Последний оплот цивилизации

(фантасмагория)

Были ли они действительно разумными? Хотя бы с их собственной точки зрения? Не знаю и не представляю, как мы сможем когда-либо узнать это.

Если же они НЕ БЫЛИ действительно разумными, то я надеюсь, что никогда не доживу до того времени, когда мы свяжемся с кем-либо, похожим на них, но кто БУДЕТ разумным. Я знаю, кто проиграет. Я. Вы. Так называемая человеческая раса.

Роберт Ансон Хайнлайн «Кукловоды»

Кривое зеркало

Слова эти не описывают того, что случилось.

Они не описывают ничего, да и не могут описать. Слова отражают действительность, но отражение это – искаженное. Кто бы ни был автором слов и сколь бы этот автор ни хотел поведать истину.

И не потому, что истины не существует. Ее и правда не существует, только дело не в этом.

Вполне достаточно и того, что автор вообще есть, того, что реальная картина отражена лишь в его словах. Отражена со столь малой точностью, что даже самое кривое из зеркал по сравнению с его речью – просто-таки эталон правдивого изображения…

Слова клубятся серой пеленой,

Ложась на лист бессмысленной волной.

Тончайшая игра оттенков, красок,

Рифмованный узор, орнамент сказок —

Кому нужны они, коль суть – пуста,

Коль смыслом речи стала Пустота?

О чем писать, когда огонь угас, —

О пепле? (чтоб его не видел глаз!)

О холоде? (будь проклят он вовеки!)

О черном безрассудстве Человека,

Сменявшего себя и свой удел

На чуждый путь незавершенных дел?..

Бесцветной дымкой слов затянут лист,

Что был недавно ясен, бел и чист,

Что обещал в безмолвной красоте

Приблизиться к Великой Пустоте…

Пустой, он полон смысла был; слова

Заполнили его, а суть – мертва.

О чем писать, когда уходят сны, —

О светлых днях ушедшей старины?

О рокоте железного набата

И тех, что были под шумок распяты?

Все это было. Много, много раз;

Сколь мало смысла у затертых фраз…

Сверкает серебро великих Слов,

Слепящих лишь отъявленных ослов;

Лист, мудростью наполненный небес,

Спасает тех, кого попутал бес,

И святость свитка – выше всех вершин;

Воистину, смысл должен быть один.

О чем писать, когда слова – пусты,

И ужас подступающей Черты

Возвышенные речи обращает

В истерику, когда никто не знает,

Что сказанное слово – не вернуть,

Что порождает слов сплетенье – Путь?

Трещина. Лишь в этом наш успех

Граница Разлома. Буро-седой туман, сладкая приторная вонь, горячее дыхание подземелий. Под свинцово-фиолетовой тяжестью небосвода бугрится Стальная Радуга, у подножья которой Разлом исчезает сам собою, как отрезанный.

Глубины Разлома не ведает никто. Поправка: не ведает никто из тех, кому известно слово «глубина» и его значение. То есть никто из людей. Измененные, обитатели бесплодных земель по обе стороны Разлома, словами не интересуются. Как не интересуются они и многим другим, чему нет места в новом мире.

Когда-то говорили «в новом, лучшем мире»; но было это в те далекие времена, когда нового мира еще не существовало, и говорящие могли хотя бы надеяться, что он окажется лучшим… Рожденных в старом мире среди людей уже не оставалось, и все-таки они помнили – лучший мир уже был. Дальше, в будущем, их ожидало только худшее. Измененные же, порожденные новым миром, вообще не задавались такими отвлеченными понятиями, как «лучший» и «худший»…

На краю Разлома вырастает узкоплечая фигурка, недостаток телесной мощи ее обладатель восполняет проворством и неуловимой грацией хищного насекомого. Одежда в грязи, темно-пятнистая зелень вполне соответствует колеру местности. Цепкий и широкий взгляд в одну сторону, в другую. Ни одного Измененного поблизости нет.

Нетерпеливый жест левой рукой, и разведчик выбирается наружу.

Следом за ним появляется второй, и третий, и четвертый. Эти сложены покрепче, но одеты так же и перемазаны не меньше. У двоих в руках копья, третий бережно прижимает к груди какой-то мешок.

Участок, на котором в прежние времена повесили бы знак «осторожно, обвал». Еще один. Еще… Вот юго-восточный край Болота, почва здесь почти твердая, лучшего места рядом нет. А знак «опасность» здесь и без того поставлен на каждом шагу – в умах тех, кто разумеет такие знаки.

До Холма недалеко, там Стена и за ней Измененных можно не опасаться. Беда в том, что как раз в этом «недалеко» они и обретаются, там – их территория, там их не приметить издалека. На Болото даже разведчикам лучше не соваться.

Только выбора у людей нет.

Шкворень отвинчивает наконечник копья, расстегивает ржавую цепь, что носит вместо пояса, и пристраивает лезвие на крайнее звено цепи. По его знаку маленький отряд движется навстречу своей судьбе.

И буквально через несколько секунд нос к носу сталкивается с этой судьбой. С полудюжиной Измененных.

По влажной духоте того, что должно было зваться воздухом, частой дробью бьет музыка. Из развалин на северной окраине Болота звучит голос. Человеческий. Низкий, сильный, словно сплетенный из нескольких других голосов – или же это просто эхо, отражающееся неизвестно от чего…

Нас четверо. Пока еще мы вместе.

И дело есть, и это дело чести.

Девиз наш – все за одного,

И в этом наш успех.

Я задержу их, ничего!

Вперед – один за всех!

Цепь Шкворня хлещет по передним лапам Измененных, и те падают обратно в грязь. Яростный кивок спутникам – двигайте дальше!

И те подчиняются, хотя с боков подступают все новые твари. Потому что – надо.

Ржавчина и грязь летят во все стороны, звенья тяжелой цепи крушат плоть и кости, лезвие в мощном кулаке разит тех, кто подобрался поближе. Потом двоим Измененным удается поймать цепь, и Шкворень, бросив оружие, срывает с перевязи два топора. Вихрь ударов бушует в такт музыке несколько секунд, затем прекращается. Кучка Измененных смыкается над Шкворнем.

И когда она вновь расползается по сторонам, человека на том месте уже нет. Ни мертвого, ни живого…

Кочки, бугорки, замшелые камни, ошметки кустарника – всякое укрытие сгодится. Ползком, перебежками, как можно быстрее и тише люди движутся к спасительной Стене.

Однако на полпути их перехватывает еще одна группа жителей Болота. Словно их направляет рожденный в руинах голос:

Уже втроем, уже у нас потери.

Но жизнь – дуэль, чего же мы хотели.

Девиз наш – все за одного,

И в этом наш успех.

Я задержу их, ничего;

Вперед – один за всех!

Ладан перехватывает свое двухконечное копье обеими руками, дернув подбородком чуть в сторону и вперед – идите, мол. Когда Измененные дергаются в ту же сторону, он всаживает острие под челюсть одному из них, ударом ноги заставляет второго потерять равновесие и обратным движением чертит по шкуре третьего кровавую полосу… Вокруг Ладана смыкается кольцо Измененных, поневоле открывая дорогу его спутникам.

Наконец копье прекращает свой смертельный танец, и Измененные расступаются. В грязь медленно погружаются пять тел, но ни одно из них не принадлежит Ладану…

До Стены всего несколько шагов.

Но чтобы справиться с засадой, нужно остановиться и отвернуться от спасительного Холма. Иначе удар придется в спину. Спасибо голосу, предупредил. Все-таки человек – всегда человек, пусть даже этот жил еще до Катастрофы…

Увы, мой друг, теперь нас только двое,

Но тоже в нас стремленье роковое.

Девиз наш – все за одного,

Лишь в этом наш успех.

Я задержу их, ничего.

Вперед – один за всех!

Трое Измененных стоят – именно стоят! – менее чем в трех шагах от них, синхронно покачивая лысыми головами. Бусинки-глаза тускло отсвечивают красным, от лба до затылка шкура покрыта мелкими чешуйками.

Дикие, понимают оба разведчика и хмуро переглядываются.

Призрак вздыхает, передает груз напарнику и шагает навстречу своей смерти, щелчком закинув в рот последнее Зерно. Оружия у него нет: волхвы не нуждаются в подобном подспорье…

Воздух между ними плещется волнами и искрит зелено-синей рябью, но этого Скорпион уже не видит. Не разбирая дороги, он рвется к Стене, под эфемерную защиту линии, которую Измененные пересечь не могут. Почему – неясно, да люди никогда и не стремились этого узнать.

Лишь потом Скорпион оборачивается. Там, где Призрак только что схлестнулся с тремя дикими Измененными, нет ничего и никого…

На всякий случай обнажив изогнутый клинок, разведчик начинает подниматься вверх, по крутому склону Холма. Врагов здесь не должно быть, только полагаться на удачу он не может, не имеет права. Слишком важно добиться успеха. Особенно теперь, когда за него заплачено такой ценой.

Неизвестный голос из развалин эхом отзывается на эти мысли:

И вот один, уже друзья далеко,

И трижды проклята моя дорога.

Девиз был – все за одного,

И в этом был успех.

Успех пришел, и никого.

Лишь я, один за всех…

Щербатая кирпичная стена кажется достаточно надежной. Скорпион устало садится, опираясь спиной о стену, кладет сверток на колени и осторожно разворачивает. Печальная улыбка выглядит неестественной на той смеси грязи и ссадин, что заменяет разведчику лицо.

Минута-другая отдыха, и можно двигаться.

Разведчик поднимается и скрывается за поворотом.

Глухой удар; хриплый, булькающий выдох; чуть слышный скрежет.

Болото, развалины и подножие Холма снова погружаются в безмолвие.

Осколок первый. Чертополох

Не знаю, что они там обсуждают на Совете. Чихал я на все это с большой колокольни – то есть чихнул бы, да колокольня год назад раскатилась по камушку, а с ней половина строений на Холме. Тех, что уцелели до того. В последнее время Дрожь – ну, которая эта, как там ее, земле-трясение, – вообще стала довольно частой. Нарушенное Равновесие, объясняют эти вулх… волх… волхвы, так их перетак, на трезвую голову-то и не выговоришь! Братство Дуба; по-нашему, по-простому – дуболомы. Или «кудасники», потому как еще зовут себя кудесниками и вечно всех куда-то посылают. Да, и туда тоже. И ведь приходится идти, никуда не денешься.

Вот и сейчас их главный, Ворон, что-то вовсю «обсуждает» с князем. Вою там – на поле боя, и то как-то спокойнее. Ворон славится своим упорством, да только против Утеса у него кишка тонка. Потому только Город еще хоть как-то стоит, что князь никому и ничему не уступает. Ни стихиям, ни Измененным, ни своим же подданным.

Ладно, у двери явно нечего делать. К сожалению, у окна тоже. По первому разу оно конечно да, все, что по эту сторону Цитадели, видно как на ладони, но я все эти руины, мусорные свалки и кресты заброшенных капищ наизусть знаю. И снизу, и сверху. Не в первый раз стою под дверью у Утеса, жду, когда он соизволит передать очередной приказ. Нужное дело, кто б спорил… голова много у кого на плечах есть, но если б не приказы, которые князь как-то умудряется отдать именно в тот момент, когда без этого никак, – оно давно бы уже «никак» и было. Как снаружи, за Стеной. Нужное дело, да, но до чего ж оно все-таки нудное!

Ага, никто меня силком сюда не тянул. Сам хотел стать Первым Стражем, верно? Вот именно это я и твержу себе последние два года, с той поры, когда детская мечта осуществилась…

Снаружи – на ристалище под Цитаделью – возня, перебранка, какие-то выкрики. Голоса наших младших, которые оруженосцы… Э, а вот за такие словечки и по зубам отгрести недолго. Ага, так и есть – оплеуха, какой Демона свалить можно. А сейчас молодежь уже готова на смертоубийство, хорошо, что во Внутреннем Городе из оружия только палки дозволены. Ну да и палкой можно отделать – мало не покажется. Этому и учим.

Сейчас посмотрим, чему научились.

Уйййй… Да что ж ты творишь, сопляк! Натаскиваешь его, разъясняешь, показываешь, но свою голову ведь стервецу не приставишь, чтоб на рожон не лез… Волчонок быстр, ловок, да и смелости ему не занимать, только не с его силенками пока сражаться ТАК, грудь в грудь, один на один! Ага, конечно, Костолом – свой брат-оруженосец, годами они вровень. Но ведь он оруженосец Великанши! Это рядом с ней Костолом маленький и хлипкий, а с кем другим – так взрослым не уступит, о сверстниках-ребятне и говорить нечего. Сейчас будет избиение младенцев.

Вот паскудство…

Подоконник жалобно скрипит – ничего, выдержал. Второй этаж, примерно восемь метров. Для меня нормально, прыжок как прыжок.

Приземляюсь вполне удачно, особенно при том, что прямо под окном сидит Великанша. Как я ее сверху не заметил? не иначе старею прежде срока, глаза слабеют. Не заметить ЕЕ – оно, пожалуй, потруднее, чем заблудиться в собственной кровати. Одиннадцать пудов и два с половиной метра ослиного упрямства, а под белыми (но не седыми) вихрами изрядная порция черного юмора, – в этом вся Великанша. Мне что ломом, что ее мечом ворочать, а Великанше такая оглобля как раз по руке.

Она младше меня на пару лет, но уже достаточно давно в рядах лучших бойцов Города. Кто из нас лучший, кто второй, кто пятый – на тренировках все одно не выяснить, а «объективный рейтинг» по числу убитых Измененных от дежурства к дежурству скачет туда-сюда. Давно бросили считать.

Кивнув в сторону ристалища, Великанша замечает:

– Тебе, похоже, придется искать нового оруженосца.

Голос у Великанши низкий, для ее размеров неожиданно мягкий. Лицо воительницы по выразительности не уступает гранитной плите, но это добрый знак. Когда крупные белые зубы Великанши сверкают в радостной улыбке – пора убираться, ибо их хозяйка почуяла запах крови и желает немедленно и сразу получить удовольствие, и если кто-то сунется под руку, упомянутая гранитная плита станет надгробной. Даже Демоны – Измененные из Бездны – успели усвоить сию нехитрую истину.

От предстоящего поединка ничего хорошего для Волчонка я не жду, но упрямства ради отзываюсь:

– Не думаю. Кое-чему он выучился за последние пару недель. Победить Костолома вряд ли сумеет, но уцелеть – вполне.

– Посмотрим, Чертополох, – кивает она. – Что ставишь?

– Я на мели. Разве что в счет следующего месяца.

– А как насчет меча Скорпиона?

– Никогда! – отрезаю я.

Ладонь, похожая на дружелюбную сковородку, слегка нажимает мне на левое плечо. Да, пожалуй, тон следует снизить – Великанша очень не любит, когда на нее орут. Самому Утесу такое не позволено, а меня она шлепком и в землю может вогнать. Хорошее успокоительное средство. Сильное. Не каждый после такого выживет.

– Ладно, нет так нет. Но ведь твой брат погиб, а хорошему оружию не следует лежать без дела.

– Дело для него есть. Ты этого клинка не получишь.

Великанша слегка улыбается. Так, еще чуть-чуть, и пора нырять в перекат и удирать со всех ног, пока буря не утихнет. Бегаю-то я быстрее.

– Что, думаешь отдать Волчонку?

– Да. Если заслужит… и если доживет до посвящения.

– А вот сейчас и выясним.

Перевожу взгляд на мальчишек. Самое время.

Костолом держит палку так, как и следует держать учебный деревянный меч; Волчонок почему-то перехватил свою за середину, словно собирается применить технику боевого посоха. Оно конечно неплохо бы, так работать быстрее, но ведь палки одинаковые, а у Костолома и руки подлиннее, и удар потяжелее… и самого его щелчками не проймешь.

Но пожалуй, парень действительно знает, что делает. Удар, еще удар, блок, удар, обвод, финт, удар – хорошо увернулся, грамотно. Так, в бедро, по ребрам, пригнуться под деревянный «меч», блок запястья, назад, уходи из захвата – ушел, молодец, Волчонок, моя школа, – блок, да не так, так ты не выдержишь, он куда сильнее, – еще раз, под дых, не попал, ничего, сбоку, в голову, отбил, а теперь финт, по запястью, разворот и под колено!

Грозный оруженосец Великанши спотыкается и грузно падает.

Тотчас же на голову Костолома обрушивается уже прицельный удар с двух рук; ну точно деревом по дереву. Ага, проняло.

Увидев, что Костолом закатил глаза и отрубился, зрители-оруженосцы радостно визжат. Великанша задумчиво хмыкает.

– Пожалуй, это достаточно серьезная заявка. А у тебя талант учителя, Чертополох.

Вслух я не возражаю.

Хотя как никто другой знаю: ЭТОМУ я Волчонка еще не учил!..

Осколок второй. Ворон

Спокойствие, только спокойствие; терпеливая, упругая сила дубовых корней, которые способны раздвинуть собой самую твердую горную породу. И внутри кипит не гнев, а жизненные соки. И я не трухлявая колода и не пень кочевряжный, а вековой дуб.

О, князь одарен сверх всякой меры, он как никто умеет выводить людей из себя и приводить туда, куда задумал Утес. Но со мной ему не совладать. Кудесники – это не кто попало, нам из себя выходить никак нельзя, а то на километр в округе ничего не останется.

А жаль. Если б сосредоточить все, что выйдет, на конкретном Утесе…

– Ну так что, Ворон, ты сделаешь это? – шипит князь.

– Не вижу нужды, – холодно отвечаю я. – Старая Обитель, скорее всего, давно разрушена. Если она вообще когда-либо существовала. Пробиваться за Разлом и еще невесть куда, чтобы выяснить это… нет, если тебе это так нужно, пожалуйста: дай задание Людоеду с Великаншей – они тебе эту Обитель на блюдечке принесут.

– Не явись эта новая орда, так бы и приказал, – выдохнул Утес, – только задание они бы получили – разрушить там все, что уцелело, чтобы подобные тебе не думали о себе невесть чего!

Я улыбаюсь – холодно, не разжимая губ. Твоя взяла, князь. Сейчас придется уступить. Но в следующий раз я сравняю счет.

– Давай так, ты даешь охранников, я – кудесника. Объединенный отряд имеет шансы на успех.

– Шансы? Мне не шанс нужен, а результат!

– Его и получишь. – Насколько я помню, отрицательный результат – тоже результат, не правда ли?

Утес прекращает бушевать и начинает прикидывать, взвешивать варианты, строить планы. Для этого он даже соизволил подойти к макету Города, что установлен прямо в зале. Макет грешит некоторыми неточностями, но для стратегических расчетов князя вполне пригоден – по эту сторону Разлома. Увы, Обитель находилась далеко к югу от него, а ту часть Города даже самые отчаянные из разведчиков не посещали уже лет десять…

– Да знаю я, знаю, здесь много чего не так как надо нарисовано, – отмахивается Утес, почувствовав направление моих мыслей (эх, какой кудесник мог бы из него получиться!). – Нету лучшей карты. Даже для разведчиков нету. Придется действовать наугад, методом проб и ошибок. А одна ошибка уничтожит всю группу.

– Значит, ошибок не должно быть, – делаю вывод я. – Кудеснику я дам все инструкции, а уж со своими воинами сам разбирайся.

– Я-то разберусь. Это не твое дело.

– Кто спорит? Просто хочу быть уверенным в том, что в критический момент Великанша опять не наснет строить теории на тему боевого искусства Измененных.

– А ее и не будет в отряде. – Улыбается князь как угодно, но только не благожелательно. – Пойдет Чертополох. Молодежи там не место, а других бойцов больше нет. Послал бы Скорпиона, но – увы. И зачем только ты его отправлял к Разлому?..

– Как раз за тем, что и добыла группа. За Золотым Кристаллом. И ведь уже ушел, и Стену пересек!.. Не повезло парню, обидно.

– Ни один кристалл не стоит того, чтобы…

– Стоит, Утес, поверь – еще как стоит. Дотащи Скорпион его сюда – один волхв-ученик заменил бы две трети всей нашей обороны. Силу не стоит недооценивать.

– Ворон, Сила – она в человеке, а не в хреновинах из невесть какого прошлого.

– Подписываюсь под такими словами. Сила – в человеке. Кристалл – это простой – ну хорошо, не очень простой, – инструмент, вроде твоей любимой булавы. Ты же не считаешь, что сила бойца – в его оружии?

Утес что-то ворчит себе под нос, но не возражает. Еще бы. Кем-кем, а дураком князь никогда не был.

Под Цитаделью толпились стражи, кого-то с чем-то поздравляли. Белая шевелюра Великанши плыла более чем на полметра поверх прочих голов.

Эх, ребята, знали б вы, как мне вас жаль… князь скоро отправит бойцов на дело, потому что так нужно. Он знает, что нужно, и я знаю. Но в отличие от Утеса, я еще и знаю, что вернуться суждено не всем. Что жертвы – тоже нужны… и нет никакой уверенности, что результат будет стоить этих жертв. Вон как со Скорпионом и его группой вышло. Старались ради других, честно старались, а итог – увы.

Я, Ворон, глава Братства Дуба, личность жестокая и безжалостная, кое-кто даже не причисляет меня к роду человеческому. В общем-то оно так и есть. Ни жалости, ни снисхождения, ни мягкости – не могут нынешние волхвы этого себе позволить, и я меньше всех. Мне потому вас жаль, ребята, что у нас уже давно нет ни лишних людей, ни лишнего времени на их подготовку.

Во время оно «людей» власть имущие числили одним из государственных ресурсов, где-то на равных с провизией, временем, металлом и прочим. Я и теперь считаю так же, люди – это ресурс. Вот только запасы его в Городе очень малы, а потребность все так же велика… и по-хорошему, тратить этот слабовосполнимый ресурс полагалось бы лишь в крайнем случае.

Но по-хорошему не получается. А все потому, что каждый случай ныне крайний…

Обычно тропа вдоль Урочища безопасна, ночью Измененные почти не двигаются с места, а днем здесь им негде укрыться от солнца. Но сегодня день выдался пасмурный. Дозоры, конечно, усилили, но каждый метр перекрыть невозможно. И вот здрасьте-пожалуйста: пара Измененны пробралась. Не думаю, что ждали они именно меня, просто навстречу попался…

Нет уж, спасибо, в крепкие объятия к этим тварям пусть кто другой лезет. Беркут, Великанша, Людоед – эти могут с Измененными бороться и без оружия, а обычного человека твари надвое разорвут. Хоть дважды кудесника. Росту Измененные невеликого, метра полтора с хвостиком – вот только они в ширину почти такие же. По-людски с таким сложением не порасхаживаешь, да они и не стараются: все больше ползком, на четвереньках, или вприпрыжку на манер гигантской неуклюжей лягушки. Волос нет, кожи под слоем грязи почти не видно, шкура толще и прочнее людской кожи, но вполне поддается оружию, главное – ударить и самому под удар не попасть. Хорошие бойцы это умеют, а плохие нынче не выживают.

Вот только не все Измененные столь просты, иногда в них просыпаются странные, воистину дикие таланты… так похожие на искусство Братство, скрытое от простых смертных…

Я отступаю к стене, готовый юркнуть в щель. Хоть бы это были простые твари, «амбалы»: от них там и с моим невеликим умением можно отбиться, дождаться помощи. Не палкой, разумеется, но квадратным Измененным в узком проходе не развернуться, а моему граненому штыку много места не нужно. Если совсем худо обернется, просто дам деру. А вот если это «дикие», дело дрянь…

Надеяться не вредно.

Вредно чересчур сильно верить этой надежде. Хорошо, что оно не в моих правилах.

Полная черных клыков пасть распахивается как чемодан, испуская низкий, пробирающий до костей рев. От звукового удара Измененного кирпич пошел трещинами, а я на ногах устоял только потому, что умею, когда очень надо, отключать слух. Кто умеет слышать неслышимое, обязан уметь и НЕ слышать то, чего услышать не желает. К счастью, успел. К несчастью, второй Измененный это понимает, что-то недовольно рявкает и ползет вперед, выщелкивая из передних лап кривые когти. Штык острее и сантиметров на десять длиннее, однако сия мысль успокаивает очень слабо.

Выхода нет.

Черт.

Рука ныряет в карман. Зерен осталось не так много, новые будут только на следующий год, если вообще будут: Бездна распространяется и оранжерея уже на четверть нависает над обрывом… в любой день может рухнуть, и тогда – совсем все.

Раздавить зерно в пальцах, коснуться клейкой сердцевины кончиком языка, остальное размазать в ладонях.

В крови вспыхивает огонь, кожа на руках наливается яркой краснотой, и такими же, знаю, сейчас становятся глаза. Измененные приостанавливаются – наверняка решили, что лучше бы поискать иную добычу… нетушки, милые мои, это вы теперь – добыча, жаль, не слишком достойная, но я зерен зря не трачу, так что с паршивого Измененного хоть шкуры клок.

Смыкаю ладони перед собой, широко шагаю вперед и невидимым двуручным мечом наношу косой удар снизу вверх, а потом второй – наискось сверху вниз. Рубиновый росчерк разваливает обеих тварей лучше самого острого клинка. До Катастрофы, говорил Книжник, тоже было такое оружие – «лазер», – но воины больше доверяли ружьям, мол, пуля надежнее. Можно поверить. Ружья я видел вживую, в Арсенале еще пяток сохранился, а лазер на рисунках в архиве. Действительно надежнее, но зерна у нас пока есть, а из старого оружия стрелять уже много лет как нечем. И как их делать, эти пули, сам Книжник не мог сказать…

Когда огонь успокаивается и кровь снова становится кровью, я устало опираюсь на палку. Надежная, тяжелая, с удобной резной рукоятью. Многие зовут ее волшебным посохом и боятся почти как меня. Остолопы, да что с них возьмешь… В этой палке волшебства не больше, чем во мне сейчас.

Так, ладно, с трупами возиться – удовольствие то еще. Увижу дозор, скажу; оттащат к себе, там и оприходуют. Шкура, когти, кости – что можно, пойдет в дело, остальное в Бездну. Проверю только, нет ли чего совсем уж необычного…

Ой. ЭТО еще… что? как? почему?..

«Это» свалилось с шеи Измененного, когда голова твари упала в грязь. Простенький кусочек зеленой от старости меди, на ржавой цепочке.

Нательный крестик.

Трещина. Есть только миг между прошлым и будущим

Чудом сохранившаяся лестница. Висящая на одной петле полусгнившая дверь; намертво застрявшая в проеме ржавая железка засова.

Ревущий снаружи ветер постоянно пытается ворваться внутрь, и не может, хотя в окнах давно уже нет не только стекол, но и деревянных рам; кирпичи стен выщерблены так, что дом, кажется, развалится от первого же хорошего пинка.

Эта дверь – единственная, которая осталась сравнительно целой. Странно: многие другие были сделаны из металла – но от них и следа нет. Эта же, хотя и висит на одной петле, еще способна называться дверью, да только некому ее так называть.

Щелчок. Замыкание. Разрыв в потоке времени и Ткани Существования. Какая теперь разница – одним больше, одним меньше…

Под фоновый аккомпанемент статических разрядов звучит печальная музыка, и голос человека, умершего много лет назад, поет:

Призрачно все в этом мире бушующем,

Есть только миг – за него и держись.

Есть только миг между прошлым и будущим —

Именно он называется «жизнь»…

Странные звуки заставляют Измененных, которых в эпоху создания этой песни назвали бы мутантами, заинтересованно собраться рядом с домом. Некоторые пытаются проникнуть внутрь, и отступают. Потому что наталкиваются на на незримую Стену, ту самую, что препятствует свирепому ветру покончить с остатками пребывания Людей.

А песня продолжается:

Вечный покой сердце вряд ли обрадует.

Вечный покой – для седых пирамид.

А для звезды, что сорвалась и падает,

Есть только миг, ослепительный миг…

Мелодия разносится над развалинами все дальше и дальше, достигая запретной территории Стальной Радуги и противоположной стороны Разлома. Измененных вокруг дома становится все больше; появляются даже те, кто никогда не покидал дна Разлома и подземелий.

Древние слова летят над руинами, а в глазах Измененных возникает нечто такое, что, не будь они Измененными, можно было бы назвать проблесками чувств и мыслей.

Пусть этот мир вдаль плывет сквозь столетия,

Но не всегда по дороге мне с ним.

Чем дорожу, чем рискую на свете я?

Мигом одним, только мигом одним…

И вновь – музыка, пробирающая до костей, играющая на тончайших струнах человеческой души – которой у слушателей этого странного концерта нет и быть не может.

Но это не мешает ни им, ни безвестному исполнителю.

В задних рядах толпы возникает Гигант. В другое время Измененные разбежались бы от него как черт от ладана, однако сейчас незваный гость заставляет слушателей лишь недовольно скосить глаза и отвернуться. Царство музыки побеждает инстинкты.

Счастье дано повстречать иль беду еще —

Есть только миг, за него и держись.

Есть только миг между прошлым и будущим —

Именно он называется «жизнь»…

Постепенно стихая, песня заставляет слушателей податься вперед. И они идут, не замечая того, что Стены перед ними больше нет…

Осколок третий. Людоед

Куда?! зар-раза…

Правой рукой хватаюсь за крюк-кронштейн, свешиваюсь из бойницы наружу, рискуя вывалиться; короткий взмах топора – ошметки мозгов Червя выплескиваются частью на его собратьев, частью на кирпичную стену. Мышцы хрустят, когда я влезаю обратно.

Акробат из меня аховый. Габаритами я – двустворчатый сейф, а не балерина, и годы давно уже не те. Кто б спорил. Мне подавай надежную опору под ногами и место топором размахнуться, тогда другой разговор… Ага, подавай, как же. На фарфоровой тарелочке с голубым ободком. Стой где стоишь, Людоед, потому что твари только здесь могут пробраться, сквозь Золотые Ворота, и они прекрасно это знают. Потому что кроме меня, некому сейчас прикрыть.

О, конечно, в Золотых Воротах должен быть постоянный дозор на восемь человек. В полном составе мы можем отбить атаку двухсот тварей, лишь бы выдержали кирпичи. Так то в полном, и то – двухсот. А когда нас пятеро, а их полтысячи лезет? А когда стрелы и дротики, сколько было, закончились? Беркут от злости пошел в разнос, выскочил наружу, покрошил в одиночку едва ли не сотню противников и отрубился, еле успели вытащить, вон лежит… завтра он встанет на ноги, а послезавтра – снова будет готов биться, но это послезавтра. А ворота надо удержать сейчас. И в ближнем бою, кроме меня, некому: с луком и арбалетом молодежь управляется сносно, с дротиками и пращей – так себе, но тоже ничего, а вот копьями им втроем не сдержать и одного Измененного. Силенки не те. Потому и приходится такие вот кренделя выписывать, вместо традиционных способов…

Хотя традиция, со стороны глянуть, крайне странная… Пробовали мы на Измененных и кипяток лить со стен, и чего покрепче, пока было. Уйму сил тратили, а результат тот же. Убить тварей – да, можно, они не бессмертны, хорошо нацеленная стрела, дротик или камень любого Измененного прекрасно укладывают. Вот только сколько ни уложи, меньше не становится. По трупам лезут на приступ, никаких лестниц не нужно, волнами, не зная страха и сомнений.

Это – пока убиваешь их издалека, стрелами, камнями, дротиками…

Зато стоит сразить одного, без разницы кого, в ближнем бою, любым оружием – на копье поднять гада, выбить мозги палицей, располовинить мечом или разрубить секирой, – и твари мгновенно отступают. Потом возвращаются, но полчаса, а то и час мы успеваем отдохнуть. А уж если пришиб тварь голыми руками, считай, полдня тихо будет. Специально такое получалось нечасто, а по случаю – бывало.

Бред. Всякий скажет – бред.

Бред свихнувшегося после Катастрофы мира, в котором нам приходится жить – точнее, выживать, потому что это не жизнь, а кошмар, просто другой мы не знаем, не помним… а еще точнее, помним, не зная…

– Людоед, что это?

Ящерица, крошка-лучница, кивает на северо-запад, на развалины Храма Властителя Мира. Мои глаза уже давно не те и не видят так далеко, но ее зрение куда острее.

– Что там? – устало роняю я.

– Словно на Червей кто-то напал с тыла…

Наших там не может быть. Одно из двух: либо поднялся Внешний Мир – тогда каюк и Измененным, и Городу, и всем нам, – либо это некая новая орда пришла «обсудить границы сфер влияния». Во втором случае мы получим некоторую передышку. Хорошо бы…

Вспышка – на полнеба, клубы туч тонут в лиловых зарницах.

Мгновение спустя их поднебесья рушится громовой раскат, да такой, что половину Червей размазывает пятнами слизи. Людей тоже пригибает к земле, кое у кого из ушей и носа идет кровь.

Это же…

На моих губах сама собой возникает счастливая улыбка. Как будто я ребенок, который еще не понял, насколько же это сволочная штука, жизнь…

Иногда для счастья нужно так немного.

– Это Молния! Рысь, – крикнул я, перекрывая эхо раската, – живо в Цитадель и передай Утесу – Молния на подходе!

Рысь шмыгает носом и утирает кровь. Потом перебирается через завал – последняя наша линия обороны, если совсем туго будет… – и, прижав локти к бокам, рвет вверх по склону. Тучи привычно провожают ее веером крупных черных градин, девчонка не менее привычно от них уклоняется.

Подняв Ящерицу за шкирки, я сажаю малышку себе на плечо.

– Смотри во все глаза, девочка!

– Там… кто-то в облаке из молний… отбивается ими от нескольких Измененных – не Черви, больше похожи на Троллей…

Ставлю Ящерицу обратно и легонько ерошу ее короткие волосы. Малышка удивленно смотрит на меня – к ласке она не привыкла.

– Остаешься за старшую, – бросаю я.

Топор под мышку – и вниз, на территорию Измененных.

…Молния. Величайшая кудесница Города, она ушла на поиски иной Силы года два или три назад. Давно считается погибшей, ан нет, не тут-то было. Молнии не было и по сей день нет равных в умении взмахом руки уничтожить сотню врагов. Жаль только, некоторые Измененные на взмахи не обращают внимания. Дуболомы воспринимают сей факт как личную обиду, однако изменить его не могут.

А нам обижаться не на что. На честное оружие обращают внимание любые твари. Если успевают, а нет, так тем хуже для них.

На чужой земле нет безопасных мест. Есть только такие, где удобно в случае чего встретить врага. И через эти руины я в другой раз не полез бы, слишком тесно и слишком темно.

Сейчас риск невелик. После того громового удара Измененным еще в себя приходить не одну минуту. Успею.

Успел.

Под аркой попадается только один, действительно похож на Тролля; с ним я разбираюсь без топора – за шкирку да об стену, мозги смешиваются с гранитной крошкой. На выходе со мной сталкивается второй, и топор еще раз доказывает, что сталь крепче костей хребта.

Молния! вся в рванине, зажата в кольце Измененных, плюется сгустками шипящего пламени и хлещет направо и налево невидимым электрическим кнутом, не дает гадам подняться на задние лапы для последнего прыжка. Молния, она!

Хватаю булыжник и швыряю в затылок одной из тварей. Враг падает, с полдюжины его сородичей неторопливо разворачиваются.

И правда новая орда, раньше таких не попадалось. Не Жабы, не Черви, не Тролли, не Демоны, – выпуклые надбровья, невысокий костяной гребень на лысой башке, шишковатые передние лапы покрыты чешуей…

Это – первый взгляд, а на второй ни у меня, ни у них времени нет. Топор сносит переднему Измененному полчерепа и отсекает лапу его соседу, шип-пробойник на противоположной стороне топорища как копье пронзает шею еще одной твари…

Что, гады, привыкли за эти годы к одиночкам-разведчикам, которые не в бой рвутся, а назад, домой, в безопасное место? Ну так отвыкайте!

– Благодарю, – ладони убираются с моих плеч.

Осторожно, потом увереннее шевелю правой рукой. Кости ноют, но уже не болят, и тело подчиняется. Молния по-прежнему из лучших, дуболомы умеют заговаривать раны, заживлять разорванную плоть и даже сращивать перебитые кости, но так быстро – это редкость.

– Одной бы мне тут не справиться, – продолжает она. – Эти твари…

– Кстати, откуда они? Никогда таких не встречал.

– За мной увязались… оттуда. – Кудесница неопределенно машет рукой. – Зовут себя Драконами.

ЗОВУТ???

У меня отвисает челюсть.

– Да, они умеют говорить. Мысленно. Ну не совсем говорить, больше на приказания похоже, рубленые, короткие, как в схватке… Понимают эти приказы все, говорить могут немногие, что-то вроде наших командиров. И, если знать об этом, можно «подслушать» – для этого даже не надо быть кудесником.

– Но если Измененные умеют говорить…

Мысли путаются. Вся картина, известная с детства, превращается в хаос размытых красок.

– Лучше не думай об этом, – молвит Молния, – не по тебе такая задача. Идем отсюда, пока следующие твари не подоспели.

Не думай. Легко сказать.

Шагаю как в тумане. Золотые Ворота недалеко, каждый шаг тут я знаю – но вражья земля есть вражья земля, вывернись вдруг откуда-нибудь несколько гадов… сейчас я не тот, что был совсем недавно. Только и могу, что перебирать в горсти несколько плохо подобранных мыслей.

Измененные умеют говорить. Вслух, вкакнибудьеще, неважно. Речь. Знак, безусловное доказательство того, что они РАЗУМНЫ.

Но откуда тогда они взялись? ведь до Катастрофы на земле существовала лишь одна разумная раса – человечество…

Полсотни лет миновало с того дня, как мир превратился в кошмар. Для всякого человека срок немалый, оно да, особенно при нашей жизни, – а вот для того, чтобы невесть какой род животных обрел разум?.. Для «иволюции», так это, кажется, звал старик Книжник? Мало. Бесконечно мало. Человеку на этот путь потребовалось много тысяч лет.

В общем, недостаточно.

И тогда животные тут ни при чем, а значит…

– Кончай, а? – Молния пристально смотрит мне в глаза. – Все равно не поймешь. Нечего насиловать себя.

Я киваю. Не пойму, это точно..

Мне не понять, КАК и ПОЧЕМУ это происходит. Но вот ЧТО – «это», – я вполне способен догадаться.

Хотя лучше бы не догадываться, тут Молния права на все сто…

Осколок четвертый. Молния

Стены как снег. Снег, серый от копоти, желтый от грязи, истоптанный бесчисленными ходоками. И все-таки – снег, который когда-то был белым. Символ чистоты, и неважно, что в символы давно никто не верит, и я меньше всех.

Обитель Мудрости.

Та ниточка, что связывала мою память с Городом, та ниточка, которая не дала мне скатиться в безумие. Путеводная нить в конце концов вытащила меня из кошмаров Внешнего Мира и позволила вернуться.

Людоед сказал, два года…

Может быть. Давно утратила счет времени.

Никому такое не удавалось. Выжить шесть дней в землях Измененных – хороший результат для опытного разведчика. Две недели – непревзойденный рекорд. Легендарный Тысячеликий дважды уходил на месяц, но мифам этим не очень-то верили, даже Книжник на расспросы о Тысячеликом лишь скромно отмалчивался. Сам небось его и придумал, – людям нужна легенда, на которую они могли бы равняться.

Два года странствий… сама уже забыла большую часть, забыла, чтобы остаться собой. Запомнила главное.

Я нашла, что искала.

Проход.

Осталась самая малость – убедить Утеса и Ворона в том, что мне это не приснилось…

Мимо Обители Мудрости, к Цитадели.

Парадная дверь, как всегда, на запоре, народ пользуется боковой лестницей. Рядом толпятся оруженосцы и несколько бойцов поопытнее. О, вот знакомая физиономия – Чертополох, и на нем перевязь первого из Стражей, о которой он мечтал еще подростком. Молодец парень, есть за что уважать – захотел и добился.

А вот эта беловолосая баба невообразимых габаритов – наверняка та самая Великанша, знаменитая напарница Людоеда. Нас никто не знакомил, но в Золотых Воротах образы Людоеда, Великанши, Беркута и Скорпиона впечатаны просто осязаемо. Кудеснику и прислушиваться незачем – бойцы на них истово молятся, как в старые времена молились на иконы. Если иконы помогали не хуже, как вообще мир мог дойти до Катастрофы?..

– Молния!.. – удивленно несется у меня за спиной.

Дорога освобождается сама собой, клинки стражей взмывают в салюте как на церемониях. Помнят, значит, до сих пор помнят, и почитают – если не как икону, то как очень уважаемую личность.

Шлю улыбки в ответ, и улыбаться легко и приятно.

Слава кудеснику ни к чему, говорили волхвы-наставники, «ибо дела наши – не в почестях, но в результатах». Не могу и не желаю этого отрицать, кто гонится за почестями, никакого результата не получит вообще. Но когда дело уже сделано, почему бы не получить удовольствие от того, что мной искренне восхищаются? А что людям неизвестно, что именно я сделала – вопрос двадцать второй. Я никого не обманываю, и почести заслужены. Вы мудры, наставники, однако знаете далеко не все… заслуженная слава лучше любого отдыха, а отдыхать мне сейчас некогда.

Чертополох только что был внизу, но именно он распахивает мне дверь в приемную. Вот уж точно, стражи – по-своему кудесники не хуже моего: парадный вход запечатан, вторая боковая лестница – в дальнем крыле Цитадели, туда-сюда-обратно выходит беготни километра на полтора, а незаметно протиснуться мимо меня и мухе не под силу.

– Утес на месте? – спрашиваю я.

– А где ж ему еще быть, – ответствует Первый Страж, забегает вперед и открывает передо мной обе створки дверей, которые ведут из приемной в Зал Совета. Каковой по совместительству служит князю рабочим кабинетом, а нередко и спальней.

Утес, действительно, на месте. Склонился над макетом Города и что-то прикидывает-просчитывает-разбирает. Тоже мне, стратег. Хоть бы пользовался сколько-нибудь точным изображением, а то на Город его картинка похожа примерно как скамейка на бревно.

– Молния?!! – Утес, похоже, не верит собственным глазам. – Я получил сообщение, но…

– Но решил, что это очередная басня. – Улыбаюсь и, не спрашивая позволения, придвигаю себе стул. – Не осуждаю. Я сама до сих пор не верю, что осталась в живых.

– Рассказывай.

– Может, сперва вызовешь Ворона – или кто сейчас во главе Братства? Не хотелось бы повторять это для всех, кому следует знать… больно долгий будет рассказ.

– Ворону расскажешь то, что касается его, – возражает князь. – А мне доложишь сейчас. Ты выяснила то, за чем уходила?

– Да. За пределами Города нет ничего.

– Ничего живого? – уточняет Утес.

– НИЧЕГО, – выделяю я. – Пустота. Мрак. Безвестность. Внешняя Тьма… от которой удирают сами Измененные, и рвутся сам знаешь куда.

Князь устало плюхается на резной табурет, седые усы свисают как пакля. Сколько же ему лет-то – тридцать пять? тридцать семь? Он годится мне в отцы, но выглядит совершеннейшим стариком. Ну, неудивительно, я сама после некоторых дел чувствую себя старше этого мира… а Утес от работы и не отходит.

– Продолжай…

– Измененные не имеют единой организации, однако орды не складываются из хаоса как придется. Внутри многих отрядов Измененных имеется нечто вроде командной системы, но совершенно непонятно, КТО отдает приказы – не в бою, на нижней так сказать ступени, а повыше. Я несколько раз пыталась определить источник этих сигналов. Чудом спасалась. Они невероятно быстро отвечали, и охота шла – куда там тем разведчикам…

– Что еще?

– Я нашла Проход.

Этого он не понимает, и я не ожидала, что поймет. При всех талантах Утеса, он не кудесник и не умеет смотреть на мир со стороны.

Он иначе и не может. И не должен. Позволь князь своим мыслям хоть на волосок уклониться от мира, который здесь и сейчас, хоть раз запоздать с распоряжениями… другие верят Утесу, потому что видят, что приказы его неизменно верны и всегда приходят в решающий миг, переламывая ход той или иной схватки в пользу Города. Другие верят, что Утес из породы тех истинных мудрецов, чьи знания не скрыты в груде ветхих книг, а здесь и неизменно полезны для нормальных людей.

Я вижу больше.

Без Утеса Города уже не было бы, волны Измененных смели бы все стены. Потому что именно воля князя сковывает живых людей и мертвые камни в нечто большее, чем просто преграда для внешнего мира. Именно благодаря ему люди выживают вопреки безумию Катастрофы… Утес безусловно прав. Но мне мало его правоты.

Князь хочет, чтобы Город выжил. Как бы ни бесились стихии и Внешняя Тьма, как бы ни давили на защитников Измененные, – Утес тверд как его имя и желает, чтобы мы выжили.

А я… я всегда хотела ЖИТЬ.

Наверное, я струсила. Наверное, мне не хватило гордости и отваги, чтобы направить свой Дар на уничтожение врагов-Измененных, чтобы очистить территорию Города от тварей, которые посмели захватить исконные земли Человека. Не знаю.

Но мне еще в юности пришла в голову одна странная идея. Учитель – а он, в отличие от всех ныне живущих, видел мир до Катастрофы – рассказывал о том, как рай ни с того ни с сего обратился в ад. Я наполовину верила в это, наполовину потешалась над старичком Сказочником, наполовину жалела его, почти обезумевшего от того, что мы называли жизнью, не зная иного, и живущего по-настоящему только пока мы слушали о делах давно минувших дней. Сказочник был сумасшедшим, но рассказывал немало правильных вещей. Говорил он и о том, что мир – это еще не все, что мы видим, он куда больше и куда сложнее. Учитель не лгал, некоторые книги подтверждали его слова. Тогда, много лет назад, мне казалось, будто я поняла – не сами слова, но то, что стояло ЗА ними.

Мир не таков, каким мы его видим.

Потому что мы видим далеко не все. И не всегда.

Но если то, чего мы не видим, все же есть – не можем ли мы увидеть это, если посмотрим ПРАВИЛЬНО? Иными словами, туда, куда надо и тогда, когда надо?

И не значит ли это, в свою очередь, что граница между этим миром, реально видимым, где мы пытаемся выжить, и миром иным, который мы не видим и где нам хотелось бы жить, – не может ли быть эта граница проницаема не только для взгляда?.. Не может ли существовать некоего… прохода сквозь упомянутую границу?..

На вопрос, который задают с подобной подковыркой, всякий кудесник отвечает «да». Потому что если возникает вопрос – есть и ответ на него, и этот ответ нужно только отыскать.

Так же ответила и я.

Внутренний Город обыскать было просто. Боевой периметр, спасительную Стену – чуть сложнее, но сделала я и это. После – вылазки за Стену, сперва с разведчиками, потом…

Шутник, тогдашний глава разведчиков, обучил меня, как надо выживать на земле Измененных, и его наука спасла меня не раз и не двадцать. Книжник помог отыскать в архивах Братства то, чем МОГ быть мой Проход; не место на карте Города, конечно же, нет – ах, если б все было так просто! – но некие свойства, которыми это место должно обладать.

Поймать черную кошку в черной комнате. Детская задача! Как насчет черной блохи в черном многоэтажном здании размером с Цитадель?

Пожалуй, только с моим упрямством можно было разыскать ответ, само существование которого было большим и спорным вопросом. Иные миры, которые находятся рядом с нашим, как соседние страницы в книге, однако перейти из одного мира в другой человеку не легче, чем букве переползти с одной страницы на другую, – это было гипотезой, забавой для ума, волхвы нередко развлекались, выстраивая картины-образы таких миров, ни мгновения в них не веря. Игра, как бойцы тренировали мышцы и рефлексы с палками и шестами вместо мечей и копий, как они всаживали стрелы и дротики в фанерный щит вместо живого Измененного, – так и мы, кудесники, тренировали разум в таких играх.

Приятная игра, спору нет.

Но мне хотелось большего, а потому однажды я ушла, надеясь это большее найти. И нашла.

Проход в иной мир открылся передо мной – ненадолго, и все-таки я успела почувствовать то, к чему стремилась с детства. Вкус жизни – не выживания, а жизни.

Возвращение было горьким, однако я справилась с искушением. Жизнь, настоящая жизнь, в другом, настоящем мире, существует. Теперь я не верю в это, теперь я это точно знаю. Теперь мне не нужны игры.

Когда я захочу, я снова открою Проход.

Но я не могу просто так шагнуть в ту, настоящую жизнь, оставив позади гибнущий Город – да, он похож на кошмарный сон, он такой и есть, но люди в нем обитают пока еще живые. Достойные жизни, а не выживания, они ничем не хуже меня, и я должна подарить им путь в эту жизнь, раз уж это в моих силах.

Я сделаю это.

Как только выясню с помощью наших кудесников, как. Что смогла сделать в одиночку, я сделала, теперь нужно действовать сообща. Проход, который могу открыть я сама, пропустит только кудесника, и все-таки граница миров проницаема – а значит, можно отыскать способ…

Мы найдем его. Мы должны его найти.

Потому что ЭТОТ результат будет стоить любых почестей, а я жадная и честолюбивая эгоистка – и хочу непременно получить то, что мне причитается по закону и обычаю.

Трещина. Под небом голубым был город золотой

Коричневые лужи, в которых пузырится… нечто. Вонь такая, что последнее отхожее место кажется рядом с этим нечто цветущим розарием.

Бурое однообразие вязкой глины и жирного песка. Кое-где сквозь слоистую грязь пробиваются груды щебенки, обломки камня, осколки кирпича и асфальтобетонное крошево.

Сверху стелется ядовито-желтый туман, в котором мало что можно четко разглядеть.

К счастью.

Малоприятное зрелище – Болото, по крайней мере для нормального зрителя, а такие тут попадаются более чем редко…

У полуразрушенного дома на границе Болота и Холма вновь собираются Измененные. Сбоку раздается «плюх» и глубокое чавканье – кто-то оказался слишком тороплив и угодил в Пасть, которая тут же сомкнулась и отправила добычу в бездонную утробу Болота.

Почтив память собрата секундой молчания, Измененные забывают о нем и устремляют свои взоры к руинам.

Щелчок и сухой треск – как и в прошлый раз – заставляют их замереть с вытаращенными глазами, хотя еще ничего не произошло.

Они ждут.

Они способны ждать долго, словно впереди у них – вечность.

Впрочем, так оно и есть – ведь для тех, кто не ведает истинного хода времени, каждая секунда превращается в вечность…

Наконец, устанавливается соединение между миром прошлого и миром настоящего, и по проложенному неведомыми силами Пути в уши Измененных входят чудесные звуки; у некоторых Измененных слух напрочь отсутствует, что не мешает им «слышать» эту мелодию – а как это происходит, их не волнует. Правда, взволновать Измененных не способно ничто…

Под небом голубым был город золотой

С прозрачными воротами и яркою звездой.

А в городе том сад, все травы да цветы;

Гуляют там животные невиданной красы.

Одно – как желтый огнегривый лев,

Другое – вол, исполненный очей,

И с ними золотой орел небесный,

Чей так светел взор незабываемый.

Измененные с недоумением переглядываются. Они научились воспринимать некоторую часть слов, и даже зовущая ввысь мелодия, подобная никогда не виденным ими игривым морским волнам, не может заглушить странного ощущения, что возникает при отдельных фразах..

Но песня продолжается – и Измененные подавляют свое недоумение, сами не понимая, ЧТО совершают.

А в небе голубом горит одна звезда,

Она твоя, о ангел мой – она твоя всегда;

Кто любит – тот любим, кто светел – тот и свят,

Так пусть ведет звезда тебя дорогой в дивный сад.

Тебя там встретит огнегривый лев

И синий вол, исполненный очей,

И с ними золотой орел небесный,

Чей так светел взор незабываемый.

Музыка растворяется где-то вдали, и Измененные устремляются вперед, за ней. Болото за их спинами пересекает борозда нового Разлома, отделяя их от прежних сородичей.

Руины. Грязь. Вонь. Ядовитый туман.

И – музыка, которая скользит в безвестную даль былого.

Осколок пятый. Искра

Странный народ – мужики. Вроде и как мы, а вроде и нет.

Вот хоть силу нашу взять, силу волхвов, она у нас одинаковая, что придумает один и объяснит другим, каждый сумеет повторить. Но и я, и любая кудесница до этой силы в любую минуту можем дотянуться. А мужчины только после допинга – или сырое Зерно, или экстракт. Причем после допинга они куда сильнее, зато когда действие окончится, ни на что не способны. А на женщин Зерна не действуют, хоть ложками ешь.

Может, мы правда две разные расы, а не одна – «симбионты», так Книжник говорил… Хи-хикс. Симбионты, они могут и по отдельности жить, но когда вместе, образуют нечто большее… а мы, пожалуй, наоборот – ничего совсем уж большего вместе не умеем, но и друг без друга не можем. Неправ ты был, Книжник. Тогда я этого не понимала, а сейчас знаю.

Ну и кому интересны такие теории? Особенно когда строит их вчерашняя выпускница, а не всезнающий мастер вроде Ворона, Скалы или Трехглазого? Ни выводов, ни практического применения, голые слова. Хотя и забавные.

Ну раз забавные, пока отнесем к игре. На отдыхе расскажу остальным. Новый повод посмеяться – тоже немало, потому что в Городе давно уже нет ничего смешного…

Хотя, почему бы выпускнице вдруг не совершить великого открытия и не прыгнуть через три ступеньки? Ворон, говорят, примерно так и сделал. Когда Химера и Некромант подняли восстание, вместе со своей группой ушли из Внутреннего Города, обустроили гнездо за Разломом и стали приручать Измененных, чтобы вернуться во главе орды и отомстить (за что именно они собирались мстить, история умалчивает)… Обезглавленное Братство и дряхлая княгиня Глыба судили-рядили, попусту обвиняя друг друга в просчетах и не решаясь сделать хоть что-то, а молодой Ворон просто пришел к разведчикам и поднял боевой отряд. Они прошли по склонам Бездны, сквозь Стальную Радугу, разыскали гнездо и уничтожили всех. В силе Химере равных не было, ни пуля, ни сталь ее с Некромантом не брали, – но против взрывчатки сила оказалась слаба. Все запасы динамита извели, чтобы уничтожить гнездо и аппаратуру Некроманта. Из девяти разведчиков только трое вернулись – Шутник, Волчица и сам Ворон. Волчица после ушла из разведчиков и через пару лет родила сына-Волчонка, а Ворона за боевые заслуги поставили вторым в Братстве. А потом Саламандры не стало и Ворон оказался там, где сидит поныне.

История старая, меня тогда еще на свете не было. Но я люблю ее вспоминать. В самый раз по мне: что бы там ни говорили порядки, законы и обычаи, кто хочет – тот добьется!

– Вот это правильно, – раздается сзади.

Резко оборачиваюсь. Очень странно; мысли замкнуты зеркальным щитом, спокойная власть в голосе и взгляде – кудесница высокой ступени, но ведь я их всех знаю! Ну неоткуда в Городе новому человеку взяться…

Нет, минутку, это лицо…

– Да, Искра, это я, – говорит Молния.

Как… откуда…

Наверное, кудесницам не положено реветь в три ручья, как малым детям. Но мне все равно.

Всхлипывая, вытираю нос о плечо сестры – выше не достаю. Больше двух лет она пропадала! ни слуху, ни духу – где, как, что…

– Потом, – слегка улыбается Молния, и эта знакомая улыбка согревает лучше костра, лучше редких солнечных дней. – Потом все расскажу. Слишком много дел. Где Ворон? Есть срочный разговор.

Слезы мои высыхают сразу. Радость – это и правда потом, дела важнее.

– Ворон отдыхает: у него часа три назад вышла неприятная стычка с Измененными. Поговори лучше с Трехглазым: всей рутиной теперь он заведует.

– Надо же, этот крысеныш все-таки выбился в люди… – За что Молния не любила Трехглазого, только они двое знали. – Тут не рутина, разговор не из простых. Кто второй после Ворона по силе?

– Скала.

– Дочь Утеса? Как вы ее заманили в Братство?

– Сама пошла. – Я чуть усмехнулась. – И ведь какие способности! Меня обогнала через год, Ворону наступает на пятки… Говорят, ее матерью была сама Саламандра; ну из Утеса, конечно, ни слова на этот счет не выжать.

– Ладно, Скала так Скала. А кто управляет архивами?

– Нечем больше управлять. Дрожь сработала: библиотека года полтора как уничтожена, а от Книжника и костей не осталось.

Молния обреченно качает головой. На миг опускает веки – Сказочник и Книжник были ее учителями, – но в глазах не видно и слезинки. Упрямо вскидывает подбородок.

– Придется будить Ворона. Нужен опыт, простого умения не хватит. Где он, Искра?

– У себя, но… лучше дай ему отдохнуть.

Сестра смотрит на меня с легким прищуром. Улыбается – медленно и ехидно.

– Так-так. Ты, кажется, влюбилась.

Что-то вспыхивает у меня внутри. Молния, выбросив руки вперед, ставит защитный экран, и огненная струя прожигает дыру в стене. Комнату заполняет дым и пыль, но никто, по счастью, не пострадал.

– Тебе б не Искрой зваться, а Горелкой, – усмехается сестра. – Не подумала мать… Однако хватит игр. Справляйся со своими чувствами сама – и ради всего святого, не теряй контроля!

Черт. Она права, стыдно. Не девочка все-таки.

– Буди его, – с нажимом говорит Молния. – Я отыскала достаточно, чтобы ему об отдыхе уже и не захотелось думать. Как и всем нам, кстати.

К словам она добавляет несколько мыслей-образов. В сердце у меня снова рождается жар, жар надежды. Если так, то…

Скрываюсь за дверью.

Ворон и Молния принимаются за обсуждение, однако я не успеваю узнать подробностей – меня отправляют за Костоломом и Скалой («одна нога здесь, другая тоже здесь, и чтобы все было готово уже вчера!»). За моей спиной с лязгом смыкаются металлические заслонки. Ох и секретов же развелось… древние железные шторы глава Братства опускает только тогда, когда желает, чтобы ничья любопытная мысль не могла подслушать, что творится у него в кабинете. На моей памяти такого не случалось.

Костолом отлеживается на лавке у Цитадели, на парне ну не то чтобы живого места нет, но измочалили его знатно. По-быстрому заживляю ссадины и кровоподтеки: раз Ворону потребовался Костолом, он нужен ему здоровым и готовым хоть сразу в бой.

Скала, как всегда, у себя в Цитадели. Зачем она понадобилась и что именно затевает Молния, мы обе можем только гадать, но коли сказано «срочно» – будет им срочно. Влезаем на княжеский трицикл и, распугивая прохожих гудком, катим обратно в Обитель. Улицы во Внутреннем Городе достаточно широкие, но назвать их ровными ни у кого язык не повернется. На колесах быстрее, чем на своих на двоих, зато после такой дороги сидеть не хочется два дня. Ненавижу.

Костолом вваливается в Обитель минут через пять после нас и плюхается на ближайший табурет. Обмениваемся вопросительными взглядами – то есть мы с Костоломом обмениваемся, слепая от рождения Скала просто молча стоит в углу и поглаживает старинную резную панель. Слепота не мешает ей видеть то, что дочь Утеса желает разглядеть, но расходовать свое умение по мелочам Скала не любит. Ну и ладно. Все равно тут смотреть не на что.

Лязгают металлические створки, из кабинета выходит Молния.

– Уже собрались? Отлично. Скала, мы с тобой пойдем вниз по Холму, до самой границы Болота; у Лестницы нас будет ожидать Чертополох, он и Костолом обеспечат охрану. Искра, – это уже ко мне, – пройдешь с Великаншей и Волчонком к Золотым Воротам, там прихватите Людоеда – и в рейд на территорию Измененных, чтоб у них там земля под ногами горела! Отвлекайте их сколько можете. Работать в полную силу, понапрасну не рисковать, но и не укрываться от стычек.

– Зачем? – ошарашенно спрашиваю я. Ничего подобного мы никогда не делали. Да, кудесники порой сопровождают разведчиков на вражью территорию, когда необходимо не просто разузнать, где какая орда бродит, а установить для Измененных несколько «наших» сюрпризов-ловушек. Но открытый бой? их же в сто, в тысячу раз больше, и «дикие» попадаются почти так же часто, как у нас кудесники – один на двадцать примерно…

– Затем, что я приказал, – вырастает на пороге Ворон. – Еще вопросы? нет? Тогда за работу.

– Ладно, – вздыхаю я. – Отправляться сейчас?

– Да. Бери трицикл и вперед.

Бедная моя задница…

Осколок шестой. Костолом

Пошли.

Мимо казарм и Крысиного Логова, к Лестнице. Она одна такая осталась. Потому и зовем с большой буквы. Четыре пролета. Ступенек больше, чем пальцев. На руках и ногах. Заслуживает.

Чертополох прикрывает, я веду. Доверили. Правильно. Я сильнее. Мне и встречать врага.

Никого. Даже обидно.

Хруст слева. Не поворачиваться! Швыряю туда камень. Попал, вроде. Стихло.

Это ничейная земля. Великанша говорила. За Стену Измененные не лезут. Обычно. Но бывает, просачивается. Разная шушера. Потому и мы сюда не ходим. Незачем. Жить опасно, защищать некого. И не от кого.

– Сзади!

Скала. Слепая, зато затылком видит. Лучше любого разведчика.

Молния прижимается к стене. Ну да, мне проход нужен. Широкий.

Успел. Ловим Крылатого на два копья. Добавляю кулаком по черепу. Готов.

– Странно, что аж досюда добрался. – Чертополох.

Вынимаю копье. Срезаю кусок шкуры, протираю острие. Иначе заржавеет в момент. Кровь у них такая. У всех Измененных.

– Здесь нет ничего постоянного… – Молния.

Слишком много говорит. Каждый ребенок это знает.

Ну ладно. Идем дальше.

Запах Болота уже чувствуется…

Впереди виднеется Стена. С той стороны ее вовсе не разглядеть. Изнутри – как туман. Разрубленный топором.

Завал, переплетенный ветками. И другой ползучей дрянью.

Ядовитые? Кто его знает.

Смотрю на Чертополоха, тот пожимает плечами.

– Чисто, – опять Скала. Ну да, ей виднее.

Перелезаю, тесак наготове. И впрямь чисто.

Помогаю пройти кудесницам. Чертополох приказывает перебраться назад. Правильно. Я сильнее, мне и встречать врага. Здесь они со спины бросаются. Гады.

Поворачиваем направо. Вверх, там чуть почище.

Стоп, знаком говорит Молния. Осматриваюсь – никого. Чертополох тоже ничего не видит, но помалкивает. Ладно.

Скала подносит пальцы к вискам и чего-то бубнит.

Из-под груды щебенки выскакивает крыса. Убегает. Мое копье быстрее. Вытираю острие – кровь чистая. Можно есть. Сдираю шкурку. Вешаю тушку на пояс сбоку. Почти не мешает.

– Сюда ее.

Чертополох запасся рюкзаком. Предусмотрительный.

– А нам – туда, – Скала указывает прямо на стену.

Ну да, плечом с разбега – она развалится. Но…

– Нельзя, – твердо говорит Чертополох. – В обход.

– А если нет другого входа?

– Здесь – нельзя. Отсюда чую.

Я киваю. Верно, здесь – нельзя.

Кудесницы обмениваются взглядами. Наконец Молния кивает. Опасность-то они чуют сразу. Но только ту, что есть. Не наперед. Потому вместе и работаем.

– Ладно, ищем вход. Но поторопитесь!..

А сами-то! Вечно твердят, что спешить нельзя. Иначе сдохнешь. И хорошо, если просто сдохнешь…

Э, нет, поспешить надо!

– Ищи укрытие! – говорю.

Чертополох тут же вскидывается и смотрит наверх. Видит то же, что и я. Сине-зеленую тучу на полнеба. Мрачно кивает, осматривается, показывает вперед.

– Там, за углом вроде должен быть навес. Проверь…

Точно, есть. И вроде как целый. Относительно. Вчетвером тесновато будет, даже в обнимку. Но влезем.

Пережидаем дождь. Снаружи в это время – чистая смерть. Спасает только полный комбез. Из шкур Измененных их делают. Как нашу обувку. Только на весь Холм таких комбезов всего штуки четыре. Может, пять… Больше плащей, накидок. У нас как раз большая накидка. На четверых сверху накрыться хватит. Закутаться – уже нет. Под навесом спасает. Без него – выживет только один. Который окажется в середине.

Измененным-то эта небесная погань не страшна. Почему – не понимаю. И вряд ли кто знает. Тут изучать нечего. Ясно одно: или мы, или нас. Но даже если нас – мы их прихватим с собой! Сколько сумеем. И еще столько же.

Дождь заканчивается. Осторожно разматываемся. Ждем, пока отрава впитается в землю. По мокрому идти опасно. Да куда ж тут деваться-то…

Воздух заполняет жужжание. Всегда после дождя. Гнусь комариная, кровопийцы. Молния что-то шепчет. Нас окружает волна жара. Несколько минут – и тишина. Даже воздух посвежел. Дышится легко. Эх, хорошо. Можно даже чуток расслабиться. Представить себе, что это – Внутренний Город… Но не дают. Как всегда.

Снова – Чертополох крадется впереди, я сзади, между нами – кудесницы. Ищем.

Что ищем – не знаю. Не мое дело. Я тут для охраны.

И меня оно вполне устраивает. Не люблю ломать голову.

Ту, которая своя.

Трещина. Надежда – мой компас земной

Разведчики спускаются по склону Холма, вплотную приблизившись к зоне Болота. Пока еще Измененные скрыты за невидимой линией Стены, но не следует слишком полагаться на эту эфемерную защиту.

Они и не полагаются.

– Вот он, – шепчет Скала, чьи незрячие глаза видят достаточно хорошо, чтобы заметить то, чего больше никто не в состоянии рассмотреть. – Вон тот дом.

– По мне, так больше похож на груду камней, – ворчит Чертополох.

Молния невесело усмехается.

– Здесь других нет. Ну что, чисто?

Разведчик с сомнением смотрит на развалины. Ныряет под ржавое ограждение, спрыгивает, пружинисто разворачивается, рука на ноже. Обходит полукруг, втягивая ноздрями воздух. Уши Чертополоха сторожко шевелятся, ловя все звуки, какие только могут тут быть.

– Пока вроде ничего, – сообщает он. – Нам дальше?

– Вплотную.

– Ладно. Скала, ты первая.

Слепая кудесница прыгает в никуда, и Чертополох мягко ловит ее в полете и аккуратно ставит на землю. Потом, с несколько меньшим пиететом, разведчик помогает спуститься Молнии. Молчун Костолом слезает самостоятельно.

– Назад идем другим путем, мимо того места, где Скорпиона придавило, – предупреждает Чертополох.

– Верно, так будет лучше. – Молния задумчиво теребит косу. – Заодно проверю, сгодится ли этот ваш Золотой Кристалл – теперь, разбитым – на что-нибудь, кроме как служить опознавательным знаком.

– Это я тебе и отсюда сказать могу, – замечает Скала. – Сгодится. Но только если его будет касаться кто-то из обладающих силой. Ну так оно так и было с самого начала…

Молния кивает и переводит внимание на разрушенный дом, до которого теперь менее полусотни шагов.

– Идем.

Шагах в десяти Скала останавливает группу.

– Что-то меняется.

– Опасность?

– Нет, Чертополох. Пока – нет.

Из черных провалов, которые когда-то звались окнами, слышится сухой треск, а затем…

– МУЗЫКА?!!

Молния демонстративно прочищает уши, но галлюцинация не пропадает.

– Но там не может быть живых!

– Их и нет, – озадаченно молвит Скала. – Неужто это правда?..

Что «это», спросить Молния не успевает. Слышится многоголосый хор:

Светит незнакомая звезда,

Снова мы оторваны от дома;

Снова между нами города,

Взлетные огни аэродрома.

Здесь у нас туманы и дожди,

Здесь у нас холодные рассветы,

Здесь на неизведанном пути

Ждут замысловатые сюжеты.

Надежда – мой компас земной,

А удача – награда за смелость,

А песни – довольно одной,

Чтоб только о доме в ней пелось.

(– Я не понимаю, что такое «А-э-род-ром», – по слогам произносит Чертополох.

– На древнем языке «Aeros» – воздух, «Dromos» – коридор, – задумчиво ответствует Скала. – Видимо, в тогдашние времена умели перемещаться на дальние расстояния… ну да, «города!» Голос из прошлого, когда Город еще не был единственным!

Молния недвижно стоит, глядя в никуда. Никто из обитателей Города не поверил бы собственным глазам, посмотрев сейчас ей в лицо – по щекам кудесницы скользят прозрачные капли слез…)

Ты поверь, что здесь, издалека,

Многое теряется из виду:

Тают грозовые облака,

Кажутся нелепыми обиды…

Надо только выучиться ждать,

Надо быть спокойным и упрямым,

Чтоб порой от жизни получать

Радости скупые телеграммы.

Надежда – мой компас земной,

А удача – награда за смелость,

А песни – довольно одной,

Чтоб только о доме в ней пелось.

(– А «Телеграмма», – не дожидаясь вопроса, произносит Скала, – это тоже на древнем языке, в переводе получается что-то типа сообщения по Дальней Связи. Это точно из прошлого! Так значит, права была Великанша…

– А что Великанша?

– Она рассказывала, что… тсс!

Люди умолкают, не смея разрушить чары музыки и голосов, что рождены в былые времена…)

И забыть по-прежнему нельзя

Все, что мы когда-то не допели —

Милые, усталые глаза,

Серые, холодные метели.

Снова между нами города,

Жизнь нас разлучает, как и прежде;

В небе незнакомая звезда

Светит, будто памятник надежде.

Надежда – мой компас земной,

А удача – награда за смелость,

А песни – довольно одной,

Чтоб только о доме в ней пелось.

– Это все, – наконец молвит Скала, когда пропадают и музыка, и голоса. – И проход в прошлое снова закрыт.

– Проход в прошлое? – Чертополох трясет головой. – Так вот что вы…

– Нет-нет. Мы действительно искали Проход – но не в прошлое, не туда, где мы все равно ничего не сможем сделать. – Скала растирает ноющие виски. – Нам нужен Проход в иной мир, который Молния… э, да что с тобой?

Решительно вытерев слезы, Молния отвечает:

– Ничего.

– Так не пойдет.

– Да ничего со мной не случилось! Просто…

– Что «просто»? Если это действует даже на тебя…

– Действует?! Впрочем, да – действует! Это указание, и явное – на то, что именно здесь наш путь!

Чертополох и Костолом переглядываются и отходят на шаг-два. Скала уверенно утверждает ладони на плечах у младшей кудесницы. Младшей не по годам – тут старше как раз Молния, лет на восемь, – а по званию в Братстве, Скала вторая, а Молния прежде считалась примерно четвертой.

– Какое еще указание?

– Да вы что, оглохли? Надежда! ЗДЕСЬ у нас нет никакой надежды, и вы не хуже меня об этом знаете! – Молния почти кричит, но ей уже все равно. – Я поняла это еще девчонкой, именно потому и ушла! Мне удалось ВЗГЛЯНУТЬ в иной мир – и я видела, там для нас есть надежда!

Скала встряхивает ее как ребенка.

– Спокойно. Я все это знаю не хуже тебя. Откроем секрет прохода – все пойдут с нами. Думаешь, кому-то НРАВИТСЯ в Городе? Думаешь, ты единственная, кто хочет лучшей жизни? Да возьми же себя в руки, кудесница! Иначе – ты знаешь, ЧТО ждет тех, кто утратил контроль ЗДЕСЬ…

Осколок седьмой. Великанша

Приказ ясный и предельно четкий. Устроить переполох в землях Измененных, чтоб они оставили Внутренний Город в покое. Хоть на несколько дней. Что ж, по части нагнать на кого-то страху – это по адресу. Люблю такую работенку.

Способ исполнить поручение Ворона один, тот же, каким пользуются защитники Золотых Ворот, только масштаб другой. Резня с максимумом спецэффектов – фейерверки там и все что положено в героических сказках.

Волчонок и Искра прямо подпрыгивают от нетерпения. Людоед и я беззлобно подсмеиваемся над младшими. Что с них возьмешь – как следует ведь битвы и не нюхали. В том, как нам предстоит работать, они разумеют меньше, чем младенец разбирается в тех, иных мирах, куда заглянула Молния.

…Я видела ее глаза. Потом только слух прополз, какую весть принесла в Город кудесница. Верю. Человек с таким взглядом – мог смотреть в иное. В то, что до Катастрофы здесь был рай земной – не верю, старик Сказочник никогда так не выглядел, даже погружаясь в воспоминания. А вот в рай Молнии я поверить могу.

Но на пути к этому раю стоит наш ад, и еще то, что за его пределами.

То, в чем только мы, разведчики, кое-что разумеем. Кое-что. Далеко не все. И наверняка недостаточно.

Возможно, знай мы все, борьба стала бы излишней. Говорил однажды Утес – умных книг, видать, начитался, – что по-настоящему искусен не тот, кто выигрывает любое сражение, а тот, кто побеждает вовсе без боя. Мудрость эта, признаться, до меня не очень дошла. Потом князь объяснил: это обозначает умение довести врага до такого состояния, чтобы он счел битву проигранной еще до того, как вступит в нее. С такой формулировкой я вполне согласилась. К сожалению, признал Утес, о враге мы знаем слишком мало, чтобы применить сию мудрую тактику.

Вот только – чем больше информации приносят рейды разведчиков, тем меньше мы сами понимаем, что там, за Стеной, творится.

И дело даже не в том, ЧТО творится. Дело в том, КАК это происходит.

…Скорпион ушел в обычный рейд, два часа гулял по развалинам от Золотых Ворот до Разлома, пришиб пяток тварей, спокойно вернулся – и с удивлением узнал, что во Внутреннем Городе прошло несколько дней…

…Змея в последний свой поход наткнулась на ораву очень уж хитрых тварей, плюс еще погода испортилась – кислотные дожди, град, ветер. Она спаслась в канализации, ползала по туннелям сама не знает сколько, на карачках добралась до своих – а ей сообщили, что и часа не прошло…

Это не легенды. Это реальность.

Так бывало и бывает.

Но – только с теми из нас, кто выходит за Стену чаще раза в неделю. С разведчиками то есть. Я, Беркут, Людоед, погибшие Скорпион и Призрак, Ворон, Змея, Шутник, Волчица… все мы сталкивались с подобными фокусами. И Чертополох – до того, как перешел на постоянную охрану Цитадели. Скоро то же самое будет с Искрой, Волчонком и Костоломом. Уже сейчас чувствую.

Жаль, не успела с Молнией поговорить, она наверняка не укладывается ни в одну мою схему. Срок уж слишком велик…

Выходим за Стену. Все, теперь думать надо только о деле. Иначе понятно что.

То есть оно как раз непонятно, и узнавать больше – на своей горячо любимой шкуре – никому особо не хочется. По крайней мере, в себе я уверена.

Западную сторону Холма Людоед знает лучше меня, но вперед пустили Волчонка. Как и положено на испытании. Выжить – с помощью собственных способностей, а не изменчивой удачи – может только тот, кто сам встречает врага. Не по подсказке более опытных товарищей, которых, как водится, в критическую минуту рядом не будет.

До Катастрофы, по словам этих умников, Утеса и Книжника, бытовала традиция выставлять ученикам так называемые «оценки»; «отлично» обозначало, что задание выполнено как должно, «плохо» – что оно провалено, плюс имелось несколько промежуточных оценок. Тогда, быть может, оно имело смысл. Не знаю, я того мира не видела (они, кстати, тоже). Сейчас нужно знать только одно: способен ты выжить ты или нет. Проверять это иначе как в деле – значит попусту тратить время и усилия. Чего мы никак не можем позволить. Ни себе, ни кому-то другому.

Волчонок ползком возвращается обратно.

– Группа. Тролли, с десяток. На вид, амбалы.

– Искра? – смотрит Людоед на кудесницу.

Та качает головой.

– Не умею отличать диких. Пока в дело не вступят – не смогу.

Я хмыкаю.

– Потом поздно будет. Лады. Заказывали фейерверк? Будет им фейерверк. Искра, дай что-нибудь в середину и тут же ныряй в укрытие, пока мы не закончим работу…

«Что-нибудь» оказалось сгустком желто-белого пламени, мелкие и явно жгучие искры сыпятся во все стороны. Прямо посреди отряда Измененных.

Новое явление природы неприятно удивляет тварей; один Тролль – ближе всех к очагу жара – глухо пищит, падает и более не шевелится, двое других, ошпаренные, отлетают в сторону, на землистых шкурах расцветают обширные пятна ожогов.

В следующее мгновение мой двуручник сносит двоим головы, Людоед разрубает одного Измененного пополам и сворачивает шею второму, а Волчонок хлестким ударом снизу открывает свой боевой счет. Еще две секунды, и покончено со всеми.

– Повезло, – кратко замечает Людоед.

– Мы хорошо подготовились, – возражает Волчонок. Вытирая саблю, что верой и правдой служила Скорпиону, он всячески старается говорить с уверенностью опытного бойца. – Это и есть везение.

– Угу, МЫ подготовились, – соглашаюсь я.

Паренек не то чтобы краснеет, но основное внимание уделяет своему клинку.

– Искра, вылезай, все в порядке.

Кудесница не отвечает.

Проклятье, проклятье, проклятье!..

Бросаюсь вперед.

Засады внутри засад, когда разведчики, бросая врагу приманку, сами на нее попадаются, – к сожалению, такое умение всегда было сильной стороной Измененных… не одному нашему это уже стоило жизни. Предвидеть такое – невозможно. Спасти может только опыт, интуиция, когда чувствуешь даже то, что враг только предполагает сделать…

Искра, как бы ни была умна, Измененных так хорошо не успела узнать… и уже не успеет.

Остается отплатить за нее.

Месть, смерть и преисподняя!..

Осколок восьмой. Волчонок

В глазах сплошной туман. Руки дрожат от слабости, мыслей – никаких. Ноги не слушаются вовсе.

Ни хрена не помню. Кто, как, откуда…

Помню, как Великанша, оставив обломок меча в трупе тринадцатого Дракона, схватывается еще с тремя врукопашную. Помню, как Людоед швыряет свой топор, разнося башку дикому-Дракону, скручивает шею его напарнику и, подхватив труп за ноги, принимается орудовать им как дубиной. Облако пыли и пламени скрывает все… обрушиваясь на меня, как кувалда, как рухнувшая стена…

Все.

Помню еще, как выползаю из невесть откуда взявшейся кучи гравия и щебенки, выкашливая из горла пыль. Меч Скорпиона до сих пор при мне, но поднять его я едва в состоянии. Отбиться сейчас не сумею даже от полудохлого Червя…

Прячась по углам, ползком… надо возвращаться. Точное направление и расстояние до Цитадели смог бы указать не то что с закрытыми глазами – во сне. И до Стены, прах его побери, не добраться раньше чем через день. Далеко… и как только нас сюда занесло? В упор не помню…

Ладно, хватит. «Нечего говорить, когда говорить нечего.»

Смотри-ка, кое-что еще помню. Мать как-то учила…

Сумерки сменяются тьмой. Ночью боятся ходить даже Измененные. Наши так и вовсе стараются где-нибудь затаиться и не делать лишнего движения, даже опытным разведчикам не хочется проверять, чего так боятся твари… но если я остановлюсь, мне конец. Надо ползти. Хоть зубами цепляясь, а надо, надо… не знаю уже, почему, но – надо…

…Проходит вечность, и еще одна. Наконец, глаза начинают различать что-то знакомое.

Острие копья, уткнувшееся мне в лоб.

Голоса. Что-то говорят, но слов разобрать не могу.

Вот кто-то склоняется, чтобы разжать мою руку и вынуть меч. МОЙ МЕЧ! Не дам!

Свернутся клубком, кувырок-перекат под ноги, распрямиться пружиной… противник, согнувшись от боли, оседает наземь, уже напарываясь на подставленное острие…

Чанк!

Меч, выбитый коротким жестким ударом, вылетает из онемевшей ладони и падает неподалеку. Рвануться за ним… но на плечах повисли трое, а еще один, узколицый и длинноносый, не торопясь, отводит кулак назад…

Вспышка в районе подбородка.

Окровавленный мрак.

Тишина.

– …Ну, вроде как очнулся.

Пытаюсь пошевелиться. Почти что удается. Открываю глаза. Порядок, даже вижу кое-что. Пробую выговорить пару слов – и обнаруживаю, что челюсти крепко прибинтованы к голове. Язык распух и болит, говорить расхотелось совершенно.

– Лежи смирно и молчи. Я задаю вопросы, ты отвечаешь. Закрытые глаза – «да», открытые – «нет». Понял?

Закрываю глаза. Нетушки, увольте, с Чертополохом спорить – себе дороже.

– Остальные мертвы?

Закрываю левый глаз.

– Не знаешь, что ли? – Оба закрыты. – Тварей было много? – Снова закрыты оба глаза. – Дикие? – Закрываю оба глаза, затем открываю правый. – А, провались оно на дно Разлома! Ты хоть помнишь, где это случилось?

Сморщившись, я неуверенно моргаю.

Чертополох снова выдает порцию ругани.

– Ладно. Поправляйся, малыш. Ты нам нужен, и не просто живой, а целый и здоровый. Втроем с Беркутом и Костоломом мы долго не продержимся…

– Скоро поправится, – в поле зрения возникает светловолосая кудесница, не старше меня самого, почему-то сейчас я не могу вспомнить ее имя, хотя наверняка знаю… – Если ты под ногами путаться не будешь. Спи, Волчонок: сейчас это важнее.

Спать я не собираюсь, но она смотрит на меня так, что я отключаюсь раньше, чем понимаю это.

…Когда мир вокруг прекращает вращаться, я прихожу в себя. Голова уже не болит, могу даже двигаться.

Встаю. Чуть покачнувшись, делаю несколько шагов. Ну, если я еще и не совсем в норме, так скоро буду. Не впервой. Кудеснице спасибо – как же, Светик-Светлячок, теперь-то я тебя помню.

Осматриваюсь. Из одежды рядом валяются только набедренная повязка и постолы из шкуры Измененных. И сабля, специально положили на видном месте. Без ножен, лезвие недавно наточено и смазано жиром.

Штаны и куртка в шкафу. Не мои, но размер подходящий.

Одеваюсь. В голове еще легкий туман; задуматься о том, что было или будет, нет никакого желания.

– Готов? – в дверях появляется Чертополох.

– Жрать только охота, – отвечаю я.

Усмехнувшись, он бросает мне жестянку. Консервы! Да ведь их только… ну да, только разведчики и едят.

– Считай, экзамен сдал, – сообщает Чертополох. – Умойся и через три минуты на тренировку. Потом сменишь Беркута у Золотых Ворот и жди новых приказов. С сегодняшнего дня начинается служба, Волк. И забудь о тех играх, которые были раньше.

Трещина. Не считая, что это сон

Настороженно следя друг за другом, Измененные пробираются к цели. Стена уже отделяет их от Болота, странный дом уже в пределах досягаемости – но что-то тревожит их. Что-то, необъяснимое ни с одной разумной точки зрения. Многомудрые ученые прошлого, пожав плечами, сказали бы «инстинкт» – скрывая за этим словом собственное непонимание.

Измененные не задаются такими вопросом. Они просто продвигаются вперед. К лестнице, карабкаясь на баррикаду. Ржавые решетки, дырявые листы не менее ржавой жести…

Вспышка! Невероятно, непереносимо яркая, она отбрасывает их прочь – на полсотни шагов самое меньшее. Они вновь на краю Болота, у невидимой Стены – спиной к ней. А перед ними…

А перед ними стоят Гиганты. Двое против двенадцати – да только один Гигант с легкостью одолевает десяток простых Измененных. Вдобавок, это не просто Гиганты, это Железная Дева и Палач…

Рассеяться? Отступить? Сдаться?

Но позади них – Стена, которая (каким-то образом они это знали) больше не способна сдерживать натиска. А за Стеной…

Думать, даже если Измененные (которые изменились еще раз) на это способны, времени не оставалось. И они встают живым барьером, заслоняя Стену собой.

Полуразрушенный дом, который исторг их из себя всего секунду назад, отзывается очередным пассажем из прошлого…

Белый снег, серый лед

На растрескавшейся земле

Одеялом лоскутным вдали

Город в дорожной петле.

А над городом плывут облака,

Закрывая небесный свет;

А над городом желтый дым,

Городу две тысячи лет —

Прожитых под светом звезды

По имени Солнце.

Невероятно, но Гиганты стоят как статуи. А когда Железная Дева преодолевает оцепенение и делает шаг вперед, дружный контрудар наносят Измененные-изменники. Двое погибают, но третий… третья выдирает из рук Девы тяжелый клинок и широко улыбается, так, как это умеют лишь Люди.

Люди, которые хотя и находятся перед лицом смерти, но совершенно не расположены таковой уступать.

И две тысячи лет – война,

Война без особых причин,

Война – дело молодых,

Лекарство против морщин.

Красная, красная кровь

Через час уже просто земля,

Через два – на ней цветы и трава,

Через три – она снова жива

И согрета лучами звезды

По имени Солнце.

Плечом к плечу, Гиганты усиливают натиск. Двое против десятерых… нет, уже восьмерых. Они куда сильнее, и все же – это кажется невозможным, но так и есть, вот только заметить это некому, – Гиганты словно исполняют постылую обязанность. Тогда как их противники… нехватку физической мощи они восполняют тем, что у людей назвали бы стойкостью и силой духа.

Вооруженные этой силой, Люди-Измененные не сдают позиций.

Люди – ибо все больше и больше Человеческих черт проступает в бывших Измененных. В Измененных, бывших некогда Людьми…

И мы знаем, что так было всегда,

Что судьбою больше любим,

Кто живет по законам иным

И кому умирать молодым.

Он не знает слова «да» и слова «нет»,

Он не помнит ни чинов, ни имен,

И способен дотянуться до звезд,

Не считая, что это – сон;

И упасть, опаленным звездой

По имени Солнце.

Двое еще стоят на ногах.

Двое – Людей.

Остальных больше нет. Гиганты уничтожены, Измененные мертвы.

Некоторые из них успевают-таки перед смертью вспомнить, кем были когда-то, и на их лицах (уже – лицах) даже грязь и кровь не могут скрыть дикой, первобытной радости.

Радости возвращения. Радости пробуждения.

Укрепленная кровью героев и жертв Стена вновь нерушима. Но не для Людей, что вернулись из небытия…

Осколок девятый. Трехглазый

Резервы…

Жую кончик карандаша. Знакомый деревянный вкус успокаивает.

Третий расчет подряд. Черт бы побрал мой талант математика.

Да, конечно, сам талант тут ни при чем. Цифры, они такие послушные, такие замечательные, куда как надежнее людей, где нарисуешь, там и стоят. Но вот итог нынешних цифр…

И ведь не напишешь новых. Не тот случай.

Даже если свершится чудо и Измененные сгинут куда-нибудь подальше, – нет, даже если случится два чуда и над Городом больше не прольется ни одного дождя, не выпадет ни одной капли этой кислотной отравы, – жить всем нам недели две от силы. Потом начнут умирать от голода сперва дети, потом взрослые – и это уже будет не жизнь, а существование, сколько бы оно ни продлилось. Впрочем, такое непотребство займет лишь еще одну неделю.

Резервы закончились – вот ответ на все вопросы «почему».

Остервенело тру левый глаз.

Извлекаю из правого линзу и промываю веки. Ополаскиваю монокль – сквозь жирную пленку слез видно паршиво, а без линзы правым глазом не видно вообще ничего. Без этого устройства ходил бы я с черной повязкой и звался Пиратом… Плевать. Не я самый первый, не я самый невезучий. Другим после той «неприятности» не то что видеть, думать нечем.

Ненавижу все это. Права Молния; если есть куда уходить – я горло перегрызу тому, кто встанет у меня на пути! Будь это хоть Измененный-амбал, хоть дикий, хоть сам Утес.

Пожимаю плечами. Мда, как раз Утес сам кому хочешь шею скрутит, а уж на мою и напрягаться особо не нужно…

Ладно, к делу. Итог вычислений – крайне хреновый, тем скорее о нем должен узнать Ворон. Пусть сам разбирается с остальными.

Сосредотачиваюсь…

Дз-зынь!

Зар-раза, опять металлом обложился, не дозовешься. Монокль в футляр, футляр в карман, свернуть листок с вычислениями и аллюр три креста сквозь всю Обитель.

Молния опять сидит у Ворона. Обсуждают. Пусть. Я молча вхожу, молча кладу записку перед носом у главы Братства (знатный такой нос, один к одному клюв той птички со старой цветной картинки, что уж сколько лет висит у Ворона на стене) и так же молча выхожу. Точнее, собираюсь выйти.

– Результат? – спрашивает Молния.

– Двадцать дней.

– Садись, – приказывает Ворон, – тебя это тоже касается.

Пожимаю плечами и опускаюсь на табуретку.

– Проверить нужно, – продолжает он, обращаясь уже к кудеснице, – времени, сама видишь, в обрез.

– И кем рискнем?

– Одним из младших, больше некем. А сопровождать его будет кудесник. Кстати, как за Гранью обстоит дело с Зернами?

– Почем я знаю? Моя личная сила была в порядке.

– Тогда ты или Скала.

– А Змея?

– Оставь ее в покое, – возникаю я неожиданно для себя самого, – ей жить пару дней от силы.

– Зато, может, тот мир ее спасет, – вступается Ворон, – это идея неплохая. Молния, свяжись с ней, передай что надо, пускай придет – или пусть ее принесут, если дела совсем уж плохи… Трехглазый, чтоб мне не тащиться к Утесу за справочником: где находится вот это место?

Передо мной ложится дощечка с нацарапанными острием ножа ориентирами. Вставляю линзу в правый глаз. Чертеж далек от совершенства, но символы распознать можно. Так, это Лестница, здесь глиссада полей Стены, сделать поправку на время и погоду…

Дергаю себя за правое ухо и едва успеваю поймать выпавший монокль.

Ага.

– Это рядом с разбитым Золотым Кристаллом. Напротив третьего пролета Лестницы, позади двух сросшихся каштанов… ну, там еще такая скрученная решетка болталась, если не проржавела вконец…

– Точно, – подтверждает Молния, – мы ж там буквально на днях были, но… правда, как раз в том месте ничего не искали. Может, и правда стоит взглянуть. Кабы раньше знать…

– Раньше, позже – неважно! – Ладонь Ворона гулко шлепает по столу. – Бери в проводники Костолома, пусть покараулит. А сама внимательно наблюдай за Гранью со своей стороны. Если Змея не пробьется, идти тебе. Она опытнее, но в бою ты лучшая.

– Можно использовать Кристалл? Скала говорила, он еще годен.

Волхв трет кулаком переносицу, затем качает головой.

– Нет. Оставь как резерв. Если дело выгорит, он нам еще ой как понадобится… для общего Прохода.

Молния кивает, поднимается и ускользает. Ворон поворачивается ко мне, задумчиво, скорбно.

– А теперь делай то, о чем мы договаривались раньше.

Шуткам глава Братства не обучен, это знают все.

А вот мне как раз хотелось бы, чтобы эти слова были шуткой. Самой дурацкой, самой глупой… Расчеты расчетами, цифрам я доверяю больше, чем любым людям, – но ведь и я могу ошибиться!

Осколок десятый. Змея

Мир вокруг плывет туманом, гибельным, как поле брани, как гноящаяся рана…

Два шага вперед.

Мир плюется едким паром, рдея заревом пожара; прах в лицо смеется чарам…

Шаг – и Переход.

Мир, как пашня под сохою, как съедаемые ржою меч, доспех и дух героя…

Дальше, дальше, прочь!

Мир кровавым полон морем, затопившим даже горы: гордость, горе тебе, горе!..

Вниз, скорее в ночь!

Мир скользит комочком сала вдоль по лезвию кинжала; смрад горячего металла…

Круг и поворот.

Мир вращается над бездной мертвой, расчлененной песней о земле, что всех чудесней…

Вверх, под небосвод!

Мир манит хрустальным оком, истины пенистым соком – не печалься, мол, до срока…

Это ложь, обман!

Мир, распятый на утесе, самому себе вопросы задает уж сотню весен…

Застывает Грань.

Я стихов вовек не знала. Слова силу – понимала, но не так, не в этих жалах хлада и огня. Почему, зачем, – ответьте, боги, коль вы есть на свете!

Но молчанья черный ветер прочь унес меня…

Мир, подобный вешней туче, юный, дерзкий и могучий – здесь ты, здесь, я знаю лучше, нежели ты сам!

И тропа легла под ноги.

Нет, открыта ты не богом, не пробита звуком Рога!

Просто – чудеса.

Трещина. Не счесть потерь во вселенной этой

С Холма, со стороны Золотых Ворот, к Разлому спускается Стена. Некогда она служила основным укреплением, теперь почти не отличается от окружающих развалин – и на Холме, так и вне его; однако преодолеть черты, где на картах Города проходит зубчатая синяя линия, не может ни один из Измененных.

Не может физически.

Просто останавливается, уткнувшись в невидимое препятствие.

И это касается не только Измененных, но и их союзника-ветра.

Не доходя до Разлома примерно трехсот метров, Стена поворачивает под углом и проходит по северному краю Болота. Захватывает ряд полуразрушенных домов, разделяет территории Измененных и Людей надежнее любого крепостного вала.

И это – последнее, что защищает Город от окончательного разрушения…

Край Болота. Стена. Та ее сторона, что вне досягаемости Измененных.

Неудобное, неуютное ложе из каменного крошева.

Два неподвижных тела.

Смерть не раз смотрела им в лица, но покуда не может забрать законной добычи. Бесчисленные раны кровоточат, а тепло капля за каплей уходит из сердец, и все-таки люди еще живы. Вопреки всему.

Однако они знают – конец близок.

Знают, и ничего не могут поделать. Они и так уже перешли все мыслимые пороги отпущенных человеку сил.

Они лежат и чувствуют, как подступает смертное безразличие, то самое, о котором постоянно предупреждали в Обители Мудрости уходящих разведчиков.

Безразличие, которое уничтожает в человеке – человеческое, которое делает из него – чужого. Нет, не чужого, ибо это слово звучит теперь не так, как должно бы; делает из человека – Измененного. Разведчики не знают этого отнюдь не потому, что им не хватает знаний. Они просто не могут, не хотят поверить в очевидное… а кто все-таки поверил, больше никогда не выходит за Стену. Или напротив, выходит – и уже не возвращается…

Щелчок. Шорох перематываемой ленты.

Гудение.

Музыка.

Женский голос и вечная для Вселенной и Человека история…

Всегда жить рядом не могут люди,

Всегда жить вместе не могут люди,

Нельзя любви,

земной любви

пылать без конца;

Скажи – зачем же тогда мы любим,

Скажи – зачем мы друг друга любим,

Считая дни,

сжигая сердца?

Женщина приподнимается на локте. Обломок меча слишком тяжел для усталых мышц и она выпускает оружие. В глазах проявляются искры родства, узнавания, обретения того, что давно потеряно и вдруг оказалось найдено.

Ее спутник по-прежнему неподвижен, однако его дыхание выравнивается. Сердце, напротив, бьется чаще и увереннее, в ритме энергичной мелодии тех дней, которые уже никогда не вернутся.

Любви все время мы ждем как чуда,

Одной, единственной ждем как чуда,

Хотя должна,

она должна

сгореть без следа —

Скажи, узнать мы смогли откуда,

Узнать при встрече смогли откуда,

Что ты – моя,

а я – твоя

любовь и судьба?

Превозмогая боль и слабость, они поднимаются – сперва на колени, потом во весь рост. Руки их сплетаются, сердца бьются в едином, указанном музыкой ритме, дыхание глубокое и сильное. Глаза, еще две минуты назад затянутые смертельной поволокой безразличия, пылают живым огнем надежды.

Скажи, что ж столько пришлось скитаться,

Среди туманных миров скитаться,

Чтоб снова мы,

с тобою мы

друг друга нашли;

А вдруг прикажет судьба расстаться,

Опять прикажет судьба расстаться

При свете звезд

на крае земли…

Певица прошлых лет не жалуется на судьбу – ее голос чуть ли не угрожает, призывает следовать ее примеру, и уж во всяком случае – никогда не покоряться! Не повезло, неудачно сложились обстоятельства – наплевать и растереть, и двигаться дальше! Мелодия вторит ей: человек сам определяет свою судьбу, если хочет оставаться человеком, а не… Измененным.

Не счесть разлук во вселенной этой,

Не счесть потерь во вселенной этой,

А вновь найти,

любовь найти

всегда нелегко —

И вновь тебя я ищу по свету,

Опять тебя я ищу по свету,

Ищу тебя

среди чужих

пространств и веков…

Потом своеобразным эхом повторяются первые куплеты песни, но людям уже нет до этого дела. Оставив у Стены сломанное оружие, они направляются вверх по склону Холма – к своим.

Немногочисленные Измененные, свидетели этой странной сцены, тупо смотрят в спину уходящим Людям, и в угольно-черных бусинках их глаз тлеет отражение того же животворного огня…

Осколок одиннадцатый. Скала

Отдаленный шум.

Сперва я принимаю эти волны за часть собственного сна, но постепенно понимаю – шумят снаружи, да не просто шумят, а орут на всю Цитадель. Что бы там ни было, пора просыпаться.

Выглядываю в коридор, не вставая с ложа.

Дверь могла бы и открыть, но во-первых, лень, во-вторых, мне это ни к чему. Не глазами ведь смотрю.

(И вижу, между прочим, лучше многих, и сквозь стены тоже. Так что кому слепота, а кому и не совсем…)

ЭТО еще что такое?..

Подскакиваю как ошпаренная, ныряю в халат, выбегаю из комнаты, на пороге останавливаюсь и, выпутав из ткани вешалку, швыряю ее обратно.

Внизу, окруженные перепуганными до полусмерти стражами, стоят Людоед и Великанша. Переполох вовсе не потому, что они голые и безоружные, что для разведчиков небывалый случай.

Людоед и Великанша погибли четыре дня назад, и тому есть свидетель…

Мертвые не возвращаются. Это ведомо всем, а принадлежащим к Братству Дуба – еще и понятно, почему должно быть именно так. И все же, я не могу не поверить увиденному.

Потому что вижу не только то, что есть, но и то, что было. Не все, лишь кое-что. Однако достаточно, чтобы не сомневаться.

Сбежав по лестнице, я отодвигаю в сторону стража – Камыш, один из молодых, сперва он дергается защитить излишне любопытную девчонку от… от неведомо кого, потом, узнав меня, дергается в другую сторону, освобождая дорогу, но лестница слишком узкая, чтобы убраться совсем. Прикладываю ладонь к груди Людоеда – мускулы тверды как камень, а кожа груба как кора, но это не холод мертвечины, это тепло живой и вполне здоровой плоти. Глубже… еще глубже…

Всплеск силы, и меня отбрасывает на руки Камыша.

Поднимается гомон, оружие готово вылететь из ножен, но я перекрикиваю всех:

– А ну живо заткнулись! – И, уже к воскресшим из мертвых, тихо: – Вы много… помните?

– Нет, – ответствует Великанша.

– Но и это уже больше, чем хотелось бы, – сипло добавляет Людоед.

Он прав, не могу не признать я. Это больше даже, чем хотелось бы знать МНЕ. А я отнюдь не из неженок.

– Нагнись, – Великанше.

Приподнимаюсь на цыпочки, чтобы дотянуться до ее лба. Теперь я знаю, чего опасаться, и ментальный выброс натыкается на мой щит и отражается обратно. Разрушая блоки, которых не должно быть.

– Теперь вспомнила? – спрашиваю, не сомневаясь в ответе.

Воительница мрачно кивает. Затем:

– Это… это рвет все, что нам было известно…

– Пусть. Эту заботу я беру на себя. Найдите у стражей какую-нибудь одежду и к Утесу на доклад, а потом отдыхать. Камыш, пожалуйста, проводи меня в Обитель, к Ворону.

Отзываю глубинное зрение. Камыш медленно, под руку, ведет меня в дом Братства, а я пока обдумываю то, что увидела. Так думать гораздо легче, ни на что больше не отвлекаешься. Никто не верит. Зрячие, что с них возьмешь; и как им объяснить, что такое тьма?..

Странно. Рассказ о таком вот чуде Ворона не застает врасплох, он выслушивает мои выводы не то что с интересом – с облегчением. Словно решил трудную задачу, над которой бился не первый день.

– Благодарю, Скала, – говорит. – Теперь легче будет показать другим, что к чему. Если – нет, черт возьми, когда! – Молния найдет способ, будем эвакуировать Город. Сразу. Иначе передохнем меньше чем через две недели – не от Измененных, так от голода.

– Способ?.. Ты Проход имеешь в виду?

– Да нет, не совсем. Проход – он только для кудесников. Те, у кого силы нет, не пройдут, Грань для них – что Стена для Измененных, барьер, непреодолимый физиологически. Уже выяснили. Надо найти способ открыть Врата и удержать их, пока… ну, сама понимаешь. Змея сейчас примерно этим и занимается, опыта ей не занимать, и сил тоже – словно заново родилась, пока в Проходе была. Молния поддержит с нашей стороны. Место резонанса уже нашли – в нейтральной зоне, недалеко от Золотого Кристалла. Получим хоть какой-то результат – будем удирать со всех ног… – Ворон устало смыкает веки. – Черт, все бы отдал за несколько часов спокойного сна!

– Не до отдыха сейчас.

– А то я не знаю… Ладно. На твою долю осталась связь. Услышишь сигнал Молнии – бегом к Утесу, врубай сирену и пусть объявляет, что там положено. Зайди к нему через часок и предупреди, он как раз к тому времени отойдет от беседы с Великаншей и будет в состоянии работать головой.

– Сделаю. Еще что-нибудь?

– Сама решай, не маленькая. Иди – и дай мне хоть немного отдохнуть. Иначе толку от меня будет мало…

Вновь опираясь на руку Камыша, возвращаюсь обратно в Цитадель. К Утесу (я почти никогда не звала его отцом – как-то не привыкла) идти еще рано, так что я заглядываю в столовую. Получаю плошку похлебки, сваренной непонятно из чего, и чтобы НЕ узнать, кого на сей раз спровадили в котлы повара, ослабляю глубинное зрение. Уфф, ну и мерзкий же вкус! такой бурдой питаться – мы не то что двух недель, двух дней не протянем. Заворот кишок обеспечен, дальше можно с чистой совестью ползти на кладбище. Остальным меньше мороки.

Объясняю Утесу все, что нужно, и с гордым видом удаляюсь. Он меня не задерживает, привык – бесполезно.

Сигнала все нет и нет.

Устраиваюсь на своей привычной скамейке на четвертом, полуразрушенном этаже – надо будет, найдут. Отзываю зрение, смотрю в привычную черноту и ныряю в теплые волны грез. Каково оно было бы – жить в таком мире, который не норовит тебя прикончить каждое мгновение.

Да, «было бы». Не «будет». Сослагательное наклонение, возможность, а не та безусловная уверенность, которую излучала Молния и честно старался воспроизвести Ворон.

Молнии я верю. Она видела то, что видела.

И Змее верю. Взялась – сделает. Умрет, но сделает. Такой всегда была и не переменится.

И Ворону верю. Запасов с гулькин нос, полные архивы и точные цифры знает только Трехглазый, но я и сама не совсем слепая. Что бы ни ждало нас в том, другом мире, здесь – смерть. Людоед и Великанша точно знают, какая именно, и если их довести – расскажут.

Не верю я насчет всего этого дела и грядущей счастливой жизни только одному человеку.

Себе.

Осколок двенадцатый. Утес

Они зовут меня князем, считая, что оказывают мне честь, награждая титулом правителя. Великие небеса, если бы это не было столь страшно, я бы хохотал во все горло!

Да, я правитель. И правлю я грудой развалин мертвого прошлого, за которую зубами и когтями цепляются около пяти сотен пока еще живых осколков этого прошлого. Ну, не самих осколков – ни один из нынешних моих… подданных Катастрофы воочию не видел. Но разница невелика, мы не слишком отличаемся от тех, кто жил в Городе раньше.

Да, я правитель. И вся власть моя держится на полудюжине клинков (и полудюжине тех, кто умеет с этими клинками обращаться), да на остатках того, что до Катастрофы было складом продовольствия. Еще на Арсенале, но от ружей без зарядов толку никакого. Вот только склад почти пуст, от шести клинков осталось четыре, а многоопытные хозяева этих клинков подчиняются мне лишь потому, что ничего другого им не остается.

Да, я правитель, и слово мое – закон, ни один из владык мертвого прошлого не имел такой власти… Однако закон этот воплощается в жизнь, только если к моему слову добавляется слово одного из тех, кто наделен реальной силой.

Ворон, Ворон, что ж ты вьешься над моею головой…

Впрочем, Ворон тут ни при чем. Не потому, что у него нет власти, а потому, что он не нуждается в ней. Или просто не хочет править – если так, я отлично его понимаю. Я тоже не рвался занимать эту комнату, обшитую трухлявыми дубовыми панелями. Выбора не было. Каждый должен делать то, что умеет лучше всего, если это требуется для выживания остальных. А я умею – предвидеть. Не «зреть вдаль», как говорят эти кудасники – мне не дано наперед знать, что произойдет в ближайшие минуты. Я могу только сказать, какие последствия возымеет то или иное действие. Не сидя за долгими расчетами, как Трехглазый, и не рыская по справочникам в поисках былого «прецедента», как Книжник, мир его праху, – сразу.

Это и есть моя настоящая власть, которая, однако, вскоре не будет нужна уже никому.

Случай с Великаншей и Людоедом – всего лишь еще одно доказательство того, что я знаю уже лет десять. Мы и Измененные – одно и то же, только мы существуем лишь благодаря поддержке прошлого, а они – сами по себе. Кто одолеет, предсказать нетрудно. Для этого не нужно умение предвидеть…

– Собирай всех, отец, – раздается голос Скалы.

Я открываю глаза. За плечом дочери возвышается Чертополох, радостно улыбаясь во весь рот – никогда еще я не видел на его физиономии подобной гримасы.

– В чем дело?

– Молния и Змея открыли Проход.

– Какой, будь оно проклято, проход?

– Ты что, плохо слышал рассказ Молнии? В тот, иной мир! В мир, где нет ни Измененных, ни этого… – широким жестом она указывает на окно, за которым как раз дрожит зеленоватая завеса дождя. – Мы можем уйти и начать все сначала!

Уйти…

Уходить надо, понимаю я, иного варианта не будет. Все, кто услышит о Проходе хоть краем уха, немедля рванутся туда, и если дорогу преграждает орда Измененных – горе этой орде!

А если мой талант предвиденья и подсказывает, что наш уход ничего не изменит в нас самих, и значит, за началом все равно последует все тот же конец, – кого это интересует?

Никого.

Никого, в том числе и меня самого.

Потому что я тоже человек, и хочу, вопреки всему хочу надеяться на лучшее, даже зная, что лучшего – не дано…

Трещина. Кто сказал, что земля умерла?

Город мертв.

Остатки Измененных сгинули через несколько недель после исчезновения Людей. И – как будто существовала некая необъяснимая связь между этими и другими, внешне совершенно независимыми событиями – вечное буйство стихий над Городом также прекратилось. Хотя от Стены и следа не осталось, развалины старых домов спокойно стоят; теперь ветер не пытается стереть их в порошок, как это имело место не столь давно. И тучи, если и заволакивают светло-голубой небосклон, то вовсе не для того, чтобы вывалить на разрушенный Город очередную порцию черного града или ядовитой зелени дождя…

Разлом мало-помалу затягивается, Болото пересыхает. Без постоянного притока свежей грязи эти места медленно, но верно обретают свои первичные черты.

Один из разрушенных домов на северном краю Болота порою становится источником неведомых голосов – прокол в ткани времени, однажды открыв странную дорогу к далекому прошлому, почему-то не желает исчезать. Даже и теперь, когда слушателей у древних песен уже нет.

Звенят струны, звучит хриплый голос некогда известного барда – а Город молчит…

Кто сказал: «Все сгорело дотла,

Больше в землю не бросите семя?»

Кто сказал, что земля умерла?

Нет, она затаилась на время.

Город молчит?

Да. Однако это – не молчание мертвых каменных глыб. Это – молчание существа, которое смертельно устало от жизни, но лишено возможности от нее избавиться…

Материнства не взять у земли,

Не отнять, как не вычерпать моря.

Кто поверил, что землю сожгли?

Нет, она почернела от горя.

Это – молчание, которое порою не просто говорит – кричит, вопиет, взывает в яростной тоске! Не часто, не каждому, не первыми пришедшими на ум словами – но так, что этот крик услышит даже глухой от рождения. Или мертвый.

Как разрезы, траншеи легли,

И воронки, как раны, зияют.

Обнаженные нервы земли

Неземные страдания знают.

Короткие, отрывистые аккорды старой гитары. Сорванный голос исполнителя. Боль – в музыке, в словах… в незримой душе этой песни, написанной совсем для другого момента и по другому поводу…

Она вынесет все, переждет,

Не записывай землю в калеки.

Кто сказал, что земля не поет,

Что она замолчала навеки?!

Голос набирает мощь. Гитара творит такое, что не всякому оркестру под силу.

Где-то далеко за Разломом вспыхивает молния, но неизбежного громового эха почему-то нет.

Нет, звенит она, стоны глуша,

Изо всех своих ран, из отдушин,

Ведь земля – это наша душа,

Сапогами не вытоптать душу.

Капли чистого дождя, первого за полсотни лет, слезами скатываются по щербатым стенам разрушенных домов. Плач мертвого Города мог бы показаться надуманным, даже смешным – но никто его таким не назовет…

Кто сказал, что земля умерла?

Нет, она затаилась на время…

Песня уходит туда, где прозвучала впервые.

Город – остается.

Наша жизнь – лишь короткий, безрадостный миг,

Что распят меж былым и грядущим,

Что поделен меж лучшим и худшим…

Наша речь – бессловесный, пронзительный крик,

Из которого делает случай

Упрежденье для следом идущих.

Только мы, избежавшие гнева владык,

Не забыли покуда слова старых книг.

Сквозь безумье заветов, стихий и времен

Пролегают следы Человека —

Вплоть до этого мрачного века.

Никогда, ни за что не поднимется он,

Не откроет запавшие веки,

Не покинет надежного склепа…

Только вырезан в камне предвечный закон:

«Наша жизнь – это сон, но и смерть – только сон».

Мы не знаем, что выпадет – тьма или свет,

Ведь никто не вернулся оттуда.

Но не ждем мы подарков иль чуда:

Пусть за Гранью – Ничто, пусть покоя нам нет —

Мы уйдем, ну а там будь что будет.

И кто прав был – лишь время рассудит.

Вечный ветер-бродяга, безликий поэт,

Сохрани этот стих до конца черных лет!..

Разбитое зеркало

Слова эти не описывают того, что случилось.

Они не описывают ничего, что могло бы произойти в действительности, во что живущие могли бы поверить, позволить себе поверить. Хотя бы на миг.

Потому что слова – это кривое зеркало действительности. Истина скрыта за словами, по ту сторону. По ту сторону зеркала.

И чтобы добраться до цели, те нетерпеливые, кто взыскует истину, разбивают свое искривленное отражение. И когда им открывается обнаженная истина зеркальной рамы, они уже не видят, как упавшие наземь осколки складываются в слово.

«И слово было —»

Конец

Примечание:

В повести использованы песни:

«Один за всех, все за одного» (М. Дунаевский, Ю. Ряшенцев)

«Есть только миг» (А. Зацепин, Л. Дербенев)

«Город золотой» (Ф. Милано, А. Хвостенко и Н. Волоконский)

«Надежда» (А. Пахмутова, Н. Добронравов)

«Звезда по имени Солнце» (В. Цой)

«Всегда жить рядом не могут люди» (А. Зацепин, Л. Дербенев)

«Песня о земле» (В. Высоцкий)

Content

Последний оплот цивилизации
(фантасмагория)

Кривое зеркало

Трещина. Лишь в этом наш успех

Осколок первый. Чертополох

Осколок второй. Ворон

Трещина. Есть только миг между прошлым и будущим

Осколок третий. Людоед

Осколок четвертый. Молния

Трещина. Под небом голубым был город золотой

Осколок пятый. Искра

Осколок шестой. Костолом

Трещина. Надежда – мой компас земной

Осколок седьмой. Великанша

Осколок восьмой. Волчонок

Трещина. Не считая, что это сон

Осколок девятый. Трехглазый

Осколок десятый. Змея

Трещина. Не счесть потерь во вселенной этой

Осколок одиннадцатый. Скала

Осколок двенадцатый. Утес

Разбитое зеркало

Примечание: