-ДАВНО

НЕ-БЫВШЕЕ

СКАЗАНИЕ ВТОРОЕ ДАВНО

НЕ-НАСТОЯЩЕЕ

СКАЗАНИЕ ТРЕТЬЕ НЕДАВНО

НЕ-БУДУЩЕЕ

СКАЗАНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ ТЕПЕРЬ

БУДУЩЕЕ

СКАЗАНИЕ ПЯТОЕ ВСКОРОСТИ

НАСТОЯЩЕЕ

СКАЗАНИЕ ШЕСТОЕ ВПОСЛЕДСТВИИ

БЫВШЕЕ

СКАЗАНИЕ СЕДЬМОЕ КОГДА-НИБУДЬ