Петр Верещагин

Мара

Весь смысл бандитов, пришельцев и пиратов в том, что можно перестать ими быть и пойти домой.

Терри Пратчетт, Нил Гейман «Благие знамения»

Меня зовут Ми.

Я собираю цветы и ракушки. Ракушек много. Цветов мало и почти все поломанные, такие не годятся.

Ракушки тоже годятся не все, только я не знаю, где правильные. У правильных есть блестящий шарик. Но он внутри, а сама открыть ракушку я не могу. Папа может, а еще братья, они сильные и у них есть нож, даже два.

В неправильных ракушках шарика нет, такие только в горшок. Похлебка жидкая и не очень вкусная, рыба лучше, но рыбу мы едим редко.

Правильную ракушку папа тоже отправляет в горшок, когда вынет шарик. Зато назавтра или через день у нас на столе бывают и рыба, и каша, и ягоды из-за холмов.

Вот наполню корзинку, чуть-чуть отдохну, потом заберу маленькую Ни – она возится на отмелях по ту сторону скалы-Чайки, собирает морскую траву, придать похлебке хоть немного цвета – и пойдем домой.

– Привет!

Девочка, как я, но чуть выше и плотнее. У нее веснушки, синие-синие глаза и две светлые косы – длиннее моих, закручены вокруг головы. И улыбка, яркая, как солнце.

– Ты… ты кто? – И откуда только взялась? я ведь всех наших знаю, а тут такая светленькая, не пропустишь.

– Я Мара. А ты?

– Меня зовут Ми, – отвечаю. – А ты откуда?

Улыбка на миг тускнеет, потом вспыхивает снова.

– Моя семья живет тут недалеко. Сегодня отпустили поиграть, а одной мне скучно. Хочешь вместе?

Еще бы не хотеть! Это не с малявкой Ни возиться, а старшие все в работе, им не до меня.

А ракушки… а что – ракушки? успею. До вечера еще во-он сколько, а корзинка почти полная.

Мы плаваем наперегонки, и у меня получается лучше. Зато ныряет Мара так, как не могу я, и достает из волн цветок, серый и розовый; на берегу такие редко найдешь, только обломки.

– Красивый.

– Это тебе, ты ведь их собираешь.

– А ты?

– Там, внизу, их много. Захочу, еще возьму.

– Нет, ну нельзя же так…

– Мы подруги?

– Да!

– Значит, он твой. А ты… – Мара задумывается. – Знаю! Научишь меня плавать, как ты.

– Конечно, если хочешь. – Я смотрю на солнце. – Ой! мне пора бежать, и Ни уже наверное совсем голодная… Ты придешь завтра?

– Приду.

Никто и не замечает, что корзинка не полная, и что пришли мы с Ни позднее. Папе цветок тоже очень нравится:

– Ну, Ми, будет тебе к празднику обновка.

– А какая?

Папа хитро щурится.

– А это секрет.

– Ну скажи!

– Ну вот еще, какой же это секрет будет? Не-ет, утенок, сама увидишь. Тебе понравится.

Я упираю кулаки в бока и смотрю на папу, как мама. Нет, наверное, у нее лучше получается, но все равно. Это значит: или ты мне сейчас же расскажешь все как есть, или…

Уй!

Это брат Кау, хватает меня сзади под мышки и подбрасывает в небо, ловит, переворачивает, снова подбрасывает. Мой визг его только веселит.

– Ми, тебе повезло. – Это Лин, младший брат, то есть младший из двух братьев, меня-то он старше. – Две жемчужницы! Ты у нас сегодня главная добытчица, правда, па?

Тот кивает, подмигивает маме.

– Ну раз главная добытчица ты, – говорит мама, – ты сегодня за ужином и командуешь.

Уй-йя! Это я буду распоряжаться, кому сколько похлебки достанется, и кто без очереди полезет в горшок, получит половником по лбу! Ухх! ну, Кау, берегись, вот оставлю тебя последним, будешь знать!..

О Маре я вспоминаю уже совсем под вечер, когда ложусь спать.

– А еще я подружилась с одной девочкой… – зеваю я маме в лицо, – и завтра мы опять будем игра-ать…

Она то ли не слышит, то ли не обращает внимания, то ли это я уже сплю и на самом деле просто зеваю. Ладно, завтра скажу.

Мара появляется на берегу, как и вчера, не с самого утра, а попозже. Я жду ее и смотрю по сторонам, но звонкое «Привет!» снова раздается сзади.

– Пошли поплаваем, – говорит она.

У Мары тоже есть старшие братья и сестры, но она не как я, она самая младшая, а у меня еще Ни. И еще, Мара, оказывается, не умеет плести бусы и браслеты из ниток и сломанных цветов. Странная.

Но ее приятно учить, не то что Ни, у той все из рук валится и, чуть что, в слезы. Малявка еще.

Вдвоем у нас получается лучше, чем у меня одной. Я дарю оба браслета Маре.

– У меня есть, – говорю.

– А почему не носишь?

– Так в них работать неудобно. Спадают. Вот вечером надеваю.

– У меня не спадут, – заявляет она, и правда, браслеты охватывают ее запястья и не соскальзывают ни в море, ни на берегу.

– А девушки носят браслеты на ногах, – зачем-то говорю я.

– А мы кто, мальчики, что ли? – смеется Мара.

– Нет, девушки, которых в жены берут.

– А, в жены… Мои братья уже взяли себе жен. Они мне не нравятся.

Я вспоминаю Кау – осенью Эри наверняка назовется его женой. Да, мне она тоже не нравится. Перед мамой-то тихая и покорная, а мной командует почем зря. Не то чтобы я ее слушалась…

Мы дружно перебираем, чем именно нам не по нраву новые «родственницы» и как бы поставить их на место, чтобы не обидеть ненароком любимого брата, заешь его чесотка, только не до конца, а то кому же потом пакости строить. А когда надоедает и это, Мара предлагает новую забаву:

– Меня недавно научили одной игре, называется «буря».

Разглаживает участок песка, чертит две дуги, а между ними много-много линий вдоль и поперек.

– А теперь нам нужно, чем играть… – Мара сгребает полную горсть цветочных обломков и камешков, споро разделяет их на две кучки. – Так, вот розовые и синие – это будут «волны», камни – это «скалы», а вот эти три щепки у нас будут «лодками».

Она объясняет правила и выстраивает линию «скал», предлагая моим «волнам» пробивать дорогу в «гавань», чтобы «лодкам» было куда войти.

– …да, так ты свернешь среднюю скалу, но тогда здесь появляется водоворот, в него лодки идти не могут…

– …а если волна сильная, она может перебросить лодку через одиночный ряд скал…

Игра и правда захватывает. Самое смешное, что я так и не понимаю, кто же из нас выиграл, когда из трех «лодок» две оказались в гавани, а третья разбилась о скалы, но уже внутри.

– Ой! – вскакивает Мара. – Мне пора бежать, да и тебе, наверное, тоже – заигрались мы.

– А все-таки ты неправильно расставила скалы.

– Хорошо, завтра волнами буду я. До свиданья, Ми!

Назавтра мама затевает большую уборку.

– Сегодня ракушек не нужно, будешь помогать.

– Но я хочу на берег!

– Закончим, тогда и пойдешь.

Прибраться в доме, конечно, надо… ну почему именно сегодня! Мара уже там, она обидится…

Вымести из дома весь мусор и с ним весь старый камыш, наломать в плавнях свежего и аккуратно разложить, перемыть горшки, ложки и блюда…

– Ладно, беги, дальше сама управлюсь, – говорит наконец мама. – Будешь купаться, уши вымой как следует. А на ужин можешь привести эту свою новую подружку.

Я и правда бегу. Ни со мной сегодня не идет, не нужно плестись, чтобы малышка не отстала.

Взлетаю на горку, откуда начинается спуск на мой берег, где на отмелях много ракушек и съедобной морской травы, а ядовитых морских ежей и других колючек почти не бывает.

Мары нет.

Берег расплывается в слезах. Ну почему так!..

Медленно спускаюсь, сажусь на крыло Чайки, так похожей сверху на настоящую морскую птицу, и прячу лицо в коленках.

– Ты чего это?

Ой! Мара! пришла все-таки, а я вся зареванная… Кое-как рассказываю.

Мара смеется.

– Нам же интересно вместе, правда? А что не отпустили с самого утра, не беда. Меня тоже сюда не отпускают, пока не переделаю всех делов.

Потом мы плаваем и ныряем, гоняясь за стайкой золотых рыбок, а потом снова садимся за «бурю». Волны Мары легко пробивают проходы сквозь мои скалы, но все эти проходы – с водоворотами, лодке не пройти.

– И как у тебя получилось? – удивляется она. – Так ты скоро и сестру мою обыграешь. Хорошо бы, а то задается слишком.

– Ну приходи сюда с ней, попробуем.

Мара качает головой.

– Не, не придет она. Но я спрошу – может, можно тебя к нам пригласить, вот тогда сыграете.

– Хорошо. А ты сегодня пойдешь ужинать к нам? мама разрешила.

– Ой, правда? – Улыбка вспыхивает ярче солнца, потом вдруг гаснет. – Нет, прости, не могу. Может, в другой раз, сегодня никак.

Дома у нас праздник: папа теперь будет не только работать на берегу, ему доверили место в лодке! Теперь у нас на столе рыбы хватит, и не только рыбы, лодочники привозят из походов много чего.

– Не хочу бойше мойской тьявы! – заявляет Ни. – Ягод хочу, кьясных! И зееных!

– И ягоды тебе будут, и новое платье, и бусы, как у мамы. Или лучше.

Сегодня праздник, и папа открывает корчажку с веселым соком. Пьет сам и передает братьям и маме, а потом дает глоток мне. Ухх! И правда весело.

Лин пытается выстукивать костяным ножом и ложкой по доске и пустому горшку, но после веселого сока у него не очень-то получается. Зато нам весело, нам хорошо.

Жаль, Мары нет. Ну я ей все-все расскажу.

Завтра.

– …и теперь я на берег буду ходить, когда захочу, а не потому, что есть нечего и надо ракушек набрать.

– А цветы как же? – Мара вертит в руке обломок серого цветка.

– Они под водой растут, и за ними, если по-хорошему, нырять надо. Это Лин и Кау, и не тут, а на дальнем конце острова, там глубина и цветов, говорят, больше. Но их ведь так просто не сорвешь, срезать надо, нужны ножи и чтобы сил хватило. Я вырасту, тоже буду так, сейчас еще не могу.

– Давай научу, – предлагает Мара.

И мы весь день играем в волнах. Мара ныряет глубже и дольше остается на дне, у меня пока не получается дышать так, как надо.

Потом мы просто отдыхаем на сползающем в море хвосте Чайки. На скалу нам не разрешают забираться; когда Ни рядом, я бы и не лезла. А Мара не проболтается.

Спиной к закату, она расчесывает волосы и заплетает косы. Красные лучи сквозь бледное золото. Красиво.

– Завтра будет буря, – смотрю я на облачную гряду, окрашенную кровью солнца.

– Да, завтра меня не отпустят, – говорит Мара. – Сестра играет, а работу надо делать, значит, меня и приставят…

– Сюда лучше не приходить в бурю. Сверху только смотреть, только надо закутаться по уши… дома, и то холодрыга, когда такой ветер.

– Не, у нас не холодно… я спрашивала – сказали, завтра будет не до гостей, а так, если я хочу, могу привести подружку. Так что как-нибудь покажу тебе наш дом.

– А я тебе – наш, – киваю я. – Ты приходи, правда.

– Приду. Но не завтра.

И не послезавтра, и не через день. Буря рушится на берег рано утром, и солнце словно забывает взойти, скрываясь за комковатым одеялом туч; ветер даже почти теплый, но такой сильный, что несколько крыш сносит, а у старой Унди полстены опрокидывает. Всем миром помогаем чинить дома. Я прибираюсь у Унди и в награду получаю целую плошку ягод в меду; несколько штук прячу и отношу домой малышке Ни, и та на седьмом небе от счастья.

Только через четыре дня ветер и волны успокаиваются. Лодочники, и папа с ними, уходят на промысел. Меня с привычной корзинкой снова отправляют за ракушками; рыба-то будет, но потом, а сейчас все запасы подъедены после бури, ужинать нечем, а мама не любит, когда в кладовой совсем ничего нет. Она говорит: лучше два-три дня с невкусной похлебкой, зато твердо знать, что если опять налетит такая вот непогода – с голоду семья не помрет.

Я не спорю. Пусть ракушки, если нужно.

Зато увижусь с Марой, если ее наконец отпустят.

Мара появляется лишь к вечеру. Как всегда, незаметно.

– Ух, еле выбралась. Много дел.

– Ага, у нас тоже, – рассказываю.

Играть неохота, обе устали. Просто плаваем, лежим на песке и смотрим на облака.

Мара опять жалуется на сестру: та совсем нос задрала, я, мол, самая лучшая, и вообще все вы тут неумехи бестолковые, одна я дело разумею.

Мы прощаемся, я ухожу, оглядываясь на море; Мара сидит на крыле Чайки, заплетая косы. Потом, когда я поднимаюсь и смотрю с самого верха, ее уже нет.

Дома все по-старому. Все ракушки сегодня неправильные, похлебка привычная – жидкая, желтая с зеленым. Фу. Только что горячая, так бы в рот не взяла. Папа на промысле, раньше завтрашнего вечера не вернется.

Ни капризничает, ей невкусно. Чтобы утешить малышку, рассказываю ей сказку о золотой девочке, которая живет на берегу верхнего моря и появляется на нашей отмели только в полдень, чтобы поиграть с Послушной Ни в прятки и догонялки. Сестренка радостно сопит и засыпает.

Я знаю, что она увидит во сне.

То же, что и я.

Утром я сбегаю на берег еще до завтрака. Подхожу к скале-Чайке, оглядываюсь – никого.

Солнце едва-едва выглядывает из-за обрыва, под скалой еще холодно. Взбираюсь на правое крыло Чайки, на хребет, на склоненную голову. Застываю, жмурясь на краешек золотого диска. Солнечная дорожка начинается у моих ног.

Делаю шаг, другой, третий.

Вот здесь и живет семья Мары.

Дверь-плетенка из лозы. Тихо скребусь, потом открываю. Никого.

Прохожу чуть дальше.

Высокая, с синими-синими глазами и волосами как полдневное солнце, сестра Мары смотрит на меня с немым вопросом: ты еще тут откуда взялась?

– Я постучалась, никто не ответил; было открыто, я вошла.

– Ну если вошла… – Она не ходит, а плывет, стелется, облачная кайма длинного платья сметает с пола незримые пылинки. – Мары еще нет, она пока занята – но ведь ты подождешь, правда?

– Но…

– Нет-нет, ты нисколько не помешаешь. Нечасто ко мне захотят такие гости.

Она придвигает овальную доску, хитро расчерченную дугами и косыми линиями, достает мешочек и высыпает много-много синих пластин и черных пирамидок, а еще три красиво вырезанных лодочки, точно как те, на которых папа плавает, только эти с мой мизинец.

– Мара говорила, она тебя научила играть в «бурю», и ты ее в пух и прах разбила?

Меня хвалят, а мне неприятно.

– Нет, не разбила.

– Раз она так говорит – значит, разбила. Может, чтобы не скучать, покажешь мне, как? «Волны» или «скалы»?

– Все равно.

– Ладно, бери «волны», – и она ставит три черных пирамидки в линию.

Никогда так не было. Я сама – буря, я вдыхаю острый ветер, соленый от брызг и сладкий от молний, руки мои – волны, волосы мои – грозовые тучи.

Буря налетает на скалистую цепь, веселая и яростная, брызжет пеной, плещет водоворотами, давя сверху и снизу, и скалы подаются, расступаются, и три измученные лодочки находят дорогу в гавань, я оставляю скалы в покое и играю с ними, провожая до самого берега…

– Ми! ой, Ми!..

Я бреду, не разбирая дороги. Ноги сами отыскивают тропинку, что ведет от береговой отмели домой.

– Ми, я была там, я видела… ты спасла их, лодочники до сих пор спорят, откуда налетела буря и как это они целы остались.

Знаю, Мара. Я была там. Я спасла их.

Потому что твоя сестра отдала мне «волны».

Если бы я взяла «скалы», было бы по-другому. И я… я погубила бы…

Я никогда больше не буду играть с тобой и твоей родней.

Я знаю, кто вы.

И я знаю, что происходит с нами, когда вы играете. Сказки не лгут. Твоя сестра тоже не лгала, я могла бы не возвращаться и стать такой, как вы, стать одной из вас.

Да только не могу я жить на берегу вашего верхнего моря и нырять в ваши волны, чтобы доставать из глубин – из ваших глубин, а значит, с наших берегов! – ракушки, цветы, морскую траву, золотых рыбок или просто камни. И гадать, что из нынешней добычи еще недавно звалось моими братьями, или родителями, или просто соседями.

Я не могу, как вы, помнить только то, что хочу помнить.

Наверное, я умею играть – но я не могу и не хочу играть жизнью. Ни своей, ни чужой.

Спасибо тебе, Мара. Спасибо, что показала мне – меня.

…Жаль, все, что я увидела, никому не расскажешь: мама и так знает, а Ни нельзя ни о чем слышать, пока не придет ее срок. Ну да ладно, Мара, ты теперь ведь всегда будешь со мной, и незачем больше ждать на берегу.

Чайку тоже незачем тревожить. Пусть спит.

Ей еще многих провожать к верхнему морю…

Content

Петр Верещагин
Мара