Петр Верещагин

Лесное наследие

Младые не страшатся бедствий,

Но им отказывать в наследстве

Несправедливо все равно.

Где тот король, тот князь и граф,

Который вник бы в наши просьбы,

И младшим детям не пришлось бы

Скитаться без наследных прав!

Вольфрам фон Эшенбах «Парцифаль»

Звуки шагов терялись в шелесте листвы, в шепоте ветра, в шуршании зарослей, сквозь которые пробирались ежи, бурундуки, мыши и иная леснаямелочь. Узкая, утоптанная тропинка казалась тайным ходом в толще замковыхстен. И стены эти возводили не человеческие руки.

Переплетение ветвей образовывало над тропинкой зыбкий свод. Беуна и Вагн проходили под ним вполне свободно, а вот великан Коннор сутулился и пригибался, избегая коснуться макушкой даже края зеленой листвы – слишком яркой и сочной для нынешних осенних дней. Вынуть топор и раздвинуть пределы дороги, однако, было никак невозможно.

Даже приди они сюда с иной целью, – своеволия в своих пределах Лес не терпел. За спиной Коннора, который шел последним, утоптанная и ухоженная тропинка тянулась лишь на несколько шагов назад, а потом пропадала, растворялась в буро-зеленой стене Леса.

Впереди стало светлее, за поворотом тропы открылась полянка.

Беуна сдавленно всхлипнула и ринулась вперед, отпихнув Вагна.

– Эсси!

Девушка в полосатом платье вскочила с замшелого валуна и бросилась навстречу матери. Они обнялись.

Мгновением позже присоединился Вагн, и Эсси, забыв о том, что приличествует младой особе ее положения, да еще в присутствии родителей, открыто целовала его, а суровый Коннор и грозная Беуна слова поперек не сказали.

И все же праздновать победу было рано: вокруг высился Лес, и все четверо это знали, понимали, чувствовали, не могли не чувствовать.

Коннор обвел взором поляну, похожую на колодец с зелеными и бурыми стенами, наметил место, где стена не казалась такой непроницаемой, и решительно шагнул туда, ладонь на топоре. Лес мягко улыбнулся суровому великану и отступил, открывая тропу.

Коннор шагнул вперед и стена зелени сомкнулась за ним.

Беуна вскрикнула и подалась туда же, но стена стояла незыблемо, камень, и тот не был бы прочнее. Рука женщины скользнула к поясу, нашарила рукоять широкого ножа… и замерла. Язык силы Лес прекрасно понимал и умел ответить, потому что был сильнее.

Вагн, не выпуская Эсси из объятий, наметил в зеленой стене другое место. Лес приоткрыл проход и для него, но когда юноша и девушка подступили туда вместе, тропы не стало. Вагн упрямо наклонил голову и двинулся вперед.

Лес сопротивлялся лишь мгновение, потом пропустил его. Но – только его, разжавшая на мгновение руки Эсси так и осталась на поляне.

Женщины обменялись потерянными взглядами, потом Беуна вздохнула и легонько толкнула дочь к зеленой стене. Лес немедленно распахнул для девушки тропу и сомкнулся за ее спиной.

Сама Беуна на поляне тоже не задержалась.

Коннор, первый с дней Карла Мартелла владетель Кельмарки, шагал по тропинке. Сперва под ногами была сухая комковатая почва, потом комья сменились камешками. Издали доносился шум, голоса и крики сливались в единый неровный мотив, в который вливался знакомый всякому вояке лязг.

Шаг Коннора стал скользящим, «змеиным», почти беззвучным. Шорохи, тени, запахи, движения – все могло стать важным, рука готова была в нужный миг выхватить оружие. Здесь, впереди, кипела не его битва – но война не разбирает своих и чужих. Что Нуаду Среброрукий аргонских предков Коннора, что Тиу Победитель Волка, уже почти позабытый франками, – никому из них, воплощающим стихию сражений, нет дела до того, на чьей стороне бился отважный воин. Лишь бы он умер со славой.

И никому из них нет дела до того, стремился воин принять славную смерть – или, будь у него выбор, предпочел бы славную жизнь…

Лес как-то сам собой лишился листвы, стволы стояли серо-бурыми колоннами, а временами сменялись выростами серых гранитных менгиров, знакомыми всякому отпрыску гэльских родов. Скользя между ними, Коннор поднялся на бугорок и замер на краю котловины, припав к земле, чтобы остаться незамеченным.

На дне котловины металась полыхающая золотом фигура божества, прекрасная, исполненная высшей силы и желания разделить таковую со своими посвященными предстоятелями и верными последователями. Груда буро-рыжих листьев жалась к ногам божества и колыхалась, подобно тени.

Коннор смотрел, как божество повернулось к нему – или не к нему, а ко всем сразу, кто бы ни были эти «все», – и провозгласило

– Мы рождены – кто в замках, кто в трущобах, – чтоб этот мир познать со всех сторон…

И листья, которые были тенью божества, отозвались:

– Познали. Под свинцовой крышкой гроба – лишь заживо схороненный огонь.

Гневом божества язык золотого пламени ударил вниз, но навстречу ему взметнулся здоровенный рыжий лист. Раздался звон, чистый и протяжный – так сталкивались мечи заморского булата, так пели волшебные клинки героев древнего Аргона. Зачарованный знакомой музыкой битвы, Коннор потянулся к топору.

Раздосадованное божество продолжило:

– От зла к добру одна ведет дорога, одна тропа ведет из тьмы во свет.

А рыжая тень ответила:

– Ведет – слепцов. Увы, для них, убогих, различий между днем и ночью нет.

Ладонь гэла коснулась холодного обуха. Честное железо, кованое в кельмаркской кузне, для повседневных дел. Не чародейными мастерами Той Стороны, не героями Фиона Могучерукого и Бешеного Этцеля. И сражаться этим железом – предопределено не с богами и демонами, кем бы они там ни были, ас поленьями и бревнами, с мертвыми отпрысками Леса.

Поэтому-то Коннор утром и взял с собой рабочий топор вместо боевой секиры.

Поэтому сейчас он не бросился на арену, где божество схватилось со своей тенью, а помотал головой, сбрасывая морок, и шагнул в котловину, уже пустую, намереваясь пересечь ее и подняться по противоположному склону, за которым – он знал – проходит тракт из Дюренбрехта в Кельмарку…

Вагн, сын управителя Кельмарки, шел по тропе, медленно заворачивая влево. Деревья растворялись в болотном тумане, под ногами чавкало, хотя башмаки оставались сухими.

После первого порыва, когда он едва зубами не грыз стену, за которой опять скрылась Эсси, юноша более не нападал на Лес. Пусть. Если надо, он пройдет до конца, а тогда…

Лес силен и всегда был сильным, он сильнее человека – но не сильнее всех людей, которые живут вокруг него. Ради Эсси он не то что лес извести – в адовы врата вломиться готов. И так и сделает. Если Лес нарушит слово и не отдаст девушку тем, кто готов бросить свое сердце ей под ноги.

Первозданная сила, слепая стихия – неважно. Вагн никогда не звался ученым, познаний его хватало только на ежегодную цифирь, на подсчет приплода коз-свиней и собранного оброка. Ему и не нужно больше.

Ученостью Эсси все равно не добиться, а раз так, нечего и стараться.

Деревья окончательно скрылись в тумане. Серовато-бурая дымка ползла по земле, зыбкая, непрозрачная, она поглотила ноги юноши по щиколотку, потом достигла колен. Вагн шел ощупью, медленно, опасаясь, что впереди – невесть откуда возникшее болото. Но тропа начала потихоньку подниматься вверх, потом туман сдуло порывом сырого ветра, и Вагн обнаружил себя на пригорке, а перед собой – котловину с песчаным дном.

Мощная и прекрасная, посреди стояла огнепламенная фигура божества, и золото медленно стекало с нее, обнажая багряно-алую сердцевину, насыщенную темным жаром. Божество расправило широкие крылья; нимб над головой лопнул и обратился в изящные рога-полумесяцы.

Вагн сжался и застыл, печень смерзлась в ледяной ком.

У ног темного божества грудой листьев свернулась тень, огненно-рыжая, она впитывала ненужные хозяину крохи золота.

Божество обернулось, раскрыло объятия, словно желая заключить в них Вагна – а может, кого-то еще, кто бы тут ни был, – и возвестило:

– Свобода! Сила! Власть! Дороги славы вас ждут, отчизны верные сыны!

Из золотисто-рыжей тени донесся ехидный отклик:

– А на дорогах ждет безумство правых и зарево кровавое войны.

Темное божество с презрением опустило взор на собственную тень:

– Сомненья дел достойных не свершают. Путь правды – прям, как обнаженный меч.

На что тень радостно продолжила:

– Сомненья – шелуха. Они слетают, как только голова слетает с плеч.

Вагн фыркнул, и от этого простого звука все боги с тенями ушли туда, откуда прибыли, а пустая теперь котловина наверняка лежала между ним и грядой холмов, за которой проходил тракт на Дюренбрехт. Значит, ему туда.

С богами, которые живут на Той Стороне, пусть общаются герои. Такие, как предки Коннора или госпожи Беуны. А его заботы лежат на этой земле, и так оно и останется, пока Эсси живет здесь, а не там.

Беуна, непослушная дочь графа Заарского, осторожно ступала по заросшей тропке. Здесь ходили редко, жесткая бурая трава достигала щиколоток. Прочные башмаки из козловой шкуры приминали траву, но позади Беуны она снова распрямлялась.

Простолюдин Вагн сын Горма – неподходящий спутник жизни для дочери и наследницы ленного владетеля. Ему трудно будет отстоять Кельмарку от соседей из Дюренбрехта и Донаркейля, он не воин и никогда не поведет за собой воинов, не сможет привести в дом достойную дружину. Даже и нанять ее – не сможет, потому что не богат.

Но теперь Эсси не изберет никого другого, и не Беуне упрекать дочь в неподобающем своеволии. Она сама двадцать лет назад, отказав учтивому и знатному альмейнскому бургграфу, выскочила за простого вояку-десятника, худородного гэла из Аргона. Через два года десятнику, спасшему от бауэрских разбойников Вальмунда Зальбургского и его семью, из собственных владений фон Зальцбурга выкроили в вечное владение лен и замок Кельмарки, и Беуна обрела почти такую жизнь, к которой ее предназначал отец; однако выбирала она не титул, а человека. И ее дочь от Коннора, упрямца каких мало, уж конечно не может быть уступчивой и покорной…

Тропа взбегала на бугор. Беуна поднялась на вершину и оказалась на краю пологой котловины, дно ее было песчаным, а посредине возвышалась горделивая и опасная фигура темного пламени, с рогами и крыльями, а у ног фигуры лежала огненно-рыжая тень.

Беуна схватилась за пояс – не за нож, от ножа тут толку никакого, но за оберег, ковчежец, освященный в Аахене на могиле императора Магнуса. Не помогло: фигура осталась какой была.

Или помогло: фигура осталась на месте, не причинив женщине вреда.

Темно-алое пламя постепенно сменилось насыщенным пурпуром, потом – синевой на грани черноты. Крылья обернулись вокруг фигуры древнего божества и стали тяжелым плащом, подбородок устало оперся на длинный посох. Тень впитала багряный жар и потемнела, сыто мерцая.

Холодное пламя осталось пламенем, и голос, старый и мудрый, отнюдь не растерял былой мощи:

– Повсюду тьма. Повсюду беспорядок. Смирись и жди – пути иного нет.

Рыже-багряная тень возразила:

– Смирение своим спесивым ядом и мертвого на тот загонит свет.

В древних очах вспыхнуло сапфировое, непреклонное пламя:

– Страданья – путь к спасению земному, путь совершенства, истины, мечты.

С чем тень охотно согласилась, но по-своему:

– Кто жив, тот к совершенству сам – препона, в нем места нет для высшей чистоты…

Беуна с усталым облегчением вздохнула, отпустила ковчежец и шагнула вперед. Кем бы ни были эти боги Той Стороны и их тени – они заняты своими спорами и к ее делам никакого касательства не имеют. Не помогут, так хоть не помешают, и на том спасибо.

Шаг, и котловина оказалась пуста, а Беуна вспомнила, что как раз по ту сторону холмов – знакомый тракт, по которому в Кельмарку прибывали гости из Дюренбрехта.

Эсси – Эстелла, наследница лена Кельмарки – почти бежала по тропинке, которая так и стелилась под ноги.

Вчера утром было не так. Вчера она чинно прогуливалась в обществе молодого Видерика фон Дюренбрехта, намеренного взять в жены наследницу Коннора и объединить два владения, вчера она слушала неуклюжие комплименты в свой адрес и весьма разумные планы о совместном будущем Дюренбрехта и Кельмарки… Видерик в округе считался завидным женихом; уважаемого рода, неглуп, с достатком, молод, здоров – и даже собой хорош, хотя для мужчины это и не главное. Эсси признавала за ним сии достоинства и соглашалась, что выпадает людям судьба и похуже, а что любовь – так не за тем в брак вступают.

Но когда черно-зеленым маревом надвинулся Лес, когда зазвучал голос, от которого у слуг лишь пятки засверкали, а завидный жених, владетель Дюренбрехта, дрогнул и последовал их примеру, – Эстелла, дочь Коннора Кельмаркского, уже знала, что этому браку не бывать. Робкий не станет ее мужем.

Вагн бы не отступился, думая она, когда черно-зеленая волна уносила ее вглубь Леса.

В Лесу она не боялась. Просто поляна и большой валун, и мох мягче многих подушек. Она даже задремала, и во сне не видела ничего, и неважно, зовется эта ночь Самхейном или еще как-нибудь. Эсси знала, что за ней придут, так или иначе: что отец, что мать горы свернут, если захотят.

Когда она увидела Вагна, она поняла, что мечта стала явью, и все будет только так. Он не знатного рода, пускай – но они любят друг друга, и если кому-то не нравится жить словно в сказке, Эсси до этого дела нет.

Тропинка вскарабкалась на бугор, Эсси одним махом взлетела туда же и остановилась перевести дух.

Внизу, в котловине с песчаным дном, вырастая из багряно-рыжей тени, опираясь на посох, стояла крепкая фигура древнего божества, из синего до черноты пламени.

Эстелла глазом не моргнула. Она провела ночь в объятиях Леса, древние боги теперь ее не пугали.

Синева пламени под взглядом девушки словно вывернулась наизнанку и налилась жемчужно-розовыми тонами. Блики пламени были подобны игре рассветных лучей на мраморной статуе, на светящейся молодостью обнаженной коже. Юное божество закружилось в радостном танце, а тень приобрела обычный для теней серый и сизый цвет.

Божество сказало:

– Не жди, иди – и будешь знать ответы, судьбой своею всякий правит сам.

Тень жалобно возразила:

– А кто прошел меж тем и этим светом, где обретет удел, и кров, и храм?

Божество недовольно топнуло ногой и проговорило:

– Дай волю чувствам, дай свободу страсти, дай – и найдешь, и раз, и два, и пять.

На что тень только вздохнула:

– Кто дал – нашел, кто взял – изведал счастье, а тот, кто счастлив – не желает знать…

Эсси рассмеялась. Это же так просто! Это же так… так понятно, как раз то, о чем думала она сама! У жизни и у сказки разные порядки, но кто сказал, что их нельзя примирить?

Так, улыбаясь, Эсси шагнула вперед, и боги с их тенями пропали, ушли на Ту Сторону, где им и место. А ее место – здесь, вот пересечь котловину и выйти на тракт, что ведет из Дюренбрехта, пройти с полмили на север, и там уже за поворотом откроется Кельмарка…

Обручение провозгласили вечером того же дня, а на свадьбу через месяц пригласили всю окрестную знать.

Гервард фон Дракенберг и барон Вольфганг фон Донаркейль выслушали все, что желал сказать Коннор, и договорились о том, где начинаются рубежи Леса. Где каждый из них дозволит своим людям пасти свиней, охотиться с луком и копьем и рубить дрова, но не ставить ловушки и не пускать пал, очищая земли под пашню.

Так и записали, Коннор заранее пригласил из Зальцбурга стряпчего, искушенного во всех пергаментных премудростях, и тот составил соглашение, копию которого потом отвез в графский архив. О том, что dominus Silvani обязуется способствовать процветанию удела своей супруги, при условии, что род упомянутой супруги не будет посягать на процветание его удела, границы какового обозначены особо. Отдельным пунктом вписав, что брак считается заключенным и осуществленным со дня составления сего соглашения, в чем свидетелями и поручителями выступили уважаемые владетельные domini – Connorus Kelmarkae, Gerwardus Drakenbergi, Wolfgangus Donarkeili baro, et Widericus Durenbrechti. Крестики-подписи Коннора, Герварда и барона Вольфганга засвидетельствовал стряпчий; грамотный Видерик расписался сам.

Владетель Дюренбрехта не стал идти против воли соседей, хотя его это соглашение не интересовало ни с какой стороны, он вообще желал, чтобы проклятый Лес провалился в преисподнюю; но Видерик не нес в себе наследия великих чародеев былого и подобные желания воплощать не умел.

В середине следующего лета Эстелла родила сына, и Коннор успел ещеобучить внука всей той воинской премудрости, какую не мог дать Бриану егоотец.

Горм-управитель до самой смерти следил за хозяйством Кельмарки, потом Вагн занял его место и справлялся не хуже.

Став, как подобает воину-наследнику благородной крови, рыцарем, Бриан некоторое время считался наследником Кельмарки, но потом передал титул и права младшему брату, а сам ушел в орден храма под своим прославленным турнирным именем. В списках трирских храмовников он значился как Бриан Лесной Молчун – Бриан де Хольц-Хельбер.

Кельмаркой же правила госпожа Эстелла, а потом – ее дети от любимого человека.

Лес сдержал слово.

Content

Петр Верещагин
Лесное наследие