Генри Каттнер

Маска Цирцеи

Планета — шахматная доска

1

Ручка на двери открыла голубой глаз и уставилась на него. Камерон отдернул руку и остолбенело вытаращился на нее.

Больше ничего не произошло, и он отступил в сторону. Черный зрачок глаза переместился за ним. Его разглядывали.

Демонстративно повернувшись к двери спиной, он медленно прошел к окну, и выпуклое стекло стало прозрачным. Остановившись перед ним, он проверил двумя пальцами пульс, одновременно автоматически считая вдохи.

За окном расстилался зеленый холмистый пейзаж, испещренный темными пятнами тени — это по небу плыли облака. Под золотистыми лучами солнца светлели весенние цветы на склонах холмов, по голубому небу беззвучно летел вертолет.

Полный седоволосый мужчина закончил считать свой пульс и ждал, оттягивая момент, когда должен будет повернуться. Он задумчиво смотрел на сельский пейзаж, потом с тихим недовольным ворчанием коснулся кнопки. Стекло сдвинулось в сторону и исчезло в стене.

За окном тянулся грохочущий красноватый сумрак.

В темноте, окутывающей подземный город, маячили контуры огромных угловатых колоссов из камня и металла. Где-то далеко в глубине ритмичное посапывание сливалось в далекий рев; в перестук титанических насосов вплетались механические хрипы. Время от времени мрак разгоняли молнии электростатических разрядов, но они жили слишком мало, чтобы высветить мелкие детали Нижнего Чикаго.

Камерон высунулся, задирая голову. Вверху был лишь густой мрак, время от времени освещаемый ожерельями белых молний, пробегающих по каменному небосклону, внизу — совсем уж непроницаемая тьма. Именно это и было реальностью. Массивные машины являли прочный фундамент, на котором покоился весь нынешний мир. Камерон, воспрянув духом, отступил и задвинул стекло. За окном вновь распростерся пейзаж — зеленые холмы и небо с облаками.

Камерон отвернулся. Дверная ручка была только ручкой и ничем больше. Простым по форме, увесистым куском металла. Обойдя стол, он быстро направился к двери, вытянул руку и решительно сомкнул пальцы на ручке. Пальцы не встретили привычного сопротивления. Под рукой был не металл, а какой-то студень.

Роберт Камерон, Гражданский Директор Департамента Психометрии, вернулся за свой стол, сел, вытащил из ящика бутылку и плеснул себе порцию. Глаза его бегали по столешнице, не в силах остановиться хотя бы на мгновенье. Он нажал клавишу.

В кабинет вошел доверенный секретарь Камерона Бен Дю Броз, невысокий, плотный мужчина лет тридцати, с голубыми глазами и взъерошенными волосами цвета тоффи.[1] Не похоже было, чтобы у него возникли какие-то сложности с дверной ручкой. Камерон старался не смотреть ему в глаза.

— Я заметил, что мой монитор выключен, — обвиняюще проговорил он. Это вы сделали? Дю Броз усмехнулся.

— Но какая разница, шеф? Все равно все звонки снаружи проходят через мой коммутатор.

— Не все, — буркнул Камерон. — Те, что из Главного Штаба — нет. Вы много на себя берете. Где Сет?

— Понятия не имею, — ответил Дю Броз, слегка хмуря лоб. — Я бы сам хотел знать. Он…

— Помолчите. — Камерон переключил монитор на прием и тут же раздался истерический сигнал вызова. Директор с осуждением посмотрел на секретаря. Дю Броз заметил грозные морщины на лбу начальника и почувствовал в желудке спазм холодной, безумной паники. Мелькнула даже отчаянная мысль разбить монитор… впрочем, сейчас не спасло бы и это. Куда подевался Сет!

— Шифратор, — произнес голос из динамика.

— Шифратор включен, — буркнул в ответ Камерон. Его сильные пальцы с торчащими суставами пробежали по клавиатуре. На экране монитора появилось лицо.

— Камерон? — спросил Военный Секретарь. — Что там творится в вашей конторе? Я ищу вас, ищу…

— Вот и нашли. Должно быть, дело важное, раз вы используете эту линию. Что случилось?

— Это разговор не для телемонитора. Даже с шифратором. Возможно, я ошибся, посвятив в дело вашего Дю Броза. Можно ему доверять?

Камерон поймал равнодушный взгляд Дю Броза.

— Да, — медленно сказал он. — У меня нет к нему претензий. Итак?

— Через полчаса у вас будет мой человек. Я хочу, чтобы вы взглянули кое на что. Меры предосторожности обычные. И безоговорочный приоритет. Вы поняли?

— Я буду ждать, Календер, — сказал директор и выключил аппарат. Положив ладони на стол, он принялся разглядывать ногти.

— Ну что ж, отдайте меня под суд, — заговорил Дю Броз.

— Когда Календер был здесь?

— Сегодня утром. Послушайте, шеф, я сделал это нарочно, у меня была причина. Я пытался все объяснить Календеру, но он просто болван, а у меня слишком мало звезд на погонах, чтобы переубедить его.

— Что он вам сказал?

— Об этом, мне кажется, вы пока не должны знать. Сет тоже согласен со мной по этому вопросу, а уж ему-то вы доверяете. И вообще, я с отличием прошел все психотссты, иначе меня бы здесь не было. Мы имеем дело с психологической проблемой, а обстоятельства требуют не посвящать вас в дело, пока…

— Пока что?

Дю Броз отгрыз заусенец на большом пальце.

— Пока я еще раз не поговорю с Сетом. Очень важно, чтобы вы не были замешаны в это дело; оно выглядит слишком парадоксально. Я могу и ошибаться, но если я прав… вы даже не представляете, что это такое!

— Значит, вы считаете, что Календер ошибается, обращаясь с этим напрямую ко мне, — буркнул Камерон. — Почему?

— Именно этого я и не хочу вам говорить. Если скажу, все… все пойдет прахом.

Камерон вздохнул и потер ладонью лоб.

— Забудем об этом, — устало сказал он. — Бен, этим департаментом руковожу я. И я несу ответственность за все, что здесь происходит. — Он умолк и быстро взглянул на Дю Броза. — Это слово, похоже, имеет для тебя большое эмоциональное значение.

— Какое слово? — бесцветным голосом спросил Дю Броз.

— Ответственность. Ты странно среагировал на него.

— Меня укусила блоха.

— Вот как? Во всяком случае, слушай вот что: если возникает вопрос, касающийся Департамента Психометрии, к тому же вопрос, имеющий безоговорочный приоритет, я должен знать о нем. Война не кончится, если я уйду в отпуск.

Дю Броз взял со стола бутылку и встряхнул ее.

— Можешь глотнуть, — предложил Камерон, подсовывая ему пустой бокал. Секретарь налил себе янтарной жидкости и незаметно для Камерона опустил в нее таблетку.

Однако пить не стал — поднял бокал, понюхал и отставил.

— Пожалуй, рановато для меня. Лучше всего мне пьется ночью. Вы представляете, где можно найти Сета?

— Да помолчите вы, — буркнул Камерон, уставившись на бокал невидящим взглядом. Дю Броз подошел к окну и посмотрел на сельский пейзаж.

— Кажется, дождь идет.

— Здесь, внизу, не бывает дождей, — ответил Камерон. — Нет у них на это права.

— Но на поверхности… взгляните. Кстати, вы позволите мне сопровождать вас?

— Нет.

— Почему?

— Потому что меня мутит, когда я смотрю на вас! — рявкнул Камерон.

Дю Броз пожал плечами и направился к двери. Взявшись за ручку, он почувствовал на себе внимательный взгляд директора, но не обернулся.

Закрыв за собой дверь, он пошел в центр связи, игнорируя чувственный взгляд девушки, сидевшей перед пультом, мигавшим разноцветными лампочками.

— Найдите мне Сета Пелла, — распорядился он, ясно слыша тупое бессилие в собственном голосе. — Ищите везде… пока не найдете.

— Что-то важное?

— Да-а… очень!

— По общему каналу связи?

— Я… нет. — Дю Броз машинально пригладил пальцами шевелюру. — Мне нельзя, у меня нет разрешения. Вы думаете, эти болваны наверху позволят…

— Шеф мог бы это уладить.

— Это вам только кажется. Лучше не рисковать, Сэлли. Вы уж постарайтесь. Возможно, я выйду ненадолго, а вы узнайте, где можно найти Сета.

— Что-то случилось, — констатировала Сэлли.

Дю Броз одарил ее вымученной улыбкой и отвернулся. Молясь про себя, он вновь вошел в кабинет Камерона.

Директор стоял у открытого окна, вглядываясь в красноватый сумрак снаружи. Дю Броз украдкой посмотрел на стол. Виски в б жале уже не было, и Дю Броз почувствовал мгновенную дрожь облегчения. Но даже теперь…

Камерон не товернулся к нему, он просто спросил:

— Кто там?

Новичок не заметил бы разницы в голосе директора, но Дю Броз не был новичком. Он хорошо знал, что алкалоид уже добрался по системе кровообращения до мозга Камерона.

— Это я, Бен.

— Ага.

Дю Броз смотрел на тучную фигуру — шеф слегка пошатывался. Впрочем, это ненадолго: период дезориентации был очень короток. Он благословил случайность, из-за которой в кармане оказалась пачка "Глупого Джека". Собственно, это было не совсем случайностью — их носили с собой большинство военных. Когда работаешь по ненормированному, максимально уплотненному графику, начинаешь постепенно спиваться, а похмелье становится профессиональным заболеванием. Некий одаренный химик, экспериментируя в свободное время с алкалоидами, изобрел "Глупого Джека": небольшие таблетки без вкуса, сравнимые по действию со стопроцентным шотландским виски. Они вызывали и поддерживали розовый жар синтетической эйфории, популярной с тех пор, как человек впервые заметил ферментизацию винограда. Это была одна из причин, по которым работники военного департамента мирились с работой до упаду над бесконечными заданиями, в долгом клинче, тянущемся с тех пор, как оба народа децентрализовались и окопались. Интересное дело: человечество жило, пожалуй, безопаснее и богаче, чем до войны; планированием и ведением военных действий занимался исключительно Главный Штаб и подчиненные ему органы. В небывало специализированной войне есть место только для специалистов: ведь ни одна страна уже не использовала для сражений солдат. Даже сержанты были из металла.

Ситуация эта была бы невозможна без импульса, который дала Вторая Мировая война. Как первая мировая война привела к использованию воздушных сил во втором глобальном конфликте, так война сороковых годов двадцатого века стала толчком к развитию различных отраслей техники — и электроники среди прочего. И когда началась первая массированная атака фалангистов на другую половину планеты, западное полушарие оказалось готово не только отразить ее, но и привести в действие собственную военную машину с изумительной скоростью и точностью.

Войне не нужны мотивы. Однако мотивом, стоявшим за нападением фалангистов, был, прежде всего, империализм. Они были гибридной расой, как некогда американцы; на пепелище второй мировой войны возник новый народ. Запутанный узел общественных, политических и экономических связей в Европе породил совершенно новую страну. В жилах фалангистов текла смешанная кровь дюжины народов — хорватов, немцев, испанцев, русских, французов, англичан. Фалангисты были эмигрантами, они стекались со всей Европы в свободное государство с произвольно установленными и хорошо охраняемыми границами. Это был плавильный тигель народов.

В конце концов фалангисты объединились, приняв название, пришедшее из Испании, усвоив немецкую технику и японскую философию. Они представляли собой такую смесь, как ни один народ до них; в этом котле, под которым развели огонь, перемешались между собой и черные, и желтые, и белые. Они провозгласили расовое единство, за что враги называли их дворнягами, и нелегко было разобраться на чьей стороне правда. Американские котонисты некогда покоряли Дальний Запад, но для фалангистов ничего подобного уже не осталось.

И вот наконец два великих народа на целые десятилетия сцепились в войне, идущей с переменным успехом приставив друг другу ножи к бронированным горлам. Экономика обеих стран постепенно приспособилась к военным условиям… и это привело к появлению штучек вроде "Глупого Джека"!

Производство "Глупого Джека" финансировал Отдел Общественного Настроения, поддерживаемый Департаментом Психометрии. Существовало также множество других быстродействующих заменителей, которые поддерживали дух людей, работающих на военную машину. К примеру, "Гусиная Кожа", вызывающая мгновенный эмоциональный шок у тех, кому не хватает впечатлений, получаемых от субъективных фильмов. А еще "Крепкий Сон" и Сказочные Страны, которые могли отчасти компенсировать отсутствие детей или домашних животных — и даже выполнять роль психотропных средств. Немногие могли продолжать жить с комплексом неполноценности, когда ничто не мешало стать Иеговой в фантастически убедительных иллюзиях собственных маленьких мирков, населенных существами, которых ты сам придумываешь и создаешь. Они не были живыми существами: просто куклы, но такой сложной конструкции, что многие люди, смотря на Сказочную Страну, пробуждающуюся к жизни под их пальцами, нажимающими клавиши на пульте управления, с большим трудом решались вернуться в реальный мир. Эти устройства были идеальным способом бегства от действительности.

Дю Броз внимательно следил за Камероном, он хотел покончить с делом, пока тот еще дезориентирован.

— Нам нужно приготовиться.

— Нам?

— Значит, вы передумали? — Дю Броз изобразил удивление. — Уже не хотите, чтобы я пошел с вами?

— О, разве я… я думал…

— Лучше не оставлять окно открытым. В наше отсутствие может налететь всякая дрянь.

— В Нижнем Чикаго нет никаких опасных газов, — буркнул Камерон, спокойно отнесясь к тому, что Дю Броз будет его сопровождать. — Даже в Пространстве.

— Согласен, но там хватает зловонных выделений, — сказал Дю Броз.

— Это подземный город…

— Да. Независимо от уровня развития техники он остается подземным. Но ведь это вы ввели в обращение сканирующие окна, так почему сами ими не пользуетесь?

Камерон задвинул стекло и взглянул на зеленые холмы, покрытые тенью густеющих дождевых облаков.

— Я не страдаю клаустрофобией, — сказал он. — Могу месяцами находиться под землей, и ничего со мной не будет.

— Со мной дело обстоит хуже…

Дю Броз отметил, что Камерон хорошо держится после таблетки. Это было здорово: ему вовсе не хотелось, чтобы директор напился до беспамятства планы Дю Броза были рассчитаны надолго вперед. Посланник Военного Секретаря, вероятно, даже не заметит возбуждения Камерона. Дю Броз вдруг вспомнил, что нужно угостить шефа пастилкой для освежения дыхания, прежде чем…

Он успел как раз вовремя. В кабинет после обязательной проверки личности ввели худого мужчину со злым лицом и двумя пистолетами на поясе.

— Меня зовут Лок, — представился он. — Вы готовы, мистер Камерон?

— Да. — Директор уже был в норме. — Куда мы едем?

— В санаторий.

— На поверхность?

— Да, на поверхность.

Камерон кивнул и двинулся к двери, потом остановился и нахмурился.

— Ну, в чем дело? — поторопил он.

— Извините. — Док открыл дверь и пропустил Камерона вперед. Когда Дю Броз хотел последовать за ним, посланник правительства преградил ему путь.

— А вы не…

— Все в порядке. Лок покачал головой.

— Мистер Камерон, этот человек идет с еами? Директор оглянулся с удивленным выражением на лице.

— Он… что? Да, да, он едет с нами.

— Как скажете. — Лицо мужчины стало еще злее, однако он пропустил Дю Броза и сам вышел следом.

Когда они проходили через центр связи, секретарь вопросительно взглянул на Сэлли. Девушка пожала плечами, и Дю Броз глубоко вздохнул. Итак, все ложилось на его плечи. А он очень боялся того, что могло произойти в санатории.

Лифт доставил их на нижний уровень, и там командование принял Лок. Следом за ним они дошли до скоростной трассы. Усевшись в кресло, Дю Броз попытался расслабиться. Он смотрел, как задвигается над их головами подсвеченный потолок цвета старой слоновой кости, но это гладкое синтетическое вещество не было преградой его мыслям. Они проникали сквозь него в грохочущий мрак Пространства, где машины, пульсирующие ритмом города, заполняли эту бездну своей шумной жизнью. Там не было ни одного человека. Люди, обслуживающие машины, с удобствами сидели в искусственном климате звуконепроницаемых зданий, а сканирующие окна создавали иллюзию, будто находишься на поверхности. Если не открывать окон, можно было провести в Нижнем Чикаго всю жизнь, не отдавая себе отчета в том, что находишься почти в двух километрах под землей.

Одной из главных проблем была клаустрофобия. Прежде чем с нею было покончено, многие неврозы переродились в настоящие психозы. Неврозы эти мучили только людей, работающих на войну, поскольку большей части гражданского населения вовсе не обязательно было жить под землей. Децентрализация надежно защищала их; никто не станет бомбить мелкие поселки.

— Здесь мы пересядем, — через плечо бросил Лок, и Дю Броз коснулся кнопки под подлокотником своего кресла. Три кресла соскользнули с полосы быстрого движения на стоянку, затормозили и остановились. Лок молча провел своих спутников в пневмовагон, закрыл дверь и потянулся к пульту управления. Дю Броз ухватился за поручень в тот самый момент, когда тонкий палец передвинул рычажок ускорения на максимум.

Желудок его прижало к позвоночнику; после мгновенной темноты в глазах зрение вернулось вновь. Дю Броз автоматически начал старую игру, которой грешил каждый военный — безнадежные попытки сориентироваться и угадать направление, в котором мчится пневмовагон. Разумеется, это было невозможно. Только двадцать человек — высшие офицеры Главного Штаба знали, ще находится Нижний Чикаго. Лабиринт туннелей, отходящих от города, кончался порой в местах, отстоящих от него до тысячи километров. Кроме того, туннели эти располагались так хитро, что поездка куда угодно занимала ровно пятнадцать минут.

Нижний Чикаго мог находиться под хлебными нивами Индианы, под озером Гурон или под руинами Старого Чикаго — вот и все, что было известно. Достаточно было явиться к одним из Ворот, пройти идентификацию и сесть в пневмовагон. Через четверть часа ты уже был в Нижнем Чикаго. Вот так просто. Та же система — средство предосторожности от сверлящих бомб — была принята во всех подземных городах. Применялись и другие способы, но Дю Броз плохо в них разбирался. Ему сказали, что триангуляционная пеленгация города невозможна, и он просто принял этот факт к сведению. Современная война больше напоминала игру в шахматы, чем чреду битв.

Вагончик остановился, и они прошли по небольшому коридору до кабины вертолета. Засвистели лопасти, рассекая воздух. Машина поднялась в воздух и повернулась на месте на сорок пять градусов. Дю Броз увидел в иллюминатор перистые ветви деревьев. Когда они взлетели повыше, под ними раскинулся сожженный солнцем холмистый пейзаж. Дю Броз задумался, какой это штат. Иллинойс? Индиана? Огайо?

Вдруг он наклонился, обеспокоенный — что-то там было…

— Да? — Камерон взглянул на него.

Дю Броз быстро повернул ручку на оправе иллюминатора, и пластик посредине стал толще, образовав линзу, приближающую удаленный участок. Посмотрев через нее, секретарь успокоился.

— Осечка, — бросил через плечо Лок; Дю Брозу сперва показалось, что тот не заметил его движения.

— Это просто один из куполов, — буркнул Камерон, поудобнее устраиваясь в кресле. Однако Дю Броз не сводил взгляда с эродированного серебристого образования, торчавшего из склона холма.

Это была полусфера диаметром около тридцати метров. По всей Америке их было разбросано общим счетом семьдесят четыре, и все абсолютно одинаковые. Дю Броз уже и не помнил, когда они были идеально зеркальными куполами; ему исполнилось восемь лет, когда они внезапно возникли ниоткуда, все разом, необъяснимые в своей тайне, которую так и не удалось разгадать. Никто не сумел проникнуть внутрь, ничего и никогда из них не появилось. Семьдесят четыре сверкающие полусферы появились словно из-под земли, вызвав замешательство, граничащее с паникой. Многие тогда думали, что это очередное секретное оружие противника.

В любой момент ожидали взрыва этих образований. На время, пока эксперты пытались разобраться с ними, все гражданские лица в радиусе пятидесяти километров были эвакуированы. Миновал год, а специалисты так ни к чему и не пришли.

Они ковырялись с этими куполами еще лет пять, но уже без прежнего энтузиазма.

А потом на безупречной глади куполов начала сказываться эрозия. Полированная поверхность постепенно покрылась царапинами. Эта паутина разрасталась подобно сети трещин на отражающем слое зеркала, и через какоето время купола стали сплошь матовыми и потрескались. Тогда стало возможно заглянуть внутрь их, но там ничего не оказалось — одна земля.

Однако никто так и не смог войти в купол. Вход в них преграждала какая-то неведомая сила, что-то вроде овеществленной энергии, создающей непроницаемый барьер для твердых тел.

Уже давно общественное мнение, по-прежнему считающее эти таинственные предметы секретным оружием врага, которое почему-то не сработало, окрестило их Осечками. И название прижилось.

— Осечка, — повторил Лок и включил вспомогательные ракетные двигатели. Пейзаж внизу расплылся и исчез.

Дю Броз посмотрел на Камерона, гадая, долго ли еще продлится действие алкалоида. "Глупый Джек" был не таким уж безотказным средством. Случалось…

Впрочем, спокойное, расслабленное лицо директора развеяло его опасения. Все будет хорошо. Должно быть…

А Камерон смотрел на альтиметр, и циферблат улыбался ему.

2

Доктор Ломар Бренн, ведущий невропатолог санатория, был коренастым, живым мужчиной с навощенными усами и блестящими черными волосами. У него была привычка глотать окончания слов, отчего он казался более жестким, чем был на самом деле. Сейчас он чуть прищурился при виде Камерона, но если даже и заметил возбуждение директора, то не подал виду.

— Привет, Камерон, — воскликнул он, бросая на стол пачку историй болезни. — Я ждал тебя. Как дела, Дю Броз?

Камерон улыбнулся.

— Моя миссия настолько секретная, Бренн, что я даже не знаю, зачем явился сюда.

— Ну что ж… зато я знаю. Ты здесь затем, чтобы изучить случай Эм-двести четыре.

Директор ткнул пальцем в экран монитора на стене. На нем был виден пациент, нервно крутящийся на стуле, а расположенный чуть выше овальный вспомогательный экран, показывал лицо мужчины крупным планом. Из динамика доносился тихий голос:

— Они за мной ходили, и с птицами бродили, а шелест деревьев тревожит и множит, слова всегда слова…

Бренн выключил монитор. Катушка с лентой перестала вращаться, голос умолк.

— Это не он, — объяснил врач — Это…

— Dementia praecox, верно?

— Да, именно так. Дезориентация, рифмование слов — в общем, все так обычно. С лечением не будет никаких проблем. Два месяца, и он вернется на поверхность.

Это была обычная процедура лечения пациента с психическими отклонениями, прошедших курс в подземном городе-госпитале. Их отдавали под опеку специально подобранным людям, и лечение продолжалось в нормальных условиях. Дю Броз познакомился с этой системой, работая психологом.

Бренн казался слегка смущенным. Он заметил эйфорию Камерона, но решил воздержаться от комментариев в присутствии Дю Броза и Лока.

— Взглянем на этого Эм-двести четвертого, — сказал он.

— Его данные секретны? — спросил Камерон.

— Это не мое дело. Не беспокойся, Военный Секретарь потом все тебе объяснит. Я должен просто показать тебе пациента. Мистер Лок, подождите, пожалуйста, здесь…

Тот кивнул и уселся в кресло, а Бренн вывел Камерона и Дю Броза в холодный коридор, залитый мягким светом.

— Это мой собственный пациент. Никто, кроме меня, его не навещает, если не считать двух санитаров. Разумеется, он под постоянным присмотром.

— Агрессивен?

— Нет, — ответил Бренн. — Это… собственно, это не моя специализация. Этот человек… — Он повернул ключ в замке. — Сюда. У этого человека бывают галлюцинации. Это был бы совершенно обычный случай, если бы не одна деталь.

Камерон кашлянул.

— И каков же диагноз?

— Мы подозреваем паранойю. Он принял другую личность. Довольно… гмм… экзальтированную.

— Христос?

— Нет. Пациентов, называющих себя Христами, у нас много. Эм-двести четвертый уверяет, что он Магомет.

— Симптомы?

— Пассивен, его приходится кормить внутривенно. Понимаешь, он Магомет после смерти Магомета.

— Старая песня, — прокомментировал Камерон. — Возврат в материнское лоно… бегство от действительности.

— В какой он обычно позе? — спросил Дю Броз, и Бренн одобрительно кивнул.

— Вот именно. Он не принимает позу плода. Лежит на спине, ноги выпрямлены, руки скрещены на груди. Неконтактен. Глаза постоянно закрыты. — Невропатолог повернул ключ в замке очередной двери. — Мы держим его в изоляторе. Санитар!

Они вошли в палату, где их приветствовал плотный рыжеволосый мужчина. В углу стоял небольшой столик; оборудование для внутривенного кормления находилось под стеклянным колпаком, а в противоположной стене виднелась пластиковая дверь с прозрачными стеклами. Санитар указал на эту дверь.

— Пациент на обследовании, сэр.

— Там какой-то технарь, — обратился Бренн к Камерону. — Ничего общего с медициной. Кажется, физик.

Дю Броз уставился на шестиступенную стремянку, совершенно не подходившую к стерильной палате. Пластиковая дверь открылась, из нее выскочил взъерошенный человечек, посмотрел на них сквозь толстые стекла очков, после чего со словами: "Вот что мне нужно" схватил стремянку и исчез.

— Ну, хорошо, — сказал Бренн. — Взглянем на него. Соседнее помещение оказалось изолятором, но достаточно комфортабельным. Кровать отодвинули от стены, на полу стояли приборы, а физик как раз толкал стремянку к постели.

Эм-двести четвертый лежал навзничь с руками, сложенными на груди и закрытыми глазами, а его изборожденное морщинами лицо было идеально пустым, ничего не выражало. Точнее, он не лежал на кровати, а висел в воздухе, метрах в полутора над ней.

Дю Броз машинально поискал взглядом веревки, хотя знал, что здесь не место подобным фокусам. Веревок, конечно же, не было. Не было под Эм-двести четвертым ни стекла, ни пластика. Он… левитировал.

— Ну, что скажете? — спросил Бренн.

— Гроб Магомета… подвешенный между небом и землей, — пробормотал Камерон. — Как это сделано, Бренн?

Доктор тронул усы.

— Это не моя специальность. Мы проводили самые обычные исследования: морфология, анализ мочи, электрокардиограмма, обмен веществ… и здорово с ним намучились. Он поморщился. — Пришлось привязывать его ремнями к кровати, чтобы сделать рентген. Он… висит в воздухе!

Физик, балансируя на стремянке, проделывал таинственные манипуляции с проводами и зондами. Потом сдавленно вскрикнул. Дю Броз следил, как физик медленно перемещает взад-вперед какой-то прибор.

— Это бессмысленно, — выдавал он.

— Он здесь со вчерашнего утра, — сказал Бренн. — Его нашли в лаборатории, он висел в воздухе. Уже тогда он вел себя странно, но еще разговаривал. Тогда он и сказал, будто является Магометом, а спустя полчаса перестал реагировать на окружающее.

— Как вы его сюда доставили? — спросил Дю Броз.

— Так же, как доставили бы воздушный шар, — ответил доктор, дергая кончик уса. — Его можно перемещать куда угодно, но если отпустить, он вновь взмывает вверх.

Камерон внимательно разглядывал пациента номер Эм-двести четыре.

— Ему около сорока лет… Вы обратили внимание на его ногти?

— Обратил, — сказал Бренн. — Не далее недели назад они были вполне ухоженными.

— Чем он занимался эту последнюю неделю?

— Работал, но над чем — меня не информировали. Военная тайна.

— Значит… он открыл способ нейтрализации тяготения… и шок, вызванный этим открытием… Нет, он был бы готов к такому результату. А если работал, скажем, над прицелом и вдруг заметил, что парит в воздухе… — Камерон нахмурился. — Но как может человек…

— Он не может, — заметил физик со стремянки. — Это просто невозможно. Даже в теории для создания антигравитационной силы нужны какие-то машины. Мой прибор сходит с ума.

— То есть? — не понял Камерон. Физик повернул прибор к психологам.

— Он действует… видите шкалу? А теперь смотрите… Он коснулся металлическим зондом виска пациента номер Эм-двести четыре. Стрелка упала до ноля, потом дико прыгнула в конец шкалы, помешкала там и вновь вернулась на ноль.

Физик слез со стремянки.

— Превосходно. Мои приборы не действуют, когда я пытаюсь замерить этого парня. Зато они действуют в любом другом месте. Но… я и сам не знаю. Может, он претерпел какое-нибудь химическое или физическое превращение. Хотя даже в этом случае не должно быть никаких трудностей с качественным анализом. Такого просто не бывает. — Бормоча что-то под нос, он принялся собирать оборудование.

— Однако теоретическая возможность подвесить объект в воздухе все-таки существует, правда? — спросил Камерон.

— Вы имеете в виду объекты тяжелее воздуха? Конечно. Гелий поднимает дирижабль. Магнитные силы держат в воздухе опилки железа. Теоретически вполне возможно, чтобы этот человек висел в воздухе. Никаких проблем. Но должна существовать какая-то разумная причина. А как я могу обнаружить эту причину, если мои приборы не действуют?

Он в отчаянии махнул рукой, его морщинистое лицо гнома раздраженно скривилось.

— И вообще, меня заставляют работать вслепую. Мне нужно знать, чем занимался этот человек, только тогда я смогу предложить гипотезу. Иначе мне тут нечего делать!

Бренн посмотрел на Камерона.

— Есть вопросы?

— Нет. Во всяком случае, не сейчас.

— Тогда вернемся в мой кабинет. Когда они вошли, Лок тут же встал.

— Готово, мистер Камерон?

— Да. Куда мы теперь?

— К Военному Секретарю. Дю Броз застонал про себя.

3

В течение следующих четырех часов…

Инженер-ракетчик в девяносто четвертый раз проверил цепь, откинулся на спинку кресла и расхохотался. Его смех вскоре перешел в беспрерывный истошный визг. В конце концов врач из амбулатории сделал ему в руку укол апоморфина и смазал покрасневшее горло. Однако сразу же после пробуждения инженер снова начал орать. Пока он шумел, он чувствовал себя в безопасности.

Цепь, которой занимался инженер, была частью устройства, в больших количествах сброшенного противником. Четыре из этих устройств взорвались, убив семерых техников и разрушив ценные приборы.

Физик поднялся из-за своего стола, заваленного бумагами, спокойно прошел в мастерскую и смонтировал генератор высокого напряжения. Затем с его помощью покончил с собой.

Роберт Камерон вернулся в Нижний Чикаго с папкой в руках и поспешно направился в свой кабинет. Дверная ручка, когда он коснулся ее, была вполне нормальной наощупь. Подойдя к столу, он открыл папку и высыпал из нее фотокопии и графики. Потом взглянул на часы и отметил, что уже без минуты семь.

Камерон ждал семи мелодичных ударов, а поскольку их все не было, снова посмотрел на белый циферблат часов.

Циферблат открыл рот и произнес:

— Семь часов.

Сет Пел был ассистентом Камерона и его alter ego.[2] В тридцать четыре года у него были седые волосы и округлое румяное лицо, которое вполне могло принадлежать подростку. Исключая директора, Пелл был самым компетентным человеком в области психометрии, а в неврологии пожалуй, даже превосходил его, хотя ему и не хватало обширных технических знаний Камерона.

Он вошел в комнату с улыбкой, предназначенной Дю Брозу.

— Что будешь пить? — спросил он. — Успокоительного или чего покрепче?

Дю Броз никак не мог привыкнуть к его беззаботной развязности.

— Сет, если бы ты наконец не появился…

— Знаю, знаю. Наступил бы конец света.

— Шеф говорил тебе, что случилось?

— Я не позволил ему, — сказал Пелл. — Уговорил его на небольшой сеанс Крепкого Сна и выключил на десять минут. Потом дал ему психотропное средство. Сейчас он в состоянии глубокого гипноза.

Дю Броз глубоко вздохнул, а Пелл присел на край своего стола и принялся подстригать ногти на руках.

— Ну, хорошо, — сказал Дю Броз. — Я поверил тебе на слово, что нужно было ввести шефа в гипнотический транс. Ты единственный, кому я доверяю втемную. Обычно я не покупаю кота в мешке. Итак, я тебя слушаю.

Дю Броз чувствовал себя неважно. Если он не сможет убедить Сета… впрочем, он был уверен, что сможет. Опасность была слишком реальной, слишком очевидной, чтобы не замечать ее.

— Сегодня утром, — начал он, — сюда ворвался Военный Секретарь, знаешь, этот Календер. Шеф был занят, поэтому я спросил, могу ли ему чем-то помочь. Календер был здорово обеспокоен, иначе вообще не стал бы со мной разговаривать, хотя знает, что шеф мне доверяет. Мы немного поболтали — немного, но этого хватило, чтобы я почуял неладное. Возникла некая проблема, и в этом все дело. Каждый, кто пытался в ней разобраться, сходил с ума.

— Та-а-а-к, — протянул Пелл, не поднимая головы.

— Я не хочу, чтобы шеф спятил, — монотонно продолжал Дю Броз. — Мне удалось тайком бросить ему в виски таблетку "Глупого Джека", прежде чем Календер добрался до него. Это все, что я сумел сделать. Но если ты считаешь, что нужна искусственная амнезия, еще не поздно.

— Операции над памятью — моя специальность, — сказал Пелл. — Пойдем посмотрим. — Он встал со стола. Дю Броз последовал за ним.

— Календер не пустил меня внутрь, когда говорил с шефом, поэтому я не знаю, о чем был разговор.

— Узнаем. Пошли.

Камерон спокойно лежал на кушетке в кабинете, а на стене еще висел развернутый экран Крепкого Сна. Директор дышал медленно и ровно. Пелл взял его за запястье, а Дю Броз тем временем подвинул кресла.

— Хорошо. Теперь поспрашиваем. Камерон, ты меня слышишь?

Это не заняло много времени. Пелл был экспертом по психотропии, а кроме того, пользовался полным доверием Камерона. Через минуту Пелл почти лежал в кресле, вытянув ноги.

— Что это за контакты с Секретарем Календером, Боб?

— Он…

— Ты знаешь, кто я?

— Да. Ты Сет. Он… сказал мне…

— Что он тебе сказал? Камерон не открывал глаз.

— Ты должен идти в обратном направлении, чтобы встретить Красную Королеву, — произнес он. — Белый Слон спускается по кочерге. Пелл замер.

— Похоже, он не в себе, — прошептал Дю Броз. Эти слова неожиданно вызвали вразумительный ответ.

— Что-то в этом роде, — пробормотал Камерон. — Что скажешь, Сет?

— Разумеется, — заверил его Пелл. — Так что с этим Календером?

— Непонятно. В наши руки попала формула, которая, похоже, ничего не означает. Однако она имеет большое значение для врага. Мы до сих пор не знаем, как это уравнение оказалось у нас. Вероятно, его добыла наша разведка. Но оно очень важно, и нужно его разгадать, а смысла в нем нет никакого.

— Чего оно касается?

— Существуют применения общие и конкретные, такие, например, как закон гравитации. Здесь в игру всту пают некие постоянные, но… похоже, что сумма отдельных членов не равна целому. Уравнение in toto кажется не имеющим никакого смысла, зато он есть in partis.[3] Из этого следует, что можно отменить действие законов логики — и противник делает именно это. Они сбросили несколько бомб, которые прошли сквозь силовое поле, что, разумеется, совершенно невозможно. При изучении этих бомб не было найдено никакого разумного объяснения. Однако они как-то связаны с этим уравнением. Наши специалисты пытаются его решать, но… один за другим сходят с ума.

— Почему?

Прямого ответа не последовало.

— Эм-двести четвертый был одним из первых, которые занялись этим. Он не решил уравнения, узнал только, как нейтрализовать гравитацию — и спятил. А может, наоборот. Мы должны найти решение, Сет. Я взглянул на это уравнение… оно лежит на моем столе…

Пелл сделал знак рукой; Дю Броз встал и собрал бумаги, сложив их в пачку. Потом вручил ее Пеллу, но тот даже не стал смотреть.

— Мы должны найти ответ, — продолжал Камерон

— Иначе противник обретет неограниченную мощь…

— Они решили это уравнение?

— Сомневаюсь. В лучшем случае, частично. Но они сделают это, если мы их не опередим.

Пелл улыбнулся, но Дю Броз заметил капли пота, сверкающие у него на лбу.

— Мы должны его решить, — повторил Камерон. Пелл встал и кивком пригласил Дю Броза в свой кабинет.

— Вот те на, — сказал он. — Ты поступил правильно.

— У меня камень с сердца свалился. Я не был уверен.

— Когда жена ломает ногу, — сказал Пелл, — муж сходит с ума, пока не придет врач. Тогда он приходит в норму, потому что может переложить ответственность на более компетентного человека и расслабиться. Это уже не его дело. Врач же знает, что делать со сломанной ногой, и ответственность его не пугает.

— А в этом случае мы не знаем, что делать?

— Я еще не видел этого уравнения, — сказал Пелл бросая пачку бумаг на свой стол, — и вовсе не уверен, что хочу его видеть. Представляю, что этот дурак Календер наговорил шефу. "Судьба народа в ваших руках. Вы должны найти того, кто решит эту проблему, а если не найдете, то будете повинны в нашем поражении". Ну и что? Такая постановка вопроса сваливает всю ответственность на плечи шефа… и он должен либо решить уравнение, либо сойти с ума. Так ты себе это представлял?

— Более-менее. — Дю Броз закусил губу. — Этот пациент номер Эм-двести четыре понял, какое значение имеет уравнение и сбежал в безумие. Видимо, он решил часть уравнения и не нашел в нем смысла. Само это уравнение является оружием, а не его побочные эффекты.

— Если никто не будет над ним работать, враг решит его первым. Уже сейчас им не страшны силовые поля. На что же они будут способны, когда выдоят его до конца!.. Нет, мы должны работать над ним, но не так, как это представляет Календер. Этот идиот думает, что можно вылечить проказу гауптвахтой.

— А что, если стереть из памяти шефа воспоминания о сегодняшних событиях, — медленно произнес Дю Броз, — а на их место поместить безвредные псевдовоспоминания? Мы расскажем ему обо всем, только когда лишим это уравнение ядовитых зубов.

— Отлично придумано, — похвалил Пелл. — Этот фокус снимет с шефа непосильный груз ответственности. Этим займешься ты. Я еще не уверен… он взглянул на часы. — Прежде всего нужно заняться шефом. Подожди меня здесь.

Он вышел. Дю Броз подошел к столу и принялся просматривать фотокопии и бумаги. Некоторые символы показались ему знакомыми, других он никогда прежде не видел. Однако он заметил, что число «пи» принимает произвольное значение. Может, все дело в этом?

Нет, лучше не смотреть. Он взглянул на пробу в одно из окон, но пейзаж расплылся перед глазами. Может ли уравнение и вправду довести до безумия?

Конечно. Каждое уравнение — это конкретная запись определенной абстрактной проблемы. Возьмем, к примеру, известный опыт с возбуждением невроза страха у белой мыши. Дверь с грохотом захлопывается, когда мышь этого не ожидает, отрезая ей доступ к еде. Через некоторое время животное сжимается от страха и дрожит. Нервный срыв.

Завершение этой бесконечной войны было бы благословением. Но не в роли же побежденного!

Только не этим врагом. Многолетнее внушение привею к тому, что такая возможность вообще не рассматривалась. Люди уже привыкли к войне, они даже не испытывали к врагу особой ненависти. Однако очень хорошо знали, что проиграть нельзя.

Обе стороны бросали бомбы, роботы вели свои механические битвы. Но настоящими воинами были инженеры, передвигавшие фигуры по шахматной доске этой войны и создававшие все новые гамбиты. Дипломатов больше не было, необходимость в них отпала. С врагом не поддерживалось никакой связи, если не считать неожиданных посылок, с ревом падавших с небес.

Такие посылки получали — и отправляли — обе стороны. Однако они были не такими уж убедительными. Воздушные торпеды не могли повредить строго охраняемые нервные узлы какой-либо из сторон.

— Мистер Пелл, — произнес голос из коммутатора, — прибыл курьер от Военного Секретаря.

— Мистер Пелл занят, — ответил Дю Броз. — Скажи, пусть подождет.

— Он утверждает, что это срочно.

— Пусть подождет!

Минута тишины, потом:

— Доктор Дю Броз, он настаивает. Он желает видеть директора, но мистер Пелл распорядился, чтобы все поступающие дела попадали сначала к нему…

— Пришли его ко мне, — велел Дю Броз и повернулся к двери.

Коричнево-черный мундир посыльного выдавал агента Секретной Службы. Люди, носящие в петлице знак в виде стрелы, встречались редко и подчинялись непосредственно Главному штабу. Этот человек… Он был мощного сложения, с бычьим загривком, в холодном свете неона его коротко подстриженные рыжие волосы металлически поблескивали. Дю Броза поразили его глаза. В них тлел огонек возбуждения, дикого триумфа, с трудом удерживаемого на поводке усилием воли. Тонкие губы закаменели под железным контролем, и только глаза выдавали его.

Пришелец показал свой диск.

— Даниэль Риджли, — прочел Дю Броз и автоматически сравнил фотографию с оригиналом. Впрочем, в этом не было нужды: после снятия идентификатора с запястья владельца, вся содержащаяся на нем информация автоматически стиралась.

— Мистер Риджли, — сказал Дю Броз, — мистер Пелл освободится через несколько минут.

Глубокий голос Риджли выдал его нетерпение.

— Это дело огромной важности. Где он?

— Я уже сказал вам…

Курьер посмотрел на дверь и шагнул к ней. Дю Броз преградил ему путь. Странное лихорадочное возбуждение вспыхнуло в угольно-черных глазах Риджли.

— Вам туда нельзя.

— Прочь с дороги! Я выполняю приказ. Дю Броз не шелохнулся. Тогда курьер сделал молниеносное, внешне небрежное движение, и секретарь, хватая ртом воздух, пролетел через комнату. Дю Броз больше не пытался мешать Риджли, вместо этого метнулся к столу Пелла и одним движением выдвинул ящик. В нем лежал вибропистолет — красивый, сложный механизм из хрусталя и блестящего металла.

Дю Броз неуклюже возился с оружием, чувствуя себя комиком из мелодрамы — в этой войне, рассчитанной на изматывание противника, у людей почти не было опыта рукопашной схватки. Кажется, этим вибропистолетом еще ни разу не пользовались.

— Спокойно! — крикнул он, направив оружие на курьера.

Риджли стоял перед ним, слегка пригнувшись, и в глазах его горел теперь необъяснимый дьявольский огонь восторга пополам с насмешкой и чем-то вроде быстрого, холодного расчета.

Риджли двинулся на Дю Броза.

Он подошел к нему на полусогнутых ногах мягко, как кот, остановился в метре от секретаря и замер с непроницаемым выражением лица. Дю Броз почувствовал, как по спине струйками стекает холодный пот.

— У меня приказ, — повторил Риджли.

— Вы можете подождать?

— Нет! — рявкнул курьер. — Не могу. Казалось, он присел — огромный кот, готовый к прыжку. Хотя у него не было никакого оружия, он выглядел куда грознее, чем вооруженный Дю Броз.

Щелкнул замок, и дверь в смотровую Пелла открылась. На пороге стоял юноша лет двадцати, худой, бледный, сутулый, одетый в помятый китель и шорты. Глаза его были закрыты, он спазматически шевелил губами, а из горла его то усиливаясь, то слабея, непрерывно несся хриплый клекот:

— К-к-к-к-к-к-как!

Он двинулся вперед. Дорогу ему преградило кресло, парень медленно обошел его, а затем обогнул стол, хотя глаза его оставались крепко зажмурены.

— К-к-к-к-к-как! Как-ккккк!

Дю Броз опоздал. Точный удар выбил вибропистолет из его руки. Риджли отступил на шаг и смотрел то на Дю Броза, то на парня.

— Кто это? — спросил он.

— Не знаю, — ответил Дю Броз. — Я не знал, что Пелл принимает пациента… это наверняка пациент. Но…

— К-к-к-к-к-как!

Возбуждение парня явно росло. Он остановился, и все его тело начало дрожать. Неприятный клекот перешел в горловое карканье:

— Как-к-к-к-к-как!

— Ну ладно, — сказал Риджли. — Я должен увидеть директора. Он там?

— Он занят, — сказал Сет Пелл. — Вы можете поговорить со мной, я его заместитель.

Ассистент стоял у дверей, ведущих в кабинет Камерона, невинно улыбаясь и не обращая внимания на вибропистолет в руке Риджли.

— Бен, — обратился он к Дю Брозу, — проводишь пациента в кабинет? Если понадобится, сделай ему укол. Успокаивающего должно хватить.

Дю Броз громко сглотнул слюну, кивнул и взял парня под руку.

— К-к-к-кккк!

Он проводил трясущегося юношу обратно в смотровую и быстро уложил его на кушетку. Одеяло с подогревом, розовая таблетка — и пациент успокоился, перестал дрожать. Дю Броз настроил сигнал, на тот случай, если пациент упадет с кушетки, и поспешно вернулся в кабинет Пелла.

Вибропистолет лежал на столе, Риджли негромко излагал свои доводы, Пелл ходил по кабинету.

— … приказ. Я должен доставить эту кассету директору. Это поручено мне лично Военным Секретарем.

— Бен, дай Календера на мой монитор, ладно? — сказал Пелл. Он кивнул Риджли, повернулся и исчез в дверях, открывшихся за его спиной. Когда он вернулся, на экране уже виднелось угрюмое лицо Календера.

Курьер вынул из кармана цилиндрическую металлическую кассету. Роберт Камерон, вошедший в кабинет за Пеллом, не обратил на нее внимания. Подойдя прямо к монитору, он посмотрел на лицо Календера.

— Камерон, — произнес Военный Секретарь. — ты получил то…

— Послушай, — прервал его Камерон. — Впредь до отмены распоряжения, все сообщения и посылки должны проходить через моего ассистента, Сета Пелла. Я запрещаю направлять что-либо непосредственно мне. С этой минуты со мной можно связаться только через Пелла. Это касается и связи с Главным Штабом, и приоритетных дел.

— Что?! — Календер опешил. Его большая челюсть выдвинулась вперед.

— Но мне нужен ты. Мой курьер…

— Я не разговаривал с ним. Пусть обсуждает вопрос с Пеллом.

— Это официальное дело, Камерон! — рявкнул Календер. — И первоочередное! Я не позволю вмешивать в него подчиненных! Я требую…

— Господин Секретарь, — спокойно прервал его Камерон, — послушайте меня. Я не подчиняюсь Главному Штабу. Я управляю Департаментом Психометрии по-своему и прошу не подрывать мой авторитет. Если я хочу использовать Сета Пелла в качестве фильтра, это только мое дело. Позвольте мне разпоряжаться в моем отделе, как я того хочу, пока правительство не расширит ваших полномочий по сравнению с теми, которыми вы обладаете сейчас. Это все!

Он энергично нажал клавишу, прерывая разговор с Военным Секретарем тот, похоже, был близок к удару — и повернулся, чтобы вернуться в кабинет. Курьер шагнул вперед.

— Мистер Камерон…

Камерон холодно взглянул на него.

— Вы слышали, что я сказал Календеру?

— Но у меня приказ, — не сдавался Риджли, протягивая вперед руку с металлической кассетой. Директор поколебался, потом взял ее.

— Ну, ладно, — сказал он. — Вы выполнили свою задачу. — Он передал кассету Пеллу и ушел в свой кабинет.

Дверь тихо закрылась.

Пелл постукивал металлическим цилиндром по ладони и ждал, посматривая на Риджли.

— Пусть будет так, — сказал курьер. — Так или иначе, я вручил это директору. — Он на мгновение встретился взглядом с Дю Брозом, потом небрежно отсалютовал и вышел.

Пелл бросил цилиндрик на стол.

— Неплохо, — сказал он. — К счастью, шеф меня поддержал.

Дю Броз благоговейно коснулся пальцем вибропистолета.

— Я… неужели шеф…

— Все в порядке, — улыбнулся Пелл. — Теперь у нас есть немного времени, чтобы поработать над этой проблемой. Я подверг старика быстрой перверсии памяти. Он не помнит ничего, что было сегодня. На это место я ввел другие воспоминания. Теперь можно подсунуть ему задачу, не пробуждая чувства ответственности… если мы найдем способ сделать это.

— Он ничего не заподозрил?

— Шеф мне полностью доверяет. Я сказал, что хочу некоторое время исполнять роль фильтра, и попросил не спрашивать, почему. Конечно, он будет думать об этом, но верного ответа не найдет. Я стер все опасные воспоминания.

— Полностью?

— Да, полностью.

Камерон открыл окно и смотрел, как пульсирует красный мрак. Его преследовали какие-то смутные воспоминания, именно смутные. Это было как-то связано с заданием, которое он должен выполнить. Должна быть какая-то причина, непременно должна. Если он подвергнется психиатрическому обследованию, это будет… нет, не то. Зрительные и слуховые — и осязательные тоже — галлюцинации…

Вновь вернулись смутные воспоминания. Он никак не мог восстановить их очередность. День был скучный и обычный. Он не выходил из кабинета, хотя и связывался с несколькими людьми, но эти воспоминания — дверная ручка, часы и улыбающийся альтиметр — с мягкой настойчивостью стучались в его память.

Какой-то человек, висящий в воздухе.

Галлюцинации…

4

— Шеф пошел домой, — сообщил Дю Броз.

— Вот и хорошо. — Пелл разложил бумаги на столе.

— Может, кому-то из нас надо… Ассистент быстро взглянул на секретаря.

— Успокойся, Бен, — оказал он. — Напряжение дает себя знать. Шефу не придется отвечать ни на какие звонки — он распорядился направлять всех ко мне. Гммм… — Он помялся. — Слушай, давай поговорим, а ты дока возьми вот эти карточки и разложи их в алфавитном порядке. Или пройди сеанс Крепкого Сна.

Дю Броз взял карточки и принялся их сортировать.

— Извини, — оказал он, — все это вывело меня из равновесия.

Седые волосы Пелла, склонившегося над чертежами, блестели.

— Это почему?

— Сам не знаю. Эмпатия…

— Болтовня, — оборвал его Пелл. — При желании я мог бы быть таким же взволнованным, как и ты. Но я изучал историю и литературу, а также архитектуру и множество других вещей. Только для того, чтобы как-то уравновесить работу психологом. В дорической колонне куда больше совершенства, чем в тебе.

— Да, но зато я могу сделать дорическую колонну.

— Ты можешь сделать и сортир за домом. В этом вся суть. С одинаковым успехом ты можешь сделать и то и другое. — Он рассмеялся. — "Я не люблю человечество… мне не нравится его рожа".

— Кто это сказал?

— Парень по имени Нэш.[4] Ты никогда о нем не слышал. Дело в том, что я трудный человек, Бен. Если кто-то хочет, чтобы я его полюбил, он должен сначала доказать, что заслуживает этого. Это немногим удается.

— Философия, — фыркнул Дю Броз и уронил карточку. Что это такое? "Деформация неба, проявляющаяся в возрасте двадцати лет…"

— Группа случаев, которые я исследовал, — ответил Пелл. — К сожалению, работа эта имеет чисто академическую ценность. Нет, это не философия; меня не волнует ничто из того, что ужасает людей в этом скопище. У людей нет чувства селективного отбора, ови утратили его, отказавшись от инстинкта в пользу интеллекта, и до сих пор не научились дисциплинировать свои творческие силы. Даже птица может свить гнездо, которое будет настоящей жемчужиной строительной инженерии.

— Это тупик.

— К птицам я тоже подхожу критически, — признался Пелл. — На мой вкус в них слишком много от пресмыкающихся. Но люди… через какие-нибудь пятьдесят тысяч или в три раза больше лет люди, возможно, научатся искусству селективного отбора. Выиграют от этого все. Но сегодня род человеческий бредет сквозь трясину, и я разочарован.

— И что это доказывает? — раздраженно спросил Дю Броз.

— Мой эготизм,[5] — рассмеялся Пелл. — А заодно объясняет, почему эта конкретная опасность не сбивает меня с толку.

Однако, подумал Дю Броз, это не объясняет, почему Пелла не волнует опасность, грозящая директору. Камерон — его ближайший друг, этих двух мужчин соединяет теплая нить симпатии. Ассистент имеет в виду что-то еще, какую-то тайную силу, железную дисциплину, позволяющую ему сохранять равновесие.

Дю Броз толком не знал Пелла. Он восхищался им и верил ему, но никогда не пытался вторгаться в глубоко скрытую сферу его личности, которую Пелл маскировал беззаботной развязностью. Ходило множество слухов — скандальных даже в эти аморальные времена — о личной жизни Сета Пелла…

— Гммм, — буркнул ассистент. — Неплохая проблема. Каждый, работавший над этим уравнением, выказывает признаки переутомления или сходит с ума. Если — именно в этом и заключается зацепка — если не может переложить ответственность на другого. Враг сбрасывает бомбы, проходящие сквозь силовые поля. Несколько из них взорвалось, но большинство — нет. На здоровый разум эта штука не имеет права действовать. В ее состав входит подсистема, которая не может работать вместе с другой конструктивной подсистемой. Сошли с ума уже двенадцать специалистов различных отраслей, а двое склонных к самоубийству покончили с собой. Некий Пастор — он физик утверждает, что через несколько дней получит решение уравнения, но проверить это в данный момент невозможно. И так далее, и тому подобное. Нам придется провести несколько личных бесед. Наша задача — сбор данных и их корреляция. Включая и тот факт, что один из членов уравнения касается способа нейтрализации силы тяжести.

Дю Броз уже закончил раскладывать карточки и теперь сидел, машинально играя ими.

— А как нам представить эту задачу шефу?

— Он не должен сознавать ее значения. Мне кажется, его лучше всего утаить от него, принизить в его глазах. И не показывать ему уравнение. Он слишком хороший ученый со слишком обширными знаниями, чтобы взваливать на него такое. Если он возьмется решать его самостоятельно… а все указывает на то, что уравнение обладает своеобразным воздействием… Нет, нужно собирать всю связанную с делом информацию, убеждаться, что она не опасна и только тогда передавать шефу. А это значит, что нас ждет та еще работенка.

— Но можем ли мы действовать таким образом? Разве нет опасности настолько принизить важность, что…

— Мы должны точно установить, почему специалисты, пытающиеся решить уравнение, сходят с ума, — ответил Пелл. — А шеф должен найти того, кто может его решить.

Он встал.

— Для начала хватит. На сегодня закончим. — Пелл сгреб бумаги в ящик стола и проделал привычные манипуляции. Вокруг стола появился купол холодного белого света.

— Стоит ли полагаться на силовые поля, если бомбы противника могут проникать сквозь них, — заметил Дю Броз.

— Я еще настроил взрыватель, — ответил Пелл. — Да и кому придет в голову красть это уравнение? У противника оно и так уже есть. — Он вошел в смотровую, Дю Броз последовал за ним. Парень по-прежнему лежал на кушетке и спал спокойно, глаза его были закрыты, дыхание спокойно.

— Кто это? — спросил Дю Броз.

— Его зовут Билли Ван Несс. Типичный случай — один из той пачки, которую ты разбирал — запоздалое взросление. Возраст двадцать два года, резкие физические и психические изменения начались два месяца назад. Единственной общей чертой является то, что все эти больные родились в радиусе трех километров от Осечки.

— Излучение повредило гены родителей? — Дю Броз вспомнил серебристый потрескавшийся купол на склоне холма.

— Возможно.

— Противник?

— Если даже так, то это оружие почти не подействовало — в общей сложности всего сорок случаев. Странно, еще два месяца назад все они были идеально нормальны, ну, может, не считая запоздалого взросления. Когда они вошли в период созревания, произошли какие-то странные физиологические сдвиги. Деформация неба… но более интересны психические перемены. Они никогда не открывают глаз — довольно характерный симптом. Ты узнаешь его?

— Разумеется.

— Но…

— Минуточку, — прервал его Дю Броз. — Этот парень видит. Он обошел стул, стоявший на его пути.

— Это они умеют, — усмехнулся Пелл. — Похоже на внечувственное восприятие. Когда они ходят, — а ходят они редко, — то никогда ни на что не натыкаются, и никогда не идут по прямой линии. Всегда каким-то сложным зигзагом, словно обходят не только объекты, которые существуют на самом деле, но и такие, которых нет.

— Вестибулярные нарушения?

— Нет, равновесие они сохраняют. Просто они ходят так, словно пересекают комнату, полную яиц. Кстати, что так возбудило этого парня?

Дю Броз высказал несколько предположений.

— Это необычно, — заметил Пелл. — Вдалеке от Осечки они редко проявляют активность. Осечка, похоже, возбуждает их, и тогда они издают этот странный клекот. Гадко звучит, правда?

— У тебя уже есть диагноз, Сет? Пелл покачал головой.

— Если все прочее не поможет, я собираюсь провести зондирование памяти. Может, мне удастся вернуть разум этого парня в его нормальное прошлое. Ну ладно, оставим эти карточки. — Он бросил их на стол и позвонил своему помощнику. — Билли пусть останется на эту ночь в изоляторе. Возьми плащ, Бен. Мы уходим.

— А какое оборудование… Пелл рассмеялся.

— Оно нам ни к чему. На несколько часов мы станем любопытными экстравертами. Я вижу, у тебя тяжелый случай гипертонии, Крепкий Сон ее не излечит. Если бы я велел тебе принять "Глупого Джека", ты сделал бы это, но по-прежнему испытывал бы подсознательное беспокойство. А так ты сможешь расслабиться, потому что я твой начальник, и ответственность ложится на меня.

— Но… послушай, Сет…

— Сегодня вечером тебя ждет тяжелое испытание, — прервал его Пелл. А завтра мы оба спятим.

Только вертолет мог приземлиться в этой самой высокой части Скалистых Гор. Вершина ввинчивалась в небо, в разреженной атмосфере ярко светили даже слабые звезды. Полоса Млечного Пути уходила к восточному горизонту, в направлении Вайомиига; челюсти Дю Броза судорожно сжимались от пронизывающего, холодного ветра. Потом силовое поле вновь поднялось, закрыв небо застывшим куполом тихо потрескивающего света.

Под силовым полем дом напоминал высокогорную базу, крутые скаты крыши были обязательны в местах, где глубина снега измеряется метрами. Сейчас снега не было, и под ногами Дю Броза хрустела голая земля. Они с Пеллом подошли к крыльцу и вскоре уже стояли в огромной комнате, спроектированной, по-видимому, дальтоником. В ней словно смешались сразу несколько интерьеров: под старым гобеленом стояла софа эпохи Людовика XIV, а обтекаемая "Птица в пространстве" Брынкуша[6] присела на мраморный викторианский пьедестал. Восточные ковры резко контрастировали с медвежьими шкурами, разостланными на полу, и головами охотничьих трофеев на стене. Одну стену комнаты целиком занимал сегментный проекционный экран, под ним стояла аппаратура Сказочной Страны и пульт управления, один из самых сложных, какие приходилось видеть Дю Брозу.

— Интересно, это сам Пастор обставлял эту квартиру? — негромко спросил Дю Броз.

— Разумеется, — произнес голос за его спиной. — Точно так, как давно хотел. Некоторых это ужасает. Вы нормально сели? Восходящие потоки здесь довольно коварны.

— Мы справились, — ответил Пелл. Дю Броз разглядывал похожего на гнома человечка со сморщенным лицом Щелкунчика. Доктор Эмиль Пастор тоже смотрел на него сквозь толстые стекла очков.

— Ах, это вы, — воскликнул он. — Я забыл вашу фамилию…

— Дю Броз. Бен Дю Броз. Мы встречались с доктором Пастором в санатории, он изучал пациента номер Эм-двести четыре. Того, который левитирует.

— Левитирует! — фыркнул Пастор, надув щеки. — Вы не знаете даже половины всего. Я уже разобрался, над каким членом уравнения он работал. Нечто великолепное, чистая символическая логика с одним исключением. Точнее, с двумя. Если вы полностью нейтрализуете гравитацию, центробежная сила выбросит вас по касательной в космос. Верно? Но Эм-двести четвертый просто висит в воздухе. Согласно его расчетам, проведенным на основании этого уравнения, это теоретически возможно. Достаточно только подставить произвольные значения орбитальной скорости Земли и силы, необходимой для выведения тела за пределы гравитационного воздействия Земли.

— Произвольные значения? — переспросил Дю Броз.

— Разумеется. На самом же деле это постоянные. Величина первой составляет одиннадцать и шесть километра в секунду, а второй — шесть миллионов килограммометров. Уравнение утверждает, что достаточно удалиться всего на десять километров от Земли, чтобы освободиться от гравитации, и тогда первую постоянную можно игнорировать. Она становится нулевой. Земля вовсе не вращается.

— Что? — остолбенел Пелл. Пастор махнул рукой.

— Знаю-знаю, Эм-двести четвертый безумен. Но его безумие основано на чем-то. Он считает, что может левитировать, поскольку Земля не вращается. И левитирует. А Земля все-таки вертится!

— А что с этими десятью километрами? — спросил ассистент. Энергия… Пастор кивнул.

— И это тоже. Чтобы соблюсти подобным образом равновесие сил антигравитацию — нужно непрерывно расходовать энергию. Если конечно, не имеешь достаточной орбитальной скорости, как, например, Луна. Но Эм-двести четвертый не расходует энергии, правда? А может, расходует?

— Вы же сами говорили, что ваши приборы сходят с ума, — напомнил Дю Броз.

— И это заставляет задуматься, — признал физик. — Может, для наблюдателя, находящегося на месте Эм-двести четвертого, Земля не вращается. Однако, мои приборы не в состоянии это зарегистрировать; они созданы для Земли, которая вращается. — Он рассмеялся, но тут же снова стал серьезным. — Это настолько захватило меня, что я забыл хорошие манеры. Снимайте пальто, господа. Выпьете чего-нибудь? Может, хотите Крепкого Сна?

Дю Броз размагнитил застежку у шеи и бросил плащ в сторону вешалки, которая ловко подхватила его.

— Нет, спасибо. Мы не отнимем у вас много времени. Нам бы хотелось…

— Я бы уже давно решил это уравнение, — сказал Пастор, — если бы кое-какие важные персоны не прогнали меня из Нижнего Манхеттена. Они узнали что некоторые бомбы взрываются, и пришли к выводу, что я могу разрушить их убежище. Тогда я перебрался сюда, наверх. Если будет взрыв, силовое поле ограничит разрушения.

— Эти бомбы могут проходить сквозь силовое поле, не так ли? — заметил Пелл.

— Могут. Прошу сюда. — Пастор пропустил их перед собой, в лабораторию, заваленную оборудованием. Порывшись на стопе, он нашел фотокопию чертежа. — Вот схема механизма бомбы. Вы что-нибудь смыслите в электронике?

— Очень мало, — признался Пелл, тогда как Дю Броз отрицательно покачал головой.

— Гммм. Ну ладно. Во всяком случае вы видите эту штуковину. Она будет действовать только в системе определенного типа, и ни в какой другой. Вторая же часть будет работать только в совершенно иной конструкции. Однако обе они без проблем работают в одной и той же системе. Мы пытались менять их местами, становились на голову и смотрели искоса, но факт остается фактом. Два взаимоисключающих элемента превосходно взаимодействуют. Этого не может быть, однако есть.

Пелл смотрел на схему.

— Что вы на это скажете? — спросил Пастор.

— Мне кажется, инженерам, которые разбираются, почему бомбы проникают сквозь силовые поля, достался крепкий орешек.

— Пока я могу только сказать, — продолжал физик, — что уравнение основано на чем-то вроде непостоянной логики. В нем масса взаимоисключающих моментов.

— Два плюс два равняется пяти? — вставил Дю Броз.

— Два плюс пи равняется ложись и спи, — поправил его Пастор. — Это невозможно выразить обычным языком. Языковые пуристы плевались бы от омерзения. Здесь сказано, — он указал на листок бумаги, — что свободно падающее тело с каждой секундой ускоряется на полтора метра в секунду, а дальше, в этом же самом уравнении это же самое тело ускоряется с каждой секундой на двадцать сантиметров. Вот в этом-то все и дело!

— Вы вообще видите в этом какой-то смысл? — спросил Пелл.

— Что-то такое есть, — признал Пастор, подошея к тазу и начал мыть руки. — Пока я хочу немного отдохнуть. Пожалуй, приму сеанс Крепкого Сна… Но сначала мы можем поговорить. Хотя не знаю, что еще я могу вам сказать.

Пелл заколебался.

— Вы говорите о непостоянной логике, а наука принимает лишь определенные постоянные, на которых основываются все наши знания.

— А что есть истина? — спросил Пастор, разводя руками. — Я сам порой думаю над этим. Во всяком случае…

Они вернулись в большую комнату. Физик подошел к пульту управления Сказочной Страны и начал неторопливо нажимать клавиши.

— Сам не знаю, — бормотал он себе под нос. — Я стараюсь мыслить логично. В том, что бомбы проходят сквозь силовое поле, нет логики, тем более, что эти бомбы не имеют права взрываться.

— Может, это как-то связано с Осечками? — предположил Дю Броз. Считается, что это оружие противника, которое не подействовало. Их силовые поля невозможно преодолеть.

Пастор даже не обернулся.

— Да, невозможно. Но силовые ли это поля… в этом я не уверен. Я входил в состав нескольких комиссий по изучению Осечек, и у меня есть теория, даже две, которых никто не желает слушать. Конечно, двадцать два года назад мой разум был более гибким… — Он усмехнулся. — Если бы вы порылись в отчетах, касающихся этого дела, то узнали бы, что человек по имени Бруно утверждал, будто открыл жесткое излучение, идущее от одной из Осечек.

Пелл, сидевший на диване, подался вперед.

— Признаться, я просматривал эти материалы. Но не нашел там никаких подробностей.

— Потому что доказательств не было, — сказал Пастор. — Излучение продолжалось около часа, и в это время был включен только прибор Бруно, а построить график по Одной точке невозможно. Однако в этом излучении отмечались некоторые закономерности. Бруно считал, что это попытка контакта.

— Да, я знаю, — сказал Пелл. — В этом месте сообщение прерывалось.

— Остальное — просто предположения. Кто же общается с помощью жесткого излучения?

Дю Броз вспомнил Билли Ван Несса, его закрытые глаза и хриплый клекот "К-к-к-как!" Деформация основных генов, неявная до запоздалого созревания, а потом проявляющаяся до сих пор не объясненным психическим отклонением…

— А сейчас вблизи Осечек не отмечается радиоактивности? — спросил он.

— Ничего подобного.

— Тогда почему больные вроде Билли Ван Несса, выходят из оцепенения, сказавшись возле потрескавшегося купола? Трудно предположить, чтобы они ощущали его с помощью своего внечувственного восприятия. Такое воспоминание должно быть приобретено, а не унаследовано.

— По-моему, там проявляется какой-то вид энергии, — сказал Пастор, иначе Осечки не сохранили бы своей неприступности. Но мы не можем ее обнаружить. Вообщето я сомневаюсь, что Осечки связаны с… этим уравнением.

— Пока вы его не решите, — сказал Пелл. — Вам известно, что существует определенный профессиональный риск?

— Да, безумие. Хотите проверить мой коленный рефлекс?

— Честно говоря, хотел бы, — признал ассистент. — А вы против?

— Нисколько.

— Бен!

Это была рутина. Дю Броз записывал и смотрел, как Пелл обследует физика, задавая ему внешне не связанные друг с другом вопросы, которые обретали смысл, когда их сводили воедино. Наконец они закончили, и Пастор сел, улыбаясь.

— Все в норме. Однако, вы довольно необщительный тип.

— Но не антиобщественный. У меня жена и двое детей, — он указал на трехмерный портрет в кубе прозрачного пластика, — и я неплохо приспосабливаюсь.

— Никогда не видел такого сложного оборудования для Сказочной Страны, — заметил Пелл. — Часто вы им пользуетесь?

— Часто. — Пастор подошел к пульту. — Много лет назад я порвал со своими друзьями и теперь создаю собственные системы и парадоксы…

На экране вспыхнули мерцающие полосы и яркие зигзаги. В них была даже какая-то закономерность.

— В данном случае, — продолжал физик, — я подчинил человеческие эмоции цветам. Я создаю сценарий по ходу дела.

Какое-то время они смотрели на сверкающий экран, потом Пелл встал.

— Желаем вам Крепкого Сна, доктор Пастор. Вы нам сообщите, если появятся какие-то новости?

— Разумеется. — Пастор выключил Сказочную Страну. — Я уверен, что решу это уравнение за несколько дней.

— Вправду ли он уверен? — спросил Дю Броз, когда они оказались в вертолете.

— Не думаю, чтобы он обещал яблоки на березе. Голова у него работает нормально. Типичный эксцентрик, Бен.

— У него вообще нет чувства прекрасного.

— Не уверен. Возможно, оно у него особенное. Мне нужна детальная психологическая характеристика Пастора на основании наблюдений сегодняшнего вечера. Подготовь ее побыстрее и покажи мне, хорошо? Если Пастор решит уравнение, все будет в порядке, но если у него ничего не выйдет…

— Думаешь, он психопатический тип?

— Так или иначе, а спятить может каждый. Пастор не является потенциальным самоубийцей или убийцей. Возможно, у него есть некоторая склонность к шизофрении… впрочем, не знаю. А теперь вернемся в Нижний Чикаго. Если до утра нам удастся свести всю информацию в аргументированное сообщение, его можно будет положить на стол шефа.

Дю Броз вытащил из пульта управления дым-трубку и глубоко вдохнул. Пелл захохотал.

— Проняло тебя, Бен?.

— Немного. На самом деле было гораздо хуже — напряженная, трясущаяся диафрагма, мурашки, бегающие по коже. Дю Броз беспокойно шевельнулся в кресле, шестеренки его мыслей вращались, не задевая друг друга.

— Gui bono?[7] — спросил Пелл. Помни, ответственность лежит не на нас.

— Не на нас?

— Мы не сможем решить это уравнение. И не сумеем найти человека, который с ним справится… если, конечно, это не Пастор. Только у шефа есть достаточная квалификация, чтобы соединить отдельные элементы в единое целое.

— Вроде бы так, — признал Дю Броз, и мурашки снова забегали у него по спине.

5

По зеркалу расходились волны. Концентрические круги исходили из одной точки, искажая лицо Камерона. Он отошел в сторону, глядя, как волны постепенно успокаиваются.

Потом он вернулся и снова встал перед зеркалом. Едва в нем появилось отражение, волны побежали снова. Камерон ждал, и они постепенно исчезли.

Однако каждое движение веками вызывало новые круги, расходящиеся по гладкой поверхности; по одному на каждый глаз.

Угол падения равен…

Стараясь не мигать, Камерон смотрел на усталое лицо под копной седых волос.

Но все-таки мигнул.

Снова круги.

Совершенно невозможное явление.

Он повернулся к зеркалу спиной и оглядел комнату. Она уже не была комнатой, которую можно принимать такой, какая она есть, комнатой, которую он знал много лет. Если его обманывало зеркало, значит, точно так же могли предать и стены. И биллиардный стол. И светящийся потолок и…

Он резко повернулся и пешком пошел по эскалатору, не коснувшись запускающей кнопки. Ему хотелось почувствовать под ногами что-то твердое, а не мягкое скользящее движение, напоминавшее, что земля уже не так стабильна, как когда-то.

Все его тело вздрогнуло и только непреклонное владение собой защитило его от…

Ничего особенного не случилось, просто он доставил ногу на последнюю ступеньку, которой не было. Такие вещи случаются со всеми.

Вправду ли он видел эту несуществующую верхнюю ступеньку? Он попытался вспомнить и не смог.

Такое случалось уже не первый раз. Едва он ослаблял бдительность и забывал об этой ступени, которой не было, как она появлялась на самом верху лестницы. Но не ощутимо, и даже не визуально.

Зашумел монитор, и Камерон оказался рядом с ним, опередив Нелу. Пожав плечами, она отвернулась. Голова ее с гладко причесанными черными волосами почему-то показалась ему страшной. Он стоял, держа руку на переключателе, глядел как Нела возвращается в свое кресло, и лихорадочно думал, что бы он сделал, если бы лицо Нелы вдруг появилось у нее на затылке.

Или если бы оно оказалось не лицом Нелы.

Он ждал, боясь отвести от нее взгляд, пока она не отвернется. Но это по-прежнему была Нела с ее холодными темными глазами и курносым носом. Камерон был рад, что она никогда не увлекалась омолаживающими процедурами. Старые мудрые глаза не подошли бы к молодому лицу. Нела была привлекательной женщиной, и лицо ее, пусть даже с печатью возраста, действовало на него успокаивающе.

— Ну что? — спросила она, поднимая брови. — Ты ответишь?

— Что? Ах, да… — Камерон нажал клавишу, и на экране появилось угрюмое лицо Даниэля Риджли, курьера. Он поднял руку, чтобы показать идентификационный диск на запястье.

— Дело первоочередной важности. Сообщение от Военного Секретаря…

— Его примет Сет Пелл, — холодно сказал Камерон. Какое-то торжество замерцало в черных глазах.

— Секретарь настаивает, сэр…

Камерон раздраженно нажал клавишу. Экран погас. Через мгновение снова раздался вызов, и Камерон выключил аппарат совсем.

Опершись локтем о каминную полку, он таращился в пространство. Локоть начал постепенно увязать в дереве, и Камерон резко выпрямился, испуганно глянув на Нелу. Она поправляла подушки на диване.

Нет, не заметила. Никто никогда не замечал. Собственно, оно и к лучшему.

— Ты какой-то нервный, — сказала Нела. — Иди, полежи.

— Ты единственная это заметила, — сказал Камерон. — Нела, я…

— Что?

— Нет, ничего… Пожалуй, я несколько перетрудился. Надо взять отпуск.

Он подошел к поляризованным окнам. Через них можно было смотреть на склоны холма, скрытые в тени деревьев и испещренные кое-где более яркими пятнами лунного света, но наружу не проникал ни один луч света, который мог бы привлечь внимание вражеского пилота. Если, конечно, его самолет сумеет пробиться сквозь заградительный огонь береговых батарей.

— Иди, полежи.

Если ляжет, диван может расплавиться под ним. Эта комната была слишком знакома, слишком насыщена скрытым страхом — ведь именно хорошо знакомые предметы предавали его.

Лучше бы оказаться в незнакомой обстановке. Пусть предметы поведут себя странно, там он может не заметить этого. Интересно, сработает ли это? Во всяком случае, попробовать стоит.

Он подошел к дивану сзади и поцеловал Нелу в волосы.

— Я выйду ненадолго. Не жди меня.

— Мальчики сегодня звонили. Ты ведь еще не видел записи?

— Еще успею. Как у них дела в школе?

— Жалуются, как обычно. Но довольны. Они взрослеют, дорогой. В этой школьной форме… — Нела тихо засмеялась. — Помнишь?

Он помнил. Близнецы, четырнадцать лет назад. Оба они были здорово удивлены тогда, однако строили планы, долгосрочные планы…

Еще раз поцеловав Нелу, он быстро вышел и долетел вертолетом до Ворот. Скоростной пневмовагон довез его до Нижнего Чикаго, но в офис Камерой не пошел. Он тоже был слишком хорошо знаком ему.

Найдя шлюз, он вышел в Пространство, автоматически сняв прожектор с вешалки и сразу сунув его в карман. Гигантская артерия Дороги за спиной ассоциировалась у него с огромной змеей Мидгарда, кольца ее терялись во мраке.

Со всех сторон слышались басовые звуки, почва под ногами была твердой и основательной. Камерон шел медленно, поглядывая на титанов, прислуживающих городу.

Насосы посапывали и кашляли; в красном полумраке билось сердце Нижнего Чикаго. Рядом поднялась часть какого-то механизма и исчезла во мраке, царившем наверху. Из темноты прямо к нему устремился поршень диаметром метров пятнадцать, но остановился и резко отдернулся. Выдвинулся снова и отпрянул, выдвинулся и отпрянул, выдвинулся…

По своду, накрывающему Нижнее Чикаго, ползали молнии разрядов.

БР-Р-РУУУМ-ТЛИК!

Это поршень.

СССССССССССС…

Сжатый воздух.

РУУУУУМ… РУУУУУМ…

Насос.

Ноги увязали в дробленном шлаке. Под ногами что-то двигалось. Присев, он уставился, пораженный, на красные и черные предметы, быстро и бесшумно скользящие по пеплу…

Шахматные фигуры.

Рука прошла сквозь них.

Иллюзия.

ШАХМАТНЫЕ ФИГУРЫ МАРШИРОВАЛИ ПО ДВОЕ. Проекция его мыслей, увлеченных по ту сторону зеркала, где не всегда происходит то, чего ждешь. Их, выходит, не было…

Камерон не стал больше смотреть под ноги, чтобы убедиться, а повернулся и торопливо направился к ближайшей Дороге, уже не слыша усиленного эхом басового грома Пространства, окружающего его со всех сторон.

Шлюз открылся, он переступил порог и сел в кресло на одной из полос. Положил ладонь на подлокотник. Внезапно что-то втиснулось в нее, и Камерон машинально сжал пальцы.

Металлический цилиндр.

Он огляделся — его кресло двигалось перед креслом, находившимся на соседней полосе. Его занимал курьер Даниэль Риджли, с горящими от возбуждения глазами.

Камерон поднял руку и швырнул цилиндр прямо в Риджли.

Курьер дернулся и подхватил его. Губы его раздвинулись в беззвучной улыбке.

Пальцы директора коснулись клавиши, и кресло скользнуло на стоянку. Через мгновение Камерона в нем уже не было. Его переполняла животная паника. Сейчас он жаждал не мрачного простора Пространства, а чего-то знакомого. Он стоял перед амбулаторией своего департамента и мог укрыться…

От чего?

Он оглянулся через плечо — Риджли уже исчез. Но паника не проходила. Камерон вошел в лифт и вышел из него, даже не обратив внимания, на каком он этаже. Он стоял в слабо освещенном зале, заставленном белоснежными прямоугольниками кроватей.

Сделав несколько шагов, он остановился, упиваясь спокойствием, переполнявшим это место.

— Все в порядке? — спросил голос сиделки.

— В порядке, — отозвался Камерон. — Это я, директор.

— Слушаю вас, мистер Камерон… Лифт зашипел. Запел тихий сигнал, сообщая о вторжении в здание кого-то, не имеющего допуска. Голос сиделки, доносившийся из динамика монитора, внезапно смолк. Камерон повернулся и попятился.

Ощутив за собой плоскость двери, он нащупал ручку, но та смялась, словно пластилиновая. Кто-то приближался по коридору, кто-то, издающий рваные, хриплые звуки.

В противоположном конце зала раздвинулись двери лифта и появилась массивная фигура курьера, подсвеченная сиянием из кабины.

В коридоре за дверью, на которую опирался Камерон, кто-то клекотал: «Как-к-к-к-к».

Риджли направился к нему, и Камерон заметил в его руке цилиндр.

Директор выпустил бесполезную дверную ручку.

— Вам нельзя здесь находиться, — пискливо сообщил он. — Пожалуйста, выйдите.

— У меня приказ. Это дело первостепенной важности.

— Обратитесь к Сету Пеллу.

— Военный Секретарь приказал вручить это лично вам.

До некоторой степени Камерон понимал, насколько иррационален этот кошмар. Достаточно было принять от курьера посылку и, не открывая, передать ее Пеллу. Так просто. Но почему-то это не казалось ему таким простым, когда он видел перед собой эту мощную, сутуловатую фигуру, неумолимо приближающуюся к нему.

Риджли вложил цилиндр в руку Камерона.

Дверь за спиной открылась, впустив внутрь поток яркого света. Камерон повернул голову и увидел поблескивающий седой ежик Пелла; тот стоял на пороге и сжимал рукой плечо юноши в больничной пижаме. Парень дрожал всем телом, глаза его были закрыты, а из горла доносился хриплый клекот.

Вместе с ними был и Дю Броз, лицо его напряжено. Он протиснулся мимо Камерона в амбулаторию.

— Спокойно, Бен, — сказал Пелл. — Шеф…

— Лучше возьми-ка это, — Камерон протянул ему цилиндр. — Курьер Календера…

Пациент перестал дрожать и умолк, а потом забубнил прерывающимся голосом:

— Все они слишком короткие, плоские люди, кроме этого нового… уже видел его… он тянется в нужную сторону, далеко-далеко, гораздо дальше, чем все другие, иже здесь суть… Не так далеко, как сверкающие создания, но он более полон в своем существовании…

Парень умолк. Дю Броз, смотревший на Риджли, заметил на лице этого человека что-то вроде дикого, необъяснимого восторга.

— Простите, если помешал, — произнес курьер. — Я выполнил приказ и ухожу. Никто его не задерживал.

Час спустя Камерон вкушал Крепкий Сон в своем кабинете, а Дю Броз и Пелл работали с Билли Ван Нессом. Парень находился под гипнозом третьей степени, и из путаницы звуков начинали, помалу, выделяться отдельные слова. Однако, прошло много времени, прежде чем они сложились в некое логическое целое.

Дю Броз вращал диск семантического интегратора диктографа и следил за словами, появляющимися на экране. Он читал их, шевеля губами, и слышал за спиной тихое, спокойное дыхание Пелла.

— Итак, это не внечувственное восприятие, — констатировал Пелл, скорее, вневременное. Это объясняет то, что не давало мне покоя. Например, зигзаги по которым движутся больные, страдающие той же болезнью, что Ван Несс. Симптомы дезориентации. Они просто огибают стулья, которых там нет в данный момент, но которые некогда стояли в этом месте или будут стоять. Они тянутся за предметами, которые убрали недели назад, потому что дезориентированы во времени и видят его течение.

— Но это же бессмысленно, — воскликнул Дю Броз. Пелл вглядывался в экран.

— А что ты скажешь на такую гипотезу: некая раса, отстоящая далеко во времени, организует экспедицию… не знаю, с какими целями. Они должны невообразимо отличаться от человека, потому что живут на пятьдесят, а то и сто миллионов лет в будущем. Может, они оказались перед лицом гибели и ускользнули от нее не в пространство, а во время. И прибыли сюда двадцать два года назад в Осечках, но все равно не выжили. Находясь здесь, а это продолжалось час, они… э-э… разговаривали присущим им способом. С помощью жесткого излучения, а не звуковых волн. А может, постоянно испускали-такого рода лучи.

Дю Броз, вглядываясь в загипнотизированного парня, с трудом сглотнул. А Пелл продолжал спокойным, бесстрастным голосом:

— Жесткое излучение. Бомбардировка генов, и в результате — мутация. Но очень странный вид мутации, единственно возможный вид. Это было как встреча двух диаметрально противоположных видов. Встреча на уровне интеллектов. Вид Гоно Сапиенс встретился с видом X!

Возможно, они представляли собой последнюю форму жизни на Земле. Их раса никогда не имела ничего общего с людьми, они выросли из иных семян в прошлом невообразимом даже для них. И они умели перемещаться во времени, хотя это было нелегко, поскольку существовать они могли только в строго определенных, почти неповторимых условиях.

В мире Гомо Сапиенс внезапно появились семьдесят четыре временные капсулы. Из этих раковин вид Х смотрел на планету, настолько же чуждую ему, насколько чуждой была для человека кипящая лава, некогда покрывавшая поверхность расплавленной Земли.

В течение часа от этих капсул шло жесткое излучение, неотъемлемо присуще виду X. Генный материал человека отреагировал на него и изменился.

Прежде чем исчезнуть, вид Х успел передать нескольким еще не родившимся особям вида Гомо Сапиенс некие тайные способности, непонятные особенности, которые проявились у них только при вступлении в возраст созревания. Наследники умели видеть жизнь во времени, но прежде чем смогли осознанно использовать это, оказались необратимо безумны.

Остатки Осечек должны поддерживаться каким-то видом энергии, продолжал Пелл, — и эти мутанты чувствуют ее, а может, даже видят…

— А Риджли?

— Я порылся в документах. Это первый случай в практике, когда больные пробуждаются от летаргии, не находясь рядом с Осечкой. Помнишь, что сказал тот парень, когда увидел… почувствовал… Риджли?

— Это связано с остальными материалами, — сказал Дю Броз. — Есть несколько возможных объяснений. — Он указал на экран.

— Да. Тому, кто может видеть жизнь во времени, ребенок должен казаться совершенно плоским. Нет, пожалуй, не так. Это будет зависеть от того, сколько предстоит прожить этому ребенку. Если это лет сто, он не будет выглядеть плоским. Однако Билли уверял, что все здесь «короткие» за исключением Риджли. По его словам, Риджли вытягивался в нужную сторону дальше кого-либо из присутствующих… но все же не так далеко, как эти блестящие создания.

— Осечки… Подожди-ка, Сет. Если Билли может видеть жизнь во времени, это могло бы означать, что Риджли проживет очень долго.

Пелл откашлялся.

— Ты осознаешь, из какого далекого будущего прибыли Осечки? Нельзя выразить длину муравья, используя в качестве эталона Эверест. Если время жизни Риджли заметно «длинно» для чувств Билли, оно должно тянуться вдоль темпоральных линий достаточно далеко.

— Ты делаешь поспешные выводы. У нас слишком мало данных…

— Ты слышал, как я расспрашивал парня. Слышал его ответы. Смотри, как интерпретирует их интегратор! — Пелл указал пальцем на экран. — Что ты скажешь об этом списке? Я спрашивал нашего пациента, что он чувствует в нашей комнате, и он…

Список был большим и не соответствовал фактическому состоянию дел. В нем перечислялось оборудование, находящееся сейчас в кабинете, и то, которого здесь не было уже несколько лет, и аппарат для прогревания токами УВЧ, который должны были доставить на следующей неделе, и центрифуга, уже месяц находившаяся в ремонте, и много приборов, которых они вообще не ожидали получить, включая устройства, которые, вероятно, еще не изобрели.

— "Сейчас" мало что значит для Билли Ван Несса, — продолжал Пелл. Он рассказал нам, что чувствует в этой комнате в прошлом, настоящем и будущем. Обрати внимание на выводы, вытекающие из этих слов. Все они связаны с протяженностью жизни, и Риджли имеет с этим нечто общее. Задавая эти вопросы, Бен, я преследовал определенную цель.

Дю Броз облизал сухие губы.

— Какую?

— Я подозреваю, что Риджли может быть пришельцем из будущего. Но не из такой невообразимой дали, как Осечки, а из более близкого.

— Сет, побойся Бога! Нет же никаких доказательств…

— Верно, никаких. А единственное доказательство, которое нам, возможно, удастся получить, будет, скорее всего, эмпирическим. Но это единственный ответ, позволяющий сложить все элементы головоломки.

— Если отказаться от принципа достаточности, можно взять с потолка решение для любой проблемы, — запротестовал Дю Броз. — С тем же успехом можно утверждать, что Риджли — это гоблин, нашедший лампу Алладина! i

— Я ничего не собираюсь утверждать. Это просто гипотеза, ничего больше. Билли Ван Несс обладает способностью вневременного восприятия, и по его наблюдениям следует, что продолжительность жизни Риджли меньше периода полураспада радия, но равна таковому для железа. Будь парень металлургом, я сумел бы вытянуть из него больше, а сейчас я не знаю, какой изотоп железа он имеет в виду. Но как следует из вневременного восприятия Билли, продолжительность жизни Риджли примерно равна средней продолжительности существования обычного железа.

— И сколько это?

— Узнаем. Пойдем в мой кабинет. Оказавшись там, Пелл затребовал по телесети информацию о Даниэле Риджли.

— Теперь подождем и посмотрим. Садись, Бен. О чем ты думаешь?

Дю Броз опустился в кресло.

— Мне по-прежнему кажется, что ты делаешь слишком поспешные выводы. Могут быть и другие объяснения. Зачем сразу принимать наиболее фантастическую гипотезу?

— Однако ты не отвергаешь предположение, что Осечки могут происходить из будущего?

— Это другое дело, — совершенно нелогично возразил Дю Броз. — Они ничего не делают. А к чему стремится Риджли? Хочет все разрушить? Выполняет приказы Ка лендера?

— Военный Секретарь — просто тупой солдафон, но не предатель. Риджли может — и, вероятно, так оно и есть, — действовать самостоятельно. Или работать на противника. С самого начала, Бен, меня удивляет одно: каким образом фалангисты смогли вывести это уравнение. Они-то ведь не из будущего. Уровень их техники отнюдь не превышает наш. Мы владеем этим полушарием, фалангисты — тем, однако живем мы с ними в одно и то же время. И мы и они — простые смертные люди. А вот Риджли… гммм, я подозреваю, что он прибыл из будущего и наткнулся на конфликт, который его не касается. А может, и касается. Не знаю. — Пелл скривился. — Кстати, я проголодался. Закажем чего-нибудь перекусить. Мы на ногах всю ночь, а уже три часа.

Он выключил силовое поле, защищающее его стол, и бросил несколько слов в микрофон.

— Что касается рапорта, который мы собираемся предложить шефу, заметил он, касаясь пальцем лежащей перед ним свежей порции бумаг и лент, — то он, пожалуй, уже готов и отредактирован. Мы убрали все опасное.

Хорошая работа.

— А что делать с Риджли, Сет?

— Не все сразу. Подозреваю, что он как-то связан с этим уравнением. Он из кожи вон лезет, лишь бы всучить опасную информацию лично шефу. Да, с этой минуты мы будем за ним следить. Это последнее сообщение от Военного Секретаря — сошли с ума еще семь специалистов. Пастор — пока нет, он по-прежнему работает в своей лаборатории в Скалистых Горах. Но теперь опасность более определенна. Уравнение должно быть решено прежде, чем это сделает противник.

— Могут сойти с ума все ученые в стране, — заметил Дю Броз.

— Над ним могут работать только выдающиеся личности, у остальных просто не хватит знаний. Но именно эти лучшие являются гарантами того, что мы не проиграем войну. Именно они придумывают ответные удары и стратегию обороны. Если будут сходить с ума наши лучшие ученые — а список больных все растет, — и противник предпримет штурм, у нас не будет никаких шансов. Остается утешаться только одним — этих людей можно вылечить.

Дю Броз на мгновенье задумался над тем, что услышал.

— А… да, я понимаю, что ты имеешь в виду. Они бежали в безумие, потому что не могли решить этого уравнения, не могли вынести возложенной на них ответственности. Покажи им решение уравнения, и они придут в себя. Верно?

— Более-менее. Ни одна из историй болезней, — он постучал пальцем по пачке, лежавшей на столе, — не упоминает необратимых патологических состояний. Когда… — он вдруг умолк, глядя на что-то за спиной Дю Броза. — Привет, Риджли.

Дю Броз вскочил и повернулся лицом к курьеру. Риджли стоял с каменным лицом и сверкающими, как всегда, глазами. В поднятой руке он держал что-то настолько яркое и сияющее, что Дю Броз не мог понять, что это такое.

— Это слишком просто, — заметил Риджли.

— А вы предпочитаете сложности, да? Не думаю, чтобы вы сочли это простым.

— Вот как?

— Откуда вы знаете, о чем мы говорили? Какое-нибудь сканирующее излучение?

— Нечто подобное, — признал Риджли. Предмет в его руке легонько дрогнул, и невероятно яркий луч на мгновенье ослепил Дю Броза.

— Значит, мы не ошиблись — вы из будущего.

— Да.

— А почему вы туда не вернетесь? — рявкнул Дю Броз.

Впервые на непроницаемом лице Риджли появилось что-то похожее на страх. Но ответил он просто:

— Не нравится мне это. Насколько я знаю, никому не известно обо мне столько, сколько вам двоим. Поэтому…

Дю Броз взглянул на Пелла, ожидая какого-нибудь знака, но ассистент даже не поднялся с кресла. Он лишь улыбнулся курьеру и сказал:

— Вы слишком рано выключили свой сканер. Вам не известно, что в рамках регулярного контроля я попросил прислать на мой монитор выдержки из некоего досье. Вашего досье, Риджли. Если нас найдут мертвыми или мы исчезнем, кто-нибудь наверняка задумается, почему, в последний раз используя телесеть, я спрашивал именно о вас.

— Вас не найдут, — сказал Риджли, однако в голосе его уже не было прежней уверенности. Он явно колебался.

Напряжение в комнате росло. Внезапно в глазах курьера вспыхнуло прежнее радостное возбуждение.

— Ладно, — процедил он. — Сделаем это более сложным способом. — Он пошарил рукой за спиной, открыл дверь и выскользнул наружу. Дю Броз метнулся было за ним, но его остановил спокойный голос Пелла.

— Успокойся, Бен. Не надо геройства. У тебя даже нет пистолета.

Дю Броз нетерпеливо повернулся.

— Надо же что-нибудь делать! Может, прикажем скрутить этого типа? Или…

— Я подумаю, — рассмеялся Пелл. — Не волнуйся. Ты слишком возбуждаешься. Держи. — Он бросил на стол голубой пластиковый ключ. Может, исчезнешь на пару часов?

— Я… что это такое? — Дю Броз взял ключ и оглядел его со всех сторон.

— Такое есть у очень немногих, Бен, — сказал Пелл. — Он открывает дверь к сверхутонченному гедонизму. Покажи этот ключ в Нижнем Манхеттене, в Райском Саду, и получишь такую дозу наслаждений, какой и представить себе сейчас не можешь. Это помогает от давления. Попробуй "Гусиные Кожи", которые они там подают — полный катарсис. Ну, иди же. Это приказ. Тебе нужно что-то вроде… этого голубого ключа.

— А ты? — спросил Дю Броз. — Если Риджли вернется…

— Не вернется. Проваливай. Жду тебя утром, освеженного и готового ко всему. Кру-гом! Дю Броз повернулся и вышел.

6

Из-за горба Земли сочился розовато-серый рассвет, а за ним неторопливо поднималось солнце. Холодный свет вырывал из мрака спокойную страну. Видны уже были небольшие поселения, разбросанные по континенту, и только несколько ярких полос в небе, которые, впрочем, могли быть и следами метеоритов, наводили на мысль, что покой обманчив. Даже на серых шрамах городов — Нью-Йорка, Детройта и Сан-Франциско — из чащ, некогда бывших городскими парками, выползала алчная зелень.

Неподвижный воздух секли винтами вертолеты, тащившие за собой караваны транспортных планеров. Восходящее солнце поблескивало тут и там на редких серебристых потрескавшихся куполах — памятниках расы X. К терминалам пневмовагонов начинали собираться военные. Перед самым рассветом сошли с ума еще трое ученых, в том числе двое незаменимых специалистов-электронщиков.

Позднее утро. Пелл улыбаясь вошел в кабинет Дю Броза.

— Ну, воспользовался ключом?

— Гммм, я… нет, — признался Дю Броз. — Я слишком устал и потому принял сеанс Крепкого Сна. Теперь мне лучше.

— Дело твое, — пожал плечами Пелл. — У меня здесь рапорт по делу Риджли. Это доверенный и опытный работник Секретной Службы. Не просто курьер. Он отвечал за несколько щекотливых операций, принесших, однако, пользу нашей стороне. Занимается этим делом уже семь лет. Периодически исчезает безо всяких причин. Недисциплинирован, но… ценен.

— Для кого? — спросил Дю Броз. — Для противника? Пелл удивленно посмотрел на него.

— Он ценен для нас, Бен. И это меня удивляет. Он где-то раздобыл схемы нескольких устройств, которые нам очень помогли. Никогда не возникало никаких сомнений в его лояльности.

— Ты собираешься что-то делать?

— Нет… пока нет, — медленно произнес Пелл. — Просто положу в свой сейф несколько документов… так, на всякий случай. Комбинацию знает шеф, запомни это.

Дю Броз сменил тему:

— А что с шефом?

— Расстроен и нервничает… не знаю, почему. Два часа назад я вручил ему материалы об уравнении вместе со всеми связанными с ним проблемами чтобы он не почуял подвоха. И предложил ему это как полутеоретическую проблему. Нельзя было говорить, насколько это срочно: он понял бы важность дела. Но дополнительные материалы я нашпиговал ключевыми словами, от которых он будет подсознательно сторониться — фальшивыми эмоциональными оценками его личности. Шеф начнет с изучения материалов, касающихся уравнения.

— Он обратит внимание на роль Риджли?

— Я свалил все на солдафонов, сказал, что Риджли просто старался выполнить свой долг — вручить сообщение в собственные руки Директора Департамента Психометрии. Понятия не имею, проглотил он это или нет, но я подсунул ему еще кое-что — несколько намеков, которые он теперь будет переваривать. Так, на всякий случай, если он вдруг начнет задумываться, почему я хотел его изолировать и взять на себя роль фильтра. Скоро он придет к выводу, что противник покушается на его жизнь. Просто попытка покушения. Скорее всего, яд. Пусть сам дойдет до этого. Личная опасность подобного рода нисколько не взволнует его.

— Ага… Ну, а у меня ничего нового. Билли Ван Несс совершенно пассивен. Как обычно, его кормят внутривенно. Кроме того, я поговорил с доктором Пастором; он звонил из Скалистых Гор. Утверждает, что к вечеру решит уравнение.

— Превосходно. Как он выглядит?

— Не очень хорошо. Я сообщил медицинской службе штата Вайоминг, чтобы были наготове, хотя пока тревожных признаков не заметно. Пожалуй, он говорил слишком быстро, но психопатических отклонений не было. По нему не скажешь, что его волнует ответственность.

— Неплохо, — сказал Пелл. — А теперь идем. Шеф хочет повидаться со мной по поводу уравнения.

— Уже?

— Он человек сообразительный.

Камерон сидел за столом и смотрел, как идет дождь. Он подозревал, что если бы мог выйти в дверь, дождь, возможно, и прекратился бы, но ничего не получалось. Он уже пробовал. Блуждание по глубокой, пусть даже невидимой воде было занятием не из приятных.

Стены сквозь струи секущего дождя, казались серыми и таинственными. Он чувствовал слабые удары капель, падающих на его голову, на лицо и ладони, и прилагал огромные усилия, чтобы не двигаться. Внутри же он буквально корчился.

— В голове у каждого человека есть некий указатель, — думал он, — и на моем стрелка опасно подошла к красной черте. Долго мне этого не выдержать. Что же задержало Пелла?

Дождь прекратился, когда открылась дверь. Камерон взглянул на тыльные стороны своих ладоней — они были совершенно сухими. Точно так же, как стол и ковер.

Болезненная пульсация раздирала голову Камерона.

Собственно, он даже жалел, что Пелл и Дю Броз пришли. Это означало, что придется что-то делать. Пока он оставался совершенно неподвижен и старался ни о чем не думать, поймать его было нелегко. Дождь пусть себе идет, но пока он воздерживается от каких-либо поступков, предметы не будут выскальзывать из его пальцев или превращаться в мыльные пузыри.

Камерон глубоко вздохнул.

Голос его, когда он заговорил, прозвучал куда спокойнее, чем он ожидал.

— Бен?

— Я хочу, чтобы он послушал, — объяснил Пелл. — У вас готов ответ для меня?

— Пожалуй, да, — осторожно начал Камерон. — Ты не дал мне всю нужную информацию, но может, получится и так. Для чего все это?

— Пока я предпочел бы не говорить. Так, полутеоретические рассуждения.

Пелл уселся, Дю Броз последовал его примеру.

— Я бы сказал, что это чистая теория. Давай подумаем. У нас есть уравнение, основанное на постоянных, которые вдруг превратились в переменные. Мне бы хотелось знать его предполагаемое воздействие на типы личностей с большим объемом знаний… на людей, имеющих научную подготовку. Кроме того, ты утверждаешь, что решение этого уравнения является фактором, определяющим выживание — оно должно быть решено. Верно, Сет?

Пелл кивнул и положил ногу на ногу, посматривая на шефа из-под полуопущенных век.

— Все точно, — небрежно бросил он. — И что ты об этом думаешь?

— Ты не сказал об одном. Если в данных условиях нашим специалистам не удастся решить проблему, они повредятся умом.

— Гммм… Но это же очевидно. Камерон взглянул на что-то, лежащее на его столе, замешкался и потерял нить рассуждений.

— Ну да… гммм, хорошо, уравнение, существование которого ты предполагаешь, подразумевает использование истины, как таковой, в виде переменной. Точнее, нескольких наборов истин — причем все они логически обоснованны и точны. При определенных обстоятельствах яблоко падает на землю, при иных условиях то же самое яблоко улетает вверх. В первом случае действует известный закон притяжения, во втором его нет, и подставляется произвольное, хотя не менее истинное значение.

— Но могут ли существовать взаимоисключающие истины? — спросил Пелл.

— Это маловероятно, — решил Камерон. — По-моему, не могут. Но предположим — теоретически, — что такое уравнение существует. Обычный технарь, обладающий квалификацией, достаточной для выполнения сложных работ, имеет солидные знания из области физики и некоторые вещи считает неоспоримыми. Например, закон притяжения. Или теплопроводность. Если он погрузит обе руки в кипящую воду и правую ошпарит, а левая у него замерзнет, он этого не поймет. Если же произойдет достаточно много таких вот нетривиальных событий… — Камерон умолк.

— Ну? — подстегнул его Пелл.

— Ну… тогда он поищет убежища в безумии. Его воображение, его разум будут недостаточно гибки, чтобы охватить весь комплекс новых изменчивых истин. Это можно сравнить с прохождением сквозь зеркало. Алиса прошла без труда, но она была ребенком. Взрослый сошел бы с ума.

— Это касается любого взрослого разума?

— Льюис Кэрролл, — задумчиво сказал Камерон, — решил бы это твое гипотетическое уравнение, Сет. Да, я уверен в этом.

Пелл кивнул.

— По-настоящему гибкий разум, не ограниченный трюизмами — человек, придумывающий невероятные истории. Это ты имел в виду?

— Человек, который сам устанавливает для себя правила. Да, я имел в виду именно это.

— Хотел бы я найти несколько таких людей и изучить их психику, сказал Пелл. — У вас есть какие-нибудь предложения?

— Не торопись. Разум среднего образованного человека по определению не гибок; его можно сравнить с кругом. Большую часть этого круга занимает воображение, но цензорский контроль над всем целым выполняет оставшаяся узкая часть, затвердившая общепринятые законы природы. Может, мне удастся разработать для тебя какой-нибудь метод отбора.

— Заранее благодарен, — сказал Пелл, вставая. Вновь оказавшись в кабинете Дю Броза, мужчины смущенно переглянулись. Потом Пелл расхохотался.

— Пока идет неплохо. Надо лишь найти человека вроде Льюиса Кэрролла. У тебя есть на примете кто-нибудь?

— Ни одного. Так же как нет сказочников, в свободное время занимающихся математикой. Но я не считаю «Алису» сказкой, Бен.

— А что это? Аллегория?

— Символическая логика, выведенная из произвольно установленных истин. Фантазия чистейшей воды. Да, без отбора не обойтись. Может, шеф что-то и придумает. А ты пока рассортируй ученых по их увлечениям, используй большой архив внизу. А я попытаюсь определить психологический портрет человека, который нам нужен.

— Значит, за дело, — сказал Дю Броз.

Двадцать минут спустя, когда Дю Броз работал с диктографом, его прервал сигнал монитора. На экране появилось морщинистое личико доктора Эмиля Пастора.

Дю Броз вскочил, одновременно нажимая кнопку сигнала, вызывающего Пелла.

— Доктор Пастор, как хорошо, что вы позвонили! Есть что-нибудь новое?

Взъерошенная голова кивнула. На голубом фоне чтото мелькнуло… что-то вроде птицы. Голубой фон? Что там у него…

— Готово, — сообщил Пастор. — Я понял, что все вокруг нереально.

— Значит, вы решили его?

— Решил ли я… уравнение? Нет, не до конца, но понял достаточно, чтобы определить верный путь. Сейчас, если захочу, я могу решить и остальное. Здравствуйте, мистер Пелл.

— Здравствуйте, доктор, — сказал Пелл, входя в поле сканера. — Я просил мистера Дю Броза сообщить мне, когда вы позвоните. Спасибо, Бен. Я что-то пропустил из разговора?

— Доктор Пастор говорит, что может решить уравнение, — сказал Дю Броз.

— Но не буду, — заявил Пастор.

Пелл не выказал ни малейшего удивления.

— Вы можете объяснить, почему?

— Потому что ничего уже не имеет значения, — сказал Пастор. — Именно это я обнаружил. Я решил свою проблему. Все внутри пусто, как мыльный пузырь, и существует лишь в результате согласия с очевидным.

Спятил.

Дю Броз заметил, что плечи Пелла слегка поникли.

— Я бы хотел обсудить это с вами лично, — сказал Пелл. — Могу я прилететь к вам? Если вы будете так любезны и выключите силовое поле, когда я буду…

— О, его уже нет, — мягко произнес Пастор. — Я перестал в него верить, и оно исчезло. И мой дом тоже исчез… большая его часть. Я оставил лишь пульт телевизионной связи и кусок стены, потому что обещал с вами связаться. Но сейчас… я сам не знаю. О чем будем говорить?

— Может, об уравнении? — предложил Пелл. По лицу Пастора скользнула тень.

— Нет, о нем я говорить не хочу.

Дю Броз заметил слабое движение руки Пелла.

— Простите, — извинился он и быстро выскользнул из кабинета.

Разговор с медицинской службой штата Вайоминг и просьба выслать санитарный вертолет на вершину, где находился Пастор, занял три минуты. Вернувшись в кабинет, он встал за спиной Пелла. Пастор все еще говорил:

— … я не смог бы объяснить вам мою теорию. В игру вступают определенные переменные, которые вы наверняка не примете. Однако они удивительно эффективны на практике. Силой воли я подействовал на свой дом, и он исчез.

— И это составная часть уравнения?

— Естественно.

— Я не совсем понимаю…

— Что-то в этом роде… — сказал Пастор. Его изборожденное сетью морщин лицо скривилось в попытке сосредоточиться. Подняв руку, он нацелил в них палец, и Дю Броз вдруг почувствовал мурашки на спине. — Вас не существует, — объявил он Пеллу.

И Сет Пелл исчез.

Камерон сидел в своем кабинете и собирался приняться за ленч. На столе перед ним стоял полный поднос. Погрузив ложку в луковый суп, директор поднес ее ко рту. Края ложки припухли, пошли волнами и превратились в металлические губы. А потом поцеловали его.

7

Кабинет не изменился, и это тоже казалось чудом. Стол в любой момент мог расправить крылья, монитор — пуститься наутек на своем массивном пластиковом основании, а Белая Королева прыгнуть в супницу. Однако кабинет остался прежним. Знакомый порядок. Морщинистое лицо Пастора подмигивало Дю Брозу с экрана, а за монитором была приоткрыта дверь в кабинет Пелла.

— Что-то в этом роде, — спокойно повторил Пастор. — Именно так я это и делаю, мистер Дю Броз.

Неклассифицированный психоз — впрочем, предварительный диагноз можно было поставить. Самым удивительным во всем этом было то, что психоз Пастора основывался на парадоксе. Он был безумен и верил, что может силой воли уничтожать материальные объекты.

И делал это на самом деле. Сет Пелл исчез в мгновение ока.

Дю Броз боялся шевельнуться, парализованный шоковым оцепенением. Однако его разум начал мало-помалу пробуждаться к жизни и замечать опасность. Если бы сейчас кто-нибудь вошел в кабинет — директор или кто-то другой — ненадежное равновесие Пастора могло бы нарушиться. Этот человек был очень впечатлителен и играл с бомбой, которая могла разнести всю Вселенную.

Когда парализуется способность к планированию, в дело вступает опыт. Дю Броз подсознательно ощущал, что в данной ситуации прежде всего нужно успокоить Пастора. Хотя после ординатуры в Институте Психометрии и санаториях для умалишенных прошло уже много лет, врачебные навыки помогли ему. Перед ним был пациент.

Дю Броз сознательно переключил свой мозг на холостой ход и начал изучать лицо Пастора, пытаясь обнаружить внешние симптомы. Эта лаборатория в Скалистых Горах, заваленная разнородным оборудованием, эти необычайно яркие «истории» из проектора Сказочной Страны, сам факт, что изо всей гаммы фантастических возможностей, которые давало уравнение, Пастор предпочел именно кошмарную способность контролированного уничтожения — о чем все это говорило? Где-то рядом лежал ключ к личности этого человека, нечто такое, что он начал чувствовать только сейчас.

Симпатии… Фотография жены и детей Пастора… Может, обратиться к эмоциям?

Врожденная аморальность, отсутствие способности сопереживать, страшный эготизм… Просто любопытство могло толкнуть Пастора на уничтожение всех следов существования человека. Вроде того, как ребенок ломает игрушку.

РЕБЕНОК ДЛЯ ИГРУШКИ ТО ЖЕ САМОЕ, ЧТО ДОКТОР ЭМИЛЬ ПАСТОР ДЛЯ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА…

Вот оно! Подсознательный мотив. Убийственная квинтэссенция рациональности. Безумец, возомнивший себя Христом, поранится, а потом будет свято верить в то, что шрамы появились сами собой, чудом. Доказательство ipso facto.[8] Но разум Пастора работал яснее: сначала он выбрал и получил власть, которая будет доказывать реальность его роли. Пока он, похоже, не вполне осознал, что стал Богом.

Крайний параноидальный эготизм. Идеально рационализированное безумие!

— Вы не видели, что я сделал? — спросил Пастор. — Вы не смотрели…

Дю Броза удивило, что Пастор говорил, а не кричал.

— Нет-нет, я все видел. И меня это здорово удивило. Моя реакция была довольно сложной и включала инстинктивную попытку рационального объяснения этого явления. — Он осторожно подбирал слова, продумывая эмоциональные ударения.

Пастор удивленно уставился на него.

— Объяснения? Вы не можете ничего объяснить. Это могу только я. Вы не можете понять, что все пусто как мыльный пузырь. Вы инстинктивно признаете очевидное, а я могу лишь принять это к сведению, потому что я — скептик.

— Возможно, вы правы, — буркнул Дю Броз. Слишком поспешное согласие прозвучало бы фальшиво, но и провоцировать спор было опасно: физик мог проиллюстрировать свой тезис более убедительным образом.

— Во всяком случае, — продолжал Дю Броз, — я рад, что вы не забыли обещания связаться со мной. Вы обладаете почти сверх естественной силой. А может… может, она и есть сверх естественная?

Пастор улыбнулся.

— Не знаю. Я еще толком не пришел в себя и не знаю масштабов своего дара.

— Понимаю… Это большая ответственность.

Физику это не понравилось, он скривился. Дю Броз быстро добавил:

— Я не собираюсь расспрашивать вас о дальнейших планах…

Он едва не сказал «советовать». И вдруг нашел ключ к личности Пастора. В истории уже был аналогичный случай: изолированное от мира место в горах, заваленное случайными, разнородными вещами — гнездо сущее сорочье — и человек, который, правда, не был физиком, но зато изучал оккультизм. У доктора Эмиля Пастора было много общего с Гитлером.

— Мои планы? — подозрительно переспросил он. — Я не хочу… — он заколебался.

— Они меня очень интересуют, — настаивал Дю Броз. — Вы можете творить чудеса, доктор Пастор. Впрочем, вы ориентируетесь в своих возможностях куда лучше меня. Помните, вы показывали мне одну из своих композиций Сказочной Страны?

— Помню, — сказал Пастор. — Но вы уделили ей не так уж много внимания.

— Я хотел смотреть дольше, но понимал, что вы очень заняты. Но и этого было достаточно, чтобы оценить ваш талант. Теперь же вы можете творить в несравненно больших масштабах!

Пастор кивнул.

— Пока я лишь уничтожил несколько объектов. Думаете, зря? Не знаю, смогу ли я творить…

— Добро и зло — понятия относительные, можно подняться выше них. Опасные, но необходимые слова. Дю Броз старался обработать подсознание Пастора, которое знало, что его хозяин — Бог, хотя разум еще не постиг этого. — Как я уже говорил, я рад, что вы со мной связались, и очень ценю это. И пусть я не знаю, что вы собираетесь делать дальше, я уверен — это будет нечто… выдающееся. Я буду ждать какую-нибудь необычайную композицию.

— Но у меня еще нет никаких планов, — растерянно сказал Пастор.

— Эта сила пока внове для вас. Пожалуй, вам придется учиться использовать ее, чтобы добиваться наилучших эффектов… не так ли? Даже если по неосторожности вы совершите несколько ошибок, это не будет иметь особого значения: добро и зло — понятия относительные. Но я хотел бы увидеть, чего вы добьетесь. Можно?

Поток слов отвлек Пастора.

— Вы же видите меня.

— Экран монитора ограничивает поле зрения. Вы позволите мне прилететь к вам в лабораторию? Пожалуйста,

не забывайте, — продолжал Дю Броз, — что вы можете делать все, что вам вздумается, и никто не может вас остановить. Забудьте о моих идеях, если вам что-то в них не нравится. Я не могу сдержать свой энтузиазм и порой говорю не подумав. Иногда скажешь что-нибудь, а потом жалеешь об этом. Будь я сообразительнее, я планировал бы свои действия заранее, но… — Он пожал плечами.

— Планирование — весьма трудная вещь, — согласился Пастор. — Да, очень трудная! Я хочу подумать. — Экран вдруг погас.

Дю Броз сделал несколько шагов и ухватился за край стола. Все его тело сотрясала неудержимая дрожь.

Справившись с судорогами, он вновь соединился с медицинской службой штата Вайоминг. Отозвался тот же врач, что и в первый раз.

— Санитарный вертолет уже вылетел к Пастору?

— Здравствуйте, мистер Дю Броз. Да, мы отправили его сразу же — ведь вы сказали, что это срочно.

— Верните его, это вдвойне срочно! Пусть ваши люди держатся подальше от Пастора.

— Но если он сошел с ума… Он агрессивен?

— Это массовый убийца, — угрюмо ответил Дю Броз. — Но пока он сидит в облаках, на крыше Скалистых Гор, до тех пор все окей. Надеюсь. Он не хочет, чтобы ктолибо нарушал его покой, его нельзя беспокоить. Отзовите вертолет.

— Мы все сделаем, и я вам сообщу.

— Хорошо, — бросил Дю Броз, отключился и набрал номер Военного Секретаря. Когда мрачное лицо Календера появилось на экране, он был уже готов.

— Мне нужна помощь, — безо всяких вступлений начал он. — Вы, господин Секретарь, единственный человек, который может ее санкционировать. Речь идет о противозаконных действиях, которые, однако, абсолютно необходимы.

— Вас зовут Бен Дю Броз, — вспомнил Календер. — Какое у вас ко мне дело?

— Доктор Пастор…

— Он решил уравнение?

— Он сошел с ума, — ответил Дю Броз. Календер скривился.

— Как и все прочие. Ну что ж…

— Хуже, чем все прочие. Помните пациента из санатория… Эм-двести четвертого? Того, который нейтрализовал гравитацию. Пастор приобрел более опасное умение,

Суровое лицо Календера смягчилось. Он был солдафоном, но дело свое знал.

— Насколько опасное? И где он сейчас?

— В своей лаборатории, в Скалистых Горах. Я только что разговаривал с ним по видеофону. Полагаю, какое-то время он будет обдумывать планы. Кроме того, он ждет меня. Можно отправить к нему вертолет и уничтожить, прежде чем он успеет огрызнуться.

— Как огрызнуться?

— Он может уничтожить вертолет, — осторожно сказал Дю Броз. — А может, Скалистые Горы или весь мир. Рот Календера приоткрылся, взгляд стал жестким.

— Я вовсе не сошел с ума, — поспешно заверил его Дю Броз. — Сам я не работал над уравнением, просто Пастор продемонстрировал мне свои возможности. Направьте на него сканирующий луч, но смотрите, чтобы он его не обнаружил. Он уже отправил в никуда большую часть своей лаборатории.

— Это фантастично, — выдавал Военный Секретарь. Монитор загудел. Дю Броз повернул диск, увидел в углу экрана контуры лица и тут же отключился. Потом обратился к Календеру.

— Меня вызывает Пастор. Он снова хочет говорить со мной. Переходите на прослушивание.

Лицо Календера исчезло с экрана, а его место заняла сморщенная физиономия Пастора.

— Мистер Дю Броз?

— Вы успели в последний момент. Я как раз собрался уходить…

— Не прилетайте, я передумал.

— Что?

— Я все обдумал, — медленно сказал Пастор, — и увидел определенные возможности. Прежде я не вполне осознавал их. Я был упоен… с непривычки, но когда сел и подумал, то понял, что означает владеть такой мощью. Я не собираюсь пользоваться ею, потому что не создан для нее.,

— Вы так решили? — спросил Дю Броз.

— А вы со мной не согласны?

— Догадываюсь, что у вас есть свои причины. Можно ли их узнать?

— Я подозреваю, что это может быть… испытание смирением. Я знаю, что обладаю небывалой силой, и этого мне достаточно. Я знаю, что все внутри пусто — и этого тоже достаточно. На этой горе мне были явлены царства и силы нашего мира, меня пытались ввести в искушение. Однако я никогда больше не воспользуюсь своим даром.

— Что вы собираетесь делать?

— Размышлять, — ответил Пастор. — Мысль — единственно реальная вещь в мире иллюзии, Гаутама знал это. Отныне я стираю все свое прошлое; меня слишком занимали фальшивые кумиры… наука, например… — Он лениво усмехнулся. — Итак, я не буду использовать свою силу. Меня наделили ею в качестве испытания, и я вышел из него победителем. Сейчас я знаю, что самое главное — медитация.

— Я считаю, вы поступили мудро, — сказал Дю Броз. — И полностью согласен с вами.

— Вы понимаете, почему мне больше нельзя пользоваться своим даром.

— Да, — сказал Дю Броз. — Вы правы. А уничтожение собственной лаборатории имеет символическое значение. Она была символом вашего прошлого, и я уверен, что именно такого поступка от вас и ждали.

— Вы так думаете? Да, пожалуй… да. Мое прошлое исчезло, и теперь я могу войти в новую жизнь без лишнего груза.

— Вы уничтожили все прошлое? Пастор насторожился.

— Всю мою… А что?

— Если вы оставите за собой хотя бы одну частицу вашего прошлого, она будет связывать вас, правда? А лаборатория является для вас символом.

— Стоит еще одна стена, — буркнул Пастор.

— А должна ли она стоять?

— Но я поклялся не пользоваться больше своей силой. Эта стена не будет иметь особого значения.

— Она символ, представляющий истину, — сказал Дю Броз. — Он будет иметь значение, а вам ни к чему лишний груз. Это единственная ниточка, связывающая вас с прошлым сейчас, а потом…

— Я не пользуюсь больше этим даром!

— Вы не закончили своего задания. Эта мдщь была дана вам для того, чтобы вы уничтожили все символы своего прошлого. Пока это не сделано, вы не будете свободны и не сможете войти в новую жизнь.

Пастор заколебался.

— Я… это и вправду необходимо? Вы считаете… все дело в этом?

— Я знаю это наверняка. Это последний символ, и вы должны его уничтожить!

— Ну-у… хорошо, — согласился Пастор. — Но это последний раз…

— Пожалуйста, поставьте камеру так, чтобы я видел, как исчезает стена, хорошо? — попросил Дю Броз. — Я хочу присутствовать при вашей окончательной победе.

Лицо Пастора уплыло вбок, по экрану мелькнула панорама горного хребта, в потом в кадре появилась наполовину разрушенная стена лаборатории, торчащая на фоне холодного серого неба.

— Встаньте так, чтобы я вас видел, — попросил Дю Броз. — Вот так.

— Но… но… Дю Броз, неужели я должен…

— Да, должны.

Пастор взглянул из стену.

Стена исчезла.

— Превосходно, — сказал Дю Броз. — Вот и нет последнего символа.

— Нет, — лицо Пастора выражало смущение. — Я забыл…

— О чем?

— О мониторе. Последний символ — он… Экран погас.

Вновь появилось лицо Календера. Военный Секретарь был весь в поту.

— Вы правы, Дю Броз. Этого человека нельзя оставлять в живых.

— Так прикажите убить его. Но осторожно. Его нужно захватить врасплох.

— Что-нибудь придумаем. — Календер помешкал. — Почему вы уговорили его уничтожить эту стену? Только для того, чтобы убедить меня?

— Отчасти.

— Но ведь он клялся-божился, что больше не будет пользоваться своей силой…

— Мне нужно было убедиться, — раздраженно объяснил Дю Броз. — Это сейчас он так говорит, но сможет ли он сдерживать себя? Если я сумел убедить его воспользоваться ею, то демоны, сидящие у него в подсознании, добьются в конце концов того же самого. Если бы он наотрез отказался уничтожать эту стену, как бы я ни настаивал, возможно, я решил бы, что его можно оставить в живых. Но даже тогда…

— Он и вправду может уничтожить… что захочет?

— Да, что захочет, — подтвердил Дю Броз. — Иначе говоря, все. И поскольку он уже раз нарушил данное себе слово, то сделает это опять. Убейте его, и поскорее. Пока он не спустился со своей горы.

— Я отправлю из Денвера боевой самолет, — сказал Календер. — Хотелось бы… нет, сейчас не время. До свидания.

Его лицо исчезло с экрана и тут же появился врач из медицинской службы штата Вайоминг.

— Я отозвал санитарный вертолет, мистер Дю Броз…

— Успели?

— Да. Они пролетели всего несколько километров. Вы уже отдали другие распоряжения, или…

— Да, отданы другие распоряжения, — прервал его Дю Броз. — Забудьте об этом деле.

Он выключил монитор.

Комната была теперь пустой и тихой. В оконных проемах виднелось голубое небо и солнечяые луга холмистого пейзажа, раскинувшегося над Нижним Чикаго. Время замедлило свой ход, а потом и вовсе остановилось.

Теперь Дю Броз знал наверняка, что больше никогда не увидит Сета Пелла.

8

Никто, кроме него, не должен был знать об этом. Однако, исчезновение Пелла нужно будет как-то объяснять, а ведь даже тень правды не должна дойти до Камерона: директора нужно защищать от осознания ответственности, иначе он сойдет с ума.

Не было времени даже на скорбь.

Дю Броз вошел в кабинет Пелла и остановился в молчаливой задумчивости. Пустота комнаты заставила его вздрогнуть. Всего час назад Пелл сидел на этом столе, покачивая в воздухе ногой и рассуждал с ленцой в голосе. А если бы вдруг жертвой Пастора пал не Пелл, а он, Дю Броз? Как повел бы себя Сет?

Наверняка — осмотрительно.

Дю Броз мял в пальцах сигарету и, вглядываясь в стол, пытался представить сидящего на нем Сета с его седой шевелюрой, блестящей в бледном свете ламп, с улыбчивым молодым лицом.

— Что скажешь, Сет? "О чем?" — Да, именно так — беззаботный и развязный, но…

— Ты знаешь, о чем. Ты мертв.

"Ну и ладно. Палочку принимаешь ты. Берись за работу, Бен".

— Но как? В одиночку нельзя…

"Да брось ты ныть. Справишься. Тебя может сломить только чувство ответственности. У тебя уже была одна хорошая идея — шеф не должен узнать о моей смерти".

— Он потребует каких-нибудь… объяснений!

"Ну так придумай что-нибудь для него. Напряги память. Разве я не предвидел осложнений?"

— Но не таких же! Речь шла о Риджли.

"Ну-ну?"

— А-а… ну конечно! Ты говорил, что на всякий случай положил в свой сейф кое-какие документы. И что шеф знает комбинацию.

"Сообразительный парень. Это хорошая уловка. Ты настолько привык анализировать проблемы вместе со мной, что самостоятельное мышление идет у тебя с трудом. Ну, ничего. Представляй меня, когда только захочешь, вкладывай свои мысли в мои уста — это немного поможет".

Помогло. Сет не сидел на столе, его там вообще не было, но на мгновенье Дю Броз создал такого же убедительного Сета Пелла, каким он был до исчезновения.

Дю Броз направился в кабинет директора. Камерон стоял у открытого окна и смотрел в угрюмый красноватый мрак Пространства. Оттуда доносился грохот больших машин. Дю Броз заметил, что ленч Камерона стоит нетронутый.

— В чем дело, Бен?

— Я бы хотел попросить, чтобы вы открыли сейф Сета.

Камерон отвернулся от окна, лицо его ничего не выражало.

— Зачем? И где сам Сет?

— Я только что получил от него сообщение, — осторожно сказал Дю Броз. — Он просит, чтобы вы открыли его сейф. Это все.

Камерон помешкал, пригладил свои седые волосы и скривился. Не говоря ни слова, он обошел Дю Броза и проследовал в кабинет Пелла. Сейф имел двойную защиту, и открывался только после идентификации мозговых волн Пелла или Камерона.

Плита отодвинулась. Внутри, прислоненный к полке" стоял толстый конверт. Он был адресован Камерону; тот вскрыл его и вынул листок бумаги и еще один запечатанный конверт.

Директор быстро ознакомился с письмом и вручил его Дю Брозу.

Тот прочел:

Боб, мне пришлось на время уйти; сейчас я не могу сообщить тебе никаких подробностей. Пока не вернусь, пусть меня заменит Бен. Он во всем ориентируется, и ты можешь вполне положиться на него. Если не сможешь его найти, открой конверт сам. До свидания. Сет.

Камерон подал конверт Дю Брозу.

— Держи. Скажи мне только, что происходит?

— Прежде всего я хотел бы знать, послушаете ли вы Сета? — сказал Дю Броз.

— Да. Он знает, что говорит.

— Он дал мне определенные инструкции. Камерон усмехнулся.

— Готовят на меня покушение? В этом дело? Дю Броз знал, что Пелл подсунул шефу эту идею, чтобы скрыть от него правду. Сейчас уловке предстояло выдержать проверку.

— Я не ребенок, Бен.

— Шеф, я просто выполняю распоряжения Сета.

— Ну, ладно, — оборвал дискуссию Камерон. — Выполняй их и делай свое дело. Не забудь сообщить, когда мне подавать в отставку. — Он вынул из сейфа папку и сунул подмышку со словами: — Я уже давно хотел попросить ее. Над этой новой линией пропаганды нужно еще работать и работать.

Это был безопасный материал. Дю Броз хорошо знал, что это такое. Он посмотрел в спину Камерону.

Директор забыл закрыть сейф Пелла, и Дю Броз, задумчиво морща лоб, сам задвинул плиту. Это было не похоже на Камерона. Он был педантичен в мелочах и никогда не жаловался на отсутствие аппетита.

А сегодня даже не притронулся к ленчу.

Неужели Камерон все-таки прознал правду? Может это начало мании преследования?

Симптомы: рассеянность, отсутствие аппетита…

Камерон смотрел на документы, характеризующие новую политику индоктринации, но никак не мог сосредоточиться. Мысли ускользали из-под железного до сих пор контроля. Он знал, что на столе по-прежнему стоит поднос с ленчем, и помнил ненормальное поведение ложки.

Он автоматически провел ладонью по губам.

Во всех этих галлюцинациях имелась некая закономерность — все они были направлены на возбуждение у него ощущения опасности.

Направлены?

Выходит, это сознательное преследование… не стоит избегать этого слова. Мания преследования? Интересно, что сказал бы на это психиатр.

Или это галлюцинации, или нет. Если нет, значит, это сознательное преследование. А если…

Трудно мыслить трезво, когда пол в любой момент может уйти из-под ног.

Нет, сейчас ему не до пропаганды. Камерон вновь собрал бумаги в папку, подошел к собственному сейфу в стене и открыл его.

В сейфе лежало яйцо.

Камерон знал, что не клал туда ничего такого.

Впрочем, это было не настоящее яйцо: когда он за ним потянулся, оно исчезло.

Сет писал:

Бен, теперь можно ожидать всего. Риджли в курсе, что нам известно о его появлении из будущего, и он очень опасен. Не исключена возможность, что я погибну, а ты останешься в живых. Если же мы погибнем оба… ну, тогда ты этого не прочтешь.

Сыграй следующим образом. Уравнение нужно решить, и, вероятно, единственным человеком, который может найти ученого способного на это, является наш шеф. Возможно, с этим справился Пастор; ему вполне может повезти. Он зашел дальше всех остальных. Продолжай искать и заботься о шефе, насколько сможешь.

И не сдавайся. Что все это будет значить через несколько миллионов лет? Как бы то ни было, удачи! Сет.

В конверте были еще бумаги с самим уравнением и материалами, собранными Пеллом. Там не оказалось ничего нового для Дю Броза. Откинувшись на спинку кресла, он погрузился в размышления.

Сет был мертв. Я оплачу тебя позднее, дружище.

Даниэль Риджли продолжал жить, но Дю Броз почти забыл о курьере. Сейчас его можно было не принимать во внимание, но ни в коем случае не стоило совсем игнорировать. В этом деле мог помочь Военный Секретарь Риджли вполне может оказаться человеком фалангистов. Зачем человеку из будущего вмешиваться в локальные войны — этого Дю Броз понять не мог. Почему Риджли проявлял явное удовольствие, оказываясь перед лицом врага? Именно это удовольствие, этот необъяснимый восторг горел в черных глазах курьера, когда Дю Броз навел на него вибропистолет, и когда Пеллу удалось отговорить Риджли от двойного убийства.

Билли Ван Несс и его дар вневременного восприятия — мог ли Билли в своих проблесках сознания сгодиться на что-нибудь? Для чего? Для локализации Риджли? Просто обнаружить курьера слишком мало, Дю Брозу пришло в голову, что ключом тут могла оказаться мотивация. А этот мотив мог находиться на тысячу лет в будущем, в мире, из которого предположительно — явился Риджли.

Что еще? Осечки. Памятники исчезнувшей расы из невообразимо далекого будущего, а сейчас — разбитые, потрескавшиеся купола, в которые никак не удается проникнуть. Впрочем в них ничего нет.

Уравнение.

Пелл подсунул его шефу, как невинную теоретическую проблему. Кто смог бы решить уравнение, основанное на изменяющейся логике? И Камерон назвал Льюиса Кэрролла — воистину гибкий разум, не связанный привычными стереотипами.

Однако математики, пишущие сказки, основанные на символической логике, давно перевелись. Дю Броз уже просматривал дела из большого архива, сортируя ученых по их увлечениям, и нашел там совсем мало. На одного можно было бы возлагать определенные надежды — он создал движущие статуи, так называемые мобайлы — но он уже сошел с ума, работая над уравнением.

Пастор зашел дальше большинства своих предшественников. Дю Броз решил подойти к вопросу с другой стороны. Если бы ему удалось нащупать путь, который привел Пастора к успеху, он, может, и нашел бы ответ.

Он построил график психики, не указывая фамилию, и записал несколько вопросов. Вероятно, Камерон сумел бы сделать из этого кое-какие выводы, но Дю Броз боялся подсовывать ему график: директор наверняка почувствует неладное.

Сунув график между другими бумагами, что ждали решения Камерона, он отправил их на стол директора. Теперь оставалось только ждать: хотя бы решения этого вопроса.

— Что дальше, Сет?

"Я не могу сказать тебе ничего, кроме тех слов, которые ты вкладываешь в мои уста. И ты это знаешь. Хорошенько вспомни меня, вызови в памяти мой образ. Подумай, что бы я мог сказать".

— Я пытаюсь.

"Напейся, прими "Глупого Джека", погрузись на год в Крепкий Сон, в конце концов, воспользуйся голубым ключом, который я тебе дал. Отведай утонченного гедонизма, он открывает нужные дверцы в мозгу".

— Эскапизм? Ты предлагаешь мне бежать от ответственности.

"Семантическое противоречие. Твоя ответственность ограничена поддерживать шефа на ходу. Он единственный, кто может предотвратить катастрофу. Но не позволяй, чтобы он это понял".

— А может, еще раз проверить этих… отобранных?

"Попробуй",

Дю Броз взялся за дело. Он составил пару графиков, написал несколько списков и принялся изучать их. Увлечения ученых: бадминтон, бейсбол, кегли. Карты — целая подгруппа. Живопись — сюрреалистическая, классическая, трехмерная. Драматургия для "Гусиных Кож", этих современных "фильмов чувств". Шахматы, несколько вариаций. Так их, значит, несколько? Что это такое — сказочные шахматы? Разведение кроликов. Изучение гидросферы. Танцы. Пьянство.

У Дю Броза сложилось впечатление, что лучше всего подойдут алкоголики.

На экране монитора появилось лицо Календера. У него были плохие новости. Военный самолет, отправленный против Пастора, не выполнил задания — не смог обнаружить ученого.

Дю Броз вдруг почувствовал себя мишенью, в которую прицелилась дюжина лучников.

— Я не спрашиваю, господин Секретарь, все ли возможности вами исчерпаны. Вы не хуже меня понимаете, как это важно.

— Мы прочесываем, всю территорию сканирующими лучами и психорадарными детекторами, настроенными на частоту мозга взрослого человека. Никаких результатов.

— Приборы Пастора не реагировали на Эм-двести четвертого. Возможно, мозг Пастора сейчас работает на другой частоте.

— Но… мы осмотрели район с воздуха в инфракрасном спектре и сделали серию аэрофотоснимков. Ничего, кроме оленей и нескольких пум. На имя Пастора зарегистрирован вертолет, но мы не можем его обнаружить. Он был с ним на вершине?

— Возможно. Но Пастор мог и его уничтожить. Вы объявили тревогу?

— Тревогу первой степени с приказом стрелять без предупреждения, мистер Дю Броз.

— Надеюсь, вы понимаете, что первый же выстрел должен оказаться смертельным. Если Пастор успеет огрызнуться…

— Я видел, что он может, — угрюмо ответил Календер. — Теперь мне нужен совет. Соедините меня с директором.

— Простите, но не могу, — сказал Дю Броз. — Вы же знаете, что он распорядился….

— Но это дело величайшего значения!

— Верю. Но не менее важно, чтобы мистер Камерон какое-то время был изолирован от таких дел.

Лицо Календера стало пурпурным, но он быстро взял себя в руки и сказал:

— В таком случае дайте мне Сета Пелла.

— Его нет, я его заменяю. — Дю Броз продолжал, на дожидаясь взрыва: Пастор мог отправиться к себе домой. Мне кажется, он сильно привязан к своей семье. Он может вернуться туда, чтобы остаться с ними, или, наоборот, уничтожить: они ведь тоже символы его прошлого. Он обещал, что больше не воспользуется своей мощью, но… Предлагаю на всякий случай в состав подразделений, ведущих поиски, включить пару логиков. Слабость Пастора — метафизика. Хороший логик может убедить его не предпринимать никаких действий. Но надежнее всего убить его на месте без предупреждения.

— Гммм… это неглупо. Хорошо.

— И еще одно, — решился наконец Дю Броз. — Прошу вас зарегистрировать то, что я сейчас скажу. Даниэль Риджли — шпион.

Календер подпрыгнул.

Мурашки перестали ползать по спине Дю Броза.

— Минуточку, — продолжал он, — мне требовалось, чтобы это было зарегистрировано. Я не был уверен, что Риджли не прикончит меня, прежде, чем я успею произнести эти слова, но сейчас они уже в банке данных, и если он меня убьет, у вас будет след.

— Мистер Дю Броз, — процедил сквозь зубы Военный Секретарь, — что там творится в вашем департаменте? Может, у работников Психометрии массовые галлюцинации? Риджли — незаменимый работник…

— Галлюцинации? Разве мощь Пастора — химера? Что невероятного в том, что Риджли — агент фалангистов?

— Я… я знаю Риджли и полностью доверяю ему. Вы не знаете, какие услуги он нам оказал…

— Может, эти услуги защитили нас от уравнения фалангистов? Конечно, вы ему верите, уж об этом он постарался. Помните его периодические отсутствия? Вам известно, чем он тогда занимается?

— Конечно… а что?

— Запомните вот что, — продолжал Дю Броз, — Риджли гораздо опаснее Пастора. Я не могу требовать от вас изолировать его или приказать уничтожить — сомневаюсь, что это возможно. Но я бы хотел, чтобы вы были настороже. Установите местонахождение Риджли, но так, чтобы он не понял, что за ним следят. Нащупайте его сканером и не выпускайте из виду.

Календер потер челюсть.

— Мы не можем рисковать, и я сделаю, как вы предлагаете. Но… когда я смогу поговорить с директором?

— Вы будете первым, как только разговор станет возможен. А пока он не должен ничего знать — это просто мера предосторожности. Вы же знаете, как уравнение влияет на людей…

Секретарь начал кое-что понимать.

— Произошло очередное самоубийство. Электронщик. И еще два случая сумасшествия, не считая Пастора.

— Нужно остановить работу над уравнением до тех пор, пока наш департамент…

— Это невозможно. Оно должно быть решено. Нет никакой уверенности, что вашему отделу повезет. Пока есть шанс, что кто-то сможет его решить, мы не должны прекращать усилий.

— Даже если это сведет с ума всех ученых страны? — спросил Дю Броз.

— Я бы тоже хотел этого избежать. Будьте со мной в постоянном контакте.

На этом разговор кончился, и Дю Броз перевел взгляд на окно. Горло ему сдавил приступ клаустрофобии. В любой момент все это могло раствориться…

Пастор оставался на свободе и пока он жив никто и ничто не будет в безопасности.

Он переправил Календеру очередную партиюматериалов и без особого успеха попытался представить себе Сета.

— Что теперь? "Откуда мне знать?"

— Я не могу торопить шефа…

"Разумеется. Он не должен ничего заподозрить".

— А что делать с Пастором?

"Ты уже исчерпал все возможности?"

— Я не могу найти его. Я уже приговорил его к смерти, разве этого мало? "А что с Риджли?"

— О… Верно, чем больше я соберу информации об этом типе…

У Билли Ван Несса была в амбулатории своя личная палата. Де Броз направился туда, чтобы взглянуть на историю болезни парня. Возбуждение прошлого вечера, вызванное появлением Риджли, истощило его. Ван Несс был пассивен, глаза его были закрыты, лицо спокойно.

Вневременное восприятие могло оказаться ценным подспорьем для сбора материалов о человеке из иного сектора времени. Пелл говорил что-то о гипнозе, и даже с некоторым успехом применял его к парню. Дю Броз распорядился принести оборудование, намереваясь подвергнуть Ван Несса механовнушению. Когда из этого ничего не вышло, он прибег к уколу.

— К-к-к-к-как!

Из горла юноши вырвался хриплый клекот, и Дю Броз вспомнил о деформации нёба. Может, этот звук был акустическим аналогом жесткого излучения — гипотетического способа общения, применяемого неизвестной расой, создавшей Осечки?

Он приступил к исследованиям. На сей раз получить от Ван Несса вразумительные ответы оказалось проще — прошлой ночью Пелл уже проложил дорогу. Однако временная дезориентация по-прежнему давала о себе знать.

Мутант не видел никакой разницы между прошлым, настоящим и будущим. Требовался какой-то темпоральный якорь, который стал бы исходной точкой для восприятия Ван Несса. Насколько же странным должен казаться мир этому мутанту — ведь он вообще не пользуется глазами! Он видит время…

— … живет, а потом возвращается далеко и — стоп… и снова назад, и снова… Вопрос.

— Блестит. Яркие купола. Как далеко они уходят… Вопрос.

— Нет нужного слова. В конце нет ничего. Или, скорее, на повороте. Там, где они поворачивают. Являются, чтобы поискать…

Вопрос.

— Нет нужного слова. Назад и назад в поисках. Вопрос.

— Где они сейчас? Сейчас конец…

Дю Броз задумался. Вид X, раса, создавшая эти купола, удивительный, невообразимый народ, путешествующий во времени и метящий свою дорогу блестящими, потрескавшимися Осечками. Что они искали? Он задумался.

Что-то необходимое им для существования. И найти это не удалось. Против течения времени, вековыми прыжками, обратно в мир, который должен был казаться виду Х таким чуждым. Но конец уже сейчас…

— А этот человек, Билли, которого ты видел прошлой ночью…

"Видел"? "Прошлой ночью"? Для мутанта эти слова ничего не значили. Дю Броз попытался конкретизировать свой вопрос:

— Тот мужчина. Он растягивался в нужную сторону, помнишь? — Как следовало называть расширенное вневременное восприятие Ван Несса воспоминаниями или предвидением… — Уходил дальше всех остальных, исключая сверкающие объекты. Он был более полон.

— Бежит, бежит… я видел, как он бежит. Это была борьба.

— Борьба, Билли? Какая борьба?

— К-к-к-к-как! Слишком краткая, чтобы я увидел… эти огромные машины. О, какие большие, но насколько короткие!

Огромные машины с небольшой продолжительностью жизни. Что это могло быть?

— Шум. Время от времени. Но порой — тишина… и место, где часто жизнь коротка… бег, бег, когда они прибывают… прибыли… прибудут… К-к-к-к-как! К-К-К-ККАК!

Появились первые признаки конвульсий. Дю Броз торопливо сделал парню второй укол и успокоил его гипнотическим внушением. Судороги прекратились, Ван Несс лежал неподвижно, закрыв глаза, и глубоко дышал.

Дю Броз вернулся в свой кабинет, коща Камерон бросал на его стол какие-то бумаги.

— Я пошел домой, Бен, — сказал директор. — Что-то голова побаливает, не могу сосредоточиться на этих проблемах. Но кое-какие я решил. Где Сет? — Он взглянул в глаза Дю Брозу. — Впрочем, неважно. Я…

— Надеюсь, с вами все в порядке?

— Да, — неохотно буркнул Камерон. — До свидания.

И он вышел, оставив удивленного Дю Броза. Неужели Риджли опять добрался до шефа?

Симптомы: головная боль, нервозность, неспособность сосредоточиться…

Дю Броз торопливо пробросал папки с бумагами, ища прежде всего самую важную. Наконец, нашел, однако досье доктора Эмиля Пастора явно не трогали. Может, остальные графики с упоминанием об интересах вне работы…

И там ничего. Хотя, минуточку, — около одной из фамилий виднелся поставленный карандашом крестик.

Эли Вуд, Нижний Орлеан, математик; домашний адрес: 108 Луизиана В-4088; увлечения вне работы: сказочные шахматы…

9

Никто его здесь не знал, и он испытывал глубокое смирение, вытекающее из факта, что можно вот так просто идти по Дорогам Нижнего Денвера среди людей, не подозревающих, мимо кого проходят. Дороги, забитые военными, и никто даже не взглянул на маленькую, невзрачную фигуру, шагавшую центральным трактом. Это было второе испытание, более трудное, пожалуй, чем первое. Уничтожение символов собственного прошлого прошло опасно легко, породив искушение, ибо теперь он знал, что все вещи — просто иллюзия, и знал, насколько легко было бы проткнуть мыльный пузырь Вселенной.

Умереть он не мог, потому что его мысли продолжали бы жить дальше. В начале было Слово и в конце тоже будет Слово.

Ему хотелось домой, но сначала он должен был пройти это испытание, а ближайшим подземным городом оказался Нижний Денвер. Документы открыли ему доступ внутрь. Он предъявил их так, словно был обычным человеком, и в своем смирении решил стараться и дальше выглядеть таковым. Только его мысли, мысли Бога, будут сиять между звездами — иллюзорными звездами в иллюзорной Вселенной, которую он мог бы уничтожить…

Это было испытание. Никогда больше он не должен пользоваться своей мощью. Как же часто тот, второй Бог, должен был испытывать желание уничтожить Вселенную, которую сам сотворил! Однако он удерживался от этого, значит, должен удерживаться и доктор Эмиль Пастор.

Он по-прежнему будет называть себя доктором Эмилем Пастором, это входит в программу воспитания смирения. Он никогда не умрет. Умереть может его тело, но разум — никогда.

Все эти военные на Дорогах — насколько благодарны были бы они ему, зная, что существуют лишь благодаря милосердию доктора Эмиля Пастора. Ну что ж, они этого так никогда и не узнают. Гордыня была ловушкой, он вовсе не хотел оказаться на алтаре.

Таким алтарем, оттеняющим славу доктора Эмиля Пастора, был небосвод.

Муравей выполз из щели и направился к Дороге. Пастор проводил его взглядом, до его убежища. Даже такой муравей…

Сколько он уже находится здесь? Наверняка, долго. Он прошел испытание смирением; ничто не заставило его открыться военным из Нижнего Денвера, и сейчас он больше всего хотел оказаться дома. Пастор надеялся, что жена не заметит перемены… Она должна по-прежнему думать, что он — ее дорогой Эмиль, и дети никогда не должны догадаться, что он уже не их Па, а кто-то совершенно другой. Он сможет сыграть эту Роль. Внезапно он почувствовал прилив нежности к ним, хотя и знал, что все они только видения.

Они могли бы исчезнуть… если бы он этого захотел. И потому он никогда не должен этого хотеть. Он будет милосердным богом. Пастор верил в принцип самоопределения, вмешательство было ему противно.

Прошло уже достаточно много времени. Он поднялся на Дорогу, которая повезла его к одной из станций пневмовагонов. Заняв место в вагончике, он взялся за поручень — ускорение плохо действовало на его желудок — и откинулся назад, ожидая, когда пройдет дурнота.

Все, прошла. Спустя пятнадцать минут он вышел у Ворот, где стояла наготове группа мужчин в форме. Увидев его, они среагировали едва заметным возбуждением. Впрочем они были слишком хорошо вышколены, и ни одна рука не потянулась к пистолету.

К ним шел Бог.

Камерон обедал с Нелой. Он разглядывал ее спокойное, дружелюбное лицо, зная, что даже в нем не найдет для себя утешения. В любую минуту плоть могла сползти с ее головы и…

Из динамика доносилась приглушенная музыка, комнату наполнял запах свежих сосен. Камерон взял ложку, отложил ее и потянулся за графином с водой.

Вода оказалась теплой и солоноватой, и его вкусовые железы среагировали мгновенно, однако он все-таки сумел поставить стакан на место, разлив всего несколько капель.

— Нервы? — спросила Нела.

— Просто усталость.

— То же самое было вчера вечером. Тебе нужен отдых, Боб.

— Может, возьму несколько дней, — ответил Камерон, — не знаю…

Он вновь попробовал воду. Она была холодна и очень горькая.

Камерон резко отодвинул стул.

— Полежу немного. Все в порядке, не вставай. Просто немного болит голова.

Нела знала, что он не любит, когда его жалеют.

— Позови меня, если что-нибудь понадобится, — бросила она вслед Камерону. — Я буду рядом.

Он поднялся по лестнице наверх и лег на кровать, которая поначалу была просто мягкой и удобной, а потом вдруг стала настолько мягкой, что он начал проваливаться в пуховую пустоту, ощущая, как желудок подступает к горлу, словно в лифте…

Встав с кровати, он принялся ходить по комнате, не глядя в зеркало. Последний, раз, когда он это сделал, от его отражения по стеклу побежали круги.

Он ходил кругами и внезапно заметил, что все время смотрит в одну сторону и видит перед собой одну и ту же картину. Это была вращающаяся сцена.

Камерон остановился, и комната зашаталась. Найдя стул, он закрыл глаза и попытался отрешиться ото всех внешних ощущений.

Галлюцинации или действительность?

Если галлюцинации, то опасность больше. Имеют ли Сет и Бен Дю Броз какое-то отношение к этому? Их намеки на попытку покушения… Они явно пытались отвлечь внимание от более важных дел. В другое время он, возможно, даже поверил бы им, но эти галлюцинации…

Господи, как трудно сосредоточиться!

Может, все так и задумано, чтобы он не мог четко мыслить?

На поверхность выплыли полуоформленные мысли. Он должен делать вид, что верит, будто эти… приступы?… носят чисто субъективный характер. Нужно вести себя так, чтобы они поверили, будто их затея увенчалась успехом…

Однако он знал, что это психическое вторжение объективно.

Он знал, что стал объектом преследования. Другие не замечали, что творится с ним. Преследователи были хитры, они поставили себе целью довести его до безумия — но почему? Потому, что он обладал ценной информацией? Или сам он ценный, незаменимый человек?

Все это подводило к единственному выводу: ему грозит паранойя на почве мании преследования.

Камерон осторожно встал, прищурился. И накатило снова, как всегда, неожиданно.

С посеревшим лицом, медленно, ступенька за ступенькой, он спустился вниз. Увидев его, Нела испуганно вскрикнула.

— Боб, что случилось?

— Я лечу в Нижний Манхеттен, — процедил он помертвевшими губами. Там есть врач, с которым я хотел бы посоветоваться… Филдинг.

Она быстро подошла к нему и обняла.

— Дорогой, я ни о чем не спрашиваю.

— Спасибо, Нела, — сказал Камерон и поцеловал ее. Потом он вышел к вертолету. Он вспомнил сказку о маленькой Русалочке, сменившей рыбий хвост на человечьи ноги. Ей пришлось дорого заплатить за это: она ходила словно по ножам, которые, хоть и были воображаемыми, причиняли не меньшую боль, чем настоящие.

Щуря на каждом шагу глаза, Камерон направился к ангару.

— Я не пью, — сказал математик, — но держу немного бренди для гостей. А может, вы предпочитаете "Глупого Джека"? У меня где-то есть несколько таблеток. Сам я их не принимаю, но…

— Спасибо, не надо, — ответил Дю Броз. — Я хочу просто поговорить, мистер Вуд.

Он положил папку на колени и устремил взгляд на хозяина. Вуд неуверенно опустился на простое кресло для отдыха. Это был высокий мужчина в старомодных очках, со старательно причесанной шевелюрой мышиного цвета. Комната была педантично, идеально прибрана, не то что захламленное гнездо Пастора.

— Это связано с оборонными работами, мистер Дю Броз? Я уже работаю в Нижнем Орлеане…

— Да, я знаю. Из вашего дела следует, что вы исключительно талантливы.

— Ну что ж… спасибо, — пробормотал Вуд. — Я… спасибо.

— Это секретное задание. Мы здесь одни?

— Я холостяк. Да, мы одни. Догадываюсь, что вы из Психометрии. Но ведь это не моя область.

— Мы гонимся сразу за многими зайцами, — глядя на этого человека, Дю Броз поймал себя на том, что ему трудно поверить, сколько научных степеней имеет Вуд и сколько работ он опубликовал под своей фамилией — среди них новаторские, выдающиеся теории из области чистой математики. — Ну, к делу. Вы интересуетесь сказочными шахматами, так?

Вуд уставился на него.

— Да, я интересуюсь. Но…

— Я спрашиваю не просто так. Я не шахматист, поэтому не могли бы вы в общих чертах объяснить, в чем суть сказочных шахмат?

— Ну… разумеется. Понимаете, это просто мое хобби. — Дю Брозу показалось, что Вуд чуть покраснел, доставая стопку досок и раскладывая их на столе. — Я не совсем понимаю, чего вы от меня ждете, мистер Дю Броз…

— Сперва я хотел бы узнать, что такое сказочные шахматы.

— Это просто разновидность обычных шахмат. В тысяча девятьсот тридцатом году группа шахматистов заинтересовалась открывающимися в них возможностями. В их понимании обычные шахматы с их ограниченным набором проблем, давали слишком мало свободы — ходы, совершаются по очереди двумя игроками и тому подобное. Поэтому возникли сказочные шахматы.

Вот обычная доска — восемь на восемь клеток. Здесь у нас фигуры, используемые в обычных шахматах: король, ферзь, слон, конь, ладья и пешка. Конь движется на два поля в одном направлении, а, затем на одно под прямым углом, или, соответственно, одно и два. Ладья ходит по прямой линии, слон — по диагоналям в любом направлении, но только по полям одного цвета. Целью игры является мат королю. Существует много разновидностей обычных шахмат, но игра в сказочные на обычной доске просто невозможна; разумеется, речь идет о некоторых геометрических вариантах.

— Вы используете другую доску?

— В сказочных шахматах можно использовать фигуры различной ценности и доски различного типа. Вот одна из них. — Он показал Дю Брозу прямоугольную доску восемь на четыре. — Вот другая, девять на пять, а эта еще больше: шестнадцать на шестнадцать. А это фигуры, используемые в сказочных шахматах. — Дю Броз с интересом разглядывал незнакомые ему фигуры. — Кузнечик. Нетопырь — просто расширенная версия коня. Это защитник, он служит для блокирования, но не может бить. А Это подражатель.

— А он что делает?

— После совершения хода любой фигурой, подражатель должен передвинуться на то же количество полей, параллельно основной фигуре. Это трудно объяснить, если человек не знает правил игры.

— Ничего… если я правильно понял, это шахматы с новым набором правил.

— Изменяющихся правил, — поправил его Вуд, и Дю Броз резко подался вперед. — Можно придумывать собственные фигуры и давать им произвольное значение. Можно создавать собственные доски и, наконец, можно устанавливать собственные правила.

— Что же все это значит?

— Сейчас покажу, — Вуд расставил несколько пешек. — Допустим, в этом случае черные не могут сделать хода более длинного, чем свой предыдущий.

Дю Броз разглядывал доску.

— Минуточку. Разве это не навязывает заранее определенную расстановку фигур? Вуд довольно улыбнулся.

— У вас задатки хорошего игрока. Да, вам пришлось бы автоматически принять, что игру черными нужно начинать с самого длинного хода. А вот другой пример: черные помогают белым поставить мат в два хода. О, вариантов множество. Мутация рассады, конь-верблюд, шахматы без шаха, цилиндрическая доска — всех разновидностей не счесть. Можно даже пользоваться мнимыми фигурами.

— А разве все это не вредит человеку, играющему в обычные шахматы?

— С тридцатого года идет что-то вроде малой войны, — признал Вуд. Игроки-консерваторы, точнее, некоторые из них, называют сказочные шахматы выродившейся формой, которую невозможно принять. Однако у сказочных шахмат достаточно много энтузиастов, чтобы периодически организовывать турниры.

По-настоящему гибкий разум… не ограниченный множеством общепринятых норм и условностей… человек, сам устанавливающий правила.

Есть!

Открывая папку, Дю Броз зажал в кулак большой палец.

Три часа спустя Эли Вуд сдвинул очки на лоб и отложил трубку с причудливо изогнутым чубуком.

— Это завораживает, — сказал он. — Самая необычайная вещь, которую я видел в своей жизни.

— Но возможно ли это? Можете ли вы принять…

— Я всю жизнь имел дело с мнимо абсурдными вещами, — сказал Вуд. Мне часто приходилось сталкиваться с необычным. — Он не стал развивать эту тему. — Итак, ваше уравнение основано на принципе изменчивости тривиальных истин и физических констант.

— Я плохо в этом ориентируюсь. Во всяком случае, на изменчивости некоторых комплексов истин.

— Разумеется. На нескольких наборах. — Вуд поискал свои очки, нашел их на лбу и вновь сдвинул на нос, потом взглянул на Дю Броза. — Если существуют взаимоисключающие истины, то это доказательство того, что они не противоречивы… разве что, — осмотрительно добавил он, — все-таки являются таковыми. Это тоже возможно. Это просто сказочные шахматы, увеличенные до размеров макрокосма.

— Насколько я помню, из одной части уравнения следует, что свободно падающее тело ускоряется на сто пятьдесят метров в секунду, а с какого-то момента на двадцать два сантиметра в секунду.

— Черные никогда не делают ход, более длинный, чем предыдущий, помните? Я бы сказал, что здесь действует именно этот принцип.

— Предполагая заранее определенную расстановку фигур…

— Что было бы постоянным фактором. Не знаю, что из этого следует. Но это потребует серьезной работы.

— Значит, вы можете нейтрализовать гравитацию…

— Реализация некоторых вариантов на обычной доске невозможна. Но достаточно найти подходящую доску, на которой не действует гравитация, и задача решена.

Возьмем макрокосмическую доску, одним из правил которой является то что Земля не вращается. В пределах этой доски — она действительно не вращается, несмотря ни на что. Галилей ошибался.

— Вы можете решить это уравнение?

— Могу попробовать. Это будет увлекательная задача. Нужно было обговорить еще несколько вопросов, но в конечном итоге Дю Броз остался доволен. Он попрощался с Вудом, добившись обещания, что тот займется уравнением в первую очередь. Уже в дверях, мучимый сомнениями, Дю Броз повернулся.

— На вас не производит особого впечатления идея изменяющихся истин?

— Дорогой мой, — мягко ответил математик. — В этом-то мире? — Он рассмеялся, поклонился и задвинул дверь.

Дю Броз вернулся в Нижний Чикаго.

10

Дю Броза ждали два разговора, и он включил приставку автоответчика. Собственно говоря, первенство принадлежало Военному Секретарю, но все-таки он начал с Нелы Камерон.

— Бен… Я хотела поговорить с Сетом, но его не было. Я беспокоюсь за Боба. Он полетел в Нью-Йорк к доктору Филдингу. Есть там такой, Вероятно, это как-то связано с какими-то сложностями в работе. Позвони мне, если появится что-то, о чем я должна знать, хорошо? Это все.

Доктор Филдинг. Дю Броз знал его — психиатр. С Камероном что-то происходит.

Военный Секретарь сообщил о непоправимой ошибке:

доктора Эмиля Пастора засекли, когда он покидал нижний Денвер. Он был ранен, но ушел живым.

Результат: пропал весь отряд охраны, выделенный для задержания, а Пастор исчез бесследно. Но он не мог уйти далеко. Календер распорядился удвоить меры предосторожности. Пастор должен быть убит на месте.

Есть ли какие-нибудь предложения?

Дю Брозу ничего не приходило в голову. Календер завалил это дело, и теперь могло произойти что угодно.

Он оставил сообщения и вышел: следовало поскорее добраться до Нижнего Манхеттена. Нет смысла разговаривать с доктором Филдингом по видеофону. Хорошо бы Камерон ушел от него до появления Дю Броза, тогда Бен сумел бы получить от психиатра какую-нибудь информацию.

С шефом явно происходило что-то неладное.

Летя на восток, Дю Броз думал об Эли Вуде. Сможет ли математик решить уравнение? Человек, привыкший к изменчивости сказочных шахмат… Сам факт, что Вуд занимался сказочными шахматами, говорил о гибкости его разума. Дю Броз вспомнил, что Пастор создавал на оборудовании Сказочной Страны необычные истории собственного сочинения. Но почему Военное Министерство до сих пор не передало уравнение Вуду?

Ответ был очевиден: для решения уравнения выбирали самых известных. Вуд был достаточно компетентен, но в его деле не было ничего, что могло бы привлечь внимание солдафонов. Кроме того, он не принимал участия ни в одном из банкетов с обильными возлияниями.

Сойдет ли математик с ума так же, как остальные?

Нельзя мерить всех одной мерой. Может, есть еще какой-нибудь ученый, играющий в сказочные шахматы, или занимающийся чем-то в этом духе.

Вертолет, ревя двигателями, несся к ближайшим Воротам, ведущим к Нижнему Манхеттену. Дю Броз попытался представить Сета.

— Что-то странное творится с шефом.

"Почуял, в чем дело, Бен?"

— Не знаю. Как жалко, что тебя нет. Будь я уверен, какой из ходов лучший…

"Ты запряг в эту работу Эли Вуда, а это немало. Что касается шефа, то хоть он и Директор Департамента Психометрии, но в голове у него коллоид. Ты же психотехник, так что берись за дело сам".

— Попытаюсь. Однако, похоже, я балансирую на шести канатах одновременно.

"Есть только один Бог, который был замучен…

Есть только один Бог, чье сердце…

Пробило острие копья солдата!"

Что это было? Какой-то древний поэт, он не мог вспомнить имя.

"Они пытались меня убить… своего Бога"!

Он среагировал инстинктивно — безусловный рефлекс самообороны. В тот самый момент, когда страшная боль пронзила руку, он применил свою мощь, и все исчезли.

Сейчас левая рука его безвольно свисала, мертвая и бесполезная. Боль ошеломляющим ритмом пульсировала в голове и всем теле, но он шел дальше. Звезды сверкали, холодные и недоступные, но он мог бы их погасить, если бы только захотел. Мог бы на все времена погрузить этот искрящийся свод в темноту.

Эмиль Пастор. Доктор Эмиль Пастор. Дорогой Эмиль. Фамилия словно пятнышко теплого, дружелюбного света в безумном вихре…

Но что такое "доктор Эмиль Пастор"? Что такое "дорогой Эмиль"?

Если бы только он мог найти дорогу к этому пятнышку света…

Где же оно? Вокруг была только темнота, ночной ветер и трав", шелестящая под ногами. Впереди замаячило дерево, и он машинально уничтожил его. Только потом пришло осознание того, что он сделал. Существовала какая-то причина, по которой он не должен был пользоваться своим даром.

Добрые намерения. Тот, второй Бог тоже пришел с добрыми намерениями, и все-таки его пытали и ненавидели… Он же был выше мести… Ну, а потоп?

"Дорогой Эмиль"… Это что-то значило. Это означало покой и безопасность, слова, которые он уже почти не помнил. Hd самом-то деле он вовсе не хотел быть Богом Ему не нравилось быть Богом. Если бы он мог сейчас добраться до места, где оставил доктора Эмиля Пастора, то выскользнул бы из этого тела и вновь нашел бы покой. Но он не знал, где это место.

Колорадо… он был где-то в Колорадо, однако это ничего ему не говорило. Без транспорта и связи он был потерян. Даже Он.

Женщина…

Это к ней он шел, чтобы найти доктора Эмиля Пастора, которого с ней оставил. Она могла ему помочь, и он дойдет к ней.

И ничто его не остановит!

Дю Броз встретил директора Департамента Психометрии у двери кабинета доктора Филдинга. Лицо Камерона осунулось, седые волосы спутались, а в глазах не было прежней уверенности в себе.

— Чего хочешь? — спросил он.

— У нас неприятности, — коротко ответил Дю Броз.

— Это Нела сказала тебе, что я здесь?

— Да, она сказала, что вы отправились на прием к доктору Филдингу.

— Ты не задумывался, с какой целью?

— Нет ничего необычного, что человек из нашего департамента время от времени консультируется с психиатром, — сказал Дю Броз. — Но вы вели себя несколько странно. Раз уж вы спросили… да, я думал над этим.

Камерон взглянул поверх его плеча, негромко вскрикнул, повернулся и сделал Дю Брозу знак идти за ним.

— Это был Риджли? — спросил он, не оборачиваясь.

— Да.

К удивлению Дю Броза директор вздохнул с облегчением.

— Значит, это не галлюцинация. Я вижу его повсюду сегодня вечером… бродил по всему Нижнему Манхеттену, чтобы от него оторваться. Я еще не виделся с Филдингом.

Дю Броз проводил Камерона до Дороги. Он видел, что курьер по-прежнему следит за ними, хотя и сохраняет безопасную дистанцию — Что случилось?

— Я вышел в Пространство, — ровным голосом сказал Камерон. — Пытался от него скрытьсл. Доходит до того, что я не могу… — он умолк, его вопросительный взгляд остановился на Дю Брозе. — Где Сет?

— Я не могу вам сказать, шеф. Хотел бы, но не могу. Почему вы мне не верите?

— Этот… Риджли. Зачем ему следить за мной? Я уже дважды обращался к охранникам, но каждый раз, едва они начинали его искать, он исчезал.

— Я попросил Военного Секретаря взять его под наблюдение. Мы подозреваем, что он работает на фалангистов.

— Он фалангист?

— Нет, у него какой-то свой интерес.

— Покушение на мою жизнь меня не особо пугает, — сказал Камерон. Зато другое… — он снова умолк.

Дю Броз глянул на знак над головой и потянул директора на скоростную Дорогу. Несмотря на позднее время,

Нижний Манхеттен был полон народу. В три смены работал даже персонал кладбища.

— Пытаетесь уйти от Риджли, Бен?

— Я знаю одно место, где можно от него освободиться. Во всяком случае, надеюсь на это.

Райский Сад был довольно известным местом. У монументального входа в него Дю Броз вынул голубой ключ и показал его как пропуск.

— Я не знал, что вы пользуетесь этими развлечениями, — заметил Камерон.

— Я получил этот ключ от Сета, — объяснил Дю Броз. — Он считал, что мне нужен эмоциональный катарсис. Вы уже бывали здесь?

— Нет, но Сет мне рассказывал. Я слышал, это производит сильное впечатление, но… — Он взглянул на Дорогу. Курьера на ней не было.

— Он не может проходить сквозь стены, — сказал Дю Броз. — Чтобы достать такой ключ, ему понадобится время, и я вовсе не уверен, что он сможет его раздобыть.

Они шли по увешанному зеркалами холлу, сквозь бледные, слегка опалесцируюшие испарения. Появился служитель.

— Что желают господа? Какой вид развлечений вас интересует? У нас есть новые сценарии "Гусиных Кож"…

— Хорошо, — сказал Дю Броз. — Куда нам пройти? Облака заколыхались и окутали их; в теплой мгле ощущалось какое-то движение. Откинувшись на мягкие подушки, они заметили, что движение прекратилось. Послышался мелодичный голос служителя:

— Испарения станут еще гуще. Мы не используем стесняющих движения подключений к нервным окончаниям. Роль проводника выполняет водяной пар.

— Минуточку, — сказал Дю Броз. — Предположим, мы захотим прервать сеанс. Как выключается программа?

— Рычагом рядом с вашей правой рукой. Начинаем…

Испарения стали гуще. Дю Броз не мог бы сказать с уверенностью, вышел ли служитель. Он ждал, и вот по телу его побежала первая вибрация нейроматрицы "Гусиной Кожи". Он почувствовал сонливость, уют, бесконечную расслабленность. Перед его мысленным взглядом медленно двигались образы.

Одной из ранних форм массовых зрелищ были греческие театры, позднее появились кинотеатры и телевидение. Все эти виды искусства были направлены на отождествление зрителя с артистом. "Гусиные Кожи", предлагавшие утонченные, чисто чувственные переживания, являлись новейшим достижением в этой области. Дю Броз уже чувствовал однажды — ибо их нельзя было увидеть — воздействие "Гусиных Кож", и знал их несравненную развлекательную ценность. Однако этот полулегальный материал был иным.

Он был грубым!

Сквозь сонное безволие в мозг Дю Броза непрерывным потоком поступали чувства и ощущения. Страх, ненависть, ярость — эти и другие эмоции, неестественно усиленные, смешивались друг с другом в диссонантной симфонии, опьяняя его. Дю Броз рванул рукой рычаг, и шквал чувств, сотрясающий его тело, стих. Он сидел, весь залитый потом.

Испарения поредели, Камерон, сидевший рядом, неуверенно улыбался.

— Это лучше турецкой бани, — заметил он. — Не надо включать. Я хочу видеть окружающее на случай, если появится Риджли.

Дю Броз сделал несколько глубоких вдохов.

— Вы представляете хоть немного, почему он за вами следит?

— Возможно. А ты?

— Я уже сказал, что он, вероятно, работает на фалангистов. Почему вы не расскажете мне того, что вас на самом деле мучает, шеф?

— Не могу. Еще не сейчас. Разве что… ты ответишь мне на один вопрос. Не случилось ли в последнее время чего-то, что сделало меня… незаменимым?

Дю Броз задумался. Он был психотехником и мог проверить, насколько Камерон близок к срыву. Если бы он пошел на этот риск, нашлось бы решение многих вопросов.

— Гммм… сначала вы ответьте на мой вопрос.

— Рискну, скрестив пальцы.

— Вы помните то гипотетическое уравнение, о котором мы разговаривали вчера?

— Переменные истины? Помню.

— Мог бы решить такое уравнение человек, играющий в сказочные шахматы? Не сошел бы он с ума?

Камерон почувствовал важность этого вопроса. Глаза его сузились, он долго молчал, потом ответил:

— Он мог бы его решить. Мне кажется, если это вообще кто-то может сделать, то только такой человек.

Дю Броз сглотнул. — Ну, а… если бы не смог… вы получили бы от него достаточно данных, чтобы найти кого-нибудь еще. Я… я отвечу на ваш вопрос, шеф. Мне не хочется этого делать, но меня очень беспокоит то, что с вами творится. Вы ходите, как помешанный, и не говорите почему. Держу пари, все это связано с этой аферой.

— С Риджли?

— Он тоже замешан в этом. Мы с Сетом не могли сказать вам раньше…. Мы боялись, что осознание ответственности… плохо на вас подействует. И теперь… вы знаете ответ.

— Какой ответ?

— Это уравнение вовсе не гипотетическое, — выдавал Дю Броз. — Оно попало в руки фалангистов, и они его частично решили, а теперь используют против нас. У нас оно тоже есть, но мы не в силах его решить. Наши ученые сходят с ума. От вас зависит найти такого человека, который смог бы справиться с уравнением.

Камерон не шевельнулся.

— Продолжай.

— Мы с Сетом не могли допустить, чтобы вы осознали лежащую на вас ответственность. Теперь вы знаете, почему мы темнили, правда?

Директор медленно кивнул, однако продолжал молчать.

— Мы представили вам эту проблему как сугубо теоретическую. Боялись, что вы сообразите, в чем дело. Но вчера вечером я виделся с человеком, глубоко увлеченным сказочными шахматами. Он уверен, что сможет решить это уравнение. Даже если ему не удастся, мы знаем теперь тип человека, который может оперировать переменными истинами. Это просто вопрос отбора. Если вы не сумеете, то потому, что найти подходящего человека просто невозможно. Это не будет вашей виной: ведь вам известно лишь, какого типа разум нужно искать.

— Это почти казуистика, — сказал Камерон, — но звучит логично. Впрочем, я слишком плохо ориентируюсь в ситуации. Но где же Сет?

— Он погиб. Пауза, потом:

— Начни с самого начала. Закончим с этим побыстрее, Бен.

Час спустя Камерон сказал:

— Если бы я знал все с самого начала, это избавило бы меня от неприятностей с самим собой. Но если бы вы сразу описали мне ситуацию, тяжесть ответственности, вероятно, свела бы меня с ума. Теперь слушай… Он рассказал Дю Брозу про зеркало, идущее волнами, про мягкую дверную ручку, ложку с губами, про движущийся пол. — Все это нацелено на мое чувство безопасности, понимаете? Меня стараются довести до такого состояния, чтобы я не мог принимать решений. Мягко говоря, у меня развивают невроз страха. Я знал, что это невозможно, разве что применяются способы, еще неизвестные нам.

Однако…

У Дю Броза пересохло в горле.

— Боже! Если бы только вы нам сказали!

— Я не смел. Поначалу я сам не знал, что со мной происходит. Думал, что это объективные видения, и пытался найти разумное объяснение, но не нашел никакого. Существовали два возможных ответа: или я сходил с ума, или стал жертвой планомерной кампании. Во втором случае должен был существовать мотив… вот только я не знал, какой. Однако догадывался, что цель — довести меня до безумия искусственными средствами. Тогда я решил делать вид, что будто не понимаю, в чем дело. Я знал, что за мной могут следить сканирующим лучом. Каждое слово, произнесенной мною, могло быть перехвачено… фалангистами или, кто там меня допекает. — Камерон вздохнул. — Это было нелегко. Я пришел к выводу, что смогу узнать больше, изображая веру в субъективизм этих проявлений. Благодаря этому противник мог оставить меня в покое, и тогда появился бы шанс понять, что им нужно. Я знал, что вы с Сетом работаете над чем-то, и догадывался, что это как-то связано с моими видениями, но я верил Сету. Больше, чем тебе, Бен. Вплоть до этого момента.

— Значит, вы все время вели игру… — пробормотал Дю Броз.

— Это кажется очень простым, правда? Но человек никогда не может быть уверен, что не сходит ли он с ума. Я тоже не был уверен. Мой разум… я находился в состоянии подлинного, искусственно индуцированного нервного срыва. В этом они добились успеха. Сегодня я был вынужден обратиться за помощью. Но у меня хватило здравого смысла, чтобы не выдать себя, встречаясь с тобой или… с Сетом, Я подумал, что, разговаривая с психиатром, смогу очистить свой дух, не раскрывая при этом своих подозрений, но теперь это уже не имеет значения. Даже если сейчас за мной следят сканирующим лучом… фалангисты не смогут использовать информации, которую получают. Потому что не сумеют нас остановить.

— Нельзя их недооценивать, — сказал Дю Броз. — Они решили уравнение и могут использовать его в качестве ору жия. Например, они знают, как делать бомбы, проходящие сквозь силовые поля. И, держу пари, это еще не все.

Камерон закрыл глаза.

— Давай подумаем. Во-первых, нужно решить уравнение. Это уравновесит наши шансы с шансами фалангистов. Во-вторых, нужно решить контруравнение, но я не знаю, сможет ли кто-либо справиться с ним, даже игрок в сказочные шахматы.

Дю Броз замер — такого поворота он не предвидел. Всплыла на поверхность совершенно новая, неожиданная форма ответственности необходимость найти человека, который не только решит уравнение, но к тому же нейтрализует результаты его действия.

— Эли Вуд прекрасный математик.

— По меркам нашего времени. Он сможет решить уравнение, в этом я не сомневаюсь. Анализировать легче, чем творить. Бен, неужели ты еще не понял, откуда появилось это уравнение?

— От фалангистов…

— Ну ладно, — сказал Камерон, вставая. — Нас ждет много работы. Однако, я чувствую себя лучше. Я… теперь я знаю, что не схожу с ума, и не дам довести себя до безумия. Я уже начинал чувствовать себя, как средневековый крестьянин, приписывающий все то богу, то нечистой силе. А сейчас…

Он повернулся к сводчатому проходу, видневшемуся сквозь поредевшие испарения.

— Сейчас поищем монитор, и побыстрее. А потом сведем материал воедино. Идем, Бен. Ты должен быть готов принять от меня эстафету… так, на всякий случай.

— Но ведь вы чувствуете себя хорошо, шеф. Вам известно, что хотели сделать с вами фалангисты.

— Да, известно, — холодно ответил Камерон. — Но ты забыл об одном: несмотря ни на что, они все еще могут добиться успеха. Могут довести меня до безумия обычным давлением. Могут использовать против меня уравнение до тех пор, пока мой разум не спасует и, защищаясь, не отступит в безумие.

— Это продолжается?

— Сороконожки, — сказал Камерон. — Клопы и пауки. Если бы я снял одежду и посмотрел, то не увидел бы ничего. Но они ползают по всему моему телу, Бен, и безумие доставило бы мне облегчение.

Дю Броза передернуло.

11

Они связались с Календером с общественной станции. Военного Секретаря не было в Главном Штабе, но переключение коммуникационного луча заняло немного времени.

На суровом лице Календера легко читалось беспокойство.

— Вы наконец-то решили со мной поговорить? Я польщен и благодарен, мистер Камерон.

— Дю Броз выполнял мои распоряжения, — отрезал Камерон, не желая начинать ссору. — Было важно, чтобы я не имел связи с миром, пока работал над одним вопросом. Малейшее отвлечение внимания могло бы повлечь фатальные последствия.

— Вот как?

— Что нового в деле доктора Пастора? Дю Броз пересылал мне все текущие материалы.

— Вы решили уравнение? Или нашли кого-нибудь, кто сможет это сделать?

— Пока нет, — ответил Камерон, — Но прилагаю все усилия. Так что с Пастором?

— Ну… в общем, ничего. Мы закинули сеть и ждем.

Ваш человек, этот Дю Броз, считает, что он может податься к себе домой. Там установлен кордон. Столько замаскированного оборудования, что хватит распылить его на электроны. И даже на кванты. Мы ничего не сказали его жене. Если он появится…

— Он не оставил никаких следов?

— Следов… уничтожения? Нет. Сомневаюсь, чтобы он использовал свои способности.

— Вы делаете все, что в ваших силах, — сказал Камерон. — А как дела с Даниэлем Риджли?

— Это абсурд! — взорвался Календер. — Этот человек незаменим для нас. Дю Броз, должно быть, ошибся.

— Вы проверили его личное дело?

— Разумеется. Все в порядке.

— Его нельзя было подделать?

— Это не так-то просто.

— Но все же возможно, правда?

— Он не может быть фалангистом! — рявкнул Календер. — Если бы вы знали, какую информацию мы получили благодаря его разведывательной работе…

— Это нам сейчас мало поможет, — заметил Камерон. — Уравнение может просто уничтожить нас — и вам это известно. Вы засекли Риджли сканером?

— Нам не удалось его локализовать. Я вызывал его на личной частоте, но его приемник выключен. Директор не стал это комментировать.

— Он находится в Нижнем Манхеттене. Направьте сканер на меня — вот номер монитора, которым я пользуюсь. Мне кажется, Риджли попытается связаться со мной, и если он это сделает, вы его засечете. Только не потеряйте потом! Лучше направить на этого человека три или даже четыре луча.

Дю Броз что-то прошептал ему на ухо, и Камерон кивнул.

— Тут со мной Бен Дю Броз. Его тоже сканируйте. Нельзя упустить ничего, что поможет найти Риджли.

— Вам нужна охрана? — спросил Календер.

— Нет, никаких стражников. — Камерон на мгновение задумался. — Я хочу только, чтобы Риджли оказался под постоянным наблюдением. Но пусть идет куда хочет. Это важно. У меня есть одна идея.

— Вас обоих уже сканируют, — сообщил Секретарь, кивнув предварительно кому-то за кадром. — Что-нибудь еще?

— Пока нет. Желаю удачи.

— Взаимно.

— Вы сказали ему что мы не нашли никого, способного решить уравнение, — заметил Дю Броз, когда лицо Календера исчезло с экрана.

— Дело в том, что коммуникационный луч может прослушиваться. Мы же не хотим, чтобы Вуда убили. Вероятно, фалангисты уже сканируют меня, иначе они не смогли бы так точно управлять своими штучками. Этого никогда не бывает в присутствии свидетеля, который мог бы что-то заметить.

— Они по-прежнему вас… обрабатывают?

— Да, — сказал Камерон. — Ну ладно, позвоню Неле, а потом…

— Что потом, шеф?

— У Сета была недвижимость недалеко от Нижнего Манхеттена. Я хочу проверить, не оставил ли он чего там.

— А что с Риджли?

Камерон взглянул Дю Брозу в глаза и улыбнулся. Действительно, что с Риджли? Курьер был почти такой же неизвестной величиной, как само уравнение.

Они сели в пневмовагон.

"Недвижимость" Сета оказалась большим домом, оборудованным с мыслью об удобстве, почти граничащем с гедонизмом. Камерон знал комбинацию замка. Когда они вошли внутрь, автоматически включились цветные флуоресцентные лампы и тихо заурчали аэротермические регуляторы. Дю Броз с любопытством оглядел большую уютную комнату. Он никогда прежде не бывал здесь.

— Это убежище Сета, — сказал Камерон. — Сюда… Он подошел к стене со сценой ночного сражения, и она ритмично заволновалась. Вверх устремились белые тела ракет, слабо запульсировали подсвеченные красным клубы дыма. Камерон остановился, глядя на картину, потом просвистел несколько тактов. Стена раздвинулась.

Директор вынул два вибропистолета, вручил один Дю Брозу и прошел в другой конец комнаты.

— Это не поединок, — сказал он. — Назовем это засадой. Так, на всякий случай. Когда-нибудь Риджли настигнет нас, а сейчас, впервые с тех пор, как я оказался в Нижнем Манхеттене, нас не защищает толпа. Оставайся в том углу комнаты.

Дю Броз кивнул и взглянул на пистолет. Он никогда в жизни не стрелял, но это не имело значения. Прицелиться и нажать — очень просто. Он посмотрел на дверь. Камерон раздвинул еще одну плиту в стене, и открыл сейф. Затем отключил силовое поле.

— Пожалуй, тут ничего нет, — буркнул он, просматривая бумаги. — Я и не ожидал ничего особенного: Сет. редко брал работу в убежище.

Дю Броз продолжал осматривать комнату. Это было элегантно обставленное жилище холостяка, диаметральная, противоположность сорочьему гнезду Пастора. Полки заполняли тысячи книг, как старых, так и новых; кроме того, на них стояли коробки с пленками. Подушка, лежавшая на низкой кушетке, еще хранила отпечаток головы Пелла.

— Сет сказал мне однажды, что он человеконенавистник, — заметил Дю Броз. Камерон кивнул.

— Пожалуй, так оно и было. У него было мало друзей, его дружбу нужно было заслужить. Легко было счесть его антиобщественным типом, но это было бы ошибкой. Он удивительно умел приспосабливаться.

— Он любил свою работу.

— Сет приспособился бы к любой работе. — Камерон вытащил из сейфа книжку, пролистал ее и бросил обратно. — Он верил в то, что войны неизбежны, говорил, что они — продолжение индивидуальных линий судьбы. Большинство людей переживают серию личных войн — эмоциональных, экономических и так далее. Они созревают в них, если, конечно, им удается выжить. Может, это и не обязательно, но по мнению Сета, неизбежно, если принять во внимание общие законы, управляющие миром. Выживание видов и инстинкт самосохранения — вот главные факторы. И они находят свое отражение в войнах индивидуальных и всенародных.

— Это смахивает на болезненную философию.

— Нет, если не ждать счастливого конца. Нельзя ждать, Бен, что когда закончится эта война с фалангистами, наступит всеобщее счастье. Сет сказал бы, что любая война — это удар молота, кующего меч. Удар, который его укрепляет. Точно так же война действует и на отдельных людей, возможно, даже на всю расу. Люди, которые жили бы в Утопии, не имели бы шансов на выживание. Твой пистолет, Бен.

Дю Брозу пришлось поднять ствол всего на дюйм, чтобы взять на прицел плотную рыжеволосую фигуру, стоявшую в дверях. Темно-коричневый мундир Риджли был безупречно чист, в свете подкрашенных ламп поблескивали регалии в петлицах.

Дю Броз смерил пришельца взглядом. Почти без шеи, плотный, мускулистый, он был и ловок, и силен. Ничто не указывало бы на то что курьер прибыл из иного времени, не будь странного торжества, горевшего в черных глазах.

У Риджли не было оружия, но Дю Броз помнил таинственный сверкающий предмет, который тот однажды уже направлял на него.

— Я не знаю твоих возможностей, Риджли, — заговорил Камерон. Возможно, ты сумеешь убить нас обоих, прежде чем мы убьем тебя. Однако тебе грозит оказаться под перекрестным огнем — ты стоишь между мною и Дю Брозом!

Лицо Риджли не выражало никаких чувств.

— Что ж, я могу погибнуть от вашей руки, — беззаботно согласился он. — Я допускаю такую возможность, но люблю риск.

— Ты хочешь нас убить?

— Во всяком случае, попытаюсь, — сказал курьер. Дю Броз чуть передвинул свой Пистолет. Риджли тоже совершал ошибки; к этому времени его уже наверняка засекли сканирующим лучом. Знал ли он об этом? Как бы то ни было, он сам признал, что может проиграть.

Человек из будущего вовсе не обязательно супермен и у него есть своя слабина.

— У меня в рукаве туз, — сказал Камерон, — поэтому не начинай, пока мы не закончим разговор. Мне кажется, я смогу убедить тебя изменить планы.

— Ты так думаешь?

— Во-первых, как ты смотришь на обмен информацией?

— Не вижу необходимости.

— Может, скажешь, чего ты хочешь?

Риджли не ответил, но в его черных глазах появилась насмешка.

Дю Броз одним глазом следил за курьером, а другим — за Камероном, ожидая знака. Он чувствовал щекотку — струйки пота стекали по ребрам.

— Мы с Дю Брозом хотим остаться в живых, — продолжал Камерон. — Ты, конечно, тоже. Эта схватка может состояться сейчас или ротом. Ты со мной согласен?

— А почему не сейчас?

— Потому что сейчас она ничего не решит. Ты знаешь, что случилось с доктором Пастором?

— Нет, — признал Риджли. — В последнее время я ни с кем не связывался, считая, что так будет разумнее. Пастор, Пастор… это не тот ли, что работал над уравнением?

Да, у курьера была слабина. Дю Броз следил за ним, стараясь разглядеть что-нибудь под этой бесстрастной маской, а Камерон тем временем излагал историю Пастора.

— Итак, существует прямая угроза, — закончил он. — Мы могли бы убить тебя, ты мог бы убить одного из нас или даже обоих, а может быть, и то и другое вместе, но Пастор по-прежнему остался бы на свободе Ты понимаешь опасность?

Риджли явно уже принял решение.

— Пастор должен умереть, а Военный Секретарь может все испортить. В таком случае… да, Камерон, он теперь — главная опасность. Я бы ничего не добился, убивая тебя, если бы сразу после этого Пастор уничтожил весь мир.

— Подожди, — вмешался Дю Броз. — Ты не знаешь, использовал Пастор свою мощь или нет… точнее, собирается ли он ее использовать? Если время не переменная величина…

— Этого я не знаю, — ответил Риджли, — поэтому не могу рисковать. До встречи.

Он вышел из комнаты. Дю Броз, подойдя к двери, закрыл ее. Стекла в окнах были из поляризованного стекла, чтобы снаружи ничего не было видно.

— Мы позволим ему уйти, шеф? Камерон потер лоб.

— Да, так будет лучше. Возможно, он поможет нам и выследит Пастора. А это нужно сделать. Стрельба сейчас ничего не решила бы. Бен, он сказал, что не знает.

— Чего? Ах, да. И это странно. Если он и вправду из будущего, если умеет путешествовать во времени… он должен знать.

— Да, должен. По крайней мере, он должен знать, гибко время или нет, а также есть ли темпоральные линии вероятности. Гммм… Посмотрим, что там у Календера.

Календер сообщил, что за Даниэлем Риджли следят уже пять сканирующих лучей, и что курьер летит сейчас на вертолете на северо-запад. А кроме того, некий ученый, изучающий уравнение, внезапно захохотал, съежился и исчез. Микроскопические исследования не обнаружили ничего, кроме маленькой дырки в полу. Вероятно, ученый провалился до самого центра Земли.

Кроме того были три случая обычного безумия. Камерон выключил аппарат и кивнул Дю Брозу.

— Проверь, что с Эли Вудом. Спроси, как у него дела. Мне, пожалуй, лучше не показываться. Директор внимательно слушал разговор с места, не попадающего в кадр.

Лицо Вуда было перемазано чернилами, но он был явно в своем уме.

— О, мистер Дю Броз. Рад вас видеть. Хотел уже искать вас в департаменте Психометрии, но ведь вы сказали, что дело строго секретное.

— Так оно и есть. Как ваши дела?

— Идут играючи, — похвалился Вуд. — Увлекательное занятие, но куда сложнее, чем я считал поначалу. Порой из-за темпоральной изменчивости приходится работать над двумя или тремя проблемами одновременно. Если бы у меня был доступ и интеграторам…

— Приезжайте в Нижний Чикаго, — сказал Дю Броз, видя, что Камерон кивнул. — Мы получим для вас разрешение. Вы можете подобрать себе ассистентов…

— Превосходно. Люди тоже понадобятся… специалисты.

Дю Броз заколебался.

— А это не опасно? Я имею в виду, для них?

— Не думаю. Просто мне нужно быстро решить несколько побочных проблем, этот материал я им и дам для работы. Еще мне понадобятся несколько электроников, я хотел бы внести в Интегратор кое-какие усовершенствования. Я уже разработал методику, но не знаю, как это реализовать на конкретной аппаратуре.

— Сделаем. Вы можете хотя бы приблизительно сказать, когда закончите?

— Нет, не могу.

— Что ж, тогда продолжайте.

— И… еще одно, мистер Дю Броз. Я никогда не был в залах интеграторов. Можно ли там курить? Я не могу работать без своей трубки.

— Пусть это вас не смущает, — успокоил его Дю Броз, и спокойное лицо Вуда исчезло с экрана. Камерон рассмеялся.

— Мне кажется, это подходящий тип.

— А что с помощниками, которых он просит?

— Они не спятят, это не на их ответственности. Все ляжет на Вуда. Ну, ладно, вернемся в Нижний Чикаго. Сейчас я хочу взглянуть на того парня-мутанта… кажется, его зовут Ван Несс? 'Хорошо бы вытянуть из него коекакую информацию о Риджли.

— Это будет непросто. Он совершенно дезориентирован.

— Знаю, — сказал Камерон. — Но рано или поздно нам придется схватиться с Риджли. Я хотел бы просто знать, почему… и это все!

Дю Броз кивнул, думая, что если бы удалось раскрыть мотивацию поступков курьера, многие проблемы были бы решены автоматически. Все указывало на то, что близится кульминация. Последние ходы обещали быть весьма интересными.

Но он ошибся. Это оказалось рутиной.

12

Войны выигрываются не в битвах. Каждому сражению должна предшествовать утомительная подготовка, во время которой следует предвидеть и проанализировать все возможности. А в данном случае надо было, кроме того отождествить неизвестные величины, а их было множество. Кто такой Риджли? Чего он хочет? Какими средствами располагает?

— Этого нам не узнать из досье в Военном Департаменте, — сказал Камерон, изучая кривые на осциллографе. — Он создал себе личность-заменитель. Мы должны присмотреться к среде, в которой он находится, к его действиям и реакциям… а для этого очень пригодится Билли.

Дю Броз разглядывал то мутанта, спокойно спящего под гипнозом, то волны его мозга на экране энцефалографа.

— Как бы то ни было, мы нашли этот темпоральный якорь.

Впрочем, пока это была лишь зацепка, полученная с помощью управляемого гипноза. Излучение мозга Ван Несса демонстрировало отчетливое возбуждение под воздействием определенных раздражителей. Заставив мутанта сконцентрировать свое вневременное восприятие на выбранном секторе времени (с помощью факторов, которые его рассеивали, или, наоборот, помогали сосредоточиться), можно было кое-что узнать о прошлом Риджли — в будущем. Впрочем, всегда приходилось считаться с вероятностью ошибки, вытекающей из того, что Ван Несс плохо ориентировался в наблюдаемом им течении времени. Как результат, в приоткрывающейся им истории оставались пробелы и неясности; некоторые из них удавалось аппроксимировать известными данными, но если и это не давало результатов, приходилось ставить в этом месте «икс».

Это заняло несколько дней.

Пастор тем временем не подавал признаков жизни. Камерон в конце концов согласился на охрану. В Нижнем Чикаго было объявлено чрезвычайное положение, и в город, кишевший охранниками и разнообразными специалистами, впускали только самых необходимых людей. В залах интеграторов Эли Вуд и его команда работали на максимальных оборотах, хотя математик не выглядел заморенным. Задумчиво попыхивая трубкой, он прохаживался между огромных полуколлоидных искусственных мозгов, делая пометки на манжете рубашки, если под рукой не оказывалось блокнота, и время от времени обсуждал ход работ с Камероном или Дю Брозом.

— Нам понадобятся какие-нибудь машины? — спросил однажды Дю Броз. — Я имею в виду аппаратуру для использования, уравнения когда вы его решите. Какие-нибудь преобразователи…

— Вероятно, да, — ответил Вуд. — Хотя я не знаю, какие. Видите ли, это Нечто сконструировано, как группы переменных истин, настолько переменных, что невозможно предсказать, что нам понадобится для его обуздания. Этот ваш пациент… он использует энергию мозга и с ее помощью нейтрализует гравитацию. Возможно, я найду некую основополагающую произвольную истину, которая сможет предвидеть управляемую передачу переменных истин сквозь графитный стержень карандаша или слиток железа. А может, через волосяной мешочек, — добавил он, невинно моргая.

— Но вы продвигаетесь вперед?

— Да, наверняка. Контруравнение мне вывести не по силам. Может, я и смогу его вывести, но на это потребуются месяцы.

— А можем ли мы ждать несколько месяцев? — спросил Дю Броз и сам же ответил: — Нет. Нам представляется случай нанести решающий удар по фалангистам. Их основное оружие — контроль над этим уравнением. Снова несколько их бомб прошли сквозь наши силовые поля. Если они начнут сейчас массированный штурм…

— Победу могли бы одержать их роботы, — заметил Камерон, глядя на слабо пульсирующий интегратор. — Таков был их план. Эти бомбы — ерунда.

— Элита страны не может насчитывать более сотни человек, — сказал Вуд. — Электрофизики, электронщики и так далее. Люди натренированные, умеющие быстро предложить ответный ход…

— Это война технологий, — согласился Камерон. — Когда наши лучшие ученые сойдут с ума, мы окажемся беспомощны, как система кровообращения без печени. И проиграем в тот самый момент, когда нам срочно понадобятся новые идеи. Потому что люди, которые могли бы их выдать, будут безумны.

— Но даже если мы решим это уравнение, — сказал Дю Броз, — то попадем в классический клинч.

— Да, наши шансы вновь сравняются с шансами фалангистов.

Камерон стиснул зубы; без контруравнения спасения для него не было. Психическое давление не прекращалось. Час назад, сидя в своем кабинете, он видел, как горящая сигарета выползла из его пальцев и змеей обвилась вокруг руки, обжигая при этом кожу.

Дю Броз сочувственно посмотрел на директора.

— Мы справимся с этим, — сказал он. — Найдем какой-нибудь выход. Средств у нас достаточно. Камерон покачал головой.

— Я велел Календеру прекратить все работы над уравнением. Все, кроме ваших, Вуд. Этим мы сохраним некоторое количество специалистов, но самые лучшие уже погибли или спятили.

— Мы не можем вернуть тех, кто погиб, но остальных можно вылечить, сказал Дю Броз. — Достаточно показать им решение уравнения.

— Это будет нелегко, Бен, но все-таки это лекарство. Они сошли с ума, потому что не могли вынести ответственности. Если удастся убедить их, что это бремя уже снято с их плеч, они быстро придут в себя.

— Ну, ладно, я должен вернуться к работе, — сказал Вуд, раскуривая погасшую трубку. — Говорю вам, все это

— разновидность сказочных шахмат с произвольными правилами игры. — Он посмотрел на большой интегратор.

— Удивительные штуки. Не понимаю… — И он ушел, задумчиво покачивая головой.

— Он его решит, — негромко сказал Дю Броз.

— Да. Только вот когда? Заглянем к Билли. В сопровождении охранников они вернулись в психометрический санаторий на очередную встречу с мутантом. Досье Даниэля Риджли постепенно пополнялось новыми фактами.

Ван Несс мог быть только наблюдателем. Он замечал течение времени, но, так как сам страдал от психоза, то и реагировал как ребенок, разве что располагал более богатым слоэарным запасом. Он отвечал на вопросы и описывал то, что видел, но не более того. И хотя со временем он научился опознавать Риджли по характерной, вытянутой линии жизни, хронологическое размещение событий явно превосходило его возможности. Он перескакивал с одного события на другое: в одном, кадре Риджли был новорожденным, в другом — юношей, в третьем — взрослым, а в четвертом — чем-то невидимым, подвешенным, вероятно, в неком инкубаторе.

Очень медленно, с большим трудом из этих туманных кадров начал вырисовываться облик родного мира Риджли.

Постепенно он обретал форму. Из этого туманного полумрака, словно сквозь разрывы облаков появлялись одна за другой вершины и холмы. Возникла и возможность приблизительно определить хронологию — через точное описание Ван Нессом внешности Риджли. По мере того, как он старел, на лице этого человека появлялись и углублялись морщины.

Рутина. Скука. Беспокойство по мере течения времени и сохранения статус-кво. Доктор Пастор оставался неуловимым. Галлюцинации продолжали преследовать Камерона, и он, наконец, принял предложение Дю Броза и начал принимать снотворное. Сошедшие с ума ученые оставались безумными. Пациент номер Эм-двести четыре, находящийся в санатории, по-прежнему пребывал Магометом и висел в полуметре над кроватью, игнорируя внутривенное кормление, равно как и все остальное.

Главный Штаб неофициально перевели в Нижний Чикаго, в подземный город сплошным потоком шли оборудование и специалисты. Никто не знал, что, собственно, понадобится, поэтому везли все подряд.

Риджли, как следовало из информации, получаемой от сканеров, перемещался по стране то вертолетом, то пешком, используя нечто, похожее на компас. Он явно пытался отыскать доктора Пастора. Когда это удастся, Главный Штаб будет об этом знать.

Однажды Камерон вошел в контору сильно возбужденным. Дю Броз поднял голову от бумаг, покрывающих его стол, заранее готовый к плохим новостям.

— Что случилось?

— Он уже нашел Пастора? Нет? Тогда послушай, у меня есть идея.

Используя монитор Дю Броза, он соединился с Эли Вудом. Математик, как всегда спокойный, приветствовал их с экрана кивком головы.

— Мое почтение. Мы делаем успехи. Я только что обнаружил, что некоторых людей отозвали. И с этим можно согласиться, поскольку, мне кажется, мы подходим к концу.

— Вы чувствуете себя по-прежнему хорошо? Впрочем, я сам вижу, что да. Послушайте, мистер Вуд, и скажите, что вы об этом думаете. Мы предполагаем, что это уравнение Риджли принес с собой, пронеся его против течения времени, и предоставил фалангистам. Через нашего мутанта, Ван Несса, мы немного познакомились с прошлым Риджли, и оказалось, что он прибыл из чрезвычайно развитого мира… в технологическом смысле. Уравнение используется там повседневно. Я мало что узнал от Ван Несса, но прихожу к выводу, что это оружие — не единственное, а лишь одно из многих. Не кажется ли вам, что современники Риджли должны знать и нейтрализующее контруравнение?

Вуд сжал губы.

— Похоже на правду. А вы можете узнать это с помощью мутанта?

— Он просто пассивный наблюдатель. Даже если он увидит контруравнение в действии, он не сумеет достаточно точно описать это. Слишком многое ускользает от его внимания. Кроме того, им нелегко управлять… впрочем, мы все равно не знаем, что надо искать. Но, предполагая, что Риджли знает решение уравнения и может им пользоваться, можно предположить, что он знает и контруравнение.

— Видимо, да. Вы следите за ним сканерами?

— Это я и имею в виду, — сказал Камерон. — Он ищет Пастора, а Пастор обладает уничтожающей силой, которая сообщена ему уравнением. Риджли должен знать, как защититься от Пастора.

— Единственная защита — контруравнение.

— Если он применит его против Пастора…

— Практическое применение… — буркнул Вуд, задумчиво разглядывая чубук своей трубки. — Понимаю. Если бы он это сделал, мы могли бы вывести контруравнение на основании того, что увидим. Наблюдатель с хорошей научной подготовкой, впервые увидев стреляющий пистолет, может, по крайней мере теоретически, разработать технологию производства ружейного пороха. Я предложил бы направить на Риджли с помощью сканеров приборы, способные к качественному анализу. Подключите к ним аппаратуру для фотографирования в инфракрасных и ультрафиолетовых лучах и вообще все, что только придет вам в голову. Этого достаточно для начала. Если Риджли использует против Пастора контруравнение, мы куда быстрее решим эту проблему.

Вуд отключился, а Камерон повернулся к Дю Брозу. Впервые за несколько недель из глаз директора исчез холод.

— Ты понимаешь, что это может означать? — тихо спросил он.

— Да. У вас больше не было бы этих… видений. Камерон пожал плечами.

— Должен признаться, что в первую очередь я думаю о себе. Но это означало бы, что мы сможем раздавить фалангистов. У них нет контруравнения, Риджли никогда не дал бы его им. Контруравнение — гарантия его безопасности. В данной ситуации ему каждую минуту грозит покушение ведь фалангисты не могут ему доверять.

— Такому ценному союзнику?

— Скорее опасному, чем ценному. Он дал им оружие, с помощью которого можно выиграть войну, в обмен на… что-то. Не знаю, на что именно. Если они победят, зачем им будет нужен Риджли? Что, если он продаст секрет и нам? Наемник сменит хозяина, если это принесет ему выгоду. Фалангисты могут бояться Риджли, могут считать его весьма полезным, но сомневаюсь, что они ему верят. С точки зрения фалангистов он мог бы выиграть войну для любой из сторон. Короче говоря, Риджли не такой болван, чтобы довериться своим союзникам до конца и вместе с оружием продать им и щит.

— Звучит убедительно, — признал Дю Броз. — Но, допустим, он не найдет Пастора?

— Гмм, тебе пришла охота пошутить? Лучше попробуем еще раз с Билли.

Картина становилась все полнее.

Во времена Риджли тоже шла война, однако то была война абсолютная. На нее работали самые могущественные технические системы, которые когда-либо знала планета.

Война эта тянулась долго и наложила отпечаток на все социально-экономическую систему… Детей перед рождением подвергали облучению, обеспечивающему развитие нужных способностей. Соотечественники Риджли были воинами с самого рождения. Они были превосходно подготовлены к своему предназначению.

А в их времена существовало только одно предназначение — война.

Превосходная координация движений, соединенная со сверхэффективной нервной системой. Реакции Риджли были молниеносны, он мог принимать решения в доли секунды. Это было живое воплощение Марса.

Его воспитали для борьбы и выживания всеми средствами, доступными в его время, чтобы он сражался и побеждал.

Но не больше.

В кабинете Камерона.

— Ваше предположение, что Риджли не может доверять фалангистам, заставило меня задуматься, — сказал Вуд. — Он, конечно, не дал им контруравнения. Однако суть заключается в другом — и именно это удерживало меня на месте. В самом уравнении содержится некая фальшь.

— Все уравнение фальшиво! — воскликнул Дю Броз. — Ив этом все дело, правда? Вуд быстро заморгал.

— Однако до вчерашнего дня я считал, что оно включает все гамбиты. Кому-нибудь из вас приходило в голову, что фалангисты используют свое оружие не в полной ме Ре?

— Наши ученые сходят с ума… — медленно начал Камерон,

— Используется лишь некоторое количество факторов, предлагаемых переменной логикой, а именно, те, которые можно применять, даже если уравнение неполно.

— Неполно! — выдавил Дю Броз. Вуд выбил пепел из трубки.

— Так оно и есть. Его искусно переделали, а факт вмешательства замаскирован так ловко, что уравнение выглядит полным, хотя в нем недостает одного элемента. Я не отдавал себе в этом отчета, пока не начал рассматривать возможность такой лакуны. Мозаика с недостающим элементом. Но если знать об этом и сложить остальные элементы, то можно увидеть очертания недостающего. В его нынешней, неполной форме возможности применения уравнения ограничены.

— Но почему? — спросил Камерон.

— О, Боже! — вмешался Дю Броз. — Я знаю, в чем дело! Полное уравнение может быть опасно для Риджли! Его можно использовать против него! Разумеется, он не доверил бы ничего подобного ни фалангистам, ни кому-то другому.

Директор разглядывал свои ладони.

— До сих пор мы предполагали, что фалангисты располагают… полноценным оружием. А вы утверждаете, что они имеют бомбу, но без взрывателя. Так?

Вуд кивнул, и Камерон продолжал:

— Однако фалангисты не идиоты, и у них есть хорошие ученые. Они бы обнаружили, что уравнение неполно. Вуд снова кивнул.

— У них было для этого достаточно времени.

— Но они не нашли недостающий элемент, ибо иначе использовали бы уравнение против нас в глобальной атаке. Полагаю, что полное уравнение было бы практически абсолютным оружием.

— Уверенности в этом нет, но я полагаю, что вы правы. Если забыть о контруравнении. Камерон усмехнулся.

— Значит ученые фалангистов тоже работают над этим вопросом и тоже сходят с ума. Они хотят найти недостающий элемент, потому что боятся, как бы мы не опередили их, а кроме того — боятся Риджли. Интересно, сколько ученых фалангистов уже сошло с ума?

— Это обоюдоострый меч, — возбужденно заметил Дю Броз. — Он должен быть таким. Если бы Риджли… Директор откашлялся.

— Вы можете найти этот недостающий элемент?

— Думаю, можем,

— Тогда почему это не под силу фалангистам?

— Возможно, виноваты расовые особенности психики, — предположил Дю Броз. — Они всегда были реакционерами. Их культура — как целое относительно молода, но основана на весьма старых, крепко укоренившихся традициях. Они…

— Они не играют в сказочные шахматы, — закончил за него Вуд. Конечно, есть возможность, что они когда-нибудь найдут ответ, но пока у них ничего не выходит, иначе мы были бы уже раздавлены. И еще одно… — Он захохотал. — Если бы у меня ничего не вышло, меня бы не расстреляли и не заставили бы совершить ритуальное самоубийство. У фалангистов же суровый кодекс чести. Они не только служат государству, но и поклоняются ему. Для них поражение немыслимо.

Камерон согласился с математиком.

— Датчане много раз побивали саксонцев, однако Альфред со своими людьми упрямо возвращался. Когда датчане были разбиты под Этнандуном, они сломались и в психическом смысле. Культура фалангистов неэластична. Она и не могла быть другой поначалу, иначе они просто сломались бы, но сейчас… Да, наши ученые мучаются, не в силах решить уравнение, даже сходят с ума. Но ученые фалангистов по самой своей природе должны страдать от этого гораздо сильнее. Это культурное уродство.

— Для меня это игра, — мягко сказал Вуд. — У меня просто нет времени тревожиться. Поэтому я смогу довольно быстро решить это уравнение и найти недостающий элемент.

Камерон посмотрел на него.

— Мы можем выиграть эту войну, у нас есть для этого все предпосылки. Но если это произойдет, я всегда буду гадать, почему Риджли связался с обреченной стороной.

— Он не сделал бы этого, — сказал Дю Броз, — если бы знал наперед. Значит, он не мог знать. Может, к его временам не сохранилось никаких документов. Остались туманные легенды о том, что примерно в наше время шла какая-то война. Но легенды могли не говорить о том, кто в ней победил. Пусть даже сохранились какие-то документы, они могли быть настолько отрывочными, что…

— Отрывочные и неточные, — подхватил Камерон. — И здесь появляется еще одна возможность — альтернативные временные линии. В настоящем прошлом Риджли победить могли фалангисты, однако, двигаясь против течения времени, он сам нарушил равновесие и переключил историю на альтернативное будущее.

Математик поднялся.

— Я должен вернуться к работе. Сейчас, когда вопрос несколько прояснился, возможно…

Бог, бывший когда-то Эмилем Пастором, шагал по вечернему холодку среди пшеничных нив Дакоты. Его невысокая, невзрачная фигурка брела вперед и вперед, а вокруг в лунном свете волновался серебристый океан пшеницы. Бог шел за своей тенью.

Эта тень была реальностью, а реальность — тенью. Под ногами глухо громыхала полая земля, и после каждого шага звук этот болью отдавался в его голове. Он не остановится, он и так уже опаздывает. Чем скорее он достигнет своей цели, тем быстрее разрешатся все сомнения.

Бог должен быть всемогущим… и в этом главная сложность. Он был двойной личностью, и его преследовало смутное, неприятное чувство, что, возможно, он не только Бог, но Аполлион. Он мог быть вовсе не Богом, а всего лишь демоном уничтожения.

Почему он не может вылечить свою руку?

Нервные ткани обуглились, и боль, которую он испытывал в руке, была мнимой — явление, известное по случаям ампутации. Он привязал мертвую руку к боку: раскачиваясь, она отвлекала его.

Врачу, исцелися сам. Боже, исцели себя. Аполлион…

Заинтригованный он остановился и стоял молча, посреди огромного поля-пшеницы, вглядываясь в свою черную однорукую тень. Словно откуда-то издалека до него смутно доходило воспоминание о чем-то, что называлось "дорогим Эмилем", и он знал, что это означало безопасность, и что его тень доведет его до убежища.

Там он и узнает, как его зовут. Бог или Аполлион. Это определит его судьбу. Бог должен править справедливо и милосердно, Аполлион же должен уничтожать.

В пшенице что-то двигалось.

Нет, это ветер.

Он хотел, чтобы боль прошла, но она не проходила.

По его щекам медленно покатились неудержимые слезы бессилия, и он уже не видел этого движения, а оно тихо приближалось к нему в белом, неумолимом сиянии луны.

Иконоборец бесшумно подкрадывался к Богу.

— А как с практическим применением?

— Довольно просто. Это выглядит примерно так, мистер Камерон: вы не можете играть в сказочные шахматы, если у вас нет доски, фигур и вы не знаете правил игры. Сейчас, решив уравнение, мы узнали правила.

— Ну а доска? Фигуры?

— Они повсюду вокруг нас. Материя, свет, звук — то, о чем вы обычно не думаете, как о… э-э… машинах. Как правило, они ими и не являются. В традиционных шахматах нельзя применять такие фигуры, как кузнечик или нетопырь. Ортодоксальная логика не допускает использования… скажем, сигареты, в качестве машины. Но, предполагая переменность истин, можно даже сигарете приписать произвольное значение. Доской и фигурами является континуум пространства-времени. Воздействуя на определенные внереальные принципы пространства-времени, вы меняете форму доски. А говоря о внереальности, я имею в виду внереальность с точки зрения ортодоксальных стандартов.

— Но меня интересует практическое применение!

— Исходную энергию может дать нам двигатель внутреннего сгорания, но хватит и простой нервной энергии. Нас окружают неисчерпаемые источники энергии, мистер Камерон. В мире ортодоксальной логики мы не можем ими пользоваться, точнее не можем делать этого без особых машин.

— Вы сумели вывести полное уравнение? Этот недостающий элемент…

— Я нашел его, и он подходит. У нас есть то, чего нет у фалангистов. Но даже в этом виде у него есть некоторые ограничения. Микроконтинуум переменной истины можно поддерживать до тех пор, пока энергия выхода достаточно эффективно используется и направляется. Может, это и хорошо, потому что иначе вселенная могла бы подняться на дыбы. Есть определенные ограничения. Нельзя бесконечно поддерживать даже излучения мозга, однако мысль может положить начало…

В кабинет Камерона вошел Дю Броз.

— Пастор мертв, — сообщил он. — Риджли убил его, но при этом не использовал контруравнения.

Директор положил обе руки на стол и долго разглядывал их. На щеке его дергался мускул.

— Это плохо, — сказал он.

— А как… с этим!

Камерон поднял измученное лицо.

— А вы как думаете? Долбят в меня непрерывно уже… миллионы лет! Я… я… сделай мне укол, Бен.

В последние дни Дю Броз носил в кармане все необходимое для уколов. Он ловко воткнул стерилизованную иглу в руку Камерона и направил на кожу кратковременное ультрафиолетовое излучение. Мгновением позже директор откинулся на спинку кресла, тик прекратился.

— Теперь лучше. Я не могу долго выносить это. Правда, сейчас я не могу собраться с мыслями.

— Но это отгоняет клопов, шеф.

— Теперь это не клопы, а что-то другое… — Камерон не стал уточнять, что именно. — Скажи мне… что ты хотел сказать.

— За Риджли следит сканер. Курьер нашел Пастора десять минут назад в Дакоте, подкрался к нему и убил. тем самым блестящим устройством. Индейская работа. Пастор даже не заметил, как тот приближался. Риджли подполз на расстояние выстрела и выпалил в него. Вряд ли кто-нибудь из наших людей смог бы такое сделать.

— Риджли специально обучали.

— Да. И потому ему не было нужды применять контруравнение. Все происшествие было записано, и сейчас Вуд просматривает запись. Но я уверен, что он не найдет ничего особенного.

Камерон медленным жестом указал на бумагу, лежащую на столе.

— Я составил психологическую характеристику Риджли. Прочти ее.

Он устроился поудобнее в кресле и закрыл глаза; лицо его по-прежнему кривилось от напряжения. Дю Броз с беспокойством поглядывал на директора, понимая, что Камерон долго не выдержит. С момента, когда дверная ручка открыла голубой глаз и посмотрела на Камерона — ас тех пор прошло уже две недели — несчастный находился под непрерывным давлением. Невроз страха превращался в настоящий психоз. Но, если удастся снять давление, выздоровление будет быстрым.

До того, как появился Эли Вуд, Дю Броз закончил читать документ и, ни слова не говоря, вручил его математику.

Вуд прочел его и кивнул Камерону.

— Вы под препаратом, да? Похоже, это вам действительно нужно. Дю Броз сказал вам, что Риджли не использовал контруравнение?

— Даже если бы он его использовал, — произнес Камерон слегка охрипшим голосом, — оно могло бы оказаться вам не по зубам.

Вуд покачал головой.

— Ошибаетесь, сэр. Сейчас мы располагаем моделью в виде оригинального решенного уравнения. А это делает возможным анализ целого. Спровоцируйте Риджли на использование контруравнения, но так чтобы я это видел, и гарантирую, что представлю вам решение через несколько часов. Интеграторы уже настроены на переменную логику.

— Он может… может его не знать. Дю Броз вновь взял в руки документ.

— Но может и знать, шеф. Если бы нам удалось создать ситуацию, в которой он вынужден был бы его применить… Гмм… а что мы, собственно, о нем знаем?

— Он пришел из… мира, охваченного всеобщей войной.

— Весь этот материал получен от мутанта? — спросил Вуд.

Дю Броз слабо улыбнулся.

— Пришлось попотеть. Эта информация получена из несвязанного материала, насчитывающего восемьдесят тысяч слов. Но что касается Риджли мы узнали кое-что о его ограничениях. Он последний из воинов.

Это было не так-то просто. Представьте себе мир, ведущий абсолютную войну, мир, настолько развитый технологически, что индоктринирование начиналось еще до рождения ребенка. И представьте себе планету, сотрясаемую конфликтом двух народов, двух рас, где поколение за поколением втягиваются в смертельную схватку. В сравнении с этим война с фалангистами продолжалась лишь мгновенье.

Главным для них была война. Она стала их modus vivendi,[9] и все прочее подчинено ей. Их психология куда понятнее нам, чем наука тех времен.

Итак, обучение продолжается до тех пор, пока особь не становится идеальной машиной для сражения и победы. Но только для этого.

Параллельно с определенными военными навыками происходит естественное обучение искусству компромисса и приспособления. Даниэля Риджли с самого начала готовили для завоевания и управления. Еще до рождения ему старательно подобрали соответствующие гены и хромосомы для развития нужных качеств.

Однако, народ Риджли проиграл войну.

Многие из побежденных погибли, но еще больше сдалось и было поглощено общественной структурой победителей. Однако, Риджли был военным преступником. Правда, не самым главным, и когда он исчез, никто не взял на себя труд обыскивать время. Он бежал — и больше не мог вернуться. В общем, о нем забыли.

Во времена Риджли уже проводились первые эксперименты с путешествиями во времени, и он выбрал этот путь бегства. Он не мог остаться в своем времени: конструкция его психики не позволяла ему смириться с поражением. Он — машина, созданная для единственной цели.

Тигры, благодаря своим наследственным чертам и среде, в которой живут, являются плотоядными. На диете из травы они вымерли бы, а если бы обладали хрупкими нервными системами — как у людей, — то просто сошли бы с ума.

Плотоядные правят, травоядные подчиняются. Мясо битвы, победной битвы, необходимо Риджли для существования. Лишенный естественной пищи, он принялся искать ее в другом времени.

— Во всем этом слишком много теории, — медленно сказал Камерон.

Дю Броз кивнул Вуду.

— Мы не знаем, насколько удалено будущее Риджли. Вероятно, вам пришло в голову, что он мог бы заглянуть в какую-нибудь книгу, по истории и проверить, выиграют ли фалангисты эту войну. Он никогда не выбрал бы сторону, обреченную на поражение.

— А может, он ее и не выбирал, — буркнул Камерон.

— Шеф, мы прорабатывали и другое объяснение. Помните? Документы нашего времени могли не сохраниться до времен Риджли. Возможно, он знал только, что примерно в это время шла война. С другой стороны, время, несмотря ни на что, может быть эластичным, и будущее можно изменить, перескакивая на иную линию вероятности. Впрочем, не знаю. Самое главное… — Он взглянул на Вуда. — Послушайте-ка… Народ Риджли открыл принцип путешествия во времени, и многие люди отправлялись в прошлое и будущее. Но ни один из них не вернулся — ни из будущего, ни из прошлого.

Математик удивился:

— Это почему?

— Этого мы еще не знаем. Не забывайте, что наш мутант-информатор, в сущности, безумец. Он страдает темпоральной дезориентацией, и этого, по-моему, достаточно, чтобы сойти с ума. Существа, находившиеся в Осечках, могли приспособиться к вневременному восприятию и оставаться при этом нормальными, но они даже приблизительно не были людьми, а значит, к ним нельзя применять наши критерии нормальности. Когда Билли вырос и обрел способность такого восприятия, он спятил.

— Может ли кто-нибудь… пользоваться этим уравнением? — спросил Камерон.

— Под чьим-нибудь квалифицированным руководством — да, — ответил Вуд. — И это будет совсем просто, когда завершатся работы над моими преобразователями. Камерон закрыл глаза.

— Снова клинч. Мы решили уравнение, но и фалангисты сделали то же. А если бы мы получили контруравнение, Риджли мог бы дать его фалангистам — и ситуация вновь повторилась бы. Нам лучше мобилизоваться, Бен, приготовиться к массированной атаке фалангистов. Свяжись с Календером. Риджли по-прежнему сканируют?

— Да.

Пальцы Камерона сжались в кулаки.

— Используй уравнение против него. Ударь в него тем же, чем фалангисты _мучают меня. Но пусть это будет нечто похуже, пусть это будет штурм, от которого его нервы завяжутся в узлы. Не давай ему ни секунды покоя.

— Вы хотите заставить его использовать контруравнение?

— Да, для, самообороны. Это будет нелегко — у него большие возможности. Однако, против уравнения есть только один щит, и если мы сумеем заставить Риджли закрыться им…

— Хорошо, шеф. Это возможно, Вуд?

— Возможно, — лаконично ответил математик, — и…

— Что «и»?

— Да поможет Бог Даниэлю Риджли.

13

— Готов?

— Готов.

Вертолет стоял километрах в двух, но он мог до негодобраться. Это был первый шаг, вторым будет перелет к фалангистам. Располагая уравнением, он без труда преодолеет пограничные силовые экраны. Над полями пшеницы висел серый туман рассвета. Редкие звезды бледнели в лучах напирающего Солнца, почва под ногами дрожала и кричала, словно живое тело.

Он заблокировал свой разум.

Нужно сосредоточиться на одной цели и стремиться к ней. До вертолета — десять минут быстрой ходьбы, но и это еще не конец. Рычаги управления могут начать извиваться и вырываться из рук, переменные истины, находящиеся сейчас под контролем врага, могут ополчиться на него.

Но ничего у них не выйдет.

В свое время он тренировался в отражении таких вот атак. Обычно их было легко нейтрализовать с помощью контруравнения, но сейчас он не мог использовать его: за ним следили сканеры и жадные глаза, готовые изучать и анализировать.

Добраться до фалангистов и передать контруравнение им. Вероятно, они не выразят ему благодарности, которой он заслуживает, но он сумеет обезопасить себя. И будет одним из победителей.

Капли густой маслянистой жидкости стекали по его лицу, ползли к губам и ноздрям. Он начал сильнее выдыхать воздух, не забывая поддерживать блокаду разума. Надо лишь постоянно быть готовым к неожиданному; эту тактику подсказали ему годы обучения и тренировок.

Ему приходилось приноравливаться к меняющейся структуре почвы, то шершавой, как потрескавшийся камень, то скользкой, как лед.

Пшеничные поля куда-то пропали; он стоял на вершине, на краю бездны.

Со спокойным, каменным лицом и горящими от возбуждения глазами он начал спускаться. Это была его война. Такой пламенный восторг он испытывал только перед лицом опасности.

Его мизг привык реагировать на адреналин. Он соблюдал осторожность, да страх был чужд ему в принципе.

Земля под ним волновалась, как океан, уходила из-под ног. Он шел уже больше десяти минут, но не было видно ни вертолета, ни скрывающей его группы деревьев. Он остановился, чтобы подумать, продолжая сжимать разум железной хваткой. Блокада держалась, и видения соскальзывали по ней, не причиняя ему вреда.

Пейзаж сместился… Вертолет теперь стоял слева. Он двинулся туда крепкий, неутомимый человек, бредущий по полям пшеницы…

И тут его глаза выдвинулись вперед на стебельках.

— Пока ничего. — Теперь попробую я.

Глаза вернулись на место. Перед ним расстилалась огромная шахматная доска. Он почувствовал непреодолимое желание свернуть к одному из полей, однако справился с ним. Главное — вертолет…

Подскакивая до неба и опускаясь обратно, приближались шахматные фигуры странных, небывалых форм. Однако, в биолабораториях своего времени он видел и более удивительные создания.

Он двинулся дальше.

— Три часа, Вуд! Но мы его не подпустили к вертолету.

— Он явно умеет справляться с кошмарами нормального разума. Его тренировали…

— А сумасшедшие? Сумел бы ты управлять их видениями и транслировать их на него?

— Это может сработать. Но тебе придется мне помочь. Гипноз и внушение… Ты займешься этим со стороны пациентов, а я — со стороны уравнения. Мы попробуем, Дю Броз. Нельзя ли подключить и Камерона?

— Он спит. Я вколол ему наркотик. Пришлось…

Со всех сторон бормотали безумные фигуры, скрывающиеся за несуществующими бастионами. Удручающе медленно мимо пролетали белые птицы, с трудом взмахивая крыльями. Расплывающиеся губы повторяли бессмысленные рифмованные фразы. Красные, желтые и крапчатые чертенята убеждали его, что он грешен.

Кошмары безумного разума, которым придали объективную реальность с помощью переменных истин. На сказочной шахматной доске свойства энергии и материи изменились таким образом, что эти небывалые фигуры обрели плоть и дух.

Фигуры сказочных шахмат кричали на него, смеялись над ним, рыдали, скрипели, чмокали, вздыхали…

Трусливые, переполненные ненавистью тени. Видения иррационального страха, ненависти и возбуждения. Мир безумия.

Он по-прежнему шел к вертолету, и глаза его горели неистовым восторгом.

Семь часов.

— С одним я разобрался, — сказал Вуд. Дю Броз повернул к нему бледное лицо и вытер пот со лба.

— С чем?

— Пожалуй, с путешествиями во времени. Ты обратил внимание, что Риджли мог бы легко ускользнуть, перенесясь на несколько дней? Однако ничего такого не сделал. Я сопоставил это с другими данными, с тем, что во времена Риджли никто не вернулся из темпорального путешествия. И еще Осечки. Согласно нашей теории, они прибыли сюда из будущего в поисках чего-то… наверное, мы никогда не узнаем, чего именно. В конце концов они сдались и умерли здесь.

Прикуривая, Дю Броз заметил, что у него дрожат руки.

— Какой же из этого вывод?

— Возможно лишь одностороннее путешествие во времени, — ответил Вуд. Скривившись, он равнодушно оглядел кабинет. — Это только что пришло мне в голову, но это подходит. Во времени можно перемещаться только в одном направлении — в прошлое или в будущее. Но вернуться нельзя.

— Почему?

Вуд пожал плечами.

— Почему враги Риджли не отправили за ним погоню? Ведь он военный преступник. И все же ему позволили бежать, хотя он весьма опасен. Что если он отправился бы в далекое будущее, организовал там себе какое-то супероружие и вернулся с ним в свое время? Не выпускают же на свободу преступника, если у него есть доступ к вибропистолету.

— Значит, он физически не может вернуться, — буркнул Дю Броз. — Ты хочешь сказать, что Риджли — изгнанник?

— Добровольный. Существа из Осечек тоже не могли вернуться в свое время. Можно переместиться — и контролировать это перемещение — только в одном направлении: либо в прошлое, либо в будущее. Но вернуться уже нельзя. Возвращаясь, ты встретил бы себя самого.

— Как так?

— Это дорога с односторонним движением, — объяснил Вуд. — Два объекта не могут существовать в одной и той же точке пространства-времени.

— Ты хочешь сказать, что два объекта не могут занимать одно и то же место в одно и то же время.

— Вот именно. Риджли не может вернуться домой, потому что наткнулся бы на себя самого. И тогда — взрыв или что-нибудь в этом роде.

Дю Броз посмотрел на него исподлобья.

— Да, это нелегко проглотить. Осечки…

— Я полагаю, что они передумали. Пришли к выводу, что нет смысла искать глубже во времени. И умерли.

— Минуточку. А почему Риджли не попытался уйти от нашей атаки в прошлое? Он ведь может, правда?

— Может, но хочет ли? Это ты у нас психолог.

— Да… это не для него. Он не может уйти от борьбы, пока не будет уверен, что проиграл. Но, допустим, что он сочтет себя побежденным и вновь ускользнет в прошлое, так и не воспользовавшись контруравнением?

— Не знаю. Даже если он вынужден будет сделать так, чтобы эта информация не попала в наши руки, он еще не проиграет свою личную войну. У него может быть в запасе что-то еще.

— Мы должны сломить его. До сих пор он отражал все наши атаки. Он подготовлен к защите от неожиданного, его не взяли даже проекции объективного безумия. Как же можно победить его?

Математик поморщился.

— Не знаю. Если мы будем давить непрерывно… Смутная мысль родилась в голове Дю Броза, и он сумел ее ухватить.

— Мутант… да! Билли Ван Несс! Вуд, мы сможем использовать его против Риджли?

— Почему бы и нет? Но что это даст? Мы проецируем уже кошмары разных психов.

— То обычные безумцы, — быстро возразил Дю Броз, нервно гася сигарету, — а Ван Несс обладает кое-чем особенным. У него вневременное восприятие. Нечеловеческая раса, совершенно чуждая нам, оставила ему наследство, которое ввергло его в безумие, как только он смог им воспользоваться. Вневременное восприятие проявилось у него, только когда он созрел. Потом — бегство в безумие. Не думаю, чтобы даже разум Риджли смог противостоять вневременному восприятию.

— Но зачем нам доводить его до безумия?

— Не забывай о его молниеносной реакции. Он поймет, к чему мы стремимся, и воспользуется контруравнением… вынужден будет воспользоваться. У него не останется времени разработать новую тактику. Если вневременное восприятие настольно опасно, как мне кажется, Риджли, едва почуяв его, запаникует и даст нам необходимую информацию. Только сможем ли мы передать на расстояние вневременное восприятие Ван Несса?

— Согласно ортодоксальной логике — нет, — ответил Вуд. — Но мы применим вариант, в котором такая трансляция возможна. Можно попытаться.

— Нужно приготовиться к возможной удаче. — Дю Броз повернулся к монитору. — Мгновенная мобилизация. По моему приказу использовать против фалангистов все возможности уравнения, которые мы до сих пор разработали. Дайте мне Календера… Господин Секретарь? Пожалуйста, будьте наготове. Приказ может прийти в любой момент. Массированная атака роботов на фалангистов.

— К этому мы готовы, — ответил Календер. — А что с обороной?

— Получив контруравнение, мы займемся ею отсюда. Вуд и его команда мгновенно обработают материал. Договорились?

Дю Броз отвернулся от монитора, он был напряжен и чувствовал холодок в желудке. Он боялся того, что должен был сделать.

Готовясь, они ни на мгновенье не прекращали давить на Риджли, однако тот, благодаря своей непреклонной силе воли был уже рядом с вертолетом. Пока Вуд в очередной раз проверял элементы уравнения, которые предстояло использовать, Дю Броз загипнотизировал мутанта и постарался подчинить себе его безумный, наполовину чуждый разум.

Сканер показывал Риджли, бредущего вперед с. глазами, горящими радостью битвы, необходимой ему как воздух.

Соединить разумы Риджли и Ван Несса — таков был план. Если же не удастся…

Наконец:

— Ты готов, Дю Броз?

— Готов.

Это было копье, способное пробить его панцирь, и он видел, как оно приближалось. В то же мгновение он понял, какое оружие использовали против него. Риджли проанализировал свои шансы, принял решение и сделал свой ход.

Он применил контруравнение.

Окружающий хаос улегся, под южным солнцем попрежнему расстилались пшеничные поля. В тридцати метрах дальше росла группа деревьев, закрывающая вертолет.

Отныне он был защищен, и уравнение не могло причинить ему вреда. Однако враги все-таки вынудили его открыть сущность контруравнения. Что ж, ладно, он мог еще улететь к фалангистам…

К счастью, он успел защититься, прежде чем связь с разумом мутанта достигла максимума. Но даже этот краткий натиск вывел его из равновесия, какое-то маленькое зерно засело глубоко в его мозгу и затаилось, чтобы прорасти в подходящий момент.

Зерно? Прорасти?

Что это было за создание, которое росло, раскидывая свои ветви, спиралями расходившиеся по его сознанию, словно одна искра подожгла груду пороха? Это была одна лишь клетка его мозга, одна мысль… но зараза распространялась от нее быстрее мысли, наделяя Риджли вневременным восприятием — даром чужой расы из невообразимо далекого будущего.

Запоздалая реакция. Бомба с часовым механизмом. Коллоид мозга должен приспособиться к вневременному восприятию…

Деревья выделывали безумные коленца. Нет, это ему только казалось. Там были сотни, тысячи деревьев, они накладывались друг на друга в пространстве, но сосуществовали во времени, и линии их жизней раскидывались, напоминая паутину с многочисленными ответвлениями, кончающимися на других деревьях…

Перед Риджли возникла стена.

За ней стояли вигвамы.

Будущее и прошлое… ограниченные в пространстве этим местом, но безграничные во времени. Все, что уже было или еще будет, Риджли видел как в чудовищном калейдоскопе, и это становилось все очевиднее — его восприятие обострялось. Это касалось не только зрения. Вневременное восприятие захлестывало все чувства, оно простиралось за пределы образа, звука и слуха.

Все, что он видел, было ограничено небольшой территорией, непосредственно окружающей Риджли, однако он был уверен, что может беспредельно расширить ее границы. Он не делал ничего, чтобы этого добиться, просто стоял неподвижно, втянув голову в плечи, а на лбу его пульсировали вздувшиеся жилы.

А потом он закрыл глаза.

Дезориентация усилилась. Место, в котором он находился, занимали десятки, сотни, тысячи материальных объектов, а он знал, что два предмета не могут одновременно занимать одну и ту же точку пространства.

В этом месте и в прошлом и в будущем случались катастрофы. Поверхность суши Земли невелика, и существовала вероятность, что в какой-то момент вечного времени в место, где стоял сейчас Риджли, ударит молния, что землетрясение покачнет почву под его ногами, что начнут падать деревья.

Жилы у него на лбу пульсировали все быстрее. Стиснув зубы, он наклонил голову, словно шел встречь метели, а чувство вневременного восприятия продолжало ка- лечить его мозг, пробивая в нем гибельную брешь.

Ван Несс и другие мутанты научились видеть время

— и сошли с ума. Дезориентация была страшна, и они могли выжить, только скрывшись в безумии, в мире полных перемен, в мире жестокой бессвязности для разума, инстинктивно ожидающего хоть чего-то логичного. Трудно было даже сравнивать это с переменной истиной. Это были сказочные шахматы с доской, расстилающейся от начала до конца времен, и на этой невообразимо огромной доске двигались бесчисленные фигуры…

Игрок видит доску и фигуры и понимает то, что видит. Но если пешка или нетопырь в сказочных шахматах

— смотрит на доску с точки зрения игрока, какова будет их реакция?

Риджли съеживался все сильнее. Напор становился невыносимым.

Ноги подогнулись, и он опустился на землю.

Крепко зажмурившись, он подтянул колени к голове, сплел руки, стиснул кулаки и наклонил голову. И так застыл.

Он не умер, он продолжал дышать.

Но и только.

Месяц спустя Камерон сидел за столом и смотрел в лицо поражению. Нет, не государственному. После победы прошли уже три недели, но Камерон знал, насколько эфемерна эта победа.

Эти долгие годы, заполненные рутиной, оказались всего лишь подготовкой: атака, вторжение и победа над чралангистами совершились молниеносно. Контруравнение оказалось волшебным мечом, чей удар невозможно отразить. Или, скорее, щитом, которого не имел враг. Дезорганизация фалангистов под руководством Эли Вуда заняла считанные минуты.

И воцарился мир.

Повсюду, только не в этой комнате, не в этой голове, не в этом разуме, смотрящем в будущее. Контруравнение было просто в использовании, и Камерон поддерживал вокруг себя защитный кокон. У него была для этого причина. Он все еще не пришел в себя после долгого натиска, но никакие переменные истины не могли пробить броню контруравнения, даже если бы оставшиеся фалангисты вдруг надумали ударить из какого-то укрытия. От этого Камерон был защищен.

Он не был защищен от самого себя. Сейчас он сидел совершенно неподвижно, спиной к двери, и вспоминал разговор, состоявшийся несколько дней назад. Он не хотел вспоминать его, но фраза за фразой упрямо звучали в его ушах.

ДЮ БРОЗ: — Я принес пропагандистский материал, предназначенный для фалангистов. Нужно, чтобы вы его утвердили, шеф.

КАМЕРОН: — Я займусь этим чуть погодя. Как ты себя чувствуешь, Бен? Не сходить ли тебе в отпуск?

ДЮ БРОЗ: — Боже сохрани. Эта работа слишком увлекательна. Даже Риджли… хотя ему уже не выкарабкаться. И он это заслужил.

КАМЕРОН: — Заслужил? Ну что ж, это было необходимо. Но не справедливо, Бен.

ДЮ БРОЗ: — Не справедливо? По-моему, это превосходный пример торжества справедливости. Он начал эту авантюру, переместившись во времени, а его прикончило вневременное восприятие.

КАМЕРОН: — Ты полагаешь, это затеял Риджли? Это не он. Его психическая система была настроена задолго до его рождения, даже до зачатия. Он поступал единственно возможным для него образом. Нельзя возлагать ответственность на человека за то, что случилось до его появления на свет. Истинные виновники — те, кто сделал развитие Риджли в этом направлении необходимым и возможным. Ты знаешь, кто они, Бен?

Дю Броз недоуменно посмотрел на него.

— Кто?

Камерон постучал пальцем "по бумагам на столе.

— Что это за материал? Планы индоктринации, которых мы должны придерживаться. Мы должны обучать наших людей различным военным специальностям, потому что фалангисты могут развязать очередную войну. Необходима бдительность — основной элемент выживания. Но в конце концов… Бен, венцом всего этого будет Риджли. Точнее, цивилизация Риджли. Семена этой культуры находятся именно здесь, в этих бумагах, в нас самих и в том, что проникло в нас из нашего прошлого. Мы виновники этого, Бен.

— Это казуистика, — буркнул Дю Броз.

— Возможно. В любом случае этим нужно заниматься.

— Не думайте вы об этом, — посоветовал Дю Броз.

— Вы ответственны за то, что случилось в вашем прошлом, не больше, чем Риджли за то, что случилось в его. Забудьте об этом.

— Да, но видишь ли, я знаю. Люди, развивавшие до нас науку, в которой мы работаем, и учившие нас, не знали. Они не видели того, что видел я конечного результата. Но если уж знаешь, и нет иного выхода, как только идти вперед в деле, финал которого уже видел… такую ответственность трудно вынести, Бен.

Он грохнул кулаком по столу и позволил себе порадоваться тому, что сейчас, когда выведено контруравнение, он знает наверняка, что столешница останется твердой деревянной плитой. Она не пойдет волнами от его удара, и не раскроет слюнявых губ, чтобы проглотить его кулак.

— Отпуск нужен вам, а не мне, — сказал Дю Броз.

— Я прослежу, чтобы вы хорошенько отдохнули.

Камерон подошел к оконному проему, отодвинул стекло и вгляделся в красноватый мрак громыхающего снаружи Пространства. Спасения для него не было, любая другая страна была потенциальным противником. От Калифорнии до восточного побережья страна должна была по-прежнему оставаться совершенной военной машиной, в любой момент готовой к действию. Люди в такой машине важные винтики. Они должны быть сделаны из нужного сплава, иметь нужный размер, должны тщательно обрабатываться, пока не станут…

Пока не уподобятся Риджли.

И Камерон не смел остановить этот процесс. Не смел даже попытаться: он опасался, что у него получится. Что он мог им сказать?

"Разоружайтесь. Ищите мира. Перекуйте мечи на орала".

А если его послушают? Враг мог бы ударить снова… и победить, не встретив сопротивления.

Перед ним расстилалось гудящее Пространство, но он видел лишь карусель мыслей, кружащихся в бездне его разума.

— Забудь об этом, — вслух сказал он себе. Но ведь должен быть какой-то выход.

— Забудь об этом.

Нет неразрешимых проблем. Должен быть выход.

— Я уже неделю пытаюсь найти его. Выхода нет. Забудь об этом.

Должен быть какой-то выход. Ты отвечаешь за это, ведь именно ты создал Риджли.

— Не я лично.

Но ты располагал знаниями, которых не имели другие. Ты отвечаешь за это.

— Это не важно.

Сказать им или не говорить? Должен быть какой-то выход.

— Это продолжается уже неделю. Война закончилась…

И эта война. Ответственность ложится на тебя.

— Я забуду об этом. Пойду домой, возьму отпуск и заберу Нелу. Мы поедем в лес, отдохнем. Должен существовать какой-то выход.

— Значит, и в будущем будут войны. Я… я не идеалист. Что я могу сделать? Цивилизация Риджли… скажем, несимпатична мне. Она может погибнуть или кончить как раса полуроботов. А может в конце концов достичь мира.

Но на тебе лежит ответственность. Ты не можешь уклониться от нее. Это ты создал Риджли. Что ты можешь сделать?

— Я… должен быть какой-то выход. Должен быть какой-то выход.

— Должен быть какой-то выход.

Должен быть какой-то выход!

ДОЛЖЕН БЫТЬ КАКОЙ-ТО ВЫХОД!

ДОЛЖЕН БЫТЬ КАКОЙ-ТО ВЫХОД

ДОЛЖЕН БЫТЬ КАКОЙ-ТО ВЫХОД

ДОЛЖЕН БЫТЬ…

Дю Броз сел в пневмовагон, застегнул ремни и откинулся в кресле, ожидая отправления. Когда вагон двинулся, он поерзал в кресле, готовясь к пятнадцатиминутному бездействию. Но мозг его работал.

Последние месяцы изменили Бена Дю Броза. Теперь он выглядел старше своих тридцати лет, возможно, потому, что его голубые глаза обрели серьезное выражение, а губы — решительность. Смерть Сета Пелла сделала его потенциальным наследником Директора Департамента Психометрии, а наследник трона, как правило, осознает свою ответственность. До сих пор Дю Броз мог рассчитывать, что, в случае чего, Камерон и Пелл примут удар на себя. Он был Третьим Номером — не совсем третьей ногой, но уж наверняка запасным колесом. Однако сейчас

Пелл был мертв, а Камерон, как оказалось, вовсе не из железа. Однажды вся эта огромная работа ляжет на Дю Броза, и он будет готов принять ее. Гораздо лучше готов, чем месяц назад.

Он переменился, его горизонты расширились. В значительной степени это было вызвано разговорами с Эли Вудом, а также самим понятием меняющейся логики. Он стал старше, опытнее, пожалуй, даже умнее. Например, он понимал, почему не отменили чрезвычайного положения, введенного на время войны. Фалангисты были разбиты, но расположение Нижнего Чикаго и других военных городов по-прежнему было строго засекречено.

Бдительность, конечно, была нужна, однако Дю Броз не думал, что начнется очередная война. Он думал о звездах, думал о мутанте Ван Нессе и о Риджли.

Во времена Даниэля Риджли не совершали никаких межпланетных полетов. Существовал только глобальный конфликт, уходящий в неведомое прошлое и представлявший собой полосу побед, поражений и клинчей, войн на истощение противника, радостных триумфов и угнетающих разочарований… и так вплоть до войны Америки с фалангистами и даже глубже. Это была одна дорога. Она вела к Риджли и к его ужасающей, не имеющей будущего культуре.

"Одна из многих дорог. Ничего удивительного, — думал Дю Броз, — что Риджли, вернувшись во времени, выбрал не ту сторону. Может, он считал, что фалангисты в конце концов победят? А может… просто не знал?"

Допустим, что не знал. А если знал, то ждал, что его технические подарки смогут перетянуть чашу весов в пользу выбранной им стороны.

Однако существовала еще одна возможность. Путешествие Риджли сквозь время и его действия повлияли на само течение времени. Переключили будущее на иной путь.

Дю Броз вновь вспомнил мутанта и то, что Ван Несс рассказывал о том странном мире, который теперь никогда не возникнет. Это был мир, основанный на войне, на столетиях непрерывной битвы, во время которых победа склонялась то к одной, то к другой стороне. Войны стимулируют технический прогресс, но только в определенных, специализированных направлениях. Ракетное топливо, солнечные зеркала на околоземных орбитах, антигравитация — все это совершенствуется и используется, но только против врага, а не для исследования звезд.

"Началось все это, — думал Дю Броз, снова откидываясь на спинку кресла, — еще в раю. Ну, а потом Каин убил Авеля. В любом раю ведутся войны, однако на морозном полюсе, в песках Сахары, в негостеприимных землях, где люди ведут яростное сражение за выживание с враждебными стихиями, существуют братство и единство против Врага, более древнего, чем человечество — против Вселенной, в которой живет человек.

А сейчас? На Земле ненадолго воцарился мир. Оружие, топливо, технические диковины, которые мир непрерывно совершенствовал во имя уничтожения, бездействовали… а такие вещи не могут долго оставаться не у дел. Ведь на небе светят звезды, ревниво охраняют свои тайны планеты, которые уже нельзя назвать недостижимыми. Во время войны не было даже попыток отправить межпланетную экспедицию. Тотальная мобилизация всей страны не позволяла проводить эксперименты такого типа.

Но сейчас все инструменты лежали наготове. Народы, работавшие до сих пор с полной отдачей, не могли вдруг предаться бездействию, не могли ржаветь в летаргическом сне — он был бы невыносим для их психики. Врага всегда можно найти.

Но это будут не фалангисты. Враг стоял у врат неба, бросая человеку вызов с тех самых пор, как тот поднял глаза от земли. Возникнут новые корабли, — мечтал Дю Броз, чувствуя в крови радостное возбуждение, — новые корабли, подобные этому пневмовагону, но не пробивающиеся, как кроты, сквозь почву. Это будут корабли, которые помчатся к планетам.

Там наш Враг. Враждебный Космос заставит человечество объединиться. Там лежит будущее, которое сотрет безнадежную, трагическую культуру Риджли… ибо будущее переходит сейчас на новый путь, ведущий не к смертельному глобальному конфликту, а к завоеванию всей Солнечной системы, всей Галактики!

Может пройти тысяча лет, десять тысяч, но Риджли никогда не родится. Бесплодная почва, на которой выросла его культура, будет удобрена, обогащена и принесет больше славы, чем когда-либо представлялось Риджли.

Человек владел этим мостом уже много лет, но только теперь он сможет его использовать. Теперь он сможет достичь звезд.

Там затаился Враг. Враждебные, далекие влекущие, таинственные звезды. Они тоже будут завоеваны, и победа эта не будет бесплодной.

Изменится старый порядок, — мечтал Дю Броз, — уступив место новому".

Пневмовагон остановился, Дю Броз вышел и оказался в Нижнем Чикаго.

"Нужно сказать об этом шефу, — подумал он, направляясь к Дороге. Впрочем, он наверняка уже сам понял это".

Однако шеф ничего не понял. Просто не мог. Роберт Камерон сражался слишком долго, и эта борьба была оплачена его нервами. Когда спадает страшное напряжение, результат порой бывает трагическим.

Шеф теперь стал восприимчив. Восприимчив к фантомам.

… ДОЛЖЕН БЫТЬ КАКОЙ-ТО ВЫХОД

ДОЛЖЕН БЫТЬ КАКОЙ-ТО ВЫХОД

ДОЛЖЕН БЫТЬ…

Хватит…

Однако ему этого было мало. Даже в этом монотонном рассеивании было что-то вроде бегства от невыносимой ответственности, которая сама по себе была чем-то вроде приговора. Виновный должен быть наказан. Именно он должен был понести наказание. Он, Камерон, военный преступник, по сравнению с которым Риджли был так же невиновен, как танк или самолет. Это он должен идти дальше, независимо от того, существует выход или нет. Он должен выполнять долг перед живыми, а не перед зыбким будущим.

Но так ли? Он не просил взваливать на него эту ответственность. Но ведь незнание закона не оправдывает преступника. Справедливость… Справедливость…

"… Если глаза твои искушают тебя…"

Да, существовал единственный выход. Не очень хороший, Но все-таки выход. Нужно было просто обернуться и принять его.

Он повернулся. Его рука автоматически протянулась, чтобы закрыть окно, и оно не ускользнуло от нее. Металл остался твердым и холодным, как и подобает металлу. Контруравнение продолжало прикрывать его несокрушимой броней, защищающей от любого врага. Он знал об этом. Здесь его не смогут настичь никакие переменные истины, даже если остались какие-то враги, способные швырять их в него.

Он был заперт вместе с одним лишь врагом, от которого не убежишь.

Камерон знал, что находится за его спиной. Он почувствовал это еще раньше, когда, ничего не подозревая, потянулся к двери. Едва он коснулся ручки, под рукой его что-то мягко дрогнуло, но тогда он не посмотрел вниз. Тогда он резко отдернул руку и вернулся за стол. Но сейчас он взглянет. Сейчас он будет смотреть и узнает, и примет это решение, которое будет означать для него свободу, избавление от бремени, которого он не просил и которого не мог больше выдерживать. Теперь он был готов посмотреть на дверь.

Дверная ручка открыла голубой глаз и взглянула на него.

Элак из Атлантиды

ГРОМ НА РАССВЕТЕ

1. ЧАРЫ ДРУИДА

В таверне царил полумрак, в воздухе было сизо от дыма. Гомон голосов то и дело перекрывался хриплыми проклятьями и грубым смехом. В открытую дверь врывался холодный ветер, несущий запах соли со стороны моря, неутомимо омывающего берега Посейдонии.

За одним из столов одиноко сидел невысокий мужчина и, бормоча что-то себе под нос, осушал один за другим кубки вина. При этом он почасту украдкой осматривал зал, не пропуская ничего.

Мужчина был явно обеспокоен и, видимо, потому пьянел не так быстро, как обычно. Его друг Элак опаздывал уже на несколько часов, не спеша возвращаться с тайного свидания с дамой высокого рода, супругой принца Атлантиды. Этого было достаточно, чтобы Ликон встревожился: он ведь еще помнил грозные события последних недель, непрерывное ощущение, будто кто-то следит за ними, и встречу с переодетыми солдатами в лесу под Посейдонией.

Их спасло лишь то, что Элак мастерски владел мечом. Его друг решил, что нападение — дело рук наемников принца Гарникора, но Ликон не был в этом уверен. Их противниками были не посейдонские матросы, смуглые и жилистые, а золотоволосые светлокожие гиганты из тех, что населяют северные берега Атлантиды. А вся Атлантида уже много лун с опаской посматривала на Север.

Остров-континент очертаниями напоминал сердце, рассеченное вдоль водяной артерией, тянущейся от большого залива, скорее, даже внутреннего моря, на севере, и до озера, расположенного на самом южном краю, в тридцати милях от прибрежной Посейдонии. Сколько помнили себя люди, на северные берега всегда нападали рыжебородые гиганты, чьи черные галеры приплывали от скованных льдом земель, лежащих за океаном. Корабли называли драконьими лодками, а их команды викингами — морскими пиратами, оставляющими только руины и пепелища там, где их дракары приставали к берегу. В последнее время ходили слухи о большом вторжении с севера. В тавернах у очагов мужчины точили мечи и похвалялись своей смелостью.

Двое людей в этом шумном зале привлекли внимание Ликона. Первый, уродливый и грубый тип, носил мешковатую коричневую рясу — традиционный наряд жрецовдруидов. У него была большая лысая голова и жабье лицо. По слухам, друиды владели тайными силами, а Ликон привык не доверять жрецам.

Кроме друида, его заинтересовал бородатый гигант с искусственно притемненной кожей. Волосы его, пожалуй, тоже были крашеными, поскольку в свете ламп отсвечивали синевой. Ликон провел ладонью по рукояти меча, и холодное прикосновение металла добавило ему смелости. Грохнув кубком о стол, он потребовал еще вина.

— Что это за водянистые помои? — рявкнул он на трактирщика, сухого старичка в испятнанном фартуке. — Это хорошо для женщин или детей. Принеси то, что может пить мужчина, или… или…

Он вдруг успокоился и не закончил своей угрозы.

— Боже, — буркнул он негромко, когда трактирщик удалился. — Что это со мною сталось? Последние недели превратили меня в труса, скоро я начну подпрыгивать при виде тени. Где же Элак?

Он швырнул на стол золотую монету и поднял кубок — далеко не первый. В конце концов беспокойство и страх переродились в нем в воинственность. Ликон заметил, что бородатый гигант разглядывает его.

Он допил вино, отшвырнул кубок и вскочил на ноги, перевернув стол. Смуглые лица гостей повернулись к нему, настороженные глаза сверкнули в свете ламп.

Ликон был весьма проворен, несмотря на свою полноту. Перескочив через стол, он направился к гиганту. Тот не двинулся с места, только отставил кубок.

Толстяк был здорово пьян. Остановившись, он попытался вырвать из ножен меч, но тот застрял, и это значительно снизило впечатление. Однако Ликон не сдавался. С усилием вытащив оружие, он махнул мечом перед лицом гиганта.

— Я — собака? — спросил он, смерив противника враждебным взглядом.

— Это тебе лучше знать, — пожал плечами бородач.

— Вали отсюда, пока я не отрезал тебе уши твоей же игрушкой.

У Ликона перехватило дыхание, но дар речи быстро вернулся к нему.

— Ах ты, глистово отродье! — заорал он. — Вынимай меч. Я вырежу тебе сердце за эти…

Великан быстро огляделся. Он не был напуган, скорее, раздражен, как если бы Ликон помешал каким-то его планам. Однако он встал и потянулся за мечом. Взволновано чмокая, подбежал трактирщик, сжимая в руке тягу для вытаскивания пробок, и замахнулся, целя Ликону в голову. Тот, однако, заметил подозрительное движение, увернулся, повернулся и почувствовал, что рука его немеет от удара. Клинок бородача целил ему прямо в горло.

Что-то отпихнуло Ликона назад, когда острие почти коснулось его кожи. С трудом попытался он восстановить вертикальное положение. Наконец он встал с мечом в руке, прижавшись спиной к стене, и… замер от удивления.

Элак, наконец-то, вернулся. Это он оттолкнул Ликона, и теперь его клинок мерцал в полутьме, сталкиваясь с мечом чернобородого. Элак рассмеялся, и в глазах его противника появился страх. Трактирщик жался поблизости, не выпуская из рук своего оружия. Ликон торопливо ухватил тяжелую бутыль и разбил об его голову, а когда тот рухнул, обливаясь кровью, стал следить за схваткой.

Великан отступал перед молниеносными атаками Элака. Немногие могли выдержать невероятную быстроту, с которой Элак орудовал своим мечом. Из раны на лбу бородача брызнула кровь.

— Стой! Остановись, Элак! — крикнул он внезапно и опустил меч, открывая горло.

Элак тоже опустил клинок, насмешливая улыбка скользнула по его волчьему лицу.

— С тебя довольно? — спросил он. — Для твоих размеров смелости у тебя маловато.

Гигант возился со шнуровкой своей куртки. Вдруг он вытащил что-то тонкое, черное и бросил в Элака.

Меч свистнул в воздухе, но не достиг цели. В последний момент Элак успел отпрыгнуть; темный предмет промчался мимо него в воздухе и повернул, чтобы избежать меча Ликона. На мгновенье он неподвижно повис в воздухе, и в шумной еще секунду назад таверне воцарилась удивленная тишина.

Это была змея, крылатая змея! Узкое тело, из которого росли два перепончатых крыла, и треугольная голова с парой глаз-бусинок. Существо повисело немного, затем метнулось вниз, быстрое, как стрела.

Затрещали столы и лавки, послышался топот бегущих ног. Еще чуть-чуть, и выпад Ликона пронзил бы его друга, а крылатая змея отлетела невредимая, успев при этом вонзить зубы в плечо Элака. Коричневая кожа куртки потемнела, а в воздухе запахло гнилью.

— Клянусь Бэлом! — охнул Элак. — Я не могу…

И тут, словно из-под земли, перед ним выросла плотная фигура: друид, взметнув вверх могучие руки, собственным телом заслонил его от атаки. Элак хотел отодвинуть его в сторону, но замер, пораженный…

Из поднятых ладоней друида, затмевая желтый свет ламп, вырвались два языка бледного огня. Они поднимались все выше, росли и наконец слетели с ладоней. Крылатая змея закружилась в воздухе, крылья ее дрожали, но огонь неумолимо тянул ее к себе. Мерцающие пальцы пламени беззвучно расходились и сплетались, пока не образовали вокруг нее сферу. Сияние скрыло змею с глаз.

А потом оно быстро угасло, уменьшилось до размеров сверкающей точки и… исчезло. А там, где только что были змея и пламя, не осталось ничего. Только серая пыль медленно оседала на грубые доски пола.

2. ВИКИНГИ В ЦИРЕНЕ

— Да погибнут так все предатели, — сурово произнес друид.

Гигант лежал на разбитом столе, обратив к потолку смуглое бородатое лицо. На лбу его чернея покрытый волдырями кружок обожженной кожи. Прежде чем Элак или Ликон успели двинуться с места, друид склонился над умирающим и дернул его за волосы.

— Кто тебя прислал? — спросил он. Его жабье лицо блестело от пота. Говори, пес, или…

— Пощади! — простонал раненый, и кровь хлынула у него изо рта.

— Я так пощажу тебя, что твоя душа будет с криком бежать сквозь все Девять Адов. Кто тебя прислал?

— Эльф… — прохрипел мужчина. — Он… Друид молча отвернулся. Элак нахмурился, видя, что смерть остекленила наполненные ужасом глаза гиганта.

— Эльф? — повторил он. — Я знаю это имя.

— Должен знать, — буркнул друид. — Может, тебе известно и мое тоже. Я Далан. Идем, на разговоры нет времени. Сейчас здесь будут стражники.

Ликон попятился было, но Элак схватил его за плечо и толкнул следом за друидом.

— Ему можно верить, — прошептал он. — Я уже слышал об этом Далане, и думаю… — губы его скривились в усмешке, — … думаю, что рядом с ним нам будет спокойнее, чем где-либо еще.

Бледная луна висела над Атлантидой. Прячась в тени, трое мужчин осторожно двигались вдоль набережной. Один раз, когда мимо шел отряд стражи, им пришлось укрыться в воротах. Наконец Далан ввел их в комнату с низким потолком и старательно запер дверь. Сняв с крюка фонарь, он наклонился и поднял люк в полу.

— Это на всякий случай, — объяснил он и поставил фонарь из стол из неструганных досок.

— Все таки думаю, во имя Бэла?! — потребовал объяснений Ликон. Хмель постепенно выветривался из его головы, и он слегка дрожал. С благодарностью он опустился на стул, подставленный друидом. — Ты убил эту бородатую свинью… Крылатые змеи… колдовские огни… Есть тут чего-нибудь выпить?

— Тебе понадобится ясная голова, чтобы понять то, о чем я собираюсь вам рассказать, — ответил Далан. — В этом есть магия, ты прав, а точнее, знания, которых вы не понимаете. Я убил этого предателя с помощью силы, которой мы, друиды, пользуемся уже много веков. Это власть над огнем, ведь именно им я уничтожил посланца Эльфа.

— Эту змею? А кто такой этот Эльф?

Далан угрюмо взглянул на Элака, и тот помрачнел.

— Этот человек ничего не знает? — спросил он. — Ты не говорил ему о Цирене?

Элак покачал головой.

— Расскажи ему сам, Далан

— Цирена? — удивился Ликон. — Самое северное королевство Атлантиды? Я слышал, что там правит король Орандер, но больше ничего не знаю.

— Несколько лет назад Циреной правил король Нориан, — объяснил друид. — У него были два пасынка, Орандер и Зеулас. Зеулас убил короля.

Элак беспокойно шевельнулся.

— Зеулас убил его, — повторил Далан, — в честной схватке. Оба они были спровоцированы. Из-за этого Зеулас, хоть и был старше, отрекся от короны, покинул Цирену и, как бездомный бродяга, отправился странствовать по Атлантиде.

Ликон повернулся и удивленно посмотрел на Элака.

— Клянусь Иштар! Не хочешь ли ты сказать…

— Да, его настоящее имя — Зеулас, — сказал друид. — Его брат, Орандер, правит Циреной. Точнее, правил.

— Викинги? — спросил Элак.

— Да. Они напали на страну, воспользовавшись помощью чародея Эльфа. Он всегда ненавидел твоего брата: тот не позволял ему заниматься магией и приносить в жертву людей. Вот Эльф и заключил договор с викингами. Он обещал, что уничтожит Орандера в обмен на власть и жертвы, потребные ему для занятий некромантией.

— И он?.. — Элак не договорил, но холодное пламя так и полыхнуло в его глазах.

— Он не мог убить Орандера — мои чары были слишком сильны. Однако он пленил его, и теперь армии Цирены остались без вождя. Их предводители ругаются и дерутся между собой, а викинги уничтожают их порознь.

Ликон, уже почти трезвый, страшно выругался,

— Твое королевство, Элак? Твое королевство? И викинги с этим вонючим колдуном правят в нем? Далан! — он встал, слегка покачиваясь. — Завтра мы отправляемся на Север. Нет, еще сегодня ночью. Я перережу горло этому Эльфу, как свинье.

Элак силой усадил его на место.

— Подожди, Далан. Ты хочешь, чтобы я вернулся в Цирену и повел войска против викингов? Друид кивнул.

— За тем я и прибыл. Эльф застал меня врасплох и схватил твоего брата, но если ты отправишься на Север, у Цирены появится вождь, в котором она нуждается. Мои чары помогут тебе.

— Освободить Орандера?

— Да. А потом уничтожить Эльфа и прогнать с Севера захватчиков! Жабье лицо Далана исказилось гневом. — Они оскверняют алтари друидов, вешают наших жрецов на крестах! Воздают почести Локи, Тору и Одину, демонам из самых мрачных бездн Ада! И еще почитают злых богов Эльфа! Клянусь Мидером, — упомянув имя величайшего божества друидов, друид сделал ладонью необычный жест, — ты поедешь! Должен поехать, Зеулас… Элак… или как прикажешь тебя называть.

Элак встал.

— Я поеду! Хоть я и поклялся никогда не возвращаться в Цирену, но сейчас нарушу клятву.

— И я с тобой, — вмешался Ликон. — В лесах тебе пригодится добрый меч. Дорога до Цирены далека.

— Хорошо. — Далан положил Ликону на плечо свою тяжелую руку. — У тебя хватает отваги, и она тебе понадобится. Но мы не поедем через леса. Смотрите… — Он склонился над столом и куском угля набросал примитивную карту. — Мы сейчас здесь, в Посейдонии. Отправимся в глубь суши и через тридцать миль достигнем Центрального Озера, где ждет мой корабль. Потом рекой поплывем на Север, сквозь сердце Атлантиды, до самого Внутреннего Моря, которое граничит с Циреной. Мы будем плыть по течению, да и гребцы мои сильны.

— А когда выступаем? — Ликону не терпелось.

— Завтра на рассвете. Вы останетесь здесь со мной на ночь.

Элак заколебался.

— Далан, возможно, мы больше не вернемся сюда, а я обещал… В общем, есть одна женщина, с которой я должен увидеться сегодня ночью.

— Велия? — спросил Далан. — Жена принца Гарникора? Я думал, она тебе уже надоела. Кстати, что тебя сегодня задержало?

— Ее поцелуи, — честно признался Элак. — Я обещал увидеться с нею, прежде чем покину Посейдонию.

— Стражники… — пробормотал Далан.

— Я смогу обойти их.

— А тот человек, которого я убил сегодня в таверне? А посланец Эльфа? Повторяю тебе, Зеулас или Элак, Эльф боится тебя. Он знает, что я прибыл в Посейдонию только для того, чтобы привести тебя на Север, где ты выступишь против него. Знает он и то, что, если ты погибнешь, викинга не встретят сопротивления и захватят Цирену. Ему служат не только люди с Севера, есть и другие: изменники, ренегаты…

— Я должен повидаться с Велией, — упрямо повторил Элак и направился к двери.

— Стой! — могучая рука Далана вернула его на место. — Не стоит рисковать понапрасну. Отправимся сегодня, а по дороге ты заглянешь к этой девке за поцелуем или двумя. Но глуп ты будешь, если сделаешь это.

— Не в первый раз женщина делает из него глупца, — оскалился Ликон. Но Далан прав: нам лучше немедленно покинуть Посейдонию. В лесу я почувствую себя безопаснее.

Элак пожал плечами. Он подождал, пока друид сотрет со стола карту, а потом все трое вышли в аллею, залитую лунным светом.

Сверкающий белизной дворец принца Гарникора возвышался над Посейдонией. Со всех сторон его окружал лес и только с юго-запада до самого горизонта тянулся океан. Ликон и Далан, прячась в тени ворот, ждали возвращения своего товарища.

Элак проворно перебрался через стену, потом бесшумно проскользнул аллеями цветущего сада до самой беседки под окнами Велии. Он часто проходил этим путем и на сей раз тоже не встретил никаких преград. Принцесса вышла на балкон, едва он тихо позвал ее. Увидев ее, Элак постоял, восхищаясь стройной фигурой, залитой лунным сиянием. Прозрачная одежда мало что скрывала, и Велия казалась янтарной статуей, покрытой тонким муслином. Распущенные золотистые волосы окружали овальное детское лицо, а светлые глаза вопросительно смотрели на него. Элак молча прижал ее к себе.

— Я покидаю Посейдонию, — сказал он наконец. — Но ненадолго.

Она всем телом прильнула к нему.

— Элак, я бы так хотела… поехать с тобой.

— Нет. Ты должна…

— Я поеду. Я не смогу оставаться с Гарникором. Это зверь, Элак, сущий демон. Ты знаешь, что он купил меня у моего отца, и для него я почти невольница. Я… покончила бы с собой, если бы не встретила тебя.

— Не глупи, — проворчал Элак. — Со временем ты привыкнешь к нему. Хотя, клянусь Иштар, его рожей только детей пугать. Ну, ладно…

— По крайней мере, ты откровенен, бродяга, — произнес чей-то голос. И станешь еще откровеннее, когда я привяжу тебя к колесу рядом с этой потаскухой!

Элак отпустил девушку и повернулся, оказавшись лицом к лицу с человеком, который, вынырнув из тени, внезапно появился на балконе. Принц Гарникор обнажил в улыбке пожелтевшие зубы. Редкая седеющая борода окаймляла его лицо. В одеждах из шелка и атласа он выглядел совершенно неестественно: словно большая обезьяна в мантии. Налитые кровью глазки смотрели на Элака из неглубоких глазниц.

— Трусливый пес! — рявкнул принц, поднимая стилет. — Когда я прикончу тебя, твоей рожей можно будет напугать и солдат.

Снизу, из сада, донесся лязг оружия и топот ног.

3. СКВОЗЬ ЧЕРНЫЙ ЛЕС

Принц Гарникор оказался рядом с Элаком прежде, чем тот успел вытащить меч. Элак попытался уклониться от удара, однако почувствовал, как острие стилета распарывает его тело и соскальзывает по ребрам. Он молча схватился с принцем.

Гарникор поднял вверх окровавленный клинок, но Велия схватила его за руку, не давая ударить. Принц попытался вырвать оружие, но девушка наклонилась и вонзила зубы в его волосатую руку. Он выругался, выронил стилет, и тот упал вниз, в сад.

Кто-то карабкался вверх по решетке беседки. Элак выскользнул из захвата Гарникора, мускулистыми руками схватил его под коленями и резко рванул назад и вверх.

Принц перевалился через мраморное ограждение и исчез в зелени. Стражник, сбитый падающим телом принца, громко вскрикнул.

Элак схватил Велию за руку.

— Идем! — бросил он и потащил ее в комнаты. Потом торопливо огляделся. Их никто не поджидал, видимо, принц был один, если не считать людей в саду.

Теперь инициатива перешла к Велии.

— Я знаю дворец, — сказала она. — Здесь есть один выход, о котором Гарникор мог забыть. Если там нет стражи…

Они бежали погруженными в полумрак коридорами, мимо висящих на стенах шкур и мрачных гобеленов, а позади слышались приглушенные звуки погони. Наконец они ворвались в узкий коридор и сбежали по спиральной лестнице вниз…

Элак подскочил к тяжелой железной двери и одним рывком открыл ее. Кто-то преградил ему путь, застигнутый врасплох, но все равно опасный; в лунном свете сверкнули доспехи. Узкий клинок меча вонзился в тело, кровь брызнула из пробитого горла, и стражник, хрипя, осел на землю. Перескочив через тело, они выбежали в сад.

Мечи бросали холодные блики; тени окружили беглецов. Элак заметил Гарникора со страшным окровавленным лицом и висящей рукой. Однако на стороне беглецов была неожиданность, и они без особого труда пробились к воротам. К их удивлению, они были открыты. Элак подтолкнул Велию и обернулся — погоня была совсем рядом.

Внезапно мощные руки схватили его и потащили сквозь ворота. Лязгнуло железо. Между ним и солдатами на мгновение показалась широкая фигура Далана, а потом, безо всякого предупреждения, из земли вырвался огонь. Языки пламени вытягивались и расширялись, заливая проход красным светом. Друид повернулся.

— Это их задержит, — сказал он. — По крайней мере, на время. А теперь быстрее!

Из тени появился Ликон, и все четверо бросились в темноту, чтобы укрыться в ближайшей роще, прежде чем люди Гарникора сообразят воспользоваться луками. Когда они влетели под спасительные деревья, с трудом переведя дыхание, со стороны дворца донесся грозный рев и крики. По склону холма стекал сверкающий поток вооруженных людей.

— У замка много ворот, — заметил Элак. — Что теперь? Драться или бежать?

— Бежать, — посоветовал Ликон. — Я останусь здесь и задержу их хотя бы на минуту. Вы можете…

— Идемте, — прошептал друид. — Я знаю лес. Идите за мной, и нас никогда не найдут. Ты тоже, Ликон.

Они побежали. Несмотря на свою мощную фигуру, Далан тенью скользил между деревьями, используя для укрытия каждый куст. Наконец звуки погони стихли вдали; только тогда он остановился и вытер пот с уродливого лица.

— Ни один враг не догонит друида в лесу, — заявил он. — Если понадобится, наши чары заставят даже деревья выступить против врага.

— Ну что ж, — проворчал Элак. — Видно, мы не без причины впутались в эту историю. Велия пойдет с нами. Я не могу оставить ее — Гарникор живьем сдерет с нее кожу.

Девушка придвинулась ближе, и Элак обнял ее стройную талию.

— Прекрасно, — сказал Ликон, окидывая ее взглядом. — Мой меч к твоим услугам, госпожа.

Велия поблагодарила его взглядом, и Ликон словно бы вырос. Зато лицо Элака не выражало особой сердечности.

— Идем же, — сказал он. — Нас ждет долгая дорога, прежде чем мы доберемся до Центрального Озера и твоего корабля, Далан.

Друид кивнул и двинулся первым. Остальные шли за ним сквозь залитый лунным светом лес…

Луна вскоре зашла, но Далан уверенно вел их даже при слабом свете звезд. Из темноты доносились странные голоса, крики птиц и шелест листьев. Раз земля задрожала от поступи какого-то огромного зверя, прошедшего мимо, а затем Элак пронзил мечом паука размером с ладонь, который плевался ядом на десять футов вокруг, пока не издох.

К рассвету они добрались до Центрального Озера — холодного голубого зеркала, чьих глубин никто и никогда не измерил. По поверхности тянулись полосы аквамаринового, сапфирового и темно-голубого цвета, а неподалеку от берега покачивалась на якоре длинная галера со свернутыми парусами.

Песок скрипел под их ногами, когда они припустили к воде. Далан крикнул, сложив ладони рупором, и с корабля спустили небольшую лодку.

— Дошли, наконец, — с облегчением выдохнул Ликон. — О, мои бедные ноги.

Он сел и принялся осторожно массировать икры. Свои сандалии он отдал Велии, чье воздушное одеяние повисло лохмотьями, разодранное ветвями и колючками. Девушка скинув обувь, сбросила остатки одежды и вбежала в озеро, смеясь: прохладная вода ласкала ее усталое тело.

Ликон с завистью смотрел на нее.

— Я бы тоже искупался, — сказал он, — но времени нет. Впрочем, пары ведер на борту вполне хватит. А вот и лодка.

На веслах сидели двое мужчин. Далан торопливо приветствовал их и забрался в лодку; его коричневая ряса развевалась по ветру. Остальные последовали за ним; Ликон, Элак и Велия, отказавшаяся от попыток привести в порядок свой наряд и удовлетворившаяся короткой юбочкой.

— Можно плавать вдоль берега, — предостерег ее друид, — но не дальше, где вода глубока. Это озеро доходит, наверное, до самого Ада, а там живут демоны.

Ликон с любопытством огляделся, а потом, явно разочарованный тем, что ни один демон так и не появился, принялся полировать свой меч.

Под палубой галеры ждали крепкие гребцы. Они не были невольниками, и их не приковывали к веслам. Еще поднимаясь на борт, Далан отдал приказ; его дисциплинированные люди мгновенно заняли места и схватили весла. Высокий мужчина поднялся на помост, махнул рукой и крикнул.

Весла опустились, рассекая голубые воды Центрального Озера, и галера понеслась на Север.

На Север, к Цирене!

4. МОЩЬ ЧАРОДЕЯ

Весла в сильных руках толкали галеру к Северу, туда, где берега озера сходились в реку, рассекающую сердце Атлантиды, мчащуюся между гранитными кручами, широко разливающуюся среди солнечных равнин, все быстрее и быстрее текущую в сторону Внутреннего Моря и Цирены. Дни путешествия казались Элаку и Велии самой счастливой порой их жизни. Ликон делил свое время между пьянством и спорами с надсмотрщиком о навигации, о которой не имел ни малейшего понятия. Только над Даланом словно нависла тень, густеющая по мере того, как они двигались на север. Поднятые паруса висели без толку, несмотря на то, что на юге каждую ночь собирались грозовые тучи. Наконец друид позвал Элака к себе в каюту.

— Эльф наводит чары, — угрюмо сообщил он. — Да и принц Гарникор не отказался от погони. Он плывет за нами, и заклятия Эльфа помогают ему.

Элак просто свистнул.

— Это плохо. Откуда ты знаешь?

Далан снял с подставки черную ткань, и в каюте вспыхнул свет, отраженный от хрустального шара размером с человеческую голову.

— Смотри, — сказал друид. — Я узнал об этом несколько дней назад.

Поначалу Элак видел только прозрачный кристалл, который постепенно, очень медленно заполнялся туманом. Перед его глазами промелькнули яркие узоры, сложившиеся затем в изображение: галера с парусами, полными ветра, несущаяся между берегами, которые — это он хорошо помнил — они миновали только вчера. Элак поднял голову.

— Ветер? Но ведь наши паруса…

— Штиль следует за нашей галерой, но корабль Гарникора подгоняют чары Эльфа. Впрочем, мы уже почти во Внутреннем Море и… Подожди-ка!

В кристалле что-то происходило. Отчетливо видимый образ задрожал, пошел волнами, словно отражение в воде, затуманился, расплылся и изменился… В сфере появилось лицо юноши, округлое, словно бы детское. На Элака смотрели невинные голубые глаза, мягкие светлые волосы спадали на плечи. Несмотря на открытость этого спокойного взгляда, он ощущал убийственное зло, таившееся в голубизне глаз, черную угрозу, вовсе не подходящую к этому прекрасному лицу.

— О Мидер! — воскликнул друид. — Это Эльф, он смотрит на нас. Он…

Юноша приоткрыл в улыбке алые губы. Далан приблизил лицо к кристаллу.

— Эльф! — крикнул он. — Слушай! Слушай меня, ты, вонючее дьявольское отродье! Вся твоя гнусная магия не сможет оттолкнуть меня от Цирены… ни меня, ни человека, которого я везу с собой! Передай это Гатраму! Пусть молится своим Одину и Тору, а я втопчу их лица в землю так, как втаптываю твое!

Он продолжал неутомимо, яростно и страшно проклинать чародея, а Элак зачарованно смотрел на него. С лица Эльфа не сходила улыбка. Кристалл потемнел, подернулся туманом и снова стал прозрачным, прежде чем Далан завершил свою тираду. Он вытер вспотевшее лицо.

— Ну, теперь ты видел Эльфа. Первый раз, верно? Элак кивнул.

— И что ты думаешь о нем?

— Я… Это он держит в плену моего брата?

— Да, Орандер у него. А Гатрам, король викингов, делает все, что он ему скажет. Тебе предстоит схватиться с Гатрамом, Элак, а мне — с Эльфом. А галера Гарникора быстро приближается.

— Не понимаю, чего ты боишься, — удивился Элак.

— Твоя сила…

— Она имеет пределы. К тому же, один Мидер знает, какие заклятия помогают Гарникору. Видишь эту бурю?

— Он махнул рукой в сторону окна. С юга надвигались темные тучи. Там все ветры Ада… И все-таки наши паруса висят, словно в мертвый штиль. Смотри. Он указал на север.

— Видишь эту далекую землю? Это остров Кренос, лучше обойти его стороной. Дорога к Цирене лежит мимо него, но, думаю, Гарникор догонит нас раньше.

Далан оказался прав. Длинная галера принца мчалась впереди бури, и возле южного мыса Креноса корабли встретились.

— Одно хорошо, — заметил Далан, раздавая гребцам оружие. — У них на веслах невольники, а у нас — свободные люди и к тому же воины. Они с Цирены и не запросят пощады. Зато у нас нет солдат, а у Гарникора есть.

— Это моя вина, — хмуро произнес Элак. — Если бы я не потащил принца по своему следу…

— Забудь об этом, — Ликон выкатился из-под палубы с мечом в руке, распространяя вокруг сильный спиртной, запах. — Мы повесим этого пса за ноги на его собственной мачте. А кроме того, клянусь Иштар, за такую девушку стоит подраться!

Велия, выглядевшая в просторной тунике стройным юношей, весело рассмеялась.

— Спасибо, Ликон. По крайней мере, мне не придется возвращаться к Гарникору. Здесь можно погибнуть многими способами… и быстро.

— Не думай об этом, — вмешался Элак. — Хотя, возможно, ты права. Трудно радоваться жизни, когда с тебя сдерут кожу. А это любимая пытка принца.

Небо потемнело, налетел ветер. Команда, все с мечами на поясах, склонилась над веслами. На корабле Гарникора спустили парус, но двойной ряд весел быстро гнал галеру вперед.

— Они идут на таран, — буркнул Далан. — Но для этой игры нужны два игрока. Приготовиться.

Перекрывая рев ветра, он отдал команду. Весла поднялись, корабль повернулся, стрингеры затрещали и застонали, когда обе галеры почти столкнулись носами.

— Весла вверх! — рявкнул Далан. — Бросай крюки!

Он собирался обездвижить галеру Гарникора, ломая один ряд ее весел, но опоздал. Дюжина крюков взлетела в воздух, цепи натянулись, соединяя корабли, и через борт хлынула орущая волна жаждущих крови воинов.

— Иди в каюту, — приказал Элак Велии, но она не послушалась. С мечом в руке девушка спокойно стояла рядом с ним, по бокам ее заняли места Ликон и Далан. Гребцы схватились за оружие и встретили нападающих. Ослепительно заблестели клинки.

— Останься здесь, Ликон, — приказал Элак другу. — Охраняй Велию.

И он прыгнул в гущу схватки. Пролетело несколько стрел, но галера раскачивалась и ныряла на волне, не позволяя точно прицелиться. Ветер дул все сильнее, небо темнело все больше.

— Элак, берегись! — донесся крик Ликона.

Элак увернулся от удара, нанесенного словно ниоткуда, и увидел оскаленное, смуглое лицо. Меч его ослепительно сверкнул, метнулся вперед, и враг рухнул на палубу, плюясь кровью. Элак заметил Гарникора, тот, яростно ругаясь, пробивался к нему.

Оба корабля раскачивались на волнах. Краем глаза Элак заметил вспышку огня — это вступил в сражение Далан, и чары перевесили чашу весов в его пользу. Люди способны противостоять холодной стали, но не пламени, которое безумствует в воздухе, оставляя за собой обожженные трупы. Схватка сместилась к бортам, а затем еще дальше, на галеру Гарникора. Там же оказались принц с Элаком, который вдруг услышал торжествующий рев Далана и возглас Велии…

Катастрофа пришла внезапно: удар дикого, ледяного ветра, обрушился на корабли, оторвал их друг от друга и швырнул на обезумевшую воду. Элак увидел галеру Далана, уходившую все дальше, услышал радостный вопль Гарникора и заметил, что принц бросается к нему. Он напряг мышцы, прыгнул и только в воздухе понял, что расстояние слишком велико.

Соленая вода ворвалась ему в ноздри, он задыхался. Отчаянно стискивая меч, он камнем пошел на дно. Потом с трудом поплыл вверх, в сторону смутного зеленого света. Ему удалось не захлебнуться, он ухватился за обломок весла и удержался на поверхности среди беснующихся волн. Однако темнота в конце концов захлестнула его, и он оказался среди теней.

Тени эти язвительно шептали что-то — расплывчатые фигуры с голубыми глазами Эльфа, мчавшиеся куда-то по своим непонятным делам… призрачные видения, необычайные и удивительные… и лица Велии, Ликона и Далана, обеспокоенные и испуганные. Они искали его, он знал это и пытался послать им весточку, но тут мысли развеялись и исчезли…

5. ЖИТЕЛИ ОСТРОВА

Он приходил в себя постепенно, чувствуя в груди тупую боль. С трудом подняв веки, Элак увидел тучи, клубящиеся на сером небе. Недалеко волны с тихим шумом лизали песок. Он попытался сесть и обнаружил, что у него связаны руки.

Элак осмотрелся. Его окружали высокие обрывы, призраками нависавшие со всех сторон. Только доступ к морю был открыт. Какое-то движение привлекло его внимание к каменной стене, вздымавшейся в двадцати футах за ним. В ней была узкая щель, из нее только что вышел человек.

Элак невольно вздрогнул — перед ним стоял пикт, представитель почти легендарной расы, владевшей этой землей так много веков назад, что ныне само их существование было почти полностью забыто. Белые люди с востока сражались с пиктами и убивали их без жалости. Здесь, на острове Кренос, жили, вероятно, последние остатки этого народа.

Мужчина был темнокожим, очень низким — всего пять футов роста — и совершенно безволосым. Даже веки, прикрывающие бледные глаза, были лишены ресниц. Одежда его состояла из одной набедренной повязки, а под гладкой кожей перекатывались мощные мускулы. Черты лица его напоминали животное, и Элак вспомнил легенды, утверждавшие, что пикты были переходной стадией от животного к человеку и обладали способностями, утраченными на высших ступенях эволюции.

Держа в руке нож, пикт склонился над пленником. Голос его был низким и горловым, так что Элак с трудом понимал слова.

— Вставай, чужеземец. Медленно.

Элак с некоторым усилием поднялся, стараясь не совершать резких движений. С сожалением заметил он, что его меч пропал, а ноги тоже связаны ремнем.

Пикт толкнул его в сторону прохода в скале. Тот становился все уже, так что широкие плечи Элака то и дело задевали за стены. Потом, когда они начали спускаться вниз, проход вновь расширился. Элак прикинул, не стоит ли напасть на конвоира, но связанный и без оружия он мог только погибнуть. Скоро он почувствовал под ногами невидимые в темноте ступени.

— Осторожно, — послышался хриплый голос пикта. — Не очень быстро.

Элак послушно замедлил шаги. Впереди показался свет, проход расширился, и он увидел высеченный в камне коридор.

В нем было двести футов длины, а освещали его бронзовые лампы, горевшие в нишах. С одной стороны монотонность серого камня нарушал ряд железных дверей с зарешеченными окошками, с другой был лишь грубо обработанный камень. Элак остановился.

Нож пикта коснулся кожи на затылке пленника. Элак обернулся и увидел еще двух карликов, с мечами длиннее их самих, стоявших за спиной первого. Все трое были одинаково безволосы и темнокожи.

Подталкивая, его погнали по коридору. За железными дверями он видел пленников-атлантов, иные были в кожаных куртках и доспехах, а иные и вовсе голые.

Обращенные к нему лица выражали сильный страх, никто не смел заговорить громко. Люди шепотом проклинали пиктов, а те только усмехались. Злобная радость сверкала в их холодных глазах.

В конце туннеля они остановились. Первый пикт взмахнул рукой, один из его спутников поднял большой железный брус, и Элака втолкнули в камеру.

Лязгнул металл — брус опустился на место. Высеченная в камне камера была пуста, но в противоположной стене находилась еще одна дверь — гладкая железная плита.

Пикты неторопливо удалялись по коридору, а железная плита очень медленно начала отклоняться внутрь.

Через возникшее отверстие в камеру вполз какой-то человек. Рваная одежда прикрывала его исхудавшее тело, спутанные золотистые волосы обрамляли лицо. Пустые глаза были печальны, а с искривленных губ стекала струйка слюны. Дверь за спиной чужака беззвучно закрылась. Элак бросился вперед, но успел увидеть лишь отрезок мрачного коридора и ничего больше.

Мужчина скорчился в углу, он дрожал и тихо постанывал. Элак пригляделся к нему.

— Кто ты? — спросил он. — Ты меня понимаешь?

— Да… да, понимаю. Тень забрала Халфгара, моего сына. Тень в бассейне…

Отчаяние и страх исказили бородатое лицо. Элак глянул в сторону двери, закрывшейся таинственным образом. В чем тут дело с этой… тенью?

Мужчина печально смотрел на Элака.

— Маг Эльф отдал меня пиктам. Мой сын Халфгар попал сюда вместе со мной, потому что сражался с людьми Эльфа. Они…

Элак наклонился над ним.

— Эльф? Значит, эти карлики, пикты, его знают?

— Да. Они служат ему. Учат его чарам, а взамен он дает им сильных мужчин, которых которых они приносят в жертву своим богам. Веками живут они на Креносе и поклоняются… — голос чужака упал до неразборчивого шепота, в глазах сверкнуло безумие. — Тень забрала моего сына. Дверь открылась, и я вошел в коридор, где был бассейн. На воду падала тень. Она бросилась ко мне, а когда я попятился, коснулась. Она не была голодна, ведь она только что поглотила моего сына… забрала его, пока я спал… Есть двери, которые нельзя открывать…

Шепот стих, глаза мужчины расширились. Он вскочил на ноги, обломанными ногтями разрывая себе грудь, выдирая из нее полосы кожи и мяса. Страшный, сверлящий уши крик эхом отразился от стен камеры. Потом мужчина безвольным комком упал в углу камеры. Бородатое лицо смотрело вверх невидящими глазами, и Элак понял, что он мертв.

Услышав тихий шелест, он оглянулся. Медленно, очень медленно открывалась железная дверь. Со стороны Неведомого, ждущего по ту сторону прохода, сочился в камеру туманный, серый свет.

Послышался плеск воды…

Черная галера Далана лежала, выброшенная на берег острова Кренос, искалеченная бурей. Ветер, швырнувший корабль на песок, погнал судно Гарникора на север, и оно исчезло за горизонтом. Гребцы принялись заделывать щели в корпусе и устранять повреждения, а Далан в своей каюте склонился над хрустальной сферой. Глубокие морщинь! избороздили его лоб. Велия и Ликон стояли рядом и, вглядываясь в сферу, следили за образами, мелькавшими в ее глубине.

— Чары Эльфа могущественны, — проворчал друид.

— Он противостоит мне на каждом шагу, и все-таки…

— Элак жив? — с беспокойством спросила Велия. — Почему ты не хочешь сказать мне?

— Потому что сам не знаю. Тише, девушка. Заклятия Эльфа сталкиваются с моими, и я ничего не вижу… пока.

Он снова заглянул в поблескивающий шар. Ликон пожал руку девушки, стараясь ободрить ее.

Вдруг Далан облегченно вздохнул.

— Наконец-то! Он жив, видите?

В кристалле появился образ, маленькое изображение пляжа, окруженного скалами. Под одной из них лежал человек, связанный и без сознания.

— Хвала Иштар! — воскликнул Ликон. — Это далеко? Я пойду за ним.

— Подожди! — оборвал его друид. — Я знаю это место. Союзники Эльфа, пикты, устроили там подземное святилище и… Смотрите!

Велия тихо вскрикнула. В кристалле что-то шевельнулось: какой-то карлик появился из щели в Скале и подошел к распростертому на леске Элаку. Они молча смотрели, как тот подталкивает пленника, заставляя встать, а затем уводит во тьму. На мгновенье глубокая чернота заполнила шар, потом он посветлел, показав длинный коридор, высеченный в камне. Трое темнокожих карликов подталкивали Элака вперед.

— О Мидер! — мертвым голосом пробормотал Далан.

— Он в святилище и, значит, должен быть принесен в жертву…

— Ни за что, пока я жив! — рявкнул Ликон. — Далеко до этого капища? Команда вооружена и умеет пользоваться оружием. Говори, куда идти, Далан, на север или на юг? — Он стоял в дверях и с грозной улыбкой поглаживал рукоять меча. — Я перережу всех этих дьяволов.

— Хорошо. Иди на юг, Ликон, и как можно быстрее. Ты узнаешь место?

— Узнаю. Далеко до него?

— Полчаса ходьбы, если поторопитесь. — Друид оглянулся на сферу. — Я останусь здесь. Ты должен победить пиктов, а мое дело — Эльф. И… Внезапно его большие ладони схватили кристалл. — Поспеши, Ликон. Элак в опасности… в смертельной опасности!

Ликон толкнул дверь и выскочил на палубу, его пронзительный голос нарушил тишину утра. Матросы вскочили на ноги, отбросили весла и молотки, похватали мечи и топоры и через борт спрыгнули на песок. Подгоняемые проклятиями Ликона, они со всех ног помчались на юг.

Вместе с ними, не отставая от Ликона, бежала Велия. В ее глазах горела жажда сражения, грозная улыбка кривила губы. Они бежали так быстро, что добрались к пляжу еще до того, как минули полчаса. Ликон узнал щель в камне и остановил людей, сам выйдя вперед.

Он испытывал странное беспокойство, когда с обнаженным мечом в руке ступил в темноту, стараясь что-нибудь увидеть в ней. Что-то шевельнулось там, и он рубанул мечом врага, которого скорее почувствовал, чем заметил. Сталь оцарапала, ему бедро, но его клинок рассек тело и заскрежетал по кости. Раздался писклявый, почти нечеловеческий вопль. Охваченный яростью, Ликон бил снова и снова, прокладывая дорогу сквозь мягкие тела, падавшие под его ударами.

Матросы, ведомые Велией, ворвались в святилище, и пикты, таившиеся в темноте, накинулись на них, воя от ярости. Все смешались в безумии битвы, хаосе криков, проклятий и стонов умирающих. Наконец Ликон пробился; пикты, словно крысы, разбегались от ударов его меча.

Перед ним открылся слабо освещенный коридор с рядом зарешеченных дверей с одной стороны. Ликон зарубил карлика, бросившегося на него с ножом, остальных, еще живых, оставил Велии и команде, а сам побежал по туннелю, заглядывая по пути в камеры. Узники умоляюще вытягивали руки, прося освободить, но Элака среди них не было.

Дверь в конце коридора была открыта, и Ликон перескочил через порог, оказавшись в пустой камере с приоткрытой железной дверью напротив входа. Он двинулся в ту сторону; красные капли крови стекали с клинка на камень пола.

Где-то рядом тихо плескалась вода…

6. НОЧЬ БОГОВ

Элак переступил порог и оказался в узком коридоре, залитом серым светом. Перед ним раскинулась волнующаяся, искрящаяся в холодном сиянии поверхность воды.

Внезапно послышался голос Далана, тихий, доносящийся словно из воздуха:

— Элак! Элак!

— Далан! Где ты? — прошептал он и огляделся, но увидел только голые стены.

— Нет времени, Элак, — голос друида зазвучал резко. — Тень приближается, когда мы говорим. Прыгай в бассейн и сразу же ныряй. В конце коридора…

Элак еще колебался.

— Но где ты?

— Нет времени для разговоров. Торопись…

Страх в голосе Далана заставил Элака действовать. Он рысью пробежал по коридору и остановился на краю квадратного бассейна. Тот выглядел не слишком-то грозно, так же как и заполняющая его зеленоватая вода. Однако под ней таилась угроза. А на поверхность легла Тень.

Тень человека, отбрасываемая… пустотой! Необъяснимым образом он видел на поверхности воды непрозрачный силуэт, темневший по мере того, как бледнело слабое свечение в коридоре.

— Берегись, Элак! — предупредил его голос Далана.

Элак обернулся и увидел темнокожего карлика. Тот был уже совсем рядом, бледные глаза пылали на яростном зверином лице. В руке он сжимал нож.

Они схватились на краю бассейна и, сцепившись, повалились на пол. Скользкое тело пикта змеей извивалось в руках Элака. Сталь царапнула камень. Пальцы Элака безжалостно стискивали руку, державшую стилет, а карлик резким рывком направил клинок вниз, коснувшись острием груди противника. Изрыгая проклятия, они перекатились и… рухнули в пустоту.

Бассейн поглотил их, втянул в ледяную, как полярные моря, бирюзово-голубую воду. Элак видел лишь эту всеобъемлющую голубизну. Он погружался, задыхаясь без воздуха, и боролся с тревогой, мешавшей думать. Неужели у этого бассейна нет дна?

Сапфировый оттенок сменился глубоким индиго, пенящимся перед его глазами самыми фантастическими узорами. Элак понял, что вокруг него не вода — будь так, он утонул бы еще несколько минут назад. Он чувствовал все более быстрое течение, и вдруг страшный холод ворвался в глубь его разума. Вокруг все резко изменилось.

Он втянул в легкие воздух, затхлый и мертвый, словно им давным-давно передышали, и все-таки удивительно бодрящий. Расплывчатые мерцающие тени кружились вокруг, а затем из темноты выплыло смуглое лицо пикта, похожее на маску демона.

Бледные глаза грозно уставились на него, стилет опустился и вонзился в землю, когда Элак перекатился на бок. Он попытался схватить руку карлика, промахнулся, бросился на него и повалил на землю своей тяжестью. Однако так и не сумел обездвижить мускулистое, скользкое тело.

Пикт вскочил на ноги, оскалил зубы. Элак ударил его лбом в лицо, почувствовал кровь, заливающую глаза, и стряхнул с век красные капли.

Потом он отпустил ладонь карлика, поднял руки и схватил его за горло своими жилистыми ладонями, привыкшими к мечу и топору. Острие ножа скользнуло по его груди, однако пикт ударил слишком поздно.

Узкие пальцы Элака сомкнулись на скользкой шее, сквозь кожу проступили жилы, толстые, как канаты. Раздался тихий треск, и крик агонии замер в горле врага, не успев прорваться наружу.

Бледные глаза остекленели, тело безвольно повисло.

Элак разогнулся и удивленно посмотрел по сторонам.

То, что он увидел, не было земным пейзажем. Изменчивые тусклые комбинации цветов кружились вокруг, сплетаясь в холодном воздухе. Это напоминало тени деревьев, нарисованные солнцем на белой скале, дрожащие арабески танцующих на ветру листьев. Однако необычайные тени существовали не только на глинистой почве под его ногами, они были везде. Одинокий стоял он среди фантастических переплетений мрачных теней.

Танцующие бесцветные тени… Но вправду ли бесцветные? Пожалуй, ему никогда не узнать цвета гротескного переплетения, опутывающего его паутиной магии. Хотя разум говорил ему, что он видит краски, глаза утверждали, что все не так.

Внезапно опустилась тьма и поглотила его. Послышались шаги, они быстро приближались. С чудовищным грохотом циклопических ног что-то прошагало мимо, и гром этой поступи потряс равнину. Не было слышно ничего, кроме титанических шагов.

Потом шаги стихли вдали, тьма рассеялась. Вновь в воздухе закружились мерцающие тени, вновь они стали черными.

Элак услышал шум крыльев. Что-то летело очень высоко, стеная жалобно и протяжно. Это походило на крик потерянной души, бредущей сквозь вечную ночь. Элак почувствовал гнетущий страх, угрозу большую, чем можно себе представить, какую испытываешь лишь перед чем-то настолько чуждым, что тело само съеживается и инстинктивно дрожит. Он знал, что оказался там, где человеку быть нельзя.

— Элак…

Словно откуда-то издалека донеслись тихие слова… голос Далана. Элак прошептал имя друида, и вновь услышал далекий голос:

— Ты попал в опасное место, Элак, но ты еще жив. Кристалл говорит мне, что люди Ликона добивают последних пиктов… Ты очень далеко, Элак, но я спешу к тебе, и Мидер помогает мне.

Снова тьма и удары крыльев. Страшная сила сотрясла тело Элака, словно копье, разбивающееся о щит, и исчезла, а темнота прояснилась, снова явив ползающие тени.

— Ты оказался среди богов, Элак, — донесся шепот Далана. — Ты уже не в Атлантиде, даже не на Земле. Ты попал в далекую страну, к тем, кого поглотила Тень, к богам. Но не к богам Атлантиды или викингов, а к богам мертвых. Вокруг тебя бродят те, чьи тела не похожи на наши, а жизнь чужда нашей жизни. Я иду, Элак…

Сладко и пронзительно прозвучала во тьме струна арфы. Голос Далана растаял вдали, а инструмент вновь зарыдал. Мелодичная музыка стала громче, это была песнь, слова которой — Элак не сомневался в этом — были сложены не на земном языке.

— Элак! — воскликнул друид, удивленный и испуганный. — Магия Эльфа превосходит мои чары. Он…

На мгновенье стало тихо, а потом прозвучал мягкий голос:

— Далан, — прошептал он. — Далан и Элак… мои враги. Теперь ты умрешь, Элак, потому что друид не сможет прийти тебе на помощь. Сила моей арфы остановит его.

Голос Далана очень тихо произнес имя Элака, потом еще раз и наконец умолк. Тени плавали в сером воздухе. Элак машинально потянулся к поясу, но не нашел оружия. Тогда он склонился и вырвал нож из закоченевших пальцев пикта. Он чувствовал, как его охватывает отчаяние. Как он может бороться с Эльфом, одинокий в этом затерянном аду, и без помощи Далана?

— Твоя гибель близка, — прошептал Эльф, и струна арфы издала таинственный, полный сладости звук. — Ты жив, Элак, а в Рагнареке нет жизни. Есть только мертвые боги и пыль человеческих душ.

Тени замедлили свой танец и остановились. Арфа Эльфа умолкла, воцарилась абсолютная тишина.

И тогда, далекая и большая, вздымаясь высоко над горизонтом, в воздухе начала формироваться Тень. Она имела человеческие очертания, но от ее мрачного ядра веяло такой угрозой, что Элак отчаянно стиснул пальцы на рукояти ножа. Он задрожал от страха, который охватывает душу человека, когда та оказывается лицом к лицу с Неизвестным.

7. СОЛОНАЛА И МИДЕР

Что-то зашелестело сзади, и Элак быстро обернулся, поднимая нож. Однако то, что он увидел, заставило его замереть. Даже в сером полумраке он ощутил нечто фантастическое в той фигуре, что появилась из тени. Однако та приветствовала его дружеским жестом, а потом посмотрела туда, где над горизонтом мрачнела и разрасталась Тень. Быстро склонившись над убитым пиктом, фигура шевельнула смуглыми руками… и карлик дрогнул, поднялся и застыл, как кукла.

Он был мертв, в этом Элак не сомневался. Лысая голова безвольно клонилась к поникшему плечу. Элак не видел его лица, но интуиция подсказывала ему, что искра жизни не вспыхнула в пустых глазах. Холодок пробежал у него по спине.

Пикт повернулся, качнулся и побежал туда, где ждала черная громада Тени. Элак почувствовал, как мягкая ладонь скользнула ему в руку, посмотрел вниз и увидел бледное лицо девушки, внимательно разглядывающей его.

Она потянула его за собой, и он повиновался ей с вымученной улыбкой. В конце концов, что могло быть хуже, чем этот ад? Они Шли, а вокруг них кружились тени. Наконец тихий голос произнес:

— Пожалуй, теперь мы в безопасности.

— Ты знаешь язык Атлантиды? — удивился он, и девушка засмеялась в ответ.

— Я говорю на собственном языке. Здесь все едины. Как Тень приходит к каждому в ином виде, и все-таки является одним и тем же, так и все языки звучат здесь одинаково. Мир, где я жила, далеко отсюда. Как твое имя?

— Элак. А как же Тень?

— Она исчезла. Видишь?

Он оглянулся через плечо, но не заметил ничего, кроме танцующих цветных бликов.

— Я оживила мертвое существо, — продолжала невидимая в темноте девушка, — и послала его Тени, чтобы мы могли бежать, пока Она насыщается. На какое-то время мы в безопасности, Элак.

Девушка умолкла. Когда темнота рассеялась, они оказались перед входом в пещеру, открывшимся в стене вала, уходящего вверх и исчезающего в тумане. Бесформенный плоский камень прикрывал вход. Они вошли, и спутница Элака ускорила шаги.

— Идем, — поторопила она. — Нужно укрыться здесь, хотя бы на время.

Однако Элак схватил и стиснул ее плечи пальцами, удивление придало ему сил. Только теперь он заметил, что спутница его не принадлежит ни к одной из земных рас.

Девушка-сатир! Девушка-фавн, стройная, белая и чистая, как холодный мрамор, с округлыми грудями и рыжевато-золотистыми волосами, мягкими волнами спадающими на гладкие плечи. До пояса она была человеком, однако ниже всякое сходство с людьми кончалось и начиналась чистая небывальщина.

Ее ноги, поросшие золотистой шерстью, были изогнуты, как у животного, но не на манер неуклюжих копыт козла, а скорее, как ноги грациозной лани, кончающиеся маленькими копытцами, которые золотисто поблескивали в слабом свете. Лицо, несмотря на классическую красоту, было не менее необычно. Ни одна из земных девушек не имела золотых глаз, похожих на два озерка расплавленного металла, без белков и зрачков, которые, подобно кошачьим, не мигая всматривались в Элака. Формой лица она тоже неуловимо напоминала кошку. Девушка улыбнулась.

— Я кажусь тебе необычной? — спросила она. — Ты тоже необычен, Элак. Но ведь существует еще множество миров, кроме твоего.

— Похоже на то. Клянусь Бэлом, это, должно быть, просто безумный сон!

Она подтолкнула его в глубь пещеры. Слабый свет обшаривал уголки, фиолетовую парчу, которая скрывала камень стен. На полу лежали подушки.

— Меня зовут Солонала, — представилась девушкафавн, грациозно усаживаясь в маленькое гнездышко из мягких подушек. — Тебя тоже привели сюда чары Эльфа?

Элак не ответил, зачарованно глядя на ее удивительные ноги. Солонала тоже взглянула на них, улыбнулась и тихонько стукнула копытцами.

— Мы созданы по разным образцам. Элак кивнул.

— Да, хотя… Эльф, ты сказала? Ты его знаешь?

— Да, я знаю его и боролась с ним. Страна, которой я когда-то владела, лежит далеко отсюда и далеко от твоей земли. Однако мощь Эльфа позволяет ему путешествовать между мирами. Когда он явился в мой, я увидела в нем зло и попыталась его уничтожить. Но он оказался сильнее.

Она пожала стройными плечами.

— Так я попала сюда, точнее, Эльф прогнал меня. Он не мог меня убить, потому что я не человек и разложение, которое однажды уничтожит твое тело, не может коснуться меня. Однако он запер меня в этой стране, где рано или поздно меня поглотит Тень…

— А что такое эта Тень?

Блестящие золотые глаза взглянули на Элака.

— Ты видел ее как тень человека, правда? Человека, подобного тебе. А я видела ее как тень Солоналы. Каждое существо видит в Тени свою собственную… потому что так оно и есть. Это окончательная смерть и уничтожение. Это место — ее жилище, но она может проникать и в другие миры. Если будут открыты ворота. Ворота, подобные бассейну в подземном святилище пиктов.

— Именно здесь пребывают мертвые боги, — голос ее понизился до шепота. — Ты должен был слышать их, Элак. Когда они приходят, всегда наступает тьма, ибо они бродят по этой затерянной стране одинокие, среди вечной ночи.

В тишине прозвучал мягкий, бесконечно далекий звук, словно тронули струну арфы. Он ворвался в разум Элака, и он, почти не отдавая себе отчета в том, что услышал его, почувствовал неодолимую сонливость. Солонала настороженно поглядывала на него своими золотыми глазами.

— Я чувствую магию, — прошептала она.

Голос арфы продолжал звучать, окутывая Элака дымкой сна. Погружаясь в дрему, он еще увидел, как склонилось над ним удивленное личико Солоналы… а потом все пропало.

Элак спал. Он вновь находился в каюте черной галеры, где Далан смотрел в свой хрустальный шар. Внутри шара расцвел огонь, и он все рос, поднимался, пока не повис над блестящей лысиной друида.

Пурпурный кончик пламени изогнулся вниз, превратился в мерцающую розу огня, он покачивался и дрожал, подвешенный в воздухе. Далан молился.

— Выслушай меня, Мидер, Бог Друидов, Владыка Пламени. Пусть длань твоя защитит этого человека от Тени…

Тихий голос арфы рассеял видение. Как в тумане Элак увидел лицо Солоналы с приоткрытыми губами, расплывающееся в серебристых испарениях.

И вновь арфа ударила своим колдовским шепотом в сонный разум Элака… Арфа Эльфа, источающая смертельную магию!

— Элак! — Это был голос Далана.

Гневно зазвенела арфа, но крик перекрыл ее звук.

— Элак! Помоги, Мидер… Элак, услышь меня!

Элак окончательно проснулся, рука его потянулась к ножу на поясе. Откуда-то снаружи доносился тихий голос. Встав, он бесшумно направился к выходу и остановился, широко раскрыв глаза от удивления. На плоском камне перед пещерой присела Солонала; ее светлая фигура сияла среди изменчивых теней, а вокруг копошилась толпа мерзких белых существ, склоненных в — позах слепого обожания. Они двигались так быстро, что он не смог бы даже описать их. Впрочем, не было времени приглядываться; как только он появился, девушка заметила его и повелительным жестом вытянула вперед руку. Белые существа бросились бежать и быстро исчезли вдали.

Только теперь Элак увидел то, чего не заметил сразу: за Солоналой вырастала грозная, страшная Тень!

Девушка опустила руку.

— Чары Эльфа привели Тень, пока ты спал, — объяснила она. — Я не могла тебя разбудить, сколько ни пыталась. Эти крошки… я создала их. Это живые существа, они утолят голод Тени, а мы тем временем попытаемся бежать. Может, нам повезет.

Она умолкла, не веря сама себе. Внезапно прозвучал громкий голос Далана:

— Смелее, Элак! Я иду! Иду с помощью!

И шепот Эльфа — бесплотный, мягкий, насмешливый:

— Что может сделать Мидер в борьбе с Тенью, друид? Твой бог живой, а в Рагнареке нет жизни.

Огромная Тень на горизонте сгустилась, мерцающие тени в воздухе закружились быстрее, словно испуганные.

Элак заметил, что Тень как бы сворачивается и ныряет к ним. Солонала, дрожа, прижалась к нему, и он машинально обнял ее рукой. Девушка вскрикнула… но абсолютная тишина заглушила ее голос. Обоих накрыла тьма. Они соединились с Тенью, стали ничем, полной и окончательной пустотой. У Элака осталось лишь сознание силы, космической мощи Тени, страшной в своем могуществе, не знающем границ. Кроме этого сознания не существовало ничего. Он уже не прижимал к себе Солоналу, чувствуя, как крепость его души, его разум крошится под напором Тени.

И вдруг забрезжила надежда. Элак не понял, откуда она пришла, но вдруг он перестал быть частью Тени. Чтото поднимало его, вытаскивало из засасывающей пустоты уничтожения.

Послышался голос друида, напряженный, но торжествующий:

— Мидер! О, Мидер, Господин Дуба и Огня, спаси его!

Вспыхнул свет — теплое розовое пламя, — и его сияние открыло ему фигуру Солоналы, ее неземную красоту… а также то, на чем она стояла. Это была ладонь.

Гигантская восьмипалая ладонь, которая не могла принадлежать никому из земных созданий. Ладонь самого Мидера, который внял молитве Далана и явился во владения Тени.

Ладонь пошла вверх, поднимая Элака и Солоналу…

…и остановилась. Снова вернулся мрак и скрыл розовые стены, сотканные из пламени. Море тени залило их, словно волна прилива, и ладонь начала опускаться, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее.

Раздался отчаянный крик Далана. И тихий смех Эльфа.

Солонала опустилась на колени перёд Элаком, обняла за шею своими хрупкими руками и коснулась губами его губ. Потом, прежде чем он успел шевельнуться, отскочила и бросилась в пустоту. На долгую, как столетие, секунду ее бледно-золотистая фигурка повисла над бездной черноты… и пропала. Элак вскочил, когда до него донесся ее жалобный крик.

Он опоздал. Ладонь бога пошла вверх, и Элак упал на колени, пытаясь доползти до места, где исчезла девушка, но вокруг была уже только темнота, стоны и вой обезумевшего ветра.

8. ПРИБЫТИЕ В ЦИРЕНУ

— Элак! — Это был голос Ликона.

Элак открыл глаза: бледное сияние заполняло помещение. Он лежал в коридоре, ведущем к бассейну в подземном святилище пиктов, а над ним склонялся Ликон; его круглое лицо раскраснелось от возбуждения.

— Ты жив, Элак? Эти проклятые карлики…

Элак глубоко вздохнул и с трудом поднялся. С его одежды и с волос стекала вода. Он посмотрел туда, где блестела поверхность бассейна, голубая и спокойная, свободная от Тени, еще недавно накрывавшей ее.

— Именно оттуда я тебя и вытащил, — объяснил Ликон, проследив его взгляд. — Ты выскочил из воды не хуже пробки.

— И никого больше не было? Ты больше никого не видел в этом бассейне?

Ликон молчал, глядя в глаза друга. Наконец он покачал головой.

— Нет, — тихо сказал он. — Никого там не было.

А потом уже не было времени для разговоров. Велия привела красных от крови гребцов, закончивших наконец избиение пиктов. Ликон громко похвалялся, сколько карликов убил собственными руками, а потом заявил, что его мучает такая сильная жажда, что он почти готов утолить ее водой.

— Но только почти, — добавил он тут же. — Вернемся на корабль. Буря повредила его не так уж сильно, Элак, и через пару дней мы сможем отправляться.

Черная галера снова плыла на север по Внутреннему Морю. Обогнув остров Кренос, она через вспененные воды направилась дальше, туда, где над горизонтом вырастали обрывистые кручи. Именно там, в самый неожиданный момент, когда корабль уже пристал к берегу, появился корабль принца Гарникора.

— Да раздавит его Мидер! — рявкнул Далан, подходя к борту. Его ряса, покрытая пятнами соли, развевалась на ветру. — Элак, сейчас у нас нет времени сражаться с ними. Нужно собрать вождей и двинуть армии против викингов.

— А как же мой брат? — спроси Элак. — Не забывай о нем.

— Я помню, но его очередь придет позже. Ты не сможешь помочь Орандеру, пока викинги атакуют из крепости Эльфа. Там разместился их штаб, и там же колдун держит твоего брата.

На палубу выскочил Ликон.

— Все Девять Адов и еще дюжина к ним в придачу! — выругался он. Неужели мы боимся Гарникора? Иди вперед, Элак, и забери с собой Далана, а мне оставь парочку гребцов. Мы с ними должны…

— Ты пьян, — спокойно заметил Элак. — Иди проспись.

Он повернулся и посмотрел на длинную галеру, повернувшую к берегу и быстро приближающуюся. После приключения с пиктами он был несколько угнетен, и даже ласки Велии не могли стереть из его памяти образ Солоналы. Самопожертвование девушки-фавна потрясло его больше, чем он мог бы ожидать. Постепенно в нем зрело жгучее желание скрестить оружие с Эльфом и как можно быстрее убить этого мага-менестреля.

Потому он согласился с Даланом.

— Выступаем в глубь суши, так?

— Да, к Лесу Шарн. Там соберутся вожди со своими людьми. Я послал гонца, так что известие разойдется по всей Цирене. Когда войска прибудут в Шарн, мы выступим на север, против крепости Эльфа.

— Хорошо. Однако я бы предпочел иметь свое оружие. Этот меч слишком тяжел. — Элак взмахнул закаленным клинком так, что засвистел воздух. Далан засмеялся.

— Им тоже можно проливать кровь. Идем. Гарникор приблизился на полет стрелы.

С друидом во главе отряд начал подъем на белый обрыв. Они добрались до вершины, когда корабль принца Посейдонии пристал к берегу. Гарникор не стал терять времени и тут же бросился в погоню.

Однако вскоре преследователи остались далеко позади: Далан хорошо знал местность, и его отряд быстро двигался сквозь лесную чащу. Всеобщий энтузиазм передался даже Велии, и она не отставала от мужчин. В ту ночь они разбили лагерь в небольшой котловине у ручья, тихо журчащего среди папоротников и кустов можжевельника.

Элак сидел, глядя на огонь, и рассеянно гладил волосы Велии.

— Хорошо снова оказаться в Цирене, — вздохнул он.

— Не чаял я когда-нибудь пройти по этой земле. Тебе здесь нравится, Велия?

Девушка кивнула. Пламя освещало ее лицо мерцающим светом.

— Это суровая и дикая страна… и, похоже, открытая. Здесь должны жить сильные люди.

— Те, что пришли с севера, сильнее, — буркнул Далан. — По крайней мере, пока у Цирены нет единого вождя.

Он вытянул руку и схватил Ликона, споткнувшегося опасно близко от огня.

— Снова этот пьяный пес, — проворчал он. — Но он хотя бы предан.

— Только богам известно, чего я на самом деле стою,

— ответил ко всеобщему удивлению Ликон, после чего повалился на землю, тихо бормоча что-то. Внезапно он сел, глаза его сверкнули. Послушай, Элак!

Он еще не закончил, когда послышался топот множества ног и хриплый голос Гарникора, выкрикивающего приказы. Враги с криками бросились в атаку.

Резкий голос Элака поднял людей; пламя засверкало на клинках. Секундой позже Гарникор и его команда были уже в круге света от костра.

Люди Далана стойко сопротивлялись. Гарникор рвался к Элаку, и тот с радостью двинулся ему навстречу. Мечи лязгнули, столкнувшись друг с другом, и сила удара вырвала их из рук противников. Обезоруженные, Элак и Гарникор схватились врукопашную — сыплющий проклятьями принц, и его осторожный, молчаливый противник. Они упали, раскидывая в стороны головни из костра.

Внезапно застучали копыта, и кто-то испуганно крикнул:

— Викинги! Осторожно! Викинги! Люди севера!

В котловину с ревом ворвались рыжебородые гиганты.

Как до этого они залили Цирену, так теперь, коля копьями и рубя мечами, неудержимой волной прокатились по лагерю. Люди кричали и умирали, под копытами их лошадей, а те, что уцелели, бежали в лес. Вскоре не осталось уже никого, кроме пришельцев с Севера и двух мужчин, сплетенных в смертельной схватке.

Элак стискивал горло Гарникора, а ноги принца с силой сдавливали ему ребра, не давая дышать: Викинги безуспешно пытались разделить их мечами.

— Гром Тора! — выругался один из них. — Что это за безумцы? Гатрам, они…

Гатрам! При звуке этого имени Элак вырвался из рук противника и вскочил на ноги, не обращая внимания на острия мечей, царапающие ему кожу. Он нашел взглядом рыжебородого гиганта в кольчуге и шлеме, человека некогда сильного, могучего и отважного — человека с мертвым взглядом.

На Элака смотрели помутневшие, холодные и жестокие голубые глаза. Так, значит, вот он какой, Гатрам, вождь викингов, что в союзе с Эльфом пленил брандера, короля Цирены.

— Гатрам? — спросил Гарникор. — Викинг? Мой народ не воюет с викингами. Я из Посейдонии.

Принц выпрямился и вызывающе посмотрел на угрюмого всадника.

Викинг, не говоря ни слова, выбросил ногу, ударив Гарникора обутой в сталь ступней. Брызнула кровь, принц отшатнулся назад, восстановил равновесие, потянулся за оружием, которого не было… и со страшными проклятиями прыгнул на Гатрама.

Конь викинга поднялся на дыбы, и Гарникор повалился под ударами копыт. Гатрам рассмеялся, но глаза его не изменили выражения, когда он смотрел на растянувшегося на земле противника. Потом он взглянул на Элака, и тот почувствовал, как дрожь пробежала по его спине от этого страшного взгляда голубых глаз. Что-то умерло в вожде людей Севера, что-то нечеловеческое было в его глазах.

Гарникор встал, пошатываясь. Гатрам повернул коня в сторону окровавленного пленника и молча слушал, как принц яростно ругается, вне себя от унижения. Наконец викинг заговорил:

— Ты думаешь, я боюсь таких, как ты? Думаешь, меня испугает что-нибудь на этой земле? После того, что мне показал колдун? — Взгляд его был невообразимо страшен в своей холодной жестокости. — Я, который вышел из подземелий цитадели Эльфа, сохранив разум, испугаюсь твоих проклятий?

Он пришпорил коня и исчез в темноте, откуда донесся его приказ:

— Распять этих людей!

9. ВОЖДИ В ШАРНЕ

Слова Гатрама заставили Элака действовать. Он вырвался из рук стражников, однако прежде чем он успел броситься к спасительной стене леса, они схватили его снова. Он отчаянно боролся с ними, но напрасно. Поваленный на землю, он лежал, беспомощный, во власти бородатых, одетых в кольчуги воинов, так же как и Гарникор, лицо которого было одной сплошной раной.

Викинги умело сняли с принца доспехи и потащили его к растущему поблизости дубу. Он проклинал их и пытался вырваться, а его маленькие глазки пылали яростью и страхом. Несмотря на сопротивление, кожаные ремни подняли его тело и прикрепили к мощному дереву. Руки ему выкрутили назад, так что они почти обняли ствол, а затем, используя гвозди и импровизированные молоты, воины с Севера приступили к кровавой работе.

Побледневший Элак смотрел, как железо разрывает тело и дробит кости обреченного, слушал пронзительные крики, срывающиеся с искалеченных губ Гарникора. Наконец викинги оставили его висеть на почти вырванных из суставов руках и отправились за вторым пленником.

Элак напряг мышцы, готовясь к безнадежной борьбе. Внезапно он заметил удивление на бородатых лицах палачей. Викинги смотрели на могучую фигуру в коричневой рясе, стоявшую на краю круга света, отбрасываемого костром.

Это был Далан. Лицо его страшно исказилось от гнева, руки он воздел к небу. Друид молчал, но сама его поза выражала такую страшную угрозу, что воины на мгновенье замерли. Потом с криком бросились к нему, поднимая над головами мечи. Далан сделал руками какой-то жест, словно бросил проклятие во врагов, а потом с его толстых губ слетело слово, чужое и незнакомое.

Мощь была в жесте Далана, и мощь несло слово, которое он произнес. Воздух, казалось, задрожал, напряженный, как перед грозой.

Громовой раскат оглушил Элака, и словно чья-то могучая рука отшвырнула его назад, ослепленного белой стеной пламени. На мгновенье он потерял сознание, а когда пришел в себя, увидел над собой друида. Вполголоса ругаясь, тот старался подняться на ноги. Элак отодвинул его в сторону, встал и огляделся. Лагерь выглядел так, словно в него попала молния. Деревья были опалены, трава почернела, а от викингов остались лишь обожженные трупы в полурасплавленных доспехах.

— О Иштар! — прошептал Элак дрожащим голосом.

— Что здесь произошло, Далан? Это были твои чары? Друид кивнул.

— Это магия огня, которой мне нельзя пользоваться слишком часто. У меня есть власть над пламенем, Элак, а огонь существует на Небе так же, как и на Земле. С помощью Мидера я вызвал молнию. Эти варвары погибли от удара их собственного бога! — Он язвительно расхохотался. — Тебе повезло, что меня не убили в схватке. Смотри, их кони разбежались… по крайней мере те, которых не поразило насмерть.

Элак провел пальцем по опаленным бровям.

— Не понимаю, как я уцелел. Неужели ты умеешь управлять этой своей волшебной молнией, Далан?

— Возможно. А кроме того, викинги были в доспехах, а ты нет. Это тоже имеет значение. Смотри, этот распятый, Гарникор, был без доспехов и тоже еще жив. Хотя, пожалуй, ненадолго.

Элак взглянул на прибитое к стволу дуба изувеченное тело принца, на секунду заколебался, затем решительно направился к нему.

— Что с Ликоном? — бросил он через плечо. — И с Велией? Они в безопасности?

— Да, — кивнул друид. — Ждут поблизости. Но остальная команда погибла или рассеяна. Нужно как можно быстрее добраться до Леса Шарн. Я не знал, что викинги уже зашли так далеко на юг, а вчетвером мы не можем противостоять целой армии. В Шарне мы встретимся с вождями… Что ты делаешь, глупец? Хочешь освободить этого пса?

— Он из Атлантиды, — ответил Элак, выдергивая один из железных гвоздей, пронзивших руку Гарникора.

— Ни один человек не заслуживает такой смерти.

Принц был без сознания. Когда Элак вырвал последний гвоздь, его тело безвольно свалилось на землю.

— Долго ему не прожить, — заметил Элак. — Я не хочу его здесь оставлять. Викинги, если вернутся, наверняка будут его пытать. Но…

— Мы не можем забрать его! О, Боги, ты хочешь кормить его кашкой и выхаживать, а ведь он только что пытался перерезать тебе горло! А Эльф продолжает владеть Циреной и держит в плену твоего брата. Повторяю еще раз: нужно идти в Шарн. И быстро.

— Хорошо, — согласился Элак. — Он не доживет до рассвета, никто не выживет с такими ранами. Итак, в Шарн! А потом выступим на крепость Эльфа.

— Мы выступим на армию Гатрама, — ответил Далан, — где бы она ни была. А она наверняка будет неподалеку от крепости Эльфа: ведь там разместилось командование викингов.

Фигура друида растаяла в темноте. Элак последовал за своим товарищем, а позади, рядом с могучим дубом, с трудом поднялась жуткая фигура, опаленная, окровавленная, с ранами на руках и ногах. Искалеченные губы дрогнули и раскрылись.

— Крепость… Эльфа, — прошептал хриплый, прерывающийся от боли голос. — И Гатрам!

Мужчина выплюнул кровавую пену, и приступ кашля сотряс его тело. Держась за ствол, он встал и, стискивая зубы, пытался совладать с болью.

— Значит, не доживу до рассвета? — пробормотал он.

— Я доживу… я буду жить, пока не найду Гатрама.

Сделав несколько шагов, принц Гарникор покачнулся и упал, но лежал лишь несколько секунд. Потом он, тяжело дыша и постанывая, медленно пополз в сторону леса.

Элак стоял перед алтарем друидов в Лесу Шарн — большим серым камнем с небольшим углублением, темным от крови жертв, приносимых здесь с незапамятных времен. Светало. День и ночь прошли со встречи с Гарникором и викингами. Пока собирались вожди, вызванные в Шарн гонцами, Этак проспал несколько часов под камнем друидов. Ликон и Велия спали рядом с ним, а Далан бодрствовал, встречая каждого прибывающего. Теперь почти все были в сборе и стояли полукругом в слабом свете утра, их угрюмые лица не эыражали никаких особенных мыслей. Однако Элак видел враждебность в их глазах, следящих за ним с изумлением, хотя и не без подозрительности. Далан тоже заметил это, и лицо его сделалось грозным.

Вперед выступил молодой воин с бычьим загривком и румяными щеками. Скрестив руки на груди, он остановился в нескольких шагах перед Даланом.

— Ты позволишь мне сказать, друид? — насмешливо спросил он.

Далан угрюмо взглянул на него.

— Да, Халмер. Если Цирена хочет, чтобы молокосос говорил от ее имени — говори.

Халмер презрительно рассмеялся.

— Мои слова выражают мысли всех вождей. Так мне кажется. Итак, слушай: викинги по-прежнему удерживают побережье и не пойдут на юг. А если попробуют, мы сможем их отогнать.

— А что с Орандером? — вставил Далан. — Что с вашим королем?

Молодой вождь на мгновенье заколебался, однако внешнее спокойствие друида придало ему смелости.

— Если понадобится, мы будем сражаться за собственную землю, буркнул он. — Но чары Эльфа… кто сможет им противостоять? Говорю еще раз: мы позволим людям Севера оставить себе побережье. Они еще не нападали на мои земли, а если попробуют, я знаю, как с ними справиться.

— Ц Гатрам передавит вас одного за другим, — добавил Далан. — Халмер говорит от имени вас всех? Вы допустите, чтобы ваш король гнил в темнице Эльфа, чтобы викинги, как гнойный нарыв, расползались по побережью? О Мидер! Вам нужна сильная рука владыки. Без Орандера вы начнете грызться между собой, как свора бешеных собак!

Кое-кого, похоже, эти слова пристыдили — никто не решался выступить.

— А кто такой этот Элак? — спросил наконец кто-то. — Ты говоришь, будто это Зеулас, брат короля. Возможно. Значит, ты хочешь, чтобы мы повиновались человеку, убившему своего отчима… такому, который может убить и своего брата, чтобы завладеть Циреной!

Элак выругался и вышел вперед.

— Не нужно быть мужчиной, чтобы править вами, — резко бросил он. Когда я покидал Цирену, здесь не было столько трусов и глупцов. Да, я убил Нориана, но в честной схватке, и большинство из вас наверняка помнят, что отчим не любил ни меня, ни Орандера. А вот захотел бы я править в этой стране женщин? Никогда. Я прошу у вас помощи, но, если вы мне откажете, сам пойду в крепость Эльфа и найду брата.

Слова его несколько расшевелили людей. Вперед вышел высокий старик в помятых доспехах и бросил свой меч к ногам Элака.

— Я в любом случае иду с тобой, а народу у меня немало. Я помню тебя по прежним дням, Зеулас, и знаю, что ты говоришь правду.

Согласно древнему обычаю, Элак поднял меч, коснулся рукоятью лба и вернул его старику.

— Спасибо, Хира. Я тоже помню тебя, и то, что ты всегда готов был сражаться за Цирену. А эти псы… Хира покачал головой.

— Нет, Зеулас или Элак, это не псы. Все они — отважные люди, но страх перед чарами Эльфа и взаимная ненависть сделали их менее благородными.

— Иди с Хирой, чужеземец, — засмеялся Халмер. — И ты тоже, друид. Хира безумец, как и вы. А я возвращаюсь на свою землю. И не присылайте больше гонцов.

Он повернулся, чтобы уйти, но его остановил резкий окрик Далана:

— Подожди!

— Да? — Халмер обернулся.

— Вы грызетесь между собой, слушаете молокососов… и боитесь чар Эльфа. А ведь друиды испокон веков жили в Цирене и теперь не собираются преклонять колена перед богами Севера только потому, что не хватает сильных рук, способных поднять меч. Говорю вам: может, чары друидов защитят вас от Эльфа, а может, и нет. Но, клянусь Мидером! — Жабье лицо Далана превратилось в жуткую демоническую маску, он почти плевался словами в сторону вождей. — Клянусь Мидером, Эльф не защитит вас от магии друидов! А мы еще не утратили своей мощи!

Несколько человек поежились, кое-кто побледнел. Однако Халмер презрительно рассмеялся и пожал широкими плечами.

— Старики и дети могли бы испугаться тебя, — заявил он. — Но не я.

Далан поднял ладонь вверх, и в голосе его прозвучала угроза.

— Так слушай же, Халмер! И смотри. Разве сейчас не время рассвета?

При этих его словах вожди испуганно зашевелились. Никто не заметил, что серая завеса облаков закрыла светлеющую чашу неба и, темнея на глазах, повисла над Шарном. Тень упала на поляну, стволы деревьев в полумраке выглядели зловеще.

Халмер продолжал смеяться.

— Чего нам бояться туч! Слабы твои чары, шарлатан!

Далан молчал, глядя на Халмера из-под прищуренных век. Холодный ветер задул над лесом, зашумели деревья. Становилось все темнее, и испуганные вожди зашептались между собой.

Элак прижимал к себе Велию, заботливо обнимая ее тонкую талию. Ликон, вопреки обыкновению, молчал, со страхом поглядывая вверх. Перед алтарем маячила фигура Далана с грозно поднятыми руками.

В голосе Халмера уже не было прежней самоуверенности, со щек сошел румянец.

— Я не останусь здесь больше, — рявкнул он.

— Уходи, — сказал друид. — Если посмеешь.

Халмер положил ладонь на рукоять меча, повернулся и протиснулся сквозь толпу вождей. Никто не пошел за ним. Подойдя к краю поляны, он остановился и отступил на шаг.

Элаку показалось, что издали, из темноты, что-то смотрит на них, что-то невообразимо ужасное и жаждущее поживы. Халмер, видимо, тоже почувствовал присутствие этого, он колебался, не двигаясь с места.

— Магия друидов слаба, — прошептал Далан. — Что же тебя останавливает, Халмер? Ведь между деревьями ничего нет.

Ничего… кроме тихого шелеста и слабого урчания в темном, девственном лесу. Над Шарном вставал серый рассвет.

— Старики и дети могли бы меня испугаться, — издевался друид. — Но не ты, Халмер. Не ты.

Молодой вождь выругался и, словно скинув невидимые путы, прыгнул в темноту. Урчание стало глубже, поднялось до грозного рыка. Халмер был теперь лишь расплывчатой тенью, ныряющей среди высящихся деревьев. Люди заметили, как он остановился и удивленно посмотрел вверх. Сверкнул выхваченный меч, а рев леса стал оглушительным. Что-то обрушилось вниз, словно сук, оторванный от материнского ствола, падающий сквозь листву на человека, который издал крик жуткого ужаса и… умер. Все видели, как Халмер рухнул под страшным ударом.

Рев леса замер, перешел в слабое урчание, потом в шелест, в почти неслышимый шум.

— Магия друидов слаба, — тихо сказал Далан. — Попрежнему ли Халмер думает так? Он повернулся к вождям.

— Идите за ним, если посмеете! Попробуйте выйти из Шарна, не присягнув Элаку, и проклятие друидов будет сопровождать вас на пути через лес. Клянусь Мидером! Идите и убедитесь, долго ли вам удастся прожить.

Никто не посмел выступить против друида. Один за другим вожди выступали вперед, чтобы бросить свои мечи к ногам Элака.

Вот так Элак принял командование над войсками Цирены, а новости из Леса Шарн разлетелись по стране, как искры от пожара: "Собирайтесь! Готовьте оружие! Страна поднялась против захватчиков с Севера, и брат короля ведет Цирену на Эльфа и Гатрама! Собирайтесь и готовьтесь выступить против орд викингов!"

10. В ДОЛИНЕ ЧЕРЕПОВ

Ликон жадно хлебнул вина, отложил бурдюк и вытер губы тыльной стороной ладони. Потом внимательно оглядел ряды воинов, сверкающую сталь и фыркающих коней, рвущихся в битву. Прошло двенадцать дней с тех пор, как подошли последние воины с гор и из дальних уголков Цирены. Следующие три дня они маршировали, чтобы добраться до Долины Черепов, названной так в память о некоем разбойнике, который в далеком прошлом засыпал ее склоны головами своих врагов. Викинги собрались быстро и тоже стали лагерем в Долине. Теперь армии разделяла только река.

— Когда атакуем? — спросил Ликон Элака, стоявшего рядом с ним на небольшом холме.

— Скоро, — ответил тот. — Через несколько минут выглянет солнце, и на восходе мы перейдем Монру. — Элак погладил клинок своего меча. — Хорошо снова держать в руках такое оружие. Сегодня у него день крещения.

— У моего меча тоже, — заметила Велия, быстро подходя к ним. Легкий панцирь, закрывавший ее тело, сверкал в слабых лучах рассвета. Каштановые волосы выбивались из-под шлема, слишком маленького, чтобы покрыть их. Знаешь, Элак, здесь все иначе, чем в Посейдонии. Для такой жизни я и была создана, а не для надушенного гарема во дворце Гарникора.

— Да, это не Посейдония, — угрюмо согласился Ликон. — Вот где есть хорошие вина! А в этом варварском краю найти вино почти невозможно, а горькое пиво, которое пьют твои соплеменники, Элак, не для меня. — Он сплюнул и вновь потянулся за бурдюком.

Элак прижал к себе Велию и быстро поцеловал ее.

— Мы можем погибнуть сегодня, — сказал он раскрасневшейся девушке. Я бы предпочел, чтобы ты осталась в лагере.

Велия улыбнулась и покачала головой.

— Я попробовала войны и мне понравилось. Послушай…

Вдали заиграли трубы, они звучали все громче и ближе: сигнал катился от склона до склона. А за рекой ждала армия викингов…

— Они хотят обстрелять нас из луков, когда мы будем переправляться, заметил Элак. — Но мы их разочаруем. Мой план готов.

Еще громче зазвучали трубы, загремели барабаны, затрепетали на утреннем ветру боевые стяги. Армия Цирены сдвинулась. Крепкие светловолосые воины шли за вождями, направляя своих скакунов в пенящиеся воды Монры. Элак улыбнулся, глядя на них.

— Хира и Далан переправили своих людей на фланги викингов, — объяснил он Велии. — Враг, вероятно, ждет, что мы попытаемся пересечь реку перед его главными силами, а тем временем… Смотри!

Первый ряд войска Элака был уже в воде и шел вперед под градом стрел. На другом берегу ждали копейщики, а за ними — рыжебородые рыцари в доспехах, с мечами и топорами. Солдаты Цирены внезапно словно прыгнули вперед, минуя передовое охранение, и помчались по склону к реке. Однако в задних шеренгах шла организованная перегруппировка — целые отряды мчались вправо и приближались к берегу наискось, стараясь обойти врага с фланга.

— В чем дело? — удивилась Велия. — Викинги могут ехать так же быстро, как и наши люди. Почему ты?..

Противник за рекой заметил маневр Элака, и часть его людей направилась к флангам, но не очень далеко. Затем громкие крики зазвучали сначала на правом, а потом и на левом фланге. Из-за гребня с обеих сторон обрушились на викингов воины Цирены, их мечи и копья сверкали на солнце.

— Хира… и Далан, — сказал Элак. — Ночью они окружили врага и сейчас дадут нам возможность перейти реку.

Теперь замысел стал ясен: узкий строй солдат удерживал берег реки, а лучники отвлекали силы врага. Задние же ряды воинов Цирены мчались в обе стороны, неслись к берегу Монры, переправлялись и поднимались на противоположный берег под градом ударов и стрел. Это было бы невозможно, не будь воинов Хиры и Далана, сеявших смерть на флангах викингов.

— Переправились! — крикнул Элак. — Теперь наши шансы равны. Теперь все решит сила, а не тактика. Вперед!

Рядом нетерпеливо перебирал ногами большой белый конь, его копыта высекали искры из камней. Элак одним прыжком оказался в седле. Приподнявшись на стременах, он с обнаженным мечом помчался вниз. За ним неслись Ликон и Велия. Вниз, к Монре! Пена взлетела в воздух, когда они помчались по воде. Воины издали боевой клич, и вот уже викинги, отчаянно дерущиеся за каждый дюйм земли, начали отступать вверх, теснимые силами Цирены.

А потом был только кровавый танец мечей, топоров и копий, бросаемых сильными руками; ржание галопирующих коней — их всадники, держа одной рукой поводья, другой наносили удары; падающие лошади, умирающие в кровавой кипени; могучие рыцари, которые сражались, погибали и убивали, даже падая.

Падали черные стяги; крики "Один! Тор с нами!" заглушались криками "Цирена! Цирена!". Элак сделал выпад, потом еще один. Одной рукой он управлял конем, который спотыкался и перескакивал через сражающихся и неподвижные тела павших. Справа над толпой он видел голову Далана и его большой меч, укладывающий вокруг друида все новые трупы. А впереди, в первых рядах армии викингов, ехал Гатрам с рыжей бородой, горящей, как огонь. Словно сама Смерть возвышалась его фигура над телами тех, чьи шлемы и черепа крушил окровавленный топор короля викингов.

"Тор! Тор с нами!"

"Цирена!"

Пот и кровь заливали Элаку глаза. Он старался разглядеть Ликона и Велию, хотя и знал, что в вихре схватки это почти невозможно. Какой-то викинг приблизился к нему и с криком опустил копье для удара. Элак уклонился; острие распороло ему щеку, но клинок глубоко погрузился в шею врага! Элак вырвал меч из раны, и сталь зазвенела, когда он схватился с очередным противником.

Солнце поднималось все выше, и запах пролитой крови мешался с резким запахом пота. Викинги сосредоточили свои силы на гребне, зная, что проиграют, если уступят возвышенность. Король Гатрам словно обезумел, его топор ритмично поднимался и падал, подобно молоту Тора, бога Севера. Войска Цирены остановились, потом покатились вниз.

— Вперед! — Элак пришпорил коня и бросился в толпу врагов, заполняющих Долину Черепов. — Цирена! Вперед, Цирена!

Меч метнулся вперед, быстрый, как змея, и такой же смертоносный — и еще один враг рухнул в агонии.

Крик Элака остановил его людей, прекратив гибельное отступление. Один человек в безумной отваге стал против целой армии, а потом вся армия остановилась и повернула обратно.

— Бей! — раздался крик Далана, хриплый и могучий, как рев трубы. Бей викингов!

Измученные сражением люди почувствовали прилив новых сил; пьяные от крови и убийства, они бросились в атаку, исход которой мог быть только один. Защищавшиеся до последнего викинги были опрокинуты, оттеснены на край и еще дальше, а войска Цирены вырвались из Долины Черепов подобно всепоглощающему пожару. Это был день поражения для пришельцев, их Рагнарек: черные стяги пали, затоптанные копытами коней победителей.

— Бей! Бей викингов!

Элак кричал, стоя на стременах. В поражении захватчиков с Севера он видел гибель Гатрама, конец Эльфа, свободу своего брата. Цирена победила вот все, что он знал. Ликон с окровавленным лицом остановил коня рядом с ним.

— Смотри, Элак! Бегут не хуже кроликов!

Даже в этот момент он не мог удержаться от преувеличения. Рыжебородые гиганты вовсе не бежали, они продолжали сражаться и убивали, даже умирая.

Элак принял решение, глаза его вспыхнули.

— Останься здесь, Ликон. Поведешь людей. Он повернул коня.

— Куда ты, Элак?

— В крепость Эльфа! Немедленно. Я застану его врасплох…

Окончание фразы они не услышали, потому что Элак пришпорил коня и помчался на гребень, а потом вдоль него, по краю поля битвы. Среди общего шума никто не услышал крика Ликона.

Однако Элака заметили. Один конь вырвался из неразберихи битвы и помчался за ним. На спине его сидел Далан в своей коричневой рясе. Даже перед такой битвой он не надел доспехов, и, тем не менее, не получил ни одной царапины, а из тех, кто оказались в пределах досягаемости его меча, немногие остались в живых. Кровь стекала по вырезанным на клинке рунам.

С поля битвы взметнулся вверх смертельный крик викингов, а за Элаком и Даланом устремились мстители: Гатрам на крупном черном жеребце и еще несколько всадников. В мертвых глазах викинга горела холодная жажда убийства.

11. КАК УМЕР ГАРНИКОР

Мрачные воды Внутреннего Моря омывали большое мрачное сооружение крепость Эльфа. Она была почти пуста: викинги уехали, чтобы встретиться в Долине Черепов с армией Элака, а слуг маг держал мало. По слухам, не все из них были людьми.

Перед рассветом с холмов спустился человек и вошел в цитадель. С трудом поднялся он на выщербленные камни стены, охраняющей покой Эльфа, но внутренних ворот, ощетинившихся шипами, преодолеть не мог. Укрывшись в тени, он ждал, поглаживая лезвие длинного меча, который сжимал в искалеченной ладони. Лицо принца Гарникора напоминало морду одного из чудовищ, скалящих зубы с крыши крепости. Он выжил и в поисках Гатрама непонятным образом попал сюда. Сейчас, ничего не зная о битве в Долине Черепов, он сидел и ждал, а глаза его зло поблескивали. В драной одежде он более чем когда-либо походил на чудовищную волосатую обезьяну, поджидающую добычу.

Солнце стояло уже высоко, когда он наконец услышал топот копыт. Быстро отступив, принц укрылся в темной нише. Перед железной калиткой в наружной стене остановились два всадника.

Элак спрыгнул с коня, осматривая каменную стену. Его остановил голос Далана:

— Подожди, тебе не придется взбираться. Я открою тебе дверь.

Не слезая с коня, друид вынул из складок своей рясы какой-то предмет, который бросил в преграду, и на мгновение стена исчезла за завесой ослепительного белого пламени. Испуганные лошади поднялись на дыбы, и жеребец Элака едва не повалил хозяина.

Вскоре огонь погас. На месте калитки виднелась лишь лужа расплавленного металла, а камни портала почернели и потрескались от страшного жара. Далан пришпорил коня, который без труда перескочил над расплавленным железом. Ехавший за ним Элак успел еще заметить огонь, вырывающийся из решетки барбакана "Сторожевая башня".

— Пока все идет неплохо, — буркнул друид, глядя, как металл стекает на камни двора. — Однако Эльф надеется не на одни ворота и стены.

Элак молча посмотрел вверх. На вершине внутренней стены виднелась жуткая фигура, казалось, вырезанная из темного камня — существо, которое могло происходить из любого из Девяти Адов. Огромное, приземистое и мерзкое, оно, казалось, висело над двором, грозно карауля его. Из уродливых плечей росли широкие крылья. Элак чувствовал зло, таившееся в этом создании, и ему казалось, что маленькие глазки внимательно разглядывают его.

— Идем! Барбакан открыт!

Черный конь друида двинулся вперед, и в ту же секунду Элак скорее почувствовал, чем увидел, как чудовище падает вниз, махая крыльями и вытягивая убийственные когти. Он вонзил шпоры в бока своего жеребца и толкнул его на коня Далана, вырвал из ножен свой меч и, не целясь, ткнул вверх.

Удар тяжелых крыльев выбил оружие из руки, а самого Элака швырнул на камни. Элак схватился с чудовищем, о котором только что думал, что оно вырезано из камня, с уродом, вызванным к жизни черной магией Эльфа. Измученный битвой Элак не был достойным противником для адской твари. Клыки все ближе подбирались к его горлу, он чувствовал зловонное дыхание на лице.

И вдруг тяжесть, давившая на него, исчезла; переводя дыхание, Элак увидел, как Далан поднимает чудовище над головой. Страшная сила таилась в толстом друиде; он швырнул корчащегося урода на камни двора и прыгнул на него. Кроваво сверкнул меч…

— Клянусь Бэлом, — буркнул Элак, поднимая с земли свой меч, — никогда прежде я не видел такого животного. Это был демон, Далан?

— Никто его не видел, — заметил друид, разглядывая мертвое тело чудовища. — Демон — подходящее название для этого древнего создания. Эльф поставил его здесь, чтобы оно стерегло ворота. Но… — Он махнул мечом. Если бы я с такой же легкостью мог перерезать горло чародею… Ну ладно! Оставь коня, Элак, дальше пойдем пешком.

Укрытый в нише Гарникор смотрел и ждал. Когда Элак с Даланом переступили порог и исчезли в подземельях крепости, он выскочил из своего укрытия и последовал за ними.

Со стороны холмов приближалась группа всадников с Гатрамом во главе. Они погоняли лошадей, кричали, и лишь король викингов молчал, сжимая в руке боевой топор, на лезвии которого засохли темные пятна крови.

— К темницам, — сказал Далан, торопливо шагая пустыми коридорами. — Я знаю дорогу, часто видел ее в своем кристалле. Быстро!

Друид словно чувствовал близкую опасность.

Они шли по высоким сводчатым туннелям, и Элак с любопытством заглядывал в боковые ответвления, ведущие в таинственные подземелья крепости; спускались вниз по крутым лестницам, слабо освещенным или совершенно темным; пробегали через залы, где находились сокровища, достойные королевских дворцов. Никто не попался им навстречу. Огромная цитадель была пуста, по крайней мере, такое создавалось впечатление. Они спустились глубоко под землю и наконец дошли до металлической двери, украшенной странными каббалистическими знаками. Здесь Далан остановился.

— Вот сердце замка Эльфа, — тихо сказал он, — здесь он держит твоего брата. Смотри, Элак. — Друид вынул какой-то предмет, завернутый в ткань, снял ее и показал короткий нож, вырезанный, как казалось, из хрусталя. Он таит в себе могучие чары, — объяснял он, подавая нож Элаку рукоятью вперед. — 0н убьет даже чародея, хотя никакая земная сталь не сможет его ранить. Это жертвенный нож друидов.

Элак склонил голову и сунул нож за пояс. Далан повернулся и открыл металлическую дверь. На мгновенье обоих ослепила яркая янтарная вспышка, но вскоре зрение вернулось к ним, и они переступили порог…

Они стояли на платформе, вырастающей из каменной стены, которая уходила вверх, в стороны и вниз, в необозримый простор янтарного сияния, обжигающего глаза. Перед собой они видели только тучи — янтарные клубы, непрерывно передвигающиеся, кружащие перед ними наподобие морских валов, светлые, как пламя, и все-таки холодные и липкие, как туман. Элак невольно отпрянул, пораженный необычным зрелищем.

— Спокойно. — Могучая рука друида сжала его плечо. — Спокойно. Нас ждет опасная дорога. Смотри!

Что-то появилось в поле зрения слева: черный предмет, похожий на большой шар, сплюснутый сверху. Висевший безо всякой опоры в янтарном тумане, он беззвучно подплывал все ближе, пока не остановился в футе от платформы, на которой они стояли. Теперь Элак видел, что это и вправду шар, пустой внутри, как огромный кубок или большой выеденный апельсин со срезанной верхушкой.

— Поедем на нем, — прошептал Далан. — Иди за мной.

Он подошел к краю платформы и прыгнул. Его большое тело в коричневой рясе на мгновенье повисло над золотистой бездной, а потом опустилось внутрь шара. Тот даже не дрогнул.

— Элак! — Друид обернулся и махнул рукой. — Торопись!

Элак не задумываясь прыгнул. Он оттолкнулся слишком сильно и едва не пролетел над шаром, но Далан схватил его и дернул вниз. Элак, заметно побледневший, неуверенно поднялся на ноги.

Стенка шара доходила ему до груди. Его пол диаметром около четырех футов был сделан из какого-то смолисто-черного материала, которого он никак не мог узнать.

Волшебный экипаж заколыхался и поплыл вдоль голой каменной стены. Платформа, на которой они стояли еще совсем недавно, вскоре исчезла в золотистом тумане. Они поплыли по бесконечному морю холодного пламени…

Торопившийся за Элаком и Даланом Гарникор быстро понял, что его преследуют. Однако он не догадывался, что за его спиной оказался человек, которого он ищет. Принц ускорил шаги и толкнул дверь, ведущую на каменную платформу, в тот момент, когда Элак прыгнул в шар. Принц удивленно остановился. Только когда необычный экипаж исчез среди туч, он заметил, что шаги за его спиной становятся громче. Перешагнув порог и прижавшись к стене, он поднял над головой меч.

Люди Гатрама не сразу заметили противника. Они выбежали на платформу всей толпой, воя, как волки, и немного не хватило, чтобы один из них с разгону рухнул в пропасть. Уже почти вися в воздухе, он изогнулся, чтобы остановиться, столкнулся с кем-то из товарищей, схватил его за руку… и никто из них не заметил принца.

Яростно рыча, Гарникор прыгнул вперед. Удар большого меча швырнул одного викинга на другого, и оба, размахивая руками и вогия, исчезли за краем платформы. Прежде чем остальные успели что-либо понять, Гарникор ударил снова. Вид ненавистного лица Гатрама еще больше взъярил его. Поднятый навстречу меч разлетелся под ударом тяжелого клинка, хрустнула кость. Викинги закричали — трое из них уже погибли, и не одному еще предстояло умереть.

Гарникор уподобился самой смерти. Ненависть к королю Гатраму добавила ему сил. Его меч опускался, описывал круги и убивал. И хотя принц был без доспехов, казалось, что никакой удар не может его остановить. Он убил троих врагов и сам был ранен в грудь, спину и бедро. Даже видавшие виды викинги вздрогнули, когда этот смертельно раненый безумец с телом, искалеченным пыткой, рассмеялся им в лицо. Радость переполняла Гарникора, когда он прорубал дорогу к Гатраму. Кровь текла из незаживших ран на ногах и ладонях, вливаясь в красную лужу, растекавшуюся по каменной платформе.

Чья-то голова свалилась с плеч. Отдергивая меч, Гарникор рубанул очередного викинга и разрубил его кольчугу, словно та была из бумаги. Изуродованной рукой принц вытер со лба пот и кровь и увидел, что в живых остался всего один противник — рыжебородый гигант, чей топор со свистом опускался. Принц прыгнул на него, протягивая вперед меч.

Топор глубоко вонзился в загривок Гарникора, принц крикнул и выпрямился, меч выпал из ослабевшей руки. Угрюмая радость, сверкнула в мертвых глазах Гатрама.

Но Гарникор еще не умер. Он покачнулся, пытаясь ухватиться руками за пустоту… Гатрам одиноко стоял среди трупов — последний живой враг.

Принц взревел и прыгнул.

Стальные пальцы стиснули шею Гатрама. Безоружный Гарникор превратил свое тело в живой снаряд, толкающий рыжебородого гиганта назад и вниз… на самый край платформы и еще дальше!

Оба врага рухнули в бездну, сплетясь в смертельном объятии. Принц Гарникор торжествующе кричал, а король викингов, падая сквозь золотистый туман к своей смерти, не издал ни звука.

12. МАГ И ДРУИД

Шар, несущий Далана и Элака, плыл, слегка раскачиваясь, все дальше и дальше. Наконец что-то замаячило в тумане. Друид глубоко вздохнул.

— Прыгай за мной, Элак. И… не медли.

Из клубов янтарного тумана выросла башня. Далан с усилием забрался на край шара и присел. Башня приближалась… Друид прыгнул, нашаривая руками и ногами опору на опасной крутизне. Элак последовал за ним, снова пережив мгновение тошнотворного страха, когда почувствовал под собой бескрайнюю пустоту. Вскоре оба уже стояли на каменной плоскости. Далан указал на вход в туннель.

— Вот наша дорога, Элак. Пошли.

Они осторожно вошли под свод и оказались в коротком коридоре, ведущем вниз, слабо освещенном идущим снизу янтарным блеском. В его конце оказалась незапертая дверь, и Далан настежь распахнул ее. Сразу за порогом стоял фонарь, яркое пламя которого освещало все уголки лежащей перед ними пещеры.

Она была пуста, если не считать небольшого квадратного алтаря из темного камня и человека, стоящего перед ним на коленях. Он держал в руках камень и всматривался в его холодные золотистые глубины.

— Орандер! — крикнул Злак.

Ответа не было. Орандер из Цирены, брат Элака, был подобен каменной статуе. Распущенные волосы львиной гривой окружали его голову, черты лица выказывали силу и благородство. Однако лицо это было словно… занавешено.

Словно тень смерти легла на лицо короля, зыбкая, но все же явная. Элаку показалось, что брат его находится где-то далеко, хотя его тело было здесь, всего в нескольких футах. Он снова позвал Орандера, хотя уже знал, что тот не услышит.

— Цирена лишилась короля, — тихо произнес Далан.

— Могучая магия заключена в этом желтом камне.

— Я разбужу его! — рявкнул Элак, двинулся вперед, но внезапно остановился и на лице его отразилось невероятное изумление. Мгновение казалось, что он борется с пустотой, а руки его скользят словно по невидимой стене, преграждающей путь.

— Могучая магия, — повторил друид. — Нет, не вынимай меч, ты просто сломаешь его. Только одна дорога ведет к Орандеру. Но это опасная дорога.

Видя нетерпеливый жест Элака, Далан торопливо погасил фонарь, потом закрыл дверь, чтобы янтарное сияние не попадало в пещеру. Непроницаемая темнота окутала их.

— Лишь одна дорога ведет к королю, Элак. Дорога, которой я еще не ходил. Смотри.

Сперва Элак не видел ничего. Перед глазами его мелькали светящиеся пятна, которые вскоре побледнели и расплылись в темноте. Они были одни.

А потом Элак увидел небольшую светлую точку.

— Видишь? — спросил Далан, и Элак кивнул в ответ.

— Тогда иди за ней. Так, чтобы огонек постоянно был перед глазами. Иди вперед, не торопясь, пока…

Голое друида затих и слился с тишиной. Элак двинулся к светящейся точке, ожидая столкновения с невидимой преградой, остановившей его только что, однако не почувствовал ничего. Сделав десять шагов, он замер. Орандер должен был теперь находиться где-то рядом.

— Дальше! Быстрее! — прозвучал хриплый приказ Далана.

Желтый огонек исчез, и Элак не сразу отыскал его снова. Теперь он мерцал как маленькая звездочка. Элак двинулся дальше, а точка становилась все ярче.

Но огонек по-прежнему оставался звездочкой, ведущей его сквозь полную темноту. Он вдруг понял, что уже пересек всю пещеру и вот-вот должен столкнуться с каменной стеной. Но нет… и камни под ногами казались другими, какими-то мягкими. Внезапно он ощутил сильное головокружение, а потом — страшную встряску, сорвавшую с места все частицы его тела. Элак потерял ориентацию, ощущая лишь движение, которого не понимал.

Наконец темнота рассеялась, вокруг вспыхнул холодный, желтый свет. Рядом стоял Далан, но они были уже не в пещере. Теперь они стояли под золотистым бессолнечным небом. Вокруг расстилалась пустая, холодно поблескивающая равнина.

— О Иштар! — шепотом сказал Элак. — Где мы, Далан? Это… это не Земля.

— Да, мы сейчас в очень далеком и опасном месте. Мы прошли через ворота в иной мир.

— Ворота?

— Тот желтый камень, — объяснил Далан. — Это мост между нашей землей и этим миром. Более того…

Друид умолк. Равнина начала меняться необыкновенным образом, покрылась мощными волнами, идущими от горизонта. На мгновение Элак увидел удивленное, испуганное лицо Далана, потом какая-то сила разделила их. Между ними раскрылась трещина, и он увидел пылающий бездне красновато-оранжевый огонь. Ему казалось, что он вращается в пустоте и одновременно с безумной скоростью несется над равниной. На секунду мир сомкнулся вокруг него, словно стиснутый внезапно свернувшейся равниной. С отчаянием ухватился он за рукоять меча.

И вдруг он оказался один на той же широкой, сверкающей равнине, а над ним было только небо цвета бронзы. Друид исчез. Вокруг царила абсолютная тишина.

— Элак! — послышался тихий голос. Он обернулся, но никого не увидел.

И тогда из пустоты появилась тень. Сперва плоская и нереальная, она быстро темнела, обретая форму и массу. Перед Элаком возник человек худощавый голубоглазый юноша с мягкими льняными волосами. Одет он был в тунику из выделанной кожи, а единственным его оружием был стилет за поясом. В руке он держал арфу.

Элак вспомнил лицо, которое видел в хрустальном шаре Далана на галере — лицо чародея Эльфа. И снова он почувствовал невероятное зло, таящееся в глубине этих невинных глаз, выглядывающее, словно дьявол из-под маски.

— Я — Эльф, — сообщил маг. — Впрочем, думаю, ты об этом уже знаешь.

Он даже не мигнул, когда Элак вынул меч и подался вперед.

— Да, знаю, — осторожно согласился Элак. — Где Далан? Верни его сюда. Если же нет, кровь брызнет из твоего горла прежде, чем ты успеешь навести чары.

Эльф усмехнулся.

— Нет, у меня дело только к тебе. Ты помешал моим планам, но я не хочу убивать тебя. Я бы предпочел видеть тебя на троне Цирены.

— Что? — Элак не опустил меча. — Чего ты добиваешься? Говорю тебе, верни сюда Далана!

— Далан тебя обманул. Он сказал, что твой брат — мой пленник?

— Я сам видел его, и ложь тебе не поможет.

— Это правда, Орандер здесь, — признал Эльф. — Но он не пленник. В Цирене он был королем, но в моей стране стал чем-то большим. Я сделал его… богом!

— Что еще за бредни?! — рявкнул Элак. — Хочешь выиграть время? Верни…

Чародей тронул струны арфы. Зазвучала сладкая нота, полная хватающей за сердце горечи, и тут же стало темно.

В ту же секунду Элак ткнул мечом… в пустоту. Громко ругаясь, он наугад махнул клинком.

Темнота рассеялась, и Элак увидел на небе гигантское лицо брата. Удивительный занавес отрешенности по-прежнему закрывал его черты. Отчуждение в глазах короля было таким сильным, что Элак почувствовал холод, словно от дыхания Неизвестного.

Снова послышался тихий голос Эльфа:

— Я показал тебе Орандера, а теперь ты увидишь коечто еще. Я покажу тебе страны, которыми владеет бог… твой брат.

И вновь опустилась завеса тьмы.

Потом Элак увидел дали, освещенные огнями: оранжевыми, пурпурными, желтыми, потрясающими ошеломляющей красотой… и летающие вокруг гигантские тени. Видение медленно рассеялось и исчезло. Элаку казалось, что он висит над огромным городом, возведенным на вершине горы, со множеством террас и садов.

В садах царило неслыханное великолепие. Сверкающие купола и шпили вздымались над широкими улицами, мощеными мрамором; мосты и мостики соединяли берега каналов и прудов, в которых лениво плескалась отливающая желтизной вода.

Жители этого города не были людьми. Они были животными и вместе с тем чем-то большим. Элаку они напомнили каменные статуи прекрасных и гибких, бородатых и крылатых созданий с львиными телами. Мощные мышцы перекатывались под атласной кожей, а лица выражали неизъяснимую мудрость. Перья многоцветных крыльев трепетали под мягким ветерком, который нес запахи, вызывающие в памяти страны Востока.

— Вот Аторама, — донесся из пустоты голос Эльфа. — Орандер владеет всем этим великолепием.

Снова опустилась темнота и вновь разошлась, явив город среди моря, где желтый блеск имел слабый зеленоватый оттенок — белый город, погруженный в зелень, голубизну и пурпур.

Растения оплетали стены башен, змееподобные деревья извивались по улицам. Мужчины и женщины в этом городе двигались степенно и были одеты в просторные одежды, таинственно развевающиеся в полумраке. Взад и вперед проплывали смутные тени…

— Вот Лур, — шепнул Эльф. — Затопленный Лур. И здесь Орандер — бог.

Темнота еще раз опустилась и еще раз поднялась, открыв янтарную равнину, на которой оказался Элак. Улыбающийся маг стоял рядом, он лишь поднял ладонь, когда сверкнул меч.

— Подожди. Ты увидел миры, которые я создал для наслаждения Орандера, где все совершается так, как он пожелает. А теперь я вновь покажу тебе короля.

Таинственно замурлыкала арфа, облака на огненном небе начали собираться, образуя необычайный узор. Постепенно из них сформировалось лицо Орандера, короля Цирены, оно всматривалось во что-то бесконечно далекое. Гигантское лицо висело на небе, фантастически огромное и далекое.

— Орандер, — позвал чародей, — сюда пришел Элак. Огромное лицо не изменилось, губы не дрогнули, но послышался голос, отчетливый и холодный:

— Я слышу.

Этот голос потряс Элака. Он принадлежал кому-то, кто перестал уже быть человеком. И все же это был голос Орандера, поэтому он пересилил страх и окликнул короля по имени.

— Я слышу, — повторил голос. — Я знаю, зачем ты пришел. Это ни к чему. Возвращайся.

— Это ты говоришь за него! — рявкнул Элак, поворачиваясь, чтобы оказаться лицом к лицу с Эльфом.

— Нет, это я сам, бывший когда-то брандером. Эльф сделал меня богом и создал миры для моего наслаждения. Возвращайся.

— Сам видишь, — произнес маг, даже не глядя на Элака. — Может, ты хочешь украсть у бога его миры? Я не накладывал на Орандера никакого заклятия. Король просил меня оказать ему эту услугу, и я сделал это с помощью колдовства: создал миры, которыми владеет твои брат. Неужели ты хочешь силой тащить его обратно в Цирену, из которой он сбежал?

Элак молчал, хмуря брови, а Эльф продолжал:

— Далан позавидовал моей силе, вот и все. Он пытался направить Цирену против меня, поэтому для защиты я вызвал людей Севера. Присоединяйся ко мне, Элак. Ты сядешь на трон Цирены, и мои чары будут служить тебе. Забудь ложь друида.

Сомнение охватило Элака. Он отбросил меч.

— Я не хочу власти, — сказал он, — и не ищу короны. Я пришел сюда, чтобы прогнать захватчиков и освободить брата. Но…

— Но Орандер не хочет освобождения…

— Лжешь!

Это был голос Далана! Элак поднял голову и взглянул на небо — там рядом с гигантским лицом Орандера появилось другое — толстое, как рыло вепря, уродливое, как жаба.

— Клянусь Мидером! — проревел друид. — Ты пытаешься накормить Элака ложью? Теперь тебе не помогут твои заклятия, змеиная блевотина!

Чародей невозмутимо посмотрел вверх, а голос Далана звучал с неба, подобный грому:

— Моя магия сильнее твоей, иначе меня не было бы здесь. Ты пытаешься заполучить поддержку Элака, ибо не смеешь схватиться с ним сейчас, когда у него при себе жертвенный нож друидов.

Эльф скривился, но Далан продолжал кричать, не обращая на него внимания:

— Элак! Страшное заклятие связывает Орандера. Он одурманен ядом магии Эльфа, заклятием, брошенным на него исподтишка. Но ты можешь вернуть его в Цирену, и он будет благодарен тебе за это. Человек не создан для того, чтобы быть богом. Страшная опасность грозит Орандеру, если он не вернется. Расскажи ему о Цирене, Элак, о его народе…

На секунду Элак задумался, вглядываясь в гигантское лицо своего брата, потом с криком радости схватил лежавший на земле меч и поднял его вверх. Божественный лик изменился, завеса тьмы приподнялась с его глаз.

— Орандер! — крикнул Элак. — Орандер! Вернись в Цирену! Пришельцы с Севера разоряют побережье, они приплыли на драконьих лодках с огнем и мечом. Вожди сражаются, но им нужен король, а если его не будет, Цирена вновь падет, Орандер, вспомни свое королевство, вспомни поля своей страны, зеленые под теплым солнечным светом и серебристые в сиянии луны. Вспомни дома и стада своего народа, Лес Шарн и алтари друидов, горы и равнины Цирены, своего коня и меч… вспомни все это! Вспомни тех неустрашимых, что сидели на троне до тебя, вспомни кровь и сталь, из которых возникло твое королевство! Вернись в Цирену, Орандер!

Огромное лицо больше не было ликом бога. Орандер, король Цирены, взглянул на Элака, в жилах которого быстрее побежала кровь.

— Разбей камень, Орандер! — раздался крик друида. — Разбей дьявольский камень, который ты держишь в руках!

Послышался гром и треск, словно мир раскалывался пополам. Небо потемнело, вокруг загремело, вспышки молний разорвали тьму. Рухнули обломки затопленного Лура, огромная и великолепная Аторама рассыпалась по склонам горы, а звери с криками разлетелись, безумно колотя крыльями воздух. И над всем этим звучал смертельный крик гибнущей вселенной, вибрируя и поднимаясь в страшном крещендо ужаса.

Элак заметил искривленное ненавистью лицо Эльфа и почувствовал, как что-то оплетает его тело подобно кольцам огромной змеи. Он выронил меч, но тут же вспомнил о хрустальном кинжале за поясом и выхватил нож друидов. Снова и снова вонзал он его в холодное, невидимое в темноте и пятившееся перед ним тело.

Потом он почувствовал, как на его горле смыкаются клыки, и отчаянно ударил кинжалом. Раздался страшный крик смертельной муки. Во внезапном просветлении Элак увидел тело Эльфа, падающее в бездонную пропасть, вдруг открывшуюся под ним. И пока он смотрел, какая-то невидимая сила, таившаяся в бездне, разодрала Эльфа на куски. Вновь стало темно. И тихо.

Рядом кто-то завозился, громко согия. Затеплился огонек, и Элак увидел друида, склонившегося над фонарем. С удивлением понял он, что стоит в пещере рядом с черным алтарем. Он быстро оглянулся.

Какой-то человек поднимался с пола, на камнях вокруг него валялись желтые осколки. Орандер, вышедший из магического транса и освобожденный от чар, с трудом встал.

Элак бросился к нему и схватил брата за руки.

— Орандер! Слава Иштар!

— Поблагодари лучше Мидера, — сухо заметил Далан. — И Орандера… за то, что он разбил желтый камень и сломал чары. — На уродливом лице появилось выражение злобной радости. — Но ты убил Эльфа, Элак, и за это я благодарю тебя. Пусть душа его вечно мучается в Девяти Адах.

Спустя несколько недель Далан, стоя на вершине башни королевского замка, смотрел на три фигуры, ехавшие на юг. Потом пожал плечами, а Орандер, стоявший рядом, грустно улыбнулся,

— Он не захотел остаться, Далан. А жаль.

— Он поступил мудро, — ответил друид. — У страны должен быть только один герой: ее король. Лучше, чтобы он уехал с миром, чем остался и сделался причиной раздоров.

— Никаких раздоров не было бы. Но у Зеуласа… у Элака, как он велит себя называть, душа бродяги. Его не изменят мои уговоры, и потому он едет на Юг с Ликоном и Велией.

Фигуры в седлах становились все меньше — две рядом, а третья чуть позади. Она качалась в седле и сохраняла равновесие только благодаря тому, что судорожно цеплялась за конскую гриву. Элак и Велия галопом мчались вперед, то и дело взрываясь радостным смехом. Ликон был тоже по-своему счастлив.

— Вино, — хрипло бормотал он. — Целые бурдюки. Хорошее вино! Боги добры ко мне…

СЕМЯ ДАГОНА

Две темные струйки медленно текли по неструганным доскам пола. Первая вытекала из раны, зияющей на горле тела, лежащего ничком и одетого в доспехи, вторая текла из щели в панцире. В мерцающем свете раскачивающейся лампы танцевали гротескные тени трупа и двух людей, сидевших на корточках.

— Я выигрываю, Ликон, — заметил один из них, высокий, необычайно стройный мужчина, чье смуглое тело было настолько гибким, что казалось лишенным костей. — Кровь странно поворачивает, но струйка, которую пролил я, первой доберется до этой щели, — острием меча он указал на промежуток между досками.

Глаза второго широко раскрылись от удивления. Он был низеньким, полным, с широкими плечами, а лицо его было удивительно похоже на морду обезьяны. Мужчина слегка пошатнулся.

— О, Иштар! Кровь течет вверх! Элак, его товарищ, расхохотался.

— Ты влил в себя столько меда, что целый океан мог бы потечь вверх. Я выиграл, и добыча — моя.

Он встал, подошел к убитому и принялся ловко обыскивать его. Потом вдруг выругался.

— Этот гад гол как сокол! Нет кошеля! Ликон широко улыбнулся и стал еще более похож на безволосую обезьяну.

— Боги заботятся обо мне, — довольно заметил он.

— Из миллионов людей, что живут в Атлантиде, меня угораздило подраться с нищим! — выходил из себя Элак. — Теперь нам придется бежать из Сан-Му, как раньше пришлось из-за твоих скандалов покинуть Посейдонию и Корнак. А в Сан-Му лучший мед на этом побережье. Если уж ты впутался в ссору, так почему не с жирным ростовщиком? По крайней мере, он заплатил бы нам за неприятности.

— Боги заботятся обо мне, — повторил Ликон, раскачиваясь взад-вперед и смеясь. Наконец он наклонился слишком сильно, упал носом вниз да так и остался. Из складок его туники вывалился какой-то предмет и с металлическим стуком упал на дубовые доски пола. Ликон захрапел.

С неприятной улыбкой Элак поднял кошель и проверил его содержимое.

— Твои пальцы быстрее моих, — обратился он к лежащему, — но я могу выпить больше меда. В следующий раз не пытайся обманывать того, у кого в мизинце больше ума, чем во всей твоей туше. Прожорливая обезьяна! Вставай, трактирщик возвращается с солдатами!

Он сунул кошель в сумку на поясе и от души пнул Ликона, но тот и бровью не повел. Громко ругаясь, Элак закинул тело товарища на плечо и неуверенно двинулся вглубь таверны. С улицы доносились громкие крики, среди которых легко было узнать плаксивый голос трактирщика.

— Мы еще сочтемся, Ликон, — угрюмо пообещал Элак. — Да, клянусь Иштар, я научу тебя…

Он отодвинул золотистую портьеру, пробежал по коридору, пинком открыл дубовую дверь и оказался в переулке позади таверны. На небе мерцали звезды, ледяной ветер дохнул в ему в потное лицо, и Элак слегка протрезвел.

Ликон вздрогнул и шевельнулся в его руках.

— Еще меда! — проворчал он. — Боги, неужели больше нет меда?

Горячая слеза упала на шею Элака, который вполне серьезно прикидывал, не стоит ли бросить Ликона на землю, оставив разъяренным стражникам. Солдаты Сан-Му не отличались мягкосердечностью, а рассказы о том, что они делали порой со схваченными преступниками, мало кому доставляли удовольствие.

В конце концов он передумал и побежал по аллее, но тут из темноты внезапно выскочил человек. В слабом свете звезд Элак разглядел злобное бородатое лицо. Бросив Ликона, он вырвал меч из ножен. Солдат атаковал, его тяжелый клинок пошел вниз.

И тут произошло странное. Стражник удивленно открыл рот, его холодные глаза наполнились страхом, лицо превратилось в маску смертельного ужаса. Он отскочил назад — острие меча едва не коснулось головы Элака — и бегом бросился в темноту.

Элак проворно повернулся, готовый ударить мечом. Стоявший за ним человек молниеносным жестом поднес руки к лицу и быстро опустил их. Пытаясь разглядеть своего избавителя, Элак почувствовал дрожь необъяснимого беспокойства. Что так испугало стражника?

Он внимательно оглядел чужака. Это был мужчина среднего роста, одетый в просторное одеяние, почти сливающееся с полумраком. На бледном лице с правильными, почти скульптурными чертами вместо рта появилась черная дыра, и тихий голос прошептал:

— Бежишь от стражи? Оружие тебе не понадобится — я друг.

— Кто… Впрочем, на разговоры нет времени. Спасибо и прощай.

Элак наклонился и вновь закинул на плечо безвольное тело Ликона, который моргал и тихо просил еще меда. Топот солдат становился все громче, факела бросали на стены беспокойные тени.

— Сюда, — прошептал мужчина в серой одежде. — Здесь ты будешь в безопасности.

Элак заметил в каменной стене черный прямоугольник и, не колеблясь, направился к нему. Чужак тоже вошел, и невидимая дверь тут же закрылась, скрипя ржавыми петлями. Они оказались в полной темноте.

Элак почувствовал на руке прикосновение мягкой ладони. Однако была ли это ладонь? На мгновенье его охватило странное чувство, что это тело принадлежит не человеку — оно было слишком мягким, слишком холодным! Мурашки побежали у него по спине от этого легкого прикосновения, однако ладонь тут же отпрянула, и он почувствовал в пальцах складку серой материи. Элак схватил ее.

— Иди за мной!

Тихо, держась за одежду проводника, с Ликоном на плече, Элак двинулся вперед. Он не мог понять, каким образом незнакомец находит дорогу в полной темноте. Может, он знал ее наизусть? Коридор — если это был коридор петлял и извивался без конца, уходя вниз. Вскоре Элаку почудилось, что они оказались в каком-то просторном помещении — может, в пещере: шаги теперь звучали иначе, а из мрака доносился какой-то слабый шепот, какие-то слова на языке, которого он не знал. Свистящая речь звучала очень странно, и рука Элака невольно потянулась к рукояти меча.

— Кто здесь! — рявкнул он.

Невидимый проводник крикнул что-то на таинственном языке, и шепот мгновенно стих.

— Ты среди друзей, — произнес из темноты тихий голос. — Мы почти у цели. Еще несколько ступеней…

Еще несколько ступеней — и вспыхнул свет. Они стояли в небольшой прямоугольной комнате, высеченной в камне. Огонек масляной лампы отражался во влажных стенах, по каменному полу бежал узкий ручеек, исчезавший в небольшом отверстии у стены. В комнате были две двери, и незнакомец в сером как раз закрывал одну из них.

Шероховатый стол и несколько стульев составляли всю обстановку комнаты. Элак прислушался и услышал звук, удививший его здесь, в Сан-Му, лежащем далеко от побережья. Нет, он не ошибался: шум волн, тихо плещущихся где-то вдали, грохот разбивающегося о скалы прибоя.

Он бесцеремонно свалил Ликона на один из стульев. Пьяный навалился на стол, подпирая голову руками.

— Неужели в Атлантиде нет больше меда? — печально пробормотал он. — Я умираю, Элак. Мой желудок как выжженная пустыня, по которой маршируют армии Эблиса.

Он шмыгнул носом и заснул.

Элак демонстративно вынул из ножен меч и положил его на стол. Тонкие пальцы обхватили рукоять.

— Пора объясниться, — заявил он. — Где мы?

— Меня зовут Гести, — ответил серый. В свете лампы лицо его было белым, как мел, а глубоко посаженные глаза удивительно сверкали. — Я спас вас от стражников, так? С этим ты согласен?

— Прими мою благодарность, — сказал Элак. — И что же дальше?

— Мне нужна помощь смелого человека. И я хорошо заплачу. Если тебя это интересует, хорошо. Если нет, я прослежу, чтобы ты безопасно покинул Сан-Му.

— Денег у нас не так уж много, — заметил Элак, потом вспомнил о кошеле в сумке и криво усмехнулся. — Во всяком случае не столько, чтобы хватило надолго. Возможно, мы заинтересуемся. Хотя… — он заколебался.

— Да?

— Мне интересно, каким образом ты так быстро избавился от стражника в аллее за таверной.

— Не думаю, чтобы это имело значение, — прошептал Гести своим шелестящим голосом. — Стражники суеверны, и эту их слабость легко использовать. Пусть тебе этого хватит!

Холодные стеклянистые глаза смотрели прямо на Элака, который отметил угрожающую ноту, прозвучавшую словно у него в мозгу. Он почувствовал какую-то опасность. Впрочем, подобные ощущения крайне редко заставляли его останавливаться.

— Сколько ты платишь? — спросил он.

— Тысячу золотых монет.

— Пятьдесят тысяч кубков меда, — сонно заметил Ликон. — Соглашайся, Элак, я подожду тебя.

Элак окинул товарища взглядом, в котором напрасно было бы искать теплых чувств.

— Ты ничего из этого не получишь, — пообещал он. — Ни монеты. Что нужно делать? — обратился он к Гести.

— Убить Зенда, — Лишенные выражения глаза Гести равнодушно смотрели с неподвижного лица.

— Убить… Зенда? Зенда?! Мага Атлантиды?

— Боишься? — голос Гести звучал совершенно бесстрастно.

— Это я боюсь, — вставил Ликон, не поднимая головы. — А Элак — нет. Он может убить Зенда, а я тем временем подожду здесь.

Элак не обратил на него внимания.

— Я слышал о Зенде странные вещи. Сила его совершенно нечеловеческая. Уже десять лет его не видели на улицах Сан-Му. Люди говорят, будто он бессмертен.

— Люди "глупы, — в голосе Гести прозвучало презрение настолько глубокое, что Элак взглянул на него с внезапным подозрением. Похоже было, что Гести выразил свое мнение о совершенно чуждой ему расе. Словно почувствовав мысли Элака, тот быстро заговорил дальше: — Мы прокопали ход до дворца Зенда и можем войти туда в любое время. Сделаем это сегодня ночью. У тебя две задачи: убить Зенда и разбить красный шар.

— Все это так таинственно… — заметил Элак. — Что это за красный шар?

— Он лежит в самой высокой башне дворца — именно в нем заключена магия Зенда. Во дворце находятся огромные богатства, Элак… если это твое имя. Этот толстяк называл тебя так.

— Элак, невежда, грабитель пьяных, — сообщил Ликон, ощупывая свою тунику. — Можешь обращаться к нему любым из этих имен и не ошибешься. Где мое золото, Элак?

Не дожидаясь ответа, он скорчился на стуле, закрыл глаза, открыл рот и захрапел. Потом повалился на пол и свернулся в клубок под столом.

— Проклятье, что мне с ним делать? — спросил Элак. — Я не могу его забрать. Он будет…

— Оставь его здесь, — предложил Гести. Элак холодно посмотрел на собеседника.

— Здесь он будет в безопасности?

— В полной. Никто, кроме нас, не знает этого подземного хода.

— А кто это "мы"? — спросил Элак.

— Зачем тебе знать? — прошептал Гести после секундной паузы. Политическая группа, поставившая целью сбросить с трона короля Сан-Му и Зенда, на котором покоится его власть. У тебя есть еще какие-нибудь… вопросы?

— Нет.

— Тогда иди.

Он подошел к дубовой двери, открыл ее, и они двинулись по уходящему вверх коридору. В темноте Элак споткнулся о ступеньку, нащупал рукой одеяние Гести и ухватился за него. В темноте они поднимались по лестнице, высеченной в камне.

Наконец Гести остановился.

— Дальше я идти не могу, — прошептал он. — Но заблудиться здесь негде. На вершине лестницы ты найдешь каменную плиту. Отодвинь ее и попадешь во дворец Зенда. Вот оружие. — Он сунул в руку Элаку трубку из холодного металла. — Просто сожми ее, направив узкий конец на Зенда. Понял?

Элак кивнул, а Гести, хоть наверняка с трудом разглядел в темноте движение, прошептал:

— Хорошо. Да хранит тебя Дагон!

Он повернулся, и Элак услышал, как тот спускается вниз. Звук шагов стих вдали, а Элак, задумавшись, начал подниматься дальше. Дагон… Неужели Гести почитатель запрещенного, враждебного божества океана? Посейдону, доброму богу моря, воздавали почести в мраморных святилищах по всему континенту, зато мрачный культ Дагона был проклят уже много лет назад. Ходили слухи об иной расе, богом которой он был, расе, не родственной человеку и даже происходящей не с Земли…

Сжимая необычное оружие, Элак осторожно поднимался все выше. Наконец он крепко ударился о камень и, тихо ругаясь, пошарил руками вокруг. Это была плита, о которой говорил Гести. Два засова беззвучно вошли в хорошо смазанные отверстия, и под нажимом мощного плеча каменная плита поднялась.

Элак выбрался в какую-то мрачную комнату. Она была пуста, и свет попадал в нее через щель высоко в стене. Поднимаясь, он спугнул мышь, и та с паническим писком удрала. Помещение явно посещали нечасто. На цыпочках Элак подошел к двери и осторожно толкнул ее.

Дверь слегка приоткрылась, явив коридор, слабо освещенный голубым сиянием, шедшим от небольших камней, размещенных на потолке через равные промежутки. Элак двинулся по проходу, уходящему вверх. Красный шар, о котором говорил Гести, находился в самой высокой башне. Значит, нужно идти вверх.

В стенной нише он увидел голову, и это зрелище так потрясло его, что он замер — голова без тела с запавшими щеками и прямыми волосами стояла на золотом постаменте в неглубокой нише. Но глаза ее были живыми. И эти глаза смотрели на него!

— Иштар! — прошептал Элак. — Что это за дьявольщина?

Ответ пришел почти тотчас. Бледные губы шевельнулись, открылись, и раздался высокий, писклявый крик:

— Зенд! Зенд! Чужой ходит по твоим…

Меч рванулся вперед, крови почти не было. Шепча молитвы всем богам и богиням, каких знал, Элак вырвал клинок из глазницы. Челюсть головы отвисла, между зубами высунулся почерневший, опухший язык. Красное веко закрыло уцелевший глаз.

В тишине слышно было лишь учащенное дыхание Элака. Постояв, глядя на ужасное создание в нише, он решил, что оно уже не опасно, и псшел по коридору дальше.

Слышал ли Зенд крик своего стражника? Если да, опасность могла подстерегать везде.

Поперек коридора висел серебристый занавес, перечеркнутый каким-то черным символом. Элак раздвинул его, взглянул и замер.

Карлик не более четырех футов роста, с. непропорционально большой головой и серой морщинистой кожей, быстро шел к нему. Вспомнив не раз слышанные сплетни, Элак догадался, что это Зенд. За магом шел полуголый гигант, несущий на плече безвольное тело девушки. Элак повернулся, понимая, что ждал слишком долго, и побежал обратно. Зенд уже раздвигал серебристый занавес.

Сбоку открылся черный прямоугольник — проход, который Элак раньше проглядел. Он прыгнул в темноту, укрывшую его от врагов. Когда Зенд будет проходить, он убьет его и схватится с гигантом. Вспомнив гладкие, перекатывающиеся под смертельно бледной кожей мышцы, Элак подумал, что шансов победить у него, возможно, никаких. Только теперь он осознал, что гигант показался ему знакомым.

И тут он вспомнил. Два дня назад он уже видел его — преступника, казненного в святилище Посейдона. Да, ошибки быть не могло — гигант был тем самым человеком, возвращенным к жизни чарами Зенда.

— Иштар! — прошептал Элак, обливаясь потом. — Как можно убить того, кто уже мертв? Лучше бы я попал в руки гвардейцев.

Вытянув меч до половины, он заколебался. Не стоит нарываться на неприятности. Безопаснее спрятаться, пока Зенд не расстанется со своим ужасным слугой — тогда легко будет вонзить шесть дюймов стали в тело мага. Элак никогда не рисковал понапрасну и высоко ценил собственную шкуру. Слыша шарканье ног Зенда, он попятился во мрак, давая тому возможность пройти. Однако маг внезапно повернулся и пошел по коридору, в котором укрылся Элак. В руке Зенд держал светящийся камень, бросавший по сторонам слабое сияние.

Элак бросился бежать. Узкий крутой коридор закончился глухой стеной. Шаги снизу приближались, и Элак отчаянно зашарил руками в темноте, но если в стене и была какая-то потайная пружина, он не сумел ее найти.

Внезапно улыбка осветила его лицо — он заметил, насколько узок коридор. Если бы удалось…

Упершись ладонями в стену, он без труда нашел на противоположной стене опору для ног. Торопливо поднялся он по стене, лицом вниз, мышцы его напряглись в нечеловеческом усилии. Лишь оказавшись выше уровня головы гиганта, он остановился и посмотрел вниз.

Только человек с силой Элака мог отважиться на такое, да и он сам потерпел бы поражение, если бы весил хоть немного больше. Он чувствовал боль в бедрах и плечах, когда напрягал мышцы, чтобы удержаться в этом положении.

Троица приближалась. Если бы они посмотрели вверх, Элак готов был спрыгнуть и воспользоваться мечом или необычайным оружием, которое дал ему Гести. Однако они явно не заметили его, укрытого в тени под высоким потолком.

Элак пригляделся к девушке, которую нес гигант. Красавица! Для своих занятий некромантией и колдовством Зенд выбирал наиболее привлекательные тела.

"Если бы не этот живой труп, — подумал он, — неплохо бы прыгнуть Зенду на голову. Девчонка наверняка была бы благодарна".

Впрочем, сейчас она была без сознания. Длинные черные ресницы отбрасывали тени на щеки, темные локоны раскачивались в такт шагам гиганта. Зенд вытянул руку и коснулся стены. Гладкая каменная плита поднялась, и карлик вошел в темноту. Гигант последовал за ним, и потайная дверь опустилась на место.

Ругаясь шепотом, Элак бесшумно спустился на пол и вытер руки о кожаную тунику. Ладони кровоточили, и только крепость подошв спасла его ступни от такой же судьбы. Выждав немного, он нашарил в темноте скрытую пружину.

Дверь с тихим скрипом поднялась, и Элак увидел короткий коридор, закрытый очередным серебристым занавесом с черным символом. Двинувшись вперед, он с облегчением отметил, что дверь осталась открыта.

За серебристым занавесом оказалась комната — огромная, с высоким потолком, с большими открытыми окнами, в которые врывался холодный ночной ветер. Помещение освещали сверкающие камни, образующие на стенах и потолке необычайные арабески. В одном из окон Элак увидел желтый шар восходящей луны. Три прохода, закрытые портьерами, нарушали гладкую поверхность противоположной стены. Сама комната, богато украшенная коврами, шелками и многочисленными мозаиками, была пуста. Элак бесшумно преодолел пространство, отделявшее его от первого прохода, и заглянул за портьеру.

Яркий свет ослепил его, и он на мгновение заметил какие-то колоссальные фигуры, связанные, но пытающиеся изо всех сил порвать держащие их путы. А ведь на самом деле он не увидел ничего — просто пустую комнату. Однако Элак знал, что она вовсе не пуста! Невообразимая мощь шла из прохода, приводя в движение каждый атом его тела. Сверкающие стальные стены отражали его удивленное лицо.

А на полу, в самой середине комнаты, лежал небольшой камень цвета красной глины — только и всего. Однако от этого камня шла такая мощь, что Элак отпустил занавес и отпрянул в ужасе. Быстро повернувшись к другой портьере, он заглянул за нее.

Там оказалась небольшая комната, полная перегонных кубов, реторт и прочих магических приборов Зенда. Бледный гигант неподвижно стоял в углу, на низком столе лежала все еще не пришедшая в себя девушка, а над нею склонился карлик с хрустальным флаконом в руке. Он наклонил его — упала капля.

Послышался голос Зенда:

— Новый слуга… еще одна послушная мне душа. Когда ее дух освободится, я пошлю его на Антарес. Там есть планета, где, как я слышал, процветает магия. Может, удастся узнать какие-нибудь секреты…

Элак перешел к третьему занавесу, отодвинул его и увидел крутую лестницу. Сверху сочился розово-красный свет, и он вспомнил слова Гести: "Разбей красный шар! В нем заключена магия Зенда".

Хорошо! Сначала он разобьет шар, и тогда Зенд, оставшийся без защиты своих чар, станет легкой добычей. Элак поспешил вверх. Сзади донесся горловой крик.

— Да хранят меня Эблис, Иштар и Посейдон! — поспешно пробормотал Элак. Он был уже на вершине лестницы, в сводчатой комнате, куда сквозь узкие окна лился лунный свет, в зале красного шара.

Светящаяся розоватым светом большая сфера покоилась на серебристой подставке. Диаметром она была, в половину роста Элака, и от нее шло слабое, но гипнотизирующее сияние. На мгновение Элак замер, вглядываясь.

Чьи-то шаги послышались на лестнице, и он, оглянувшись, увидел, что бледный гигант бежит по ступеням. Яркая красная полоса окаймляла его шею. Значит, это действительно был казненный преступник, возвращенный к жизни магией Зенда. Перед лицом опасности Элак забыл о богах и вытащил меч. Молитва, как он уже успел убедиться, не остановит ни удара стилета, ни пальцев душителя.

Великан молча набросился на Элака. Тот уклонился от его вытянутых рук и глубоко вонзил меч в трупно-белую грудь. Клинок опасно согнулся, и он в последний момент вырвал его, не дав сломаться. Хотя удар пронзил сердце противника, тот вовсе не выглядел раненым. Крови не вытекло ни капли.

Схватка продолжалась недолго и закончилась у окна. Противники передвигались по комнате, в горячке боя вырывая провода и трубы. Внезапно красное свечение шара побледнело и погасло. Одновременно Элак почувствовал, как холодные руки гиганта хватают его за пояс.

Он упал, прежде чем они успели сомкнуться, метнулся к ногам противника и со всех сил рванул их. Оживленное создание начало переворачиваться и упало так, как падает дерево, даже не пытаясь ослабить силу удара. Он вытянул руки, пытаясь отыскать горло Элака, а тот как безумный толкал это бледное холодное тело, протискивая его сквозь узкое окно. Наконец гигант потерял равновесие и выпал.

Даже падая, он не издал ни звука. Через секунду послышался тяжелый удар, и тогда Элак встал, поднял оружие и громко возблагодарил Иштар за спасение. "Маленькая вежливость ничего не стоит, — подумал он, — и хотя спасла меня не помощь богов, а собственная ловкость, это мне не помешает". Впереди его ждали еще и другие опасности, а если уж боги капризны, то богини и подавно.

Громкий крик снизу заставил его с мечом в руке броситься к лестнице. Зенд мчался наверх, его серое лицо было искажено ужасом. При виде Элака карлик заколебался и повернулся. Где-то совсем рядом звучали громкие голоса. Элак остановился на вершине лестницы.

Из коридора, которым Элак добрался до большой комнаты, выкатилась орда чудовищных тварей. Среди них шел Гести в развевающейся серой одежде и с неподвижным, как всегда, лицом. С дрожью отвращения Элак вспомнил Шепот, который слышал в подземной пещере; теперь он знал, что за существа издавали эти звуки.

Раса, вышедшая не из человеческого и даже не земного лона…

Их лица были омерзительными масками, похожими на рыбьи морды с клювами попугаев и большими глазами, покрытыми тонкой перепонкой. Извивающиеся щупальца торчали из бесформенных тел, наполовину плотных, а наполовину состоящих из студнеобразной массы, похожей на опалесцирующую плоть медуз. Существа эти, отвратительно шипя, двигались через комнату. Напрасно Элак размахивал оружием, меч выбили из его руки, и он упал на пол. Он еще Сопротивлялся, слыша рядом испуганные крики мага, а затем холодные щупальца схватили его, и чья-то туша подмяла его под себя.

Вдруг тяжесть исчезла с его тела, и он обнаружил, что руки и ноги крепко связаны ремнями. Он попытался освободиться, но вскоре отказался от бесполезных усилий.

Рядом с ним лежал крепко связанный маг. Кошмарные существа направились в комнату, в которой Элак ощутил присутствие огромной мощи туда, где лежал небольшой коричневый камень. Они исчезли за портьерой, и возле Элака и Зенда остался только Гести. Он смотрел на пленников, и лицо его было совершенно неподвижно.

— Что это ты вытворяешь? — без особой надежды спросил Элак. Освободи меня и дай мне мое золото.

— Оно тебе не понадобится, — ответил Гести. — Ты скоро умрешь.

— Что? Почему?

— Нам нужна свежая людская кровь, поэтому мы не убили ни тебя, ни Зенда. Нам нужна ваша кровь, и скоро мы будем готовы.

Из-за серебристого занавеса доносился гомон голосов.

— Что это за демоны? — неуверенно спросил Элак.

— Ты спрашиваешь его! — воскликнул чародей. — Может, ты не знал…

Гести поднял закрытые перчатками руки и снял свое лицо. Элак закусил губу, чтобы сдержать крик ужаса. Теперь он знал, почему это лицо неизменно оставалось неподвижным. Это была маска. Под ней скрывался клюв попугая и рыбьи глаза, уже знакомые ему. Серая одежда упала на пол, перчатки открыли кончики щупалец. Из чудовищного клюва донесся шепот:

— Теперь ты знаешь, кому служил.

Существо, называвшее себя Гести, повернулось и переместилось — только так можно назвать способ его передвижения — к занавесу, за которым исчезли его соплеменники, явно намереваясь присоединиться к ним.

Зенд посмотрел на Элака.

— Ты не знал? Служил им и не знал?

— Нет, клянусь Иштар! — воскликнул Элак. — Неужели ты думаешь, что я стал бы помогать этим… Что они хотят сделать?

— Подкатись сюда, — приказал Зенд. — Может, я смогу ослабить твои узлы.

Элак повиновался, и пальцы мага ловко пробежались по узлам.

— Ничего не выйдет. Это завязано не человеческими руками. Но…

— Кто они такие? — снова спросил Элак. — Скажи, пока я не сошел с ума от мысли, что Ад двинул на Атлантиду свои легионы.

— Это дети Дагона, — объяснил Зенд. — Они живут в глубинах океана. Ты никогда не слышал о морских существах, поклоняющихся Дагону?

— Слышал, но никогда не верил…

— В этих рассказах есть зерно истины. Целые эпохи назад, задолго до того, как появился человек, существовала только вода. Суши не было вообще. Из слизи родилась раса существ, живущих в безднах океана — нечеловеческие создания, почитающие Дагона, своего бога. Когда вода отступила в конце концов и дала место большим континентам, существа эти были оттеснены в мрачные глубины. Их королевство, некогда простиравшееся от полюса до полюса, сокращалось по мере того, как появлялись новые участки суши. Возникли люди — не знаю, как, — и образовалась цивилизация. Не двигайся, эти проклятые узлы…

— Я не все понимаю, — произнес Элак, зашипев, когда ноготь мага вонзился в его запястье, — но говори дальше.

— Эти существа ненавидят человечество, поскольку считают, что люди отняли их королевство. Их главная надежда — повторное затопление континентов, чтобы воды вновь закрыли всю землю и не уцелел никто из людей. Тогда они опять воцарятся над миром, как царили в прежние времена. Понимаешь, они не люди и чтят Дагона. Они не хотят, чтобы на Земле признавали других богов: Иштар, страшного Эблиса, даже Посейдона… Боюсь, что теперь они реализуют свои планы.

— Нет, если я смогу освободиться. Узлы еще держат?

— Да, — угрюмо ответил маг. — Но я распутал один ремень, хотя и стер пальцы до крови. Скажи… красный шар разбит?

— Нет, — сказал Элак. — Когда я дрался с твоим невольником, мы вырвали несколько труб, и свет погас. Почему ты спрашиваешь?

— Слава богам! — воскликнул Зенд. — Если я смогу исправить повреждения и снова зажечь его, дети Дагона погибнут. Для того и существует шар: он испускает лучи, которые уничтожают их тела. Иным способом их убить невозможно, точнее, почти невозможно. Если бы не этот шар, они уже давно напали бы на дворец и убили бы меня.

— У них туннель к твоему подвалу, — сообщил Элак.

— Понимаю. Однако они не смели сюда войти, пока светил шар. Проклятые узлы! Если они выполнят свое намерение…

— Какое намерение? — спросил Элак, уже предвидя ответ.

— Затопить Атлантиду! Этот остров-континент давно погрузился бы в море, если бы я не противопоставил детям Дагона свою магию и свои знания. Они владыки землетрясений, а Атлантида покоится на весьма непрочном фундаменте. Силы этих чудовищ достаточно, чтобы навсегда погрузить ее в море. Но в той комнате, — Зенд кивнул в сторону занавеса, за которым скрылись обитатели моря, — находится мощь, значительно превосходящая их силы. Я черпал энергию от звезд и космических источников, находящихся за пределами Вселенной. Ты ничего не знаешь о моей мощи, но ее достаточно, чтобы держать Атлантиду на ее фундаменте, недосягаемую для отродья Дагона. Эти чудища уже уничтожали континенты.

Маг дергал ремни, и горячая кровь стекала на ладони Элака.

— Да… другие континенты. Существовали расы, жившие на Земле, пока не пришел человек. Моя сила показала мне солнечный остров, некогда лежавший далеко на юге, остров, населенный существами ростом с дерево, с телами твердыми как камень, и формами такими необычайными, что ты даже не понял бы их. Вода поднялась и залила этот остров, а народ его погиб. Я видел огромную гору, вздымающуюся из волнующихся вод, когда Земля была молода. Башни и шпили венчали ее вершину, а в них жили существа, похожие на сфинксов, с головами животных и богов. Когда пришла катастрофа, их не спасли даже широкие крылья. Город сфинксов лег в руинах и погрузился в воду, уничтоженный детьми Дагона. А еще было…

— Подожди! — шепот Элака прервал рассказ мага. — Подожди! Я вижу спасение, Зенд!

— Что?

Чародей повернул голову и тоже заметил невысокого, похожего на обезьяну мужчину, тихо бегущего к ним с ножом в руке. Это был Ликон, оставленный Элаком в подземном укрытии Гести.

Сверкнуло лезвие, и через мгновение пленники были свободны.

— Наверх, маг, — поспешно сказал Элак. — Исправляй свой колдовской шар, чтобы его свет убил чудовищ. Мы будем защищать лестницу.

Карлик молча бросился вверх по лестнице и исчез. Элак посмотрел на Ликона.

— Как, черт возьми…

Ликон заморгал большими голубыми глазами.

— Я и сам не знаю, Элак. Когда ты вынес меня из таверны и напоролся на стражника, я увидел такое, отчего у меня чуть всю память не отшибло. Только несколько минут назад я понял, что это было лицо какого-то чудища со страшным клювом и глазами, как у Змеи Мидгард. Я вспомнил, что видел, как Гести накладывает маску на это мерзкое лицо перед тем, как ты повернулся в той аллее. И я понял, что Гести какой-то демон.

— И ты пришел сюда, — тихо закончил Элак. — Мне повезло, что ты явился. Я… что такое? Глаза Ликона вдруг полезли из орбит.

— Это и есть твой демон? — спросил он, вытягивая руку.

Элак обернулся и мрачно усмехнулся. Перед ним, испуганная и ошеломленная, стояла девушка, над которой экспериментировал Зенд, чью душу он хотел освободить от тела, чтобы она ему служила. Ее темные глаза были сейчас широко открыты, а белая кожа блестела даже на фоне серебристо-черного занавеса.

Вероятно, девушка проснулась и поднялась со своего ложа.

Элак повелительным жестом поднял руку, требуя молчания, но было уже поздно.

— Кто ты? — спросила девушка. — Зенд похитил меня. Ты пришел меня освободить? Где…

Быстрым движением Элак схватал ее и толкнул в сторону лестницы. Меч сверкнул в его руке, и он улыбнулся через плечо.

— Если мы уцелеем, ты будешь свободна от Зенда и его чар, — сказал он, слыша свистящие голоса и шелест приближающихся врагов. — Как тебя зовут?

— Кориллис.

— Берегись, Элак! — крикнул Ликон.

Элак повернулся. Блеснул меч его приятеля, отсекая вытянутое щупальце. Отрубленный конец, корчась, упал на пол. Ужасные демонические рожи чудовищ смотрели в глаза Элака. Дети Дагона приближались неудержимой лавиной, их холодные глаза сверкали, щупальца вытягивались, опалесцирующие тела перемещались, подрагивая, словно студень. Элак, Ликон и девушка вынуждены были отступить на лестницу под натиском этой страшной массы.

Выругавшись, Ликон взмахнул мечом, но сильное щупальце вырвало оружие из его руки. Элак старался собственным телом защитить Кориллис., Чувствуя, что падает под тяжестью омерзительных холодных тел, он отчаянно ударил и ощутил, как холодная плоть расступается под его ударом.

Давившая на него тяжесть исчезла — чудовища пятились, отодвигались, прыгали, катились по лестнице, крича безумно и пронзительно, чернея и расплываясь в бесформенные лужи слизи, а та текла по ступеням, как серый ручей.

Элак понял, что произошло. Розовато-красное сияние заполнило все пространство вокруг него. Маг исправил свой колдовской шар, и сила его излучения уничтожила кошмар, явившийся из морских глубин.

И в несколько секунд все кончилось. От орды нападающих не осталось даже следа — только серые лужи слизи. Элак тихо выругался и начал читать молитву, от всего сердца благодаря Иштар за избавление.

Ликон поднял свой меч и подал Элаку его клинок.

— Что теперь? — спросил он.

— Уходим! И заберем Кориллис. Нет смысла ждать. Да, мы помогли чародею, но поначалу сражались с ним. Он может оказаться злопамятным. Мы были бы глупцами, если бы захотели проверить, ведомо ли ему чувство благодарности.

Он поднял девушку, которая успела упасть в обморок, и быстро сбежал по ступеням следом за Ликоном. Они прошли через большую комнату и нырнули в темноту идущего от нее коридора.

Спустя пять минут они уже лежали под деревом в одном из многочисленных парков Сан-Му. Элак прихватил с какого-то балкона шелковое платье, и Кориллис надела его. Звезды холодно сияли над их головами, равнодушные к судьбе Атлантиды — звезды, которые будут сверкать еще тысячи лет после того, как от Атлантиды не останется даже воспоминаний.

Элак не думал об этом. Клубком травы он вытер лезвие меча, а Ликон, который уже почистил свой, встал и начал оглядываться, прикрыв глаза ладонью. Потом буркнул что-то и со всех ног припустил куда-то.

— Куда это он? — спросил Элак, глядя ему вслед. — Ведь там… О, Иштар! Он побежал в таверну! Но ведь у него нет денег! Как же он…

Внезапно некая мысль мелькнула у него в голове, он быстро ощупал свою сумку и выругался.

— Пьяная обезьяна! Разрезая мне путы, он украл кошель! Я ему…

Он вскочил на ноги, собираясь бежать за Ликоном, но мягкие руки обхватили его ногу. Он посмотрел вниз.

— Что такое?

— Оставь его, — с улыбкой сказала Кориллис. — Он заслужил свой мед.

— Да… но как же я? Я тоже…

— Оставь его, — прошептала она. Еще долго после этого Ликон удивлялся, почему Элак так и не спросил об украденном кошеле.

МЕСЯЦ ДРАКОНА

1. ЭЛАК ИЗ АТЛАНТИДЫ

Прибрежная таверна гудела. Огромный порт Посейдонии тянулся в темноте к юго-востоку, но у воды было светло от фонарей и факелов. Сегодня прибыли корабли, и эта таверна, подобно всем остальным, гремела от громкого смеха и матросской ругани. Дым из кухни и вонь кунжута заполняли низкий зал, смешиваясь с запахом вина. Смуглые матросы юга развлекались.

В стенной нише стояло изображение покровителя города — Посейдона, и нетрудно было заметить, что почти каждый, перед тем как выпить, плескал на пол в сторону статуи бога.

Толстый невысокий мужчина сидел в углу и что-то бормотал себе под нос. Маленькие глазки Ликона с неприязнью оглядывали зал. На сей раз его кошель, как и кошель Элака, был тяжел от золота, и все же Элак предпочитал пить и искать девок в шумной и вонючей таверне, а это переполняло Ликона раздражением и горечью. Он сплюнул, буркнул что-то и обернулся, чтобы взглянуть на Элака.

Его товарищ, огромный мужчина с хищным лицом, ссорился с капитаном корабля, таким большим и мускулистым, что рядом с ним даже он казался карликом. Между этими двумя сидела девка из таверны, довольная проявляемым к ней интересом. Раскосые глаза хитро поглядывали на обоих мужчин.

Капитан Дреззар совершил ошибку, недооценив Элака. Он жадно смотрел на девушку и был решительно настроен заполучить ее для себя. На право первенства Элака ему было плевать. В другое время Элак, вероятно, оставил бы Дреззару раскосую девку, но капитан оскорбил его, и поэтому Элак остался за столом, пристально на него поглядывая и трогая эфес меча.

Ликон исподлобья следил за Дреззаром. У него было загорелое, массивное лицо, взлохмаченная темная борода и неровный шрам, тянувшийся от виска до челюсти, так что он был крив на один глаз. Ликон торопливо отхлебнул вина: он знал, что скоро блеснет сталь.

Однако схватка началась неожиданно. Загремел перевернутый стул, потоком полилась грубая ругань, и меч Дреззара взметнулся вверх, сверкнув в свете ламп. Девка громко завизжала и удрала, она не любила кровопролитие, разве что посмотреть издалека.

Дреззар атаковал. Его меч прошел понизу и распорол бы Элаку живот, если бы достиг цели, однако тот быстрым, плавным движением изогнул свое тело, а острие его меча прошлось по голове противника.

Они сражались молча, и это более чего-либо другого заставило Элака оценить врага. Лицо Дреззара было спокойно, только шрам заметно побелел. Слепой глаз, казалось, нисколько не мешал ему.

Ликон ждал возможности вонзить свой клинок в спину капитана. Он знал, что Элак будет недоволен, но сам был реалистом.

Элак поскользнулся в луже пролитого вина, и отчаянно метнулся вбок, пытаясь сохранить равновесие. Бесполезно. Сильный удар меча выбил оружие из его руки, и Элак упал, ударившись головой о перевернутый стул.

Дреззар выпрямился, посмотрел вдоль клинка и бросился вперед. Ликон со всех ног помчался к нему, зная, впрочем, что не успеет вовремя.

И тогда со стороны открытой входной двери пришло необъяснимое. Что-то похожее на луч яркого света мелькнуло в воздухе, и Ликон решил поначалу, что кто-то бросил стилет. Однако это был… огонь!

Струя белого огня обернулась вокруг меча Дреззара и вырвала оружие из его руки, а потом пламя вспыхнуло ослепительно ярко, высветив мельчайшие детали зала. Бесполезный меч упал на пол — почерневший, скрученный кусок оплавленного металла.

Дреззар громко выругался, взглянул на свое оружие, и его загорелое лицо побледнело. Повернувшись, он бросился бежать.

Пламя погасло. У входа стоял человек — мощная, коренастая фигура в традиционной коричневой рясе друидов.

Ликон с трудом остановился и опустил меч.

— Далан… — прошептал он.

Элак встал и сморщился от боли, растирая голову. При виде друида он изменился в лице. Он молча кивнул Ликону и направился к двери.

Вскоре все трое исчезли в темноте ночи.

2. ДРАКОНИЙ ТРОН

— Я принес тебе трон, — сказал Далан. — Но тебе придется поработать мечом.

Они стояли на краю волнолома, глядя на залитые лунным светом воды портовой бухты. Шум города был здесь почти не слышен.

Элак посмотрел на холмы. За ними, в сотнях миль к северу, лежала Цирена, страна, которую он покинул, чтобы опоясаться мечом и искать приключений. В жилах Элака текла кровь королей Цирены, самого северного государства Атлантиды. И если бы не злосчастная ссора с отчимом Норианом, он сидел бы сейчас на драконьем тро не. Однако Нориан погиб в схватке, и Орандер, брат Эла ка, надел корону.

— Циреной владеет Орандер, — ответил он. — Ты предлагаешь мне поднять мятеж против родного брата? — Холодные глаза вспыхнули от гнева.

— Орандер мертв, — тихо ответил друид. — Элак, я расскажу тебе одну историю, историю магии и зла, бросившего тень и на Цирену. Но сначала…

Он потянулся рукой, вынул из складок своей мешковатой рясы небольшой хрустальный шар, поднял его на ладони и дохнул. Чистая поверхность помутнела и подернулась туманом; казалось, он заполнил всю внутренность шара. Друид держал в ладони сферу клубящихся серых облаков. Потом в шаре стал формироваться образ, маленький, но отчетливый. Элак пригляделся и увидел трон и человека, который на нем сидел.

— За горами, что к югу от Цирены, лежит Кириат, — сказал Далан. — Им правил Сефер. Он и до сих пор сидит на троне этой страны, но больше не является человеком.

Лицо Сефера внутри шара внезапно увеличилось, и Элак невольно отпрянул и закусил губу. На первый взгляд Сефер казался прежним чернобородый, смуглый великан с ястребиными глазами, но Элак знал, что смотрит на самое отвратительное существо на Земле. Оно не было злым в том смысле, как он понимал зло, а стояло выше добра и зла, выше человечности и даже божественности. Пришелец из Внешних Миров коснулся Сефера и захватил разум короля Кириата. Элак понял, что это создание страшнее всего, виденного им в жизни.

Далан спрятал хрустальный шар.

— Из бездны неизвестного явилось существо, называемое Каркорой, спокойно произнес он. — Не знаю, что это такое. Я изучал руны, но они мало что сказали мне. Огни на алтарях шептали о тени, которая накроет Цирену, а потом может распространиться на всю Атлантиду. Каркора Бледный не человек и не демон. Он… чужой, Элак.

— Что с моим братом?

— Ты видел Сефера. Он стал носителем существа, называемого Каркорой. Еще до того, как я покинул Орандера, он тоже… изменился.

На лице Элака дрогнул мускул. Друид продолжал:

— Орандер видел свою погибель. С каждым днем росла в нем сила Каркоры, а душа твоего брата все больше уходила во тьму. Он погиб… от собственной руки.

Лицо Элака не изменило выражения. Несколько минут он молчал, и печаль читалась в его серых глазах.

Ликсн отвернулся, глядя на море.

— Орандер прислал тебе весточку, — продолжал Далан. — Во всей Атлантиде из королевской линии Цирены остался ты один, значит, трон принадлежит тебе. Нелегко будет удержать его — Каркора еще не побежден. Но тебе помогут мои чары.

— Ты предлагаешь мне драконий трон? — спросил Элак.

Друид кивнул.

— Годы изменили меня, Далан. Я скитался по Атлантиде как бездомный бродяга или еще того хуже. Наследство мое осталось далеко в прошлом, и я забыл о нем. Я, уже не тот человек, что много лет назад покинул Цирену. Элак тихо засмеялся, глядя на отражение своего лица в мрачных водах. Только король может воссесть на драконий трон, а я был всего лишь шутом, причем плохим.

— Глупец! — прошипел друид, и гнев его вдруг прорвался наружу. Слепой дурак! Ты думаешь, друиды предложили бы Цирену неподходящему человеку? Кровь королей течет в твоих жилах, Элак, и ты не можешь отречься от нее. Ты должен повиноваться.

— Должен? — Элак произнес это почти бесстрастно, но Ликон услышал напряжение в голосе друга. — Должен? — повторил Элак. — Решать мне, друид. Клянусь Мидером, трон Цирены многое значит для меня, и именно поэтому я на него не сяду!

Жабье лицо Далана выглядело страшно в свете луны. Он наклонил вперед свою лысую голову и стиснул в кулаки короткие толстые пальцы.

— Мне не хочется применять к тебе магию, Элак, — хрипло сказал он. Я не…

— Ты слышал мой ответ.

Друид поколебался. Он послал Элаку угрюмый взгляд, потом молча повернулся и ушел во тьму. Звук его шагов растаял в темноте.

Элак стоял неподвижно, отрешенно глядя на воду. Щеки его посерели, губы превратились в белую линию. Резко повернувшись, он посмотрел на холмы Посейдонии.

Впрочем, он не видел их. Взгляд его уносился все дальше и дальше, через всю Атлантиду, к королевству на Севере, к Цирене и ее драконьему трону.

3. ВРАТА СНА

В ту ночь видения часто нарушали сон Элака — мимолетные, беспорядочные видения. Он смотрел на белый потолок своего жилища, освещенный лунным светом, и вдруг что-то изменилось. Знакомая комната исчезла. Свет, правда, остался, но странно измененный — серый, нереальный. Мимо Элака скользили какие-то плоскости и углы, а в ушах нарастало глухое гудение. Постепенно оно перешло в пронзительный вой, а потом стихло.

Обезумевшие плоскости сложились воедино, и во сне Элак увидел могучую вершину, уходящую к холодным звездам, колоссальную на фоне зубастый цепи гор. Их вершины белели снегом, но чернота пика оставалась неизменной. На его вершине высилась башня, крошечная с такого расстояния.

Казалось, некое течение подхватило Элака и быстро несет вперед. У основания пика он заметил огромные железные ворота, которые дрогнули, раздвинулись, и он проплыл в зияющее отверстие.

Ворота беззвучно закрылись за ним.

Только теперь Элак ощутил Присутствие. Его окружала чернильная чернота, но во мраке чувствовалась какая-то дрожь, какое-то движение, которое не могло быть иллюзией.

Вдруг, безо всякого предупреждения, он увидел Бледное Существо!

Белая блестящая фигура появилась неожиданно. Элак не мог определить, насколько она была высока, далека или близка — он видел лишь общий контур. Холодный свет клубился над существом, и оно казалось лишь тенью, но тенью трехмерной и живой!

Это был один из образов Каркоры Бледного.

Существо словно увеличилось, и Элак понял, что за ним следят холодно и бесстрастно. Он уже не мог надеяться на свои чувства, ему казалось, что он видит Каркору не только с помощью зрения… А потом он перестал ощущать свое тело.

Элак вспомнил о Далане и его боге, и беззвучно крикнул, взывая к его помощи.

Мерзость, переполнявшая его, не исчезла, но страх, раздиравший разум, стал не таким сильным. Он снова призвал Мидера, заставляя все свои мысли сосредоточиться на боге друидов.

Потом взмолился еще раз. И вот бесшумно, таинственно, поднялась вокруг него стена пламени, закрывая образ Каркоры. Теплые мерцающие огни Мидера, земные и дружественные, создали защитный барьер, приблизились и потащили его обратно. Они согрели его душу, замороженную страшной тревогой, превратились в солнечные лучи, косо падающие в окно, под которым он лежал на своем низком ложе, разбуженный и дрожащий всем телом.

— Все Девять Адов! — выругался он и быстро вскочил на ноги. — Клянусь всеми богами Атлантиды! Где мой меч? — Он нашел его и взмахнул так, что засвистел воздух. — Как может человек бороться со сном?

Элак оглянулся на Ликона, храпевшего рядом, и пинком разбудил его.

— Помои для свиней, — заявил Ликон, протирая глаза. — Принеси еще кувшин, да побыстрее, а не то… что такое? Что случилось?

Элак поспешно одевался.

— Что случилось? То, чего я не ожидал. Как я мог понять по словам Далана, что за существо появилось в Атлантиде? — Он с отвращением сплюнул. — Эта мерзость никогда не получит драконьего трона. — Элак сунул меч в ножны. — Я найду Далана и поеду с ним в Цирену.

Элак умолк, но в глазах его еще таились страх и отвращение. Он видел Бледное Существо и знал, что никакие слова не смогут описать чудовищную мерзость и чуждость Каркоры.

Однако Далан исчез. Найти друида в полной людей Посейдонии оказалось невозможным. В конце концов Элак отказался от поисков и решил действовать. Он узнал, что галера «Кракен» должна отплыть сегодня и направиться вдоль западного берега. Когда ему удалось найти перевозчика, весла галеры уже пенили воду.

Лодка Элака подплыла к борту, он вскарабкался на палубу и втащил Ликона. Перевозчик поймал брошенную ему монету и тут же уплыл обратно.

Мокрые от пота спины невольников равномерно склонялись под бичами надсмотрщиков. Один из них в ярости побежал к новоприбывшим.

— Кто вы такие? — крикнул он. — Чего вам надо на «Кракене»?

— Проводи нас к капитану, — коротко ответил Элак и тронул тяжелый кошель на поясе. Звякнули монеты. Надсмотрщик смягчился.

— Мы выходим в море, — сказал он. — Чего вы хотите?

— Доехать до Цирены! — рявкнул Ликон. — Поторопись!..

— Приведи их сюда, Расул, — произнес грубый голос.

— Это мои приятели. Мы довезем их до Цирены… как же иначе!

От кормы к ним быстрым шагом шел Дреззар, противник Элака по схватке в таверне. Белые зубы сверкали среди черной бороды.

— Эй! — крикнул он группе вооруженных матросов.

— Взять этих двоих! Живьем! Ты, пес… — обратился он к Элаку голосом, полным холодной ненависти, и поднял руку, словно хотел ударить пленника.

— Я хочу попасть в Цирену, — спокойно заявил Элак.

— И хорошо заплачу.

— Заплатишь, — Дреззар оскалил зубы и сорвал кошель с пояса Элака. Открыв его, он высыпал на ладонь золотые монеты. — И отработаешь тоже. Но до Цирены не доплывешь.

Он оглянулся на надсмотрщика.

— Два гребца для тебя, Расул. Еще два невольника. Последи, чтобы они не бездельничали.

Он повернулся и ушел. Элак не сопротивлялся, когда его затащили на свободную скамью и заковали. Ликон оказался рядом, их ладони ухватились за рукоять весла.

Расул щелкнул бичом.

— Работать! — заорал он.

"Кракен" направился к морю. Прикованный к веслу Элак напрягал мышцы за работой, к которой не привык, и неприятно усмехался.

4. КОРАБЛЬ ПЛЫВЕТ НА СЕВЕР

Они проплыли вдоль побережья, обошли южный мыс Атлантиды и двинулись на юго-запад, вдоль извилистой береговой линии. Дни были прекрасные и безоблачные, а небо голубое, как воды Океанического Моря.

Элак ждал до тех пор, пока «Кракен» не бросил якорь у необитаемого острова, чтобы пополнить запасы пресной воды. Дреззар сошел на берег с группой матросов, оставив на борту всего несколько человек. Он не ждал неприятностей — ведь невольники были в цепях, а единственные ключи были у капитана. На закате Элак разбудил Ликона и велел ему смотреть за надсмотрщиками.

— Зачем? — ворчливо спросил Ликон. — Ты… — он умолк, видя, как Элак вынимает из сандаля маленький изогнутый кусочек металла и осторожно вставляет в отверстие замка. — О, Боги! — прошептал он. — Ты носил его все это время и ждал до сегодня?

— Эти замки легко открыть, — сказал Элак. — Разумеется, я выжидал. Сейчас на борту всего несколько матросов. Смотри, говорю тебе.

Ликон повиновался. Время от времени с палубы слышны были шаги, местами горели фонари. Плеск воды о корпус корабля заглушал тихий скрежет металла. Наконец Элак облегченно вздохнул.

Заскрежетал металл, и Элак освободился. Он наклонился над Ликоном, и тут на верхней палубе послышались торопливые шаги. Прибежал надсмотрщик Расул, таща за собой длинный бич. Он посмотрел вниз, с руганью выхватил меч, а второй рукой взмахнул бичом и отпустил его прямо на открытое плечо Элака.

Ликон метнулся вперед, чтобы защитить друга, и бич вырвал из его бока кусок кожи. Однако рука Элака тут же сомкнулась на биче и сильно рванула, выдернув его из руки Расула.

— Эй! — крикнул надсмотрщик. — Эй, там! Ко мне!

Его голос разнесся над водой, а длинный меч слабо мерцал в свете фонаря.

Два матроса прибежали ему на помощь, разделились и начали с двух сторон пробираться к Элаку. Тот оскалился в угрюмой волчьей усмешке. Бич, который он держал в руке, метнулся вперед, словно нападающая змея, свистнул утяжеленный металлом конец. В полумраке бич был едва виден, и уклониться от него было невозможно. Расул взвыл от боли.

— Убейте его! — крикнул он.

Все трое пошли вперед, и Элак отступил, рука с бичом двигалась незаметно для глаза. Брошенный стилет попал ему в плечо, потекла кровь. Один из матросов пошатнулся, закричал и прижал ладони к глазам, ослепленный ударом бича.

— Что ж, убейте меня, — насмешливо проговорил Элак. — Но помни, Расул: собачьи клыки остры.

Он видел, как Ликон, склонившись над своими оковами, лихорадочно орудует куском металла. С берега что-то крикнули. Расул ответил и отскочил в сторону, когда бич свистнул в темноте.

— Берегись моих клыков, Расул, — грозно усмехнулся Элак.

Теперь оба матроса — Расул и его товарищ — шаг за шагом отступали от страшного бича. Они не могли защититься от него, не видели, откуда он обрушивался. Невольники проснулись и криками подбадривали Элака. Ослепленный матрос неверно поставил ногу и рухнул между гребцами. На него тут же накинулись; исхудавшие руки рвали его в клочья. Какое-то время он еще кричал, потом умолк.

Общую суматоху перекрыл пронзительный крик Ликона.

— К веслам! — орал он. — Пока не вернулся Дреззар! Гребите, если хотите свободы!

Он ругался, грозил и умолял, не переставая, однако, орудовать отмычкой.

Элак услышал какой-то шепот сбоку и заметил, что один из гребцов подает ему меч, который выронил ослепленный матрос. С благодарностью схватив его, он отбросил бич. Прикосновение холодной рукояти, обернутой кожей, доставило ему истинное наслаждение. Волна энергии потекла от клинка в его руку.

Конечно, он предпочел бы свое оружие, но выбирать не приходилось.

— Мои клыки, Расул, — засмеялся он и бросился вперед.

Оба его противника отпрыгнули в стороны, но он предвидел этот маневр. Повернувшись спиной к Расулу, он рубанул матроса и отскочил, на волосок разминувшись с его мечом. Теперь только Расул противостоял ему, второй противник упал, держась за горло, рассеченное до позвоночника.

— К веслам! — снова заорал Ликон. — Гребите, если вам дорога жизнь!

Длинные весла затрещали и задвигались вразнобой, но потом гребцы вошли в ритм и лопасти разом погрузились в воду. Ликон задавал темп, и галера постепенно набирала скорость.

На палубе сверкали мечи, звенела сталь. Однако Элаку не было суждено убить Расула. Надсмотрщик споткнулся, присел — и чьи-то руки утащили его в темноту. Он кричал, когда его затаскивали между лавками гребцов, но вскоре умолк навсегда.

Ликон вскочил, свободный от цепей, и принялся проклинать гребцов: расправа с Расулом нарушила размеренное движение весел, одно из них, оказавшись между двумя другими, сломалось. Рукоять изогнулась дугой, отскочила назад и превратила лицо гребца в кровавую кашу. Из-за борта доносились крики, кто-то отдавал приказы.

Над бортом появилось перекошенное лицо Дреззара с налившимся кровью шрамом. Капитан держал меч в зубах. За ним карабкались вооруженные матросы.

Ликон бросился к ним с трофейным мечом в руке, гневно подгоняя невольников. Весла вновь погрузились в воду, галера опять двинулась.

Дюжина вооруженных людей окружила Ликона, прижавшегося спиной к мачте; он отважно защищался, ругаясь на чем свет стоит. В нескольких шагах за своими матросами шагал Дреззар; глаза его горели жаждой крови. Заметив Элака, он бросился к нему, поднимая меч.

Элак не стал терять время на поиски своего оружия и нырнул под клинок Дреззара. Капитан не ожидал этого; оба рухнули и покатились по залитой кровью палубе.

Дреззар попытался повернуть меч в руке, чтобы вонзить его в спину противника, но гибкое тело Элака изогнулось, а тонкие, но сильные пальцы стиснули запястье капитана.

Дреззар не смог изменить направление удара. Элак дернул его руку еще дальше, клинок вонзился в живот капитана и остановился, упершись в позвоночник.

— Это мои клыки, Дреззар, — тихо прошептал Элак, его хищное лицо не изменило своего выражения.

Надавив на меч, он вонзил его еще глубже, пригвоздив капитана к палубе, словно бабочку. Дреззар широко открыл рот, руки его заколотили по доскам, тело изогнулось дугой. Он плевался кровью, стискивал зубы так, что они раскололись — и так умер.

Элак поднялся. Заметив на поясе капитана тяжелый ключ, он сорвал его и бросил невольникам. Из темноты донеслись благодарные голоса.

Ликон звал на помощь. Элак бросился к нему, но результат схватки был уже предрешен. Один ад другим освобожденные невольники передавали ключ своим соседям и выбегали на палубу, чтобы присоединиться к Элаку. Вскоре последний матрос лежал мертвым на палубе, и гребцы — уже свободные погнали корабль по темному морю на Север.

5. АЙНГЕР ИЗ АМЕНАЛКА

Над галерой нависал высокий обрыв. Холодный осенний ветер наполнял паруса, давая отдых усталым гребцам. Море обрело ровный серый цвет, длинные волны без барашков пены бежали под голубовато-серым небом. Солнце почти не грело, и команда в поисках тепла и комфорта поделила корабельные запасы масла, вина и шерстяных одеял.

Элака раздражало вынужденное безделье, он хотел поскорее оказаться в Цирене. Хмурясь, расхаживал он по палубе, играл мечом и думал о тайне Каркоры. Чем было это Бледное Существо? Откуда явилось? Вопросы эти не находили ответа, и так продолжалось, пока однажды ночью Элака не посетил сон.

Ему приснился Далан. Друид стоял на лесной поляне, перед ним плясал огонь. И сказал Далан:

"Оставь свой корабль у Красной Дельты. Ищи Айнгера из Аменалка. Скажи ему, что хочешь трон Цирены!"

На этом все кончилось. Элак проснулся, слыша поскрипывание досок корабля и шепот волн, плещущих о борт. Приближался рассвет. Он встал, вышел на палубу и, прикрыв глаза ладонью, осмотрел горизонт.

С правой стороны он заметил проход в скалах, а за ним — остров, на котором высился замок. Казалось, что он вырастает прямо из скалы.

Галера проплыла мимо, и Элак заметил, что между скалами течет река, образуя дельту из красного песка.

Вот так пасмурным, холодным утром Элак и Ликон покинули галеру. Благодарные гребцы доставили их на берег, где оба друга поднялись на обрыв и осмотрелись. Плоскогорье без единого дерева или куста простиралось насколько видел глаз, продуваемое всеми ветрами и негостеприимное. На западе лежало Океаническое Море, холодное и неприступное.

— Может, этот Айнгер из твоего сна живет в этом замке? — Дрожа от холода, Ликон показал рукой. — Один из людей сказал мне, что это Кириат. На севере, за горами, лежит Цирена.

— Знаю, — мрачно ответил Элак. — А в Кириате правит Сефер, которым завладел Каркора. Ну ладно, пошли.

Они зашагали по краю обрыва. Холодный ветер нес резкие, высокие звуки, доносившиеся, казалось, отовсюду. Печальные, жалобные и таинственные, они носились в воздухе вокруг них.

По равнине к ним приближался человек — высокий мужчина, небрежно одетый, с нечесанными волосами и серебряной бородой. Он играл на волынке, но отложил ее, когда заметил чужих. Подойдя ближе, мужчина остановился и скрестил руки на груди.

Его лицо было словно высечено из твердого камня этого острова. Оно было суровым и непреклонным, а холодные серые глаза цветом напоминали студеное море.

— Что вы здесь ищете? — спросил он. Голос у него был звучный и довольно приятный. Элак заколебался.

— Мы ищем Айнгера. Айнгера из Аменалка. Может, ты его знаешь?

— Айнгер — это я.

На мгновенье стало тихо, потом Элак сказал:

— Я хочу трон Цирены.

Радость блеснула в серых глазах. Айнгер из Аменалка вытянул руку и больно стиснул плечо Элака.

— Тебя прислал Далан! — сказал он. — Далан? Элак кивнул.

— Тебе нужен не я. Ты ищешь Майану, дочь Посейдона, и найдешь ее там. — Он указал на далекий замок. — Если только сила сможет тебе помочь. Но сначала… идем.

Он подвел их к обрыву, откуда узкая, опасная тропка вела вниз. Айнгер двинулся свободным уверенным шагом. Элак с Ликоном шли за ним очень осторожно. Далеко внизу волны прибоя бились о скалы, громко кричали морские птицы.

Тропа закончилась у входа в пещеру. Айнгер вошел и пригласил пришельцев. Небольшой грот расширялся в высокое сводчатое помещение, вероятно, его жилище. Он повел рукой на груду шкур и подал гостям по большому рогу меда.

— Значит, тебя прислал Далан. Я ждал этого. Орандер умер. Когда Бледное Существо ставит на человеке свою печать, спастись от него можно только умерев.

— Каркора… — буркнул Элак. — Кто он такой? Может, ты знаешь, Айнгер?

— Ищи ответа у Майаны, на острове. Только она знает. Майана… она из моря. Я расскажу тебе. — Воспоминание осветило его глаза, голос стал удивительно мягким. — Эта страна на западном берегу — Аменалк, а не Кириат. Когда-то, очень давно, Аменалк простирался далеко на восток. Мы были тогда великим народом, но нас поработили захватчики и нашим остался лишь этот клочок земли. Но это Аменалк, и я живу здесь, поскольку в моих жилах течет кровь королей. — Айнгер тряхнул своей серой, спутанной гривой. — Из века в век этот замок стоял на острове. Стоял пустой. Существуют легенды, будто еще до того, как жители Аменалка заселили эту страну, в нем обитал древний морской народ. Были они чародеями, магами и чернокнижниками, однако со временем вымерли и были забыты. В свое время и мой народ рассеялся по Кириату, а я остался здесь один.

Сефер правил хорошо и мудро. Однажды ночью он в одиночку отправился на скалы Аменалка, а когда вернулся во дворец, то привел с собой избранницу. Это была Майана. Одни говорят, что он нашел ее в замке на острове, другие, что она появилась из воды. Думаю, она не простая женщина, а происходит от древнего морского народа…

Но потом тень накрыла страну. Из темноты, из бездны неведомого явился Каркора и забрал душу Сефера. Майана же бежала сюда и с тех пор живет в замке, защищенная своей магией. А Каркора правит страной.

Глаза Айнгера горели, борода торчала вперед.

— Мой народ был расой друидов. Мы чтили великого Мидера, как я чту его сегодня. И говорю вам, что Каркора — это мерзость и страх, это зло, которое распространится на весь мир, если друидам не удастся его уничтожить. Майана знает его секреты, и тебе нужно пойти к ней, на остров. Что касается меня… — Он стиснул кулаки. — В моих жилах течет кровь королей, и народ мой жив, хоть и находится в неволе. Я пойду через Кириат, соберу людей. Думаю, тебе не помешает армия, и я созову ее для тебя и для Мидера. Айнгер сунул руку за спину и поднял тяжелый, обмотанный ремнями боевой молот. Улыбка скользнула по его суровому лицу.

— Мы будем сражаться как прежде — в военной раскраске и без доспехов. Думаю, что Сокрушитель Шлемов вновь отведает крови. Если ты получишь помощь Майаны — хорошо. Но с тобой или без тебя, пришелец из Цирены, Аменалк выступит на битву!

Его мощная фигура выделялась на фоне входа в пещеру, олицетворяя могучую первобытную силу. Шагнув в сторону, он вытянул руку.

— Твоя дорога лежит туда, на остров, моя же ведет в глубь суши. Когда мы встретимся снова — если встретимся, — у меня будет для тебя армия.

Не говоря ни слова, Элак обошел Айнгера и начал подниматься по тропе. Ликон поспешил следом. Они остановились на голой равнине, а серый гигант молча прошел мимо них и двинулся дальше, неся на плече боевой молот. Ветер развевал его бороду и волосы.

Фигура Айнгера все уменьшалась вдали, и Элак сказал Ликону:

— Похоже, у нас есть сильный союзник. Он нам понадобится. Но сначала — Майана. Если она может раскрыть тайну Каркоры, я найду ее, хотя бы пришлось добираться туда вплавь.

— В этом нет нужды, — ответил Ликон, вытирая губы. — Боже, до чего хорош был мед! Там есть мост, видишь? Довольно узкий, но для нас хватит, если она не поставила на страже дракона.

6. МАЙАНА

Из края обрыва торчал узкий мостик — естественное скальное образование, приглаженное ветрами и дождями. Он тянулся до узкой полки, где среди камней зияло черное отверстие.

— Подожди здесь, Ликон, — сказал Элак. — Я пойду по этой дороге один.

Маленький человечек запротестовал, но Элак был непреклонен.

— Так будет безопаснее. При этом мы оба не попадем в одну и ту же ловушку. Если я не вернусь до захода солнца, иди за мной. Может, сумеешь мне помочь.

Ликон неохотно согласился с ним и пожал плечами.

— Ладно. Я подожду в пещере Айнгера. Крепкий у него мед, я с удовольствием попробую его еще раз. Удачи, Элак.

Тот кивнул и ступил на узкий мост. Он решил, что безопаснее будет не смотреть вниз и не обращать внимания на грозный грохот прибоя. Кричали и причитали морские птицы, ветер пытался сбросить Элака с моста.

Наконец он перебрался на другую сторону, почувствовал под ногами скалу и, не оглядываясь, вступил в пещеру. Почти мгновенно все голоса утихли, и даже ветер успокоился.

Дорога вела вниз — естественный коридор извивался в толще скалы. Элак шел по крупному песку, иногда наступая на обломки раковин. Сначала вокруг было темно, потом появилось слабое зеленоватое сияние, шедшее как будто прямо от песка под ногами.

Стояла полная тишина.

Туннель уходил вниз и вниз, и вскоре Элак почувствовал под ногами влагу. Он остановился и осмотрелся — капли покрывали каменные стены, пахло водой и солью. Он пошевелил меч в ножнах и двинулся дальше.

Зеленое сияние становилось все ярче. Элак миновал очередной поворот коридора и замер. Перед ним открылся большой зал.

Зал был огромен и вызывал беспокойство. С низкого потолка над поверхностью подземного озера нависали сталактиты разных форм. Все вокруг сияло зеленью. Тяжесть острова над головой, казалось, мешала дышать, хотя воздух был в меру свеж, несмотря на соленый запах моря.

Из-под ног Элака к неподвижной поверхности воды тянулся песчаный полумесяц пляжа. Дальше, очень далеко, виднелись тени, напоминающие затопленные здания — упавшие перистили и колонны. А еще дальше, посреди озера, был островок.

Его покрывали мраморные обломки, и лишь небольшой храм в середине казался целым: холодный и белый высился он среди развалин. Вокруг, до самой береговой линии и дальше, раскинулись руины мертвого города. Перед Элаком находилась затопленная, забытая святыня.

Тишина и бледно-зеленый простор идеально гладкого озера…

— Майана, — тихо позвал Элак, но не получил ответа.

Он нахмурился, думая о своей миссии. Почему-то он был уверен, что та, кого он ищет, находится в храме на острове. Однако не было никого способа попасть туда, разве что вплавь. А в неподвижной зелени воды ему мерещилось нечто зловещее.

Пожав плечами, Элак двинулся вперед. Ледяной холод коснулся его ступней, поднялся выше, до пояса, наконец до груди. Элак оттолкнулся и поплыл. Поначалу это было просто, и он быстро продвигался вперед.

Вода была невероятно холодной. К счастью, и соленой тоже, это помогало держаться на поверхности. И все-таки, когда он посмотрел на остров, то заметил, что тот нисколько не приблизился. Что-то проворчав, он опустил лицо в воду и сильнее заработал ногами.

Когда он открыл глаза и посмотрел вниз, то увидел под собой затонувший город.

Это было необычайное чувство — парить над смутными силуэтами мраморных руин. Элак видел под собой улицы, здания и упавшие башни, прекрасно различимые в прозрачной воде, но все равно расплывчатые, нереальные. Зеленая дымка накрывала город. Город теней…

И тени эти двигались, плавали в неподвижном озере. Бесконечно медленно они перемещались, будто пятна на мраморе, обретая форму перед глазами Элака.

Это были не морские существа, нет. Тени людей ходили по затонувшей метрополии, размеренными, плавными движениями перемещались взад и вперед, встречались, соприкасались и расходились снова, словно продолжали жить.

Колющий холод заполнил рот и ноздри Элака, и он фыркнул, поняв вдруг, что оказался под водой, что подсознательно затаил дыхание и опустился в глубину. С трудом поплыл он вверх.

Это оказалось на удивление трудно. Казалось, мягкие, но цепкие руки держат его, вода потемнела. Однако он сумел выставить голову на поверхность и вдохнуть холодного воздуха. Только плывя изо всех сил, он мог удержаться на поверхности — таинственная сила тащила его вниз.

Элак снова ушел под воду. Глаза его были открыты, и далеко впереди он заметил движение в затопленном городе. Туманные силуэты плыли вверх, поднимались, кружась, как осенние листья, и неслись к поверхности. Тени собирались вокруг Элака, связывая его мягкими, но липкими, как паутина, путами.

Они тащили его вниз, в сверкающую глубину.

С трудом удалось ему вырваться. Еще раз он выставил голову на поверхность и увидел островок. Теперь он был ближе.

— Майана! — позвал он. — Майана!

Тени задвигались быстрее, казалось, они корчатся от язвительного смеха. Они собрались вновь, туманные, едва ощутимые, нереальные. Элак погрузился в воду, слишком уставший, чтобы бороться, и позволил теням делать то, что они хотят. Только разум его отчаянно звал Майану, последним усилием пытаясь докричаться до нее.

Вода посветлела, вспыхнула изумрудным блеском. Тени остановились; казалось, они прислушиваются.

И вдруг они подхватили Элака и понесли его сквозь воду; он чувствовал быстрое движение между вихрями зеленого огня.

Тени добрались с ним до островка, подняли его вверх, как на гребне волны, и уложили на песок.

Зеленое сияние ослабело, стало мягким, как и прежде. Элак с трудом встал, задыхаясь и кашляя, и огляделся по сторонам.

Тени исчезли, лишь неподвижное озеро расстилалось перед ним. Он стоял между руинами святыни на острове.

Торопливо, хоть и пошатываясь, он отошел от воды. Взбираясь на расколотые цоколи и рухнувшие колонны, Элак пробирался к храму в центре. Он возвышался на небольшой площади, не поддавшийся времени, хотя каждый его камень потемнел от старости.

Бронзовые ворота были распахнуты настежь. Элак неуверено поднялся по лестнице и остановился перед порогом. За дверями видна была комната, залитая знакомым зеленым сиянием, пустая, если не считать занавеса на противоположной стене, сделанного из какой-то блестящей ткани и украшенного трезубцем бога морей.

В тишине слышалось лишь учащенное дыхание Элака. Вдруг из-за занавеса донесся тихий плеск, и материя раздвинулась.

За ней горел зеленый свет, настолько яркий, что Элаку пришлось прищуриться. На фоне этого сияния на мгновенье возникла нечеловечески стройная и высокая фигура. Элак видел ее всего секунду, а потом занавес закрылся, и фигура исчезла.

В святыне прозвучал голос, похожий на мягкий шепот плещущихся волн:

— Я — Майана. Зачем ты ищешь меня?

7. КАРКОРА

Влажные пальцы Элака коснулись эфеса меча. В шепоте не было угрозы, однако звучал он совершенно нечеловечески. Да и фигура, которую он на мгновенье увидел, не могла принадлежать земной женщине.

И все же голос его не дрогнул, когда он спокойно ответил:

— Я хочу занять драконий трон Цирены и явился сюда просить твоей помощи против Каркоры.

Стало тихо. Когда вновь зазвучал голос, в нем была печаль.

— И я должна тебе помочь? Против Каркоры?

— Ты знаешь, что это за существо? — спросил Элак.

— Да, я хорошо это знаю. — Металлический занавес дрогнул. — Присядь, ты устал. Как тебя зовут?

— Элак.

— Так слушай же, Элак. Я расскажу тебе о появлении Каркоры, об Эрикионе-чернокнижнике и о Сефере, которого я любила.

После небольшой паузы тихий шепот продолжал:

— Кто я и что, тебе знать не обязательно, но ты должен понять, что я не совсем человек. Мои предки жили в этом затонувшем городе, а я… что ж, на десять лет я приняла облик человека и жила с Сефером, которого любила. Я надеялась дать ему сына, чтобы однажды он занял трон отца. Напрасная надежда… по крайней мере, так мне казалось.

При дворе жил маг Эрикион, чьи чары шли не от моря, а от другой, более мрачной стихии. Эрикион обыскивал руины святилищ и склонялся над манускриптами, полными тайных знаний. Его взгляд уходил в прошлое, в те времена, когда морской народ еще не родился из чрева Посейдона. Эрикион открывал запретные врата Пространства и Времени, он сказал, что поможет мне родить сына, и я на горе себе согласилась.

Не буду рассказывать тебе о месяцах, проведенных в удивительных капищах перед страшными алтарями. Не буду говорить о чарах Эрикиона. Я родила сына… мертвого.

Серебристый занавес дрогнул, и долго было тихо. Наконец невидимое существо заговорило вновь:

— Сын этот вызывал страх, он был изуродован так, что я не хочу об этом вспоминать. Магия отняла у него человеческий облик, но он был моим сыном, сыном моего мужа, и я любила его. Когда Эрикион предложил дать ему жизнь, я согласилась на цену, которую он потребовал, несмотря на то, что ценой этой был сам ребенок.

"Я не причиню ему вреда, — уверял Эрикион. — Я дам ему мощь, превосходящую силу любого из людей или богов. Однажды он завладеет этим миром и другими тоже. Только отдай мне его, Майана". И я послушала его.

Я мало знала о магии Эрикиона. Что-то вошло в тело моего сына, когда я его носила, но что это было — не знаю. Оно было мертво и проснулось от чар Эрикиона. Он забрал ребенка и отнес его в свое жилище в глубине гор. Своей магией он лишил его всех остатков пяти чувств, оставив только саму жизнь и чужество внутри.

Я помню, что сказал мне Эрикион. "В нас есть шестое чувство, первобытное и скрытое, которое, если вывести его на поверхность, будет необычайно могучим. Я знаю, как это сделать. Слух слепца может быть очень тонким — сила его зрения переходит к другим чувствам. Если новорожденного ребенка лишить всех пяти чувств, их мощь соберется в шестом. Моя магия может это сделать". Вот так Эрикион превратил моего сына в существо слепое, глухое и почти бессознательное. Годами творил он над ним свои чары и открывал врата Пространства и Времени, позволяя чужим силам проникать в наш мир. Шестое чувство ребенка становилось все сильнее, а чужак в его разуме рос все больше, не связываемый узами, которые ограничивают людей. Это мой сын, мой ребенок, стал Каркорой Бледным.

Тишина и вновь шепот:

— Не удивляйся поэтому, что я не до конца ненавижу и проклинаю Каркору. Я знаю, что это чудовище, которое не должно существовать, но это я родила его. И потому, когда он поработил разум Сефера, своего отца, я бежала в этот храм. Здесь я живу в одиночестве среди теней, стараясь не вспоминать, что знала когда-то поля, небо и огни земли. Здесь, в месте, которому принадлежу, я обо всем забываю.

А ты приходишь просить у меня помощи, — гнев прорвался в ее тихом голосе. — Помощи в уничтожении того, кто вышел из моего чрева!

— Разве тело Каркоры… твое? — тихо спросил Элак.

— О, Отец Посейдон, нет! Я любила человеческую часть Каркоры, а от нее осталось совсем мало. Бледное Существо благодаря одному своему чувству владеет множеством грозных сил. Это чувство открыло врата, которые должны были всегда оставаться закрытыми. Каркора пребывает в иных мирах, за мрачными морями и черной пустотой… вдали от Земли. Я знаю, что он старается распространить свою власть на все эти миры. Кириат поддался ему, и Цирена, видимо, тоже. Придет время, когда он завладеет всей Атлантидой и не только ею.

— А Эрикион-чернокнижник? Что с ним?

— Не знаю, — ответила Майана. — Может, продолжает жить в своей цитадели вместе с Каркорой. Я много лет не видела его.

— А можно убить Каркору?

Майана долго молчала, прежде чем ответить.

— Этого я не знаю. Его тело, находящееся в цитадели, смертно, но то, что живет внутри него — нет. Если бы ты сумел добраться до тела Каркоры, то и тогда не смог бы убить его.

— И ничто не может уничтожить Бледное Существо?

— Не спрашивай меня об этом, — в голосе Майаны вновь зазвучал гнев. Есть один предмет… один талисман, но его я не хочу и не могу тебе дать.

— Мне придется отнять твой талисман силой, — медленно произнес Элак. — Если смогу. Но я не хочу этого делать.

Из-за занавеса донесся звук, удививший его — тихий жалобный плач, в котором слышна была вся бесконечная печаль плачущего моря.

— Холод царит в моем королевстве, Элак, — прошептала Майана срывающимся голосом. — Холод и одиночество. А у меня нет души, только жизнь еще продолжается. Она длится долго, но когда закончится, меня ждет темнота, поскольку я родом из людей моря. Какое-то время я жила на земле и поселилась бы там снова, среди зеленых полей, где яркие васильки и веселые маргаритки цвели в траве, где ласкали меня свежие порывы ветра. Огни в камине, звуки людских голосов, любовь мужчины… Отец Посейдон знает, как я тоскую об этом.

— Талисман… — напомнил Элак.

— Ах да, талисман. Ты его не получишь.

— Какой мир возникнет здесь, — очень тихо спросил Элак, — если воцарится Каркора?

Занавес дрогнул. Майана тихо вздохнула.

— Ты прав, — сказала она. — Ты получишь талисман, когда он будет тебе нужен. Может статься, ты сумеешь и без него победить Каркору. Я буду молиться, чтобы так оно и случилось. Итак, вот тебе мое слово: в нужное время, но не раньше, я пошлю тебе талисман. А теперь иди. Каркора на Земле пользуется телом Сефера, и ты должен убить его. Дай мне твой меч, Элак.

Мужчина молча вынул из ножен клинок и протянул рукоятью вперед. Из-за занавеса высунулась рука.

Рука необычайная, нечеловеческая! Узкая и бледная, белая, как молоко, со слабым рисунком на коже, напоминающим чешую. Пальцы тонкие и длинные, казались лишенными суставов, и соединяла их тонкая перепонка.

Рука эта взяла оружие Элака и спряталась, но через минуту появилась вновь, продолжая держать меч, клинок которого испускал теперь бледно-зеленое сияние.

— Теперь твое оружие сможет убить Сефера. Это подарит ему покой.

Элак взялся за рукоять, а нечеловеческая рука поспешно начертала над мечом какой-то древний знак.

— Этим я посылаю весточку для Сефера, моего мужа. И… убей его быстро, Элак. Укол в мозг через глаз не доставит ему особых страданий.

Потом вдруг рука высунулась дальше и коснулась лба Элака. Тот ощутил мгновенное головокружение, словно его подняли волны, проникшие в тело.

— Ты будешь пить мою силу, Элак, — прошептала Майана. — Без нее у тебя нет шансов в борьбе с Каркорой. Останься со мной на месяц, чтобы напиться силой моря и магией Посейдона.

— Месяц…

— Время не будет существовать для тебя. Ты заснешь и во время сна будешь впитывать силу, а когда проснешься, сможешь отправиться на бой.

У Элака все сильнее кружилась голова, он чувствовал, что сознание вот-вот покинет его.

— Ликон… — прошептал он. — Я должен сообщить ему…

— Тогда говори, и он услышит. Мои чары откроют ему уши.

Слабо, словно издалека, Элак услышал голос Ликона:

— Кто звал меня? Это ты, Элак? Но где ты? Я не вижу никого на этом пустынном берегу.

— Говори с ним, — приказала Майана, и Элак повиновался.

— Я в безопасности, Ликон, но должен остаться здесь на месяц, один. Не жди, у меня есть для тебя дело. Ликон сдавленно выругался.

— Какое дело?

— Отправляйся на север, в Цирену. Найди там Далана, а если не сумеешь, собери армию. Цирена должна быть готова, когда Кириат выступит против нее. Скажи Далану, если найдешь его, о том, что я сделал, и о том, что я прибуду к нему через месяц. А потом пусть друид руководит тобой. И… да сохранит тебя Иштар, Ликон.

— И тебе пусть Мать-Иштар будет защитой, — донеслись издалека слова. — Я все сделаю. Прощай.

Зеленый мрак закрыл глаза Элака.

Он еще увидел, как раздвинулся серебристый занавес и темная фигура шагнула к нему — нечеловечески гибкая и высокая, но при этом удивительно женственная. Майана сделала призывный жест, и в храм вплыли тени.

Они приблизились к Элаку, неся ему мрак и холодную успокаивающую тишину. Мужчина вытянулся и заснул. Волшебная сила женщины моря вливалась в крепость его души.

8. ТРОН ДРАКОНА

Луна выросла и уменьшилась вновь, и вот наконец Элак проснулся на другом берегу, перед коридором, ведущим в мир наверху. Подземное озеро лежало у его ног, по-прежнему залитое мягким зеленым блеском. Вдали он видел остров и разглядел белый храм, в котором спал целый месяц, однако не заметил вокруг никаких следов жизни — никакие тени больше не двигались в глубине. Но в себе он ощущал силу, которой прежде не было.

Задумчиво пошел он по извилистому коридору и перебрался по каменному мосту на равнину. Она была пуста. Солнце клонилось к закату, холодный ветер дул со стороны моря.

Элак пожал плечами, посмотрел на север, и его ладонь коснулась рукояти меча.

— Сначала конь, — пробормотал он. — Потом — Сефер. Я несу клинок для королевского горла.

Не прошло и двух часов, как попавшийся навстречу наемный солдат лежал мертвым, и кровь пятнала его пропыленную тунику, а Элак мчался на север на добытом коне. Он то и дело подгонял его, чтобы поскорее пересечь Кириат, и по дороге ветер доносил до него всевозможные слухи. Сефера уже нет в столице, утверждали они. Во главе могучей армии он шел на Север, к Вратам — горному проходу, ведущему в Цирену. С самых дальних границ Кириата собирались по королевскому зову воины; наемники и искатели приключений съезжались отовсюду, чтобы послужить ему. Сефер хорошо платил и обещал богатую добычу.

Кровавый след тянулся за Элаком. Двух лошадей загнал он насмерть, но в конце концов Врата оказались позади. Вихрем промчался он через Лес Шарн, вброд перешел Монру, и наконец на горизонте замаячили стены замка, к которому он направлялся. Отсюда правил Орандер, здесь стоял драконий трон, сердце Цирены.

По разводному мосту Элак въехал во двор, бросил поводья слуге, разинувшему рот от удивления, и побежал. Он знал здесь каждый камень — в этом замке он появился на свет.

Наконец он ворвался в высокий тронный зал, согретый послеполуденным солнцем. Здесь собрались старейшины, вожди Цирены — бароны, герцоги и кое-кто из нетитулованных дворян. Возле трона стоял Далан, а рядом с ним Ликон с необычайно мрачным лицом, совершенно трезвый и уверенно стоящий на ногах.

— Клянусь Мидером! — проревел Ликон. — Элак? Элак!!

Новоприбывший протиснулся сквозь толпу, остановился перед троном, схватил Ликона за руку и сильно стиснул. Тот оскалился в усмешке.

— Хвала Иштар, — проворчал он. — Наконец-то я снова смогу напиться.

— Я видел тебя в кристалле, — сказал Далан, — но не мог помочь: магия Бледного Существа противостояла моей. Но теперь тебе помогают иные чары магия моря.

Друид повернулся к собравшимся, воздел руки и потребовал тишины.

— Вот ваш король! — провозгласил он. Раздались крики, одни одобрительные, другие полные сомнений и гневного протеста.

— Да, это Зеулас, — воскликнул высокий худой старец. — Он снова вернулся. Это брат Орандера!

— Замолчи, Хира, — крикнул другой. — Это пугало будет королем Цирены?

Элак побагровел и сделал шаг вперед, но его остановил голос Далана.

— Не веришь, Горлиас? — спросил он. — Хорошо. Может, ты знаешь более достойного кандидата? Или сам хочешь сесть на драконий трон?

Горлиас испуганно взглянул на друида и отвернулся, не сказав ни слова. Остальные снова заспорили. Всех успокоил Хира. Лицо его сияло.

— Есть верный способ проверить, — напомнил он. Затем, обращаясь к Элаку, объяснил: — Дворяне Цирены грызлись после смерти брандера не хуже стаи псов. Каждый хотел власти. Барон Конд кричал громче других, и Далан от имени Мидера предложил ему Трон Дракона, если тот сможет удержать его.

Все вокруг испуганно зашептались.

— Месяц назад Конд поднялся на возвышение и сел на трон, — продолжал Хира. — И умер! Его убил огонь Мидера.

— Да, — прошептал Горлиас. — Пусть-ка Элак сядет на трон.

Остальные согласно загудели. Ликон обеспокоенно повернулся к другу.

— Это правда, Элак, — сказал он. — Я сам видел. Красное пламя появилось неведомо откуда и сожгло Конда.

Далан молчал, его уродливое лицо ничего не выражало.

— Если ты сможешь сесть на трон, я пойду за тобой,

— сказал Горлиас. — Если нет — умрешь. Согласен?

Элак не ответил. Повернувшись, он медленно поднялся на возвышение и остановился перед огромным троном Цирены, вглядываясь в золотого дракона, извивающегося по спинке, в золотых драконов поменьше на подлокотниках. Веками владыки Цирены правили с этого трона, правили с честью и по-рыцарски, сидя под Драконом. Элак вспомнил, что всю жизнь чувствовал себя недостойным этого трона.

Убьет ли его огонь Мидера, когда он займет место умершего брата?

Элак мысленно начал молиться.

"Если я не достоин, — просил он бога как воин воина,

— лучше убей меня, но не допусти, чтобы трон был обесчещен. Решай".

И он сел на драконий трон.

Тишина саваном накрыла большой зал. Лица дворян напряглись, Ликон тяжело дышал. Руки друида, скрытые под коричневой рясой, сделали быстрый незаметный жест, губы его беззвучно шевельнулись.

Красный свет вспыхнул над троном, и по залу прокатился крик ужаса. Огонь Мидера горел ослепительным светом, окутывая Элака.

Вот он закрыл его дрожащим пурпурным занавесом, закружился, дыша жаром, а затем образовал фантастический силуэт, фигуру, с каждой секундой становившуюся все отчетливее.

Огненный дракон окружал Элака витками своего тела!

И вдруг он исчез. Ликон вполголоса выругался, остальные зашумели, и только Далан стоял неподвижно и улыбался.

На Троне Дракона сидел невредимый Элак! Огонь не коснулся его, жар не обжег его кожи. Глаза Элака сверкали. Он вскочил- на ноги, вырвал из ножен меч и, не говоря ни слова, поднял его вверх.

Зазвенели клинки, стальной лес взметнулся над головами собравшихся, и вознесся общий крик.

Вожди Цирены присягали на верность своему королю!

Элак быстро понял, что работа только начинается. Войска Сефера еще не вступили на территорию Цирены; король Кириата ждал за барьером гор, собирая свои силы. Однако скоро он должен был выступить, и Цирене предстояло собрать свою армию, чтобы дать ему отпор.

— Каркора не нападал на Кириат, — сказал Элак Далану, когда однажды они ехали через Лес Шарн. — Вместо этого он атаковал разум владыки. Почему же он использует войска, чтобы завоевать Цирену?

Мешковатая коричневая ряса друида развевалась на ветру, хлеща по бокам его лошади.

— Ты забыл об Орандере? Он попытался с ним, но не удалось, а потом уже не было владыки. Если бы он забрал душу Конца или Горлиаса, остальные по-прежнему были бы против него. А захватить Цирену ему необходимо, потому что это твердыня Мидера и друидов. Каркора знает, что прежде должен уничтожить нас и только потом пытаться завладеть нашим миром и другими. Вот он и использует Сефера и армию Кириата. Уже отдан приказ убивать всех друидов.

— А что с Айнгером? — спросил Элак.

— Сегодня пришло известие от него. Он собрал своих людей в горах за Вратами; они ждут приказа. Это варвары, Элак, но союзники из них хорошие. Они дерутся, как бешеные волки.

Цирена поднималась на борьбу. Из поместий, замков и крепостей, из городов и цитаделей текли потоки людей, одетых в железо. Дороги сверкали от стали и оглашались стуком подков, стяги с драконом развевались под порывами холодного зимнего ветра.

"К оружию! Во имя Мидера и Дракона, беритесь за мечи!" Так призывали глашатаи, так передавали дальше их слова. "Вставайте против Сефера и Кириата!"

Ярко сверкали мечи защитников Цирены. Они жаждали крови.

А Сефер из Кириата двигался на север, чтобы встретиться с Драконом.

9. МОЛОТ АЙНГЕРА

Первый снег зимы покрыл Врата белизной. Вокруг возвышались обледенелые вершины горной цепи, морозный ветер дул вдоль перевала. За месяц снегопады и лавины сделали перевал почти непроходимым.

На бледно-голубом небе не было ни облачка. В разреженном воздухе глаз с удивительной отчетливостью видел мельчайшие детали, а голос несся далеко, так же как скрип снега под ногами и потрескивание камней, кусаемых ледяным холодом.

Перевал тянулся на семь миль и сужался лишь в нескольких местах. В большей же части это была окруженная крутыми склонами широкая долина, в которую открывались узкие ущелья.

Вспыхнувший рассвет осветил восток. Солнце поднялось из-за снежной вершины. К югу от сужения Врат ждала часть армии Цирены, дальше стояли резервы. На склонах прятались лучники и арбалетчики, выжидая подходящий момент, чтобы дождем стрел засыпать незванных пришельцев. Сталь серебристо поблескивала на фоне снежной белизны и угрюмой черноты скал.

Элак на своем боевом коне остановился на небольшом пригорке. Подошел Хира, его худое лицо было сосредоточено, но в выцветших глазах сияла радость битвы. Он отсалютовал Элаку.

— Лучники заняли позиции и подготовились, — сообщил он. — Мы установили в нужных местах валуны, чтобы раздавить войска Сефера, если они зайдут слишком далеко.

Элак кивнул. Он был в украшенной золотом кольчуге и шлеме из сверкающей стали. Возбуждение читалось на его лице, когда он удерживал рвущегося вперед коня.

— Хорошо, Хира. Командуй, я доверяю твоему опыту.

Когда Хира отъехал, появились Далан и Ликон. Лицо у коротышки было красным, и он неуверенно держался в седле. В руке он сжимал рог, из которого время от времени потягивал мед. Его длинный меч бил по боку коня.

— Об этой битве будут слагать песни, — заявил он.

— Даже боги будут следить за ней с немалым интересом.

— Не богохульствуй, — остановил его Далан и обратился к Элаку: — У меня послание от Айнгера. Его дикие воины ждут вон в том ущелье. — Друид махнул рукой.

— Они явятся, когда мы будем в них нуждаться.

— Точно, — вставил Ликон. — Я видел их. Безумцы и дьяволы! Раскрасились голубой краской и вооружились косами, серпами и молотами. Играют на своих волынках и похваляются один громче другого. Только Айнгер сидит молча и гладит свой Сокрушитель Шлемов. Он похож на статую, высеченную из серого камня.

Ликон вздрогнул, вспомнив об этом, и допил мед.

— Боже, — печально заметил он, — рог опустел. Нужно поискать еще меда.

И он отъехал, покачиваясь в седле.

— Пьяный пес, — заметил Элак. — Но меч его рука будет держать уверенно.

Вдали раздался резкий голос трубы, эхом отразившийся от горных вершин. Появились передовые части армии Сефера. Поначалу виделось лишь стальное мерцание шлемов и наконечников поднятых копий. Они шли по перевалу, ровно, неумолимо, в тесном боевом строю. Резко, хвастливо пела боевая труба.

В ответ загремели барабаны Цирены. Их рокот все усиливался, пока не перешел в оглушительный гром. Лязгнули литавры, развернулись знамена с Драконом.

Войска Кириата ехали без знамен. Они приближались молча, если не считать стука железных подков и гневного голоса трубы. Долина превратилась в гигантскую шахматную доску: копейщики, лучники, рыцари, наемники — все шли вперед, алча завоеваний и добычи. Напрасно Элак искал взглядом Сефера.

Захватчики разгонялись медленно, сначала почти незаметно, но потом все быстрее, и вскоре войска Кириата мчались через перевал, опуская копья и поднимая мечи. Труба заиграла быстрый, грозный сигнал.

Далан поерзал в седле и вытащил длинный меч.

Элак оглянулся — за ним стояла его армия. Все было готово.

Король Цирены поднялся в стременах и взмахнул мечом.

— В атаку! Вперед, Цирена! — крикнул он.

С криком бросились вперед защитники Цирены. Две армии быстро сближались. Барабаны выбивали ритм смерти, лязг железа громом отражался от заснеженных вершин.

Туча стрел взвилась в воздух, с криком падали пораженные ими воины. А потом армии столкнулись с грохотом, способным сокрушить скалы.

Словно гром грянул с ясного неба. Все планы рассыпались в брызгах крови и блеске стали, в лавине копий, свистящих стрел и рубящих мечей. Враги тут же окружили Элака. Его меч наносил удары молниеносно, как атакующая змея; кровь ручьем стекала по клинку. Конь его заржал и рухнул на землю с подрубленными ногами. Элак вырвал ноги из стремян и тут заметил, что на помощь ему мчится Ликон. Меч его был едва ли не длиннее его самого, но он с удивительной ловкостью орудовал этим оружием. Он срубил голову одному из врагов, размозжил лицо другому точным ударом обутой в сталь ноги, и вот уже Элак прыгнул в седло коня, лишившегося всадника.

Вновь бросился он в вихрь битвы. Лысая голова Далана то появлялась, то исчезала недалеко от него; друид рычал, как дикий зверь, а его меч летал, кружился и глубоко вонзался в тела врагов, коричневая ряса пропиталась кровью. В коня Далана словно вселился дьявол — он громко ржал, раздувая красные ноздри, хватал врагов зубами, вставал на дыбы и бил подковами. Друид и его жеребец носились по полю битвы, как некое воплощение смерти; кровь мешалась с потом на жабьем лице Далана.

Элак заметил Сефера. Владыка Кириата, смуглый бородатый гигант, возвышался над своими людьми, сражаясь в смертельном молчании. Мрачно усмехнувшись, Элак направил коня к нему.

Вдали послышались пронзительные звуки волынок, и из бокового ущелья выбежали люди — полуголые, разрисованные голубой краской. Воины Айнгера! Во главе их бежал сам Айнгер с развевающейся серой бородой и со своим молотом в руках. Он вскочил на камень и указал в сторону Кириата.

— Убить пришельцев! — крикнул он. — Убить! Убить!

Волынки людей из Аменалка завыли ему в ответ. Разрисованные варвары бросились вперед.

Из рядов Сефера вылетела стрела, помчалась к Айнгеру и глубоко вонзилась в его обнаженную грудь. Вождь заревел от боли, тело его изогнулось дугой, изо рта брызнула кровь.

Отряд конных воинов поскакал к варварам, опуская копья с развевающимися вымпелами.

Айнгер пал! Мертвый рухнул он со скалы на руки своих людей. Жалобно взвыли волынки, и варвары бросились обратно, неся тело своего вождя.

С проклятием Элак уклонился от удара, повалил врага и снова направил коня к Сеферу. Рукоять его меча была скользкой от крови, он чувствовал боль во многих местах, кровь текла из многих ран на его теле. Он задыхался от запаха пота и крови, но все-таки мчался по земле, покрытой корчащимися в агонии телами людей и коней.

Недалеко от него дрался Далан, ревом давая выход своей ярости. Звуки битвы отражались от скал оглушительным эхом.

Трубы Кириата непрерывно звали воинов на бой, им отвечали барабаны и литавры Цирены.

И все так же убивал Сефер — холодно, ровно, без малейших эмоций на смуглом лице.

Войска Кириата пошли в очередную атаку. Силы Цирены отступали, неумолимо теснимые к сужению долины, отчаянно сражаясь за каждую пядь земли.

Лучники со склонов гор посылали смерть в ряды Кириата.

Все быстрее двигалась вперед армия Сефера. Паника прокралась в ряды Цирены, знамя с драконом было захвачено и порублено острыми клинками.

Напрасно старался Элак поднять своих людей, напрасно выкрикивал угрозы друид.

Отступление превратилось в бегство. Давя друг друга, толпа помчалась в узкую горловину. Организованный отход мог бы еще принести победу, потому что силы Кириата, войдя в ущелье, оказались бы в ловушке под градом камней. Однако армия Цирены уже была обречена на гибель и ждала лишь последнего удара.

Кириат бросился в атаку.

И тут Элак услышал странные звуки, доносящиеся откуда-то из сердца гор. Пение труб заглушили высокие, с каждой минутой все более громкие тона волынок.

Из бокового ущелья вырвалась орда голубых варваров Аменалка. В середине ее бежали воины с поднятыми щитами. А на щитах лежало тело Айнгера.

Громко, пронзительно играли волынки Аменалка свою жуткую музыку, а дикие, обезумевшие от жажды крови воины мчались за трупом своего вождя.

Мертвый Айнгер вел свой народ на битву!

Варвары оказались в тылу армии захватчиков. Цепи, косы и мечи поднялись, опустились и поднялись снова, красные от крови. Какой-то гигант вскочил на платформу из щитов и встал над телом Айнгера, размахивая боевым молотом.

— Сокрушитель Шлемов! — крикнул он. — Вперед! Сокрушитель Шлемов!

Он спрыгнул на землю. Тяжелый молот поднимался, опускался и убивал. Шлемы и черепа лопались под страшными ударами, варвар с Сокрушителем Шлемов в руках описывал круги кровавой смерти.

— Сокрушитель Шлемов! Бей! Убивай!

Ряды Кириата заколебались под напором атакующих. Воспользовавшись моментом, Элак с Даланом повернули рассеянную армию. Ругаясь и размахивая мечами, они сумели навести порядок среди бегущих. Элак поднял с земли порубленное знамя и развернул его над головой. Потом повернул коня к врагам. Держа древко в одной руке, а меч в другой, он яростно пришпорил коня.

— Вперед, Дракон! — крикнул он. — Цирена! Цирена!

И галопом помчался на войска Кириата. За ним поскакали Ликон и друид, а затем и остальная армия. Хира привел со скал своих лучников, арбалетчики прыгали вниз, как козы, хватали мечи и копья и бежали за своим королем.

— Цирена!!!

Барабаны и литавры загремели вновь. Сквозь грохот слышны были волынки, выводящие свою мелодию:

— Сокрушитель Шлемов! Бей! Убивай!

Битва закипела вновь, безжалостная битва, и сквозь нее скакал Элак, сопровождаемый Даланом и Ликоном. Он мчался прямо на Сефера. Все дальше и дальше, над умирающими людьми и лошадьми, сквозь вихрь сверкающей стали, сквозь удары и выпады.

И вот перед ним Сефер.

Смуглое лицо владыки Кириата не выражало ничего, но что-то нечеловеческое читалось в его холодных глазах, и Элак содрогнулся. На мгновенье он замешкался. Огромный меч Сефера поднялся вверх, чтобы нанести страшный удар.

Элак не пытался уклониться. Выставив вперед свой клинок, он поднялся в стременах и изо всех сил ткнул им.

Заколдованный меч впился в горло Сефера, и тут же Элак почувствовал, как спина его деревенеет от удара меча, как рвется его кольчуга. Лезвие глубоко вонзилось в спину коня.

Глаза Сефера угасли. Еще секунду он сидел прямо, а потом его лицо изменилось, потемнело от молниеносного разложения. Оно чернело и гнило на глазах у Элака. Долго сдерживаемая смерть рванулась теперь вперед, словно голодный дикий зверь.

Мерзкий труп наклонился и рухнул с коня на землю, пропитавшуюся кровью. Черная жидкость сочилась из щелей панциря, лицо, мертво уставившееся в небо, было ужасно.

И тут темнота и абсолютная тишина опустились на Элака, окутав его плотным саваном.

10. ЧЕРНОЕ ВИДЕНИЕ

Он снова почувствовал головокружение, возвещавшее приближение Каркоры. Пронзительный вой терзал уши, Элаку казалось, что он быстро движется. А потом появился образ.

Он вновь увидел высокий пик, вздымающийся над горами, и черную башню на его вершине. Что-то тащило его вперед; железные ворота у подножия скалы открылись и захлопнулись, как только он миновал их.

Пронзительный звук стих. Царила полная темнота, но во мраке он чувствовал присутствие кого-то, кто знал о приближении Элака.

Появилось Бледное Существо.

Внезапно Элак потерял ориентацию, он никак не мог сосредоточиться. Мысли разбегались, улетали в мрачную пустоту, а на их место вползало нечто, и оно разрасталось, заполняя его мозг. Сила Каркоры текла сквозь разум Элака, сталкивая душу и сознание человека в пустоту. Ощущение нереальности давило на него.

Он мысленно обратился к Далану.

Вдали вспыхнул слабый золотистый огонек, и Элак услышал голос друида, тихо шепчущий из бездны:

— Мидер… помоги ему, Мидер…

Огонь Мидера погас, и Элак вновь почувствовал быстрое движение. Он поднимался…

Темнота рассеялась, все вокруг залил серый свет. Казалось, Элак попал в башню на вершине пика — в цитадель Каркоры. Но такое место просто не могло существовать на Земле!

Стены, пол и углы помещения, в котором он оказался, были невероятно изогнуты и искривлены. Законы математики и геометрии явно сошли с ума. Кривые непристойно извивались в странных движениях, перспективы не было.

Серый свет ползал и мерцал, а белая тень Каркоры холодно горела страшным сиянием.

Элак вспомнил слова Майаны о своем чудовищном сыне: "Каркора пребывает в иных мирах, за мрачными морями и черной пустотой… вдали от земли".

Из вихря хаоса выплыло лицо с редкой седой бородой и горящими глазами — нечеловеческое, безумное и страшное. Лицо человека, но человека выродившегося и озверевшего. И снова Элак вспомнил, как Майана говорила об Эрикионе-чернокнижнике, маге, создавшем Бледное Существо: "Может, он по-прежнему живет в своей цитадели вместе с Каркорой. Я много лет не, видела его".

Если это был Эрикион, то чернокнижник пал жертвой собственного создания. Он был безумен; пена капала изо рта на редкую бороду. Что-то высосало его разум и душу.

Маг исчез, его вновь затянул страшный геометрический хаос. Элак, глядя на все это, чувствовал боль в глазах, но не мог даже пошевелиться. Перед ним сияла тень Бледного Существа.

Стены и углы менялись, открывая перед Элаком пропасти и бездны. Он смотрел сквозь необычайные врата, видел иные миры. Заглянув в глубь Девяти Адов, Элак скорчился от ужаса. Страшная жизнь проходила перед его глазами, из черных провалов появлялись существа нечеловеческих форм, вонь разложения мешала дышать.

Мысленный натиск становился все сильнее, Элак чувствовал, как его разум отступает под страшным давлением чуждого существа. А Каркора смотрел, неподвижный и смертельно опасный…

— Мидер!.. — взмолился Элак. — Мидер, помоги мне!

Обезумевшие стены закружились еще быстрее. Проплывали мрачные видения, открывая Элаку обширные перспективы. Он видел невообразимые, богохульные создания — обитателей внешних бездн; видел ужасы, непостижимые для земного разума…

Бледная тень Каркоры увеличилась, Элак чувствовал, как тело его превращается в лед. Не существовало ничего, кроме гигантской уже фигуры Каркоры, и Бледное Существо тянулось холодными пальцами к его мозгу.

Давление набирало силу, как приливная волна, а помощи все не было. Осталось только зло, безумие и черный, отвратительный страх.

И внезапно Элак услышал голос — шум волнующегося моря. Он понял, что это Майана говорит с ним с помощью своих чар.

— В нужное время я пошлю тебе талисман против Каркоры.

Голос стих, но рев моря продолжал звучать в ушах Элака. Зеленое сияние закрыло безумные стены и углы, и в изумрудном тумане поплыли тени тени Майаны.

Они приблизились к нему, и Элак почувствовал, как ему на руку кладут что-то теплое, влажное и скользкое.

Он поднял эту вещь к глазам и посмотрел… На его ладони лежало сердце — кровоточащее, бьющееся… живое!

Сердце Майаны! Сердце, под которым в ее чреве рос Каркора! Талисман против него!

Пронзительное гудение сменилось визгливым воплем безумия, терзая уши Элака, копьем вонзаясь в его разум. Кровоточащее сердце, которое он держал в руке, потянуло его вперед, он медленно сделал шаг, потом второй.

Вокруг пульсировал гаснущий серый свет; белая же тень Каркоры достигла невообразимых размеров. Безумные стены неслись в головокружительном танце.

Элак заглянул вниз, в отверстие, на краю которого оказался. Там, в глубине, буйство материи кончалось. А в десяти футах под собой он увидел безвольное тело.

Оно было размером с человека и полностью обнажено. Но это был не человек. Пористые руки приросли к его бокам, ноги срослись вместе. С момента рождения существо это ни разу не шевельнулось самостоятельно. Оно было слепо и не имело рта, а его чудовищная голова вызывала ужас.

В яме покоилось изуродованное тело Каркоры.

Сердце Майаны вырвалось из рук Элака и упало на грудь страшного существа.

Дрожь потрясла тело Каркоры, оно конвульсивно изогнулось.

Из бьющегося сердца расползалась лужа крови, покрывая уродливое туловище, и вскоре Каркора утратил свой цвет, стал красным, как сияние заходящего солнца. А потом яма вдруг опустела, в ней осталась лишь медленно расширяющаяся пурпурная лужа. Бледное Существо сгинуло.

В ту же секунду земля под ногами Элака вздрогнула, и он почувствовал, что какая-то сила тащит его назад. Еще на мгновенье ему показалось, что он смотрит издалека на пик и башню среди заснеженных горных вершин, видит, как скалы раскачиваются, а зловещая гора с грохотом рушится.

А затем черная завеса легла на его сознание. Он увидел смутный белый овал, который постепенно становился отчетливее и наконец превратился в лицо Ликона, который, склонившись, подносил к его губам наполненный до краев кубок.

— Пей! — торопил он. — Пей, сколько сможешь!

Элак повиновался, но после нескольких глотков оттолкнул кубок. Пошатываясь, поднялся он на ноги.

Они находились на перевале Врат. Вокруг отдыхали солдаты Цирены, тут и там виднелись раскрашенные голубой краской воины Аменалка. На земле во множестве лежали трупы, в небе уже кружили стервятники.

Далан стоял рядом и задумчиво смотрел на него.

— Только одна вещь могла спасти тебя в крепости Каркоры, — сказал он. — Только одна…

— И она была мне дана, — угрюмо ответил Элак. — Каркоры нет.

Жестокая улыбка исказила узкие губы друида.

— Да погибнут так все враги Мидера, — прошептал он.

— Мы победили, Элак, — вмешался Ликон. — Армия Кириата бежала, когда ты убил Сефера. Боги, ну и жажда же у меня!

Элак не ответил. Его хищное лицо было угрюмо, глаза смотрели печально. Он не замечал знамен с драконом, развевающихся на ветру, не вспоминал о драконьем троне Цирены. Он вспоминал тихий голос, с тоской говорящий о полях и огнях земли, узкую нечеловеческую ладонь, показавшуюся из-за занавеса… морскую колдунью, которая погибла, чтобы спасти мир, не бывший ее миром.

Тень ушла из Атлантиды; Золотой Дракон по-прежнему владел Циреной под дланью великого Мидера. А в затопленном городе тени будут вечно плакать о дочери Посейдона.

Маска Цирцеи

1. ЗАЧАРОВАННЫЕ МОРЯ

Тэлбот раскурил трубку и глянул через костер в лицо мужчины, который медленно и тихо произносил слова, слагавшиеся в строфы самой удивительной истории, какую он когда-либо слышал.

На лице Джея Сиварда плясали огненные блики, и оно вполне могло сойти за жестяную маску, посеребренную лучами луны. Они находились далеко от человеческих поселений, и в более прозаичном окружении рассказ Джея Сиварда звучал бы абсолютно фантастично, но здесь и сейчас он казался вполне правдивым…

Весь день Джей Сивард нервничал. Тэлбот, который знал его всего неделю, по мере течения времени все больше утверждался в мнении, что его товарища преследует некая идея. Он производил впечатление человека, который чего-то ждет, что-то высматривает. Независимо от того, что делал, он постоянно поворачивал голову в сторону океана, чтобы лучше слышать его звуки, доносившиеся от подножия обрыва, поросшего соснами. Он словно ждал оттуда чего-то, кроме плеска волн.

Однако лишь час назад, когца они сели у костра, он заговорил об этом.

— Это все так неправдоподобно, — произнес он вдруг, оглядывая поляну, залитую лунным сиянием. — Мне кажется, что я вернулся во времени на год. Знаете, я уже бывал здесь… в прошлом году. Я был очень болен. Тощато все и произошло… — Он умолк, но ясно было, что мысли его свернули на знакомую тропу воспоминаний.

— В этих местах человек быстро выздоравливает, — заметил Тэлбот. Он выражался осторожно, опасаясь нарушить настроение Сиварда. Его весьма интересовал этот человек и он хотел услышать историю, которая явно была на подходе.

Сивард рассмеялся.

— Мой разум был болен: я просто не мог быть вдали от океана.

Он чуть повернул голову, и ноздри его раздулись, словно собирался втянуть в легкие запах соленого ветерка, шумевшего между деревьями. Вместе с ним послышался вдруг тихий плеск волн о берег, и Сивард нервно вздрогнул.

— Я тонул, — просто сказал он. — Тонул в незнакомом океане, омывающем… чужие берега. Вы не против, если я расскажу? Думаю, таким образом все припомнится гораздо лучше… а я хочу вспомнить. Сегодня ночью — я этого не понимаю, но это так, — сегодня ночью что-то случится. Не спрашивайте меня, что, вы все равно не поверите, если я расскажу. Нет, я не сумасшедший и никогда не был им. Я знаю… — Он умолк и рассмеялся, немного смущенно.

— Говорите, — сказал Тэлбот, затянувшись дымом из трубки. — Я не прочь послушать, что бы то ни было.

— Если вы готовы к очень длинной истории, то пожалуйста. Может, это что-нибудь даст. — Он смотрел на туман, клубящийся между соснами. — Точно так же было на Эе, — непонятно сказал он. — Всегда все в тумане. В укрытии.

— На Эе?

— На Острове Волшебницы. — Он нетерпеливо пожал плечами. — Ну, хорошо, я расскажу вам.

Сивард передвинулся немного и уперся спиной в поваленный ствол, а лицо повернул в сторону океана. Медленно начал он свой рассказ:

— Три года назад я был в Штатах и вместе с человеком. по фамилии Остренд работал над новыми методами психиатрии. Это моя специальность психиатрия. Остренд был превосходным специалистом в своей области… чтоб его черти взяли!

Мы начали работу над пентоталовым наркоанализом и зашли слишком далеко. Остренд — гений. Мы с ним переступили границу известных методов и… — Сивард сделал паузу, вдохнул, затем продолжил: — Наркоанализ — это новый метод изучения мозга. Вы знакомы с принципами обычной психотерапии? Во время сеанса гипноза пациенту предлагается обернуться в прошлое, взглянуть на собственные житейские проблемы, погребенные в подсознании, вспомнить неприятные происшествия, о которых пациент не хочет помнить. Катарсис, как правило, приводит к излечению.

Мы с Острендом пошли еще дальше. Не буду детально описывать наш метод. Скажу только, что мы поочередно становились подопытными кроликами, а в тот день, когда мы добились успеха, в этой роли был я…

Проблемы, похороненные в прошлом… но насколько далеком? Все, что я вспоминал во время сеанса, Остренд записывал. Я не знал, что произошло, пока не проснулся. Однако потом воспоминания вернулись, и даже без Остренда я все равно бы вспомнил. Драмы далекого прошлого выплыли из моего подсознания. Лучше бы они остались там, похороненные навсегда!

Наркоанализ — превосходный и эффективный терапевтический метод, но мы с Острендом перешли все границы. Воспоминания, оставшиеся от предков, передавались в генах и хромосомах из поколения в поколение, пока я не получил их в наследство.

Подавленные воспоминания одного из моих предков… человека, который стал легендой. А может, его и вовсе не было.

И все-таки я знаю, что он был. Он жил очень давно и в мире настолько далеком, что от него не осталось ничего, кроме легенды. Он пережил психологическое потрясение, которое с огромной силой отпечаталось в его памяти, а потом было похоронено в подсознании. В памяти, которая перешла к его сыновьям и сыновьям его сыновей.

Памяти о далеком походе на корабле с командой из героев и с Орфеем, сидящим на носу. Орфеем, чья арфа могла воскрешать мертвых.

Орфеем, который сегодня лишь миф, как и остальные герои, отправившиеся в этот легендарный поход…

Я был Язоном!

Тем самым, который поплыл на «Арго» в Колхиду и украл Золотое Руно из святилища, где это сверкающее сокровище бога Аполлиона охранял страшный дракон Пифон…

Воспоминания не исчезли, они остались во мне. Казалось, что у меня два разума. То, чего я не мог никогда ни видеть, ни слышать, как Джей Сивард, я слышал и видел после этого опыта. Меня звало море. Порой я слышал голос, который звал не Джея Сиварда, а Язона, Язона из Иолка, Язона с «Арго». И я был Язоном. По крайней мере, у меня были его воспоминания.

Некоторые из них были туманны и запутаны, и все же я вспомнил массу событий из жизни своего предка. А многие из этих событий — я хорошо понимал это — произойти не могли на нашей старой доброй Земле. Даже в зачарованных морях аргонавтов.

Мне казалось, меня зовет раковина Тритона. Куда? Обратно, в позабытое прошлое? Этого я не знал…

Я пытался избавиться от этого, старался развеять чары. Разумеется, работу продолжать я был не в состоянии, и Остревд ничем не мог мне помочь. Никто не мог… Я приехал вот сюда более года назад, когда все остальное не дало результатов. Сидя в поезде, уже за Сиэтлом, мне ненадолго показалось, что я освободился.

Увы! Год назад на этом холме я услышал беззвучный зов из моря, предо мной предстали какие-то видения и корабли-призраки. Я здорово испугался. Я спал под этими же соснами, когда ночь принесла звуки хлопающих на ветру парусов и скрип уключин.

Принесла она и эхо сладкого нечеловеческого голоса, который звал: "Язон! Язон из Фессалии, приди ко мне!"

В ту ночь я ответил на зов…

Я стоял на обрыве над бегущими волнами, и в голове у меня был хаос. Помню, как я беспокойно вертелся в спальном мешке, помню, что слышал шум ветра, тихую, мелодичную вибрацию струн и удивительное пение, не бывшее человеческим голосом… и все же я знал, что это зов.

Я стоял над водой, а вокруг опускался туман, плотный и удушливый. Вероятно, было полнолуние, потому что сквозь туман пробивалось серебристое сияние, слабо освещавшее море подо мной — темное, украшенное кружевами пены.

Из темноты снова послышался слабый звон струн, а потом — то же тихое пение. Я знал эти звуки, это пел… киль «Арго», обращающийся ко мне голосом, которого никто, кроме ясновидца, не смог бы понять.

Что-то скрытое в тумане плыло по воде. До меня донесся скрип уключин. Медленно, очень медленно начал рисоваться какой-то силуэт. Сначала я увидел большой прямоугольник паруса, свисающий с высокой мачты, потом заметил призрачный в лунном свете нос корабля. Он плыл ко мне.

Из тумана вынырнула галера и вскоре проплыла подо мной; до палубы было не более восьми футов. Вверх поднималась мачта, наклоненная в сторону суши, и еще я заметил весла, их разом подняли вверх, чтобы не сломать о скалу.

На скамьях — то есть на палубе корабля — сидели какие-то фигуры. Нереальные фигуры. Одна из них извлекала из арфы чарующую ритмичную мелодию.

Однако еще более влекущим был голос без слов, доносившийся от киля «Арго», когда корабль, переваливаясь с борта на борт, проплывал подо мной.

Воспоминания Язона всколыхнулись во мне. Холодный пот и дрожь, всегда сопровождавшие волну чужой памяти, захватили мое тело. Язон, Язон из Иолка… это я был Язоном!

Когда галера почти миновала меня, я оттолкнулся изо всех сил и прыгнул на палубу этого корабля-призрака. От удара о твердые доски колени мои подогнулись, я упал и покатился, но тут же вскочил на ноги и огляделся по сторонам.

Берег уже исчез, и лишь серебристые испарения окружали корабль, сверкающий в лунном свете.

Язон? Нет, я не был Язоном. Я был Джеем Сивардом… был…

Собственные сознание и воля вернулись ко мне. Я знал, что сделал или мне это казалось, — как знал и то, что это либо сон, либо безумие.

2. МИФИЧЕСКИЙ КОРАБЛЬ

Палуба под моими ногами казалась настоящей. Водяная пыль имела вкус морской воды, да и ветер, кропящий ею мое лицо, был настоящим ветром. И все же я знал, что в этом корабле-призраке есть что-то нереальное.

Дело в том, что на нижней палубе я видел гребцов, а сквозь них длинные серые морские водны. Отчетливо видны были все мышцы их спин, когда они склонялись над веслами, но отчетливы так, каким бывает сон в момент пробуждения. Гребцы не видели меня, лица их были напряжены от усилий, когда они гнали корабль… Куда?

Я немного постоял, вглядываясь в туман вокруг себя, сохраняя равновесие на качающемся корабле с ловкостью, которой у себя не подозревал, словно мое тело так же гладко скользнуло в физические и моторные воспоминания другого человека, как мой мозг переплелся воспоминаниями с другим мозгом.

Вокруг не было слышно ничего, кроме звуков от самого корабля. Я слышал удары волн о корпус, скрип шпангоутов, ритмичное пение весел в уключинах. Я отчетливо слышал кифару в руках призрака на носу, однако команда была нема.

Помню, что волосы зашевелились у меня на голове, коща я впервые увидел, как полупрозрачный воин открывает рот и заводит песню, которая несется вдоль скамей, пока двойные ряды не начинают раскачиваться в едином ритме, а рука кифареда ложится на струны, чтобы вести их — и все это в полной тишине.

Музыку я слышал, а вот команда, похоже, состояла из призраков.

Меня поразило звучание собственного голоса. Все ошеломление и все страхи, копошившиеся на дне моего мозга, сосредоточились в крике:

— Кто вы такие?! — обратился я к беззвучно поющим гребцам. Ответьте, ради бога! Кто вы?

Из тумана, словно из огромного резонатора, выкатился ко мне мой собственный голос: "Кто вы такие… такие… такие?" И я знал, что сам не смог бы ответить лучше. Действительно, кем я был? Джеем Сивардом, доктором медицины? Или Язоном, сыном Эзона, царя Иолка? А может, призраком на корабле-призраке, ведомом… кем? Я крикнул еще раз — гневно, без слов — и бросился к ближней скамье, стараясь ухватиться за плечо ближайшего гребца.

Моя рука поймала воздух. Гребец же продолжал петь.

Не знаю, как долго стоял я среди скамей, окликая глухих певцов, молотя кулаками их бесплотные тела, напрасно стараясь вырвать из их призрачных ладоней весла, которые не поддавались ни на дюйм, несмотря на все мои усилия.

Наконец я сдался. Запыхавшийся и ошеломленный, забрался я вновь на верхнюю палубу. Человек-призрак на носу по-прежнему извлекал из струн кифары удивительную мелодию. Он не замечал меня так же, как и его товарищи. Один и тот же ветер развевал мои волосы и шевелил серебристую курчавую бороду музыканта, но с тем же успехом это я мог быть призрачным, а он реальным — ровно столько внимания уделял он мне. Я потянулся к его руке, чтобы остановить музыку, но тело кифареда прошло сквозь мои пальцы подобно ветру.

Тогда я коснулся арфы. Как и весла, инструмент был настоящим. Я чувствовал его под пальцами, но не мог стронуть с места. Даже струны не поддавались мне, хотя отвечали странной, безумной музыкой на прикосновения кифареда.

— Орфей?.. Орфей! — позвал я неуверенно.

Я помнил, кем был человек, стоявший некогда на носу «Арго», и все-таки заколебался перед тем, как окликнуть его. Потому что Орфей, если он вообще существовал когда-нибудь, был мертв уже более трех тысяч лет.

Он не слышал меня и продолжал играть. Гребцы размеренно двигали веслами, и корабль плыл сквозь туман. Он был вполне реальным, жил странной жизнью, общей для всех кораблей, дышащих с треском шпангоутов, когда море держит их на своей груди. Я помнил, я знал о давней любви Язона к своему кораблю — как мне казалось, его единственной настоящей любви, несмотря на многочисленные романы с женщинами. Язон был непростым человеком: бесчувственным, жестоким, готовым предать всех, кто ему верил, в своем неудержимом стремлении к цели. Но своему «Арго» он был верен всю жизнь — и именно «Арго» убил его.

И для меня он был чем-то большим, чем просто кораблем, поскольку направлялся он к неизвестной мне цели, предназначенной судьбой мне и Язону. И тут, словно сам туман решил унять мое любопытство, серебристая завеса расступилась и я увидел…

Солнечный свет хлынул на воду, и она заиграла ослепительной синевой. Длинные ряды сверкающих прибрежных волн, вздымая фонтаны пены, разбивались о крепкие стены… Неужели остров? Остров-замок, укрепленный по линии воды, вздымающий белые башни на фоне неба, такого же синего, как вода. Все вокруг было либо белым, либо темно-голубым.

"Это не из наших времен, — подумал я, внимательно всматриваясь. — Не может быть из наших. Это нечто видимое сквозь линзу легенды о водах, похожих на темное вино, и укрепленных берегах. Об этом тысячи лет назад мог писать Эврипид".

Туман продолжал отступать, и оказалось, что это не остров, а длинный полуостров, облицованный до самой воды и отгороженный от суши огромной стеной, взметнувшей свою мощную твердь в лазурное небо. Какое-то время картина была неподвижной и безжизненной, словно книжная иллюстрация.

Внезапно я услышал звук труб, вдоль стен стало заметно движение. Голоса людей эхом понеслись по воде. «Арго» шел вдоль берега" и мне казалось, что ритм музыки несколько ускорился. В нем запульсировало беспокойство, и гребцы заработали живее.

Трубы звучали все громче. Послышался отчетливый металлический лязг, словно бы оружия, и вдруг из-за мыса медленно выплыл ослепительный корабль. Весь он был сделан из золота и смотреть на него прямо было невозможно. Но в первый момент, перед тем как зажмуриться, я заметил двойные ряды весел, поблескивающих вдоль бортов корабля. Он шел прямо к нам, поднимая сверкающим носом пенистые буруны.

Теперь музыка Орфея зазвучала еще тревожнее. Ритм ускорялся с каждым ударом по струнам, пока весла «Арго» не начали двигаться в такт частым ударам сердца. Все быстрее мчались мы по воде и вскоре оставили позади мыс с каменной башней; над водой неслись громкие крики людей с золотого корабля.

Это была бирема, в два раза мощнее нашей, но и более тяжелая. «Арго» скользил по воде с проворством, ласкавшим мое сердце в том месте, ще билось сердце Язона, влюбленного в красу и резвость своего корабля.

Город остался позади. Мы снова плыли сквозь туман, но вскоре сбоку замаячили контуры лесистых берегов и пологих холмов. Потом, когда «Арго» отозвался на бешеный ритм работы своих призрачных гребцов, удалились и они. И по-прежнему за кормой катился к нам рев труб, а золотистый корабль сверкал даже сквозь туман.

Это была упорная и очень долгая погоня. Только под конец понял я, что было нашей целью. Неожиданно из тумана возник кипарисовый остров с низкими берегами, окаймленный белыми пляжами и темными деревьями, спускающимися к самому песку. Язон знал этот остров.

"Эя, — прошептала его память в моем мозгу, и вместе с этим проснулись едва уловимые страхи. — Эя, Остров Волшебницы".

За кормой крики наших преследователей были такими же громкими, как и в начале погони много часов назад. Бряцание их оружия напоминало лязг металлических зубов в пасти дракона, разверзшейся, чтобы сожрать нас.

Когда наблюдатель на золотистом корабле заметил в тумане кипарисы, он, вероятно, дал сигнал удвоить скорость. Послышались резкие щелчки бичей, и ослепительный корабль буквально прыгнул вперед. Он быстро приближался к нам, хотя кифара бесплотного Орфея пронзительно кричала в неистовом ритме, который заставлял сердца бешено колотиться, а призрачные гребцы отчаянно напрягали свои мускулистые спины, работая веслами.

Какое-то мгновенье золотистый корабль находился рядом с нашим бортом, и мне удалось полуослепшими глазами взглянуть на его сверкающие палубы и заметить солдат в блестящих доспехах; они высовывали головы из-за планшира, размахивали мечами и копьями.

И тут чужой корабль снова рванулся вперед, и на сгкунду в его сиянии исчез темный остров, что был перед нами. Дерзко пересек он наш курс, и я увидел напряженные, возбужденные лица преследователей, бледные на фоне сверкающих доспехов.

Арфа Орфея умолкла на мгновенье, а потом вдруг призрачные пальцы тронули магические струны, и инструмент издал вопль ненависти и мести. Он кричал, словно живое существо, словно фурия, жаждущая крови.

Я увидел — как странно это звучит — безмолвные крики аргонавтов, заметил запрокинутые бородатые лица, скалящие зубы от усилия и радости, увидел мускулистые спины, как одна сгибающиеся в последнем, могучем ударе весел, который швырнул корабль вперед — прямо в золотой борт, преградивший нам путь.

Отчетливо понял я, насколько был беззащитен — один среди этой бесплотной команды, для которой гибель могла ничего не значить. «Арго» и я были реальны, и золотистый корабль тоже, а призрачные аргонавты явно вели нас к неизбежной гибели.

Я помню страшный, сотрясший воздух грохот, когда корабли столкнулись. Палуба вздрогнула подо мной, и впереди все стало светлым, словно золотистый корабль в последний момент вспыхнул и осветился пламенем. Я помню крики и вопли, лязг оружия и заглушающий все это отчаянный плач кифары, терзаемой перстами бессмертного певца.

А потом «Арго» развалился подо мной и холодная вода сомкнулась над моей головой.

3. СВЯТИЛИЩЕ В РОЩЕ

Какой-то голос нес меня среди испарений редеющего тумана.

"Язон из Иолка, — звучал он в моих ушах. — Язон из Фессалии, Язон с «Арго», очнись. Проснись и ответь мне!"

Я сел на сером холодном песке и прислушался. Волны омывали берег, на котором еще виден был след, который я оставил, выползая из объятий моря. Моя одежда задубела от соли, но была сухой. Наверное, я лежал здесь довольно долго.

Темные кипарисы шептались меж собой, заслоняя все, что было за ними. Не было слышно никаких других звуков. Никаких следов людей с золотистого корабля, ни следа самого корабля. «Арго», который я в последний раз почувствовал под ногами, когда он разваливался на куски, мог уже вернуться со своей призрачной командой в страну теней. Я сидел один на сером песке Эи, Острова Волшебницы.

"Язон с «Арго»… ответь мне… приди ко мне, Язон! Ты слышишь меня?"

Словно сам остров приглашал меня, и отказаться от приглашения было невозможно. Внезапно я понял, что иду, пошатываясь, хоть и не помню, как вставал. Зов, похоже, шел из-за кипарисов. Я брел по песку и через минуту углубился в кипарисовую рощу, лишь отчасти по своей воле — настолько властным был этот зов из глубин острова.

Я видел лишь кусочек дороги перед собой, ибо густой туман вуалью висел среди деревьев. Однако мне казалось, будто я уже не один. Вокруг меня царила глубокая тишина, но эта тишина словно прислушивалась и присматривалась ко мне. Не скажу, что она была враждебной или зловещей, скорее — любопытной. И это равнодушное любопытство изучало меня, пока я шел через закрытую туманом рощу; глаза, следившие за мной издали, не были заботливыми, а просто хотели убедиться, верно ли я иду.

В этой тишине, подчеркиваемой падающими с деревьев каплями росы и не нарушаемой никаким другим звуком, я шел за зовущим меня голосом сквозь туман и рощу до самого сердца острова.

Когда я заметил белое святилище, возникшее на фоне темных деревьев, меня это не удивило. Язон уже бывал здесь прежде и знал дорогу. Может, он знал, кто его зовет, но я — то не знал этого. Мне пришло в голову, что когда я увижу лицо зовущего, то тоже не буду удивлен, но пока я не мог бы его описать.

Когда я вышел на поляну, между колоннами храма началось лихорадочное движение. Из тени выбежали какието фигуры, облаченные в длинные одежды, и склонили головы в капюшонах, приветствуя меня. Все они молчали. Каким-то образом я знал, что пока тот Голос шлет свой зов из святилища, никому на острове нельзя говорить, кроме самого Голоса и меня.

"Язон из Фессалии, — звал он ласково. — Язон, любимый мой, войди внутрь! Иди ко мне, Язон, любимый!"

Фигуры расступились, я прошел под тень портика и оказался в храме.

Здесь было темно, если не считать пламени, нервно подрагивающего у алтаря. Я заметил высокую трехликую скульптуру, величественно и грозно маячившую за огнем. Даже сам огонь был странным: он горел зеленым цветом в непрерывном мерцающем ритме, и его движение напоминало скорее безостановочные извивы змеи, чем уютное мерцание обычного пламени.

Женщина перед алтарем была полностью укрыта длинной одеждой, как и люди у входа. Мне показалось, что в своем длинном наряде она движется как-то ходульно, неестественно. Заслышав мои шаги, она повернулась ко мне, и когда я увидел ее лицо, то забыл о странной медлительности ее движений, о пламени у алтаря и даже о трехликой фигуре над нами, смысл и значение которой хорошо знал.

Оно было сверхчеловечески белым и гладким, словно изваяно из алебастра. Однако под этой гладью горел огонь, а губы были красные, полные и чувственные. Глаза горели таким же зеленым и необычайным огнем, как пламя у алтаря.

Черные брови изгибались широкими дугами, придавая лицу выражение легкого удивления; волосы у нее были блестящие, черные как смоль, старательно уложенные в великолепный каскад локонов. Впрочем, я был уверен, что

Язон знал эти волосы, когда они были растрепаны, когда черной сверкаюшей рекой падали на ее плечи, такие же скульптурные, как алебастровое лицо, когда каждый волосок поднимался под прикосновением его ладони как разогретый проводок.

Воспоминания Язона всплыли в моем мозгу, и голос моего предка наполнил мои уста его греческими словами.

— Цирцея… — услышал я самого себя. — Цирцея, любимая моя.

На алтаре взметнулся огонь, бросая зеленый свет на ее прекрасное и до боли знакомое лицо. И я мог бы поклясться, что в ее глазах вспыхнули зеленые огоньки. По всему храму забегали тени, по стенам затанцевали изумрудные блики, дрожащие, как блики от воды.

Она пятилась перед мной к алтарю, вытягивая вперед руки в странно неловком жесте отказа.

— Нет, нет, — говорила она своим бархатным, сладким голосом. — Еще нет, еще не сейчас, Язон. Подожди…

Она повернулась спиной ко мне, а лицом в сторону статуи над пламенем. На этот раз я пригляделся к ней внимательнее и позволил своим, а также Язона воспоминаниям сказать мне, что за богиней была та, что стояла с тремя ликами в своем храме.

Геката — богиня новолуния, подобно тому, как Диана была божеством полной луны. Геката — таинственная покровительница колдовства и магии, о которой известны были только полуправды. Богиня распутий и темных дел, трехликая, чтобы смотреть сразу в три стороны со своих священных перекрестков. Адские псы следуют за нею, и, слыша лай, эллины верят, что она рядом. Геката — таящаяся во мраке мать Волшебницы Цирцеи.

Руки Цирцеи, одетой в церемониальный наряд, двигались вокруг пламени, творя ритуальные жесты. Потом она тихо прошептала:

— Он уже приплыл к нам, мать. Язон из Иолка снова здесь. Надеюсь, ты довольна?

Тишина. По стенам ползали отблески зеленого света, а три лика богини равнодушно смотрели в никуда. На алтаре, в молчании, последовавшем за словами женщины, огонь уменьшился до маленького уголька, над которым нервно дрожало сияние.

Цирцея повернулась ко мне, обе ее руки, закрытые длинными рукавами, свободно висели вдоль тела. Зеленые, сверкающие глаза встретились с моими; бесконечная печаль и сладость были в ее голосе.

— Еще не время, — прошептала она, — и не место. Прощай пока, мой любимый. Я хотела бы… но это мгновение уже не принадлежит мне. Только не забывай свою Цирцею, Язон, и пору нашей любви!

Я не успел ничего ответить, а она уже подняла обе руки к голове и провела длинными пальцами по лицу. Потом склонила голову, и блестящие волосы упали ей на лицо, закрывая глаза. Происходило что-то необъяснимое.

И тут я снова почувствовал, как волосы шевелятся на моей голове, ибо видел нечто невероятное. Цирцея вдруг сняла свою голову с плеч. Я остолбенел…

Это была маска. Цирцея сияла ее и взглянула на меня поверх неживых алебастровых черт лица и темных вьющихся волос. Helrro потрясающее было в ее глазах, которые встретились с моими, однако еще несколько мгновений я, онемев, вглядывался в отделенную от тела голову. Все в ней было на месте: изящные красные губы, сомкнутые на пороге тайны, легкой улыбкой выражающие свое знание, глаза, которые умели так сверкать — тоже закрытые, спрятанные за бледными веками и длинными ресницами. Когда-то она жила и говорила, но теперь заснула и стала похожа на восковую маску.

Медленно перевел я взгляд на лицо женщины, которая эту маску носила, и увидел сеяые волосы, покрывающие старческую голову, усталые серые глаза, окруженные сеткой морщин, печальное, мудрое и чуточку испуганное лицо, покрытое морщинами старости.

— Да, Язон… — сказала она скрипучим и усталым голосом. — Кронос так долго тряс кубок, что астрагалы перевернулись. Да, это те же самые кости, но с другими числами наверху.

Наверное, у меня наступило запредельное торможение. Она стояла и говорила, но ее слова я слышал нечетко, они были приглушены поразительным сознанием, что это я — Джей Сивард — нахожусь здесь, на этом фантастическом острове, и стою перед необычайным алтарем.

Возможно, сама прозаичность усталого, старческого голоса побудила меня в конце концов осознать свое положение.

Кронос, сказала она. Воплощение времени. Неужели время вернулось на три тысячи лет назад? Неужели «Арго» и впрямь перенес меня в серый туман прошлого, в мир, который был легендой уже в те столетия, когда Эллада расцветала и гибла под ногами Рима? Когда сам Рим посылал свои легионы на другой конец Европы, а Кронос смотрел, как время сочится сквозь его вечные пальцы?

Нет, это был не весь ответ. Чья-то чужая рука нависла над этим миром. Что-то необычное чувствовалось и в земле, и в воде, и в ветре. Возможно, в теле человека заключено некое шестое чувство, которое предупредит его, когда он покинет мир, в котором произошел от Адама. Именно это и произошло со мной.

Это была не Земля.

Я помню, как заканчивает Эврипид свою историю о Медее и Язоне. Теперь эти строфы прозвучали в моем мозгу с пророческой силой:

…Против чаянья, многое боги дают:

Не сбывается то, что ты верным считал,

И нежданному боги находят пути…[10]

Путь, который привел меня… куда? Возможно, на легендарную Землю! В давно забытый мир, чтящий трехликую богиню, где на ином, мифическом Эгейском Море лежит Остров Волшебницы.

До сих пор я был во власти сил, на которые почти не мог воздействовать. А точнее, вовсе не мог, если учесть, что одна такая сила воспоминания Язона — управляла моим разумом подобно поводьям и шпорам, связанным друг с другом.

Это было похоже на сон, и в этом сне мне казалось совершенно естественным, что я повинуюсь воле ветра, того самого, что наполнял парус «Арго» и принес мне под темные кипарисы голос Цирцеи. Человек в своей суеверной душе всегда подвержен чарам. Особенно человек из прошлого, чья повседневная жизнь была полна богов и демонов, рожденных его собственным воображением, вызванных к жизни страхом.

Страх.

Это слово заставило меня содрогнуться.

Я внезапно понял, что именно висело угрюмой тенью над воспоминаниями Язона. Страх… но перед чем? И почему я оказался здесь?

Я огляделся по сторонам уже со страхом. Зеленый свет, ползающий по алтарю, являл мне мельчайшие детали святыни Гекаты, и каждая из них была ужасна. Панический страх схватил меня за горло, а пол под моими ногами понесся вниз, в черную бездну.

Пораженный ужасом, с которым не мог бороться, я понял, что всего этого просто не может быть. Или я здоров, или сошел с ума, но и то и другое было ужасно! Кошмарно… Глаза старой женщины вглядывались в меня, и мне показалось, что веки головы, которую она держала в руках, затрепетали, словно глаза маски должны были вотвот открыться и тоже посмотреть на меня.

Я бросился бежать.

Возможно, я бежал потому, что вновь обрел рассудок. Или потому, что воспоминания Язона легли на меня слишком тяжким бременем. Мне казалось, будто я снова чувствую под ногами разлетающуюся на куски палубу «Арго».

Не было ничего реального.

Фигуры в длинных одеяниях нервно метались вокруг святилища. За моей спиной послышался высокий, скрипучий голос:

— Панир! Панир! За ним!

Помню еще, что слышал громкое стаккато шагов, эхом раскатившееся по храму. Вскоре я был уже снаружи, среди кипарисов, и бежал, бежал…

Не знаю, от чего я бежал. Возможно, от самого этого фантастического мира. Или от Язона. Да, пожалуй, так. Я бежал от Язона, который сросся с моим разумом, принес в мою душу ужас, вылупившийся из его собственного страха. Такого страха, для которого сегодня и названия нет!

Это был звериный страх, знакомый только первобытным людям, придавленным беспредельностью неизвестного. Страх, подобный экстазу, в который впадали древние, когда Пан с рогами на голове и оскаленными зубами разглядывал их из-за деревьев.

Его и назвали паническим страхом потому, что знали эту рогатую голову по имени.

Я бежал к морю. Туман развешивал передо мной густые вуали, преграждая дорогу, а позади слышался топот преследователей. Топот, похожий на стук копыт по земле и камням… прямо за спиной!

Я чувствовал болезненные удары сердца, колотящего по ребрам, пересохший рот превращал дыхание в хрип. Я бежал наугад, куда несли меня ноги, не зная, куда и зачем бегу, до тех пор, пока не свалился.

Я упал, окончательно вымотавшись, возле булькающего зеленого родничка на небольшой поляне, которую, казалось, сама тишина выбрала для своего царства. Утомленный бегством и ужасом, я спрятал лицо в траву и лежал так, с трудом переводя дыхание.

Человек… или не-человек тихо подошел ко мне.

Пожалуй, лишь крайняя степень моего ужаса — ужаса Язона — заставила меня корчиться в траве, вместо того чтобы поднять голову и взглянуть опасности в глаза. Однако разум мой, поглощенный разумом Язона, воспротивился этому и отказался повиноваться. Но каков бы ни был опыт Язона, Джей Сивард был умнее его!

Никогда в жизни человек не встретит такую опасность, которой можно избежать, съежившись от страха.

С нечеловеческим усилием, от которого едва не полопались одеревеневшие мышцы шеи, я поднял голову, чтобы взглянуть, кто стоит рядом со мной.

4. НЕ ВЕРЬ ФАВНУ

Позднее я хорошо узнал Панира, однако никогда он не казался мне менее странным, чем в ту минуту, когда наши взгляды встретились впервые. Барьер его отличия обладал силой, заставлявшей меня каждый раз замирать, не веря своим глазам. И все же в большей своей части он был человеком. Думаю, имей он меньше человеческих черт, принять его было бы проще.

Козлиные рога, копыта и хвост — вот мера различия между ним и родом человеческим. Все остальное было совершенно нормально, по крайней мере снаружи. На его бородатом лице с раскосыми желтыми глазами и в курносом носе читались мудрость, плутовство и насмешливая вежливость, не свойственные обычным людям. Он выглядел совсем не старым, его спутанные лохмы были черными и блестящими, а глаза — очень живыми.

— Что, больше не боишься? — спросил он удивительно глубоким голосом, с легкой усмешкой глядя на меня сверху вниз. Он говорил тоном человека, ведущего обычную легкую беседу, сидя при этом на волосатом заду, а глаза его смотрели весело и, пожалуй, снисходительно.

— Будут песни слагать о Панире, — продолжал он и вдруг рассмеялся по-козлиному. — Панир Всемогущий! Настолько страшный, что даже герой Язон бежит от него, как перепуганный мальчик.

Я смотрел на него, молча глотая оскорбления, потому что знал — он имеет право смеяться. Но только над Язоном, а не надо мной. Знал ли он истину? Панир поднялся на свои кривые ноги и странным валким шагом пошел к источнику; там он остановился и внимательно вгляделся в свое отражение.

— Моя борода нуждается в гребне, — сказал он, копаясь в ней сильными волосатыми пальцами. — Позвать дриаду с оливкового дерева? Как ты думаешь, Язон? Или ты в ужасе побежишь и от молодой дриады? Тогда, пожалуй, лучше не рисковать. Красотка расплакалась бы, думая, что ты ею пренебрег, и мне потом пришлось бы ее утешать, а я, честно говоря, подустал от бега, которым ты меня попотчевал.

Думаю, именно после этих слов я поверил Паниру — удивительному созданию таинственного, давно утраченного мира. Даже заглянув в его желтые глаза с козлиными зрачками, обращенные на рощу за моей спиной, и увидев в них удовлетворение, я решил, что он просто разглядывает дриаду, настолько непринужденным и доверительным был его тон. Да, я поверил Паниру с его курносым носом и насмешливой улыбкой, с кривыми рогами, торчащими из путаницы кудрей. Даже если бы опасения не покинули меня сами по себе, их наверняка разогнали бы слова Панира и его улыбка.

— Ну что, успокоился? — спросил он неожиданно тихим и серьезным голосом.

Я кивнул. Просто удивительно, насколько быстро весь ужас ушел из меня, может, благодаря очищению самой погони, а может, потому, что мой разум возобладал над разумом Язона.

И все-таки от меня кое-что осталось. Где-то глубоко, где-то очень далеко по-прежнему таилась бесплотная тень. Язон знал такое, о чем я не имел понятия… пока. И, вероятно, имел причины бояться. Может, вскоре их узнаю и я?

Панир качал головой, словно все это время наблюдал мыслительные процессы, проходившие в моем мозгу. Он широко улыбнулся, помахал коротким хвостом и сделал несколько шагов вдоль берега.

— Напейся, — сказал он. — Тебя должна мучить жажда после такой беготни. Если хочешь, искупайся. Я посторожу.

"Посторожу…" От кого? Мне было интересно, но я не спросил его. Мне требовалось время, чтобы упорядочить хаотичные мысли.

Сначала я напился, потом сбросил свою одежду и погрузился в ледяной источник. Панир смеялся над моими криками и дрожью. Прудик был слишком мал, чтобы в нем плавать, поэтому я собрал немного песка и тер им кожу, пока она покраснела. Я смывал с себя пот страха… страха Язона, а не моего.

И все это время я размышлял, но так и не нашел ответа. Потом, выйдя из воды и одевшись, я сел на мох, вопросительно глядя на козлоногого.

— Ну что ж, — просто сказал он. — Хорошее свидание устроил Цирцее ее любовничек. Ты бежал, словно испуганный заяц. Я никогда особо не любил Язона, но если это ты…

— Я не Язон, — ответил я. — Я помню жизнь Язона, но в моем мире после его смерти прошло уже три тысячи лет. Возникли новые народы, они говорят на других языках… — Тут я удивленно умолк, впервые поняв, что говорю по-древнегречески, совершенно свободно и с акцентом, отличающимся от того, которому учился в университете. Воспоминания Язона, выражаемые на его родном языке и идущие из моих уст?

— Ты говоришь совсем неплохо, — сказал Панир, жуя стебелек травы. Он лег на живот и стучал по мху одним из своих копыт. — Твой и мой миры как-то странно соединены. Не знаю, как, да меня это и не волнует. Фавнов вообще мало что волнует. — В глазах его засверкали желтые огоньки. — Ну, может, несколько вещей. Охота и… здесь свободное общество, и человек уже давно не поднимает на нас руки. Без малейших опасений входим мы в любой город, в любой лес. Я мог бы стать тебе полезным другом, Язон.

— Похоже, друзья мне здорово понадобятся, — ответил я. — Может, ты сперва расскажешь о том, что же произошло в храме на самом деле. И почему я оказался здесь?

Панир наклонился к источнику и взмутил воду. Потом заглянул вглубь.

— Наяда молчит, — сказал он, искоса поглядывая на меня. — Ну что ж, многие герои и могучие боги писали хроники этого мира. Но все герои давным-давно умерли, и большинство богов вместе с ними. Мы, фавны, не боги. Может, именно твоя слабость мне и нравится, Язон. Ты не великий герой, это ясно было по тому, как ты бежал. О Отец, как же ты бежал! С каким презрением твои ноги отталкивали землю! — С этими словами сатир лег на спину и весело заревел.

Я не смог удержаться от улыбки, понимая, какое представление устроил, удирая через лес.

— Похоже, тебе предстоит веселиться и веселиться, — заметил я. — Судя по тому, что я уже увидел в твоем мире, я еще немало побегаю.

Панир совсем развеселился. Наконец он сел, вытирая глаза и не переставая хохотать.

— Ты умеешь смеяться над собой… — сказал он. — Великим героям это не под силу. Может, это означает, что ты не герой, однако…

— Когда я побольше узнаю и раздобуду оружие, — прервал я его, тогда, возможно, бегать будут другие.

— Тоже неплохо сказано. — ответил Панир.

— Так что же произошло в храме? — настаивал я, утомленный пустой болтовней. — Это была жрица Цирцея? Или Маска?

Он пожал плечами.

— Кто знает? Я ее никогда не надевал. Знаю только, что с тех пор, как умерла первая Цирцея, каждый раз, как жрица, молящаяся от ее имени, наденет Маску, она говорит тем же древним языком и смотрит теми же глазами, которые некогда знавал Одиссей. Когда жрица снимает ее, она становится сама собой… что ты и видел. Но в Маске что-то продолжает жить, и это что-то вдохновляется очень старой любовью и не менее старой ненавистью. Это что-то некогда было Цирцеей, оно до сих пор не может успокоиться. И все из-за Язона. Так что ты сам скажи мне, что это такое, или не задавай больше вопросов.

— Не знаю! — отчаянно крикнул я.

— Но ты же явился сюда. — Он поскреб голову у основания левого рога и оскалился в усмешке. — Ты явился сюда и, думаю, не без причины. Жаль, что ты выбрал неподходящий момент, чтобы ответить на зов Цирцеи. На твоем месте я тоже ответил бы… когда ей было лет на сорок меньше. В те времена она была ничего себе девицей. Хотя и не для Панира. В лесах есть достаточно много дриад, и Паниру не приходится скучать. Но если бы Цирцея звала меня так, как тебя, я прибыл бы раньше. Или позже. Если бы молодая Цирцея сейчас была бы жива, стоило бы ее найти.

— Молодая Цирцея? — повторил я.

— Ты сам видел, насколько стара эта Цирцея. Если хочешь знать, она близка к концу своих дней, Я был молодым козликом, когда на Язона было наложено проклятие Гекаты, и с тех пор видел появление и исчезновение не одной Цирцеи. Не помню уже, сколько их было. Коща уходят старые друзья, сбиваешься со счету. Но если говорить о новой Цирцее — да, тут было на что посмотреть. Однако жрецы из Гелиополиса умертвили ее три дня назад. — Он склонил рогатую голову и улыбнулся мне.

— Не думаю, чтобы это очень меня взволновало, — сказал я. — А что такое Гелиополис?

— Крепость Аполлиона, город из золота, где огнем и кровью воздают почести Агнцу. Между Аполлионом и Гекатой исстари идет война. Легенда гласит, что ее нельзя ни выиграть, ни проиграть, пока «Арго» не привезет назад Язона. Полагаю, это и есть причина, по которой ты здесь оказался. Войны между богами — не мое дело, но я не прочь послушать сплетни.

— Из твоих слов можно сделать вывод, что Цирцея надолго забыла Язона, — я говорил неторопливо, стараясь выделить какой-то смысл из его болтовни. — Правда заключается в том, что Она не успокоится, пока не достанет его… через меня? Значит, зов, о котором ты говорил, долго оставался без ответа.

— Очень долго. В течение жизни многих жриц, которые носили Маску и звали от имени Цирцеи. Во времена, когда, возможно, воспоминания мертвого Язона спали в глубине разумов поколений и поколений твоего мира. И каким-то образом проснулись в твоем.

— Но чего они хотят от меня?

— У Гекаты был план; думаю, он касался похода на Гелиополис. Однако успех его зависел от Язона, а она не была в нем уверена. Она знала Язона и когда-то в прошлом видела, как он удирает.

— Ты так хорошо знаешь планы Гекаты, — заметил я. — Ты ее жрец?

Он расхохотался и похлопал по волосатому бедру.

— Панир — жрец?! Я жил здесь до того, как появилась первая Цирцея. Я помню и ее саму, и Одиссея, и всех его свиней. Я встречался с Гермесом, он прохаживался по этой мураве, разумеется, не касаясь ее, а паря над стеблями травы. — Он прищурил золотистые глаза и вздохнул. — Да, это были превосходные времена. Так было до того, как пришли туманы, а боги ушли, и все изменилось.

— Скажи, зачем я им нужен? — спросил я без особой надежды на толковый ответ. Трудно было расспрашивать фавна: Панир перескакивал с одной темы на другую с козлиным проворством.

Но он мог говорить и вразумительно, когда хотел. На сей раз он решил ответить.

— В далеком прошлом Язон дал клятву перед алтарем Гекаты, а потом нарушил ее. Ты помнишь это? Потом он отправился к Цирцее с просьбой о помощи. Это была настоящая Цирцея, разумеется, тогда она еще была жива. Что-то странное произошло между ними, и никто этого не понимает, кроме, возможно, тебя. Почему Цирцея воспылала к тебе таким чувством? Почему потом возненавидела так же горячо, как до этого любила? Проклятие Гекаты, а также любовь и ненависть Цирцеи не угасли до сих пор. Думаю, благодаря твоему появлению цикл замкнется, а тебе придется совершить немало подвигов, прежде чем ты вновь освободишься. Только нужно помнить об одном — не будет тебе покоя, пока ты не найдешь молодую Цирцею.

— Молодую Цирцею? Но ведь…

— Ах да, жрецы Гелиополиса убили ее. Я уже говорил тебе об этом. — Он снова оскалился, а потом вскочил на ноги и притопнул копытами. Глаза его смотрели на деревья за моей спиной.

— Сейчас тебя ждут срочные дела, — заявил он, глядя на меня сверху вниз со странным выражением, которого я не мог понять. — Если ты Язон и герой, то прими мое искреннее благословение. Если нет — что ж, я любил бы тебя больше, но шансов у тебя меньше. Позволь перед уходом дать тебе два добрых совета.

Он склонился надо мной, его желтые, вытаращенные глаза притягивали мой взгляд.

— Без молодой Цирцеи, — сказал он, — ты никогда не обретешь покоя, помни об этом. Что касается второго совета… — Он вдруг отскочил от меня козлиным прыжком, нервно подергивая хвостом, и послал мне прощальную улыбку поверх голого коричневого плеча. — Что касается второго совета, воскликнул он, — то никогда не верь фавну!

Было уже слишком поздно. Он хотел, чтобы было слишком поздно. В тот самый момент, когда меня пронзило запоздалое чувство опасности и я попытался одним движением повернуться и встать, сверкающее лезвие меча взметнулось над моей головой на фоне затянутого туманом неба.

Панир хорошо сделал свое дело. Его смех, его бестолковая болтовня весьма успешно заглушали все звуки, которые могли бы предостеречь меня. У меня осталось ровно столько времени, чтобы краем глаза заметить какого-то человека и других людей, толпящихся за ним. Потом меч ударил…

Мало-помалу я начал различать рядом голоса.

— …Ты повернул меч плашмя? Нужно было убить его!

— Убить Язона? Глупец, подумай, что, бы сказал нам верховный жрец?

— Если он Язон, Аполлиону нужна только его смерть.

— Но не прямо сейчас. Пока молодая Цирцея не…

— Молодая Цирцея умерла на алтаре Аполлиона три дня назад.

— Ты видел это? Или ты веришь всему, что слышишь, глупец?

— Все знают, что она мертва…

— И Язон знает? Это из-за нее он нужен Фронтису живым. Мы должны позволить ему бежать, понимаешь? Когда доберемся до берега, его нужно отпустить на свободу и больше не трогать. Я помню приказ.

— Так или иначе, если…

— Держи язык за зубами и выполняй распоряжения. Только для этого ты и годишься.

— Я хотел только сказать, что мы не должны доверять этому фавну. Если он предал Язона, то может предать и яас. Все знают, что верить фавнам нельзя.

— Поверь мне, молокосос, этот козлоногий знал, что делает. Думаю, что он действует в пользу Гекаты. Может, по воле самой Гекаты мы и поймали Язона, но это уже не наше дело. Дела богов непонятны для человеческого разума. А теперь не болтай! Смотри, Язон уже шевелится.

— Дать ему еще раз, чтобы лежал тихо?

— Убери меч и замолчи, или я разобью тебе голову.

Я безвольно перекатывался по твердой поверхности, которая мягко поднималась и опускалась. На мгновенье меня охватила страшная тоска по кораблю-призраку из Фессалии, затонувшему подо мной в этих чужих водах. Язон, оплакивающий утраченный «Арго»!

Когда сознание начало ко мне возвращаться, нагруженное воспоминаниями Язона, я услышал далекий рев груб на ветру, но не раковину Тритона, а медный крик, настойчивый и грозный.

Я открыл глаза. Вокруг меня сверкали яркие, золотистые доски. Два солдата в блестящих кольчугах — их силуэты рисовались на фоне лазурного неба — разглядывали меня, впрочем, без особого интереса. "Видимо, была еще одна галера, плывшая следом за «Арго», — с горечью подумал я. — Одну мы таранили и затопили, а вторая караулила у берега".

Один из воинов насмешливо поднял брови, и наши взгляды встретились.

— Через полчаса мы будем в Гелиополисе. Даже за все сокровища мира я не хотел бы оказаться на твоем месте, Язон из Иолка.

5. ЖРЕЦЫ АПОЛЛИОНА

Саван тумана разошелся, и я вторично увидел Гелиополис, сияющий, словно сам солнечный бог. С его стен несся голос труб. Слышны были крики дозорного на галере, щелкали бичи, и корабль мчался к золотым набережным города Аполлиона.

Мои охранники в сверкающих кольчугах грубо погнали меня по трапу на пристань. Во мне нарастал гнев, может, зародыш бунта, но в эту минуту любопытство гасило любое сопротивление. Восхитительный город вздымал над сверкающими защитными стенами плоскости покатых крыш.

Поначалу меня колотила знакомая дрожь и я обливался холодным потом дверца в моем мозгу открылась и выплыли мысли Язона. "Вскоре Гелиополис скроет тьма", — подумал я.

Трубы заглушили это дурное предчувствие — резко и пронзительно ревели они со стен, упирающихся в небо. И подходя к вратам цитадели Аполлиона, я забрал с собой страхи Язона.

Это был греческий город… и вместе с тем более чем греческий. На каком-то этапе развития своей культуры он слегка отошел от принципов классической традиции, и стали видны признаки странного, чарующего стиля, сливающегося со знакомыми и простыми греческими формами.

Нигде это не бросалось в глаза сильнее, чем в огромном золотистом храме в сердце Гелиополиса. "Из чистого золота он быть не может, — сказал я себе, — разве что превращение металлов составляет одну из тайн этих людей". Он казался таким ослепительно золотым, что смотреть на него было невозможно, разве что искоса. На триста футов вверх уходили сияющие стены, простые и не украшенные ничем, кроме собственного блеска. Незачем было объяснять, что это и есть дом бога — Аполлиона-Солнца.

Странное дело, мы направлялись вовсе не к этому сверкающему чуду. Узкие улицы были забиты народом, меня разглядывали чужие глаза. И вдруг, совершенно неожиданно, мои конвоиры куда-то подевались.

Крепкие руки стражников не держали больше моих локтей. Улицы заполняла безликая толпа, и я оказался в ситуации, позволяющей бежать, если бы мне захотелось. Но тут мне вспомнился разговор, подслушанный, когда ко мне возвращалось сознание, поэтому я остановился и начал размышлять. Мне уже надоела роль пешки в руках всех этих неизвестных сил. Пленившие меня люди считали, что я настоящий Язон, они думали, я знаю, куда бежать. Но я не знал.

"Дьявол меня побери, если я облегчу им работу! — со злостью сказал я сам себе. — Теперь их очередь, пусть делают первый ход, ведь я даже не знаю правил этой игры! Они хотят, чтобы я сбежал, так посмотрим, что будет, если я не побегу. Мне непременно нужно поговорить с этим верховным жрецом. Подождем и увидим".

Итак, я стоял неподвижно, а вокруг меня бурлила толпа. Прохожие с интересом поглядывали на мою странную одежду. Вскоре я заметил голову в шлеме, выглядывающую из-за угла соседнего здания. Изнемогая от смеха, поскольку игра эта имела и комическую сторону, я перешел улицу, направляясь к стражнику. За ним стоял и второй солдат.

— Идем дальше, — сказал я равнодушным голосом. — Я хочу поговорить с этим… Фронтисом, верно? Сам поведешь, или мне тебя тащить?

Мужчина, набычившись, смотрел на меня, потом лицо его скривилось в вымученной улыбке. Он пожал плечами и указал на видневшиеся недалеко стены золотого дома Аполлиона. Не говоря ни слова, мы двинулись к нему, протискиваясь сквозь плотную толпу.

Идя вдоль стены, мы поднялись наверх. Огромные ворота, скрипнув, открылись, чтобы нас впустить. Миновав их, мы вступили в коридоры шириной с городские улицы и такие же многолюдные: их заполняли аристократы и жрецы, а также солдаты в доспехах из чистого золота, судя по виду. Никто не обращал на нас ни малейшего внимания, видимо, прибытие Язона в Гелиополис держалось в тайне.

Множество человеческих рас перемешались здесь с высокими греками; нубийцы, восточные люди в тюрбанах, украшенных драгоценностями; невольники в ярких туниках, молодые адепты божества — все возрасты и общественные положения, казалось, были представлены в этих золотых коридорах, начиная от худой и бледной скифской куртизанки и кончая чернобородым персидским воином.

Мы повернули в коридор, который можно было бы назвать переулком, находись эти улицы под открытым небом, и внезапно оказались в потайных помещениях храма. Мои проводники остановились перед зарешеченными дверями, старший из них быстрым движением провел два раза по решетке рукоятью стилета, заставив железо сыграть резкую вибрирующую музыку.

Дверь без скрипа открылась настежь. Сильный толчок в спину швырнул меня вперед, и я едва не упал. Равновесие я восстановил внутри темного помещения, слыша за собой лязг закрывающейся двери. Потом девичий голос прошептал:

— Мой господин благоволит идти со мной. Я посмотрел вниз. Невысокая нубийка с серебряным ошейником невольницы на стройной смуглой шее улыбнулась мне, показав ряд белых зубов на красивом лице цвета красного дерева. Она носила тюрбан и короткую светло-голубую тунику; ноги ее были босы, а у лодыжек висели серебряные бубенчики. Девушка производила впечатление избалованной служанки, кем, несомненно, и была. В улыбке невольницы заметна была легкая дерзость, и это подчеркивало ее красоту. За нею молча стояла еще одна девушка — с золотистой кожей, раскосыми глазами и с невольничьим ошейником на шее.

— Сюда, господин, — прошептала нубийка и пошла в глубь темной комнаты, тихо позванивая бубенчиками. Вторая девушка склонила голову и, когда я повернулся, чтобы тоже идти, двинулась следом за мной.

В комнате было совершенно темно, я не видел ни дверей, ни занавесов, ни стен — ничего, кроме темнотной вуали, похожей на густой туман. Моя маленькая провожатая остановилась перед ней и подняла ко мне голову, поблескивая во мраке зубами и белками глаз.

— Мой господин благоволит подождать верховного жреца Аполлиона в его покоях, — сказала она мне. — Мой господин войдет?

Говоря это, она вытянула вперед руку, украшенную серебряными браслетами и… разогнала темноту.

Это был туман, который, однако, сворачивался от прикосновения невольницы, словно полоса ткани. Нет, не от прикосновения. Для верности я пригляделся получше. Казалось, туман отступал перед рукой девушки, словно жест ее был приказом, заставляющим туман расходиться. Я шагнул вперед, в открывшуюся под рукой нубийки щель в темноте.

По другую сторону горел мягкий свет. Я остановился на пороге.

Комната передо мной тоже имела греческий декор, однако с некоторыми отличиями. Ее окружало кольцо белых колонн, между которыми царила темнота, как в портале, через который я только что прошел. Вверху плавали облака, слегка розоватые, словно тронутые первыми лучами рассвета или заката. Они медленно двигались, а между ними я видел голубой мозаичный потолок, на котором подобно звездам сверкали яркие точки.

Пол был из какого-то зеленого мха и слегка подавался под ногами. На нем стояли лежанки и низкие столы, а также сундуки и ящики, украшенные рельефами сцен из различных мифов, большей частью знакомых мне. В самом центре пола стоял бронзовый тигель, распространявший свежий, ароматный запах.

"Этот жрец Аполлиона вовсю ублажает себя", — подумал я и повернулся, чтобы поискать взглядом молодых невольниц, которые меня привели. Но я был один и даже не смог бы с полной уверенностью сказать, какой из погруженных в темноту промежутков между колоннами пропустил меня.

Внезапно зазвучала музыка. При звуке невидимых струн я внимательно осмотрелся по сторонам и заметил, как темнота расступается и из нее появляется знакомая рогатая голова, скалящая зубы в улыбке.

Смущенно уставившись на него, я заметил, что один желтый глаз медленно закрывается и открывается, насмешливо подмигивая мне. Потом фавн рассмеялся, оглянулся через плечо и крикнул:

— Вот тот человек. По крайней мере тот, кого Цирцея назвала Язоном.

— Хорошо, — откликнулся другой, басовитый голос. — Она-то должна знать. Значит, это — Язон!

Через проход в темноте вошел Панир, а сразу за ним — высокий золотоволосый мужчина, словно перенесенный из какого-то античного мифа. Он выглядел настоящим полубогом — высокий, мощного сложения, с мускулами, перекатывающимися под тонкой золотистой туникой, и голубыми глазами, в которых было что-то беспокоящее. Его оливковую кожу окружало, подобно ореолу, слабое мерцание. Мне показалось, что сам солнечный бог Аполлион предстал передо мною.

— Это Фронтис, — сказал фавн. — Оставляю вас наедине, по крайней мере на время. — Он быстро направился к колоннам — темнота расступилась и поглотила его.

Фронтис медленно подошел к ложу, опустился на него и кивнул мне на соседнее. Пока я усаживался, он внимательно разглядывал меня.

— Ты Язон, — произнес он, цедя слова, — и значит, мы с тобой враги. Во всяком случае, наши боги враждуют. Есть в этом какой-то смысл или нет, не мне решать. Но сейчас в этой комнате нет никаких богов… по крайней мере я надеюсь на это. Так что выпьем. — Он вынул из-за кушетки хрустальный потир, наполненный желтым вином, сделал небольшой глоток и подал мне. Я пил долго и жадно, потом отставил сосуд в сторону и перевел дух.

— Я не говорил, что я Язон, — заметил я. Он пожал плечами.

— Я слишком молод для жреца, — обезоруживающе признался он. — Это чистая случайность, что я так много знаю. Есть вещи, которые мне неизвестны, и это может оказаться выгодным для тебя. Зато Офион… именно он настоящий жрец Аполлиона и представляет для тебя большую опасность. Потому, что верит в богов.

— А ты… нет?

— Ну, разумеется, верю, — ответил он и улыбнулся. — Но не думаю, чтобы это были боги: уж больно они похожи на людей, разве что чуть поумнее нас. Осталось еще вино? Прекрасно… — Он выпил. — А сейчас, Язон, поговорим как разумные люди. Офиона мучают суеверия, и его можно понять. Я прошел обучение, и хотя есть вещи, которых не могу объяснить — например, корабль-призрак, — однако падаю ниц перед Аполлионом только во время службы в храме. Здесь, в этих покоях, мы можем разговаривать свободно и задавать друг другу любые вопросы. Например, почему ты не бежал, когда тебе дали возможность?

— Невежда подобен слепцу, — ответил я. — А слепец не бежит, если подозревает, что может встретить пропасть на пути.

Фронтис внимательно разглядывал меня.

— Корабль-призрак прошел сегодня мимо Гелиополиса, и две наши галеры отправились в погоню, — произнес он. — Одна из них привезла тебя сюда. Существуют всевозможные пророчества, легенды и предупреждения… слишком много всякого! Говорят, что когда вернется Язон, проклятие будет либо снято, либо еще усугубится. Все это таинственно, слишком таинственно. Но если человек вопрошает богов, он рискует получить в ответ молнию, и это наилучшим образом отучает от любопытства. — Фронтис кашлянул и вновь пожал плечами. — Здесь не святой храм и не святилище алтаря… Ты носишь странную одежду. Много поколений прошло со времен первого Язона. Я знаю, что ты — не он. Но кто же ты?

Как я мог ему это объяснить? Я молча смотрел на него, а он улыбнулся и вновь предложил вина.

— Я изучаю и точные науки, и теологию, — сказал он. — Позволь, я попытаюсь угадать. Где-то во времени и пространстве существует иной мир, из которого ты прибыл. Ты из рода Язона и обладаешь его памятью, подобно тому, как душа первой Цирцеи живет в Маске и заявляет о себе, когда новая Цирцея приходит служить богине в храме на Эе.

— Тебе это известно? — опросил я. — В таком случае, ты первый из встреченных мною, являющий хотя бы видимость цивилизованного человека. Мне кажется, что ты прав. Но я по-прежнему остаюсь слепцом. Я даже не знаю, где нахожусь.

— Природа стремится к норме, — сказал он. — Это моя личная теория, и она, пожалуй, верна. Твой мир вполне нормален по его собственным критериям. Назовем его положительным полюсом потока времени. В твоем мире случаются отклонения от нормы, однако они продолжаются недолго. Рождаются мутанты, происходят чудеса, но не часто, и все это быстро проходит. Ибо все это является нормой этого мира — отрицательного полюса потока времени. Если же задаться вопросом, каким образом оба эти мира соединяются между собой, то чтобы на него ответить, нам пришлось бы понять измерения, находящиеся вне нашей досягаемости. Возможно, время вашего мира напоминает извивающуюся реку, тогда как наше идет прямо, словно канал. И порой два эти потока пересекаются. Одно такое пересечение — это я знаю наверняка по нашему времени произошло много поколений назад. А по вашему?

— Язон жил три тысячи лет назад.

— Так же, как и в нашем мире, — продолжал Фронтис. — Три тысячи лет назад оба мира встретились, когда пересеклись потоки времени. У нас существует легенда о походе аргонавтов; похоже, поход этот состоялся в обоих наших мирах, в твоем и моем. Они тогда временно проникали друг в друга. А теперь — внимание. Я сказал, что твой мир — положительная норма. Всегда, когда набирается слишком много отрицательных явлений и потоки времени пересекаются, происходит обмен. Ваши… мутанты переходят в наш мир, так же как наши положительные явления попадают в ваш. Для сохранения равновесия. Понимаешь?

В голове у меня начало проясняться: принцип простого магнита. Положительные заряды собираются на одном полюсе, пока полярность не поменяется. Да, мне казалось, что я понял суть дела. Идея была не проста, но я мог представить себе эти космические качели… с пересадкой каждый раз, когда похожие миры пересекутся в космическом потоке времени.

Фронтис продолжал:

— Боги опасны, но… просто-напросто они обладают не-положительной силой, менее ограниченной в этом мире, чем в твоем, из которого, возможно, происходят. — Он глянул в сторону колонн. — Я слышу, что идет Офион. Его все еще считают верховным жрецом, хотя большую часть его обязанностей исполняю я, ибо Аполлион требует от своих жрецов абсолютной точности. Офион недавно получил рану. Слушай, Язон, который не Язон. Офион будет говорить с тобой. Помни, что он очень долго служил богу и стал суеверен. Поступай, как подскажет тебе твой разум. Я хотел поговорить с тобой первым, ведь скоро мне самому предстоит стать верховным жрецом, а я предпочитаю науку теологии. Офион верит, что огненные молнии решат все его проблемы, у меня же взгляды другие. Мы с тобой разумные люди, поэтому помни, что я тебе сказал.

Он улыбнулся и встал, когда темнота между двумя колоннами разошлась, и в комнату, прихрамывая, вошел какой-то человек.

Гефест-Вулкан! Гефест, сброшенный с Олимпа своим отцом Зевсом и потому охромевший. Этот человек выглядел божественным… и в то же время павшим.

Он, как и Фронтис, лучился золотой, сияющей изысканностью, но в его случае это было сияние красоты, пробивающейся сквозь раскрошенный мрамор, напоминая о прежнем великолепии, разрушенном временем.

Однако не только время наложило отпечаток на облик Офиона. Мне показалось, что основное давление шло изнутри. Если же говорить о внешнем виде, то он мог быть братом Фронтиса, причем братом не только старшим, но и более печальным, даже, пожалуй, боязливым.

6. ЭХО ПРОШЛОГО

Офион остановился в проходе, слегка горбясь, его плечи заметно склонялись вперед. Глаза у него были голубые, как у Фронтиса, но темные, как-вечернее небо, тогда как у Фронтиса напоминали утреннее. В их глубине таилось знание, которым Фронтис, несмотря на всю свою скептическую мудрость, не обладал.

— Ты не мог подождать меня, Фронтис? — ровным голосом спросил он.

— Я избавил тебя от хлопот, — ответил Фронтис. — Тебе не нужно терять время на предварительные расспросы. Язон знает все, что нам нужно.

— Это Язон?

— Так утверждает Панир. — Фронтис махнул рукой в сторону колонн.

Офион обратился ко мне; голос его был бесстрастен, словно он повторял заученный текст.

— Тоща слушай, — сказал он. — Между Аполлионом и богиней тьмы Гекатой идет извечная война. В далеком прошлом Язон украл Золотое Руно, любимое сокровище Аполлиона, и бежал под защиту Гекаты на Эю. Цирцея любила Язона и помогла ему. Потом Язон умер, бежал или пропал, а война продолжалась. Существует пророчество, что Язон вернется вновь и будет словно меч Аполлиона в руке Гекаты. Поэтому… мы хотим сломать этот меч.

Говоря, он внимательно разглядывал меня.

— Есть еще проблема Цирцеи. Она — рука Гекаты, подобно тому, как ты должен был стать ее мечом. Геката будет сильна до тех пор, пока Цирцея не умрет, а Маска не будет разломана. Однако в войне между Гекатой и Аполлионом никогда не должно возникнуть ситуации, когда Аполлиону придется сражаться с богиней мрака на ее собственной территории. Никогда… — Он понизил голос. — Всего один раз Аполлион обратил к земле свой темный лик. Он повелитель затмения, а также владыка солнечного сияния. Но, говорят, однажды он спустился в Гелиополис во время затмения — в тот самый Гелиополис, на руинах которого построили мы новый город.

Вскоре начнется затмение солнца, и ты должен умереть до него. Однако твоя смерть — это еще не все. Язон тоже когда-то умер, а теперь вернулся. Должна погибнуть и рука Гекаты. Маска и Цирцея должны быть уничтожены навсегда, чтобы наступил мир под дланью Аполлиона.

В комнате повисла тишина, которую нарушил Фронтис:

— Ты еще не сказал Язону, что он должен сделать. Офион внезапно задрожал всем телом. Его необыкновенно темные глаза смотрели то на Фронтиса, то на меня. На этот раз молчание прервал я:

— Почему я должен был бежать от ваших солдат? Офион продолжал молчать, зато Фронтис спросил:

— Зачем скрывать это от него? Он далеко не глупец. Может, мы с ним договоримся?

Офион словно язык проглотил, зато молодого жреца явно осенила некая идея.

— Ну что же, Язон, вот ответ на твой вопрос. Мы хотели, чтобы ты бежал, ибо при этом ты мог привести нас к молодой Цирцее. Ты и сейчас можешь это сделать. Если ты поможешь нам, то не умрешь. Правда, Офион?

— Правда… — буркнул жрец. Мне показалось, что на мгновение лицо Фронтиса озарила улыбка.

— Итак, Язон, заключим сделку. Что ни говори, а жизнь лучше, чем смерть. Разве нет?

— Может, да, а может, и нет, — ответил я. — Мне ничего не известно о молодой Цирцее. Почему бы вам не поискать ее на Эе?

— Жрица с Эи — это старая Цирцея, — сказал Фронтис. — Она уже давно не служила богине, и сейчас очень слаба. Понимаешь, когда Цирцея умирает. Маску передают очередной жрице — следующей Цирцее. И вместе с Маской переходит сила Гекаты. Поскольку Цирцея с Эи очень слаба, а столкновение между достойным Аполлионом и богиней мрака неизбежно, богине понадобится сильная рука и новая, молодая жрица. Эта жрица и есть новая Цирцея, очередная наследница Маски. Она была здесь, в Гелиополисе.

— Я слышал об этом. Вы убили ее, — выпалил я.

— Нет, не убили, — ответил Фронтис. — Она бежала. Девушка не могла покинуть город — у нас превосходные стражники на стенах. Таким образом, поскольку сеть предназначения слагается в определенный узор и поскольку вернулся Язон, мы должны найти молодую Цирцею и убить ее. Если она выживет и наденет Маску, то с ее и с твоей помощью Геката сможет вести войну с Аполлионом, а момент затмения слишком близок, чтобы сидеть сложа руки. Лучше бы тебе договориться с нами, Язон. Кто может сражаться с богами? Он старался убедить меня, но его голос выдавал лицемерие. Все время он украдкой посматривал на дремлющего Офиона.

— Я не могу привести вас к этой вашей Цирцее. Если уж вы не знаете, где она, то откуда знать мне.

Фронтис внимательно посмотрел на меня и усмехнулся.

— Есть некто, и он знает наверняка, — сказал он. — В таком храме, как наш, сплетня бежит быстрее крылатого Гермеса. Я уверен, что известие о прибытии Язона уже передается из уст в уста. Достаточно просто подождать. Рано или поздно — скорее, рано, насколько я знаю Гелиополис, — ты получишь сообщение о том, что нужно делать. И куда идти. Вот тогда… — Он умолк и многозначительно поднял брови.

Я ничего не ответил, и Фронтис продолжал:

— Тогда ты придешь ко мне. Или дашь знать. Ты поселишься здесь, в храме, где-нибудь на краю, чтобы посланцы могли легко добраться до тебя. Очень приятное жилище, друг мой. Ты не будешь страдать от одиночества — у нас есть талантливые невольницы, которые…

— Которые превосходно шпионят, — закончил я. — Ну ладно, допустим, я согласен. Допустим, я найду для тебя эту девушку. Что тогда?

Голубые глаза жреца недоуменно взглянули на меня, но я отчетливо прочел в них ответ — острый кинжал или стрела в спину. Одно можно было сказать наверняка: он был гораздо ближе к моей цивилизации, чем кто-либо другой в этом чужом мире.

Однако сказал он только:

— Награда, которую стоит заслужить, если ты имел в виду именно это. Чего ты хочешь больше всего, Язон?

— Правды! — воскликнул я с внезапной злостью. — Меня тошнит от всех этих уверток и полуправд, от лжи, которой ты меня кормишь, с такой легкостью обещая награду. Я знаю, какая награда меня ждет!

Фронтис рассмеялся.

— Да, Язон всегда умел торговаться. Хорошо, раз уж правда настолько… Признаться, убить тебя легче всего было бы, когда молодая Цирцея попадет в наши руки. Разумеется, я сразу подумал об этом. Но ты сообразительнее других, и я, чтобы избавить тебя от сомнений, пожалуй, должен дать клятву, которую не посмею нарушить. Итак, чего ты требуешь от нас, кроме правды?

Я на секунду прищурился, испытывая неодолимое желание выбраться из этой западни. Стать свободным, вернуться к собственной жизни, избавиться от хаотических воспоминаний, всплывших в моем разуме после слишком глубокого психического зондирования. Вот чего я хотел больше всего избавиться от воспоминаний Язона!

Об этом я и сказал им.

— И тогда, если смогу, — добавил я, — я найду для вас эту девушку, пусть даже мне придется разрушить город голыми руками. Ты сможешь освободить мой разум?

Фронтис поджал губы и пристально глянул на меня, прищурив глаза. Потом медленно кивнул, и мне показалось, что в его мозгу рождаются и другие идеи — изощренные и коварные.

— Да, если ты об этом просишь, — ответил он. — Клянусь алтарем самого Аполлиона, и да затопчет меня Агнец огненными копытами, если я тебя обману. Как только ты освободишься от Язона, исчезнет повод плохо относиться к тебе. Ты станешь безопасен для нас. Клянусь, ты получишь свободу, когда представишь нам девушку.

Офион проснулся и вопросительно посмотрел на нас. Я заметил, что они с Фронтисом понимающе переглянулись. Офион не знал о том, что я не Язон, но разве Фронтис не скажет ему об этом?

Впрочем, меня это мало заботило. Я глубоко вздохнул. Возможно, я поступил плохо, давая такое обещание, ведь девушка не сделала мне ничего дурного. И все же я не чувствовал себя ничем обязанным ни ей, ни Гекате, ни кому-либо еще в этом чуждом мире. Меня затащили сюда помимо моей воли, швырнули головой вперед в свару, причиной которой был вовсе не я, швыряли во все стороны как камень между воюющими людьми и воюющими богами. Я был Джеем Сивардом, свободным человеком, а не пешкой, которую шевелит всяк, кому не лень.

— Итак, я найду ее и доставлю вашим людям, — сказал я. — Не буду клясться никакими богами, поскольку это не принято в моей стране. Но мое слово у вас есть, можете на него положиться.

Фронтис кивнул и встал.

— Я верю тебе, — сказал он. — Я могу определить, когда человек говорит правду. Выполни свое обещание, и я выполню свое. Мне нужно посоветоваться по этому вопросу с оракулом Аполлиона, а когда я вернусь, мы обговорим детали. Ты подождешь меня?

Я кивнул. Он поклонился на прощание и повернулся в том направлении, откуда пришел. Офион заколебался на секунду, угрюмо глядя на меня. Он уже набрал воздуха в легкие, словно желая заговорить, однако запер во рту невысказанные слова и поспешил за Фронтисом, который придержал для него завесу тьмы.

Когда черный туман сомкнулся за ними, музыка стихла. Я прилег на ложе и стал смотреть на темноту между колоннами, гадая, что же мне теперь делать. Возможных вариантов было не так уж и много. Под потолком комнаты медленно клубились розовые облака, бесформенные и хаотические, как мои мысли.

Мог ли я верить Фронтису? Когда он клялся помочь мне, в глазах его таилась фальшь, и могло оказаться, что вместо освобождения я получу нечто совершенно иное. А эта девушка, молодая Цирцея… Я чувствовал угрызения совести, когда думал о ней. Я не был Язоном и не имел перед ней — в Маске или без — никаких обязательств. И все-таки…

"Язон… Язон из Иолка… любимый, ты слышишь меня?" Слова эти были настолько отчетливы, словно прозвучали в комнате, хотя я и знал, что это не так. Это лишь эхо звучало в населенных призраками уголках моего мозга. Я вновь задрожал, облился холодным потом и… стал Язоном.

Я ясно видел знакомое зеленоглазое лицо Маски-Волшебницы, склоняющейся над пламенем Гекаты. Я хорошо знал это лицо, я любил его когда-то, а сейчас видел ненависть и беззащитность в бледных чертах, вырезанных из живого алебастра. Любовь и ненависть, перемешанные между собой? Почему? Зачем? Даже я не знал, а ведь я был Язоном, сыном Эзона, любовником множества женщин, хотя среди них не было Цирцеи, и господином утраченного «Арго». Сердце мое сжалось, когда я подумал о корабле. «Арго», мой резвый и прекрасный «Арго»!

"Язон, вернись ко мне, — звал далекий голос в моем мозгу. — Язон, любимый, ты не можешь предать меня".

Теперь я видел это чудесное бледное лицо очень четко и рядом со своим. Приоткрытые пурпурные губы, нечеловечески гладкие шеки, лоб, лучащиеся невероятной красотой; глаза, горящие зеленым огнем. Я хорошо помнил его.

"Язон, клятвопреступник и вор, моя мать Геката властвует надо мной, и я тебя ненавижу! И все же, Язон, посмотри на меня. Кто ты, Язон? Когда тебя охватывает безумие, и другой человек смотрит из твоих глаз… Язон, кто этот человек?"

Кто же еще, если не я, Язон из Иолка?

"Цирцея, Волшебница, прелестная и любимая, почему ты не признаешь меня? Почему требуешь ответа, которого я не могу дать? Забудь о своих видениях и больше не прогоняй меня. Здесь нет никого, кроме Язона, а он жаждет тебя".

"Язон, кто тот человек, которого я вижу в минуту твоего безумия, когда ты перестаешь быть собой?"

Я вновь почувствовал ярость, хватающее за горло бешенство, с помощью которого хотела оттолкнуть неотразимого аргонавта единственная женщина, которую я жаждал, потому что она никогда не обнимала меня, как другие женщины, а только отталкивала и раз за разом выкрикивала свой вопрос, на который я не знал ответа. Не было еще на свете такой женщины, живой или мертвой, которой я бы не оттолкнул, чтобы бежать за своим кораблем, своим «Арго», моей прекрасной галерой. Но Цирцея, которая меня не хотела, должна научиться не отталкивать Язона из Иолка!

Безумие? О каком таком безумии она говорила? Откуда знала о призраке, который время от времени скользил по помутившемуся разуму героя Язона, о минутах, когда мозг раздувался в голове и воспоминания иного человека путались с моими собственными?

Щелк! Моя память разлетелась с грохотом, похожим на удар грома. Боль затанцевала в моей голове, на секунду заставив тело задрожать, и я понял.

Я был Язоном и был Джеем Сивардом! Я был обоими этими мужчинами одновременно! Одно страшное мгновение смотрел я сквозь мысли умершего три тысячи лет назад Язона, сквозь тень его безумия, сквозь трещину во времени.

И видел, как в зеркале, свое собственное лицо!

Потом трещина закрылась, воспоминание затерлось. Язон исчез, оставив меня наполовину опустошенным и удрученным слабостью моего разума. Но теперь я знал больше, и]Мне стало легче.

Значит, Язона, как и меня, мучили тайны раздвоенного сознания. В его голове, как и в моей, перемешались двойные воспоминания, но я не знал, как и почему. Возможно, мне никогда не суждено было узнать это. Одни из сотен поколений, лишь двое из всех бесчисленных разделявших нас жизней, мы занимали одно звено цепи памяти. Он этого не понимал, да и как мог понять? Мысли из моей далекой эпохи должны были казаться чистейшим безумием. Мне имена Язона и Цирцеи хоть что-то говорили. Но он… Ничего удивительного, что он впал в бешенство и ужас, когда обнаружил непрошеные воспоминания.

А Цирцея знала. Цирцея с ее волшебной властью над разумом… возможно, она одна понимала путаницу в тайниках души мужчины, который ее желал, но которого она ненавидела, и не без причины. Но мужчину, который несколько раз смотрел на нее глазами другого, она не имела причин ненавидеть. К нему она вообще не испытывала никаких чувств!

Я вспомнил слова Панира: "Что-то странное произошло между вами. Почему она воспылала к тебе таким чувством? Почему потом возненавидела так же горячо, как до этого любила?"

Возможно ли, чтобы чародейка, жившая три тысячи лет назад, глядя сквозь глаза Язона, словно сквозь линзы, встретила мои и… Нет! Я никак не мог закончить своей мысли: "… и полюбила меня". Но не было ли это единственным объяснением? Не разрешало ли это проблему, перед которой я оказался в этом мире? По какой еще причине Цирцея звала меня обратно к себе?

Она могла звать только через Язона. Только через свою Маску и жриц Маски.

7. ПРОСЬБА НЕВОЛЬНИЦЫ

Прозвучала негромкая, пискливая мелодия, я пришел в себя и оторопел: я оказался в другом месте. Вместе с Язоном стоял я во дворце Цирцеи, обнимая ее роскошное тело и напрасно пытаясь избежать пристального взгляда волшебницы. Я вновь был в храме Гекаты на Эе и слушал сладкий голос, зовущий меня: "Язон, любимый!"

Однако если мои подозрения были верны, ей нужен был вовсе не Язон. Она не пользовалась никаким иным именем, однако человека, которого она призывала, звали…

Услышав чье-то дыхание, я повернулся и увидел, что темнота между двумя колоннами разошлась, и из щели выглядывает черное лицо девушки с серебряным кольцом на шее. Это была молодая нубийская невольница. Я видел, как бегают ее глаза, осматривая комнату. Потом она проскользнула между колоннами и подбежала ко мне, мягко ступая по меховому ковру.

— Я все слышала, — сказала она. — И слышала твое обещание, господин.

Странное дело, девушка изменилась. В ее голосе уже не было услужливости, а лицо утратило выражение дерзкой невинности. На этот раз я внимательно разглядел ее и увидел мягкие черты, изящный нос и маленькие губы. Это было прекрасное лицо, и трудно было поверить, что оно принадлежит рабыне.

Впрочем, времени на долгие раздумья у меня не было, потому что девушка отпрянула, встали на цыпочки и подняла руку, украшенную серебряными браслетами. А потом закатила мне пощечину.

Звук ее эхом прокатился по темной комнате. Потеряв равновесие, я упал на ложе и сидел, таращась на девушку в полном остолбенении. В эту минуту в голове моей кружилась хаотическая масса мыслей и догадок.

"Это посланница людей Цирцеи, — говорил я себе. — Она услышала, как я даю обещание… С их стороны разумно действовать быстро. Фронтис не ждет вестей от них, пока меня не разместят в храме. Теперь их ход — быстро, пока он ничего не подозревает. Только с какой целью?"

Щека моя горела. Я опустил руку, которой машинально коснулся больного места, и тут разум мой совершенно отказался работать, потому что я увидел ладонь девушки.

Двигаясь как автомат, я вновь коснулся своей щеки и увидел оставшуюся на пальцах темную краску.

Я посмотрел на девушку — она с ужасом вглядывалась в мое лицо Потом повернула ладонь, которой меня ударила, и оба мы уставились на розовую кожу в том месте, где пот со стиснутой ладони размазал черный пигмент.

Глаза девушки вновь встретились с моими и широко раскрылись от страха и растерянности. Я молниеносно схватил нубийку за руку пониже серебряного браслета и потер ее вспотевшую ладонь. Под моими пальцами черная кожа сменила окраску на светло-розовую.

Не выпуская ее запястья, я потер свою щеку, стирая темный краситель, оставшийся после удара. Глаза девушки смотрели на меня, она учащенно дышала, но ничего не говорила.

— И долго ты еще намерена молчать? Она глубоко вздохнула.

— Я… я не знаю, господин, о чем ты. Я просто…

— Ты подслушала мой договор с Фронтисом, — резко бросил я, — и вошла, чтобы отомстить, если получится. Что ты собиралась сделать? Выманить меня отсюда и столкнуть со стены, когда представится случай? — Я сделал паузу, а когда в глазах девушки появилась надежда, что я закончил, неторопливо добавил: — Может, ты собиралась сказать мне, кто ты такая на самом деле?

Она безуспешно пыталась освободить руку.

— Пусти меня, — прошипела она. — Я не знаю, о чем ты говоришь.

Это была рискованная игра. Мне было нечего терять, а выиграть я мог многое, к тому же какой-то инстинкт подсказывал мне, что я прав.

— Ты молодая Цирцея, — сказал я.

Глаза ее лихорадочно искали встречи с моими, в надежде увидеть в них неуверенность. Чем дольше она тянула с возражениями, тем крепче я утверждался в своей догадке.

— Ты не могла избегнуть жертвенного алтаря без помощи кого-то из храма, — продолжал я. — Это ясно. А раз тебя, несмотря на все усилия, не нашли в городе, логично предположить, что тебя там и не было. Ты все время находилась здесь, у них под носом… с тем, кто помогал тебе с самого начала. Лучшее укрытие — это пещера льва, и ты ее нашла. Кто тебе помогал?

Она покачала головой в тюрбане.

— Я не Цирцея! Это неправда! О, пусти меня, пусти меня, господин! — В голосе девушки звучали истерические нотки, и я заметил слезы в уголках ее глаз.

— Осторожнее, девушка! — предостерег я ее. — Помни, что краска мажется, когда намокает.

Она перестала вырываться и удивленно посмотрела на меня.

— Какое это теперь имеет значение? — тихо спросила она с отчаяньем в голосе. — Или ты не собираешься выдавать меня?

Я заколебался. Конечно, обещание обещанием, однако…

— Подойди, — оказал я. — Садись. Нет, сюда! — Я рассмеялся и опустился на ложе, потянув девушку за собой так стремительно, что она упала мне на колени. Это походило на любовные объятия, однако рука моя крепко держала ее запястье. Я знал, что если отпущу девушку, то никогда больше не увижу ее такой, какую мог бы наверняка опознать в будущем. И еще я не был уверен, на какой стороне буду играть дальше.

— Не вырывайся, — сказал я, — ничего с тобой не случится. Теперь мы можем поговорить, не вызывая подозрений, если вернется Фронтис. А разговор у нас будет долгим, моя милая. Как мне звать тебя? Цирцея? Или у тебя есть свое имя?

— Меня зовут… Киан, — ответила она. Девушка лежала в моих объятиях совершенно неподвижно и смотрела снизу вверх серьезными, блестящими глазами цвета лесного ручья под солнцем, обрамленными ресницами, отбрасывавшими на щеки бархатную тень. Я пытался представить ее без темной краски на коже, помня, что говорил о ней Панир.

— Киан? — повторил я. — Хорошо, а теперь расскажи мне свою историю, да побыстрее, пока не вернулся Фронтис. Как тебе удалось избежать жертвенного алтаря? Кто тебе помогал? Есть ли здесь кто-нибудь, кому ты можешь доверять?

— Только не тебе! — крикнула она, и в глазах ее вспыхнули огоньки. Я… я не знаю, кому могла бы довериться. Я слышала, как ты обещал меня выдать и… тут же пришла просить тебя о помощи, несмотря на то, что ты сказал жрецу.

— Ты просишь довольно сильно, — сказал я, растирая щеку.

Она повернулась ко мне боком.

— Ну… оказалось, что я не могу унизиться до просьбы. Вместо того чтобы упасть перед тобой на колени… мысль об этом, сознание того, что ты обещал меня выдать… А, будь что будет! Да, я дала тебе пощечину. Я уже три дня в храме и больше просто не могу. Мне все равно, что будет дальше!

Дрожь потрясла ее гибкое тело, покрашенное в черный цвет. Девушка глубоко дышала, прикусив нижнюю губу.

— Я скажу тебе, потому что вынуждена. Может, услышав мою историю… Но я не буду молить тебя о помощи! Меня освободил один из жрецов.

— Фронтис? — быстро спросил я.

Она отрицательно покачала головой.

— Не знаю. Во время жертвоприношения все жрецы выглядят одинаково. А я была в ужасе.

— Расскажи мне об этом.

— Я лежала на алтаре под золотой тканью и ждала… — Она говорила очень тихо; глаза ее беспокойно бегали, когда она возвращалась мысленно к тем страшным минутам. — Я слышала, как они идут, слышала музыку и пение, а потом кто-то в облачении жреца вышел из-за алтаря и развязал мои путы. Я была слишком ошеломлена, чтобы о чем-то спрашивать. Он прошел вместе со мной через небольшую дверь, а за ней уже ждала какая-то женщина с одеждой невольницы и кувшинчиком чернил. Никто не проронил ни слова. Еще до того как краска на мне высохла, за стеной поднялся шум, когда обнаружили пустой алтарь. Жрец, освободивший меня, исчез. Я думаю… — Она заколебалась. Нет, знаю наверняка, что он пошел привести на мое место другую девушку, невольницу. Они одели ее в мои одежды, и пустили слух, будто я мертва. Но сплетни в городе вроде нашего расходятся быстро.

Мне выделили отдельную комнату в помещении для невольниц. Восемь девушек обслуживают эти покои, где живут лишь самые высшие жрецы. Я услышала, что привели какого-то мужчину с Эи, и тут же прибежала, думая, что это, наверное, человек, проникший в храм, чтобы помочь мне. Но когда я услышала…

Она умолкла и изогнулась в моих объятьях так, что лицо ее оказалось против моего. Глаза ее смотрели необычайно серьезно.

— Скажи мне правду, — попросила она. — Давая обещание, ты собирался его выполнить? Я мог обмануть ее, но не стал.

— Да, — тихо ответил я. — Собирался. — Я прижал девушку к себе, крепко сжимая ее руку. — Я хочу знать еще одно, — сказал я. — Кто я такой?

Она покачала головой, не отводя взгляда от моего лица.

— Не знаю.

— Долго ты подслушивала мой разговор с Фронтисом?

— С того момента, когда вы заключали сделку. Тогда… тогда я потеряла голову. Я так рассчитывала на тебя, верила, что ты спасешь меня. Может, если бы я попросила, а не дала пощечину… — Она заколебалась, но я молчал, и девушка продолжала: — Ну что ж, в городе есть и другие, они, возможно, сумеют мне помочь, если я смогу до них добраться, но на что они способны, я и сама не знаю. А я должна отсюда выбраться, должна! Богиня-мать нуждается во мне, а Цирцея, которая служит ей сейчас, слишком стара, чтобы сражаться.

— А ты? Что ты могла бы сделать, вновь оказавшись там?

— Ты имеешь в виду, на Эе? — опросила она. — Сама по себе я могу немногое. Но с Маской Цирцеи и мощью Гекаты могла бы, наверное, противостоять самому Аполлиону!

Когда она это сказала, мне показалось, что по комнате пронеслось дуновение холодного ветра. Здесь собрались силы, о которых я мог лишь догадываться, даже с помощью воспоминаний Язона. Эта девушка знала гораздо больше меня.

Я задумался над тем, что она сказала, и в голове у меня родилась идея.

— Город хорошо охраняется, правда? — спросил я. Она печально улыбнулась.

— Так хорошо, что самой Гекате приходится хитростью протаскивать сюда своего посланника, чтобы помочь мне. Между богами идет война, и уже по одному этому ты, господин, можешь догадаться, насколько хорошо охраняются стены Гелиополиса.

— А если бы я решил тебе помочь, есть у нас шансы бежать? — спросил я.

Ее хрупкое тело обмякло в моих руках.

— Они настолько малы, что с тем же успехом я могла бы опять лечь на алтарь Аполлиона. Я поступила глупо, ударив тебя. Даже если бы ты вдруг решил мне помочь, то не смог бы. И не сделаешь этого. Ты ведь дал слово.

Да, я дал жрецу слово, и это могло быть ошибкой. Впрочем, особой уверенности у меня не было. Это было очень просто, когда я вспоминал, как меня двигали взадвперед, как пешку на огромной шахматной доске. Но сейчас, когда я держал в объятиях молодую Цирцею и смотрел на густые ресницы, закрывающие ее глаза, похожие на освещенный солнцем лесной ключ, выдать ее Фронтису на жертвенный алтарь казалось совершенно немыслимым.

Однако нужно было делать или то, или другое. Пора было решаться!" Есть ли хоть капля надежды, что нам удастся спастись?" — спрашивал я самого себя. Нет, не было ни одной. Язон, чьи воспоминания хаотически клубились в моей голове, когда я об этом не просил, сейчас, когда мне требовалась его помощь, не мог предложить ничего из своих знаний.

С внезапным отчаянием я подумал:

"Подскажи мне решение, Язон! Помоги мне, если сможешь!" — и открыл свой разум.

Однако Язона не было. Ни следа духа хитрого, изворотливого древнего героя, живущего в моем мозгу. Там были только его воспоминания, похороненные глубоко под толстым слоем множества жизней, накладывающихся одна на другую. Но между этим древним разумом и моим было настолько близкое родство, что я мог черпать его воспоминания, а он мог завершить петлю времени, пользуясь моими воспоминаниями. Было ли это верным решением или нет, я не знал. Я мог только принять его и всей силой разума искать помощи, в которой нуждался как никогда.

Медленно, очень медленно, она пришла. Контуры комнаты вокруг меня размылись, я крепче сжал пальцы на запястье Киан и ждал.

Слово и образ неуверенно пробились к свету и тут же исчезли вновь. Я поспешно углубился за ними. Нечто сияющее, за что Язон боролся и что добыл в далеком прошлом. Нечто, чью тайну Язон мог бы мне раскрыть, если бы я рылся в его воспоминаниях достаточно долго.

Золотое… сияющее… висящее на необычайном дереве в неизвестном, опасном месте…

— Руно! — услышал я собственный голос. — Золотое Руно!

Из оцепенения меня вырвал рывок. Послышалось сопение и топот босых ног по полу. Я удивленно уставился на Киан, секунду назад мою пленницу, а сейчас стоящую в нескольких метрах от меня и смотрящую на меня злыми, широко раскрытыми глазами.

— Язон! — тихо сказала она. Зубы ее резко выделялись на темном лице, искривленном удивлением и презрением. — Ты Язон! Кто, кроме него, выбрал бы такое неподходящее время, чтобы ответить на зов!

Я с трудом поднялся, чувствуя на теле холодный пот воспоминания; разум мой еще не пришел в себя после того, как успокоилась память Язона. Успокоилась? Не совсем. В моем мозгу остался гнев, чтобы ответить на гнев Киан. Наверное, именно Язон беззвучно крикнул внутри меня:

"Хватай ее, глупец! Не дай ей убежать!"

Видимо, она прочла мои мысли, потому что отскочила, когда я попытался приблизиться к ней, широко разведя руки.

— Подожди, — сказал я. — Надежда есть. Пожалуй, я нашел способ.

Она язвительно рассмеялась.

— Верить Язону? Медея однажды поверила ему, Кревза тоже, а еще царица Гипсипила и многие другие. Но только не Киан!

На языке у меня вертелись нежные слова, успокаивающие аргументы, сладкие, как мед, фразы. Но едва я открыл рот, чтобы произнести их, воздух вокруг нас задрожал в такт музыке невидимой арфы, и я увидел, что темнота между колоннами открывается, как щель в двери.

— Киан? — произнес голос Фронтиса. — Кто здесь говорит о Киан?

Высокий и золотистый вошел он сквозь темноту в комнату. За ним вошли и другие жрецы, с любопытством выглядывающие из-за его плеча. Киан взглянула на входящих, потом вновь повернулась в мою сторону. Ее глаза умоляюще смотрели с темного лица.

Мне показалось, что мозг мой выворачивается, ввергая теснившиеся в нем мысли в полный хаос, освещаемый молниями заговора и контрзаговора. Фронтис вопросительно смотрел на меня.

— Вот Киан, — услышал я собственный спокойный голос. — Она в обличье рабыни. Хватайте ее быстрее!

8. ГОВОРИТ ГЕКАТА

Молча шел я за Фронтисом по золотому коридору. В голове у меня по-прежнему все бурлило, но важнейшей из тех, что владели мною теперь, была мысль о близком конце — максимум через час. Но Фронтис поклялся мне, и сейчас я шел за ним в комнату, где должна была начаться церемония освобождения моего разума от разума Язона.

Я все еще отчасти оставался Язоном и по-прежнему чувствовал фонтаны простых, гладких фраз, предлагающих оправдания для совести Джея Сиварда. Я ненавидел этот расчетливый, лицемерный разум, вторгшийся в мой собственный. И все же все ли аргументы, которые он мне предлагал, были фальшивыми? Кто их приводил — Джей Сивард или Язон Изменник?

"А что мне было делать? — спрашивал я самого себя. — Мы находились в безнадежной ситуации и оба понимали это. Не было и речи о бегстве, а от него зависела судьба Гекаты. Вопрос, собирался ли я стать на ее сторону, уже не имел значения. А может, имел? Геката была хозяйкой тьмы, одним из божеств подземного мира, королевой заклятий и черной магии. Аполлион же бог солнца, яркий свет дня, антипод колдовства и мрака ночи. Нельзя судить богов по этим чертам — это просто легенда и она может не иметь никакого значения. Но как же мне тогда их оценивать?

Ну ладно, все это не в счет. В данной ситуации я мог сделать только одно, а именно: ударить в обе стороны. Я завоевал доверие Фронтиса, и это имеет значение, потому что он, похоже, близок к полной власти здесь. Сейчас он будет работать со мной. Однако я сделал и нечто большее, потому что некто могущественный в Гелиополисе выпустил Киан.

Делая это кто-то соткал сеть интриги, я же своим поступком нарушил равновесие этой сети. А любое нарушение равновесия сейчас выгодно, ибо может означать для нас спасение, и не должно представлять опасности большей, чем та, в которой мы уже находились. Если планы неизвестного жреца будут перечеркнуты, это к чему-то приведет, а поскольку я пользуюсь теперь доверием Фронтиса, возможно, мне удастся переждать и обратить это себе на пользу".

Но Язон ли рассуждал так гладко? Я не мог забыть выражения глаз Киан, когда ее выводили. Многие женщины — я это знал — смотрели на Язона подобным взглядом, когда он предавал их. Но для Джея Сиварда это было внове. Но если бы я бросился ей на помощь, все, что Джей — или, может, Язон — швырнул в отчаянии на весы, было бы потеряно. Нет, лучше позволить ей уйти со жрецами… даже на алтарь, если нужно, пока дозреют планы Язона.

Мы остановились перец дверью, украшенной символом солнца. Фронтис настежь открыл ее и кивнул мне, чтобы я вошел; сам он молча последовал за мной. Комната внутри имела форму звезды. Пять углов отсекали золотые занавесы, и когда я входил, какой-то высокий мужчина как раз опускал последний. Он повернулся ко мне, и я увидел морщинистое лицо Офиона, верховного жреца. Хромая, подошел он и заглянул мне в глаза.

— Потомок Язона, — тихо произнес он, — ты предстаешь пред ликом Аполлиона. Помещение за этой комнатой является частью величайшей его святыни. Ты будешь смотреть в Око Аполлиона, и воспоминания, ненавистные тебе, покинут твой разум.

Он заколебался, слегка нахмурившись, но прежде чем успел заговорить снова, Фронтис скользнул мимо него и коснулся выступа на противоположной стене. Угол звездчатой комнаты раскрылся, и я заглянул в бесконечность отражающих друг друга серебристых стен. Ладонь Фронтиса, лежавшая на моем плече, подтолкнула меня вперед, и я, полуослепший, пошел.

— Офион поведет тебя дальше, оставаясь снаружи, — послышался сзади голос Фронтиса. — Он будет служить, как верховный жрец, ибо формально я еще послушник. Но я буду стоять рядом, чтобы учиться. Ты готов, сын Язона?

Я не был готов. Парадоксально, но сейчас, когда наступил этот момент, я почувствовал странное нежелание избавляться от воспоминаний, которые были для меня пыткой, когда бы они ни появлялись. Что ни говори, они обещали мне знания и силу, которые могли неожиданно понадобиться мне, прежде чем я покину Гелиополис… если вообще покину его живым.

Однако Фронтис не ждал ответа. По комнате пронеслось легкое дуновение, и когда я запоздало повернулся, жрецов уже не было. Сверкающие стены вернулись на свои места, и вход закрылся. Я оглядел комнату.

Она была невелика, однако в ней чувствовались силы, которые напряженно пульсировали между стенами, затаившиеся неведомые силы, которые в любой момент могли пробудиться к жизни. Мне казалось, что здесь сосредоточено больше энергии, чем во всем Гелиополисе снаружи.

От полированного потолка шел приглушенный свет, образуя зыбкую материю, сотканную из пересекающихся лучей, призрачную и искрящуюся. Пол понижался к небольшому углублению посередине, где лежала матовая полусфера диаметром метра в полтора, похожая на фонтанчик опалесцирующей воды. Стены были зеркально-серебристые.

Я ждал, с бьющимся сердцем. Сверху вниз падали потоки приглушенного света, образуя световые колоннады. Через какое-то время мне показалось, что они стали ярче. Матовая полусфера начала испускать холодный свет, и к сиянию, лившемуся с потолка, добавился золотистый оттенок. По-прежнему было тихо. Око Аполлиона стало матовым, световые колонны тоже.

Свет ослабел и вновь стал сильнее. На этот раз сияние золота в нем стало отчетливее. Око потускнело, вспыхнуло и снова потускнело. Изменения происходили все быстрее, в зеркальных стенах отражались каскады золотых вспышек. Я заметил свою собственную фигуру, то появлявшуюся, то вновь исчезавшую, в такт снопам падающих сверху солнечных лучей.

Они засверкали как молнии, и внезапно комната превратилась в ослепительную золотую плоскость, такую яркую, что я не мог смотреть. Подняв руку, я прикрыл ладонью глаза. Но и под веками, как кипящие облака, клубились цветовые пятна. И вдруг эти облака разошлись, и какое-то лицо заглянуло сквозь них в бездны моего мозга.

Мне казалось, что каждая клеточка моего организма инстинктивно бежит от этого взгляда. Я чувствовал страшный холод, закрадывающийся во все мышцы и нервы, словно тело мое внезапно замерзло при виде красоты этого Лица… Лица Аполлиона.

Я смотрел на бога.

Многие легенды, сохранившиеся до наших времен и нашего мира, воспевали красоту Аполлиона. Но то была совсем не человеческая красота. Его лицо имело все черты, характерные для лица человека, но его красота превосходила любую человеческую красоту в такой же степени, как сияние солнца превосходит пламя свечи. Ни в одном языке мира нет слов, которыми можно было бы описать его вид… или то, как это божественное величие пренебрегало глазом, который в него всматривался.

Он отнесся ко мне равнодушно, сохраняя дистанцию, отделявшую богов от дел этого мира. Я был не более чем крохотной морщинкой на глади божественных помыслов, непонятных для любого разума, кроме его собственного. И я отчетливо сознавал бесконечность всевозможных золотых сооружений, невероятно высоко уходящих в золотое небо. Мир бога!

Бога?

Мне вспомнился циничный скептицизм Фронтиса. Офион верил в божества, но верил ли в них Фронтис? Могла ли эта жуткая красота быть все-таки просто человеческой? Или более чем человеческой, но менее чем божественной?

Все эти мысли пронеслись в моей голове за долю секунды, за время, пока Лицо с холодным равнодушием смотрело на меня сквозь тщетный заслон моих сомкнутых век. Я вновь открыл глаза. Всю комнату заливало сияние, и это был не просто свет. Потоки энергии самого Солнца, казалось, протекали сквозь тело и мозг. Мощь самого…

Я не мог подобрать слово. Во время этого огненного омовения с. моего разума одна за другой срывались завесы, и за ними находилось нечто, сиявшее ярче Ока солнечного бога. Наконец сгорел последний покров, и не осталось ничего…

Мы стояли на холме втроем — Цирцея, Язон и высокая, удивительно мрачная фигура за нашей спиной. Лица наши были обращены к далекому зареву, а меня, словно вино бокал, наполнял страх. Я знал, что за существо стоит позади. Это была богиня. Люди называли ее Гекатой.

За многие недели, проведенные на Эе, Язон узнал правду, таившуюся за алтарями, погруженными в облака.

Цирцея — жрица Гекаты.

Богиня тьмы собственной персоной — в полном вооружении.

И я, Язон, сын Эзона, в доспехах из того, что называли Золотым Руном.

Мы стояли втроем, ожидая начала сражения — ожидая Аполлиона…

Это происходило в далеком прошлом — три тысячи лет назад. Активная часть моего разума задержалась на этом забытом прощлом, заливавшем меня волнами воспоминаний. Воспоминаний Язона. Каждый их покров, как мне казалось, на мгновение оживал и улетал навсегда.

"Арго", рассекающий пурпурные волны эгейских водтемные рощи Эи… лица множества женщин.

"Арго", мой резвый и прекрасный «Арго»!

Чем были для меня женщины? Чем была Цирцея или сама Геката, а также гигантская битва между народом, называемым богами? Правда, я поклялся… Впрочем, Язон и прежде нарушал, свои клятвы.

Три недели назад мы прибыли на Эю, в белый храм, к прелестной чародейке, жившей там среди своих полулюдей-полуживотных.

Мы с Медеей путешествовали по суше, чтобы очиститься от пролитой крови и дождаться появления «Арго». К сожалению, в тот год были бури, и «Арго» не появился. И пока мы ждали на том странном острове, где Цирцея наводила свои чары, дни и ночи проходили, как в тумане.

Было что-то особенное в самом воздухе острова, словно Эя свисала с края занавеса, закрывающего иной мир.

И в эти летние вечера мысли Язона постепенно покинули Медею — ведь та была уже познанным сокровищем — и сосредоточились на Цирцее, Волшебнице. Я с самого начала знал, что во мне ей нужен был не я, а другой мужчина.

Дело в том, что у меня был двойной разум. Может, я уже родился таким, а может получил его во время обучения у кентавра Хирона. Но временами другой мужчина смотрел из глаз Язона и говорил его языком. Это бывало редко, но на Эе случалось чаще, чем я бы того хотел, и когда безумие укоренялось в моем разуме, Цирцея не отставала от меня, вглядываясь своими сверкающе-зелеными глазами в мои.

Мои? Нет, того другого мужчины. Он был тем безымянным духом, который вместе со мной использовал разум Язона. И в этих зеленых глазах стало появляться иное выражение. Я достаточно часто видел такие взгляды женщин и сразу понял, что они означают. Что ж, для Язона не было новостью, что женщина должна его любить. Но, несмотря на привычное самодовольство, меня что-то мучило. Чего-то я здесь не понимал.

Прошли недели, прежде чем появился «Арго». Но еще до этого события Цирцея рассказала мне о Гекате, и сама Геката сошла со своего алтаря…

Холодным летним вечером мы вместе пили вино — Цирцея и я. Вдруг она сказала:

— Язон, у меня для тебя весть от богини. Я задумался над этим. Вино шумело в моей голове, мне было интересно, не приглядывалась ли ко мне сама богиня и не сочла ли она меня достаточно хорошим для себя. Может именно это таилось в перемене, которую я ощущал? Легенды говорили, что в прошлом богини часто снисходили до смертных. Цирцея вдруг произнесла:

— Иди за мной.

Я встал и пошел за нею в приятном ожидании… Богиня говорила со мной устами Цирцеи, и мне не понравилось то, что она сказала. Это напоминало сонное видение, и, пожалуй, я не во все поверил. Есть вещи слишком необычайные, даже если их сообщает богиня.

— Два человеческих существа сосуществуют в твоем теле, Язон, но одно из них не познает жизни в течение еще трех тысяч лет. Он понял бы истину моих слов куда лучше тебя: ведь ты все еще наполовину дикарь. Для этого существа Эллада будет лишь воспоминанием, новые народы овладеют его миром. Тот Язон и есть мужчина, в которого так неосмотрительно влюбилась Цирцея. Что ж, я не властна над любовью, но Цирцее следовало бы родиться на три тысячи лет позже.

Я испугался, однако подумал, что тот, второй во мне, слушает внимательно. Я думал, что понимаю.

— Язон, два мира пересекаются в эту минуту. Один из них твой, а второй принадлежит мне. В нем живут те, кого ты знаешь как богов и богинь, однако мы не божества. 'Силы природы создали нас, и мы в конечном счете лишь мутанты.

Она говорила не столько со мной, сколько с другим Язоном — человеком, еще не родившимся, который слушал с помощью моего разума… с мужчиной, которого полюбила Цирцея. "Ладно, может, мне удастся использовать его", подумал я, и различные планы начали возникать в моем мозгу.

— Оба эти мира взаимопроникают сейчас и здесь, и можно переноситься из одного в другой там, где завеса тоньше. В таких местах — например, на Эе — возводятся святилища с вратами, открывающимися на обе стороны. У храма Аполлиона в Гелиополисе тоже есть такие врата. Мы с Аполлионом смертельные враги. Он обладает силами, которые кажутся тебе сверх естественными, однако он не бог. Эти силы вполне естественны, но Аполлион владеет науками, которых ты еще не познал. Тебе они могут казаться магическими, как мои — колдовскими. Однако и я не богиня, хотя мои силы в некотором смысле выходят за пространство и время.

Мы с Аполлионом родились очень давно, и вам ведомы легенды о нашей жизни. Теперь похожие миры соединяются друг с другом, и мы можем перебираться из одного в другой, пока потоки времени снова не разойдутся. Тогда мы окажемся за пределами ваших знаний и, быть может, иные боги или существа, подобные богам, займут наше место среди людей. Но мы сами боремся с нашей судьбой в этом другом мире, недоступном человеку.

Она умолкла, а затем заговорила вновь, гораздо энергичнее.

— Мне нужна помощь человека из твоего мира. Этот человек, вооруженный так, как я смогла бы его вооружить, мог бы получить от меня великолепную награду. Я могла бы изменить твою судьбу, которая сейчас выглядит не очень-то хорошо. Думаю, что именно судьба привела тебя ко мне в этот час, поскольку ты знаешь, какое оружие я имею в виду.

Золотое Руно, Язон. Золотое Руно — вот оружие против Аполлиона. Оно было создано другим, можно сказать… богом, которого Аполлион убил. Вы зовете его Гефестом. Человек, который наденет на себя Руно, сможет выступить даже против всемогущего Аполлиона.

Владея сверхчувственными силами, мы с Аполлионом не можем сойтись в бою, как обычные воины. Только в особых и редких случаях можем мы встречаться с ним. Урочное время пришло, и ты нужен мне, чтобы в доспехах из Руна сыграть роль меча против моего извечного врага. Ты поможешь мне, Язон?

Я ничего не ответил, обдумывая своим двойным разумом то, что услышал. Что касается Золотого Руна, то я не был глупцом и знал, что это нечто большее, чем обычная шерсть барана. Я уже держал его в своих руках и чувствовал силу, дрожавшую между его сверкающими складками. Я забрал его со святого дерева в Колхиде, где оно висело, охраняемое Пифоном, которого легенда называла вечно бодрствующим драконом. Мне-то было хорошо известно, сколько правды было в этом рассказе, а сколько лжи.

— А что с Цирцеей, богиня? — дерзко спросил я. Она ответила мне устами ее самой:

— Она убедила себя, что любит мужчину, которого видит за тобой. Я обещала помочь вам обоим. Если ты поклянешься поддержать меня в моей борьбе, тогда Цирцея и Язон с двойным разумом разделят свою любовь…

Странно и удивительно было слушать, как собственный голос Цирцеи вплетается в слова богини, когда та говорит ее устами.

— Но ведь я не бессмертна, о мать! Я состарюсь и умру до того, как новый Язон, тот, которого я люблю, народится на Земле!

Богиня ответила на это уже собственным голосом.

— Успокойся, дочь! Успокойся! Для тебя будет сделана Маска, убежище для души Цирцеи. Каждая жрица, которая будет служить мне, наденет ее у моего алтаря, и ты будешь оживать в каждой из них, пока Язон не прибудет вновь.

Вот так мы с Цирцеей дали клятву у алтаря Гекаты. Разум Язона был неспокоен, соизмеряя обещанную награду и ее цену. Однако выбора у него не было. Когда богиня приказывает, смертные не смеют отказать, если ценят свое будущее. Мы дали клятву. А потом Геката обучила меня пользоваться доспехами, сделанными богом и только для богов. Довольно часто душа моя уходила в пятки, когда передо мной мелькали за алтарем Гекаты образы мира, где живут боги, гораздо более могущественные, чем думают люди.

Я видел упряжки демонов, скованных цепями титанов, жутко рычащих в железных тюрьмах, видел огни Олимпа, прорывающиеся из-за стен гигантских лесов.

— Машины, Язон, все это машины. Творения иного мира, иной науки, иной расы, но вовсе не богов!

Я не входил в тот мир, а смотрел на него сквозь необычайные окна, открытые для меня Цирцеей. Мое второе «я» видело там вещи, которых я не понимал.

Я не забыл об «Арго», но он не прибыл, и потому я ждал и работал, изучая свойства Руна и содрогаясь при мысли о минуте, когда вынужден буду им воспользоваться.

9. ИЗЛУЧЕНИЕ СМЕРТИ

Одетый в Золотое Руно, я, первый Язон, отправился на встречу с Аполлионом.

На Эе, над голубизной залива высится голая гора. Там, где завеса между этим миром и миром богов самая тонкая, к нам явилась Геката в одежде из тени. Я видел ее, как в тумане. Она была неописуема, но не вызывала у меня такого отвращения, как Аполлион. Эти два существа резко отличались друг от друга.

Цирцея стояла рядом со мной, а я нес на себе Руно. Воздух перед нами образовал ослепительный круг, в центре которого постепенно формировалось Лицо.

Слабым голосом начал я предписанный ритуал, который должен был активировать Руно. Я знал, что должен сделать, но не был уверен, смогу ли. Страх поражал меня слепотой и тошнотой, а это страшное Лицо подбиралось все ближе, и все мое тело корчилось от омерзения.

Механически делал я то, чему меня научили, но перед глазами моими висела туча, и мой мозг не был моим. А потом сквозь разрыв в этой туче я увидел внизу единственное, что любил настоящей, бескорыстной любовью, «Арго», мою любимую галеру!

"Арго"! Увидев его, я понял вдруг, что мне безразличны и Геката, и Цирцея, и все боги Олимпа. Что я здесь делаю, больной от страха, сражающийся в чужой битве, когда мой «Арго» стоит у берега, ожидая меня?

Я сорвал с себя Золотое Руно, повернулся и побежал. Зигзаги молний и громыхание грома сопровождали меня, но я не обращал на них внимания. Только когда мощный голос загремел с высоты, я на мгновение остановился.

— Беги, трус, спасай свою жизнь! — кричала мне богиня. — Но нет для тебя спасения, как бы далеко ты ни убежал. Живой или мертвый ты по-прежнему будешь связан своей клятвой, и однажды ты вернешься. Однажды, в далеком будущем, ты вновь будешь ходить по Земле и откликнешься на мой зов. Есть клятвы, которые нельзя нарушить. Цирцея будет ждать, пока ты вернешься, и я тоже буду ждать.

Иди, Язон, иди к своей погибели, от которой я могла бы тебя спасти. Иди к единственному, которого любишь, и от которого ждешь удара, чтобы он убил тебя. Иди, забери свое царство и пропади вместе с ним!

Я бежал дальше. Возможно, Геката говорила еще, но я ее уже не слышал, ибо теперь на склоне звучал смех, звенящий как золото, явственно слышимый на фоне бури. И при звуке его сердце мое сжалось, а все тело содрогнулось от его красоты и безобразия. Это Аполлион смеялся, видя, как я бегу…

Одна за другой с моего разума слетали пелены воспоминаний. Я купался в ярком свете, но сквозь зловещую гишину все время тек беспокоящий шепот. Голос, который я знал… настойчивый, зовущий…

Я отогнал мысли о нем, позволив воспоминаниям улетать. Свет Аполлиона не был пылающим светом солнца, эн был чистым и холодным, прозрачным, как родниковая вода, и спокойным, как течение Леты.

Очередная завеса разорвалась в клочья. Сквозь нее я "видел дуги козлиных рогов и бегающие желтые глаза.

— Язон, Язон!

Однако для меня все шире раскрывалось спокойствие беспамятства, и я не ответил, Я погружался в сверкаюцую пустоту Ока Аполлиона. Бесконечное спокойствие охватило меня…

— Язон! Проснись или погибнешь!

Эти слова ничего не значили. Правда, они имели значение, только не для меня. Они предвещали несчастье кому-то чужому, кому-то по имени Джей Сивард, который был… мной, Джеем Сивардом, а не Язоном. Не суеверным Язоном, нарушавшим одну клятву за другой, а Джеем Сивардом, предавшим только Киан.

Я услышал собственный голос, зовущий словно издалека:

— Панир, Панир, помоги мне!

— Не могу! — ответил откуда-то бесцветный голос фавна. — Ты сам должен прийти ко мне.

Я был ослеплен светом, но мог двигаться… и должен — был вырваться сам. С трудом просыпаясь от кошмара, я заставил свои мышцы трудиться. Я чувствовал, что двигаюсь… и шел!

Ладони мои касались поверхности настолько гладкой, что я не был уверен, реальна ли она была. Они скользили по ней, снова касались…

— Толкни дверь! — кричал Панир из глубины сонного помрачения. Сильно толкни, Язон, ты стоишь у двери! Открой ее! Быстрее!

Гладкая поверхность подалась под моими пальцами, а потом чьи-то волосатые руки схватили меня и потащили. Я вновь мог видеть. Мы стояли в звездной комнате, где я расстался с Офионом и Фронтисом, и в воздухе висел странный запах — раздражающий, удушливый. Запах крови.

Но раздумывать не было времени. Я смотрел в глаза Панира и видел в них сострадание и заботу. Его получеловеческое лицо было мокро от пота и неуверенно улыбалось. Я хотел задать ему несколько вопросов, но никак не мог отдышаться. Так я и стоял неподвижно перед закрытой дверью, ожидая, когда дыхание мое успокоится.

За это время мысли мои сложились в некий определенный узор.

— Ну что ж, — сказал я наконец, — пора узнать, что тут произошло.

— Это просто, — ответил он с тяжелым вздохом, откидывая со лба пропитанные потом черные кудри. — Я знал, какая опасность грозит тебе от Ока Аполлиона, но не мог попасть внутрь, пока там были оба жреца. Несколько минут назад, когда они ушли, я вошел.

— Но зачем?

Вместо ответа он наклонился ко мне и заглянул глубоко в глаза.

— Ты изменился, — медленно сказал он. — С тобой что-то случилось? Ты… Язон?

— Я видел Язона очень отчетливо, — ответил я. — Достаточно отчетливо, чтобы убедиться: это — не я. Я совершенно иной человек. Так же три тысячи лет назад тот Язон, которого ты знаешь, имел двойной разум.

Панир кивнул.

— Что-то такое было. Скажи, ты еще в достаточной степени Язон, чтобы продолжать нарушать клятвы? Знаешь, на чьей стороне ты должен теперь сражаться?

Перед глазами у меня вновь возникло прекрасное и отвратительное лицо Аполлиона, и я с трудом подавил дрожь омерзения.

— На стороне Гекаты… чтобы освободить мир от Аполлиона!

Панир еще раз кивнул.

— Этим ты исправишь вред, причиненный нарушенной клятвой. Что ж, ты вернулся к нам вовсе не преждевременно! Спасая тебя минуту назад, я не был уверен, правильно ли поступаю, но, возможно, это был удачный ход. — Он пожал плечами. — Когда мы впервые встретились на Эе, Цирцея знала, что ты должен попасть в Гелиополис, поэтому я помог людям из города захватить тебя. Это был тактический ход. Цирцея также знала, что здесь, в храме, ты должен встретиться с Киан.

Но дальше я действовал уже самостоятельно. Порой выгодно быть полубогом. Люди смеются надо мной, но даже жрецы Аполлиона не смеют причинить вред фавну. Поэтому я могу свободно ходить, где мне вздумается. Это тебе ничего не напоминает, Язон? На этот раз ты можешь поверить фавну!

— Ты снова взялся за старое и уклоняешься от ответа, — сказал я. Что касается твоего предложения — спасибо, буду помнить. Но сначала объясни, что произошло!

— Разумеется, Фронтис тебя обманул. Как и следовало ожидать. Око Аполлиона — это не игрушка, с которой может свободно обращаться любой. У тебя слой за слоем отбирали воспоминания, а в конце — пустота, ничто! Ты потерял бы свою душу. Когда человек смотрит в Око Аполлиона, его собственные глаза застилает тьма.

— Выходит, Фронтис все время боялся меня и не верил мне! — со злостью сказал я. — Что ж, теперь у него есть причины для опасений! Спасибо, Панир. Я думал, что… хотя… — Я неуверенно огляделся. — Мне казалось, что Фронтис и Офион должны были принять участие в какой-то церемонии, пока я…

Меня прервал сухой смех Панира.

— Я же говорил тебе, что ждал, пока смогу войти без спасений. Без опасений! Я еще сейчас весь в поту! Клянусь Бахусом, я…

— Жрецы! — напомнил я ему. — Где они?

— Одного из них ты, найдешь у себя за спиной, — загадочно ответил он.

Я испуганно обернулся. О моем физическом и психическом состоянии наглядно говорило то, что я ни разу не огляделся и не поинтересовался, откуда пахнет кровью.

На полу у входа лежал мужчина, одетый в золотистые одежды. Он уткнулся лицом в лужу крови, которая все еще расширялась.

— Офион… — прошептал Панир. — Нет, помочь ему нельзя.

— Фронтис? — спросил я, и фавн утвердительно кивнул.

— Или, в некотором смысле, ты сам, — добавил он. — То, что меч вынул Фронтис, так же очевидно, как то, что убил его ты… в тот момент, когда выдал им Киан.

— Значит, это Офион был тем жрецом, который спас ее от алтаря! воскликнул я.

— Ты вполне мог угадать это. Фронтис вот угадал. Однако Офион по-прежнему оставался верховным жрецом, и Фронтису приходилось действовать тайно. Он использовал для этого тебя. Возможно, при этом ты почувствовал, что к чему, и в свою очередь использовал его. Я пока не уверен в тебе. Но коль скоро Киан была предана, Офиону пришлось начинать все сначала.

Фавн посмотрел на неподвижное тело, лицо его ничего не выражало.

— Слава богам, что мы, фавны, неподвластны таким слабостям, как любовь, — сказал он. — Она может довести до ужасных вещей. Может довести такого человека, как Офион, до… например, вот до этого.

— Он ее любил? Он пожал плечами.

— Любил или думал, что любит. Участь Офиона была решена в тот день, когда он повредил ногу. Аполлион не признает неловких жрецов. Офион… у него не было шансов пережить Час Затмения, который вскоре наступит. Тогда Аполлион избавился бы от него и верховным жрецом Гелиополиса стал бы Фронтис. Так что поступок его не имел особого значения… неделей раньше или позже. Понимаешь? Думаю, в такой момент человек слепо бросается в настоящую любовь. Может, это инстинкт велел Офиону спасти Киан в виде компенсации Судьбе, чтобы и он сам мог быть спасен? Кто знает? Любовь и смерть играют человеком, и я рад, что мы, фавны, никогда не познаем ее.

— А почему Фронтис убил его именно здесь и сейчас? — спросил я, прерывая хаотическую болтовню Панира.

— Чтобы помешать ему спасти тебя, — неожиданно ответил Панир. Думаю, Офион был уверен, что если кто-то из живущих и сможет теперь спасти Киан, это должен быть потомок Язона. Правда, ты выдал ее, но он наверняка считал, что ты поступил так нарочно, чтобы в конце концов спасти девушку. Ты пришел от Гекаты, и он рассчитывал на это. А без тебя никакой надежды уже не осталось бы. Поэтому он и пытался сдержать развитие твоего безумия.

— И потерпел поражение?

— И потерял жизнь, — поправил меня Панир. — Фронтис, совершив это, рассмеялся и ушел, оставив тебя твоей участи. Тогда я и смог проникнуть внутрь, в последний момент. Это все.

— А где сейчас Киан?

— Заперта, но пока в безопасности. Фронтис хочет принести ее в жертву, когда пробьет Час Загмения. Это уже скоро.

— Когда?

— Чтобы это узнать, тебе придется спросить Фронтиса. Он хранитель святых часов и минут.

— Я спрошу его, — сказал я. — Ты можешь проводить меня к нему?

У Панира отвисла бородатая челюсть.

— Что? — удивился он. — Ты спятил! Фронтис тебя…

— Думаю, он скажет мне все, что я захочу узнать. Ты спрашивал, Панир, изменился ли я. Да, изменился.

Я улыбнулся ему, ощущая уверенность в себе, какой не испытывал никогда прежде. Это струи странного, чужого мира, в которых искупался мой мозг, оставили наследие в виде необычайной прозрачности мыслей, словно я минуту назад проснулся от глубокого хаотичного сна. Я знал сейчас многое из того, что было прежде окутано тайной. Я больше не двигался — слепец во мраке.

— Ты жил на Эе во времена первого Язона, — сказал я, — но знаешь ли ты, почему Золотое Руно настолько могущественно?

Он заколебался.

— Руно? Да, оно могуче. Конечно, тому должно быть множество причин.

— Я знаю их, — заметил я. — Руно что-то вроде прибора. Первый Язон считал его чистой магией, но в моем мире и в мое время я изучал науки, которые вы сочли бы колдовством. Скажу тебе вот что, Панир: Маску нужно доставить в Гелиополис.

— Она никогда не покидала Эи.

— В ней живет душа первой Цирцеи. Как и Язон, Цирцея должна вернуться, чтобы замкнуть цикл. Тогда в тупике, в котором оказались ваши боги, появится выход.

Панир смотрел на меня с сомнением, но оно постепенно проходило. Наконец он улыбнулся.

— Ты говоришь, как настоящий герой, — с иронией произнес он. — В Час Затмения твоя чрезвычайная отвага может исчезнуть вместе с солнцем, но я обещал тебе помощь, и ты ее получишь. Идем, я отведу тебя к Фронтису. И да поможет тебе Геката!

10. СДЕЛКА С ВЕРХОВНЫМ ЖРЕЦОМ

Час спустя Фронтис налил очередной кубок вина, потом, внимательно глядя на меня, подвинул ко мне. Он думал, что я гораздо пьянее его, однако это вино в сравнении о огненными водами, которые я помнил по своему миру, было весьма слабым напитком.

— Знаю, и ты можешь не повторять, — сказал я. — Никому еще не удалось заглянуть в Око Аполлиона и сохранить при этом рассудок. Ну что ж, я пришел из другого мира. Я не держу на тебя обиды за покушение на меня. Ты убил бы меня, если бы мог, потому что моя смерть означает для тебя безопасность. Однако я жив, и все опять изменилось.

Он кивнул.

— Возможно.

— Ты ведь не хочешь, чтобы война между Аполлионом и Гекатой дошла до кульминационной точки, правда?

— Да. Это может кончиться катастрофой. А если ситуация останется такой, как сейчас, я ожидаю долгой и приятной жизни.

Он говорил совершенно откровенно.

— И ты не веришь в богов. Ну что ж, я тоже не верю. А я могу рассказать кое-что на эту тему. Однако твоя долгая и приятная жизнь может оказаться очень короткой и неприятной, если Алоллион и Геката все-таки встретятся. Он налил себе еще вина.

— Они не могут померяться силами так, как это делаем мы. Только в определенных обстоятельствах могут они бороться между собой и только строго определенным оружием.

Я умолк и сделал большой глоток. Фронтис в нетерпении придвинулся ко мне. Я уже подцепил его на крючок, но он еще оставался в воде. "Осторожно, — говорил я себе, он не глуп, этот жрец Аполлиона!"

— Если бы это оружие можно было уничтожить… — сказал я и снова отпил вина.

— В этом и состоял мой план, — бесстрастно ответил он. — Уничтожить тебя и Цирцею, чтобы Геката не смогла использовать вас.

Я рассмеялся и наклонил кубок, чтобы золотистое вино брызнуло на пол.

— Жизнь простых людей! Думаешь, Геката не сможет найти другого оружия? Человеческую жизнь легко заменить, но есть оружие, которого заменить нельзя. Боги — нечто большее, чем люди. Они наверняка владеют могучими силами. Однако они не могут ими воспользоваться, если лишаются своих инструментов.

— Они могут создать новые.

— Вряд ли. Маску сделал Гефест, которого убил Аполлион. Без нее этот мир был бы безопаснее для нас обоих.

— Да, — сказал он, глядя на пролитое вино. — Да, это возможно.

— Вот только не для нас обоих — ты явно подумал именно так. О, да, мою жизнь легко можно укоротить, и эта мысль не дает тебе покоя. Но что бы ты от этого выиграл? А теперь внимание, Фронтис. — Я наклонился, кладя руку ему на плечо. — Мы люди, а не полубоги, и не боги. Но мы умные люди. Пусть так называемые боги сражаются между собой, если хотят, и не втягивают нас в свои ссоры. В моем мире есть огромные запасы знаний, которые были бы весьма полезны для тебя. Он задумчиво кивнул, все еще колеблясь.

— Ты не убьешь меня сейчас, — заявил я с уверенюстью, до которой мне было очень далеко, — а потом я тану слишком полезен для тебя, чтобы даже думать об этом. — Мне нужно было произвести впечатление человека сговорчивого, каким был Язон. Он уже поверил, что я пьян.

Я терпеливо ждал, и наконец он спросил:

— Что такое Маска?

— Думаю, что в действительности это искусственный мозг. Я не знаю слов, которыми можно было бы объяснить это на твоем языке. В моем мире мы назвали бы ее чем-то вроде радиоизотопного коллоида, на который некогда наложили характеристическую матрицу первой Цирцеи. — Я поднял с соседнего столика статуэтку, глиняную фигурку кентавра, покрытую глазурью и обожженную в печи, и показал Фронтису отпечаток большого пальца.

— След пальца ремесленника. Возможно, скульптор давно умер, но эта его частица живет по-прежнему. Понимаешь?

— Отпечаток пальца — согласен, — сказал он. — Но мысли! Разве они реальны?

— Да, — ответил я. — Мысли — это форма энергии, которую можно зарегистрировать, и мы это делаем в на шем мире. Разум первой Цирцеи живет в Маске, которая, как я уже сказал, является неким прибором. Каждая Цирцея, воздающая честь Гекате, является обычной женщиной. Богиня является к ним, лишь когда они надевают Маску. — Я умолк, не сводя с Фронтиса глаз. Потом очень медленно добавил: — Руно — тоже прибор, и только. Если бы удалось уничтожить и его…

Взгляд его пронзал меня насквозь.

— Что ты знаешь о Золотом Руне? Я пожал плечами.

— Не так уж много… Но достаточно. Фронтис рассмеялся с легкой иронией.

— Мало или много, это не имеет сейчас значения. Думаешь, мы не пытались уничтожить Руно? Я смотрел и ждал, и он продолжил:

— Нам известно, что Руно представляет опасность для Аполлиона. Но каким образом? Это известно только богам. Многие верховные жрецы пытались уничтожить Золотое Руно. Это не удалось никому. Вот почему оно висит в неприступном месте, охраняемое от любопытных! То, чего нельзя уничтожить, можно, по крайней мере, хорошо охранять.

— Возможно, мне известно, как освободиться от него, — сказал я небрежно. — Поговорим об этом в другой раз. Что касается Маски, то…

— О, Маска! Я читаю твои мысли, друг мой. Ты хочешь, чтобы тебя отправили за ней на Эю.

Я постарался изобразить смущение, что оказалось не так уж трудно.

— Никому другому нельзя доверить эту миссию, — сказал я. Он рассмеялся, а я резко встал. — Ну, так добудь ее сам! Плыви на Эю, если осмелишься, и попроси у Гекаты Маску! Помни, Фронтис, я буду с тобой сотрудничать, но я не слепое орудие. Я подсказал тебе один способ получить Маску, теперь сам придумай другой или признайся, что не можешь этого сделать. И не заставляй меня ждать слишком долго!

Я молча смотрел на него какое-то время, чтобы произвести впечатление, потом сел и глотнул вина.

Наконец он кивнул.

— Прекрасно, плыви на Эю. Я дам тебе корабль. А пока будь моим другом и гостем. Лучше иметь тебя другом, чем врагом, сын Язона.

— Ты убедишься, что это выгоднее, — заверил я его. Он улыбнулся.

— Разумеется, я это учел. Да, мы будем хорошими друзьями.

Ложь давалась ему без труда.

Панир был прав — я изменился в святилище Аполлиона. Воспоминания Язона перестали терзать меня, однако я не утратил их — нет, теперь я их находил. Я мог использовать их, как мне того хотелось, и меня больше не потрясали изменчивые настроения Язона.

Что же касается Ока Аполлиона, это и вправду было оригинальное устройство!

Зондирование памяти — идея не новая. Существо, названное Аполлионом, или его жрецы-ученые создали для зондирования психики устройство высшего класса. Проведенное слишком глубоко, оно могло лишить человека всех воспоминаний, оставив его беззащитным, как ребенок. Однако в моем случае зондирование было вовремя остановлено.

Опыт психически очистил меня. Мои неприятности начались с применения наркоанализа, но аналог этой процедуры в совершенно чужом мире излечил меня, не избавив, впрочем, от грозящих неприятностей. Многие вопросы оставались неясными. Даже самое буйное воображение не могло объяснить способа, каким я сюда попал. «Арго» давным-давно рассыпался в пыль, но, несмотря ни на что, правда ли это? Жители Гелиополиса знали его, но как корабль-призрак с командой из духов.

Я не мог ответить на этот вопрос, поэтому временно отложил его в сторону. Были более насущные вопросы, к тому же такие, на которые я знал, как ответить. Мой двойной разум, то, что Язон порой скрывался в разуме Джея Сиварда, получил объяснение, правда, с помощью довольно необычных понятий пространства-времени.

На самом деле мне казалось, что это была шизофрения, хотя ни в коем случае не обычная. Возможно, правильный ответ заключался в раздвоении личности первого Язона, очередным обладателем которой был Сивард — я сам или мой аналог трехтысячелетней давности. Одна половина Язона была хитра и учтива — ее история помнит. Вторую же мучили угрызения совести, и доминирующий Язон столкнул ее глубоко в небытие. Однако существовал четкий и точный эталон, который спустя три тысячи лет ожил во мне.

Потому что я, несомненно, был прямым потомком Язона из Иолка. Наше родство было изрядно разжижено промежуточными родственными связями, но сталась характерологическая матрица, которая и ожила сейчас. Странные дела творились на тайных путях наследственности. То же самое лицо, тот же характер, та же психологическая конструкция могут возродиться с идеальной точностью в пра-пра-правнуках любого человека, как во мне возродилась подавленная половина Язона.

Гены и хромосомы спустя тысячи лет воссоздали вторую составляющую раздвоенного разума Язона, матрицу, с помощью которой я добрался до незабываемых воспоминаний, которые, как утверждает наука, лежат, похороненные, в каждом из нас.

Думаю, что проведенный Фронтисом анализ двух наших миров можно считать довольно точным. Наш был положителен, тоща как этот — отрицателен. Наш мир стремился к норме, этот удалялся от нее. Возможно, старые греческие карты Ойкумены были более точны, чем нам сегодня кажется, хотя изображали его плоским и искаженным, окаймленным рекой Океаном, непрерывно стекавшей за его край. Быть может, «Арго» продолжает плавать по ней, необъяснимо для человеческого разума.

Я решительно изгнал эту мысль из своего мозга. Эмоции Язона больше не имели власти надо мной. Я должен был заняться Аполлионом. Они с Гекатой, равно как фавны и им подобные, были достаточно нормальны в этом мире, хотя в нашем их аналоги не сохранились, когда поток времени разделился.

Я понятия не имел, почему Аполлион и Геката враждовали и почему остальные боги совершенно не принимались в расчет. Куда они ушли и почему? Почему остались юлько эти двое? Я был почти уверен, что это не обычная свара на Олимпе, не одна из тех, о которых говорят леюнды. Как только я разберусь с ней, окажется, что существуют вполне понятные, логические причины.

Супермогучие по нашим стандартам, но уязвимые для определенного оружия. "Но даже эти боги, — подумал я с иронической усмешкой, — не сумели бы пережить взрыва атомной бомбы!"

У меня не было даже револьвера, но он и не требовался. С Маской и Руном я мог бы…

Пока я стоял в раздумье перед дверью Фронтиса, позади тихо зацокали копыта фавна. Я почувствовал пижмовый запах Панира, услышал его дыхание и поднял голову. Он весело скалил зубы.

— Что теперь? — спросил фавн. Я пожал плечами. В голове у меня слегка шумело от вина, но я знал, что нужно делать.

— Руно, — ответил я.

Панир неуверенно смотрел на меня.

— Ты понимаешь, насколько это опасно? Ты когда-нибудь видел Золотое Руно?

— Я хочу его увидеть. Прямо сейчас. Фавн пожал плечами.

— Хорошо. Идем.

Занятые своими делами жрецы с любопытством поглядывали на нас, когда я следовал за вертящимся хвостом Панира и его цокающими копытами. Фронтис, должно быть, объявил, что нужно удовлетворять мои желания, по крайней мере до определенного предела, и потому никто не пытался нас остановить.

У меня создалось впечатление, что в храме идет подютовка к церемонии. Покинув жилые помещения, мы чновь оказались в переполненных общественных, широких и заполненных шумной толпой, как городские улицы. На всех лицах отражались напряжение и беспокойство, возможно, страх перед близящимся Часом Затмения. Я почти забыл о нем. Разумеется, он повлияет на мои планы.

Дважды натыкались мы на шумные стада овец и скота, которых вели в специальные помещения, где слуги с кувшинами, полными краски, золотили животным копыта и рога, украшали их гирляндами цветов. Весь храм пропах запахом фимиама, поспешно разносимого по коридорам в дымящих курильницах. Повсюду кишели невольники, они разносили кипы безупречно чистых жреческих одеяний, корзины цветов и амфоры с ароматическим маслом. Занятые каждый своим делом, они то и дело толкали друг друга. Все были слегка бледны и вздрагивали от любого шу ма. Когда они проходили мимо окон, их беспокойные глаза посматривали на небо. Близился Час Затмения, и, похоже, никого в Гелиополисе это не радовало.

После долгого марша по лабиринту коридоров Панир по винтовой лестнице провел меня наверх и наконец ос тановился перед жалюзи в гладкой стене тихого коридора. Положив руку на жалюзи, он неуверенно повернулся ко мне.

— Ты по-прежнему мне не веришь, — сказал я. — Верно?

Он заглянул мне в глаза и очень серьезно сказал:

— Доверие и вера — не те слова, которыми можно бросаться. Я стар, Язон, очень стар. Мне известно, что доверие, утерянное в одной жизни, можно в конце концов вернуть. Когда желудь падает на почву, ему кажется, что дуб обманул его доверие. Но когда дубовый лес покроет землю… — Он понизил голос в мне показалось, что в нем звучит первобытная мощь, огромная жизненная сила, черпаемая из самой земли.

— Я — полубог и могу подождать и увидеть, как из желудя вырастет дуб. Я вижу больше, чем тебе кажется. Может быть, мои планы не имеют ничего общего с твоими, а может, и наоборот. Ты умрешь через несколько десятков лет, но то, что ты сделаешь, может изменить мир, отстоящий во времени на пять тысячелетий. И я увижу этот мир, Язон. Может оказаться так, что я использую тебя, как и всех других, чтобы сформировать мир, которого ты никогда не узнаешь.

— Возможно, — сказал я. — Но как я могу помочь кому-либо, пока не увижу Золотое Руно? Он улыбнулся.

— Я вижу, ты считаешь меня болтуном. Может, ты и прав. В моем распоряжении все время с прялки Клото, и я могу позволить себе растягивать свои мысли. Смотри на

Руно, если должен. Но будь осторожен! — С этими словами Панир пожал плечами и открыл жалюзи.

Золотистое сияние растеклось по противоположной стене, заполнило коридор ослепительным светом. Панир попятился, закрывая глаза ладонью.

— Смотри, если хочешь, — сказал он. — Это не для меня.

В первое мгновение я тоже не мог смотреть. Глаза должны были привыкнуть к этому ослепительному блеску, но даже потом следовало смотреть искоса и обеими ладонями закрывать лицо, чтобы с болью в глазах, мельком увидеть находившееся за окном.

В святыне Гелиополиса находился сад, в котором цветы Аполлиона выжигают глаза смотрящим на них. Сад, где розы из белого огня сверкают среди листьев из пламени, истекая каплями жидкого света. В самом центре сада растет дерево.

Легенда гласит, что Золотое Руно висит на дереве, охраняемом драконом. Сколько в этом было правды, я мог убедиться, когда глаза мои привыкли к болезненному блеску. Разумеется, это была аллегория, но правда оказалась еще удивительнее, чем легенда.

Я видел Руно. Лишь с огромным трудом можно было сосредоточить взгляд на этом сверкании, но мне кое-как удалось разглядеть его контур. Я видел локоны Руна, раскаленные добела, и дрожащие шерстинки, колышущиеся в такт движениям дерева.

В саду не было никакого дракона. Само дерево было драконом.

Я видел ленивые извивы его ветвей, покрытых золотой чешуей, гибкие, трущиеся друг о друга в бесконечном, бессонном танце. Листьев не было, зато каждая ветвь кончалась плоской треугольной головой, внимательно вглядывающейся в сияние пылающего сада.

Я отскочил в тень коридора, прижимая руки к глазам. Панир рассмеялся.

— Войди и возьми его, если хочешь, — с иронией предложил он. — Только не заставляй меня собирать твой прах, чтобы доставить его Цирцее. Даже полубог не мог бы войти в этот сад. Ты по-прежнему хочешь получить Золотое Руно?

— Попозже, — ответил я, вытирая слезы, застилавшие мне глаза. — Не сейчас. — Панир смеялся, и чтобы прекратить его насмешки, я добавил: — Я говорю всерьез. Мне известно, как достать Руно, если оно мне понадобится. Когда придет время, я его достану. Пока же в Гелиополис нужно доставить Маску Цирцеи. Фронтис дает мне корабль. Кто поплывет — ты или я?

Панир вытянул руку и закрыл жалюзи. В полумраке его желтые глаза слабо светились. Он вопросительно смотрел на меня. Когда же он ответил, в голосе его звучала легкая неуверенность.

— Возможно, у тебя есть собственный план, возможно — нет. Только глупец отправился бы на Эю, чтобы украсть у Гекаты Маску Цирцеи. Ты не боишься, что будешь разорван на куски дикими зверями и полузверями Цирцеи, прежде чем успеешь пересечь пляж?

— В прошлый раз ничего такого не случилось.

— Верно, — согласился он, внимательно глядя на меня. — На святую землю Эи нельзя приносить оружия, и если ты поплывешь вооруженным, у тебя не будет ни малейшего шанса. Впрочем, меч и не защитил бы тебя от зверей Гекаты. Это не моя игра. Играй в нее сам и молись об удаче.

Я кивнул.

— Еще до Затмения, — сказал я, — ты увидишь Маску в Гелиополисе.

Сам я мог только мечтать, чтобы это оказалось правдой.

11. ПОМОЩЬ ГЕКАТЫ

Золотой корабль мягко коснулся килем песка Эи. Гребцы в золотистых одеждах выскочили за борт, чтобы вытащить галеру на берег, и я вторично вошел на серый ухоженный пляж острова Цирцеи.

Как обычно, стелился туман, окутывая кипарисы. С деревьев капала вода. Мне показалось, что за мной следят, но я не заметил ни тени движения. Сердце мое беспокойно билось, когда я, увязая в сыпучем песке, прокладывал себе тропу вверх. Люди Гелиополиса молча смотрели мне вслед; от них я не мог ждать никакой помощи. Эя для поклонников Аполлиона была запретной землей, и они трепетали перед чарами Волшебницы.

Я вошел под кипарисы.

Едва мои ступни коснулись поросшего мхом подлеска, как вдали послышался какой-то крик. Это был зычный гулкий голос, словно заговорили сами деревья.

— Он идет, он и-де-е-е-т!! — звучало в глубине острова.

По деревьям вокруг меня прошла дрожь и раскатилась кругами, словно волны до воде, пока кипарисы не закачались как от сильного ветра. Но ветра не было, и повсюду стлался сплошной туман.

Крики не стихали. Я не успел пройти и дюжины шагов, как в ответ послышались другие голоса. Голоса полуживотных-полулюдей. Еще мгновение, и до меня донесся глухой топот, скорее ощутимый, чем слышимый, означавший приближение галопирующих конских копыт. Упрямо продолжал я идти к центру острова, где, как мне было известно, стоял храм.

Копыта отучали все ближе. Эхо от них в тумане совершенно сбивало меня с толку. Я не мог определить, приближались они с одной или со всех сторон сразу. Вокруг шелестели заросли, а вверху, среди деревьев завывал ветер, которого я не чувствовал. Вскоре я замер, вздрогнув от пронзительного сдавленного писка, раздавшегося совсем рядом. Это мог быть кот, человек или оба они одновременно. Это могло быть рыданием, смехом или и тем и другим сразу.

Внезапно грохочущие копыта пролетели над моей головой, и секундой позже мир перевернулся вверх ногами. Я вдруг оказался между небом и землей, с трудом переводя дыхание в сильном потоке воздуха, описывая широкие круги, с легкостью вращаемый сильными руками; а копыта ритмично стучали подо мной.

Холодный нечеловеческий смех звучал в моих ушах. Резким движением я повернул голову, чтобы взглянуть, кто меня держит, и увидел человеческое лицо и большие зрачки желто-карих глаз, с той самой слабой примесью звериной натуры, что проглядывала в глазах Панира. Человек этот вновь отодвинул меня подальше от себя, заходясь холодным смехом, более похожим на ржание, и я убедился, что он не человеческое существо. До пояса он был человеком, ниже пояса — конем. Со страхом вспомнил я, насколько дики кентавры.

Вновь прозвучал писк, похожий на кошачий плач. и смех кентавра зазвучал громче. Я закружился в воздухе, и вдруг меня отпустили. Топот копыт стихал в тумане, а я летел в сторону этого мяуканья, кошачьего и человеческого одновременно.

Меня приняла покрытая мхом земля. Весь в синяках. я дважды перевернулся через голову и странным образом вновь оказался на ногах, горячо желая иметь в руках какое-нибудь оружие. Небольшой силуэт, темный и пятнистый, вырос вдруг передо мной; огромные распростертые лапы сверкали когтями, похожими на сабли.

Я смотрел в дикое, яростное лицо, которое не было ни человеческим, ни кошачьим, хотя напоминало и то, и другое. Внезапно создание нагнулось, схватив меня в объятия, словно медведь или человек. Я почувствовал холодок когтей у самой своей щеки и силу, таившуюся в этом гладком, твердом теле.

Но камню зацокали копыта, из-за пятнистого плеча показались рогатые головы фавнов с язвительными улыбками на лицах, и в ту же секунду мимо моего уха просвистел камень. Ветер среди кипарисов усилился до воющего вихря — вот только никакого вихря там не было. Я догадался, что это дриады, лесные нимфы, готовятся защищать свой остров, если понадобится. Поблизости слышалось кипение вод — это ореады источников и, ручьев доводили себя до иступления, готовясь отогнать меня.

Сплетенные в объятиях, мы с существом-тигром рухнули на мох. Я знал, что мне нельзя выпускать его, чтобы эти страшные когти не могли нанести удар, который разорвет мне живот, и в отчаянном усилии придавил извивавшееся создание. Оно оглушительно пискнуло мне в ухо, делая с моими нервами то самое, что его когти старались сделать с моим телом. Я невольно вздрогнул и тут же почувствовал, как руки мои скользят по мускулистому телу, как оно вырывается из моего захвата. И тут я услышал торжествующий смех.

— Язон… Язон, любимый… ты слышишь меня? Язон… приди!

Далекий зов прозвучал так отчетливо, словно здесь, в лесу, не было слышно ни скрипа деревьев, ни криков диких голосов. Он без труда заглушил их.

— Язон… Язон, иди ко мне!

С болезненным вздохом тигриное тело отпрянуло от меня, а я кое-как поднялся на ноги и, тяжело дыша, огляделся вокруг. Одно беззвучное движение, и пятнистое тело существа, бывшего одновременно человеком и диким зверем, исчезло среди деревьев и тумана Фигуры фавнов затанцевали вверху, постукивая копытами и переговариваясь гневными голосами. Деревья зашумели, но через мгновенье стихли.

— Язон… любимый… приди!

Я заковылял в глубь острова, к этому зовущему голосу, сквозь тишину, от которой звенело в ушах.

На поляне, где стоял храм, не было никого. Когда я медленно поднимался по мраморным ступеням к темному входу, ни одна фигура в длинных одеждах не выскочила из-за колонн.

Перед алтарем не оказалось никакой жрицы; трехликая статуя Гекаты возвышалась в нише над темным алтарем. Там, где в прошлый раз горел зеленый огонь, сегодня ничего не было, но у ног Гекаты по-прежнему видно было зеленое свечение, поскольку на алтаре стояла пустая Маска Цирцеи.

Я невольно остановился, и тут Маска заговорила.

— Язон, любимый… подойди ближе.

Глаза ее были закрыты, волосы лежали на алтаре, заслоняя белую шею. Лицо было так же нечеловечески прекрасно, как прежде, белый лоб и щеки гладки, как алебастр, слегка освещаемый холодным внутренним огнем. Из-под опущенных век пробивались тонкие лучики света, словно внутри Маски и вправду горели угольки.

— Язон, — прошептали красные губы, и когда они раздвинулись, между ними вспыхнул каленый свет, шедший изнутри Маски, где продолжало жить то, что было Цирцеей, ожидая, когда исполнится обещанное Гекатой.

Глаза были закрыты, и все же каким-то странным образом я понимал, что они меня видят и, возможно, читают в моих мыслях. Глубоко вздохнув, я заговорил, и голос мой прозвучал удивительно громко в этой необычной тишине:

— Воспоминания Язона не властны больше надо мной. Я снова здесь, потому что сейчас я владею ими. Я прибыл, чтобы предложить Гекате свою помощь, если богиня хочет победить Аполлиона в Час Затмения.

Долгое время было тихо, потом губы Маски раздвинулись, явив полоску зеленого огня, и далекий голос спросил:

— Чего же ты просишь у меня, Язон?

— Маску, — ответил я.

С алтаря поднялось зеленое свечение и заволокло трехликую богиню. Контуры Маски стерлись, и вскоре она совершенно исчезла, накрытая этим жутким светом. После паузы голос вернулся — не совсем цирцеин и не совсем голос, — однако он явственно звучал в моем мозгу:

— Маска бесполезна без жрицы, сын Язона. Тебе это известно?

— Да, — кивнул я, — известно. А если я попрошу и жрицу? Чтобы исправить зло, причиненное мною в далеком прошлом…

— Тогда ты боялся меня, — прошептал голос. — Ты бледнел каждый раз, когда представал перед алтарем Гекаты. Сейчас у тебя откуда-то взялось мужество.

— Скорее, знание, — сказал я. — Язон верил в богов, а я не верю.

Воцарилась тишина, потом ее нарушило что-то вроде смеха.

— Сын Язона, предавший меня, я тоже не верю в богов. Но я верю в другие вещи, например, в месть. — Теперь голос звучал тверже. — 'Итак, к делу. Я могу говорить с тобой без слов, поскольку ты находился рядом с Гекатой — в своих воспоминаниях, — однако все остальное мне не под силу. Без жрицы, дающей мне жизненную энергию, я не могу покинуть своего места и помочь тебе. Нынешняя Цирцея стара, слишком стара, чтобы дать мне эту силу. Если бы я черпала силу от нее, она умерла бы. Но один способ есть. Если бы тебе удалось заставить или уговорить Аполлиона прибыть в тайное место, где нахожусь я, мы могли бы померяться с ним силой. Дела обстоят иначе, чем три тысячи лет назад, потомок Язона. И если на сей раз ты выполнишь клятву, то получишь Маску. С меня уже хватит борьбы. Если эта схватка закончится моей гибелью, я не очень расстроюсь. Но она должна закончиться сейчас.

Зеленое свечение стало ярче.

— Фронтис обманул тебя. Когда начинается затмение?

— Не раньше, чем через два дня, — ответил я, но в горле у меня вдруг пересохло. Два дня!

— Он обманул тебя. Затмение начинается сейчас. Фронтис держит Киан, прячет, чтобы использовать в случае нужды как последнюю жертву, если Аполлион решит отвернуться от Гелиополиса. Что касается тебя, то три галеры ждут в полумиле от берегов Эи, чтобы поймать тебя, отобрать Маску и уничтожить ее. Команда корабля, на котором ты приплыл, получила такой же приказ.

— Если бы мне удалось ускользнуть от них, — сказал я, — и как-то попасть в Гелиополис…

— Есть только один путь, которым я могу доставить тебя туда вовремя. Этот путь проходит через мой мир, находящийся вне этого так же, как этот расположен за пределами твоего. А сейчас…

Зеленое свечение ударило из ниши, дошло до меня и заклубилось за мною. Я оказался посреди изумрудного зарева.

Рядом со мной появилась тень — тень Цирцеи, тень Маски.

Старая жрица стояла рядом, Маска закрывала ее лицо.

Потом свет сомкнулся вокруг нас, подобно сети, поднял вверх и понес с собой…

— Смотри моими глазами. Пелена света расступилась…

— Слушай моими ушами.

Я услышал свист ветра, скрип рангоута, хлопанье парусов…

— Пылай моей ненавистью!

Три галеры Гелиополиса лавировали среди волн на темном море. Их золотое великолепие потускнело, когда на небо легла тень. На угрюмом небе бледно сияли звезды, никогда не светившие над Землей.

Замерцав, они исчезли, а я почувствовал сладковатый запах крови, услышал рев волов, увидел вспышки золотых ножей, вспарывающих горла.

Гелиополис!

Золотой город выплакивал свой ужас перед темнеющим небом. Медленно, очень медленно на сияющий диск солнца наползала тьма. И Гелиополис начал бледнеть, он делался матовым, а его яркое сияние серело по мере движения Луны через солнечный диск.

Среди башен храма, похожих теперь на каменные стены, виднелась балюстрада. За ней стоял Панир, откидывая назад рогатую голову и выдвигая вперед бороду, пока желтые глаза его обшаривали небо.

— Язон! — позвал он меня.

Образ исчез. Мой взгляд проник еще дальше, в самое сердце святилища, в огромные, сводчатые залы, заполненные верующими, оглашаемые плачем молящихся, насыщенные запахом крови.

Затем я оказался в помещении, которого прежде не видел. Стены его были черными, и лишь один луч чистого белого света падал на алтарь, где лежала какая-то фигура, закутанная в золотую ткань.

На фоне стены ясно вырисовывался круг света, уже на четверть почерневший — солнце, гаснущее по мере того, как его лишали сияния.

У алтаря стояли жрецы Аполлиона с лицами, закрытыми золотыми кружевами. Один из жрецов держал нож в занесенной руке, но еще колебался, раз за разом поглядывая на отражение солнца на стене.

"Фронтис сейчас не убьет Киан, — сказал я сам себе, — прибережет ее на случай, если сам Аполлион, господин Затмения, явится в Гелиополис. Ибо Киан, наследница Маски — именно та жертва, которая в случае необходимости умиротворит солнечного бога".

Остальные жрецы пели, а из какого-то удаленного места неслась монотонная, в каноне строфы и антистрофы, песнь собравшейся толпы.

Внезапно я услышал голос Гекаты:

— Нет для нас в Гелиополисе врат, через которые мы могли бы войти. Уже слишком поздно.

И голос Цирцеи, смешанный с голосом старой жрицы:

— Есть один способ, мать: древнее святилище за вратами города, посвященное тебе. Его алтарь цел до сих пор.

— Однако врата Гелиополиса слишком крепки.

— Зови свой народ! И пусть Геката разрушит стены!

12. СРАЖАЮЩИЕСЯ ЖИВОТНЫЕ

Я смутно различил Панира, стоявшего на балконе под темнеющим небом. Казалось, он слушает. Мгновением позже фавн поднес бараний рог к губам и принялся раз за разом извлекать из него звуки, разлетавшиеся по окрестности звучным эхом.

Они созывали, но кого?

Рог Панира звал, но мне показалось, что Геката тоже произнесла приказ, и ее голос дошел до таких ушей, которых не мог достичь звук рога. Воздух насыщался темнотой, зато факела в святилище горели все ярче по мере того, как затмение накрывало землю. "Золотой город угасает, — подумал я, чтобы никогда больше не вспыхнуть под солнцем Аполлиона!"

Зов Панира летел все дальше, голос Гекаты несся по горным вершинам и лесам. Из пещер и рощ, из своих лесных логов вокруг Гелиополиса кентавры Гекаты галопом мчались на золотой город!

Я вновь чувствовал твердую почву под ногами. Зеленые огни задрожали, опали и исчезли. Вместе со старой жрицей я стоял на лесистом склоне холма, посреди круга поросших мхом камней. Один из них, больше прочих, лежал в центре круга, и над ним поднималось изумрудное свечение.

Через Маску Цирцея сказала мне:

— Это древний алтарь Гекаты, он по-прежнему служит вратами из одного мира в другой, вратами, которые она может открыть.

"И это тоже не колдовство, — сказал я себе, пытаясь охватить разумом реальность этого кошмара, нарастающего как буря. — Механическое устройство… не обязательно сложная система рычагов, поршней и ламп, а что-то более простое — глыба радиоактивной материи, укрытая в каменном алтаре, возможно, усилитель или якорь для поддержания здесь сил Гекаты".

Однако холодная логика науки бледнела перед лицом этого сборища образов из древних легенд. Над ними в углубляющейся темноте раскачивались и шелестели кронами дубы. Солнце было уже наполовину закрыто, и нас со всех сторон окружали гулкие, нечеловеческие звуки: смех, стук копыт. Со всех сторон глядели тупые, чуждые глаза животных. По ветру летели резкие призывы Панира.

Маска Цирцеи повернулась ко мне, старая жрица повела рукой, отдавая приказ. Мощные руки подхватили меня и усадили на широкую спину кентавра.

Жрица прокричала другой приказ.

Армию диких зверей охватило возбуждение, и они двинулись, словно многотысячный табун лошадей, выбегающих из ворот гигантской конюшни. Кроны дубов мелькали, над моей головой, я видел, как кривые руки протягиваются вверх, обламывая ветви на дубины. Весь лес дрожал от безумного смеха этих созданий.

Становилось все темнее, чернота неумолимо вгрызалась в солнечный диск.

Мне в руку сунули меч, такой тяжелый, что орудовать им можно было только обеими руками. Я отчаянно пытался удержаться на своем скакуне и одновременно не выронить меч. Я видел, что некоторые кентавры вооружены так же, как и я, другие держали что-то вроде серпов со сверкающими лезвиями, но большинство сжимало в руках собственноручно выломанные дубины.

Мы вырвались из леса и двинулись вниз по пологому склону. Вдали раскинулось море с туманными силуэтами золотых кораблей Гелиополиса, стоящих за мраморным молом. Чужие звезды зажигались на темном небе, а под нами лежал Гелиополис.

Нечеловеческий рев кентавров мешался с громом их копыт, когда орда лавиной обрушилась на крепость Аполлиона.

Развернувшись по другую сторону широкого мощеного тракта, мы помчались вдоль него через поле льна, серебристого, словно озерная гладь, сверкавшего перед нами. Ветер сменил направление, и теперь доносил до нас причитания жителей города. Волны ветра несли также эхо рога Панира, бездумное и ничего не выражающее, как голос самого бога Пана, зов которого разжигал огонь в моих жилах, первобытный древний огонь, пробуждающийся к жизни под действием зова Панира.

Язон, сын Эзона, дай мне свою силу!

Она пришла неведомо откуда, может, из утраченных воспоминаний Язона, или от рога фавна, а может, перетекла в меня из огромного тела, которое я стискивал коленями. Резкий запах табуна дразнил мое обоняние. Холодный ветер подул с моря, и стонущий плач Гелиополиса заглушил рев кентавров. Уже не сверкающий, подобно солнцу, не поражающий божественным сиянием, Гелиополис стоял серый и неподвижный под темным небом.

С оглушительным грохотом промчались мы мимо гигантских ворот, уже запертых, но более высоких, чем шестеро рослых мужчин. Плотной массой подбежали мы к самой стене, уходящей ввысь. Мы больше не могли видеть внутренность города, однако мы все слышали. Слышали пение:

— Отверни от нас свое лицо, великий Аполлион…

— Уведи от Гелиополиса ужас твоего темного лица…

— Не ходи по нашим улицам и не склоняйся над нашей святыней…

— Не приходи к нам, о Аполлион, в Час твоего Затмения!

Кентавры остановились; в нескольких десятках метрах от нас вздымались к небу золотистые стены домов. Я огляделся, ища Цирцею, и увидел ее: она уже не ехала на кентавре, а шла пешком. Уверенными шагами направлялась она к городу.

Я хотел спрыгнуть, но могучая рука остановила меня.

— Подожди, — хрипло сказал кентавр голосом дикого зверя. — Подожди.

— Цирцея! — позвал я.

Она не оглянулась, и внезапно я понял, что она собирается делать. Только мощь Гекаты могла теперь открыть нам Гелиополис, а эта старая жрица не могла призвать богиню и сохранить при этом жизнь.

Стало темно. Кентавры забеспокоились, голоса их смолкли. Я видел лишь белую тень, постепенно удалявшуюся во мрак; вокруг головы в Маске мерцало зеленоватое свечение.

Из погруженного во тьму Гелиополиса непрерывно кричал рог Панира. Потом он замолк, и слышны стали только слова бесконечной песни:

"Отверни свое темное лицо от Гелиополиса,

О, мрачный Аполлион!"

Белая фигура Цирцеи взметнула руки вверх, и в тишине на плач, доносящийся из храма, наложился чужой, пронзительный звук. Он становился все выше и выше, пока не перешел предел слышимости. Это был звук, которого не могло издать горло смертного, но я знал, откуда он шел — из нечеловеческого горла Цирцеи, из ее красных губ.

Этот звук рвал нервы и расщеплял кости — это был голос не человека, а самой Гекаты!

Золотые стены во мраке внезапно задрожали той дрожью, которую я ощущал в своих костях. И с каждой секундой она становилась все резче.

Стрела темной молнии пронзила золото, и на стене Гелиополиса появилась черта. Еще одна черная молния легла поперек первой, потом еще одна. Высокие стены города Аполлиона дрожали, разваливаясь, а голос продолжал терзать воздух пронзительным звуком. От земли до самого верха стены, казалось, ползла толстая черная змея, потом прокатился подземный гром. На ультразвуковой писк наложился сильный звук глубокого вздоха. Вибрация, подумал я. Никакое не колдовство, а просто вибрация. Она может разбивать стаканы или ломать мосты, если подобрать нужную частоту. Как трубы Иерихона!

С ужасным грохотом стена рухнула, в воздух взметнулись клубы золотистой пыли.

Один из кентавров бросился вперед и на полном галопе подхватил жрицу с земли. Она неподвижно лежала на его руках; черные локоны Маски развевались на ветру.

Грохот постепенно прекращался, переходя в затихающее ворчание, напоминавшее ленивые раскаты грома.

Кентавры помчались к стене, переставшей быть преградой. Разрушенная от основания до вершины, она открыла нам широкий проход в золотой город.

Сквозь пролом в стене нас звал рог Панира. Дикой, разъяренной волной бросились мы к городу и ворвались на улицу, наполненную причитающей толпой. Однако тела этих людей не могли остановить убийственных копыт кентавров. Я заметил блеклые огоньки золотых доспехов. Во всю ширину улицы к нам сомкнутым строем шагали солдаты Гелиополиса, надвигались фаланга за фалангой. Эта люди были очень дисциплинированы, но какие доспехи могли устоять против копыт кентавров?

Непрерывно опускались сучковатые дубины, серпы кентавров собирали свой кровавый урожай. Большие мечи молотили, как огромный цепы, а кентавры бились еще и по-лошадиному: становились на дыбы и лягались, разбивая доспехи и шлемы.

Мы продвигались не без потерь. Золотые мечи тоже наносили удары, и нередко я слышал дикие вскрики кентавров, падающих среди полудюжины солдат, но продолжающих отчаянно драться, пока мечи Гелиополиса не наносили последний удар.

Мой кентавр тоже сражался, а на его спине сражался и я, ослепленный, задыхающийся, не видящий ничего, кроме очередного лица в шлеме, которое нужно было рубануть, очередного солдата, который валился с ног, и человека за его спиной, занимавшего место в строю.

Наконец мы оказались на ступенях храма, неудержимо напирая на золотые ряды, преграждавшие нам дорогу. Но теперь это была битва в темноте только мерцающий кружок солнечной короны остался от сияющего диска.

Мы были внутри ворот и штурмовали высокую лестницу, ведущую к башне, когда я заметил бородатое лицо Панира, смотревшее на нас из-за выступа на стене. Я окликнул его, а он поднял свой рог в знак того, что узнал меня.

— Сюда! — крикнул он, едва слышно в этом грохоте. — Сюда, ко мне!

Мой кентавр услышал его, я почувствовал, как мощное тело напрягает мускулы, и мы буквально полетели вверх по лестнице сквозь неожиданно расступившиеся перед окровавленным мечом кентавра ряды защитников в золотых кольчугах. Я с его спины занимался теми, кого он пропускал. Панир маячил рукой, указывая на основание выступа, где стоял.

— Здесь, внизу есть проход! — закричал он. — Хорошо охраняемый, но если вы сумеете пройти, мы встретимся внутри. О Зевс, что за битва! — Он улыбнулся, скаля зубы, и исчез.

Мне незачем было подгонять моего кентавра. Следуя изгибу стены, мы вдруг оказались перед зарешеченным проходом, в глубине которого сверкали золотые кольчуги защитников. Мой кентавр рассмеялся — это больше напоминало ржание — и встал на дыбы. Я прижался к его потной человеческой спине и ощутил сильный удар, потрясший нас обоих, когда передние копыта врезались в решетку.

Она прогнулась, а кентавр отскочил назад, опустился на все четыре ноги и вновь поднялся на дыбы. Я услышал очередной взрыв его нечеловеческого смеха, ощутил еще более сильный удар, и решетка перед, нами была выломана.

Прежде чем я успел спешиться, четверо людей лежали на полу, умирая, а копыта и меч кентавра омылись свежей кровью. Он смеялся как безумный; истерия и дикость смешивались друг с другом в ужасном дуэте.

Вдруг застучали копыта Панира, он появился в глубине коридора и позвал нас. Кентавр проревел что-то на нечеловеческом языке, Панир ответил ему, нервно смеясь и тяжело дыша, и снова поманил за собой.

Трижды натыкались мы на охранников, и каждый раз торжествовал мой меч и страшный арсенал кентавра. Сам Панир не принимал участия в схватках. Он стоял сбоку, смотрел и ждал, пока мы пожнем свой кровавый урожай. Потом мы снова шли вперед.

Так мы и добрались до сада, в котором Пифон охранял Золотое Руно, принадлежавшее Аполлиону.

13. МОЩЬ НА ПРИВЯЗИ

Времени хватило лишь на один быстрый взгляд сквозь жалюзи, закрывавшие доступ в сад, ибо из коридора за нашими спинами доносилось эхо быстрых шагов, твердых и решительных, лязг доспехов и оружия. Вдали слышны были звуки битвы вокруг храма и поднимавшееся над воем монотонное причитание дьявольской песни. Казалось, темнота вокруг становится все более густой.

Впрочем, я почти не замечал этого. Я забыл о битве и о надвигающейся сзади опасности, даже о таинственной поре Затмения, во время которого должен буду сразиться с богами. Потому что предо мной раскинулся сад Золотого Руна…

Он изменился. Я коснулся рукой ставни и толкнул ее. Потом поставил колено на подоконник, наклонился, просунул голову в низкое окно и словно в полусне, почти не понимая, что делаю, вошел в таинственный сад.

Ковер из цветов, горевших наподобие упавших звезд, сиял уже не так ослепительно, ибо наступил Час Затмения. Правда, цветы продолжали гореть, но каким-то особенным, вялым пламенем, которое заставило меня содрогнуться при мысли, что придется пройти сквозь него.

Но я должен был сделать это, потому что посреди сада раскачивалось дерево, которое легенда называла Пифоном, ленивое и сонное в углубляющемся мраке Затмения. Большие глаза змеевидных ветвей медленно обратились ко мне — чешуйчатые тела поворачивались неторопливо, не спеша, как змеи из кошмарного она.

И среди них сверкало Золотое Руно.

Тут в окне позади меня началась суматоха. Я услышал крик Панира, дикий смех кентавра и глухие удары его копыт по человеческому телу. Через широкое окно хлынула волна воинов в золотых кольчугах — и битва разгорелась вновь.

Я уклонился бы от нее, если бы мог. Ведь я уже знал тайну Пифона, знал о том, что могло погрузить его в сон, о том, что для другого Язона в далеком прошлом сделала Медея.

Я начал отступать к дереву, топча бледно светящиеся цветы и размахивая своим окровавленным мечом. За спинами солдат я видел кентавра, он перебирался через подоконник. Обеими руками он сжимал оружие, а на его полузверином лице читалась дикая радость битвы.

Он напал на моих преследователей сзади в тот самый момент, когда я ударил на них спереди, и потом долгие минуты для меня существовал лишь лязг оружия, враги в золотых кольчугах, да еще отчаянная необходимость не допустить их золотые мечи к себе и при этом убить столько людей, сколько смогу.

Присутствие дерева отчасти помогло мне. Я отступал к змеиным головкам, которые поднимались и жадно вытягивались каждый раз, как я оказывался в пределах досягаемости. Солдаты тоже боялись их, и именно этот страх не менее дюжины раз спас мне жизнь. Ведь я был уже не героем из Древней Греции, а всего лишь Джеем Сивардом, сражавшимся в призрачном свете дремлющих цветов и молившимся, чтобы богиня смогла растянуть время до тех пор, пока я буду готов.

Однако у меня не было щита, который мог бы меня защитить, и, пока мы дрались среди горящих цветов, моя кровь мешалась с кровью стражников. Не было слышно ничего, кроме ударов и тяжелого сопения. Мы рубили, падали и снова рубили… а цветы Аполлиона пили нашу кровь.

Повалилось тело стражника с отрубленной головой, поливая все вокруг кровью, и цветы жадно вытянули к нему свои чашечки. Лепестки их дрожали, когда они утоляли жажду.

Кровь лилась и впитывалась в землю между корнями, и постепенно, очень медленно, змеиные головы тоже опускались, становились все более вялыми, покачивались и обвисали по мере ожесточения схватки.

Три тысячи лет назад Язон убедил Медею сварить колдовской отвар, который должен был отправить Пифона в царство сна. Я смотрел глазами Язона и знал, что это был за напиток. Кровь.

Кроме того, только в Час Затмения человек мог пройти сквозь пылающий сад и оказаться так близко к дереву.

Казалось, само время сражается сейчас за нас и за Гекату. Пифон-Дерево пило и пило, постепенно впадая в сонное вампирическое оцепенение, а его полузмеиные корни всасывали сок, пролитый из наших живых тел.

Я смотрел и ждал своей минуты. Наконец, когда по общему согласию мои противники и я остановились, чтобы отдышаться, я метнулся к дереву. Стражники подняли мечи и двинулись за мной, а потом вдруг остановились, меряя взглядами вялых змей. Я же не колебался, зная, что времени осталось совсем мало.

Я схватил рукой самые нижние ветви дерева и почувствовал их чешуйчатую кору. Подтянувшись, я перекинул ногу через толстый золотой сук и вскарабкался вверх, судорожно сжимая пальцы на чешуйчатых ветвях, медленно извивавшихся в моих руках.

Змеиные головы поворачивались в мою сторону, отяжелевшие после кровавого пира. Будь у меня время задуматься, страх заморозил бы кровь в моих жилах и, я не смог бы даже пошевелиться. Однако взгляд мой был устремлен лишь на одну сверкающую вещь, которая сияла тысячами звезд даже в огненном саду.

Я протянул дрожащую руку и коснулся Золотого Руна.

Сидя на извивающемся дереве, я снял Руно с его ветви. Пульсирующие волны сияния поплыли по Руну, когда я взял его в руки: пульсирующие, живые, невероятные. Я накинул его на плечи, как плащ, и оно прильнуло ко мне, не требуя застежек.

Оно жило.

А я не жил до этой минуты!

Спустившись с дерева, я нашел уже лишь мертвых стражников — все живые разбежались. Кентавр осторожно поглядывал на меня, глаза его блестели, как у испуганной лошади. Даже Панир держался поодаль. А цветы, когда я шел между ними, увядали и съеживались, превращаясь в горячий пепел.

Я так никогда и не узнал принцип действия Руна. Эти локоны из тонкой золотой проволоки могли быть антеннами, принимающими энергию из какого-то неизвестного источника, энергию, протекавшую сквозь мое тело и разум и переполнявшую меня нечеловеческой силой. Гефест, великий мастер великой расы, создал Руно, которое, будучи машиной, прибором, не ограничивалось простым органическим коллоидом, что был основным элементом его структуры. Какая форма психофизиологического симбиоза осуществлялась здесь, я так и не понял.

Я спрашивал себя, долго ли смогут мое тело и разум выносить такую перегрузку. Опасно было надевать на себя Руно, но еще опаснее — не надевать его в эту минуту. Руно погрузило меня в экстаз, который даже опасность превращал в наслаждение. "Вообще не жил тот, — сказал я себе, кто никогда не носил Руна!"

Через окно я вернулся в коридор храма. Панир вел себя со мной сдержанно; кентавр еще раз перебрался через подоконник и шел за мной на почтительном расстоянии, словно пугливый конь. Я почти забыл о них. Зеркальные стены отражали сияние Золотого Руна и робко пели эхом его мощи.

Выйдя из коридора, мы оказались в огромном зале, где царил оглушительный грохот сражения. Армия кентавров зашла в своем вторжении так далеко, что весь храм стал полем битвы. Однако сражавшиеся расступились передо мной и умолкли, когда я ступил в зал, завернувшись в Золотое Руно. Испуганные крики прокатились по толпе, едва меня заметили, но я почти не услышал их. В моих ушах звучало мягкое, высокое пение локонов Руна, наполнявших силой мое тело и мозг.

Я шел и шел за Паниром — через большие залы, превратившиеся в одну большую бойню, но затихавшие, когда мы проходили. Думаю, что повсюду за нами оставались мир и покой, ибо воюющие толпы, едва увидев Руно, понимали, что время человеческих конфликтов кончилось. Теперь предстояло биться богам.

Наконец мы оказались на пороге той комнаты, которую я видел глазами Гекаты.

Здесь царила темнота. Комната была переполнена гомоном и непрерывными раскачивающимися движениями молящихся. Золотые одежды жрецов матово поблескивали на фоне черных стен. Я увидел маски, которые они носили: диски в форме солнца, совершенно плоские, скрывающие все лица за таинственным символом Аполлиона. И эти диски тоже светились, бросая на толпу странно приглушенные блики.

Солнечный круг Аполлиона на стене уже не был таким, каким явился мне в моем видении. Теперь он стал мерцающим кольцом, похожим на корону, повисшую в темном небе над Гелиополисом. Затмение стало полным.

— Отверни от нас свое темное лицо, о Аполлион! — пела, раскачиваясь, толпа. — Не смотри на Гелиополис во мраке Затмения.

Алтарь под солнечной короной накрывала золотая ткань, точно обрисовывающая контуры лежавшего под ней тела. "Киан, — подумал я, жертва". А время жертвоприношения должно быть близко, очень близко.

Жрецы суетились и склонялись в ритуальных поклонах. По росту я узнал Фронтиса, хотя солнечный кружок закрывал его лицо. Монотонное пение продолжалось, но теперь оно приближалось к кульминационному моменту, ибо близился миг, когда должна пролиться кровь.

Я перешагнул порог.

Мерцающие короткие вспышки посыпались с Руна и заколыхались в темном воздухе святилища, как волны на воде. Пение мгновенно смолкло, воцарилась мертвая тишина. Все лица повернулись ко мне, поднялись даже одинаковые круглые маски жрецов.

Секундой позже ропот пробежал среди верующих. Жрецы замерли на своих местах — все, кроме Фронтиса. Даже не видя его лица под маской, я и так знал, что оно кривится от ярости и страха, когца одним длинным прыжком он бросился к алтарю, вытягивая руки за жертвенным ножом.

Мне казалось, что время жертвы еще не пришло, но Фронтис не мог больше ждать. В случае необходимости он прервал бы церемонию, но теперь понял, что Киан должна умереть немедленно, прежде чем Геката сможет явиться за своей жрицей. Он схватил нож, уперся рукой в алтарь и высоко поднял клинок.

Тот яркой звездочкой сверкнул в свете Золотого Руна, звездочкой, которая дрожала и пульсировала. Комната была полна людей, но в ней стояла мертвая тишина.

Только в эту секунду я понял, насколько велики возможности Руна. Помимо своей воли я двинулся вперед, вытягивая руку, чтобы остановить опускающийся нож, словно рука моя и впрямь могла задержать его.

И все-таки рука Фронтиса застыла. Между нашими ладонями казалось, протянулась невидимая нить энергии.

Я чувствовал излучаемую мною огромную силу Руна, и понял, что среди людей я сам стал теперь богом — с божественной властью и божественной разрушительной силой Золотого Руна.

Я среди богов? Что ж, пришло время проверить это.

Лицо Фронтиса было закрыто, но я почти чувствовал под маской его испуганный взгляд, когда он убедился, что не может шевельнуть рукой. Я видел сквозь рукав, как дрожат его мышцы, как безуспешно пытается он вырваться, пойманный Руном по приказу моей чудесно усиленной воли.

Осторожно я шел вперед, не зная, как долго будет держать его заклятие. Толпа расступалась, оставляя мне широкий проход. Я подошел к алтарю.

На секунду мы с Фронтисом замерли лицом к лицу, по сторонам от накрытого саваном тела Киан. Я жалел, что не могу видеть его лица. Вытянув руку, я отбросил золотой саван жертвы.

Глаза Киан были открыты, но затуманены наркотическим сном. Думаю, она меня не видела. Золотые путы удерживали ее на алтаре за щиколотки и запястья, как и в первый раз, когда она лежала, ожидая удара ножа.

Ухватившись за путы, я порвал их легко, словно стебли травы. Металлический звук, с которым они лопались, заглушило цоканье копыт.

Я повернулся, чтобы посмотреть — это шли кентавры, и первый из них нес на вытянутых руках Маску Цирцеи. Глаза ее были закрыты, наверное, она спала, однако изпод век и сомкнутых губ пробивалось зеленое сияние. Цирцея ждала освобождения.

В мертвой тишине кентавры свернули в проход, образованный толпой, чтобы пропустить меня. С глухим стуком копыта их опускались на пол святилища Аполлиона. Это были страшные, окровавленные существа, еще не остывшие от горячки боя. Они медленно подходили к алтарю, чтобы перенести Маску Цирцеи с умершей жрицы на живую, на пол одна за другой капали красные капли.

Я видел — Фронтиса колотит дрожь. Он по-прежнему не мог двинуться с места, замерев с ножом, занесенным над Киан. Я знал, что он смотрит сквозь миниатюрное солнце на своем лице, и угадывал чувства, терзавшие его при виде исполнения древних пророчеств: Золотое Руно в Гелиополисе, Маска Цирцеи здесь, у алтаря солнечного бога. Теперь оставалось сбыться последнему предсказанию.

Кентавр обогнул меня, держа Маску на вытянутых руках, и направился к изголовью алтаря.

14. КОНЕЦ БОГА

Я продолжал следить за Фронтисом. Теперь я мог опустить свою ладонь, которая остановила его. Вместе с ней упала и его рука, нож громко звякнул о пол в мертвой тишине без единого дыхания. Жрец поднес дрожащую руку к лицу и стащил солнечный диск. Глаза наши встретились, в его взгляде читался ужас, смешанный с недоверием. Фронтис не разделял суеверий своих соотечественников, холодная логика решала все его проблемы… до этого момента. Однако сейчас его обманули и логика, и наука. Мне казалось, что я вижу, как разваливается здание разума Фронтиса.

Сзади, из толпы, послышался дикий крик. С алтаря поднималась Киан. Киан?

На нас смотрела нечеловечески красивая Маска Цирцеи в оребле зеленого пламени, живого и таинственного.

А потом на всех нас из короны слабого света над алтарем, затемненного символа Аполлиона, вдруг хлынула волна невыносимого жара. И вместе с ней какой-то звук, словно отголосок смеха на Олимпе. Фронтис пошатнулся, и я заметил, что тревога на его лице сменяется настоящим безумием.

— Нет! — крикнул он. — Нет, Аполлион! — И он почти машинально затянул ту самую монотонную песню, которую я прервал своим появлением: — Не смотри на меня, о Аполлион, в Час Затмения!

Люди подхватили ее, в их голосах звучала истовая мольба. Теперь это было не ритуальное пение, а настоящий крик отчаяния:

— Отверни свое лицо, Аполлион!!! Не смотри на нас в этот Час Затмения!

Аполлион услышал их… и расхохотался!

Я вспомнил, что говорил Офион о другом затмении, когда бог взглянул на свой народ, и никто не пережил этого, чтобы рассказать, как выглядело его лицо. Эти люди были обречены познать правду о нем и сохранить эту правду для себя. Смех несся из стенного диска, становясь все громче, все ужаснее. И еще от него шел жар, черный жар, словно некая невидимая жидкость заливала святилище. Жар, лишенный света, и в нем — удивительное дело — средоточие чистого холода, поражавшего разум.

Кентавры поспешили прочь. Я слышал за спиной глухой топот, когда животные, стуча копытами, выбегали из зала среди перепуганной толпы. Они оставляли за собой громкое эхо, отражающееся от потолка и плывущее из коридора за стеной. Стадо покидало обреченный на гибель Гелиополис. Жрецы разбежались, люди начали драться друг с другом, стараясь поскорее выбраться наружу. Даже Панир бросился к выходу, послав мне напоследок долгий взгляд своих желтых козлиных глаз.

Остались только Цирцея и я… да еще Фронтис, смотревший на нас с другой стороны алтаря. Он был слишком уверен в себе и не унизился бы до того, чтобы опуститься на колени перед богом, который, как он знал, вовсе не бог. Однако он не знал всего. Аполлион не был богом, но его возможности настолько превосходили человеческие, что Фронтису он должен был казаться сейчас тем истинным божеством, каким его считали простые люди.

Страшный жар по-прежнему лился от затемненного солнечного кольца, и в нем уже начинали проступать контуры Лица. Я не мог смотреть. Это лицо уже являлось мне в величии солнечного сияния, и даже тогда было для меня слишком отвратным в своей красоте. Но темное лицо Аполлиона? Нет, даже в доспехах из Золотого Руна я не посмел бы смотреть на него! Ко мне подошла Цирцея, двигаясь мягко и уверенно в оребле зеленого свечения, и я услышал ее голос, но не Киан, а самой Волшебницы — тот же самый голос, что и три тысячи лет назад.

— Геката! — воскликнула она. — Мать Геката! Богиня услышала и ответила. У наших ног запульсировало, мерцая и наполняясь, озеро зеленого света. Мы стояли словно в чаше с полупрозрачной жидкостью, заливаемые со всех сторон. Ее уровень, казалось, поднимался и внутри нас и повсюду вокруг; холодный и бодрящий, этот свет поглощал жар. Я взглянул на Фронтиса, стоявшего за алтарем — он смотрел в лицо Аполлиона.

Казалось, тело его оцепенело от отвращения, как некогда мое. Я видел страшную дрожь, сотрясавшую его, видел, как он упал на колени, преклоняясь перед обликом бога, которого прежде лишь презирал. Вся логика и весь интеллект шелухой слетели с него, и он стоял на коленях перед зрелищем, которое должно было изменить каждую частицу его тела.

— Отверни свое темное лицо от Гелиополиса, — услышал я его рыдания. Старая песня, которая уже никого не могла спасти. — Не смотри на нас в Час… твоего Затмения… — Фронтис заикался, слова застревали у него в горле, но он продолжал петь.

Топот кентавров за нашими спинами стих, зато усилились звуки самого Гелиополиса, проникая даже в эти святые стены. В страшном потоке невидимого жара Фронтис начал постепенно усыхать.

— Не склоняйся над нашей святыней…

Он не мог оторвать взгляда от этого Лица, на которое не осмеливался смотреть даже я. Горящий в его сиянии, он продолжал хрипеть бесполезную просьбу.

— Не приходи к нам… Аполлион… не приходи… не… Голос умолк. Золотая маска солнца на его груди расплавилась, золотые одежды почернели и рассыпались прахом. Под ними уже не было Фронтиса — лишь обугленная фигура перед темным смеющимся лицом Аполлиона.

А вокруг нас умирал Гелиополис.

Аполлион превратил черную, обесцвеченную дикость своего солнечного жара в невидимый поток, которого не могли выдержать ни плоть, ни кровь, ни металл, ни камень. И я знал, почему Геката стала перед алтарем Аполлиона и почему этот поток сосредоточился на ней — на нас — врагах Солнца.

Он собирался уничтожить нас, даже если это означало уничтожение Гелиополиса.

Зеленая чаша холодного излучения по-прежнему оберегала нас. Мощь Аполлиона напрасно пыталась добраться до нас с разных сторон. Я чувствовал, как весь пол трясется от этой огненной атаки. Храм, город, даже земля под городом дрожали в потоках энергии, которой наверняка хватило бы для расщепления атома.

Грохот несся по Гелиополису: удары камня о камень, металла о металл город начал рушиться.

Когда умирает человек, стон агонии помнят все, слышавшие его. Мы слышали такие звуки, когда весь народ Аполлиона умирал, пораженный неистовством его мощи. Но когда гибнет город… никаким человеческим языком не описать страшного грохота его смерти.

Камни и металл кричали, распадаясь. Крик одной стены накладывался на крик другой, а крыши с долгим оглушительным ревом рушились на беззащитные головы своих строителей. Сама земля тряслась и лопалась под гигантским умирающим городом. Гелиополис рушился так, как мог бы рушиться Олимп в некоей космической катастрофе.

Однако нас уже не было в Гелиополисе. Нас не было в этом легендарном мире, зато мы оказались в небывало странном месте.

Вокруг нас заклубился зеленый свет, и когда он вновь угас, мы оказались в мире богов!

Язон видел этот город три тысячи лет назад и ничего не понял. И хотя я лучше понимал, что вижу перед собой, но все-таки знал, что ни один человеческий разум не сумеет постичь величие и масштабы того, что я увидел.

Вокруг меня были предметы, которых глаза мои не могли рассмотреть как следует. Огромные конструкции — могучие здания, рядом с которыми ничтожным казалось все построенное человеком. Это были механизмы. Золотые гиганты уходили в золотое небо на столько тысяч метров, что глазам человека не было дано увидеть всей их высоты. "Неприступные башни Трои", — ошеломленно подумал я. Это были механизмы, которые, несмотря на свою простоту были одновременно слишком сложны, чтобы их могла постичь человеческая мысль. Их построила раса полубогов для нужд собственного, совершенно чужого нам мира.

И эта раса вымерла, поскольку механизмы молчали. "Самая могучая наука из когда-либо существовавших, — подумал я, — ушла в вечный покой забвения".

На некоторых золотых стенах видны были следы какойто битвы. Другие были наполовину разрушены, открывая взгляду наблюдателя свои таинственные, сверкающие внутренности. А остальные лежали в руинах, совершенно лишенные признаков прежнего величия. Я задумался о том, какая гигантская война богов бушевала здесь тысячелетия назад и каков был ее итог. Бесшумный ветер нес нас через этот гигантский город, игнорируя законы притяжения, а вдали что-то мерцало, приближаясь к нам.

Я услышал голос Гекаты:

— Мы отправляемся на встречу с Аполлионом, — тихо говорила она в моем мозгу. — Кто-то из нас — или он, или я — должен погибнуть, и сыну Язона нужно знать, почему, чтобы на сей раз он не пожелал сбросить свои доспехи и удрать. Если сейчас ты обманешь меня, то хотя бы знай цену своему обману. Я открою тебе тайну Аполлиона. Потоки времени наших двух миров пересеклись более семи тысяч лет назад. Какое-то время они составляли целое, и за это время родилась наша раса, которую люди назвали богами. Однако то были не боги, а мутанты, возникшие из человеческого древа, с врожденными необычными возможностями, способные создать такую науку и технику, которую человек не мог даже понять. Не все из нас были такими, но довольно многие. Легенды назвали их Зевсом и Афродитой, Герой, Аресом, Аидом, Гефестом… и Гекатой. Когда потоки времени разделились, наша раса перенеслась в центральный мир, ще стоял Гелиополис. Наши сила и власть росли, и в конце концов мы создали этот дальний мир — наше собственное жилище в искусственном пространстве-времени, где нас не связывают законы какой-либо планеты.

Здесь мы достроили свой мир и здесь поднялись на вершину могущества, какого не знала ни одна раса ни до, ни после нас. Я была одной из них, хотя не самой великой, да и не совсем из их рода. И во времена мифов боги Греции не обращали особого внимания на людей. Даже тоща они переносились в свою страну, удаленную от мира Земли. Но Геката теснее сотрудничала с детьми человеческими. Темные обряды и магические штучки были моим ремеслом, и мне нужны были помощники — мужчины и женщины. Поэтому, когда моя раса перебиралась дальше, я мешкала, и когда пришел час последней битвы, меня не оказалось среди убитых.

Видишь ли, Язон, мы-то знали, что никакие мы не боги. Знали, что однажды смерть заглянет и к нам, и возжелали создать расу, которая по нашим рукам смогла бы подняться на вершины, о достижении которых сами мы не смели даже мечтать. И вот начались эксперименты. Было множество проб, и среди них удачные. Мы создали кентавров, сатиров, фавнов, а также детей деревьев и потоков. Это были бессмертные существа, и все-таки не совсем удачные, учитывая их звериные пороки.

Голос ее дрожал, ибо тот же беззвучный ветер нес нас теперь к высокой горе, смутно видимой в золотом воздухе, и на вершине ее ждало сияющее зарево — Аполлион.

Мне казалось, что я знаю эту гору. Я стоял уже на ней однажды… точнее, стоял Язон.

Это была та голая вершина на Эе, где завеса между двумя мирами была совсем тонкой, где когда-то Аполлион и Геката сошлись в битве — и откуда бежал Язон.

Убегая, я слышал страшный смех Аполлиона, звучавший с неба за моей спиной. Я слышал его и сейчас. Взглянув в ядро золотого сияния, я увидел Лицо Аполлиона.

Оно было божественно прекрасно и несказанно отвратительно. Тело мое вновь онемело от омерзения, подобного тому, что испытывает большинство людей при виде некоторых земных созданий — змей или пауков — чей вид таинственным образом насилует некое чувство, таящееся глубоко во всех нас.

Аполлион и был таким насилием. Глаза видели его божественным, прекрасным, нечеловечески достойным, но в душе его скрывалось такое, что отвращало нас от него. Что-то в моем мозгу содрогалось при виде его, беззвучно кричало, что такого не должно быть, что он не должен существовать и ходить по тому же миру, что и я, делить со мной саму жизнь.

Голос Гекаты продолжил свой монолог в моем мозгу, но мне казалось, что я уже познал тайну Аполлиона интуитивно, собственными костями и нервами, прежде чем Геката успела облечь ее в слова.

— Мы продолжали попытки, — сказала она. — С полубогами мы потерпели поражение, поэтому оставили в покое живое тело и создали Аполлиона.

Я уже знал это. Человеческий глаз может точно определить, живое ли перед ним существо. Какое-то тщеславие, что ли, поднимающее тревогу против оживления омерзительно нечеловеческой вещи.

Аполлион был слишком прекрасен, чтобы быть человеком. Слишком отвратителен, чтобы носить живое человеческое тело. Я знал это еще до того, как Геката вложила эту мысль в мой мозг. Аполлион был машиной.

— Мы сами создали свою погибель, — печально повествовал голос Гекаты. — Наш прекрасный Аполлион не был неудачей, все обещало успех. Наши желания, как и сама раса, вырастают из человеческих корней, но существо, которое мы создали, не разделяло наших желаний. По нормам нашей и твоей расы его психика больна. Или, может, мы безумны… по разумению этой страшной машины.

Мы сделали его слишком сильным, и он уничтожил нас. В далеком прошлом произошла великая битва, продолжавшаяся не одно тысячелетие, но в конце концов… сам видишь. Весь мой род уже мертв… кроме Гекаты. А Аполлион ходит среди руин нашего мира.

Он должен погибнуть. Прежде чем он уничтожил последнего из богов Гефеста, нашего лучшего мастера — для уничтожения Аполлиона было создано Золотое Руно. Но никто из моей расы не осмелился надеть Руно. Я не боюсь смерти, но смерть, пока жив Аполлион, означала бы окончательный конец всего, о чем мечтал мой народ. Я не могу умереть, пока живо наше последнее создание. И вот теперь ты, потомок Язона, носишь Руно. Ты знаешь, что нужно делать.

Да, я и вправду знал.

Я посмотрел на Цирцею, на нечеловеческое очарование ее алебастрового лица — большие глаза, горящие зеленым огнем, встретились с моими, — а потом повернулся в сторону Аполлиона.

15. МУЗЫКА ИЗ МОРЯ

Недолго, всего долю секунды видел я его Лицо: прекрасное, как бывает прекрасна машина; холодное, одухотворенное эмоциями, для которых я не могу подобрать определения, ибо никогда прежде не задумывался об эмоциях искусственного разума… живой машины, которая видит, как приближается ее конец.

Я сделал шаг вперед, потом второй, и тут Лицо расплылось в ослепительном сиянии, словно я смотрел в центр солнца. Аполлион черпал у него энергию, пытаясь заслониться от меня, и страшный жар захлестнул меня адским пламенем.

Я рассмеялся. Мне было известно, что это обоюдоострое оружие… если я смогу выдержать это тепло хоть немного дольше Аполлиона. Я знал, как использовать Золотое Руно по мысли Гефеста, и в столкновении с ним Апоялиона ждала гибель.

Гефест углубился в тайны электрона и ядерного синтеза. Аполлион, как механизм, мог быть уничтожен другой машиной, а Золотое Руно и было именно такой машиной. Апоялион жил не так, как живет организм — поддержанием своих жизненных процессов он был обязан солнечной энергии, использовал само солнце: ведь ничтожно малой доли мощи светила хватало на уничтожение целых городов, когда Аполлион решал направить часть ее на людей.

И при этом он черпал эту энергию непрерывно. Она без устали лилась через него золотыми потоками, рассеивая излишки мощности в сверкающем воздухе его супермира.

Руно могло запереть всю эту мощь внутри Аполлиона, а даже он был не в состоянии вместить такое количество энергии. Геката, подумал я, брала свою силу из родственного источника, и это объясняло, почему она не смела использовать Руно против Аполлиона. Только человек мог надеть Руно и остаться в живых, чтобы потом сбросить его с себя.

Что я и сделал.

В последний раз оно дрогнуло на моих плечах, вокруг меня слабо задрожали локоны из золотой проволоки. Затем я коснулся Руна рукой, и оно послушно прильнуло моей ладони, как и хотел Гефест невесть сколько поколений назад. Этот механизм повиновался человеку, чего не желал делать Аполлион, и потому Аполлион должен был умереть.

Я снял Руно с плеч, расправил его в воздухе и бросил в ослепительное пространство, на которое не мог смотреть без риска лишиться зрения.

Хотя оно само было сверкающим золотом, но в этом сиянии Руно казалось черным. Я знал, что без покрова Гекаты мы с Цирцеей мгновенно стали бы облачком пара в невероятном огне, который Аполлион призвал на свою защиту от самого солнца.

Подобно сверхлюдям, которые собственными усилиями подготовили свою гибель, Аполлион-Машина подготовил гибель себе, когда обратился к этому страшному огню. Наверное, именно так поступает каждое живое существо, даже если оно живет на энергии самого солнца, как Аполлион.

Руно достигло цели и накрыло ее. В невообразимо краткий миг все буйство той микроскопической частицы солнца, которую использовал Аполлион, обрушилось на машину, возомнившую себя богом.

В это мгновение Аполлион стал сосудом, наполненным энергией самого солнца, а в таком огне ничто не смогло бы просуществовать дольше доли секунды.

Как мне рассказать, что тогда произошло? Как и на каком из человеческих языков описать смерть Аполлиона?

Я помню прекрасное бледное лицо Цирцеи рядом с собой, темно-красные губы, раскрывшиеся в крике, которого я не мог услышать. Помню, как гора, на которой мы стояли, словно исчезала из-под наших ног, а небо над нами превратилось в пламя.

А потом я оказался в соленой воде…

Я был один, и пенистые волны швыряли меня во все стороны, задыхающегося и беззащитного. Дважды я уходил под воду очень глубоко. Я чувствовал себя обнаженным, лишенным силы, которую вливало в меня Золотое Руно, и слабым, как младенец — такой была реакция организма после этого страшного поединка.

Но в ту секунду, когда я решил, что больше уже не могу бороться с волнами, послышался какой-то шорох, какое-то бульканье и что-то подняло меня вверх — огромная волна или, может быть, некая сверхчеловеческая ладонь.

Я снова мог дышать и чувствовал под собой прочную палубу, которая поднималась и опадала на волнах.

Музыка звучала в моих ушах, я слышал скрип весел и тихий стон канатов на ветру, а также удары волн о борта.

С огромным трудом приподнялся я на одной руке и увидел в сером тумане призрачных аргонавтов, склоняющихся над веслами, услышал кифару Орфея, поющую во мгле.

Не помню даже, как и когда я опустился опять на доски. Не помню вообще ничего… ничего…

Костер погас много часов назад. Туман стелился среди сосен, и когда стих голос Сиварда, единственным звуком остались легкие вздохи океана.

— А что было потом? — тихо спросил Тэлбот.

— Потом я лежал на пляже. Была ночь, — ответил Сивард. — Я видел огни вдалеке и, вероятно, каким-то образом прошел часть пути, прежде чем потерял сознание. Я оказался в небольшом городке на орегонском побережье. — Он пожал плечами. — Это могла быть галлюцинация. Не могу понять, как я попал отсюда в Орегон за одну ночь. Самолет мог бы это сделать, но зачем, черт возьми… Нет, сомнений у меня уже нет, я знаю, что это была вовсе не галлюцинация.

— Ну что ж, — ответил Тэлбот, — наша наука продвинулась достаточно далеко, чтобы осознать, насколько мало нам известно. Полагаю, все, о чем вы говорили, теоретически возможно… раса сверхлюдей и все остальное. Все, кроме «Арго».

Сивард кивнул.

— И все-таки, — сказал он, — только в реальности «Арго» я абсолютно уверен. Он для меня более реален, чем Геката, Эя или даже Цирцея.

— Киан? — осторожно спросил Тэлбот. Сивард нетерпеливо махнул рукой.

— Это еще не конец, — ответил он. — Киан… Цирцея… одна женщина или две, я уже и сам не знаю. Но в самом начале мне было дано обещание, и обещание это не выполнено до сих пор. Поэтому я не могу оставить этого просто так. Я не могу сосредоточиться ни на чем в этом мире. И знаю, что это еще не конец, понимаете? Разве что и Геката тоже погибла.

Что ж, такое приключается с человеком только раз в жизни. Или — если у него больше одной жизни — два раза. Я уже и сам не знаю… По-моему, это не было галлюцинацией. Думаю, что я вовсе не безумен: я помню все слишком отчетливо. И я знаю, что однажды Геката выполнит свое обещание…

Он пожал плечами и встал.

— Ну вот, я все рассказал. Скоро рассвет, спать хочется.

Тэлбот долго не мог заснуть, он лежал, вглядывался в звезды, поблескивающие меж сосен, и думал. Думал о Язоне, о Джее Сиварде, о происхождении названий и людей, об «Арго», рассекающем волны туманного моря и охраняющем воды, бьющие в безымянные берега.

Страж моря…[11]

Перед самым рассветом его разбудили слабые звуки музыки. Вокруг царила глубокая тьма. Он был один. Тэлбот поднял голову, напрягая слух, чтобы лучше слышать музыку. Вот она раздалась снова, и тогда Тэлбот встал и пошел на звук.

Музыка шла со стороны океана. Тэлбот медленно спустился по откосу, прошел мимо пустого спального мешка Сиварда, прислушиваясь и высматривая во мраке следы другой движущейся фигуры, которая тоже откликнулась на звуки далекой музыки.

Ему показалось, что вдали от берега слышится какойто плеск, накладывающийся на непрерывные удары волн о берег. Но было слишком далеко, чтобы определить его.

Тэлбот пустился бегом, крикнул:

— Сивард! Сивард, где вы?!

Ответом ему были только тишина и плеск океана.

Он бежал, пока песок и вода не остановили его. Что-то шевельнулось на воде — смутный, расплывчатый силуэт, длинный и стройный, плывущий словно… корабль? Этого он никогда не узнал. Туман сомкнулся слишком быстро, и теперь звучал уже один океан.

Вдруг ветер снова донес слабый отзвук музыки без слов, и Тэлбот крикнул в последний раз:

— Язон! Язон!

Никто не ответил ему. Тень в тумане медленно удалялась, сама превращаясь в туман. Тэлбот стоял, молча вглядываясь в море и стараясь услышать ответ, который никогда не придет. Серый туман смыкался все плотнее, и вскоре не осталось ничего, кроме темноты и спокойного мягкого плеска океана.

Да будет проклят этот город

Вот история о Короле, которую повторяют. Задолго до того, как знамена царей увенчали высокие башни халдейского Ура, до того, как крылатые фараоны воцарились в таинственном Египте, далеко на Востоке существовали уже могущественные империи. Там, посреди обширной пустыни, известной как Колыбель Человечества, в самом сердце необъятной Гоби, велись великие войны и горделивые дворцы вздымали свои башни в пурпурное азиатское небо. Но эта история случилась еще раньше, во времена, предшествующие самым старым легендам; в великой Империи Гоби, которая сегодня жива только в песнях менестрелей…

Легенда о Сахмете Проклятом

1. ВРАТА ВОЙНЫ

В серых сумерках рассвета пророк поднялся на внешнюю стену Сардополиса. Борода его развевалась на холодном ветру. Всю равнину перед ним усеивали яркие палатки осаждающей армии, украшенные пурпурным символом крылатого двуногого дракона — гербом воинственного короля Циаксареса с Севера.

Солдаты толпились у катапульт и осадных башен, несколько десятков подошли к стене, где стоял пророк. Глумливые голоса выкрикивали поношения, но седовласый старец не обращал на них внимания. Его запавшие глаза под снежно-белыми кустистыми бровями были обращены вдаль, вде горные склоны, поросшие лесом, расплывались в голубой дымке.

Тонким, пронзительным голосом пророк заговорил:

— Беда, беда Сардополису! Падет жемчужина Гоби, падет и погибнет, навеки уйдет ее слава! Обесчещены будут алтари, а улицы обольются красной кровью. Я вижу смерть короля, вижу позор его подданных…

Солдаты под стеной на мгновение умолкли, но затем копья взметнулись вверх и язвительные крики заглушили слова пророка.

— Спускайся к нам, старый козел! — крикнул бородатый гигант. — Мы воздадим тебе по заслугам!

Пророк опустил взгляд, и крики солдатни постепенно стихли. Старик снова заговорил, очень тихо, но каждое слово было ясным и острым как удар меча.

— С триумфом пройдете вы по улицам города, а ваш король воссядет на Серебряный Трон. Но из лесов выйдет ваша гибель, настигнет вас древнее проклятье, и никто не спасется… Он вернется… ОН… некогда правивший здесь…

Пророк воздел руки вверх и взглянул прямо в красный глаз восходящего солнца.

— Эвое! Эвое!

Потом пророк сделал два шага вперед и прыгнул. Он рухнул на поднятые копья и умер.

В тот день врата Сардополиса пали под ударами больших боевых таранов, и люди Циаксареса ворвались в город как волна прилива, как волки. Они убивали, грабили и пытали без капли жалости. В тот день страх опустился на город, а пыль битвы поднялась выше крыш. Защитников хватали и убивали на месте. Насиловали женщин, убивали детей, и слава Сардополиса канула в пучину позора и ужаса. Последние лучи заходящего солнца осветили знамя Циаксареса с пурпурным драконом, развевающееся на самой высокой башне королевского дворца.

Зажгли факелы, большой зал озарился красноватым сиянием, блики заиграли на Серебряном Троне, на котором сидел победитель. Его черную бороду покрывали пыль и кровь, и невольники смывали с него грязь, пока он сидел среди своих людей, обгрызая баранью кость. И все-таки, несмотря на эту грязь и помятые, изрубленные доспехи, в нем видно было истинное величие. Циаксарес был королевским сыном, последним в роду, который брал начало в далеком прошлом Гоби, когда ею правили бароныфеодалы.

Но лицо его отражало лишь слабый отблеск прежнего величия.

Когда-то оно светилось гордостью и благородной силой, их следы до сих пор читались под маской жестокости и порока, покрывающей черты Циаксареса. Серые глаза, вспыхивавшие красным только в огне битвы, смотрели холодно и бесстрастно. Сейчас этот мертвый взгляд изучал связанного Халема, поверженного короля Сардополиса.

В сравнении с могучим Циаксаресом Халем казался хрупким, но, несмотря на раны, стоял он прямо, а его бледное лицо не выдавало никаких чувств.

Странное зрелище! Мраморный тронный зал, украшенный гобеленами, более годился для веселых празднеств, чем для таких мрачных сцен. Единственный человек, казавшийся естественным в этом окружении, стоял возле трона стройный, темнокожий юноша, одетый в бархат и шелка, явно не пострадавшие в битве. Это был Нехо, наперсник короля, а также — как утверждали некоторые — его злой демон. Неизвестно, откуда он взялся, но влияние его на короля было огромно.

Слабая улыбка появилась на красивом лице юноши. Нехо пригладил свои темные курчавые волосы, склонился и что-то шепнул на ухо королю. Тот кивнул, жестом отослал служанку, занимавшуюся его бородой, и коротко сказал:

— Твоя сила сломлена, Халем, но мы будем милосердны. Поклянись верно служить нам и сохранишь жизнь.

В ответ Халем лишь плюнул на мраморные плиты пола.

Странный блеск появился в глазах Циаксареса. Почти неслышно король прошептал:

— Храбрый человек. Слишком храбрый, чтобы умирать…

Словно вопреки своей воле он повернул голову и встретил взгляд Нехо. Этот взгляд что-то сказал королю, потому что Циаксарес потянулся за длинным окровавленным мечом, встал, спустился с возвышения и замахнулся.

Халем даже не пошевелился, чтобы уклониться от удара, и сталь рассекла его голову. Труп рухнул на пол, а Циаксарес еще постоял, невозмутимо глядя на него. Потом вырвал меч из тела.

— Бросьте эту падаль стервятникам, — приказал он. От ближней группы пленников донеслось гневное проклятье, и король повернулся, ища взглядом человека, посмевшего заговорить.

Двое стражников вытолкнули вперед высокого мускулистого мужчину с желтыми волосами и молодым лицом, потемневшим сейчас от ярости. Мужчина был без доспехов, грудь его покрывали многочисленные раны.

— Кто ты? — спросил Циаксарес со зловещим спокойствием, все еще держа в руке обнаженный меч.

— Я принц Рэйнор, сын короля Халема.

— Ищешь смерти?

Рэйнор пожал плечами.

— Сегодня я уже встречался с ней. Убей меня, если хочешь. С дюжину твоих волков я зарубил… хоть какоето утешение.

За спиной короля послышался шелковый шелест от легкого движения Нехо. Губы короля, скрытые среди спутанной бороды, скривились, лицо вдруг вновь стало решительным и жестоким.

— Вот как? Ты будешь ползать у моих ног еще прежде, чем вновь зайдет солнце, — Он махнулрукой. — Под этим дворцом наверняка есть подземелья для пыток. Садрах!

Плотный мужчина, одетый в кожу, выступил вперед и отсалютовал.

— Ты слышал мое желание. Выполни его.

— Если я приползу к твоим ногам, — тихо сказал Рэйнор, — то перекушу тебе сухожилия, ты, откормленный боров.

Король гневно засопел и молча кивнул Садраху; палач вышел следом за Рэйнором, которого стражники вывели из зала. Циаксарес вновь опустился на трон и задумался на мгновенье, пока невольник не принес ему вина в позолоченном кубке.

Но вино не развеселило короля. Наконец Циаксарес встал и вошел в комнаты прежнего владыки; его люди не посмели там ничего тронуть, опасаясь гнева своего господина. Над шелковым ложем уже висело новое знамя пурпурный дракон с распростертыми крыльями и поднятым шипастым хвостом. Циаксарес долго смотрел на него. Он не повернулся, услышав мягкий голос Нехо:

— Дракон снова победил.

— Да, — тупо ответил Циаксарес. — Еще раз черный позор и порок восторжествовали. Не в добрый день я встретил тебя, Нехо.

Послышался тихий смех.

— А ведь ты сам вызвал меня. Там, у себя, мне было вполне хорошо.

Король невольно вздрогнул.

— Уж лучше бы Иштар в ту ночь поразила меня молнией.

— При чем тут Иштар? Теперь ты чтишь другого бога. Циаксарес резко повернулся и оскалил зубы.

— Нехо, не выводи меня из себя! Я все еще имею власть…

— Ты имеешь самую полную власть, — ответил низкий голос. — Как и пожелал.

Несколько ударов сердца король не отвечал, потом прошептал:

— Я первый покрыл позором наш королевский род. Когда меня короновали, я поклялся могилами предков, что буду верен их памяти, и какое-то время держал слово. Я правил хорошо и справедливо…

— И искал мудрости.

— Да. Но мне было мало, я хотел прославить свое имя и потому вызвал чародея… Блейса из Черного Пруда.

— Блейс, — буркнул Нехо. — Он многое умел. И всетаки… умер.

Дыхание короля стало неровным.

— Знаю. Я убил его… по твоему приказу. А ты показал мне, что стало с ним потом.

— Блейса сейчас не назовешь счастливым, — заметил Нехо. — Он служил тому же господину, что и ты. И потому… — тихий голос вдруг набрал силу, — … потому живи! В силу нашего договора я дам тебе власть над всей землей, дам прекрасных женщин и сокровища, превосходящие человеческое воображение. Но после смерти ты будешь служить мне!

Король стоял молча, только жилы набухли на его смуглом лбу. Внезапно с хриплым проклятием он вырвал меч из ножен. Сталь сверкнула в воздухе… и со звоном отскочила. По руке короля и всему его телу прошла ледяная дрожь, и одновременно в комнате сгустилась тьма.

Пламя факелов съежилось, воздух стал холодным и… зашептал.

Темнота все наступала, и наконец все покрыл глубокий мрак, среди которого неподвижно стояла фигура, сиявшая жутким неземным светом. Мертвую тишину нарушал лишь прерывистый шепот. Тело Нехо вспыхнуло ярко, ослепительно. Он стоял неподвижно, не произнося ни слова, и король скорчился, сотрясаемый рыданиями. Меч его звякнул о мраморный пол.

— Нет! — прорыдал король. — Пощади… нет!

— У него нет жалости, — ответил тихий голос, холодный и зловещий. Поэтому молись мне, пес, которого зовут королем! Молись мне!

И Циаксарес начал молиться…

2. КРОВЬ В ГОРОДЕ

Принц Рэйнор страдал. Он лежал на пыточном колесе, вглядываясь в каменный свод подвала, сочившийся влагой, а палач Садрах разогревал в очаге железные прутья. Рядом стоял большой кубок вина. Время от времени Садрах, напевая что-то, брал кубок и с шумом отхлебывал.

— Тысячу золотых монет, если поможешь мне бежать,

— без особой надежды повторил Рэйнор.

— Зачем золото человеку, с которого содрали кожу? — спросил Садрах. Ведь именно это ждет меня, если ты сбежишь. Кроме того, откуда тебе взять тысячу монет?

— Из моей комнаты, — ответил Рэйнор. — Они надежно спрятаны.

— Ложь, скорее всего. Впрочем, ты все равно расскажешь мне, где находится тайник, когда я выжгу тебе глаза. Тогда я получу твое золото если оно существует — безо всякого риска.

Вместо ответа Рэйнор дернул веревки, связывавшие его. Напрасно. Принц напряг все силы, кровь застучала у него в висках, но ни на пядь не приблизился к свободе.

— Напрасно тужишься, — бросил Садрах через плечо.

— Лучше побереги силы, они тебе понадобятся, чтобы кричать.

Он вынул из огня железный прут — конец его ярко сиял. Рэйнор вглядывался в орудие пытки, не в силах отвести взгляд. Неприятная смерть…

Но когда раскаленный прут приблизился к груди Рэйнора, железная дверь неожиданно распахнулась, и на пороге появился высокий чернокожий человек. Садрах повернулся и механически поднял прут, словно защищаясь. Потом расслабился и вопросительно посмотрел на пришельца.

— Кто ты, дьявол тебя забери?! — рявкнул он.

— Нубиец Эблик, — поклонился чернокожий. — Я принес приказ от короля. Я заблудился в этом проклятом дворце и нашел тебя только сейчас. У короля есть еще двое пленников, которых он отдает в твои руки.

— Превосходно! — Садрах потер руки. — Где они?

— Все сказано вот здесь, — человек подошел ближе, роясь в складках своего кушака.

И тут в воздухе сверкнул окровавленный кинжал и погрузился в тело. Садрах крикнул и медленно сложился пополам. Нападавший отскочил, а палач повалился на каменный пол, дернулся несколько раз и замер.

— Слава богам! — простонал Рэйнор. — Эблик, верный слуга, ты пришел как раз вовремя!

Черное, уродливое лицо Эблика отразило беспокойство.

— Позволь, принц…

Он перерезал веревки и освободил пленника.

— Это было нелегко. Когда битва разделила нас, я уже знал, что Сардополис падет. Я поменялся одеждой с одним из людей Циаксареса… которого убил… и все ждал случая бежать. Мне повезло услышать, что ты оскорбил короля, и тебя обрекли на пытку, поэтому… — он пожал плечами.

Рэйнор спрыгнул с пыточного колеса и расправил затекшие руки и ноги.

— Бегство будет легким?

— Увидим. Почти все солдаты упились или заснули. Во всяком случае, оставаться здесь нельзя.

Оба они осторожно выскользнули в коридор. Недалеко от двери плавал в собственной крови мертвый стражник. Они торопливо прошли мимо и тихо прокрались через дворец, почасту укрываясь в боковых коридорах, чтобы их не заметили.

— Если бы я знал, где дрыхнет Циаксарес, рискнул бы жизнью, чтобы перерезать ему горло, — заявил Рэйнор. — Подожди! Сюда!

В конце узкого коридора была дверь, она вывела их в сад, залитый лунным светом.

— Я помню, что вошел здесь, — заметил Эблик. — Ну-ка… — Он нырнул в кусты и вскоре появился вновь с мечом в руке и тяжелым боевым топором за поясом. Что теперь?

— Полезем через стену, — ответил Рэйнор и двинулся вперед.

Нелегко было взобраться на высокий защитный вал, но рядом росло раскидистое дерево, и двое мужчин, цепляясь за его ветви, преодолели преграду. Когда Рэйнор спрыгнул на землю по другую сторону стены, кто-то громко вскрикнул. Оглянувшись, он увидел бегущих к нему людей в доспехах, поблескивающих в свете луны. Принц тихо выругался.

Эблик уже убегал, его длинные ноги меряли землю на удивление быстро. Рэйнор бросился следом, хотя первой его мыслью было остаться и принять бой. Но это обернулось бы самоубийством: людей Циаксареса было слишком много.

Преследователи выкрикивали угрозы, сверкали обнаженные мечи. Рэйнор схватил своего спутника за руку, втащил в боковую аллею, и оба припустили быстрее, лихорадочно высматривая хоть какое-нибудь убежище. Через несколько минут Эблик заметил белеющий в темноте храм и свернул к нему. Пробегая через двор, залитый кровью и вымощенный трупами, он выкрикнул какое-то слово, и через мгновенье оба беглеца ворвались в здание.

С высокого свода свисал золотистый шар, слабо сверкавший в полумраке. Это было святилище Солнца, храм Амона, главного бога Сардополиса. Эблик бывал здесь и раньше, поэтому хорошо знал дорогу. Он провел Рэйнора мимо разодранных гобеленов и перевернутых кадильниц, а потом остановился перед золотистой портьерой и прислушался. Погони не было слышно.

— Хорошо! — сказал нубийский воин. — Мне говорили, что отсюда ведет тайный ход, но я не знаю, где его искать. Может, вместе мы найдем его.

Он отдернул портьеру, и оба вошли в святилище. Рэйнор, не сдержавшись, прошептал проклятье, его пальцы судорожно стиснули рукоять меча.

Они оказались в небольшой комнатке со стенами, потолком и полом, голубыми, как летнее небо. Комната была пуста и лишь посреди стоял большой золотой шар.

На этом сверкающем шаре лежал человек.

Одинокий факел на стене бросал свой неверный свет на окровавленное тело, на седую бороду, испачканную кровью. Мужчина лежал на шаре, прибитый железными гвоздями, которые пронзили его ладони и ступни, и глубоко ушли в золото.

Глядя невидящими глазами, с пеной на устах, он перекатывал голову с боку на бок и стонал:

— Воды! Ради Амона, хоть каплю воды! Губы Рэйнора сжались в узкую бескровную линию. С помощью Эблика он вырвал гвозди. Измученный жрец стонал, кусая искалеченные губы, но не кричал. Наконец они положили изуродованное тело на голубой пол. Эблик, пробормотав что-то, исчез, но вскоре вернулся с кубком и поднес его к губам умирающего. Жрец жадно глотал воду.

— Принц Рэйнор! — прошептал он. — Король в безопасности?

Рэйнор кратко рассказал ему, что произошло, и седая голова жреца поникла.

— Поднимите меня… быстрее!

Рэйнор повиновался. Жрец провел изуродованными ладонями по золотому шару и от его прикосновения тот распался на две части, как рассеченный плод. Внутри оказались отверстие и лестница, круто уходившая вниз.

— Алтарь открылся? Я плохо вижу… Отнесите меня вниз. Они не найдут нас в этом укрытии.

Рэйнор взвалил тело старца на плечо и начал спускаться. Эблик следовал за ним по пятам. Алтарь с тихим скрежетом закрылся за их спинами — сверкающий шар, который остановит погоню. Они оказались в полной темноте. Принц шел осторожно, пробуя каждую ступеньку, прежде чем перенести на нее тяжесть тела. Наконец он почувствовал под ногами ровный пол.

Забрезжил слабый свет, словно первые лучи рассвета, и они увидели пустой каменный подвал, сделанный из грубых блоков, каких не было в великолепном городе наверху. В одной стене зияла черная дыра. На полу покоилась округлая металлическая плита, вогнутая посредине, а в углублении лежал обломок какого-то камня, похожего на золотоносный мрамор, размером с половину ладони Рэйнора. На нем были вырезаны символы, из которых принцу был ведом только один — древний крест с петлей, посвященный богу солнца.

Он осторожно положил жреца на пол, но тот все-таки застонал от боли и поднял искалеченные руки.

— Амон! Великий Амон… Дайте мне еще воды! Эблик повиновался. Собравшись с силами, жрец протянул руку и ухватился за одежду Рэйнора.

— Ты силен, это хорошо! Сила нужна для дела, которое тебе предстоит.

— Какого дела?

Пальцы жреца сжались сильнее.

— Да. Амон привел тебя сюда, и ты станешь мстителем. Мои же часы сочтены, силы покидают меня… — Он помолчал, потом заговорил снова: Хочу тебе кое-что сказать. Ты знаешь легенду об основании Сардополиса? Когда-то давно некое страшное божество имело в этом месте свой алтарь, и ему поклонялись все жители леса… пока не пришли служители Амона. Они победили и пленили лесного бога, а затем изгнали его в Долину Тишины, где он находится и сейчас, скованный могучим заклятием и печатью Амона. Но есть пророчество, что однажды Амон будет повержен, а плененный бог разорвет оковы и вернется в свои владения, на руины Сардополиса. День настал! — Жрец вытянул руку. — Как темно вокруг… Но печать должна быть ще-то здесь… ты видишь ее?

— Кусок мрамора? — спросил Рэйнор.

— Да… Это талисман. Возьми его!

Голос жреца звучал властно, и Рэйнор повиновался.

— Взял.

— Хорошо. Береги его. А теперь подними щит. Почти со страхом принц поднял металлическую плиту, оказавшуюся на удивление легкой. Под ней ничего не было, только выщербленный камень с неуклюже вырезанными фигурами и символами. Рэйнор откуда-то знал, что этот валун чудовищно стар, что он существует от создания мира.

— Это алтарь лесного бога, — объяснил жрец. — Он вернется сюда, когда будет освобожден. Ты должен идти к Горному Разбойнику и отдать ему талисман. Он поймет, что это значит. Амон будет отмщен…

Жрец вдруг вскочил, вскинул руки, и слезы потекли из его слепых глаз.

— О-о! — воскликнул он. — Рухнула святыня Амона! Повержена в прах и пыль…

Он упал, как падает дерево, повалился на камень, раскинув руки в стороны, словно на молитве. Так умер последний жрец Амона из Гоби.

Рэйнор на мгновение замер, потом склонился над стариком. Первый же взгляд убедил его, что жрец мертв. Вздохнув, принц сунул обломок мрамора за пояс.

— Похоже, выход там, — сказал он, указывая на дыру в стене, — хотя выглядит он не особенно привлекательно. Ну ладно, пошли.

Ругаясь вполголоса, он втиснулся в узкое отверстие, а Эблик последовал за ним.

3. ГОРНЫЙ РАЗБОЙНИК

Циаксарес медленно мерял комнату шагами, гневно хмуря брови. Раз или два его рука судорожно стискивала рукоять меча, а из груди вырывался громкий стон. Однако он ни разу не взглянул на пурпурный символ дракона, висящий над ложем.

Подойдя к окну, он посмотрел вниз, на город, потом взгляд его устремился дальше, за равнину, в сторону далеких гор, покрытых лесом. Король тяжело вздохнул.

— Смотри лучше, Циаксарес, — произнес чей-то голос. — Ибо оттуда придет твоя гибель, если ты будешь медлить.

— Это ты, Нехо? — устало спросил король. — Какую еще низость я должен совершить?

— Двое людей идут на юг, к Долине Тишины. Они должны умереть прежде, чем доберутся туда.

— Почему? Они приведут подмогу? Нехо ответил не сразу.

— У богов есть свои тайны. В Долине Тишины находится нечто, могущее превратить в пыль всю твою силу и славу. Тогда даже я тебе не помогу. Я могу лишь посоветовать тебе и, если ты меня послушаешь, то все будет хорошо. Но мне нельзя действовать… по причинам, которые тебе незачем знать. Одним словом, отправь своих людей, прикажи им догнать и убить этих двоих. И побыстрее!

— Как скажешь, — ответил король и повернулся, чтобы позвать слугу.

— Нас преследуют солдаты, — сообщил Эблик, обернувшись. Он ехал на длинноногой гнедой кобыле, а Рэйнор — на крупном сивом жеребце с красными ноздрями и огненными глазами. Принц тоже посмотрел назад.

— О боги! — буркнул он. — Циаксарес отправил за нами чуть не половину своей армии. Наше счастье, что мы украли этих лошадей.

Беглецы направили коней на вершину невысокого холма, укрытого лесом. Позади лежала большая равнина и разрушенный город Сардополис, впереди вздымались горы, поросшие дубами, соснами и пихтами.

Нубиец облизал пересохшие губы и хрипло произнес:

— Я чувствую в горле адский огонь. Уйдем из этой глуши, где нечего пить, кроме воды.

— Разбойник напоит тебя вином… или кровью, — ответил Рэйнор. — Так или иначе мы должны найти его и попросить помощи. Когда-то давно один наемник объяснил мне дорогу к нему.

Он пришпорил коня, и тот пошел рысью. Через мгновение вершина холма скрыла беглецов от людей Циаксареса. Всадники все дальше углублялись в лесную глушь, где жили волки, большие медведи и — как поговаривали ужасные, змеи-василиски.

Они ехали мимо заснеженных гор, вонзающих белые шпили вершин в голубизну неба, по краям глубоких ущелий, из которых доносился низкий, рокочущий грохот водопадов. А за ними упрямо шла погоня — отряд угрюмых, грозных солдат. Они двигались медленно, но неумолимо.

Впрочем, Рэйнор знал множество уловок. Трижды проводил он своего жеребца вверх по течению ручьев — умное животное осторожно выбирало дорогу, — а потом спустил лавину, преградившую путь преследователям. Когда всадники добрались до большой котловины, люди Циаксареса остались далеко позади.

Со всех сторон к небу поднимались горы, а посреди лежала широкая долина, поросшая кустами и зелеными рощицами. Далеко впереди виднелся оборонительный вал, прорубленный в одном месте узким проходом.

Справа над ущельем торчала большая серая скала. Голую каменную плоскость рассекала извилистая дорога, высеченная в камне, она вела к замку, стоявшему на самой вершине. Даже с такого расстояния можно было оценить размеры могучего сооружения — каменной крепости, украшенной яркими знаменами, трепещущими на ветру.

Рэйнор указал на замок.

— Там живет Горный Разбойник.

— А вон там — опасность! — ответил Эблик, хватаясь за топор. Смотри!

Из ближней рощи выскочил отряд всадников, засверкали копья, шлемы, щиты. Всадники с криками помчались к пришельцам. Рэйнор взялся было за рукоять меча, но заколебался.

— Спрячь оружие, — приказал он Эблику. — Мы прибыли как друзья.

— Но знают ли они об этом? — возразил нубиец. Все же он оставил в покое свой топор и ждал всадников безоружным. Вперед выдвинулся высокий мужчина на гнедом жеребце.

— Может, вам надоела жизнь, раз вы ищете крепость Разбойника? спросил он. — А может, хотите поступить к нему на службу?

— Мы принесли сообщение от жреца Амона, — объяснил Рэйнор.

— Мы здесь не признаем никаких богов, — рявкнул предводитель отряда.

— Зато, судя по вашим доспехам, вы знаете военное ремесло, — ответил Рэйнор. — Сардополис пал! Циаксарес захватил город и убил моего отца, короля Халема из Сардополиса.

К его удивлению, всадники громко расхохотались, а их главарь ответил:

— А нам какое дело? У нас нет другого короля, кроме Разбойника. Но если хотите, мы отведем вас к нему. Недостойно двенадцати сражаться против двоих, а ваше тряпье немного стоит.

Эблик оскорбился.

— Клянусь богами, учтивость вам незнакома! За один медяк я готов уложить тебя на землю!

Главарь задумчиво почесал затылок и оскалился.

— Если хочешь, можешь попробовать позднее, мой оборванный хвастун. А сейчас идемте, потому что Разбойник сегодня вечером выступает в поход.

Рэйнор кивнул и пришпорил коня. Нубиец ехал рядом с ним. Окруженные людьми Разбойника, они пересекли долину и добрались до подножия скалы. Потом поднялись по крутой опасной тропе на обрывистый склон, переехали подъемный мост и, оказавшись во дворе, спешились.

Рэйнора проводили к Горному Разбойнику.

Это был могучий мужчина с лоснящимися красными щеками и бородой с проседью, в короне, лихо сидящей на спутанных кудрявых волосах. Он сидел в высоком каменном зале перед ярившимся огнем, у ног его стоял железный ларец, из которого он вынимал драгоценности, украшения и золотые цепи, достойные королевской сокровищницы, внимательно разглядывал их и гусиным пером писал что-то на пергаменте, лежавшем у него на коленях.

Подняв голову, он веселым взглядом окинул румяное лицо Рэйнора.

— Ну, Самар, в чем дело?

— Два чужака. У них известие для тебя… во всяком случае, так они говорят.

Внезапно лицо Разбойника стало серьезным, и он подался вперед, роняя драгоценности с колен.

— Известие? Есть только одно известие, которого я могу ждать… Говори! Кто тебя прислал?

Рэйнор смело выступил вперед, вынул из-за пояса обломок мрамора и подал Разбойнику.

— Жрец Амона велел передать это тебе, — сказал он. — Сардополис пал.

На мгновение стало тихо. Потом Разбойник взял камень и внимательно осмотрел его.

— Да, — буркнул он. — Значит, моя власть кончается. Долгие годы мои предки владели этой скалой, ожидая вызова, который все не приходил. И вот он, наконец, — Он поднял голову. — Выйдите все, кроме этих двоих. А ты, Самар, подожди, ты должен это знать.

Все вышли, и Разбойник крикнул им вслед:

— Позовите Дельфию! — Он повернулся и вгляделся в огонь. — Значит, я, Киалех, должен исполнить давний обет моих предков. А захватчики близко. Ну что ж…

Его прервало появление девушки с надменно поднятой головой. Помятые доспехи покрывали ее стройное тело. Подойдя к Разбойнику, она бросила ему на колени сверкающий камень.

— И это моя награда? — фыркнула девушка. — О боги, я захватила замок Оссана почти в одиночку, а получила меньше Самара!

— Ты моя дочь, — спокойно ответил Разбойник. — Может, из-за этого ты хочешь особого положения в нашем вольном братстве? Замолчи и слушай.

Рэйнор с удовольствием разглядывал лицо девушки. Она была красива мрачной, дикой и чистой красотой, видимой в твердой линии подбородка и во взгляде черных глаз. Черные кудри распущенных волос рассыпались по закованным в сталь плечам.

— Ну? — буркнула девушка. — Насмотрелся?

— Успокойся, — сказал ей Разбойник. — Слушайте меня все, я расскажу вам одну историю. — Его глубокий голос стал сильнее. — Когда-то давно, века назад, здесь была варварская страна. Люди чтили лесного бога, называемого… — Он сделал странный знак рукой, — … называемого Паном. Потом с Севера явились два брата-короля и принесли с собой бога солнца Амона. Началась война, и сталь оросилась кровью. Но Амон победил. Лесной бог был заперт в Долине Тишины, которая находится за моим замком, а два короля заключили соглашение. Один стал править в Сардополисе, а другой, младший, получил во владение большой замок у ворот Долины Тишины и должен был охранять плененного бога, пока не придет известие… — Разбойник взвесил на ладони камень. — Дело в том, что существует пророчество о конце власти Амона. Предсказано, что тоща лесной бог будет освобожден и отомстит тем, кто уничтожил Сардополис. Долгие века мои предки охраняли эту скалу, и я, Киалех — последний из рода. Да, — вздохнул он, — великие дни прошли. Никоща больше Разбойник не выступит в поход, чтобы грабить, разрушать и насмехаться над богами. Никогда… Что там еще?!

В зал ворвался воин. Глаза его сверкали, лицо напоминало волчью морду.

— Киалех! В долине войско!

— Шайтан! — выругался Рэйнор. — Это люди Циаксареса! Они гнались за нами…

— Собрать людей! — вскинулась Дельфия. — Я приму командование…

— Нет! — яростно взревел Разбойник. — Клянусь всеми богами, которых высмеивал… нет! Ты хочешь отнять мою последнюю битву, девчонка? Собери своих людей, Самар… но командовать буду я!

Самар бегом отправился исполнять приказ. Дельфия стиснула руку отца.

— Тогда я буду драться вместе с тобой.

— Для тебя есть другое дело. Проведи этих двоих через Долину Тишины к месту, которое знаешь. Держи, — он бросил принцу мраморный талисман. Когда придет время, ты поймешь, как его использовать.

Сказав это, он исчез за парчовой портьерой. Рэйнор с интересом разглядывал девушку. Ее лицо под загаром побледнело, в глазах был страх. Она готова была без содрогания вступить в кровавую схватку, но поездка через Долину Тишины явно ее пугала. И все-таки она произнесла:

— Идем, у нас мало времени.

Девушка вывела Рэйнора и Эблика из зала. Они прошли через замок, суровый в своем великолепии, затем остановились перед гладкой каменной стеной. Щелкнула скрытая пружина, и часть стены отодвинулась, открыв мрачный проход, уходящий вниз.

Дельфия задержалась на пороге и повернулась к мужчинам.

— Соберите всю свою отвагу, — прошептала она, — потому что сейчас мы спустимся в ад…

4. ДОЛИНА ТИШИНЫ

Поначалу казалось, что в долине нет ничего страшного. Они вышли из пещеры в густом лесу, и Рэйнор, оглядевшись, увидел крутые горные склоны, делавшие это место настоящим каменным мешком. Солнце уже зашло, но полная луна висела над восточной скальной стеной. В ее свете виднелся темный силуэт замка Разбойника.

Они вошли в лес.

Мох под ногами глушил шаги. Трое людей шли в полумраке, рассекаемом полосами лунного света, сочащегося сквозь листья. Рэйнора удивила странная тишина, царившая вокруг.

Не было слышно никаких звуков: молчали птицы и животные, даже ветер не шелестел среди листьев. Однако принцу казалось, что в лесу звучит какой-то жуткий шепот, и этот неясный звук тревожил натянутые нервы.

— Не нравится мне это, — заявил Эблик сдавленным голосом: его уродливое лицо застыло маской страха.

— Здесь заключен Пан, — прошептала Дельфия. — Но его мощь не ослабла…

Молча шли они сквозь тихий лес, и Рэйнор вдруг заметил, что таинственный шепот, наполняющий лесной мрак, начал помалу усиливаться — а может, просто слух его обострился. Приглушенное бормотанье, далекое и слабое, в котором, казалось, разом звучало множество голосов…

Дыхание ветра… шелест листьев… жемчужный смех мрачных потоков…

Теперь все это звучало громче, и Рэйнор поймал себя на том, что думает о бесконечных отголосках первобытного дикого леса. Пение птиц и рев зверей…

И над всем этим — могучий, неуловимый ритм, зловещая мелодия без слов, далекие свирели, при звуке которых у принца по спине пробежали мурашки.

— Это волна жизни, — тихо сказала Дельфия. — Биение сердца первого бога. Пульс земли.

Впервые Рэйнор ощутил близость исконных тайн мира.

Он нередко заходил в лес в одиночку, но никогда еще эта дикая глушь не проникала так в его душу. Он чувствовал огромную неукротимую мощь, спящую в земле под ногами, мощь, неразрывно связанную с жизнью еще в те времена, когда первые живые создания вынырнули из кипящих морей, покрывавших молодую планету. Миллионы лет назад человек вышел из земли, и тавро происхождения было глубоко выжжено в его памяти.

Встревоженный, но удивительно счастливый, как бывают счастливы люди во сне, принц поторопил своих спутников и ускорил шаги.

Лес сменился обширной поляной, на которой торчали потрескавшиеся белые валуны. Колонны и перистили сверкали в лунном свете. Некогда здесь стояла святыня, теперь же руины поросли мхом и вьюном.

— Здесь, — прошептала девушка. — Здесь… Они остановились в центре круга поваленных колонн, и Дельфия указала на блок мрамора со врезанной в него металлической плитой. В металл был вделан осколок мрамора.

— Это талисман, — сказала Дельфия. — Приложи к нему свой.

Молчание… и безголосая волна скрытой жизни, вздымающаяся вокруг них. Рэйнор вынул из-за пояса амулет и шагнул вперед, поборов страх. Склонившись над плитой, он приложил свой кусок мрамора к другому…

Два обломка соединились, словно их притянуло друг к

Другу, образовав один, линия раскола побледнела и на глазах исчезла.

Рэйнор держал в руке талисман… целый!

Далекое бормотанье внезапно усилилось до крика — радостного, громкого, торжествующего! Металлическая плита разлетелась на куски, и под ней принц увидел небольшой резной камень, такой же, как под святыней Амона.

Затем нарастающий рев перекрылся пронзительным звуком свирелей.

Дельфия схватила Рэйнора за руку и потащила назад. Лицо ее было белым как мел.

— Свирели! — воскликнула она. — Уходим… быстрее! Увидеть Пана, значит умереть!

Рев становился все громче, в нем слышен был глубокий, басовитый смех, гремящие крики веселья. Хохот мрачных потоков сменился громом водопадов.

Лес заволновался под порывами ветра.

— Вернемся! — торопила девушка. — Мы разбудили Пана!

Рэйнор машинально сунул талисман за пояс, повернулся и побежал за Дельфией и Эбликом в темноту леса. Ветви над его головой раскачивались на ветру, дикие звуки свирелей раздавались все громче.

Волна жизни нарастала… вздымалась в безумном ликующем гимне.

Ветер шумел:

"Свободен… свободен!"

Невидимые реки пели:

"Великий Пан свободен!"

Издалека донесся стук копыт, громкое блеяние.

Девушка споткнулась, едва не упав. Рэйнор схватил ее за руку и поддержал, борясь с безумным страхом, нараставшим в нем самом. Мрачное лицо нубийца блестело от пота.

"Пан свободен!"

"Эвое!"

Перед ними открылся черный зев пещеры. На пороге Рэйнор быстро оглянулся и заметил, что весь лес раскачивается и идет волнами. Тяжело дыша, он повернулся и поспешил за Дельфией и Эбликом.

— Шайтан! — прошептал он. — Какого демона я выпустил на свободу?

А потом был бег по извилистому коридору, по бесконечным каменным ступеням лестницы, сквозь стену, открывшуюся под пальцами Дельфии… Наконец они оказались в замке, гудевшем от криков. Рэйнор остановился, вырвал меч из ножен и вгляделся в суматоху теней.

— Люди Циаксареса ворвались в замок, — сказал он. Перед лицом врагов из плоти и крови принц вдруг успокоился. Дельфия уже бежала по коридору с обнаженным мечом, и Рэйнор с Эбликом устремились за ней.

Они ворвались в большой зал. Кольцо. вооруженных людей окружало небольшую группу, защищавшуюся у камина. Рэйнор заметил возвышавшиеся над прочими спутанные кудри и бороду Разбойника Киалеха, а за ним — его помощника Самара. Весь пол покрывали трупы.

— Ха! — рявкнул Разбойник, заметив пришельцев. — Вовремя вы явились! В самый раз… чтобы умереть вместе с нами!

5. ДА БУДЕТ ПРОКЛЯТ ЭТОТ ГОРОД!

Угрюмая улыбка тронула губы Рэйнора. Принц бросился в гущу схватки, пронзил мечом чье-то горло и вырвал клинок так резко, что сталь запела. Эблик и Дельфия не отставали от него. Меч девушки и топор нубийца сеяли смерть среди солдат Циаксареса, которых атака сзади застала врасплох.

Враги заметались. Из этой суматохи выскочил один солдат, крепко сложенный малый, и крикнул остальным:

— Окружите их! Их всего трое!

Все смешалось в неистовстве схватки, свисте мечей. Могучие удары разбивали черепа, разбрызгивая вокруг мозг. Дельфия сражалась плечом к плечу с Рэйнором, неустрашимая перед лицом опасности, а ее клинок мелькал в воздухе, словно жало смертоносной осы. Меч принца защищал их обоих, чертя вокруг мерцающую сеть молниеносных ударов.

Разбойник закрутился на месте, его меч пробил шлем врага и глубоко ушел в кость, на мгновение лишив его защиты. Какой-то солдат попытался пронзить горло Разбойника, но Самар отбил удар своим оружием. Эта секунда стоила ему жизни. Точно брошенное копье пробило доспехи и вонзилась в тело.

Самар без звука опустился на землю. Разбойник впал в безумие. Рыча, перескочил он через труп своего помощника и бросился в атаку. Какое-то время он удерживал врагов, а затем кто-то швырнул в него щит. Киалех машинально поднял меч, чтобы парировать удар, и тут волки бросились на свою жертву.

Разбойник вскрикнул и упал, кровь хлынула на бороду, пятная седые волосы. Когда Рэйнор вновь оглянулся, Разбойник лежал мертвым, его голова покоилась среди сверкающих драгоценностей, высыпавшихся из перевернутого ларца.

Рэйнор, Эблик и Дельфия, трое последних защитников, стояли плечом к плечу. Солдаты окружили их, горя жаждой крови, но заколебались при виде сверкающей стали. Никто не хотел погибать первым.

И в этот момент, когда установилась относительная тишина, принц услышал знакомый звук.

Далекий низкий рев донесся до его ушей. И пронзительное пение свирелей…

Шум усиливался, солдаты тоже услышали его и начали недоуменно переглядываться. От этих звуков холодела кровь в жилах.

Радостная суматоха наполнила весь замок. По залу пронесся холодный порыв ветра, невидимыми пальцами касаясь потной кожи. Потом ветер ударил сильнее.

Среди свиста ветра голоса зашептали:

"Эвое! Эвое!"

Они звучали все громче, дикие, торжествующие и неукротимые.

"Пан свободен!"

— О боги! — воскликнул солдат. — Что это за дьявольские фокусы? — Он повернулся, поднимая меч.

Порыв ветра сорвал парчовые портьеры, голоса кричали уже оглушительно:

"Пан свободен!"

Громче заиграли свирели, застучали маленькие копытца. Замок задрожал.

Какой-то смутный, необъяснимый порыв заставил Рэйнора сунуть руку за пояс и вынуть талисман бога солнца. Волна благотворного тепла прошла по его телу — и рев стих.

Рэйнор привлек к себе Дельфию и Эблика.

— Ближе! Станьте ближе!

В зале потемнело. Нет, это просто густой туман опустился вокруг троих воинов, отгородив их от остального мира. Рэйнор высоко поднял печать Амона.

Завеса тумана закружилась, и за ней принц смутно различал солдат, бегавших по залу, словно крысы, попавшие в ловушку. Он крепко обнял закованную в броню талию Дельфии.

Внезапно в зале стало холодно, замок задрожал, как от ударов титанов. Пол закачался под ногами.

Туман потемнел, сквозь его клубы Рэйнор видел удивительные фигуры, которые танцевали и подскакивали… слышал перестук невидимых копыт. Рогатые создания, поросшие мехом, радостно кричали и плясали под звук свирели Пана…

Фавн, сатир и дриада промелькнули в безумной сарабанде сквозь редеющую завесу, послышался вопль человека, и тут же его заглушили свирели.

"Эвое! — гремел демонический крик. — Эвое! Слава Пану!"

Непонятно откуда, но Рэйнор совершенно точно знал, что пришла пора покинуть замок, и быстро. Огромное каменное строение содрогалось, словно дерево под напором урагана. Принц сказал об этом остальным и неуверенно шагнул вперед, высоко подняв талисман.

Стена тумана передвинулась вместе с ним, за ней плясали чудовищные фигуры. Но солдаты Циаксареса больше не кричали.

Трое беглецов промчались через замок, рассыпающийся на куски, через двор и подъемный мост, потом спустились со скалы. Остановились они, только оказавшись в долине.

— Замок! — крикнул Эблик, указывая назад. — Смотрите! Замок рушится!

И верно! Каменная громада с грохотом рухнула в клубах пыли. На вершине скалы остались только руины. Дельфия заплакала.

— Это конец Разбойников на все времена, — прошептала она. — Я… я жила в этом замке более двадцати лет, а теперь все исчезло, как пыль на ветру.

Туман разошелся, и Рэйнор вновь сунул талисман за пояс. Эблик, глядевший на скалу, с трудом сглотнул.

— Что теперь? — спросил он.

— Вернемся как пришли, — ответил принц. — Нужно выбираться из этой глуши, а я не знаю другой дороги.

— Да, — согласилась девушка. — За этими горами тянется пустыня, а единственная дорога ведет в Сардополис. Но у нас нет лошадей.

— Значит, пойдем пешком, — сказал Эблик, но Рэйдор схватил его за руку.

— Смотри! — показал он. — Лошади! Наверное, они испугались и убежали из замка! И… шайтан! Там мой сивый жеребец! Вот здорово!

Вскоре трое всадников уже ехали к Сардополису, а воздух вокруг них, казалось, пульсировал в каком-то жутком ритме.

На рассвете они остановились на вершине холма и увидели равнину внизу. Все трое одновременно осадили лошадей и изумленно переглянулись. Перед ними лежал город… но как же он изменился!

Это были руины.

Гибель пришла в Сардополис ночью. Мощные башни рухнули, в стенах зияли широкие проломы. От королевского дворца не осталось ничего, кроме одной башни, с которой — ирония судьбы — свисало знамя с драконом. На глазах путников эта башня тоже закачалась и рухнула, пурпурный герб свалился в пыль Сардополиса.

На разрушенных башнях и перистилях плясали какието странные фигуры, и Рэйнор поспешно отвернулся. Однако он не мог заткнуть уши, чтобы не слышать далекого напева свирелей, полного удивительно жалобных нот.

— Пан вернулся в свою древнюю святыню, — тихо сказала Дельфия. — Нам не стоит задерживаться здесь.

— Клянусь адом, я с тобой согласен, — буркнул нубиец, пришпоривая своего коня. — Куда теперь, Рэйнор?

— На запад, к Морю Теней. Там, на побережье, есть города и галеры отплывают из портов. Разве что… — он вопросительно посмотрел на Дельфию.

Девушка горько рассмеялась.

— Я не могу здесь оставаться. Эта страна вернулась в первобытное состояние, и Пан снова царит здесь. Я еду с тобой.

Трое всадников двинулись на запад, огибая небольшую рощицу, где лежал умирающий человек. Это был Циаксарес, но так страшно изуродованный, что только сила воли не давала ему умереть. Его лицо превратилось в кровавую маску, богатые одежды были разорваны в клочья. Заметив трех всадников, он попытался крикнуть, но ветер заглушил его возглас.

Рядом с королем, небрежно опираясь на ствол дерева, стоял стройный юноша. Это был Нехо.

— Кричи громче, Циаксарес, — сказал он. — На лошади ты мог бы добраться до Моря Теней, и тогда тебя ждало бы еще много лет жизни.

Король вновь крикнул, но ветер отнес его Крик в сторону и разорвал в клочья.

Нехо тихо засмеялся.

— Слишком поздно. Они уехали. Израненная голова Циаксареса опустилась, борода утонула в пыли. Пересохшими губами король прошептал:

— Если я доберусь до Моря Теней… то буду жить.

— Это правда. Но если не сможешь — умрешь. И тогда… — плечи Нехо задрожали от смеха.

Король со стоном пополз вперед, Нехо двинулся следом за ним.

— Хороший конь доставит тебя к Морю Теней за три дня. Если ты будешь идти быстро, достигнешь его за шесть дней. Но лучше поспеши. Что же ты не встаешь, мой Циаксарес?

Король выплюнул горькое проклятье и прополз еще немного, оставляя за собой кровавый след… Кровь непрерывно сочилась из открытых одинаковых ран над лодыжками.

— Камень, придавивший тебя, был острым, правда, Циаксарес? издевался Нехо. — Спеши! У тебя мало времени, а ты еще должен перейти горы и переплыть реки…

Вот так, следом за Рэйнором, Дельфией и Эбликом полз умирающий король, все хуже слыша свирели Пана, доносящиеся из Сардополиса. Вскоре с голубого неба спустился первый стервятник и двинулся за своей жертвой, терпеливый, как Нехо. Хлопанье его крыльев было едва слышно в тяжелой мертвой тишине.

А Рэйнор, Дельфия и Эблик ехали все дальше, к морю…

Цитадель тьмы

Послушай, о Король, я расскажу тебе о великолепных дворцах и мужественных воинах, что затерялись во мраке истории задолго до того, как Тир и Ниневия возникли, расцвели и обратились в пыль. Во времена, когда мир был молод, Империя Гоби, Колыбель Человечества, была страной чудесной красоты и черного зла, превосходящего воображение. Ничего не осталось ныне от Империи Гоби, любимицы азиатских морей, ничего… Лишь лопнувшая скорлупа, потрескавшийся камень, некогда венчавший обелиск… Только жалобное завывание ветра, причитания об утраченной славе. Послушай еще, о Король, и я расскажу тебе о моих видениях и снах…

Легенда о Сахмете Проклятом

1. ЗНАК ЗЕРКАЛА

Шесть часов умирающий лучник лежал в тени большого дуба. Нападавшие не потрудились содрать с него помятые доспехи — жалкая добыча в сравнении с их коваными кольчугами, сверкающими от драгоценностей. Они уехали с пленницей, оставив раненого лучника среди тел его спутников. Он потерял много крови и теперь, вглядываясь в полумрак леса, ждал лишь смерти.

Воин жадно хватал воздух пересохшими губами. Он вновь попытался доползти до бурдюка из козьей шкуры, лежавшего на лоснящемся боку павшего боевого коня, и вновь потерпел неудачу. Вздохнув, он прижался щекой к холодной земле.

Далекий звук донесся до ушей лучника — стук копыт. Неужели враги возвращаются? Воин стиснул рукой лук, лежащий рядом, попытался наложить стрелу на тетиву.

Две лошади появились перед ним — крупный сивый жеребец и гнедая кобыла. На кобыле ехал высокий, крепко сложенный чернокожий человек, его мрачное лицо выражало беспокойство и тревогу.

Всадник на жеребце казался небольшим по сравнению с нубийцем, но его сильное тело не поддавалось усталости, несмотря на долгие часы, проведенные в седле. Орлиные глаза, молодое загорелое лицо, копна золотистых волос. Увидев под дубом трупы, он осадил лошадь.

— Шайтан! — рявкнул он. — Что еще за дьявольщина?

Пальцы умирающего воина выпустили лук.

— Принц Рэйнор… воды! — простонал раненый.

Рэйнор спрыгнул на землю, схватил бурдюк и поднес к губам лучника.

— Что случилось? — спросил он. — Где Дельфия?

— Они… они ее увезли,

— Кто?

— На нас напали. Это была засада. Мы дрались, но… их было слишком много, Я видел, как они, забрав Дельфию, уехали на юг.

Внезапно лучник удивленно вгляделся во что-то, вытянул руку и снова стиснул лук.

— Смерть идет, — вздрогнув, прошептал он. Потом челюсть его отвисла он был мертв.

Рэйнор разогнулся, холодный гнев горел в его глазах. Он посмотрел на нубийца.

— Мы тоже едем на юг, — коротко сказал он. — Жаль, что мы отстали, Эблик.

— Не стоит жалеть, — ответил тот. — Это судьба, что твой жеребец вчера охромел. Мы попали бы в ловушку и погибли бы.

Рэйнор взялся за рукоять меча.

— Может, и нет. Во всяком случае, у нас еще будет возможность скрестить мечи с этими шакалами.

— Неужели? Я думаю, что…

— Довольно! — рявкнул Рэйнор и вскочил в седло. Он пришпорил коня и галопом проскакал мимо трупов под дубом.

— Здесь есть дорога, ведущая на юг.

Нубиец двинулся следом за ним, бормоча себе под нос:

— Может, ты и принц Сардополиса, только вот Сардополис пал.

Это была правда. Много дней пути отделяло их от королевства, где Рэйнор появился на свет и где для него больше не было дома. Трое бежали из разрушенного Сардополиса — Рэйнор, его слуга Эблик и девушка Дельфия, — а по дороге к ним присоединились другие беглецы.

И вот последний из их спутников был убит здесь, в чужой стране, недалеко от Моря Теней, лежавшего, словно сияющий сапфир посреди Империи Гоби. Когда накануне конь Рэйнора охромел, принц и Эблик отстали, и вот лучники мертвы, а Дельфия похищена.

Всадники ехали быстро, но, когда опустилась ночь, все еще не выехали из большого леса, что окружал их уже много дней. Рэйнор остановился на небольшой поляне.

— Подождем, пока взойдет луна, — сказал он. — Темно, как в могиле.

Принц спешился и потянулся, Эблик последовал его примеру. Поблизости протекал ручей, в котором слуга напоил лошадей, а потом сел на землю, скрестив ноги — угрюмая черная фигура в темноте.

— Звезды уже появились, — сказал он наконец глухим голосом,

Рэйнор поднял голову.

— Да, верно. Но луна еще не взошла. Нубиец продолжал, словно не слыша его:

— Странно. Никогда прежде я не видел таких звезд.

— Что? — Молодой принц пригляделся внимательнее. На черном занавесе ночи бесконечно далекие звезды сверкали ледяным светом. — Они такие же, как и всегда, Эблик.

Но так ли? Легкая дрожь пробежала по спине Рэйнора. Что-то холодное, чужое и пугающее, казалось, тянулось вниз с небес… какая-то смутная тревога нависала над этим диким лесом.

Те же самые звезды… Да! Но почему в этой чужой стране они выглядят так страшно?

— Ты глупец, Эблик, — коротко сказал Рэйнор. — Займись лучше лошадьми.

Нубиец вздрогнул и поднялся.

— Я жалею, что мы попали в эти мрачные места, — пробормотал он. Здесь так холодно… слишком холодно для середины лета.

Тихий шепот прозвучал вдруг из темноты:

— Да, здесь холодно. А взгляд Василиска и вовсе превратит тебя в лед.

— Кто это? — крикнул Рэйнор и резко повернулся, выхватив меч. Эблик присел, готовый прыгнуть.

Раздался тихий смех, и какая-то тень выдвинулась изза ствола дуба. Огромная фигура, смутно различимая в темноте, шагнула вперед.

— Друг. Или, по крайней мере, не враг. Убери оружие, человече. Я не собираюсь с тобой биться.

— Вот как? — буркнул Рэйнор. — Тогда почему ты подкрадываешься, как шакал в темноте?

— Я слышал звуки битвы, слышал чужие шаги в лесу Мирак. Они и привели меня сюда.

Серебряное сияние возникло над деревьями — всходила луна. Луч ее скользнул по волнистой гриве седых волос, густым бровям, длинной курчавой бороде. Черты его лица были почти неразличимы, в темноте можно было разглядеть лишь ястребиный нос да пару черных глаз, внимательно всматривающихся в Рэйнора. Простое серое платье и сандалии составляли всю его одежду.

— Кто ты?

— Меня зовут Гхиар.

— Что это за болтовня о… о василиске? — тихо спросил Эблик.

— Немногие могут читать по звездам, — ответил Гхиар, — но те, кто умеет, знают знаки Зодиака. Прошлой ночью знак Стрельца был затемнен Рыбой Эа, а сегодня на небосклоне правит Василиск. — Низкий голос стал еще глубже; мощный, как десяток боевых труб, он гудел в темных лесных дебрях. — Семь знаков имеет Зодиак! Знак Стрельца и знак Рыбы Эа! Знак Змеи и Зеркала! Знак Василиска и Черного Цветка… И знак Таммуза, который нельзя изобразить. Семь знаков… и нынешней ночью правит Василиск.

Под взглядом его темных задумчивых глаз Рэйнору стало не по себе.

— Я не имею дел со звездами, — гневно заявил он. — Я ищу людей, а не змей и не зеркала.

Гхиар поднял брови.

— Но звезды могут тебе помочь, странник, так же как помогли мне, прогремел он. — Например, они сказали мне о девушке, заточенной в замке Мальрика.

Рэйнор замер.

— Что?

— На этих болотах правит барон Мальрик. Его люди похитили твою девушку, и сейчас он держит ее в неволе.

— Откуда ты это знаешь? — спросил Рэйнор.

— Какое это имеет значение? Я обладаю некой силой… и могу тебе помочь, если захочешь.

— Это колдовство, принц, — буркнул Эблик. — Лучше всего пронзи мечом то, что у него под бородой.

Рэйнор заколебался, почти готовый последовать этому совету. Гхиар пожал плечами.

— Замок Мальрика крепок, а дружина многочисленна. В одиночку тебе не освободить девушку. Позволь помочь тебе.

Смех Рэйнора был полон презрения.

— Ты мне поможешь, старик? Как?

— Старик? Да, я старше, чем ты думаешь. Однако эти дубы тоже стары, но сила их с возрастом растет. Открою тебе один секрет: Мальрик боится звезд. Он родился под знаком Рыбы Эа, которая служит знаку Черного Цветка. Я тоже родился под знаком Рыбы Эа, но мне дана сила, чтобы править, а не служить. Барон знает мою силу, и со мной ты сможешь освободить девушку.

— И что ты на этом выиграешь? — вмешался Эблик. Гхиар помолчал. Холодный ветер раздувал его седую бороду и трепал край одежды.

— Что я выиграю? Может, месть. Может, барон Мальрик мой враг. Какое это имеет для вас значение? Достаточно того, что я помогу вам.

— Верно, — признал Рэйнор. — Хотя это пахнет магией. Но клянусь шайтаном, — он пожал плечами, — нам нужна помощь, если Мальрик и вправду так силен, как ты говоришь.

— Хорошо! — угрюмые глаза Гхиара заблестели. Он сунул руку в складки одежды и вынул небольшой сверкающий предмет. — Этот амулет будет твоим оружием.

Рэйнор взял амулет и с любопытством осмотрел диск серебристого металла размером с ладонь, на котором были изображены шесть знаков: стрела и рыба, змея и круг, цветок и похожее на дракона небольшое создание с длинным хвостом и шипастым гребнем на спине.

Середину диска украшал черный матовый камень, внутри у него горела яркая искорка.

— Знак Таммуза, — прошептал Гхиар, — который нельзя изобразить! Но по звезде в черном опале ты узнаешь Таммуза, Владыку Зодиака.

Рэйнор перевернул амулет — с другой стороны диск был идеально отполирован.

— Не смотри слишком долго в это зеркальце, — предупредил Гхиар. Через знак Зеркала проявляется мощь Василиска, а тебе может потребоваться эта мощь. Покажи Мальрику этот талисман и от моего имени прикажи освободить девушку. Если он согласится — хорошо. Если откажется… глубокий голос понизился до зловещего шепота, — если откажется, переверни амулет и покажи Знак Зеркала.

Гхиар указал рукой на юг.

— Вот твоя дорога. Луна взошла. Отправляйся на юг!

Рэйнор буркнул что-то и подошел к лошади. Молча вскочил он в седло и вывел коня на дорогу. Эблик держался сзади.

Принц оглянулся через плечо. Гхиар все еще стоял на поляне, подняв голову вверх, неподвижный, словно статуя.

Чародей вглядывался в звезды.

2. ЗНАК ВАСИЛИСКА

Вот так принц Рэйнор и нубиец Эблик прибыли в замок барона — серое строение, возведенное среди мрачных лесов из дикого камня. Они выехали из-за деревьев и остановились, молча глядя на широкий луг, где стоял замок, словно зверь, готовящийся к прыжку. Красный отблеск светильников и факелов пробивался сквозь узкие окна. В воротах поблескивали доспехи стражника.

— За мной! — крикнул Рэйнор и пришпорил коня. Они пересекли через луг и прежде, чем дремлющий стражник успел прийти в себя, перед ним выросли две мускулистые фигуры. Рот солдата открылся, но из него не вырвалось ни звука: сверкающая сталь пробила обнаженное горло и вынырнула, испачканная красным. Давясь собственной кровью, стражник ухватился за ворота, медленно сполз на землю и замер лицом вниз.

— Всего один стражник, — буркнул Рэйнор. — Видимо, барон Мальрик не очень-то боится врагов. Что ж, нам легче. Идем.

Они пересекли украшенный флагами двор и вошли в замок, оказавшись в караульной с голыми каменными стенами, где лежали груды оружия — мечи, дубины и железные пики. Напротив входа была большая дубовая дверь. Рэйнор помешкал, затем осторожно подкрался к двери. Она была не заперта; принц приоткрыл ее и посмотрел через щель. Эблик заметил, как напряженно замер его господин.

Рэйнор смотрел на большой замковый зал. Почерневшие от дыма дубовые стропила пересекались под крышей словно паутина. Зал был огромен, пол устилали ковры и богатые меха, длинные столы тянулись от стены до стены. За столами, смеясь и пьяно крича, пировали люди Мальрика — бандиты, поставленные вне закона.

Бородатые мужчины с дикими лицами обгрызали бараньи кости и опустошали большие кубки пряного напитка. Во главе стола на богато украшенном троне сидел сам барон, и странно было, что такой человек управляет этими дикарями. Мальрик был молод, строен и темноволос, длинные волосы свободно спадали на плечи. Он был одет в простую коричневую тунику с широкими, просторными рукавами, а в руках он непрерывно крутил резной позолоченный кубок. Когда двое рослых мужчин втащили стройную девушку, барон поднял голову и улыбнулся.

Это была Дельфия. Она по-прежнему была в своих помятых доспехах, распущенные черные волосы окаймляли бледное лицо, а в черных глазах ее горел огонь. Дельфия выпрямилась и смерила взглядом Мальрика.

— Ну? — бросила она. — Какое еще новое оскорбление ты выдумал?

— Оскорбление? — повторил барон тихим, спокойным голосом. — Я вовсе не собирался тебя оскорблять. Может, сядешь с нами за стол? — Он указал на пустой стул рядом с его троном.

— Лучше уж есть с собаками, — ответила Дельфия.

После этих слов зловещий ропот пробежал по залу. Мощный мужчина, косящий одним глазом, с белым шрамом, пересекающим щеку, вскочил и подбежал к Дельфии. Потом оглянулся на Мальрика.

— Разве я позволил тебе встать, Гюнтер? — мягко спросил барон.

В ответ бандит грязно выругался.

— Клянусь шайтаном! — рявкнул он. — Ты слишком долго заставлял меня ждать, Мальрик. Эта девка моя. Я ее захватил, и мне она будет принадлежать. Если она сядет с нами за стол, ее место будет рядом со мной!

— Вот как? — Голос Мальрика не изменился, только в глазах заплясали иронические огоньки. — Я вижу, тебе надоело мое правление, Гюнтер. Может, ты хочешь сесть на мой трон?

За длинными столами стало тихо. Рэйнор невольно стиснул рукоять меча; он чувствовал смерть, повисшую в воздухе.

Видимо, Гюнтер тоже ее почувствовал, и белый шрам на его щеке налился кровью. С проклятием вырвал он из ножен большой меч и бросился на Мальрика. Клинок свистнул в воздухе.

Барон вскочил так быстро, что движение это было почти незаметно. В одно мгновение он оказался перед Гюнтером, сунул узкую ладонь в широкий рукав и тут же зловеще сверкнул металл.

Рука Мальрика рванулась вперед, словно атакующая змея. Узкий нож мелькнул в воздухе и безошибочно нашел свою цель: через глаз и хрупкую кость лезвие вонзилось прямо в мозг. Гюнтер хрипло вскрикнул, его меч увяз в деревянном столе.

Тело бандита изогнулось дугой, в агонии он вскинул руки к лицу, разрывая ногтями кожу, а потом рухнул и замер у ног Мальрика.

Барон со вздохом сел, пальцы его вновь охватили позолоченный кубок. Казалось, он не замечал хвалебных возгласов, гремевших вокруг,

Потом он перевел взгляд на Дельфию, сделал знак, и стражники вытолкнули ее вперед.

Рэйнор, ждавший у дверей, решил, что пора действовать. Может, это и безумие — соваться вдвоем к вооруженным врагам, но принц уже принял решение. Почемуто он все больше верил в талисман Гхиара. Вынув диск из-за пояса, он стиснул его в ладони, знаком предупредил Эблика, пинком открыл дверь и вошел в зал.

Он успел сделать десять шагов, прежде чем его заметили. Десять шагов, с нубийцем, наступающим ему на пятки и держащим наготове свой большой боевой топор.

А затем волки заметили его и напали.

Почти в ту же секунду Мальрик отдал короткий приказ. Его голос, подобно острому ножу, прошел сквозь крики, и тут же воцарилась тишина. Барон по-прежнему сидел, спокойно разглядывая пришельцев и слегка хмуря брови.

— Ну? — спросил он. — Кто вы такие? — Мальрик быстро взглянул на Дельфию, и та вздрогнула, выдавая свое удивление.

— Мое имя не имеет значения, — ответил Рэйнор. — Я принес весть от Гхиара.

— Гхиар! — В возгласах, прокатившихся по залу, звучали страх и ненависть.

— Что это за весть? — спросил Мальрик.

— Ты должен освободить эту девушку.

Лицо барона оставалось спокойным и даже приветливым.

— Это все?

Рэйнор почувствовал разочарование: он ожидал иной реакции, хотя и не знал, какой. Поведение Мальрика сбило его с толку.

Барон подождал. Не получив ответа, он сделал быстрый жест, и вооруженные мужчины бросились в атаку, крича и размахивая оружием. Рэйнор и Эблик приготовились встретить их.

Вот цена обещаниям чародея! Рэйнор горько улыбнулся, вытащил меч… и тут вспомнил о талисмане. Что там говорил Гхиар?

"Если откажется, переверни амулет и покажи ему Знак Зеркала".

Первые бандиты были уже рядом. Рэйнор поднял руку, в которой держал талисман. Из зеркала вырвался луч света, тонкий, как игла, и ослепительно яркий.

Луч ударил прямо в лицо бандита.

И тут же маска дикого ужаса сменила звериную жажду крови. Мужчина остановился и застыл неподвижно, как статуя.

Забытые слова Гхиара прозвучали в мозгу Рэйнора беззвучным шепотом:

"Взгляд Василиска превратит тебя в лед…"

Теперь из зеркала талисмана изливались потоки бледного света, холодного, как полярное сияние, нематериального, как стрелы легендарной Богини Луны. Светящиеся лучи пронзали воздух, молниеносно находя свою цель. Люди Мальрика замирали один за другим.

Последним замер сам барон, и талисман погас.

— Дельфия! — крикнул принц. Девушка уже бежала к нему через зал.

— Это колдовство, принц, — прошептал Эблик. — Это зло!

— Но оно нам помогло, — буркнул Рэйнор и повернулся навстречу девушке.

И тут холод заполнил все вокруг. Лампы замерцали и погасли, погрузив большой зал в полную темноту.

В непроницаемом мраке Рэйнор услышал крик Дельфии. Выругавшись, он бросился вперед, но споткнулся о чье-то тело. Принц нагнулся, и его пальцы нащупали бородатую щеку мертвого бандита.

— Дельфия! — позвал он.

— Рэйнор! — откликнулась она, и голос ее звучал тихо, словно издалека. — Рэйнор! Помоги!

Меч принца свистнул в темноте. Рэйнор наугад бросился вперед, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь, и рука его стиснула твердую, жесткую кожу.

— Дерзкий глупец! — прозвучал гневный голос. — Ты смеешь поднимать оружие на Владыку Зодиака?

Это был голос… Гхиара! При помощи каких-то злых чар чародей оказался в замке Мальрика.

— Смею ли? — яростно откликнулся Рэйнор. — Да я тебя на куски разорву, гнусный колдун!

И он взмахнул мечом, прежде чем Гхиар успел вырваться. Послышался крик боли.

Однако чародей исчез где-то во тьме, и Рэйнор бросился следом, чтобы не дать ему сбежать.

— Глупец! — прошептал голос Гхиара, холодный, но полный ненависти. Слепой неразумный глупец!

Рэйнор, шаривший перед собой, внезапно замер. Странное, зеленоватое сияние разлилось во тьме. Однако оно не давало никакого света, виден был только его источник.

Мерзкая длинная фигура, покрытая сверкающими чешуйками, склонялась над принцем. Она походила на дракона, и Рэйнор вспомнил вдруг символ, который видел на талисмане.

Знак Василиска!

Только инстинкт спас ему жизнь.

Он знал, что взглянувший на чудовище должен умереть. Лишь на мгновение мелькнул перед ним василиск, а затем Рэйнор отвернулся, закрыв глаза руками. Сквозь стиснутые веки в глубочайшие закоулки его сознания вторглись ледяной холод и смертельный страх.

Ничего не видя вокруг, Рэйнор сделал несколько шагов; голова его раскалывалась от боли. Зацепившись ногой за что-то мягкое, он споткнулся и повалился на камни. Все вокруг расплылось в благословенном мраке.

3. ЗНАК ЧЕРНОГО ЦВЕТКА

Рэйнор пришел в себя. Лучи солнца пробивались сквозь кроны высоких дубов, а чей-то грубый голос монотонно ругался сразу на нескольких пограничных диалектах Гоби. Принц понял, что его несут на спине, а грубый голос принадлежит Эблику.

Рэйнор высвободился и соскочил на землю. Нубиец быстро повернулся, на его уродливом лице отразилась радость.

— Слава богам! — воскликнул он. — Значит, ты жив, да?

— Как видишь, — сухо ответил Рэйнор. — Что случилось?

— Откуда мне знать? Когда в замке Мальрика погас свет, я заблудился в темноте и вышел из зала, а когда вернулся, Дельфии не было, а ты лежал носом в пол, и на голове у тебя была шишка с утиное яйцо. Я забрал тебя и двинулся на восток.

— Почему на восток? — удивился Рэйнор. — Конечно, я тебе благодарен, но лучше, пожалуй, было остаться в замке. Дельфия…

— Она тоже на востоке, — буркнул Эблик. — По крайней мере в этом направлении. Я забрал с собой одного из людей Мальрика. Этот пес пришел в себя час назад, и я выбил из него кое-какие сведения. У Гхиара есть крепость в лесу Мирак, где-то там. — Он махнул рукой в сторону восходящего солнца. — Ты сквозь сон проклинал колдуна, так что я все понял. Что теперь?

— Идем в крепость Гхиара, — ответил Рэйнор. — Ты хорошо поступил, Эблик. — Принц быстро рассказал, что с ним случилось. — Где наши лошади?

— Шайтан их знает. Испугались и убежали. Но это недалеко.

— Да? Я начинаю понимать, Эблик. Гхиар использовал меня для своих целей, хотя по-прежнему неясно, как он это сделал.

Рэйнор задумался. Гхиар, несомненно, похитил девушку, но почему он не сделал это с помощью магии? Зачем ему понадобился Рэйнор? Может, он не мог войти в замок Мальрика, покуда кто-то не откроет ему ворота?

Принц слышал о существах, которые не могли войти в дом, если их не перенесут через порог, или не могли перейти через текущую воду. Возможно, это амулет дал Гхиару силу материализоваться внутри замка.

Вспомнив о талисмане, Рэйнор сунул руку за пояс и достал металлический диск. Он оглядел его с новым интересом — искорка в черном камне горела ярким светом.

— Значит, на восток, — решил Рэйнор. — Пошли.

Без лишних слов он двинулся вперед свободным, размеренным шагом, без особого труда поглощая мили. Нубиец не отставал от него и все помахивал большим топором, словно готовился к бою.

Дубовый лес расстилался перед ними до горизонта. Солнце пекло все сильнее, заливая землю потоками света, которые будут жечь пустыню Гоби, даже когда последние упоминания об Империи изгладятся из памяти людей. Через несколько часов деревья поредели, и путники остановились на вершине холма, у подножия которого плескались темные воды озера.

Посреди озера был остров, а на нем — крепость Гхиара.

Цитадель тьмы! Каменная громада, темнее мрачного залива Абаддона, вздымалась в небо — одинокий огромный отполированный прямоугольник черноты, чью угрюмую монотонность не разнообразили ни башня, ни окно. И конечно, не было никакого моста.

Озеро было серо-стальным и казалось холодным, как полярные моря.

Землю вокруг крепости покрывал саван темноты, и ее природа оставалась загадкой. Это не было тенью, потому что время от времени поверхность ее волновалась порывами ветра.

Крепость стояла в глубине долины, и повсюду царила сонная, неземная тишина. Только шепот ветра нарушал извечное молчание, но даже он был странно приглушен.

Это напоминало легендарные Елисейские Поля, где усопшие, испив воды из Леты, блуждали без цели среди вечной тишины страны теней.

Рэйнор тряхнул головой и начал спускаться. Эблик молчал, но обостренные чувства варвара ощущали магию, которой была полна долина. Глаза его были широко раскрыты, ноздри дрожали, чуя нечто, превосходившее его понимание.

Спускаясь вниз, они вскоре ощутили какой-то слабый запах. Гнетущая тишина усыпляла, и веки Рэйнора отяжелели.

Черная магия хорошо защищала цитадель Гхиара!

Добравшись до берега, они обошли озеро и убедились, что на остров нет сухого пути.

— У нас нет времени строить плот, — заметил Рэйнор. — Придется добираться вплавь.

— Хорошо, — согласился Эблик, вглядываясь в серую неподвижную воду. Но нужно держать оружие наготове, принц.

На боку Рэйнора висел стилет. Юноша вынул его из ножен и взял в зубы. Молча прыгнул он в воду, вынырнул в нескольких ярдах от берега и поплыл.

Раньше Рэйнор не представлял, что вода может быть такой холодной. Ледяной холод пронизывал до мозга костей, сильная боль охватила все тело.

Взглянув вниз, Рэйнор заметил, что вода непрозрачна. Его окружала мутная серость, словно он плыл в облаке. Кто знает, какие тайны скрывались в этой непроницаемой глубине? К счастью, никто не напал на них.

Озеро было неширокое, и все-таки Рэйнор был совершенно измотан, когда, бредя по мелководью, наконец добрался до земли. Эблик вскоре присоединился к нему. Перед ними вздымалась таинственная черная крепость Гхиара.

А под ногами росли Черные Цветы!

Они росли так густо, что совершенно закрывали землю. Живой ковер бархатной черноты покрывал островок;

стебли, листья и мягкие лепестки были черными, блестящими и невероятно прекрасными.

Чернильно-черное море цветов волновалось под легким ветерком; только его шелест нарушал глубокую тишину.

Мужчины двинулись вперед, раздвигая цветы ногами. Облачка пыльцы дымкой поднимались за ними, странный запах вновь заполнил их ноздри, но теперь он стал сильным, почти отталкивающим, и заставлял думать о вещах сокрытых и запретных.

Вглядываясь в крепость, Рэйнор поначалу не замечал, что они почти не продвигаются вперед. Потом посмотрел вниз — точнее, попробовал это сделать: мышцы отказывались повиноваться и любое движение требовало немалых усилий. Черные цветы клонились к нему, возле ног принца клубилась темнота.

И это темное облако ползло все выше!

Рэйнор бросился вперед, ноги его подняли новое облако пыльцы, закрывшей его, словно саваном.

Он не замечал, что стоит на месте, медленно раскачиваясь взад-вперед.

Темная завеса опустилась ему на глаза, принцу казалось, что он медленно опускается на землю.

Черные цветы жадно наклонились к нему, бархатные лепестки погладили щеку, еще один цветок закрыл ему рот в призрачном подобии поцелуя. Рэйнор вдохнул запах из самого сердца цветка…

Вдруг завеса поднялась, и Рэйнор увидел вещи, превосходящие воображение. Он тонул в море света, звука и красок. Трубы гремели в его ушах, он слышал грохот — стены рушились под мощными ударами. Вернулись хаотические образы прошлого, Рэйнор вновь переживал и то, что запомнил, и то, что забыл.

Странный убийственный запах по-прежнему заполнял его ноздри, но принц уже не пытался бежать — сонные чары черных цветов опутали его.

Приятно было лежать здесь, отдыхать и вспоминать.

А потом чья-то ладонь схватила Рэйнора за руку. Он поднялся, но тут же вновь тяжело упал. Откуда-то издалека донесся пронзительный крик.

Голос Эблика!

Крик этот пробил завесу тьмы, туманившую разум Рэйнора. Нубиец был в опасности, он звал своего господина. Это сознание придало Рэйнору новые силы, он сумел наконец победить одолевающую его дремоту, настойчивое желание отдохнуть и забыться. Измотанный и залитый потом, принц понял, что видения покинули его.

Он вновь видел перед собой крепость Гхиара на заколдованном острове.

Со сдавленным проклятием он поднялся — у его ног лежал потерявший сознание нубиец. Рэйнор вскинул на плечо безвольное тело и двинулся сквозь море тьмы, даже в эту минуту испытывая странную печаль при мысли о бархатной черной красоте, которую топтал ногами.

Цветы заволновались на ветру, словно шепча слова прощания.

Знак Черного Цветка был побежден!

4. ЗНАК ЗМЕИ

Крепость Гхиара возвышалась перед ними — угрюмая, бесформенная и таинственная — гладкий фасад, лишенный окон и ворот. Рэйнор шел вперед, все еще чувствуя головокружение. И вдруг прямо перед ним в высокой стене открылся вход.

Неужели он не заметил его раньше? Может, и так, но более вероятно, что это бесшумно раздвинулась скрытая дверь, чтобы впустить пришельцев. Эта мысль обеспокоила Рэйнора: выходило, что чьи-то глаза следят за ним глаза чародея Гхиара.

И все-таки принц переступил порог. Едва он это сделал, дверь за ним закрылась. Рэйнор попытался вновь открыть ее, но, как он и ожидал, безуспешно.

Пусть даже ему удалось бы, что с того? Все равно надо было дойти до сердца крепости. Перед ним тянулся слабо освещенный наклонный коридор. Рэйнор угрюмо усмехнулся и пошел по нему, таща Эблика. Нубиец понемногу приходил в себя.

Вскоре черный гигант окончательно оправился. Ловко, по-кошачьи, он соскочил на землю, сжимая в руке большой боевой топор. Потом, не видя перед собой врага, он расслабился и неуверенно улыбнулся Рэйнору.

— Мы в крепости? — спросил он. — Клянусь шайтаном, эти проклятые цветы заколдованы! Это какие-то адские чары!

— Говори тише, — предупредил его Рэйнор. — Гхиар может подслушивать и подглядывать. Впрочем, мы уже не можем повернуть, а я так или иначе собираюсь опробовать свой меч на шее Гхиара.

— Интересно, защитят ли его чары, — усмехнулся Эблик, сверкнув белыми зубами, а его топор со свистом рассек воздух. Нубиец размахивал тяжелым оружием так свободно, словно оно было легче дротика.

Осторожно двинулись они по коридору. Слабый свет шел неизвестно откуда, казалось, светится сам воздух. Стены, свод и пол были сделаны из одинакового темного камня.

Туннель стал выше и шире. Двое мужчин вышли на узкую скальную полку, висевшую над пропастью. Под ногами открылась бездна, далеко внизу стелился молочнобелый поблескивающий туман. На дне пропасти была не вода, а какая-то странная жидкость, излучающая призрачное белое сияние, отражавшееся от гладкого каменного свода.

Над пропастью был перекинут мост, соединявший скальную полку с другим берегом — тонкая дуга, безупречная и прямая. Словно Ледяной Мост из легенд викингов, ведущий к вратам Валгаллы, тянулась она к черной каменной стене, в которой открывалось полукруглое отверстие.

— Мы должны пройти по нему, — угрюмо сказал Рэйнор. — Молись своим нубийским богам, Эблик!

Принц ступил на мост. Он был узким, невероятно узким, и у Рэйнора закружилась голова. Захотелось взглянуть вниз. Усилием воли он поборол это опасное желание, упрямо глядя прямо перед собой. Ладонь Эблика крепко сжала его руку, и нубиец прошептал:

— Это тянет меня! Веди, принц… я боюсь открывать глаза.

— Держись крепче, — бросил ему Рэйнор сквозь стиснутые зубы, но и сам посмотрел вниз, не в силах удержаться.

И тут же накатила дурнота. Далеко внизу в молочнобелой взвеси медленно-медленно двигались какие-то темные тела, извиваясь и крутясь, словно от боли. В полумраке Рэйнор не мог разглядеть их детально, но они напоминали людей. Слепое, изуродованное лицо поднялось вверх, рот раскрылся словно для крика, но из него не вырвалось ни звука.

Существа трепетали в бледной жидкости. Рэйнор знал, что в пропасть смотреть не стоило. Его еще сильнее потянуло вниз, ноги опасно задрожали.

С трудом заставил он себя смотреть вперед, мобилизовав всю свою волю. Медленно, осторожно принц сделал очередной шаг, однако не мог избавиться от воспоминаний об ужасных существах.

Наконец они достигли цели. Задыхающиеся, истекающие потом, ступили они на твердую почву. Перед ними открывался таинственный вход, вырубленный в камне.

— О боги! — простонал Эблик. — Неужели нам придется пройти по этому адскому мосту еще раз? Если мы вообще вернемся…

Однако Рэйнор уже переступил порог и остановился перед Змеей, онемев.

Он оказался в небольшой пещере, высокой и слабо освещенной. Точно напротив входа стоял трон, грубо высеченный из камня, а на нем сидело существо, лишь отдаленно походящее на человека. Оно напоминало Рэйнору тех, которые плавали на дне пропасти.

Черное тело возвышалось над принцем, раздутое и бесформенное, словно примитивный деревянный божок. Гаже всего была голова, по-змеиному уплощенная, с мутными, выкаченными глазами, слепо смотревшими в пространство. Нижняя часть лица неприятно вытягивалась вперед. Существо было целиком покрыто чешуей. Оно сидело неподвижно, а на его висках, напоминая корону, покоилась змея, обернувшаяся вокруг головы. Плоская голова змеи была поднята, как на диадеме фараонов, старые мудрые глаза пронзали Рэйнора холодным взглядом.

Никогда прежде принц не видел такого прекрасного и страшного существа.

Чешуя его мерцала, меняя цвет от красного до фиолетового, от изумрудной зелени до топазовой желтизны, сложный узор на каждой чешуйке тоже двигался и менялся. Ослепительная красота змеи поразила Рэйнора, как меч.

Глаза змеи приковали его взгляд.

Ужасны были эти глаза и непередаваемо чужды. Поначалу они смотрели мягко, почти нежно, как глаза влюбленной девушки. Они околдовывали принца.

Взгляд змеи проникал в самую душу. Рэйнор не чувствовал ничего, ничего не видел и не слышал, ощущая лишь могучие чары, истекающие из этих бесконечно старых глаз.

Он не замечал, что Эблик стоит за его спиной неподвижно, словно парализованный.

Эти светлые бесстрастные глаза не были злы, о нет! Они были старше зла, выше его, как бог выше человеческих стремлений и идеалов.

Эти глаза говорили о неземной мудрости, превосходящей человеческое понимание.

Они целиком завладели сознанием Рэйнора.

Узы, соединявшие его с землей и людьми, постепенно рвались. Он по-прежнему хранил в памяти смех, горячее биение сердца, отблеск пламени на лицах, лязг оружия и дикое возбуждение боем. Эти далекие воспоминания остались ясными, но потеряли всякое значение. Они стали неважными, минули и затерялись в темноте вечной ночи, а затем и вовсе расплылись.

Он помнил нубийца Эблика, гордое бледное лицо Дельфии мелькнуло перед внутренним взором, но образы эти не вызывали никаких чувств.

Все уступало холодной чистой мудрости, текущей среди звезд. Рэйнор воспринимал человека, как груду ожившей глины, ползающую по шару из грязи, воды и камня, который плывет в пространстве, прежде чем его поглотит тьма.

Такое видение показала Рэйнору древняя Змея, а затем сползла с висков сидящего существа, скользнула по полу, подползла к принцу и обернулась вокруг его тела. Плоская голова ее поднялась и оказалась на одном уровне с глазами человека. Взгляд змеи достиг разума Рэйнора, серебряной крепости его души, и принц отступил на шаг.

Потом еще на шаг. Медленно и бездумно приближался он к пропасти, зиявшей за спиной. Принц миновал Эблика, даже не заметив, — сейчас для него не существовало ничего, кроме мрачных древних глаз змеи… более древних, чем сам мир!

За его спиной открывалась пропасть. В последнем проблеске сознания Рэйнор остановился. Его разум пытался вырваться из ледяных объятий. Откуда-то издалека он услышал крик Эблика — слабый, сдавленный, полный отчаяния.

И этот крик вновь спас принца. Рэйнор не мог освободиться сам, но знал, что нубиец зовет его на помощь. Эта мысль стала маленьким огоньком, который быстро вырос, усилился и наконец победил темноту, заморозившую разум принца.

Медленно, очень медленно Рэйнор возвращался к жизни. Под безжалостным взглядом змеи он покачивался на краю пропасти, не слыша уже голоса Эблика. И все-таки победил.

Волна жизни влилась в его тело. Хрипло вскрикнув, он схватил холодное тело змеи, оторвал его от себя и швырнул прямо в пропасть.

Из бездны донесся далекий слабый вздох.

И чары рухнули. Рэйнор пришел в себя, оковы древней магии лопнули. Вздрогнув, он отошел от края пропасти и закричал от радости и триумфа.

Знак Змеи был побежден!

5. ЗНАК РЫБЫ ЭА

Какое-то движение привлекло внимание Рэйнора. Чудовище на троне шевельнулось, уродливая черная рука поднялась, пасть начала открываться. Из обезображенных губ донесся глухой голос, так мог бы говорить мертвец. Опухший язык с трудом произносил слова.

— Пощади! Сжалься и убей меня!

Взгляд его мутных глаз остановился на Рэйноре.

Принц вздрогнул от отвращения и почти инстинктивно вынул меч. Чудовище медленно склонило ужасную голову.

— Убей меня! Убей!

— Ради всех богов, кто ты? — прошептал Рэйнор побелевшими губами.

— Когда-то я был человеком, как и ты, — ответил хриплый голос. Когда-то я правил этой крепостью и был чародеем посильнее, чем Гхиар.

Черная лапа бессильно ударила по подлокотнику трона.

— Гхиар служил мне, и я научил его темному искусству. А он перешел на сторону зла, победил меня и заточил здесь, сделав Змею моим стражником. Даже сейчас он учится мудрости от меня. Я оказываю ему услуги, о которых не могу тебе рассказать. Моя душа блуждает среди звезд, чтобы принести ему знания.

Рэйнор с трудом заставил себя спросить:

— Ты знаешь что-нибудь о девушке, похищенной Гхиаром?

— Да! Да! Раз в десять лет он нуждается в девственнице, чтобы вернуть себе молодость. Гхиар стар… смерть должна была забрать его века назад, но молодая кровь девушек и их молодые души дают ему свежие силы. Он получает силу и творит новое зло. Иди этим путем и найдешь девушку.

Рэйнор быстро повернулся, но жуткий голос остановил его.

— Подожди! Ты победил Змею, но я по-прежнему связан и терплю муки, которых ты не можешь себе представить. Молю тебя, освободи меня! Убей!

Рэйнор даже через силу не мог снова взглянуть на чудовище.

— Ты хочешь смерти?

— Я должен был умереть века назад. Освободи меня, и я помогу тебе, когда ты будешь в этом нуждаться. Убей меня!

Рэйнор решительно шагнул вперед и поднял меч. Когда клинок метнулся вниз, чудовище заговорило:

— Помни! Знак Таммуза — Владыка Зодиака! Это Высший Знак!

Удар оборвал его слова. Голова чудовища упала с плеч, вонючая кровь фонтаном брызнула вверх. Ужасная тварь безвольной кучей рухнула на камни.

— Кровь шайтана! — буркнул потрясенный Рэйнор. — Похоже, мы попали в самую преисподнюю.

— Святые слова, — ответил ему низкий голос. — Ты еще раз спас нас, господин. Но зачем? Только чтобы обречь на еще худшую смерть.

Эблик, дрожа, тер руками голову. Принц громко рассмеялся, но в смехе его не было веселья.

— Ну что ж, дорога перед нами открыта. А смелый человек выходит навстречу смерти, не дожидаясь, пока она настигнет его. Держи свой топор наготове, Эблик.

Рэйнор обогнул трон и вошел в коридор, открывшийся в стене. Вновь дорога вела их вниз. Это было монотонное движение между гладкими стенами из черного камня.

Что хотело сказать это чудовище на троне? "Знак Таммуза — Владыка Зодиака". Высший знак, который нельзя рисовать… символом которого был черный камень на амулете Гхиара.

Коридор часто поворачивал, но по-прежнему вел вниз, и Рэйнор подумал, что они наверняка зашли очень глубоко под землю. Мышцы ног уже начинали болеть, когда путь им преградила железная дверь.

Впрочем, дверь оказалась не заперта и открылась под рукой принца.

За ней оказалась большая круглая комната, слабо освещенная мутным зеленым светом. На мозаичном полу были изображены знаки Зодиака. Золотой Стрелец и Голубая Рыба, Пурпурная Змея и Черный Цветок, Василиск, сверкающий зеленью, и серо-стальной диск Зеркала.

В центре комнаты лежал огромный, смолисто-черный камень; в котором сверкала ослепительно яркая звезда.

В комнате царил ледяной холод и Рэйнор, подняв голову, понял, почему: крыши не было. Открытый колодец пронизывал мощное строение к уходил к пурпурночерному небу, усеянному бесчисленными звездами. День кончился, и безлунная ночь опустилась на крепость чародея.

Звезды смотрели вниз, на знаки Зодиака. Белые парчовые портьеры закрывали стены. Они раздвинулись, и в комнату вошла Дельфия. Девушка двигалась медленно, глядя прямо перед собой невидящим взглядом. Черные кудри окаймляли ее бледное сосредоточенное лицо. Сделав три шага, она остановилась.

— Дельфия! — крикнул Рэйнор и подбежал к ней. Девушка даже не вздрогнула.

Подняв голову, она смотрела на звезды, и лицо ее выражало нетерпеливое ожидание. Вокруг царила полная тишина и было холодно, так холодно…

Рэйнор схватил Дельфию за плечи и сильно тряхнул.

— Проснись! — крикнул он. — Тебя кто-то околдовал?

— На нее наложили заклятие, — определил Эблик, заглянув в глаза девушки. — Я понесу ее, принц. Думаю, она проснется, как только мы выберемся из этого проклятого места.

Рэйнор заколебался, но прежде, чем он успел ответить, откуда-то прозвучал насмешливый голос:

— Нет, это я понесу девушку! Обещаю не причинять ей вреда.

Рэйнор с проклятием повернулся, поднимая обнаженный меч. Боевой топор мигом оказался вдруг в руке нубийца и задрожал, словно сокол, рвущийся в полет. Позади них, заполняя весь коридор, толпились мужчины, в глазах у них легко читались торжество и ненависть. Отверженные из леса Мирак.

Во главе их стоял барон Мальрик. Хотя они находились в самом сердце крепости чародея, барон беззаботно улыбался.

— Стойте! — прошептал он. — Ни шага или я убью вас! Узкая ладонь скользнула в широкий рукав и выхватила нож. — Каким чудом ты здесь оказался? — спросил Рэйнор.

— Я следил за вами. Я переплыл озеро, прошел поле Черных Цветов и последовал за вами через крепость. Это была нелегкая победа… Из моих людей осталось так мало… Одни заснули среди Черных Цветов, другие умерли потом. Но это не имеет значения. Гхиар поступил легкомысленно, когда нанял тебя выкрасть девушку из моего замка. Может, он и чародей, но в лесу Мирак правлю я!

— Нанял меня? — медленно повторил Рэйнор. — Ты ошибаешься. Гхиар мой враг, так же как и твой.

Мальрик тихо засмеялся.

— Теперь уже неважно, лжешь ты или говоришь правду. И ты, и этот черный умрете здесь, а я вернусь с девушкой в свой замок, но раньше убью Гхиара.

— Если убьешь Гхиара! — произнес чей-то голос. Парчовые портьеры раздвинулись, и в комнату вошел чародей. Мутное зеленоватое сияние окружало белую волнистую бороду гиганта. Темные внимательные глаза смотрели бесстрастно.

— Ты искал меня, Мальрик? Вот он я. Убей меня, если сможешь.

Барон вздрогнул, но тут же взял себя в руки. Глаза его начали молчаливый, смертельный поединок с холодным взором чародея.

Вдруг, безо всякого предупреждения, рука Мальрика сделала движение, слишком быстрое, чтобы глаз мог его заметить. В воздухе мелькнул нож, ударил в горло Гхиара и со звоном упал на камни со сломанным острием.

— Глупец, — прошептал чародей. — Ты пытаешься бороться со звездами. Я — Владыка Зодиака, Мальрик, и владею знаками, управляющими жизнью людей.

Барон облизнул губы. Неуверенная улыбка скользнула по его лицу.

— В самом деле? Мне кое-что известно о Зодиаке, Гхиар, и я знаю, что ты управляешь не всеми знаками. Ты сам говорил когда-то, что родился под знаком Рыбы Эа. Как можешь ты управлять своим владыкой… или каким-то другим знаком? Ты не Властелин Звезд. Есть один знак… — Мальрик взглянул на большой черный камень, вделанный в центр мозаики. — Да, это Таммуз. Это он Владыка Высшего Знака.

— Но кто может вызвать Таммуза? — холодно ответил Гхиар. — Раз в тысячу лет рождается человек этого знака, и только он может заниматься высшей магией. Да, я сказал тебе, что родился под знаком Рыбы Эа, но кто ты такой, чтобы я говорил тебе правду… как вот сейчас, например? Чародей окинул взглядом Рэйнора. — Что касается тебя и твоего слуги, вы умрете вместе с остальными. Будь ты умнее, не искал бы меня здесь. Эта девушка моя, она нужна мне, чтобы обрести молодость.

— Думаешь, я боюсь колдовства? — рявкнул Рэйнор и бросился вперед. Его меч свистнул в воздухе.

И со звоном отскочил. Оружие выпало из одеревеневшей руки Рэйнора. Бормоча проклятия, принц подобрался, готовый кинуться на чародея с голыми руками.

Гхиар остановил его повелительным жестом.

— Дерзкие глупцы! — прошептал он, и в его ледяном голосе прозвучала угроза. — Вы умрете смертью, какой вот уже тысячу лет не умирал ни один человек. — Руки его взметнулись в странном, зловещем жесте, устремленном к далеким звездам и призывающем нечто. — Гибель ваша близка, ибо я вызываю Знак Рыбы Эа!

6. ЗНАК ТАММУЗА

Зеленое сияние заколебалось и поблекло. Мрачный изумрудный свет залил лишенную крыши комнату. Фигурa Гхиара стала всего лишь тенью в полумраке, его глубокий голос загремел:

— Эа! Госпожа Эрида и Эапса, живущая в глубинах вод! Шар-ап-си! Силой твоего знака взываю к владыке того, что лежит ниже, стражнику Арала, страны проклятых! Эа, супруга Дакина и Дамгалнунна, поднимись из своей бездны!

Зеленая темнота сгустилась. Напрасно Рэйнор вглядывался в нее, он не мог ничего разобрать. Принц попытался шевельнуться, но не смог — странный паралич охватил его.

Послышался далекий слабый звук — шум воды. Плеск ручьев, грохот могучих водопадов, рев прилива, разбивающегося о базальтовые скалы. Все звуки возвещали приход Эа, владычицы подземных вод.

Сначала не было ничего, кроме светящегося изумрудного тумана, а потом вверху появился более яркий свет, и туман начал подниматься к нему.

Все более сгущались испарения, все быстрее они вращались, образуя огромную воронку, уходившую вверх, к яркому зеленому свечению. А там водоворот исчезал, словно падал в пропасть без дна!

Какая-то неподвижная фигура медленно вплыла в поле зрения — один из людей барона Мальрика. Рэйнор на мгновение увидел искаженное ужасом лицо, а потом течение подхватило мужчину и втянуло в зеленый свет. Издалека донесся пронзительный крик.

Потом пришла очередь остальных. Один за другим люди барона, парализованные странной магией и подхваченные невероятным водоворотом, уходили в ничто. Наконец исчезли все, кроме самого Мальрика.

Потом пришла и его очередь. Его молодое лицо не выражало ничего, но в широко открытых глазах застыл смертельный ужас. Светлые волосы волновались вокруг головы, словно барон плыл по воде.

Мальрик не издал ни звука, он просто поплыл вверх и — исчез.

Течение захватило Рэйнора. Принц чувствовал, что поднимается вверх, словно вдруг лишился веса. Над ним простиралась светящаяся бездна, и он отчаянно пытался справиться со смертоносными чарами.

Но вдруг зеленый туман рассеялся, и Рэйнор повис в черной беззвездной пустоте. Он был один среди вечной ночи.

Вдали вспыхнул холодный белый свет, словно приближался метеор. Рэйнор увидел какой-то круглый предмет, летящий к нему с большой скоростью. Вскоре он повис в пустоте неподалеку, и принц вспомнил чудовище, сидевшее на троне над пропастью — охраняемого змеей пленника, которого он убил. Это была знакомая мерзкая голова, покрытая сверкающей чешуей, с выкаченными глазами и вытянутой мордой.

Чудовищная голова заговорила:

— Ты дал мне свободу, принц Рэйнор, и я обещал помочь тебе, когда это понадобится. Сейчас я тебе помогу. Достань амулет.

Рэйнор вспомнил о талисмане, полученном от Гхиара в лесу Мирак, о диске со знаками Зодиака. Он не сделал ни одного движения, однако амулет оказался в его высоко поднятой руке. Но теперь он выглядел иначе. Знаки Зодиака исчезли, остался только черный камень посредине. Внутри него ослепительно пульсировала звездочка.

— Таммуз — Владыка Зодиака, — прокаркала страшная голова. — Его магия превосходит все, он — владыка истины. С его помощью ты сможешь разорвать колдовские путы. Раз в тысячу лет рождается человек этого знака, и только он может вызвать Таммуза. Я такой человек! Я родился под Высшим Знаком! Гхиар лжет… он похваляется тем, чего у него нет! А сейчас я вызову Владыку Зодиака, чтобы выполнить обещание и помочь тебе. Вызываю… Таммуза!

После этих слов головы черный камень вспыхнул ослепительным холодным светом, невероятно сильным и ярким. Фантастические видения замелькали в стремительном хороводе. Талисман вырвался из руки Рэйнора, и принц почувствовал под ногами твердый камень. Холодный ветерок коснулся вспотевшего лица.

Он вновь был в крепости Гхиара, стоял в комнате-колодце Зодиака. Однако зеленого тумана больше не было.

Дельфия и Эблик застыли неподвижно, рядом с ними стоял чародей. От Мальрика и его людей не осталось и следа.

Борода Гхиара развевалась на ледяном ветру, его глубоко посаженные глаза горели ненавистью. С внезапной необъяснимой уверенностью Рэйнор понял, что мощь Таммуза лишила чародея магических способностей.

Гхиар стал обычным беззащитным человеком!

Издав дикий крик торжества, Рэйнор бросился на него. Гхиар стоял перед ним, лишенный непробиваемых доспехов, однако в огромном теле еще сохранялась нечеловеческая сила. Крепкие мышцы напряглись под жесткой одеждой.

Гхиар нанес сокрушительный удар, и Рэйнор покачнулся. Оглушенный, он тряхнул головой, прыгнул вперед в схватился с чародеем.

Они упали на каменный пол; Гхиар оказался наверху. Пальцы его метнулись к глазам Рэйнора, но принц уклонился, и Гхиар вскрикнул от боли, когда его рука ударила в камень. Внезапно он откинулся назад, а затем навалился ва противника. Тяжесть могучего тела придавила Рэй вора.

Слабеющей рукой принц ударил чародея в лицо — брызнула кровь, пятная седую бороду. Гхиар заревел и сомкнул пальцы на горле Рэйнора, пытаясь задушить.

Принц перекатился набок, стиснул ногами тело Гхиара и зацепил одной ступней другую. Зловонное дыхание со свистом вырывалось изо рта чародея; Гхиар оскалил зубы в злобной улыбке и крепче сжал пальцы.

В голове у Рэйнора гудело, воздуха не хватало. Острая боль пронзила позвоночник — еще секунда и враг сломает ему шею.

И тогда его охватила слепая, безумная ярость. Красная волна захлестнула его, погасив все чувства, кроме дикой жажды убивать… убивать любой ценой.

Рэйнор напряг мышцы ног и изо всех сил стиснул тело Гхиара. От страшного усилия пот выступил у него на лбу, но принц знал, что наступил решающий момент. Или он убьет, или будет убит сам.

Кости треснули и подались, тело чародея внезапно обмякло. Гхиар протяжно крикнул, изо рта хлынула кровь, заливая седую бороду и Рэйнора.

Огромные ладони выпустили горло принца. Последним усилием Гхиар выбросил вверх руки и зарычал как дикий зверь.

Затем он упал, как падает дерево, рухнул на каменный пол и замер. Темный ручеек крови потек через мозаику, добрался до знака Рыбы Эа, под которым родился чародей, и закрыл его.

Гхиар умер.

Тут сознание покинуло Рэйнора, и он погрузился в благословенную тьму. В себя он пришел, лишь почувствовав холод воды на губах и прохладную мягкую ладонь, гладившую его лоб. Принц открыл глаза.

Косые лучи солнца пробивались сквозь листву дуба. Вокруг шумел лес Мирак, зеленый и теплый в дневном свете. Рядом с принцем стояла на коленях Дельфия, восторженно смотревшая на него. Глаза ее уже не были ослеплены чарами.

— Рэйнор, — облегченно произнесла девушка. — Ты жив, слава богам!

— Ясно, жив, — буркнул Эблик, выходя из-за дуба. — Я не тащил бы его столько, будь он мертв. Как ты себя чувствуешь, принц?

— Неплохо, — ответил Рэйнор. — Дьявольски болят ноги, но, кажется, все в порядке. Ты вытащил меня из крепости, Эблик?

— Да, — ответила за нубийца Дельфия. — Он переплыл озеро с тобой на спине. Черные Цветы были мертвы, словно их сожгла молния.

— Если можешь идти, нам лучше уходить, — нетерпеливо заметил Эблик.

Рэйнор встал, кривясь от боли.

— Верно. Найдем лошадей и уедем из этого проклятого леса.

Рэйнор и Дельфия ступили на извилистую тропу, ведущую через лес Мирак. Эблик на мгновенье задержался и поднял взгляд к голубому безоблачному небу.

— Может, боги помогут нам выбраться из этой чащи до ночи, пробормотал он. — Может, за этим черным лесом есть другая страна… где звезды не такие злые.

Он схватил свой боевой топор, поспешил за Дельфией и Рэйнором, и вскоре трое странников исчезли в холодном полумраке огромного леса.

Сквозь века

Его называли Христом, но он не был тем человеком, который пять тысяч лет назад прошел крестным путем на Голгофу. Еще его называли Буддой и Магометом, Агнцем и Помазанником Божьим, Владыкой Мира и Бессмертным.

Имя же его было Тирелл.

На сей раз он шел иным путем — крутой тропой, ведущей к монастырю на горе, и на минуту остановился, щуря глаза от ослепительного сияния солнца. Его белоснежные одежды пятнала ритуальная грязь.

Девушка, стоявшая рядом, коснулась его руки, мягко поторапливая, и Тирелл вошел в тень ворот.

Вдруг он заколебался и оглянулся. Дорога выходила на широкий горный луг, на котором и стоял монастырь. Стояла ранняя весна, и луг радовал взгляды яркой зеленью. В глубине души мужчина чувствовал гнетущую тоску при мысли, что придется отказаться от этой зелени, но понимал, что вскоре все опять будет хорошо. И зелень эта сделалась далекой и ненастоящей. Девушка вновь коснулась его руки — он послушно кивнул и двинулся вперед с неясным предчувствием близящейся гибели, которого уставший разум не мог объяснить.

"Я очень стар", — подумал он.

Священники на дворе опускались перед ним на колени, старший из них, Монс, стоял на дальнем берегу большого пруда, в котором отражалась бездонная голубизна неба. Время от времени вода ежилась от легких дуновений холодного ветерка.

Старый, почти забытый рефлекс заставил руку подняться, и Тирелл благословил всех.

Голос его спокойно произносил полузабытые фразы.

— Да будет мир на всей измученной земле, во всех мирах и на небесах. Да будет мир. Силы… — его рука дрогнула было, но он тут же вспомнил, что дальше. — Силы тьмы бессильны против Божьей любви. Я принес вам Слово Божье, вот оно: Любовь, понимание, покой.

Они ждали, пока он кончит. Время было неподходящее, да и ритуал тоже, но все это не имело никакого значения, поскольку он был Мессией.

Монс, стоявший на другом конце пруда, сделал знак. Девушка мягко положила ладони на плечи Тиреллу.

— Бессмертный, — окликнул его Монс, — сбросишь ли ты свои запятнанные одежды и вместе с ними — грехи этого времени?

Тирелл бездумно смотрел на другой берег.

— Почтишь ли ты мир очередным столетием своего священного присутствия?

Тирелл вспомнил несколько слов.

— Я ушел с миром и вернулся с миром, — ответил он.

Девушка осторожно сняла с его плеч белое одеяние и присела, чтобы развязать ему сандалии. Обнаженный, встал он на берегу пруда.

Он выглядел как двадцатилетний юноша. Ему было две тысячи лет.

Внезапно беспокойство вновь охватило его. Монс поднял руки в приглашающем жесте, но Тирелл озабоченно поглядывал по сторонам, пока не встретил взгляд серых глаз девушки.

— Нерина… — пробормотал он.

— Войди в пруд, — шепнула она. — Переплыви его. Протянув руку, он коснулся ее ладони, и она крепко сжала ее, пытаясь разогнать темноту, закрывающую его разум, внушить ему, что все снова будет хорошо, что она будет ждать… как ждала его воскрешения уже три раза за последние триста лет.

Она была гораздо моложе Тирелла, но тоже бессмертная.

Внезапно туман в его голубых глазах рассеялся.

— Жди меня, Нерина, — сказал он и тут же, демонстрируя прежнюю ловкость, подбежал к воде и чисто без брызг нырнул.

Пока он плыл, она следила за его сильными и уверенными движениями. Его тело было в полном порядке — как, впрочем, и всегда, независимо от возраста — и только разум окостеневал, все чаще буксуя в каменных колеях времени, теряя контакт с реальностью, а память становилась все более фрагментарной. Но самые старые воспоминания сохранялись лучше всего, а еще прочнее были отработанные рефлексы.

Девушка чувствовала свое тело — молодое, сильное и красивое. И так должно быть всегда. Вот только разум… Что ж, должно быть решение и для этого вопроса.

"Мне повезло, — думала она. — Из всех женщин всех миров именно я Возлюбленная Тирелла и единственный, кроме него, бессмертный человек".

С любовью и уважением смотрела она на плывущего мужчину. У ее ног лежали сброшенные им одежды, запятнанные воспоминаниями минувшего столетия.

Казалось, это было совсем недавно… Она хорошо помнила, как в прошлый раз смотрела на Тирелла, плывущего через пруд. И еще более раннюю сцену, и ту, что была в самом начале. Разумеется, для нее, а не для Тирелла…

Выйдя на берег, он замешкался, и девушка почувствовала боль, увидев перемену в нем — от силы и уверенности в себе до смущения и сомнений. Однако Монс был наготове: взяв Тирелла за руку, он повел Мессию к дверям в высокой стене монастыря. Девушке показалось, что в дверях Тирелл повернулся и посмотрел на нее с нежностью, которая никогда не иссякала в нем.

Один из священников поднял с земли испачканные одежды. Их предстояло очистить и положить на алтарь — сферическую святыню, формой напоминающую Мать-Землю. Складки одежды, вновь ослепительно белой, накроют ее целиком.

Она должна быть очищена, как очищался разум Тирелла — нужно было вымыть все тяжкие воспоминания, которые нанес прошедший век.

Священники уходили. Девушка взглянула через открытые ворота на яркую зелень горного луга, жадно тянущуюся к солнцу после зимних холодов. "Бессмертие… — подумала она, воздев вверх руки и чувствуя, как вечная кровь, настоящая кровь богов, бурлит в ее жилах. — Тирелл был тем, кто страдал, и нет цены, чтобы заплатить за этот… дар".

Двадцать столетий.

И первое из них было настоящим кошмаром.

Ее мысль скользила по закрытой туманом истории, ставшей легендой, отмечая лишь краткие минуты покоя, источником которого был Белый Христос, бредущий сквозь ревущий хаос зла. Земля тогда почернела, ее заливал пурпур ненависти и боли. Рагнарек, Армагеддон, Час Антихриста — две тысячи лет назад!

Бичуемый и невозмутимый, провозглашающий любовь и мир, шел Белый Мессия — свет в адской темноте, окутывающей землю.

Он выжил, а силы зла уничтожили самое себя, и миры обрели наконец покой. Его нашли так давно, что Час Антихриста был забыт, превратился в легенду.

Забыт даже Тиреллом. Нерина радовалась этому, ибо вечная память о таких событиях была бы ужасна. При одной мысли о муках, какие ему приходилось испытывать,

девушка содрогнулась.

Она посмотрела вниз, на голубую гладь воды. Холодный ветер рябил ее, облако плыло через диск солнца, тень

бежала по зеленому лугу.

Минет семьдесят лет, прежде чем ей самой придет время снова переплывать пруд, и когда она проснется после этого, то увидит над собой голубые глаза Тирелла. Его ладонь будет легко лежать на ее ладони, и они соединятся в молодости, которая повторится для них вечной весной.

Ее серые глаза всматривались в него, рука касалась лежащего на ложе, но он все не просыпался.

С беспокойством взглянула она на Монса, но тот только успокаивающе кивнул.

Наконец девушка почувствовала под пальцами слабое движение. Его веки дрогнули и медленно поднялись. Покой и глубокая уверенность по-прежнему светились в его голубых глазах, которые видели так много, и в разуме, который так много забыл. Тирелл взглянул на нее и улыбнулся.

Дрожащим голосом Нерина произнесла:

— Я каждый раз боюсь, что ты меня забудешь.

— Мы всегда возвращаем ему память о тебе, Благословенная, — заметил Монс. — И всегда будем это делать.

Он склонился над Тиреллом.

— Бессмертный, ты уже проснулся?

— Да, — ответил Тирелл.

Он выпрямился на ложе, спустил ноги на пол и встал быстрым, уверенным движением. Оглядевшись по сторонам, он заметил снежно-белые одежды и надел их. Оба — и Нерина, и Монс — знали, что в его поведении не было больше колебаний. Вечным телом владел уже молодой разум — уверенный и лишенный сомнений.

Монс опустился на колени, и Нерина последовала его примеру. Священник мягко произнес:

— Благодарим Бога за милость нового Воплощения. Да будет мир в этом цикле, как и во всех прежних циклах.

Тирелл поставил Нерину на ноги, потом наклонился снова и поднял Монса.

— Монс, Монс… — сказал он, почти укоризненно. — С каждым столетием ко мне все больше относятся как к богу. К примеру, несколько сотен лет назад молились все время моего пробуждения, но не падали на колени. Я человек, Монс. Не забывай этого.

— Ты принес миру покой, — ответил священник.

— Может, за это мне дадут что-нибудь поесть? Монс поклонился и вышел. Тирелл быстро повернулся к Нерине. Сильные, но нежные руки заключили ее в объятия.

— Если я когда-нибудь не проснусь, — сказал он, — тяжелее всего мне будет лишиться надежды увидеть тебя. Я не понимал, насколько был одинок, пока не нашел себе пару.

— Мы проведем в монастыре неделю, — сказала она. — Неделя уединения перед возвращением домой. Больше всего я люблю быть здесь с тобой.

— Подожди немного, — сказал он. — Еще несколько столетий, и ты избавишься от этого поклонения. Я хочу этого. Любовь лучше, а кого еще я мог бы полюбить?

Она подумала о веках, которые он провел в одиночестве, и почувствовала, как ее переполняет любовь и сочувствие.

После поцелуя она отодвинулась и задумчиво посмотрела на него.

— Ты снова изменился. Это по-прежнему ты, но…

— Но что?

— Какой-то… мягкий. Тирелл рассмеялся.

— Каждый раз они дочиста стирают мой разум и дают мне новый набор воспоминаний. Разумеется, большинство из них старые, но целое всегда несколько иное. Сейчас времена спокойнее, чем прежде, и разум мой создается так, чтобы подходил к ним. Иначе я стал бы ходячим анахронизмом. — Он слегка нахмурился. — Кто это? Она взглянула на дверь.

— Монс? Нет, здесь никого нет.

— Никого? Гмм… ну, хорошо, нас ждет неделя изоляции от мира. Время, чтобы подумать и интегрировать мою заново созданную личность. А прошлое… — он вновь заколебался.

— Я бы хотела родиться раньше, — сказала девушка.

— Тогда я могла бы быть с тобой…

— Нет, — ответил он сдавленным голосом. — Во всяком случае… не очень рано.

— Неужели было так плохо? Он пожал плечами.

— Не знаю, насколько истинны мои воспоминания, но я рад, что не помню больше. Достаточно и того, что есть. Легенды говорят правду. — Лицо его исказила гримаса. — Великие войны… разбушевавшийся ад. Всемогущий ад! Антихрист явился среди бела дня, а люди боялись мощи…

— Взор Тирелла блуждал по низкому потолку, не задерживаясь ни на чем. — Люди превратились в зверей, в дьяволов. Я говорил им о мире, а они пытались меня убить. Я вынес это, ведь по милости Бога был бессмертен, однако уязвим, и оружием они могли меня убить. — Он протяжно вздохнул. Бессмертие — еще не все. Божья воля защищала меня, чтобы я шел, проповедуя мир, до тех пор, пока искалеченные звери не вспомнили, что обладают душой, и медленно, очень медленно не вышли из ада…

Никогда прежде она не слышала, чтобы Тирелл говорил так.

Девушка осторожно коснулась его руки, и он повернулся к ней.

— Все уже кончилось, — произнес он. — Прошлое умерло, и мы живем настоящим.

Издалека доносились голоса священников, распевающих гимн радости и благодарности.

Назавтра, после полудня, она увидела его в конце коридора, склонившимся над чем-то, и подбежала к нему. Тирелл стоял на коленях перед телом священника. Когда Нерина окликнула его, он сильно вздрогнул и поднялся. Его бледное лицо было искажено ужасом.

Девушка посмотрела вниз, и лицо ее тоже побелело. Священник был мертв. На его горле виднелись синие пятна, шея была сломана, голова неестественно и ужасно перекосилась.

Тирелл шагнул вперед, чтобы заслонить тело от девушки.

— Приведи Монса… — сказал он неуверенно, словно только что кончилась очередная его сотня лет. — Быстро. Это… Приведи его.

Монс пришел, взглянул на тело и в ужасе застыл. Глаза его встретились с голубыми глазами Тирелла.

— Сколько веков, Мессия? — спросил он дрожащим голосом.

— От последнего акта насилия? Восемь, а может, больше. Монс, ведь никто… никто не способен на такое.

— Да, — подтвердил Монс. — Насилия больше нет, оно изгнано из мира. Он вдруг упал на колени. — Мессия, верни нам мир! Кошмар возвращается!

Тирелл выпрямился. В своих белых одеждах он казался статуей, разом воплощающей и силу, и смирение.

Воздев очи горе, он начал молиться.

Нерина опустилась на колени, ее ужас таял под влиянием страстной молитвы Тирелла.

Слухи поползли по монастырю, рваным эхом отражаясь от чистого голубого неба над ним. Никто не знал, чьи руки смертельной хваткой сжали горло священника. Ни один человек не был способен на убийство. Как сказал Монс, способность ненавидеть и уничтожать была изгнана из людей.

Слухи не выходили за пределы монастыря. Битве предстояло свершиться здесь и втайне — ни одно упоминание о ней не должно было проникнуть наружу, чтобы не нарушить долгого мира.

Однако пошли новые слухи: Антихрист народился вновь.

Ища утешения, все обратились к Мессии, к Тиреллу.

— Мир, — сказал он им. — Мир. Примите зло со смирением. Склоните головы в молитве и помните, что только любовь спасла человека две тысячи лет назад, когда Ад пришел на землю.

Ночью, лежа рядом с Нериной, он стонал во сне и метался на ложе, нанося удары невидимому врагу.

— Дьявол! — крикнул он и проснулся, дрожа всем телом.

Она обняла его и держала в объятиях, чувствуя гордость и смирение, пока он вновь не заснул.

Однажды Нерина вместе с Монсом отправилась в комнату Тирелла, чтобы поведать ему о новом кошмаре: нашли тело одного из священников, изуродованное ударами ножа. Открыв дверь, они увидели Тирелла — он сидел лицом к ним за низким столом. Он лихорадочно молился, а глаза его были прикованы к окровавленному ножу, что лежал перед ним на столе.

— Тирелл… — начала было девушка, но тут Монс, судорожно, со свистом вдохнул воздух, рванул ее назад и вытолкнул за порог.

— Подожди! — крикнул он. — Подожди меня здесь! Прежде, чем она успела возразить, он исчез за дверью, и в замке повернулся ключ.

Долго стояла Нерина под дверью, не в силах ни о чем думать. Наконец Монс появился снова и тихо закрыл за собой дверь. Он искоса посмотрел на девушку.

— Вот и все, — сказал он. — Но… ты должна меня выслушать.

Он помолчал.

— Благословенная… — Мужчина вновь тяжело задышал, — Нерина. Я… Он скривился, изображая улыбку. — Странно, но я не могу с тобой говорить, если не называю тебя Нериной.

— Что это значит? Пусти меня к Тиреллу!

— Нет… нет. С ним ничего не случится. Нерина, он… болен.

Она закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться. Его голос звучал неуверенно, но с каждой секундой набирал силу.

— Эти убийства… Все их совершил Тирелл.

— Лжешь, — сказала она. — Не может быть! Голос. Монса стал резче:

— Открой глаза и послушай меня! Тирелл, он ведь… человек. Великий человек, очень добрый человек, но не бог. Он бессмертен, и если не будет убит, то будет жить вечно… как и ты. Он прожил уже более двадцати столетий.

— Зачем ты мне это рассказываешь? Я и так знаю!

— Ты должна мне помочь, но для этого тебе нужно понять. Бессмертие случайная генетическая удача, счастливая мутация. Раз в тысячу, может, в десять тысяч лет рождается бессмертный человек. Он не стареет, ибо тело его обновляется самопроизвольно. Не стареет и его мозг, но вот разум…

Она прервала его с отчаянием в голосе:

— Тирелл переплыл пруд обновления три дня назад. Его разум состарится только к концу следующего столетия. Может быть, он… Может быть, он умирает?

— Да нет же! Нерина, пруд обновления всего лишь символ, и ты об этом знаешь.

— Да. Настоящее обновление происходит потом, когда ты помещаешь нас в машину.

— Вот именно, в машине. Если бы мы не применяли ее раз за разом, вы с Тиреллом уже давно стали бы беспомощны. Разум не бессмертен, Нерина, через некоторое время он уже не может выдержать бремени вековечной памяти. Он теряет гибкость, гаснет, придавленный старческим окостенением. Машина стирает разум, Нерина, подобно тому, как стирается информация из памяти компьютера. Потом мы возвращаем часть воспоминаний, вводим их в свежий, чистый разум, и в следующие сто лет он может развиваться и учиться.

— Все это я знаю…

— Эти новые воспоминания создают новую личность, Нерина.

— Как это «новую»? Ведь Тирелл всегда такой же, как прежде.

— Не совсем. С каждым столетием он немного меняется, потому что жизнь становится все лучше, а мир — все счастливее. В каждом столетии у него новый разум, освеженная личность Тирелла становится иной — она лучше приспособлена к новому веку, чем предыдущая. Твой разум возрождался трижды, Нерина. Ты тоже уже не такая, как в первый раз, хотя и не можешь этого помнить.

— Но… но что с ним такое?..

— Не знаю. Я говорил с Тиреллом. По-моему, произошло вот что: когда в конце столетия память стиралась, оставалась чистая, ничем не заполненная сеть нервных окончаний, и на этом фоне мы создавали нового Тирелла. Измененного очень немного, каждый раз лишь самую малость. Но мы делали это уже более двадцати раз, и теперь его разум, должно быть, совершенно иной, нежели двадцать веков назад. Кроме того…

— Какой иной?

— Не знаю. Мы предполагали, что после стирания памяти личность перестает существовать, но теперь я думаю, что она не исчезала, а была как бы погребена под новым содержанием. Она подавлялась и загонялась на такие глубокие уровни, что не могла проявиться. Так происходило век за веком, и теперь более двадцати личностей Тирелла, погребенных в его разуме, образуют настолько сложный агломерат, что он больше не может сохранять равновесие. В глубинах мозга воскресают его прежние личности.

— Но ведь Белый Христос никогда не был убийцей!

— Нет. Даже самая первая его личность, двадцативековой с лишним давности, должна была быть достаточно великой, чтобы обратить людей к миру во времена Антихриста. Но, видимо, на этом, если так можно выразиться, кладбище памяти, может произойти перемена. Эти погребенные личности, точнее, некоторые из них, могли измениться… могли стать просто плохими. А теперь они обрели голос.

Нерина повернулась к двери.

Монс продолжал:

— Мы еще должны убедиться в этом. Можно спасти Мессию, очистить его мозг, забраться с помощью зонда достаточно глубоко, чтобы изгнать злого духа… Мы можем спасти его и исцелить, но начинать нужно сейчас. Молись за него, Нерина.

Он послал ей беспокойный взгляд, повернулся и быстро ушел по коридору. Нерина стояла, не в силах собраться с мыслями. Потом, услышав тихий звук, подняла голову. В конце коридора неподвижно стояли два священника, два других закрывали коридор с другой стороны.

Открыв дверь, она вошла к Тиреллу.

Первое, что она увидела, был нож с пятнами крови на лезвии. Он по-прежнему лежал на столе. Лишь потом заметила она темную фигуру на фоне ослепительной голубизны неба.

— Тирелл… — неуверенно позвала девушка. Он повернулся.

— Нерина? О, Нерина!

Голос у него был прежний: мягкий и спокойный.

Она бросилась в его объятья.

— Я молился, — сказал Тирелл, положив голову ей на плечо. — Монс сказал мне… Я молился. Что я наделал?

— Ты Мессия, — уверенно произнесла она. — Ты избавил мир от зла, от Антихриста. Вот что ты сделал.

— Но остальное! Этот дьявол в моем мозгу! Это семя, которое росло там, укрытое от света божьего, во что оно теперь превратилось? Они говорят, что я УБИЛ!

После долгой паузы девушка спросила:

— А… ты этого не делал?

— Нет! — сказал он абсолютно уверенно. — Как бы я мог? Я, который более двух тысяч лет жил любовью! Я не мог причинить вред живому существу.

— Я знала, — сказала она. — Ты — Белый Христос.

— Белый Христос… — повторил Тирелл. — Не такого имени я хотел. Я же просто человек, Нерина, и никогда не был ничем большим. Но… кто-то спас меня, кто-то сохранил мне жизнь в Час Антихриста. И это был Бог. Это Его рука вмешалась тоща. Боже, помоги мне теперь.

Она крепко обнимала его, глядя поверх плеча в окно: ясное небо, зеленый луг, горы с вершинами в облаках. Бог был здесь, над этой голубизной, на всех мирах и в безднах между ними, и Бог означал мир и любовь.

— Он поможет тебе, — уверенно сказала она. — Он сопровождал тебя две тысячи лет назад и сейчас не покинул.

— Да… — прошептал Тирелл. — Монс ошибается. Эта дорога была… Я вспоминаю ее. Люди — как звери. Небо, пылающее живым огнем, и кровь… много крови. Более сотни лет, залитых кровью, которую люди-звери проливали в своих войнах…

Она вдруг почувствовала, как напряглось его тело, потом судорожно вздрогнуло и вновь замерло.

Он посмотрел ей в глаза.

"Лед и пламя, — подумала она, — голубой лед и голубое пламя".

— Великие войны, — сказал Тирелл, и голос его звучал твердо. Он закрыл глаза руками.

— ХРИСТОС! — Казалось, слово это вот-вот разорвет стиснутое горло.

— БОЖЕ! БОЖЕ!

— Тирелл! — в ужасе крикнула она.

— Прочь! — прохрипел он. Она отпрянула, но он гнал не ее. — Изыди, сатана! — Он царапал голову, сжимал ее своими кулаками, склоняясь все ниже и ниже, пока не скорчился у ее ног.

— Тирелл! — крикнула она. — Мессия! Ты — Белый Христос…

Скорчившееся тело стремительно распрямилось. Девушка заглянула в его лицо — иное, новое — и почувствовала, как ее захлестывает волна ужаса и отвращения.

Тирелл в упор глянул на нее. Потом — и это было ужаснее всего по-шутовски поклонился.

Девушка отшатнулась, налетела на стол. Не глядя протянула она руку пальцы ощутили на лезвии липкую густоту не подсохшей еще крови. Нащупав рукоять, она вдруг подумала, что этот кусок стали может стать причиной и ее смерти. Воображение подсказало ей образ поблескивающего металла, направленного в ее грудь.

— Острый? — спросил Тирелл. В голосе его пульсировал смех. — Он еще острый или я затупил его на том священнике? Может, ты хочешь опробовать его на мне? Ну, давай, пробуй! Другие уже пробовали! — Он зашелся смехом.

— Мессия… — прошептала Нерина.

— Мес-си-я! — хохотал он. — Белый Христос! Владыка Мира! Несущий слова любви, невредимым проходящий сквозь самые кровавые войны, которые когда-либо опустошали мир;.. Да, этой легенде, дорогая моя, более двадцати веков. Но это ложь! Они забыли как все было на самом деле!

Она была способна лишь покачать головой.

— А вот и да! — воскликнул он. — Тебя тогда не было на свете. Никого не было, кроме меня, Тирелла. Это была бойня, и я в ней уцелел. Но не благодаря проповедям о мире. Знаешь ли ты, что бывало с людьми, провозглашавшими любовь? Они погибали… но я остался жить. Я уцелел, но не с помощью проповедей.

Смеясь, он подошел к ней вплотную.

— Тирелл-Мясник! — воскликнул он. — Я был самым кровавым из всех убийц. Единственное, что они могли понять, это страх. А испугать их тогда было нелегко, они вконец озверели. Но они боялись МЕНЯ! — Он поднял над головой руки со скрюченными, как когти, пальцами, все его тело экстатически выгнулось — настолько сильны были воспоминания. — Красный Христос! — продолжал он. — Именно так можно было бы меня назвать, но они не сделали этого. Лишь после того, как я доказал им, что я — лучший из всех, они дали мне имя… и его знали все. А сейчас… — он оскалил зубы в усмешке, — поскольку царит мир, меня почитают как Мессию. Чем сегодня заняться Тиреллу-Мяснику?

В его гремящем смехе звучала ужасающая гордыня.

Он обнял ее, но Нерина скорчилась от этого объятия зла.

Потом вдруг, совершенно неожиданно, она почувствовала, что зло покинуло его. Руки мужчины дрогнули, разошлись, а затем он вновь обнял ее с позабытой уже нежностью. И внезапно девушка почувствовала на щеке его горячие слезы.

Он не мог говорить, и девушка держала его, чувствуя, как ледяной холод охватывает ее тело.

Она безвольно села на ложе, а он опустился перед ней, уткнув лицо в ее колени.

До нее доносились лишь обрывки фраз, из которых мало что можно было понять.

— Я помню… помню… старые воспоминания… это невыносимо… я больше не могу… прошлое… и будущее… они… дали мне имя. Теперь я вспомнил…

Нерина коснулась его лба — он был холодный и мокрый.

— МЕНЯ НАЗЫВАЛИ АНТИХРИСТОМ!

Подняв голову, он посмотрел на нее.

— Помоги мне! — в муке крикнул он. — Помоги мне! Помоги!

Он вновь опустил голову, сдавливая виски кулаками, и шептал что-то; слов нельзя было разобрать.

Девушка вспомнила, что держит в правой руке. Она подняла нож и ударила так сильно, как только смогла… даруя ему помощь, в которой он так нуждался.

А потом встала у окна, повернувшись спиной к комнате и мертвому бессмертному.

Она ждала возвращения Монса: он знает, что надо делать. Вероятно, все это нужно сохранить в тайне.

Нерина знала, что ей не причинят вреда. Почитание, которым был окружен Тирелл, распространялось и на нее. Она будет жить и дальше теперь уже единственная бессмертная. Одинокая. Когда-нибудь в будущем родится другой бессмертный, но сейчас она не хотела об этом думать. Сейчас она могла думать только о Тирелле и о своем одиночестве.

Она смотрела в окно на голубизну и зелень — истинно божественный день, очищенный наконец от последнего кровавого пятна человеческого прошлого. Она знала, что Тирелл был бы счастлив увидеть этот блеск, эту чистоту, которая отныне будет длиться вечно.

И она увидит это, поскольку сама принадлежит этому чистому миру так же, как и Тирелл. И даже в одиночестве — оно уже подступило — было какое-то неуловимое ощущение возврата к равновесию. Она была жертвой, принесенной на алтарь столетий, которые еще только должны наступить.

Нерина перестала думать о любви и печали. Издалека доносилось торжественное пение священников. Это была часть нового порядка, наконец воцарившегося в мире после долгого и кровавого подъема на Голгофу. Но то была уже последняя Голгофа. И теперь она будет жить, если уж должна, самоотреченно и уверенно.

Бессмертная…

Подняв голову, она вызывающе посмотрела в голубое небо. Надо было смотреть в будущее, прошлое забыто. Однако это прошлое не казалось ей ни кровавым пятном, ни распадом, что идет в безднах разума, пока не созреет ужасное семя, готовое уничтожить божественный покой и любовь.

Вдруг она вспомнила, что совершила убийство, и рука ее вновь напряглась, словно готовясь снова нанести сильный удар. Нервная дрожь пробежала по окровавленной ладони.

Девушка поспешно захлопнула врата своих мыслей перед воспоминаниями и посмотрела вверх, на небо, изо всех сил стараясь оттолкнуть прошлое, словно слабые барьеры, защищавшие ее мозг, уже лопались под его напором.

Пегас

Я хочу рассказать вам о Джиме Гарри Уорте и о крылатом коне. Многие сейчас считают мифы просто турусами на колесах, сказками, которые старики рассказывают неразумным детям. В каждой стране есть свои легенды: например, в Китае я слышал о драконихах… Впрочем, не будем уклоняться; ведь я хотел рассказать вам о Джиме Гарри и волшебном коне, которого он себе добыл.

Он был высоким, худым, загорелым как орех парнем с вытянутым лицом, неуклюжим, как, впрочем, и любой подросток, когда стоял неподвижно, но в движении был полон грации, как жеребенок. У Уортов была ферма в Долине Империал, и Джим Гарри рос там, учился ходить, а в свое время пошел в школу. И еще — он любил лошадей.

Джим умел ездить на них и вовсю пользовался этим умением.

Места здесь раздольные. Парнишка может лечь на спину на желтых холмах и смотреть в небо, которое больше всего мира. Он может лежать так и смотреть на плывущие облака, пока не почувствует движение планеты сквозь Вселенную, и времени для раздумий у него хоть отбавляй. Джим Гарри так л делал, я это точно знаю. У парня был мечтательный взгляд, ноги его жаждали странствий. Поначалу он не знал, что это такое. Обычно он скакал сломя голову по всей округе или бродил пешком, если не было коня. Потом, в школе, он научился читать, и Долина стала для него тюрьмой, тем более страшной, что не имела границ.

Эти мечты в его глазах и эти беспокойные ноги — они для человека проклятие и благословение одновременно. Уж я — то знаю. Бродишь тут и там, чего-то ищешь по дороге, но не знаешь, чего, и можешь никогда этого не найти.

Ты пытаешься ответить на главный вопрос, но не знаешь, каков он, и в конце концов остаешься без ответа. Когда же наконец устаешь, то готов сесть прямо на солнцепеке и размышлять, хотя в молодости такого обычно не бывает. Однако молодой Джим Гарри много думал и читал и однажды спросил про голую, безводную и старую гору Бредлоф, что высилась на юге.

— Туда никто не лазит, — ответил Энди Уорт, отец Джима Гарри.

— Но разве никто и никогда туда не ходил? Энди не верил, чтобы так было, но он собирался ехать в город за парой новых седел, поэтому разговор на том и кончился. Сара, мать Джима Гарри, не знала ничего сверх этого и посоветовала парню не забивать голову глупостями. А старший брат Том его просто высмеял.

Правду он узнал только от Танте Руш, которую одни называли paisano [Здесь крестьянка, деревенщина], а другие говорили, что когда-то она была знатной дамой и повидала Европу. Сейчас она жила в покосившейся хижине возле ручья, разводила свиней и кур — сущая ведьма с лицом, похожим на высохший грецкий орех, и глазами, сверкающими как гранаты. Люди говорили, будто она ела цикуту. Гм, вполне возможно, так оно и было. Так или иначе, она была одинокой старухой, а поскольку любила компанию, научилась слушать и поддакивать. Ребятишки заглядывали к ней поболтать, и она пыталась задобрить их скромным угощением, чтобы они остались подольше. Джим Гарри часто навещал Танте Руш, потому что она позволяла ему выговориться и не смеялась над ним, а если даже и смеялась, то по-доброму.

Танте Руш говорила, что на вершине горы Бредлоф что-то может быть.

— По-моему, там никто никогда не бывал, — говорила старуха. — Тяжело туда подниматься, да ведь, Джим? Ты сам никогда туда не забирался?

— Возможно, конечно, там, на вершине, ничего нет. Правда, это самое высокое место на много миль вокруг, и с него видно дорогу через Долину. Мальчик отогнал курицу, клевавшую его поношенный ботинок. — Может, видно даже Тихий океан.

— Нет, не видно: там горы, юноша. Ты никогда не видел океана?

— Однажды я был с папой во Фриско. И получил взбучку за то, что удрал и поехал в Саусалито… хотел забраться на Тамалпаис.

— Любишь горы?

— Да, — признался он. — Мне нравятся высокие места. Скажи, ты слышала когда-нибудь о Пегасе?

— Нет. А кто это?

— Просто конь с крыльями. Вроде бы он живет на горе, во всяком случае спускается туда время от времени.

— О единорогах я слышала, — с сомнением сказала Танте Руш, покачивая головой. — Рога у коня вырасти могут, но крылья, пожалуй, нет. Зачем они ему?

— Не знаю. — Джим Гарри перевернулся в траве на спину и посмотрел на облака, плывущие к горе Бредлоф. Какое-то время он молчал, потом сонно буркнул: — Интересно, нет ли на вершине Пегаса Бредлоф?

— Я бы не удивилась, — ответила Танте Руш. — Но ведь никто еще не доказал, что его не бывает.

— А мне кажется… — Джим Гарри сел. — Сегодня у меня нет никаких дел, нужно только отремонтировать сарай, а это может подождать. Пожалуй, я заберусь на Бредлоф.

— Сегодня слишком жарко, — ответила старуха, вздыхая. — Если немного подождешь, я испеку кукурузные лепешки.

— Нет. — Он встал и пошея, но тут же вернулся. — У тебя найдется пара кусочков сахара?

Танте Руш нашла несколько кусочков, и Джим Гарри сунул их в карман. А потом пошел по дороге. Когда он уже исчез из виду, старуха вдруг разразилась визгливым, старческим смехом.

— Ох уж эти дети! — бормотала она. — Эти дети! — В руке у нее остался один кусок сахара, она сунула его в рот и принялась сосать. — Крылатый конь! Ох уж эти дети!

Подходя к горе Бредлоф, Джим Гарри встретил смешного, горбатого карлика, тот ковылял по тропе, опираясь на кривой посох. Человечек пронзил Джима Гарри взглядом и сказал:

— Слышал я, что идешь ты за крылатым конем, парень.

Джиму Гарри сделалось как-то не по себе и он хотел уже повернуться и удрать, но карлик вытянул свой кривой посох и преградил ему путь.

— Не бойся, юноша, — сказал он. — Ведь ты в два раза больше меня и еще не перестал расти.

Джим Гарри выпятил грудь, чтобы выглядеть мужественнее, хотя и знал, что для своих лет слишком худ.

— Я вас не знаю, — сказал он.

— Зато я уже видел тебя в городе. Так, значит, ты отправился искать Пегаса?

Джим Гарри покраснел, решив, что карлик смеется над ним.

— Вовсе нет. Я просто гуляю.

Глубоко посаженные глаза человечка стали печальны.

— Ты быстро учишься, мальчик, и уже боишься насмешек. Иди дальше, поднимись на Бредлоф — там ты найдешь Пегаса. Но как, черт возьми, ты собираешься на него сесть? Он не даст себя оседлать, но уздечка тебе понадобится.

Джим Гарри помрачнел и принялся рисовать носком ботинка всякие узоры на песке.

— Но это ничего, знай себе поднимайся дальше. Я нисколько не удивлюсь, если где-нибудь на скале ты найдешь уздечку. Но не забывай, что Пегас принадлежит небу. Он станет твоими ногами и унесет тебя далеко-далеко; он станет твоими глазами, и ты увидишь чудесные вещи. Только не позволяй ему долго ходить по земле…

Эти последние слова затихли вдали подобно дуновению ветерка. Когда Джим Гарри поднял взгляд, человечка не было, хотя откуда-то снизу доносилось постукивание его посоха.

Мальчику хотелось спуститься вниз по его следам, но он испугался насмешек. А потом он взглянул вверх, увидел вершину горы Бредлоф и уже не мог удержаться. И вот ведь странное дело: пройдя около полукилометра, Джим Гарри увидел на камнях рядом с тропой парадную узду. Поначалу он немного испугался, но двинулся дальше, гадая, кто же такой этот карлик.

Дорога к вершине была трудной. Джим Гарри поранился в нескольких местах, а его одежда была в самом жалком виде, когда он наконец добрался до гребня и скатился по травяному склону. Потом он встал и огляделся по сторонам. Вершина была не очень большой; она имела форму блюдца, поросшего густой травой, а в углублении посередине собралась дождевая вода. Еще там росло несколько кустов, но нигде не было ни следа коня — ни крылатого, ни какого-либо другого.

Джим Гарри подошел к уступу и посмотрел на расстилающийся под ним мир. На фоне голубоватого горного хребта, видневшегося на западе, Долина Империал казалась игрушечной. За хребтом вздымались горы Сьерра, покрытые белыми шапками, а порывы ветра, которые он чувствовал всем телом, наверняка родились не в легких земного существа.

Джиму Гарри очень хотелось двинуться пешком по воздуху на запад, в эти призрачные, туманные дали, и на восток, к Сьерре. И на север тоже, туда, где снежные страны, и на юг, где Мексика и Панама. Просто чудо, что в своем возбуждении Джим Гарри не шагнул с уступа, не упал и не убился. Вдруг что-то заставило его посмотреть вверх. Там, на небе, появилось какое-то пятнышко, и оно росло на глазах.

Возможно, мечта в душе юноши помогла ему узнать Пегаса. Он сбежал вниз, к луже, разбросал там несколько кусков сахара, а потом сделал из крошек дорожку к ближайшему кусту. Спрятавшись в кусте, он стал ждать.

И вот прилетел Пегас.

О, этот конь восхитил бы самбго Бога! Это был белоснежный скакун с гордо изогнутой шеей, покрытой гривой, подобной заре, искрящейся, как сами звезды, и с глазами, которые могли быть красными, как яростное пламя, или мягкими и нежными, как у младенца. Боже, человек мог умереть, увидев Пегаса, и при этом считать себя счастливцем. А эти крылья! Они начинались от лопаток — белые, как перья цапли, величественные и поблескивающие на солнце.

Пегас подлетал кругами. Он то опускался, то испуганно взмывал вверх, белый на голубом фоне, пока в конце концов не приземлился возле лужи легко, как воробей — сложил большие крылья и ударил копытами в землю.

Попив дождевой воды и пощипав травы, он принялся брыкаться, подкидывая задние ноги как жеребенок и радостно ржать, а Джим Гарри смотрел на все это словно во сне.

Потом Пегас вновь принялся щипать траву и наткнулся на сахар. Возможно, он перепутал его с амброзией, во всяком случае, находка ему понравилась, и, подбирая крошки, он приблизился к кусту, за которым прятался Джим Гарри. Там он хотел повернуть, но было поздно. Юноша накинул уздечку, а когда Пегас распростер крылья для полета, Джим Гарри вскочил ему на спину и… оказался в воздухе!

Жеребец взмыл вверх, как ракета. Юноша чувствовал бедрами дрожь его мускулов. Крылья били по воздуху с громовым звуком. Пегас откинул голову назад и заржал, сообщая миру о своем удивлении и гневе, а грива хлестнула Джима Гарри по лицу и раскровенила ему нос. Но юноша крепко держал поводья, обмотав их вокруг запястий, и напрягал сильные бедра. Только архангел Гавриил со своим огненным мечом мог бы сейчас сбить Джима Гарри с Пегаса.

Ветер превратился в ураган — Пегас кувыркался в воздухе, — Джим Гарри обхватил руками конскую шею и крепко прижался к ней, не давая себя скинуть. Глядя вниз, он видел под собой Тихий океан.

И тут случилась удивительная вещь. Пегас, будучи конем, обожал сахар, а поскольку он был не простым конем, то обладал высоким интеллектом. Вот почему он вскоре успокоился, перешел, широко раскинув крылья, на скользящий полет и ткнулся носом в карман Джима Гарри, где был сахар.

Поначалу юноша не понял его, но потом вынул лакомство и подал скакуну. Он погладил бархатный нос, коснулся ладонью верхней губы коня и еще больше влюбился в него. В общем, когда сахар кончился, Пегас был уже окончательно приручен. Он позволял Джиму Гарри управлять собой, словно его с рождения приучали к упряжи. У меня не хватает ни слов, ни таланта, чтобы рассказать об этом полете сквозь голубизну, а о том, что думал и чувствовал Джим Гарри, пожалуй, и говорить нечего.

Но в конце концов солнце склонилось к западу, и Джим Гарри решил вернуться домой. Он и так уже задержался, а хотел еще успеть показать Пегаса отцу, матери и брату. Вот почему они начали снижаться и удаляться от горы Бредлоф, пока не увидели перед собой ферму.

Однако в доме он не застал никого — вся семья отправилась в город, потому что был субботний вечер. Они забрали с собой даже работника. Джим Гарри не представлял, что делать с Пегасом, но не хотел запирать его в конюшне: Пегас не вынес бы вони. В конце концов он пустил крылатого коня на пастбище, привязав длинной веревкой, а сам вошел в дом.

В тот же самый вечер он совершил еще один короткий полет на Пегасе. Вернулся он около десяти и сразу лег в кровать, потому что очень устал. Он не слышал, как вернулись его родные, а они в темноте не заметили Пегаса.

Джим Гарри проснулся на рассвете от того, что его тряс бледный и взволнованный отец. Старый Энди Уорт знал лошадей и знал, что Легаса просто не может быть. И все-таки на северном лугу пасся жеребец с крыльями, и каждый раз, когда Энди пытался подойти к нему поближе, тот взлетал в воздух, как какая-нибудь птица.

— Он мой, — сказал Джим Гарри. — Я поймал его вчера на вершине Бредлоф.

— Боже всемогущий, — охнул Энди. — Такое чудо должно уже кому-то принадлежать. Надевай штаны и пошли со мной.

Они отправились на пастбище, и Пегас, который ночью порвал веревку, взмыл в воздух, таща ее за собой, как второй хвост. Джим Гарри чувствовал себя ужасно — ему казалось, что он теряет правую руку.

— Окликни его, — велел Энди. — Может, к тебе он подлетит.

Джим Гарри послушался отца. Пегас опустился на землю и, нервно перебирая ногами, настороженно глядел на Энди.

— Хватай за узду, — сказал старик. — Вот так. А теперь… эй, держи его! — В этот момент Пегас рванулся, таща за собой Джима Гарри. — Он не дает мне к себе подойти. Ничего, привыкнет. — Энди оглядел коня профессиональным взглядом. — И впрямь настоящий. Никогда о таком не слышал. А теперь, Джим Гарри, говори, что случилось вчера, и не пытайся обмануть меня.

Джим Гарри все рассказал отцу. Энди верил в то, во что хотел.

— Я не стану выжигать ему клеймо. Отведи его в конюшню, а я схожу за сахаром.

— Я не хочу загонять его в конюшню, — начал было Джим Гарри, но за возражения старшим получил в ухо.

Пегаса завели в конюшню и изрядно попотели, прежде чем удалось его успокоить. Он ободрал себе крылья о стены стойла, трепеща ими, как курица в клетке. Энди велел Джиму Гарри покрепче спутать его ремнями, и парень заработал еще несколько тумаков за то же самое. Потом они пошли в дом за Сарой, Томом и работником Баком.

Казалось бы, Джим Гарри должен радоваться своей удаче, но ничего подобного не было. В конюшне конь выглядел совсем иначе. Он тряс головой, раздраженный царившей там вонью, а кроме того, его пугали другие лошади.

— Съезжу к доктору Уэсту, — заявил Энди, потирая заросший подбородок. — Уж он определит, жульничество это или нет. Хотя, честно говоря, я сам не вижу здесь никакого жульничества.

Доктор Уэст, ветеринар, решил, что Пегас — ошибка природы. Он тоже никогда о таком не слышал, но видел уже двухголового теленка, а однажды женщина из соседнего округа родила ребенка с козлиной головой. Доктор Уэст подмигнул Энди и о чем-то поговорил о ним в сторонке, то и дело поглядывая на Сару, которая зачарованно смотрела на Пегаса. Джим Гарри прислушивался, и от некоторых вещей, которые он услышал, ему стало плохо. Его брат Том стоял, раскрыв рот, с трудом хватая воздух. А вонь в конюшне стояла ужасная.

Непонятно было, понимал ли кто-нибудь, что Пегас принадлежит Джиму Гарри, а он сам принадлежит Пегасу. Уши его еще горели от тяжелой руки отца, да и от матери он тоже не мог ждать помощи: она едва не упала в обморок, узнав, что Джим Гарри летал по воздуху на крылатом коне.

А потом сказала, что это от лукавого.

— Такие создания должны иметь хозяина, — упирался Энди.

— Если так, он скоро даст о себе знать. Эта лошадь — сущая золотая жила, — сказал доктор Уэст, окидывая Пегаса жадным взглядом. — Не хочешь его продать, а?

— Нет. Я хочу… сам не знаю, чего я хочу. Может, отдам его в зоопарк, или что-нибудь в этом роде. Держу пари, что он стоит кучу денег.

Джим Гарри подбежал к Пегасу и встал перед стойлом.

— Он мой. Я не отдам его…

— Не смей говорить со мной таким тоном, — буркнул Энди. — Что ты с ним будешь делать? Чудо" что ты еще не свернул себе шею. Оставить коня на всю ночь на пастбище с оборванной веревкой! Счастье, что он не удрал.

— О Боже, так он летать умеет? — допытывался Том. Доктор Вест тоже посматривал недоуменно.

— Конечно, умеет, я сам это видел. — Энди хотел подойти к стойлу, но остановился, когда Пегас рванулся назад и, фыркая, поднялся на дыбы. Доктор, я хотел бы, чтобы вы отправили из города несколько телеграмм от моего имени.

— Ты точно не хочешь его продать?

Но Энди не собирался продавать Пегаса, и телеграммы были отправлены. Ответов пришло немного — никто не верил в крылатого коня. Это пахло мошенничеством, каких полно в цирке Барнума. Только из Лос-Анджелеса приехал какой-то мужчина изучить вопрос на месте, но и он не выразил желания купить или арендовать Пегаса для своего цирка.

— Да-да, я вижу, что он настоящий, — сказал посетитель, — но кто в это, черт побери, поверит? Сразу поднимется крик, что это, мол, надувательство. Если бы мы разрекламировали крылатого коня и показали людям конягу с шишками на спине, они не имели бы ни малейших претензий. Но это… он слишком настоящий. Публика никогда не поверит в него и будет думать, что мы приклеили эти крылья. Это слишком, чтобы быть настоящим.

— Мы могли бы его выпустить, чтобы он полетал по кругу, — предложил Энди. — Это докажет, что он настоящий.

— А как он будет летать, на веревке, что ли?

Энди велел Джиму Гарри показать, но из этого ничего не вышло.

— Но на него можно садиться, он неплохо объезжен.

— Ни за какие деньги я бы не сел на него! Даже воздушные акробаты не рискнут. Это же просто самоубийство… Я еще поговорю с шефом, но вряд ли что-нибудь изменится. Разве что выщипать ему. все перья из крыльев может, тогда публика это проглотит.

Джим Гарри подслушивал через дыру от сучка и дрожал всем телом. Когда мужчина уехал, он спросил отца:

— Ты же не сделаешь этого, правда? Если вырвать у Пегаса перья…

— Нет… — рассеянно ответил Энди. — Послушай, Джим Гарри, я бы хотел, чтобы ты проверил, может ли этот конь бегать. Не летать, а просто бегать по земле. Только позволь ему взлететь и получишь такую выволочку!

Джим Гарри пришел в восторг от возможности вернуть себе Пегаса. Конь оказался резвым, он мчался вокруг северного пастбища как молния; крылья он прижимал к спине, а из-под копыт комьями летела земля. Энди, следивший за ними, сидя на ограждении из жердей, снял с головы соломенную шляпу и обмахнулся ею.

— Хорошо, — крикнул он наконец. — Оботри его и отведи на конюшню.

Назавтра Энди послал еще телеграммы и вызвал на ферму человека, чтобы тот с секундомером проверил скорость Пегаса. Потом оба долго совещались.

До Джима Гарри доносились лишь обрывки разговора.

— Во всяком случае он стоит больше… у цирков сейчас кризис… быстрее, чем цеппелин… Но не можешь же ты…

Они многозначительно посмотрели на Джима Гарри и отошли подальше.

Все это обеспокоило мальчика, и он подошел к конюшне, где Том безуспешно пытался подойти к Пегасу.

— Ну и норов, — сказал Том. — Нужно бы его объездить. Я тоже умею это делать.

Джим Гарри представил себе шпоры, кнут и побледнел. Он заспорил с Томом, и в конце концов старший брат, разозленный, вышел из конюшни. Джим Гарри накормил Пегаса сахаром и старательно почистил его, а потом намешал ему отрубей и налил свежей дождевой воды.

Крылатый конь ослабел, его глаза утратили блеск, а гордая шея уже не изгибалась благородной дугой. Пегас сунул Джиму Гарри нос подмышку, словно приглашая его проехаться.

— Я бы тоже этого хотел, но не могу — папа измочалит меня. Зря я тебя сюда привел, Пегас. Я бы отпустил тебя сразу же, если бы…

Впрочем, это ничего бы не дало. Энди заставил бы Джима Гарри позвать крылатого коня обратно, и Пегас, вероятно, послушался бы своего хозяина. Джим Гарри вспомнил гору Бредлоф и полет наперегонки с ветром… Он сел в стойле и разревелся, как ребенок. Но ему не полегчало.

Прошло несколько недель. Энди становился все угрюмее и раздражительнее. Том без устали умолял отца позволить ему объездить Пегаса, и тот в конце концов приложил ему так, что парень растянулся на земле. Сара не встревала в мужское дело, но пользовалась любым предлогом, лишь бы не допустить Джима Гарри к крылатому коню. Она знала, что ничего хорошего из этого не выйдет. Конь был ошибкой природы, к тому же опасной, и у парня из-за него все в голове перепуталось. А он и без того был какой-то странный.

И вот однажды Энди отправил Джима Гарри с Баком в город за седлами, и они почему-то избрали дорогу через горы. Старый «форд» скрежетал, сопел и попискивал на поворотах лысыми покрышками. Бак — плечистый, неразговорчивый малый — почти не раскрывал рта, лишь изредка чертыхался сквозь зубы.

— У нас и так много седел, — сказал Джим Гарри, ерзая на продавленном сиденье. — Куда нам еще? И зачем мне ехать с тобой?

— Делай, как велит тебе отец, — буркнул Бак, воюя с заклинившейся педалью тормоза. Справа тянулась пропасть, слева поднимался крутой склон. В радиаторе закипела вода, и в ту же секунду они выехали из-за поворота на прямую дорогу и увидели на обочине скрюченного карлика с кривым посохом.

Джим Гарри узнал человечка и велел Баку остановиться, но работник только выругался сквозь зубы и прибавил ходу. Но далеко не уехал, ибо двигатель заглох, тормоза сработали сами по себе, и машина остановилась. Карлик окликнул Джима Гарри.

— Они задумали недоброе, парень, — сказал он. — А тебя отправили в город, чтобы не мешал. Сердце Джима Гарри замерло.

— Что они делают? — спросил он.

— Твой отец хочет сделать из Пегаса беговую лошадь. Ты же знаешь, какой он резвый, и денег от этого куда больше, чем в цирке. Но никто не допустит к скачкам крылатого коня. Вот зачем приехал доктор Уэст: они хотят отрезать ему крылья. Потому тебя и отправили в город. Пегас умрет от этого, парень…

— Заткнись! — рявкнул Бак и грязно выругался. Потом он выскочил из машины и бросился на карлика с кулаками. Джим Гарри видел уже, как Бак нокаутировал людей. Он крикнул, чтобы предупредить маленького человечка, и попытался выбраться из «форда».

Но штаны его зацепились за пружины, торчавшие из сиденья.

Впрочем, помощь Джима Гарри не понадобилась. Карлик просто поднял свой кривой посох и ударил Бака. Удар был не так уж силен, однако ноги работника подогнулись, и он рухнул, словно громом пораженный.

— Он жив, — сказал карлик, — просто оглушен. А ты поспеши домой, парень. Машина теперь будет работать. Я же говорил тебе: не позволяй Пегасу долго оставаться на земле. Он принадлежит небу.

Джим Гарри скользнул за руль, попытался завести машину, и это удалось без особого труда. И тормоза больше не барахлили. С трудом юноша развернулся на узкой дороге и сломя голову помчался домой.

Просто чудо, что он не убился. Странно было и то, что он без помех проехал через горы и с машиной ничего не случилось, пока он не оказался рядом с домом. Через поливной канал, тянувшийся вдоль дороги, был перекинут мостик из сырых досок. Гарри вошел в поворот на слишком большой скорости, левое переднее колесо ударилось обо что-то и лопнуло, «форд» пошел юзом и рухнул с мостика. Там было не очень высоко, и воды было совсем мало, но машина перевернулась и сложилась, как аккордеон. Джим Гарри потерял сознание, но вскоре пришел в себя от страшной боли.

Он лежал в разбитой машине, и его правая ступня была одним пульсирующим комком: ее размозжило между металлом и валуном, зарывшимся в грязь. Если бы машина не осела и не сдвинулась немного, Джим Гарри мог бы пролежать там невесть сколько. Никто, конечно, не услышал грохота катастрофы, потому что в конюшне дико ржал конь.

Джим Гарри почувствовал запах паленого. Ступня его уже освободилась, и он попытался встать, но не смог. Тогда он пополз по грязи и с трудом выбрался на покатый берег канала. Только там он взглянул на ступню, которую тащил за собой.

Собственно, это была уже не ступня, тут не помог бы ни один хирург. Конечно, в конце концов Джим Гарри мог бы ходить и с костылем. Но его ноги жаждали странствий, и нет ничего удивительного, что ему захотелось вернуться в канал и разбить себе голову о валун.

Однако он не сделал ничего такого, а просто крикнул.

Вопли в конюшне мгновенно стихли, а потом к небу взметнулся безумный рев. Слышали вы когда-нибудь лошадиный визг? Ничего подобного нет в этой земной юдоли. Визжал Пегас, орали люди, толпившиеся в конюшие, а потом послышался треск ломающегося дерева и топот копыт. Ворота конюшни распахнулись настежь, на мгновение в них мелькнула фигура поднявшегося на дыбы крылатого коня. Весь белый, он перебирал в воздухе копытами, красные ноздри раздувались.

Кто-то орал от боли, кто-то ругался во весь голос.

Пегас вихрем понесся через луг, таща за собой порванные ремни и лопнувшую цепь. Распростерши на бегу крылья, он вскрикнул от боли — одно могучее крыло было обрызгано кровью.

Взлетев в воздух, он описал круг и снизился, направляясь к Джиму Гарри. Легко, словно перышко, приземлился возле лежавшего юноши, опустил голову и тронул Джима Гарри бархатным носом. Парень вытянул руки и обнял сильную шею Пегаса.

Через луг бежали люди.

— Держи его!.. Что там еще?.. Не пускай его!.. Джим Гарри взглянул Пегасу в глаза, и человек с конем без слов поняли друг друга. Юноша встал, держась за длинную гриву, стиснул зубы, чтобы не кричать от боли. А Пегас присел, чтобы Джим Гарри мог забраться на его широкую спину. Поводьев не было, да в них и не было нужды.

Когда преследователи были уже совсем близко, Пегас разбежался и взлетел. Одно его крыло действовало хуже, но с парнем на спине он, казалось, нашел в себе новые силы. Джим Гарри крепко держался за гриву. Посмотрев вниз, он увидел уменьшавшуюся ферму. Еще он увидел гору Бредлоф на востоке, а за ней — Сьерру.

— Выше… — прошептал он. — Выше, Пегас. Он уже мог видеть земли за Сьеррой, видел Тихий океан. Сильный ветер приглушал боль в разможженной ступне, по обе стороны размеренно вздымались и опадали большие крылья.

— Выше…

Пегас откинул голову назад и ответил тихим ржанием. Он быстро поднимался, и уже не было видно фермы, а гора Бредлоф едва маячила внизу, да и Долина уже не казалась такой огромной.

И тогда — о диво! — невесть откуда заговорил скрюченный, старый карлик.

— Помни, что я тебе говорил, парень. Пегас станет твоими ногами и унесет тебя далеко, станет твоими глазами, и ты увидишь чудесные вещи. Только не позволяй ему долго оставаться на земле.

— Не позволю, — пообещал Джим Гарри.

— Никогда больше не снижайся, Пегас. Лети вверх… Ветер стал ледяным, небо потемнело, сделалось пурпурным, зажглось несколько звезд. Земля вращалась медленно и величественно, невероятно далеко, где-то под копытами Пегаса.

Поначалу Джим Гарри судорожно стискивал конскую гриву, а потом медленно, постепенно хватка его начала слабеть…

Кладбищенские крысы

Старый Мэссон, сторож одного из самых старых и запущенных кладбищ в Салеме, вел войну с крысами, которые много поколений назад явились из портов и заселили кладбище. Крысы были здоровенные, их было много, и Мэссон, заняв место своего таинственно исчезнувшего предшественника, решил их выжить. Поначалу он расставлял на них силки и подсовывал к норам отравленную пищу, потом пытался стрелять в них, но все напрасно. Крысы остались, они множились и бегали по кладбищу огромными стаями.

Были они велики, даже для "mus decumanus", достигающих в длину пятнадцати дюймов, не считая голого розово-серого хвоста. Мэссон время от времени встречал экземпляры размером с большого кота, а когда могильщики наткнулись пару раз на их норы, решил, что вонючие туннели достаточно широки, чтобы по ним на четвереньках мог проползти человек. Да, корабли, много лет назад прибывавшие к разрушающейся пристани Салема из дальних портов, привозили порой странные грузы.

Иногда Мэссон задумывался над необычайными размерами нор, вспоминал странные и страшные легенды, которые слышал не раз с тех пор как прибыл в древний Салем — легенды о жутких нечеловеческих существах, гнездившихся в забытых земляных норах. Прежние дни, когда Коттон Мезер[12] искоренял культы зла, чьи адепты поклонялись Гекате и Великой Черной Матери, уже миновали, однако темные дома с крутыми крышами все еще опасно клонились друг к другу над узкими мощеными улочками, а в подземных пещерах и подвалах скрывались богохульные тайны и до сих пор совершались древние языческие обряды, попирающие все права и законы. Старые люди, качая головами, рассказывали, что под проклятой землей салемского кладбища есть кое-что похуже червей и крыс.

Существовал какой-то странный страх перед крысами. Мэссон испытывал к жестоким маленьким грызунам отвращение и некоторое уважение, поскольку знал опасность, таившуюся в их острых сверкающих зубах, однако не мог понять необъяснимого страха стариков перед заброшенными и населенными крысами домами. Он слышал кое-что о созданиях, похожих на вампиров, живущих глубоко под землей, которые якобы заставляли крыс повиноваться и управляли ими, словно бы некой страшной армией. Крысы, по словам стариков, были посланцами, курсирующими между этим светом и древними мрачными пещерами глубоко под землей. Говаривали, что для ночных подземных пиршеств тела крадут из могил кладбища. Из уст в уста передавали историю Пида Пайпера, мрачную легенду о черных пещерах Авернуса, населенных тварями, рожденными адскими силами и никогда не выходящими на свет божий.

Мэссон не обращал внимания на эту болтовню. Он не очень-то дружил с соседями и старался как мог скрыть от чужих существование крыс. Следствие, по его мнению, означало бы вскрытие многих могил, и если в том, что некоторые гробы были изгрызены и пусты, можно было обвинить крыс, то объяснить, почему истерзаны тела в других гробах, было бы не так-то просто.

Стоматологическое золото имеет высшую пробу, а у покойников не вырывают золотых зубов. Одежда — дело другое: похоронная фирма дает простую дешевую одежду из обычного материала, которую легко опознать. Но золото опознать невозможно. Кроме того, заглядывали порой студенты-медики и врачи, нуждающиеся в мертвых телах и не заботящиеся об их происхождении.

Пока Мэссон успешно противостоял любым попыткам начать следствие. Несмотря на то, что порой крысы лишали его добычи, он категорически отрицал их. существование. Мэссон никогда не трогал покойника после совершения кражи, тогда как крысы вытаскивали все тело через прогрызенную в гробу дыру.

Размеры туннелей порой вызывали у Мэссона беспокойство. Странным было и то, что дыру всегда прогрызали в крышке гроба, и никогда не снизу и не сбоку. Крысы словно бы действовали по указке какого-то на диво разумного предводителя.

Сейчас Мэссон стоял в раскопанной могиле, выбрасывая последнюю лопату мокрой земли. Шел дождь, он уже неделю сыпал из набухших влагой черных туч. Кладбище находилось в желтой, липкой глине, из которой отмытые дождем надгробья напоминали неровные шеренги солдат. Крысы попрятались по норам, их не было видно уже много дней. Угрюмое, заросшее лицо Мэссона исказила гримаса — гроб, на котором он стоял, был деревянным.

Похороны состоялись несколько дней назад, Мэссон до сих пор не осмеливался раскопать могилу — какой-то родственник умершего часто приходил сюда даже во время дождя. "Впрочем, в такой поздний час он наверняка не придет, как бы велика ни была его печаль", — злорадно подумал Мэссон. Выпрямившись, он отложил лопату в сторону.

С высоты холма, на котором раскинулось старое кладбище, он видел сквозь завесу дождя мерцающие огни Салема. Сторож вынул из кармана электрический фонарь, наклонился и осмотрел крепление крышки.

И вдруг он замер, почувствовав под ногами беспокойную дрожь и шуршание, словно в гробу что-то шевельнулось. Мгновение он стоял, парализованный суеверным страхом, но тут же понял причину звуков и взбеленился. Крысы опять опередили его!

В приступе ярости Мэссон атаковал крепление крышки. Подсунув острие лопаты под край доски, он поддел ее достаточно, чтобы закончить дело голыми руками. Потом направил в гроб холодный луч фонаря.

Дождь пятнал белый атлас, выстилающий пустой гроб. Мэссон заметил какое-то движение в головах гроба и, направив фонарь в ту сторону, увидел дыру, ведущую во тьму. А в ней как раз исчезала черная, безвольно волочившаяся туфля. Крысы опередили Мэссона всего на несколько минут!

Он спрыгнул вниз, выпустив фонарь, и схватился за туфлю. Фонарь упал в гроб и тут же погас, а туфля выскользнула из руки. Услышав резкий возбужденный писк, Мэссон нашел фонарь, включил и направил свет в нору.

Туннель был большим, иначе по нему нельзя бы было протащить труп. Мэссон прикинул, какой величины должны быть крысы, чтобы тащить тело человека, но заряженный револьвер в кармане придал ему смелости. Будь это обычный труп, Мэссон скорее оставил бы добычу крысам, чем полез в тесную нору, но во время похорон он обратил внимание на исключительно красивые запонки в манжетах и булавку в галстуке с несомненно настоящей жемчужиной. Не колеблясь, он закрепил фонарь на ремне и вполз в нору.

Она была узкой, но по ней вполне можно было двигаться. Перед собой в свете фонаря он видел черные полуботинки, тащившиеся по мокрой земле. Мэссон спешил. Время от времени он едва протискивал свое худое тело между стенами.

В норе воняло падалью, и Мэссон решил, что если не догонит тела в течение минуты, то вернется. Запоздалый страх постепенно заползал в его мозг, но алчность гнала вперед. В своей погоне на четвереньках он несколько раз миновал отверстия боковых ответвлений. Стены норы были влажными и осклизлыми и дважды за его спиной падали комья земли. После второго раза он остановился и оглянулся. Разумеется, ничего не было видно, пока Мэссон не отцепил фонарь и не направил его назад.

Увидев за спиной несколько крупных комьев, он вдруг осознал свое положение. Сердце его беспокойно забилось при мысли, что грунт может осесть, и Мэссон решил отказаться от преследования, хотя уже почти догнал труп и тащивших его крыс. До сих пор он не подумал об одном: нора была слишком узка, чтобы в ней развернуться.

На мгновение его охватила паника, но тут он вспомнил боковой туннель, который только что миновал, и попятился, и вскоре вернулся к нему. Сунув в него ноги, он с трудом развернулся и начал быстрое отступление, не обращая внимания на боль в коленях.

Резкая боль пронзила его ногу. Мэссон почувствовал. как острые зубы погружаются в тело, и услышал топот множества маленьких ног. Посветив фонарем назад, он спазматически втянул воздух в легкие. Там оказалось с дюжину крупных крыс, они внимательно разглядывали его маленькими глазками, сверкавшими в свете фонаря. Это были огромные твари, размером с кота, а за ними он увидел еще большую фигуру, которая быстро скользнула в тень. Мэссон содрогнулся при виде этих невероятных созданий.

Свет ненадолго задержал их, но потом они вновь начали приближаться, их зубы сверкали в бледном свете фонаря матовым желтым блеском. Мэссон вытащил из кармана револьвер и старательно прицелился. Он был в неудобном положении и старался втиснуть ноги во влажные стенки туннеля, чтобы не всадить пулю в собственную ступню.

Грохот выстрела на секунду оглушил его, а пороховой дым заставил закашляться. Когда он снова смог слышать, а дым рассеялся, Мэссон увидел, что крысы убежали. Спрятав револьвер, он быстро пополз вдоль туннеля, и тут они вновь настигли его.

С безумным писком они накинулись на его ноги, и Мэссон в ужасе вскрикнул, снова хватаясь за револьвер. Он выстрелил, не целясь, и ему повезло, что он не отстрелил себе ступни. На этот раз крысы отступили не так далеко, но Мэссон быстро полз вдоль норы, готовый стрелять при первых признаках нападения.

Сзади послышался топот, и сторож направил луч света туда. Большая серая крыса замерла, нагло глядя на него. Длинные бахромчатые усы ее дергались, а голый хвост медленно двигался из стороны в сторону. Мэссон крикнул, и крыса отступила.

Задержавшись ненадолго, чтобы отдышаться у черной дыры бокового ответвления, он вдруг заметил в нескольких ярдах перед собой бесформенную массу. На мгновение ему показалось, что это земля оторвалась от свода, но в следующую секунду он узнал человеческое тело.

Это была съежившаяся бурая мумия, которая — к несказанному ужасу Мэссона — двигалась…

Она ползла к нему, и в бледном свете фонаря он увидел надвигающееся неподвижное лицо. Лицо трупа оживлял какой-то адский инстинкт, а стеклянная неподвижность выкаченных глаз говорила о том, что создание было слепо. Труп слабо постанывал, а его разложившиеся губы были растянуты в гримасе невероятного голода. Мэссон окаменел от ужаса и отвращения.

Прежде чем страх успел полностью парализовать его, Мэссон каким-то чудом сумел забраться в боковую нору. Оглянувшись через плечо, он дико крикнул и принялся отчаянно пробираться сквозь туннель. Полз он с трудом, острые камни резали ладони и колени. Грязь залепляла глаза, но Мэссон не решался остановиться ни на секунду. Он лихорадочно хватал ртом воздух, то ругался, то молился.

Крысы накинулись на него с торжествующим писком, глаза их кровожадно блестели. Мэссон едва не пал жертвой их зубов, но все-таки сумел отбиться отчаянными пинками. Проход становился все уже, и Мэссон пинался, орал и стрелял, пока курок не ударил по пустому гнезду. И все-таки он отогнал их.

Тут он заметил, что оказался под большим камнем, нависающим сверху и больно царапающим спину. Под нажимом его тела камень вроде бы подался, и в мозгу Мэссона возникла мысль свалить камень и блокировать туннель.

Земля была мокрой и липкой от долгого дождя, и Мэссон принялся разгребать глину вокруг камня. Крысы снова подбирались близко, он видел их глаза, в которых отражался свет фонаря. Камень понемногу подавался, Мэссон схватил его и попытался обрушить, дергая взад-вперед.

Одна из крыс подходила все ближе — это было то самое чудовище, которое он заметил прежде. Серая, отвратительная, она приближалась, скаля желтые зубы, и вместе с ней подползал стонущий слепой труп. Мэссон рванул камень изо всех сил, почувствовал, что тот оседает, повернулся и пополз вдоль туннеля.

Позади послышался шлепок обрушившегося камня и истошный предсмертный визг. На ноги ему посыпались комья земли, придавили ступни, и он с трудом освободил их. Весь туннель позади обрушился.

Захлебываясь спертым воздухом, Мэссон бросился вперед, мокрая земля оседала за его спиной. Нора сузилась до такой степени, что он едва мог шевелить руками и ногами, чтобы хоть как-то двигаться вперед. Извиваясь как угорь, он вдруг почувствовал под собой рвущийся атлас, а голова уткнулась в твердое препятствие. Шевельнув нотами, Мэссон обнаружил, что они не придавлены оседающей землей. Он лежал на животе, а когда попытался приподняться, обнаружил свод в нескольких дюймах над собой. Его охватил панический страх.

Мэссон понял: когда слепой монстр преградил ему путь, он в ужасе метнулся в боковой туннель, не имевший выхода. И теперь он лежал в гробу, в пустом гробу, куда попал через дыру, прогрызенную крысами.

Мэссон хотел повернуться на спину и не смог — мешала гробовая крышка. Собравшись с силами, он надавил на нее, но она даже не шелохнулась. Если бы даже он сумел выбраться из гроба, как прокопаться через пять футов слежавшейся земли?!

В пароксизме страха Мэссон рвал на клочки атлас, потом вновь попытался втиснуть ноги в заваленный туннель. Бесполезно. Если бы только он сумел развернуться, то мог бы докопаться до воздуха… воздуха…

Ужас пронзил ему грудь, как раскаленное докрасна железо, запульсировал в висках. Мэссон почувствовал, что голова его раздувается все больше и больше, и тут снова услышал торжествующий писк крыс. Он закричал как безумный, но они не испугались. Несколько минут он еще истерически метался в своей узкой тюрьме, потом замер. Веки его опустились, почерневший язык вывалился изо рта, и под аккомпанемент крысиного писка Мэссон погрузился во смертную тьму.

По твоему хотению

"Салону иллюзий и диковин требуется знаток магии. Требуемые квалификации: божество".

— "Божество"! — воскликнул Джозеф Тинни. — Множество, а не божество! Черти бы взяли всех наборщиков!

— Ну что ж, — спокойно произнес высокий молодой человек в идеально скроенном твидовом костюме, минуту назад вошедший в салон "Престо Трюк". Для меня важно то, что я прочел в «Таймсе» ваше объявление и хочу здесь работать.

Тинни провел ладонью по запавшей щеке.

— Разумеется, мне нужен помощник. Но это не значит, что я дам себя надуть.

— В объявлении было написано, что вы ищете божество, — упрямо стоял на своем молодой мужчина. — Значит, вы должны принять меня, а не какого-нибудь смертного. Разве что явится какой-то другой бог, что маловероятно.

Тинни внимательно разглядывал свои ногти.

— Как вас зовут?

— Сильвер. К. Сильвер.

— К — значит…

— Квентин, — поспешно добавил мистер Сильвер. Это был исключительно красивый молодой человек с золотистыми кудрями и голубыми глазами: улыбка у него была приятная, но создавалось странное впечатление, что он насмешник, который вот-вот взорвется потоком богохульных ругательств. Парень с такой внешностью наверняка понравится клиенткам. Впрочем, их было не так уж много. Клоуны и фокусники, в основном, мужчины.

— Как вы сюда вошли?

— О, — быстро ответил мистер Сильвер, — я превратился в облачко и влетел через замочную скважину. Совершенно неправдоподобно, верно?

— Да уж, — согласился Тинни. — А может, вы косите под Гудини? Впрочем, неважно. Кстати, «Таймс» еще не поступил в продажу. Где, черт возьми, вы прочли мое объявление?

— Да уж сумел, — ответил мистер Сильвер. — Так как насчет работы?

Хозяин магазина задумался.

— Знаток…

— … магии. Может, это сказано в переносном смысле? Кстати, в свое время я часто посещал Елисейские Поля! — Мистер Сильвер помолчал. — Вы мне не верите?

Тинни лишь мазнул его взглядом.

В дверь постучали. Тинни открыл и впустил невысокого полного мужчину с козлиной бородкой и нафабренными усами.

— Профессор Зенно! — воскликнул он. — Как ваш номер с хлебным ножом?

— Ну… неплохо, — буркнул профессор Зенно, расхаживая между полками и разглядывая предлагаемые товары. — Но это недостаточно зрелищно. Мне нужно что-то новое. Понимаете, что-нибудь впечатляющее.

Тинни заколебался — у него под рукой не было ничего готового, рукой, требовалось сначала закончить кое-какие разработки. Может, номер с девушкой-скелетом? Нет, Зенно не устроит едва очерченная идея.

Однако, прежде чем он успел что-либо сказать, мистер Сильвер ловко перехватил инициативу.

— Я новый помощник мистера Тинни, профессор. Действительно, мы можем вам кое-что показать. Нечто совершенно новое. Прошу сюда…

В этот момент дверь вновь распахнулась и на пороге появился мощный мужчина в клетчатом костюме. В руке он держал мятый экземпляр «Таймс».

— Мистер Тинни! — воскликнул он, глядя на всех троих разом. — Я прочел ваше объявление…

Тинни, как раз собиравшийся одернуть Сильвера за то, что тот лезет не в свое дело, решил, что самое время.

— Вы хотите получить эту работу? — спросил он клетчатого. — Отлично. Я вас беру.

— Минуточку, — сказал мистер Сильвер, подходя к огромному мужчине. Вы — бог? — спросил он и тут же сам ответил на этот вопрос: — Нет, вижу, что нет! Тинни! — Сильвер повернулся к хозяину. — Вы отказываетесь от собственных слов, напечатанных в газете?

Тинни грозно уставился на него.

— Я вас вовсе не принимал. Можете убираться. — И добавил кое-что о психах.

Здоровяк живо сообразил, что к чему.

— Ну, — сказал он, в упор глядя на Сильвера, — вали отсюда. А то я сам тебя выброшу.

Встревоженный профессор Зенно щипал свою козлиную бородку.

— Но мне нужен какой-нибудь номер! — плаксиво сказал он. — А этот молодой человек как раз собирался продемонстрировать…

— О, простите, — с улыбкой сказал Сильвер. — Это совсем просто. Сейчас покажу. Вы можете по-своему обработать звучание формулы. Жесты такие. Потом вы говорите… — И он забормотал что-то непонятное, а закончив, указал пальцем на мощного мужчину в клетчатом костюме.

Тут же сверкнула молния, и огромный мужчина исчез. Зато на полу появилась довольно большая кучка беловатого пепла.

Воцарилась тишина.

— И никакого реквизита? — спросил профессор Зенно.

— Достаточно того, что я вам показал.

— Ага. Превосходно. К счастью, я знаю греческий и могу повторить ваше… гмм… заклинание. А теперь верните этого человека обратно. Люк?

Мистер Сильвер ослепительно улыбнулся.

— Я не могу его вернуть. Он больше не существует. Странно, но мистер Тинни сразу поверил ему. Однако профессор Зенно — нет. Он рассмеялся, дернул козлиную бородку и посмотрел на потолок. Ничего. Тогда он опустился на четвереньки и внимательно изучил пол. С тем же результатом…

Вдали прогремел гром. Тинни, разглядывавший мистера Сильвера, заметил, что глаза юноши широко раскрылись и он почти со страхом посмотрел на дверь.

А потом исчез.

Большой белый кролик появился рядом с профессором Зенно, который продолжал свои поиски и медленно ползал на четвереньках, пока не коснулся носом подрагивающих усов животного. Оба замерли, меряя друг друга взглядами.

— Еще один фокус? — спросил профессор Зенно. Раскаты грома затихли.

— Нет, — ответил кролик. — Просто иногда мне надоедает мой вид.

— Вы прекрасный чревовещатель, — сказал профессор. — Примите мои поздравления.

— Принимаю, — ответил кролик, — раз уж вы такой болван.

Зенно встал.

— Я хотел бы прорепетировать с вами этот трюк с молнией, — заявил он. — Может, в подсобке? Э… где вы?

— Да идите же, — нетерпеливо произнес кролик, прыгая между полками.

Профессор Зенно последовал за ним, украдкой поглядывая в сторону прилавка.

Они исчезли за черной портьерой, оставив Джозефа Тинни в странном нервном возбуждении.

Он не пошел за ними, потому что в магазин вошел маленький мальчик и попросил коробку порошка, вызывающего зуд. Тинни отбил нужную сумму и сунул деньги в кассу, а потом облокотился на нее и погрузился в раздумья. Он не мог закрывать глаза на такую наглость. В конце концов его персонал был всего лишь персоналом, а этот самоуверенный молокосос слишком многое считал очевидным.

Тинни вспомнил вспышку молнии и вздрогнул, сам не зная почему. Он много лет занимался магией и должен был понять, в чем заключался этот фокус, однако…

Он подошел к кучке пепла и разгреб ее ногой. Что-то блеснуло пуговица от воротничка.

Профессор Зенно вышел из подсобки бледный и словно больной. Когда он торопливо проходил мимо Тинни, тот спросил:

— Что-то не так? Может, я…

— Ваш помощник, — прошептал Зенно. — Я понял, кто он. Зачем вы это сделали, Тинни?

— А что такое?

— Сами знаете, — укоризненно заметил фокусник. — Сколько он вам за нее дал? Тинни глубоко вздохнул.

— За что?

— За душу, — прошептал Зенно и умчался, будто за ним гнался мистер Сильвер.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь рычанием двигателей и пронзительными гудками клаксонов, доносящимися с улицы. Тинни стиснул губы и зажмурился. Странно. Зенно человек крепкий, испугать его нелегко…

Какая-то неприятного вида баба, тащившая складной столик и переносной граммофон, остановилась в дверях и взглянула на Тинни. Он невольно отпрянул, но она не двигалась.

— Я вас слушаю.

— Я принесла вам весть, — сообщила она, а затем с невероятной ловкостью установила столик, поставила на него граммофон и положила на диск пластинку. Тинни ошеломленно смотрел на все это. Послышались слова, произносимые хриплым голосом, словно говоривший был простужен.

— Грядет конец света, — загремел граммофон. — Сестра Сила принесла тебе предупреждение! Покайся, грешник…

Тинни скривился, заметив, что собирается толпа. Электрик, державший магазин по соседству, подошел к нему.

— Она сидела у меня и приставала к клиентам, — прошептал он. — Ну и зануда! Я ее знаю, это мошенница. Будет морочить вам голову, пока не получит пять зелененьких.

Глаза женщины вспыхнули, и она добавила громкости. Граммофон захрипел с такой силой, что у Тинни заболели уши.

— Ты, дурной человек! Послушай меня…

— Прошу вас уйти отсюда, — плаксиво сказал Тинни. — Вот вам доллар. У меня болит голова, и это мне вредно.

— Разве один доллар может спасти вашу душу? — спросила злобная ведьма.

— Мне пришлось отвалить ей двадцать, — прошептал электрик.

Именно в этот момент звучание голоса, шедшего из граммофона, изменилось, равно как и смысл проповеди.

— Покайся… а, к черту все это. Вспомнился мне один лимерик: "Некий юноша из Нантакета…"

Лимерик оказался не совсем приличным, зато следующий за ним решительно не годился ни для женщин, ни для детей. Остолбеневшая от ужаса ведьма стояла, тараща глаза на граммофон, который продолжал скрежетать и хрипло орать:

— Ко мне, все ко мне! Редчайший шанс! Покупайте французские открытки! Три штуки за доллар!

И так далее… чем дальше, тем хуже.

Мегера яростно накинулась на Тинни, скрючив пальцы, словно когти, но тут между женщиной и ее потенциальной жертвой возникла стройная фигура. Это был мистер Сильвер, улыбавшийся мило и чуть язвительно.

— Кажется, я вижу полицейского, — сказал он. — Точно-точно, он идет сюда. Простите, миссис, но торговать на улице товаром такого рода просто неразумно. Существуют законы…

Женщине хватило одного взгляда на приближающуюся фигуру в голубом мундире. Оставив граммофон, она бежала с поля боя. Странно, но из аппарата тут же полились слова о греховности нашего мира.

Тинни вновь почувствовал себя неуютно.

— Этот мир воистину плох, — констатировал мистер Сильвер, — но занимателен. В свое время я пережил здесь интереснейшие приключения. Прежде я никогда не скучал на Земле. Но провести вечность, передавая сообщения от…

— От кого?

— Клянусь Юпитером! — вдруг воскликнул мистер Сильвер, меняя тему разговора. — Чуть не забыл. Профессор Зенно дал мне чек. Пятьсот долларов за тот фокус.

— Слишком мало, — сказал Тинни, к которому вернулась его практичность. — Этот номер стоит тысячи две.

— Но именно столько он и заплатил, верно? — удостоверился мистер Сильвер.

Тинни, уже державший чек в руках, еще раз взглянул на него и не поверил своим глазам: это был чек на две тысячи долларов.

Тинни облизал губы. Взглянув в упор на мистера Сильвера, он увидел обезоруживающую искренность в его голубых глазах и понял тайный смысл этой обманчивой улыбки.

— Вы демон? — тихо спросил он.

— Разве я похож? — заинтересовался мистер Сильвер.

— Разумеется, нет. Я не Бельфагор, не Шайтан, не Хел и не Ваал. Ведь я уже говорил, что я — бог, верно? Так оно и есть. Нет, клянусь Имиром, я не демон!

Тинни вышел из-за кассы, чтобы выпить виски, и вскоре вернулся, чувствуя себя готовым к разговору.

— Тот кролик… — отважно начал он.

— Вы сами знаете… — таинственно ответил мистер Сильвер.

— Я уже ничего не знаю! Вы просто ловкий обманщик.

— Люди редко верят на слово. Даже Данае, хотя это продолжалось недолго. Трудно убедить человека. Если бы я явился вам в своем истинном облике, вы наверняка умерли бы. Это было бы слишком жестоко, а кроме того, не соответствует моим планам.

— Каким таким планам?

Мистер Сильвер сидел на прилавке, помахивая ногами в твидовых брюках, и широко улыбался.

— Понимаете, мне скучно. Говорят, будто на Олимпе я незаменим, но это неправда. Я давно не бывал на вашей планете, а тут всегда происходит что-нибудь интересное. Есть еще и другие удовольствия. — Голубые глаза мистера Сильвера вдруг сверкнули. — Впрочем, неважно. Я здесь инкогнито, и для меня было бы лучше работать в вашем мире, как делают это обычные люди. А может ли быть для Гер… для меня лучшая работа, чем должность помощника фокусника?

— Нет! — сказал Тинни. — Нет! Это слишком невероятно. Совсем как Алиса в Стране Чудес. Мы в НьюЙорке, а не в Египте и не в Вавилоне. Боги… С тем же успехом могли бы ожить часы и начать дискуссию о политике.

Он указал на большие старомодные часы, что висели на стене.

— А кстати, — сказали вдруг часы, — что может быть интереснее политики? Именно она решает судьбы мира. Если бы время было в ваших руках так же, как в моих…

— Ой! — вырвалось у Тинни. Часы снова тикали как ни в чем не бывало. Мистер Сильвер улыбнулся.

К Тинни наконец вернулся дар речи.

— Они и вправду говорили?

— Говорили. Магия — это вроде эпидемии, и история

— лучшее тому доказательство. Одно небольшое заклинание, произнесенное мимоходом в вашем мире, действует подобно магниту. Под Троей Хрис начал ту еще заваруху, попросив Апполона отомстить грекам. Зевс помог Брисеиде, и тут, разумеется, вмешалась Гера. А потом в дело втянулись все боги и богини со всей своей магией. Я до сих пор этим занимаюсь. По-моему, чары притягивают новые чары. Ваши фокусы, это, разумеется, элементарный уровень, в основном, шарлатанство, однако и здесь нужно соблюдать основные принципы магии — скажем, для иллюзии. В сущности, вы не представляете собой ничего нового, ваш предок — древний жрец. У жрецов и богов много общего.

Тинни поморщился.

— Неплохо сказано, но я слыхивал байки и лучше. Вы сами уйдете, или вызвать полицию?

Мистер Сильвер провел рукой по золотистым локонам.

— Редко встретишь такого маловера. Ну что ж, постараюсь доказать… Убирайтесь.

— Что?

— Я сказал: убирайтесь. Вон отсюда. Я сам займусь магазином, пока вас не будет. Я достаточно предприимчив, чтобы с этим справиться. Когда будете готовы признать, что я бог, можете вернуться.

— Но послушайте! — сказал Тинни, обращаясь к…… двери собственного магазина. Он оказался на улице, причем не имел ни малейшего понятия, как это произошло и почему он стоит на тротуаре. Но именно так все и было, и в голове его мелькнула мысль о гипнозе.

— Фокусник! — едко бросил из-за двери мистер Сильвер. — Можете тешиться своей посредственностью. Как поумнеете, возвращайтесь.

Ноздри Тинни задрожали, он сделал шаг вперед и остановился, словно невидимая стена преградила ему дорогу. Он не мог войти в собственный магазин.

Вздор! Не может быть! Однако прозрачная стена оставалась на месте. Тинни провел по ней ладонью; для стороннего наблюдателя это выглядело так, словно он делал в воздухе таинственные пассы.

— Простите, — сказал румяный полный мужчина, отталкивая Тинни, который схватил его за руку. — В чем дело?

— Вам… вам нельзя входить в этот магазин.

— Пикет? — удивился полный мужчина. — Вы, наверное, голодны. Вот вам двадцать пять центов.

И он вошел в магазин, оставив Тинни не в самом хорошем настроении.

Фокусник еще раз попробовал одолеть преграду, но, разумеется, безуспешно. Монету он предусмотрительно убрал в карман. Есть же какие-то законы… Магия, как же! Он подозвал полисмена.

— Добрый день, Фланнеган.

— Добрый день, мистер Тинни. Хороший денек, верно?

Отлично! Именно то, что нужно. Фланнеган был достаточно силен, чтобы прогнать мистера Сильвсра из магазина. И наверняка сделает это!

— Минуточку, — сказал Тинни. — Вы должны мне помочь.

— С удовольствием. Что нужно делать?

— Эне, бене, раба… — ответил Тинни.

— Что?

— Квинтер, финтер, жаба…

— Не понимаю.

— Эне, бене, рее…

— Ясно, — мягко заметил Фланнеган. — Вы хорошо себя чувствуете? С вами все в порядке? Ну ладно, мне пора идти.

— Квинтер, финтер, жес! — закончил Тинни, стоя столбом и таращась прямо перед собой. Черт возьми… Он не собирался декламировать глупую детскую считалку, он хотел рассказать Фланнегану о мистере Сильвере. Но губы его сами собой произнесли эту чепуху.

— Фланнеган! — в отчаянии крикнул Тинни. Полицейский обернулся.

— Да?

— Ради бога, выслушайте меня!

— Слушаю, — терпеливо ответил Фланнеган, — Что случилось?

— Котя, котенька-коток, котя, серенький хвосток!..

— Почему бы вам не вернуться в магазин? — буркнул Фланнеган. — Ничего страшного не происходит. Может, вам лучше прилечь отдохнуть?

— Дело в том… — начал Тинни, с трудом хватая ртом воздух, — что я… я не могу…

— Чего не можете?

— Энеки, бенеки…

Разговор был бесполезен, даже Тинни понял это. Он со стоном повернулся и еще раз попытался войти в магазин. Без толку. Только и оставалось, что смотреть, как мистер Сильвер продает полному мужчине дюжину протекающих стаканов.

А может, Сильвер был простым мошенником? Или хотел украсть выручку? Тинни угрюмо усмехнулся. Вчера он ходил в банк, так что денег в кассе было мало. Нечего беспокоиться. И вообще…

И вообще, Тинни решил, что следует выпить. Глядя прямо перед собой стеклянным взглядом, он побрел к ближайшему перекрестку, где заметил закусочную, всю из стекла и металла. На нее приятно было взглянуть, но для Тинни она была оазисом в Сахаре безумия. Он вошел и увидел у стойки знакомую фигуру: великан Люциферно, человек, который сам был страшен, как дьявол.

— Привет, Тинни, — сказал Люциферно. — Подходи, выпей.

— Спасибо, Лю. Виски. И пиво. Спасибо…

— У тебя дрожат руки, — заметил Люциферно. — Похмелье, неприятности или призраки?

— Последнее. У меня проблема.

— Вот как? — брови Лю высоко поднялись. — Что с тобой случилось?

— Эне, бене… ничего! — с яростью ответил Тинни. — Совершенно ничего.

Одним глотком он выпил свое виски, гадая, почему никому не может рассказать о том, что случилось. Это здорово походило на гипноз. Конечно, именно гипноз! Поспешно вынув из кармана карандаш и старый конверт, он принялся писать на нем.

Он хотел написать: "Меня загипнотизировали. Помоги! Мужчина по фамилии Сильвер не пускает меня в мой собственный магазин".

А написал: "На столе лежит арбуз, на арбузе муха…" Тинни скомкал конверт и потянулся за своим пивом. Потом поискал взглядом бармена.

— Слушаю?

— Э-э… кажется, в моем пиве рыбка.

— Простите?

— Золотая рыбка! — с нажимом сказал Тинни. — Она там плавает. Видите?

— Ловко, — похвалил Люциферно. — Конечно, ничего нового, но ты неплохо справляешься. Бармен! — вдруг воскликнул он. — В моем пиве змея.

И действительно, в стакане Люциферно лежала свернувшаяся кольцом змея. Подняв треугольную голову, она раздраженно разглядывала людей.

— Нет-нет! — отчаянно воскликнул Тинни. — Это вовсе не фокус. Я ничего не могу с этим поделать.

— Кто-то заколдовал его! — крикнул Люциферно, никогда не отказывающийся от рекламы. — А может, это пиво? Смотри! Еще одна рыбка!

И точно: уже две золотые рыбки весело плавали в стакане Тинни. К тому же, само пиво превратилось в кристально чистую воду.

— Слушайте, парни, — буркнул бармен. — Вы мешаете работать. Может, прекратите?

В ту же секунду из стакана Тинни поднялся столб воды и с плеском ударил в потолок. Бармен выругался, схватил стакан и поднял его. Тут же потоки воды хлынули из ушей перепуганного мужчины.

— Бедняга, — укоризненно сказал Люциферно. — Это нехорошо.

— Может, хоть ты заткнешься? — простонал несчастный Тинни.

Он спрыгнул со стула, схватил шляпу и надел на голову, но тут же вновь сорвал, чтобы вытряхнуть из нее трех полевок и угря. Затем торопливо выбежал.

Люциферно последовал за ним.

— Эй, я хочу с тобой поговорить. Мне нужно что-нибудь новое, а ты, похоже, разработал новые трюки.

— Святой Иосиф!.. Лю, только не сейчас! Я… я… энеки, бенеки…

Тинни внезапно смолк.

— Ты что, набрался? С одной-то порции?

— Я только что принял нового продавца. — Фраза далась ему без труда. — Хорошего. Может, заглянешь в магазин, познакомишься? А мне… мне пора по делам.

Он отвернулся от приятеля, который в недоумении таращил на него глаза, и остановил такси,

— Паркуэй, — буркнул он первое, что пришло в голову, уселся поудобнее и начал рассуждать,

Ясно было, что мистер Сильвер не человек. Тинни признал это уже давно, но смириться с этим было непросто. Это означало бы признание множества других вещей. Жизнь потеряла бы всякую стабильность, и тогда могло бы случиться все, что угодно…

Тинни боролся сам с собой. Если говорить о состоянии духа, он оказался в тупике. Он не смел поверить в сверх естественные силы мистера Сильвера и вместе с тем уже не мог отрицать их. Бог!

Он с немалым трудом заставил себя рассуждать холодно и логично. Тинни не верил в существование философского камня, но не исключал возможность появления чего-то подобного. В лабораториях совершались превращения элементов. Циклотроны… бомбардировка атомов… Наука давала ответ на все.

Если бы только существовало объяснение случая мистера Сильвера!

А может, оно и существовало. Магия была подобна болезни, и всякое шарлатанство опиралось на основные принципы высшей магии. Шестилетний ребенок не понял бы теорию вероятности. Тинни наморщил лоб, он все еще колебался.

Иллюзия относится к настоящей магии так же, как, скажем, сложение к теории вероятности. То же самое соотношение. С этим не поспоришь. В таком случае…

Значит, мистер Сильвер познал тайны настоящей магии, греки-то знали в этом толк. Тинни вдруг захотелось жить в Древней Греции, быть одним из сынов Эллады.

Его собственное отношение к этой проблеме было довольно странным: разум, обычно уравновешенный и логичный, блуждал окольными путями. Тинни заставил себя успокоиться.

Но ведь бог обладает почти неограниченной силой! Эта мысль потрясла его. Мистер Сильвер доказал, что может делать необыкновенные вещи. Что, если их удастся использовать на практике?

Такое суждение предоставило Тинни рациональное основание, в котором он так нуждался. Он забыл о фантастичности исходных посылок, обдумывая совершенно невероятные возможности. Впрочем, они уже не были невероятными.

Тинни дрожащими руками достал сигарету и закурил. Он вспомнил о своем арендном договоре. Тот сохранял силу еще четыре года, и это очень затрудняло жизнь Тинни. Он нуждался в большем помещении, но хозяин вряд ли согласится расторгнуть договор. И сдать магазин в субаренду некому. Однако допустим, что в магазине начнется пожар… О, разумеется, никаких поджогов! Ничего, что могло бы вызвать чрезмерное любопытство страховой компании. Скажем, на здание упадет метеорит!

При этой мысли у него закружилась голова. Кстати, а властен ли мистер Сильвер над метеоритами? Если бы он мог — и хотел, — одна проблема была бы решена. Основная трудность заключалась в том, чтобы как можно тактичнее подтолкнуть его в нужном направлении.

Возможности открывались беспредельные.

Тинни наклонился к водителю.

— Обратно на Таймс-Сквер, — приказал он. — Быстрее.

Мистер Сильвер был в магазине один. На этот раз Тинни без труда переступил порог. Симпатичный молодой человек взглянул на него и улыбнулся.

— Я вижу, вы изменили мнение. Это хорошо. Тинни огляделся.

— Мы одни?

Мистер Сильвер уселся на прилавок, помахивая ногами и таинственно при этом улыбаясь.

— Понимаю, — сказал он. — Как тут доверять смертным… Похоже, вы придумали, как использовать мое присутствие. Алчность всегда подсказывает убедительные аргументы. Человек верит в то, во что хочет верить. Понимаете, Тинни, если бы только люди смогли забыть о себе, о своем ego, они сделались бы богами. Именно в этом и состоит разница между нами.

Тинни закурил и заглянул в кассу. Денег значительно прибавилось.

— Вы много продали?

— Пожалуй. И бросьте валять дурака. Чего вы от меня ждете?

— Ну…

Сильвер пригладил золотистые локоны.

— Почему вы стыдитесь заключить со мной сделку? Это привилегия людей. Вы можете мне помочь, Тинни. Когда кто-то из богов посещает Землю, в здешних трех измерениях он подвержен некоторым ограничениям. Он не пользуется всей своей мощью, поэтому пребывание с людьми полезно, главным образом, для него. Кроме того, игра заключается в том, чтобы делать вид, будто живешь, как обычные люди. Меня это развлекает, — добавил он. — Есть то же, что и вы, принять ваш сумасшедший образ жизни… А это значит, что нужно на нее заработать.

Тинни неуверенно переспросил:

— Зарабатывать на жизнь?

— Это тоже элемент игры. Я с легкостью мог бы делать золото, но это было бы нечестно. Игроки должны соблюдать правила, верно? А я играю, изображая человека. Это весело.

— Но у вас есть… определенные способности?

— Конечно. И я буду ими пользоваться, если не нарушу при этом правил. Мы можем поговорить об этом. Я охотно помогу вам. Честная сделка. Вам нужны деньги?

У Тинни просто в голове не укладывалось, что к нему в руки вдруг приплывет миллион долларов. С тем же успехом он мог бы попытаться понять астрономическую терминологию. Он рассказал об арендном договоре.

— Значит, метеорит? — протянул Сильвер и исчез. Через секунду он вернулся и улыбнулся.

— Совсем неплохо. Неподалеку крутится небольшой метеорит, и я могу стащить его вниз. Кажется, у вас есть дом в Джерси?

— Да.

— По-моему, будет лучше, если метеорит уничтожит его.

— Вы меня не поняли! — запротестовал Тинни. — Я говорил об аренде…

— Я знаю, — буркнул Сильвер. — Это просто добрый совет. Если не хотите слушать, дело ваше.

— Вы направите метеорит сюда? И магазин сгорит дотла? Я… не хотел бы, чтобы кто-либо погиб.

— Похвальная мысль, — заметил мистер Сильвер. — Никто не погибнет. Но хочу предупредить, Тинни: не пытайтесь меня перехитрить.

— Я вовсе не собираюсь… — честно возмутился Тинни.

Собеседник насмешливо посмотрел на него.

— Это хорошо. Понимаете, боги редко мстят сами, но в мире существует этакая неумолимая справедливость, которая действует сама по себе. Что-то вроде самопроизвольной регулировки. Смертные часто пытались использовать богов в своих целях. Прошу вас, Тинни, не делайте этого.

— Я и не думаю.

— Тогда простите, что забиваю вам голову такими идеями, — сказал мистер Сильвер. — Выйдем отсюда, пока метеорит не ударил.

Они были уже у дверей, когда раздался оглушительный свист, а потом чудовищный грохот…

Пронзительный свист звучал и звучал в голове Тинни, и тот, наконец, понял, что у него закрыты глаза. Открыв их, он увидел над собою белый потолок.

Голова болела. Что, черт побери, случилось?

— Мне, право, неприятно, — произнес знакомый голос, и на фоне потолка появился мистер Сильвер. — Черепица ударила вас по голове, и тут уж я ничего не мог поделать. Но никто не погиб.

Тинни облизал губы.

— Что случилось?

— То, чего вы так хотели. Упал метеорит. Пожалуйста, — сказал Сильвер, сунув в руку Тинни сложенную газету. — У меня много работы. До свидания.

И он исчез. Тинни принялся читать, и его охватила радость.

Магазин сгорел дотла, и это автоматически аннулировало арендный договор. Как и обещал Сильвер, никто серьезно не пострадал.

Метеорит ударил в соседний магазин и вызвал пожар, уничтоживший половину зданий квартала. Все они были собственностью человека по имени Джонас Киддер.

— Отлично! — воскликнул Тинни, не любивший мистера Киддера. Он продолжал читать, но через несколько строк остолбенел от изумления.

В метеорите оказались алмазы. Немного, но крупные и без изъянов. Такого еще не бывало. Однако ученые высказались в том смысле, что нет причин, по которым в метеоритах не могло бы быть алмазов.

Метеорит упал на собственность Киддера, значит, он и обогатился. Теперь он стал еще богаче, чем прежде.

— Проклятье! — выдавил Тинни, радость его обратилась в пепел. Почему он не послушал совета Сильвера? Если бы метеорит упал на его дом в Джерси, он был бы теперь богатым человеком. Почему Сильвер не выразился яснее?

Несомненно, потому, что богам нравятся такие вот шуточки. Тинни закрыл глаза и принялся размышлять.

В следующий раз… о, в следующий раз! Это не сказка, в которой можно загадать определенное число желаний. Мистер Сильвер, похоже, был готов помогать Тинни в различных выгодных предприятиях. Если бог мог стащить с неба метеорит, он наверняка сможет совершать и другие чудеса.

В таком случае…

Деньги, вот что главное. Тинни нажал кнопку, вызвал сиделку и узнал у нее, что через несколько дней его выпишут.

Вскоре появился мистер Сильвер.

— Со страховкой все гладко, — сообщил он. — Я выступаю от вашего имени и по вашей доверенности.

— Я не подписывал никакой доверенности…

— И тем не менее на ней ваша подпись. Что вы теперь собираетесь делать? Откроете новый магазин?

— Послушайте, — ответил Тинни, — мне нужны деньги.

— Но ведь страховая компания заплатит.

— Я имел ввиду неиссякаемый кошелек или что-нибудь в этом роде. Вы не могли бы…

Мистер Сильвер кивнул и исчез. Появившись снова, он вручил Тинни кожаный бумажник.

— Думаю, это подойдет. Откройте его. Тинни повиновался и вынул десять двадцатидолларовых бумажек.

— Теперь закройте. Так… хорошо. Откройте еще раз. Тинни вновь вынул десять банкнот того же номинала и недоверчиво уставился на них. Сильвер пожал плечами.

— Старье. Принцип рога изобилия. Неиссякаемый кошелек — далеко не новая идея. Каждый раз, как вы откроете этот бумажник, в нем будет двести зеленых. Симпатичная кругленькая сумма.

Тинни попытался еще раз. И еще. Получалось превосходно. На коленях у него уже лежала тысяча долларов. Но тут его словно что-то кольнуло, и он начал просматривать номера банкнот.

— Все в порядке, — улыбнулся мистер Сильвер.

— Это настоящие деньги. Но откуда они берутся? Они не новые…

— Они были спрятаны. Нам же подчиняются все тайники. Если деньги где-то спрятаны, наши руки дотянутся до них. Например, ваши — это сбережения некоего скопидома из Парамаунт-Маунтинз в Калифорнии.

— Но ведь это же кража!

Мистер Сильвер не ответил. В его сверкающих голубых глазах читалась насмешка. Тинни покраснел и отвернулся.

— Разумеется, вы оставите бумажник себе, — сказал мистер Сильвер. Вот и хорошо. А теперь поговорим о планах на будущее.

— О планах на будущее? Я…

— Вы не хотите открывать новый магазин, правда?

— Боже, конечно, нет! — воскликнул Тинни. — Меня тошнит от этого. Я думаю вообще уйти от дел.

— Не так скоро, — решительно заявил мистер Сильвер. — Я хочу познать мир. Скажем, так — прожить жизнь. Вы станете настоящим фокусником, Тинни.

— Что?

— Как Гудини и все остальные. Великий Тинни! Вы будете гастролировать по всей стране. А я с вами помощником.

— Но я же не фокусник, — отказывался Тинни. — Я не умею…

— Предоставьте это мне, — с улыбкой сказал Сильвер. — Ваше дело следовать моим указаниям, а уж магия не подведет.

— Минуточку! Мне совсем не нравится эта идея. Я не хочу путешествовать…

— Как вы неблагодарны, — укоризненно заметил Сильвер. — Я сделал вас богачом, вы сможете окружить себя роскошью на весь остаток жизни. Мне же нужна от вас помощь на протяжении, скажем, двух лет. К тому времени Земля мне наверняка надоест и я вернусь к себе. Больше вы меня не увидите и тогда сможете где-нибудь осесть и наслаждаться богатством.

Тинни помял нижнюю губу.

— Однако…

— Думаю, это честная сделка. Впрочем, если хотите, я заберу бумажник и поищу кого-нибудь другого. Ну, как, договоримся?

— Хорошо! — решительно ответил Тинни. — Я согласен. Конечно, согласен.

Мистер Сильвер снова улыбнулся, на этот раз довольно злорадно.

— С низшими существами следует играть по их правилам, — таинственно заметил он. — А теперь я ухожу. Мне много чего нужно сделать. До скорого свидания.

И он исчез. Тинни лег на спину и задумался, судорожно стиснув бумажник. Два года странствий и представлений. Гмм… могло быть хуже. Его не особо влекла такая жизнь, но…

Мистер Сильвер работал быстро. На следующий день странное явление блокировало дорожное движение на Тайм" Сквер. Над островком пешеходов посреди мостовой, чуть севернее от входа в метро, возле здания «Таймс» объявилась человеческая фигура, висящая в воздухе. Фигура женщины, поразительно красивой и одетой лишь в купальный костюм. Трудно было сказать, живая она или нет, потому что глаза ее были закрыты и плавала она в воздухе лицом вниз в восьми метрах от мостовой.

Вызвали пожарных, и вверх выдвинулась лестница, однако тело девушки поднялось выше, так что пожарный, стоявший на вершине лестницы, не смог его достать. Когда пожарная машина уехала, девушка опустилась на прежнюю высоту, где и осталась, если не считать редких взлетов в небеса.

Явился мэр, и его сфотографировали на фоне. Ковбой из Мэдисон-Сквер Гарден попытался поймать летающую девицу лассо. В конторах, выходящих окнами на Тайм" Сквер, почти не работали, а перед театром «Парамаунт» толпилось куда больше народу, чем входило внутрь.

Ситуация не менялась до темноты, а когда стемнело, девушка исчезла и на землю посыпался дождь листовок, на которых было написано:

ВЕЛИКИЙ ТИННИ! Всемирно известный маг, величайший из великих вскоре прибудет в Нью-Йорк! НЕ ПРОПУСТИТЕ ЕГО ГАСТРОЛИ!

Весьма прискорбно, но Джозеф Тинни уже начал подумывать о том, как бы перехитрить мистера Сильвера, не подвергая себя опасности и не слишком рискуя. И разумеется, без его помощи. Дело в том, что Тинни никак не хотел терять два года жизни на странствия по стране с развлекательной программой.

Могло показаться, что это не такая уж высокая цена, и, несомненно, так оно и было, но Тинни горячо желал использовать обретенное богатство самым привычным для него способом. По природе склонный к легкой жизни, он не хотел причинять страданий другим… если без этого можно было обойтись.

А в данном случае это было неизбежно. Зачем ему терять два года? Он и так потерял более сорока. Тинни хотел мобилизовать свои неисчерпаемые богатства и поразвлечься на полную катушку. Он мечтал уехать в Южную Америку — в Рио, Буэнос-Айрес и другие места, известные ему по рекламам "Дон Амиго". Он хотел… очень многого.

И хотел немедленно!

Однако более рассудительная часть его «я» не сдавалась:

"Зачем рисковать? Два года — это недолго. А потом ты будешь совершенно свободен. Так сказал мистер Сильвер".

"К черту мистера Сильвера, — отвечал еще один внутренний голос. Почему я должен нянчиться с ним целых два года?"

"Договор есть договор".

"Сильверу это ничего не стоит, правда? Если бы я был богом, нашел бы себе дело получше, чем мотаться по стране с представлениями".

"Это может оказаться довольно забавно". "Зато далеко не безопасно, запальчиво аргументировал Тинни. — Все знают, как переменчивы боги. Ему что угодно может взбрести в голову!"

"Уж не собираешься ли ты его прикончить?" "Заткнись!" — приказал Тинни, и так оно и стало. Самым важным сейчас было избавиться от Сильвера. Дело казалось нелегким, но оказалось еще труднее, чем он предполагал. Не стоило кропить мистера Сильвера святой водой или стрелять в него серебряной пулей. Он ведь не был ни человеком, ни демоном. Он был богом. Тинни вновь погрузился в мрачные раздумья.

Прошло несколько дней, но у него так и не появилось никаких идей. Мистер Сильвер сообщил ему, что первое представление состоится в огромном нью-йоркском театре и что зал уже снят.

— Снят?

— Я без труда договорился с ними, — с улыбкой сказал мистер Сильвер. — Вы весьма известны в Нью-Йорке, уж я постарался обеспечить вам популярность.

— Знаю, — буркнул Тинни. — Я видел газеты. Слон на шпиле Эмпайр Стейт, боже ты мой! И как это делается?

— Слон был не настоящий, но все равно реклама вышла превосходная.

Они находились в элегантной квартире, которую снял для них Сильвер. Серый свет вливался в комнату через высокие окна. Приближалась гроза.

Сильвер поглядывал по сторонам с явной опаской.

— Вы помните все слова? И жесты тоже?

— Разумеется, но…

— Итак, будьте в театре вовремя. Там мы и встретимся.

— Зачем такая спешка? — спросил Тинни, но ответа не получил — мистер Сильвер исчез. Тинни счел странным, что он так боится грозы, и задумался было, что этому за причина, но его размышления прервал звонок домофона.

Это был здоровяк Люциферно.

— Привет, Тинни. Я к тебе.

Вскоре на пороге появился человек, здорово похожий на дьявола, невесело улыбнулся Тинни и упал в ближайшее кресло.

— Тяжелая была ночь. Я не хотел, чтобы Зенно упился. Есть что-нибудь крепкое?

Тинни подошел к буфету и налил в два стакана виски с водой.

— Нализался?

— Ага, — медленно произнес Люциферно. — Забавно, ведь он всегда старался держаться от этого подальше… Если бы я не знал его так хорошо, то решил бы, что он спятил. Он все время повторял, что ты… гмм… что ты продал душу дьяволу.

— Подумать только! — Тинни неискренне рассмеялся.

— Может, лучше не стоит, — сказал Люциферно, дергая свою бородку клинышком. — Я забежал пожелать тебе удачного дебюта сегодня вечером. Ты вступил в союз?

— Конечно.

Мистер Сильвер побеспокоился обо всем.

— Ты долго скрывал свои способности, Тинни. В последнее время у тебя была невероятная реклама. Это хорошо. Я бы хотел, чтобы ты уступил мне несколько таких штучек, раз уж ты все равно ликвидируешь магазин.

— Ну, — неуверенно протянул Тинни, — я должен оставить кое-что и для себя.

— Гмм. — Что-то угнетало Люциферно, это было ясно видно. В конце концов он отставил стакан и подался вперед. — Я фокусник, — тихо сказал он. — Моя работа основана на иллюзии, если угодно, на магических штучках. Настоящей магии не существует, я всегда был в этом уверен.

— Конечно. — Тинни отвернулся.

— Но иногда я задумываюсь — так ли это. Черт побери! — взорвался вдруг Люциферно. — Вчера вечером мне пришлось таскаться с Зенно. Оба мы были довольно пьяны и… Кто этот твой Сильвер?

Прежде чем Тинни успел ответить, звонок возвестил, что кто-то стоит под дверью. Он с облегчением встал и пошел впустить гостя. Это оказался профессор Зенно.

Он был пьян. Он влетел в комнату, словно резиновый мячик, взглянул на Тинни и повернулся к Люциферно.

— Ну как? — буркнул он. — Рад, что с тобой ничего не случилось. Я беспокоился, что тот тип сделает с тобой что-нибудь ужасное, если ты придешь один.

— Опомнись, человече, — успокаивал его Люциферно, улыбаясь в сторону Тинни. — Зенно непременно хотел, чтобы я пришел сюда и встретился с тобой. Он ждал в коридоре. Держу пари, кто-то здесь спятил. Не знаю только — кто.

Не дожидаясь приглашения, Зенно подошел к бару и наполнил стакан.

— Хорошо, — сказал он, поворачиваясь к Люциферно, — тогда спроси у Тинни. Просто спроси у него. Спроси, кто этот ужасный Сильвер!

— И кто же этот ужасный Сильвер? — послушно спросил Люциферно.

Тинни сел и взял свое виски.

— Во всяком случае, не дьявол.

Зенно одним глотком выпил виски и передернулся.

— Вранье! Он мне показал свою магию… тогда, в подсобке. Омерзительные чары. И нисколько не мошенничал. Люциферно вздохнул.

— И такой вот тертый калач, как ты, позволил обвести себя вокруг пальца какому-то бойкому молокососу, — укоризненно произнес он. — Я удивлен.

Тинни вдруг сказал:

— Он не человек… я имею в виду Сильвера. Зенно прав.

В комнате стало тихо, и Тинни продолжал, глядя в стакан:

— Но он и не дьявол. Он бог.

Люциферно никак не мог проглотить свое виски, а Зенно вытаращил на Тинни круглые, слегка стеклянистые глаза.

— Давай выкладывай, — бросил Люциферно. — Хватит бродить кругами. Вы с Зенно… пора, наконец, разобраться.

Тинни не возражал. Он рассказал, что произошло, однако утаил несколько существенных моментов — среди них, ясно, и неиссякаемый кошелек.

Когда он закончил, все долго молчали. Первым заговорил Зенно.

— Дьявол он или бог, все равно он не принадлежит нашему миру. Нужно его… изгнать! Тинни невесело усмехнулся.

— И каким же образом? Ты думаешь, это я хочу, чтобы он возле меня крутился?

Поразмыслив, Люциферно изрек:

— Я, конечно, не говорю, что убежден. Однако предположим, что Сильвер и вправду бог. Понятно, что с этим нужно что-то делать. Долгие годы я овладевал профессией, могу сделать так, чтобы слон исчез с манежа; и мне щедро платят за такие номера. А теперь допустим, что этот Сильвер махнет рукой и — черт возьми! — исчезнет весь цирк! Это нечестная игра.

— То есть?.. — Тинни не совсем понимал.

— Представь себе, будто ты ищешь золото, — начал объяснять Люциферно. — Ты зарабатываешь на жизнь, извлекая его из земли на свет божий. И вдруг является некто, владеющий философским камнем, и заявляет, что может превратить в золото все что угодно. Это нечестная игра. Никто не будет платить за работу на золотом руднике, если золото можно получить хоть из воздуха. Благодаря настоящей магии представление будет гораздо зрелищнее, чем у простого иллюзиониста. Я не могу конкурировать с богом. Зенно тоже не может. Это… в общем, зрители просто не пойдут на наши представления. Мы будем для них скучны, и они пойдут к настоящему магу — к твоему дружку Сильверу.

До сих пор Тинни об этом не думал. Лично ему было наплевать. Но для Люциферно и Зенно это был вопрос жизни.

— Это не моя вина, — сказал он наконец. — Я не меньше вашего хочу избавиться от Сильвера. И вовсе не хочу становиться фокусником.

— А его можно купить?

— Он — бог, — напомнил Тинни.

— Верно. Денег ему не нужно… А может, пригрозить чем-нибудь?

— Он — бог, — повторил Тинни. — И опасный! Зенно вздрогнул.

— Это противоречит природе. Он угрожает всей цивилизации.

Люциферно допил свое виски.

— Не знаю, почему я всерьез разговариваю о такой ерунде, но я должен защищать свои профессиональные интересы.

Тинни прищурился, обдумывая новую идею.

— Ты говорил об угрозе…

— Ну?

— Сильвер говорил, что человеческий облик ограничивает его возможности. В каком-то смысле он подчиняется законам природы.

Круглое лицо Зенно разрумянилось.

— Его не испугают угрозы.

— В том-то все и дело. Это… это существо опасно, и мы имеем право защищаться. Лю, я имею в виду этот твой трюк с летающим сундуком…

— Ну и что с того?

— Ты сажаешь внутрь своего парня и суешь мечи в щели. Допустим, это будет не твой ассистент… а Сильвер.

— Убийство! — странно, но первым опять заговорил Зенно.

— Убийство? — Тинни пронзил его взглядом. — А кто тут кричал о дьяволе? Можно ли называть убийством изгнание дьявола?

— Я… Люциферно встал.

— Зенно, мы не хотим, чтобы Сильвер вошел во время нашего разговора. Иди в коридор и следи. Если увидишь его, звони. Быстрее.

Он сказал это тоном, не допускающим возражений, и Зенно вышел, испуганно озираясь. Люциферно налил себе виски, добавил воды и улыбнулся Тинни.

— Теперь поговорим серьезно.

— Сильвер может появиться откуда угодно. Зенно за ним не уследит.

— Знаю. Я только хотел, чтобы он вышел. Почему ты так хочешь открутиться от гастролей, хотя это означает большие деньги? Ты сейчас, вроде бы, не при бабках.

— Я боюсь Сильвера.

Люциферно выпил и откинулся в кресле.

— Я подожду, пока ты сам расскажешь. Хорошо, Тинни, я помогу тебе избавиться от Сильвера. Но что я буду с этого иметь?

Тинни быстро задумался.

— Пять тысяч зеленых.

— Десять.

— Десять так десять.

— Ты слишком быстро согласился, — расхохотался Люциферно. — У тебя есть деньги, и немалые. Получил от Сильвера, верно? Так я и думал! Ну, выкладывай, что это за грязные делишки!

Однако Тинни упорно отрицал все и не открыл Люциферно тайны бумажника. В конце концов они сторговались на пятидесяти тысячах долларов. Тинни просто заперся в ванной и вынимал банкноты из бумажника до тех пор, пока не набрал нужную сумму.

Наконец они составили план и позвали Зенно, однако маленький человечек отказался принимать в нем участие и посоветовал вызвать священника. Он боялся мистера Сильвера и не стыдился в этом признаться. Скорее, он даже гордился. Это означало — по его словам, — что он гораздо разумнее своих сообщников.

Люциферно и Тинни не стали его задерживать, выпили по рюмочке, чтобы отметить соглашение, и расстались. Оба были вполне довольны. Никто не заподозрит убийства, если исчезнет corpus delicti. Люциферно как мастер сценической иллюзии легко мог укрыть труп, а затем избавиться от него. Тинни же…

Он не согласился бы на этот план, если бы не чувствовал себя в полной безопасности. Допустим, у Люциферно ничего не выйдет. Тинни всегда может заявить, что ничего не знал о его намерениях другого фокусника. Люциферно действовал на свой страх и риск, и винить в этом Тинни, конечно же, нельзя. Кроме того, Люциферно мог утверждать — если бы у него не вышло, что не собирался причинять вреда Сильверу. Просто меч соскользнул.

В общем, разные были варианты.

Тинни выпил еще рюмочку и приготовился к выступлению. Перед самым выходом позвонил Люциферно.

— Я подумал над этим. Пожалуй, не стоит полагаться на эти мечи. У меня есть идея получше.

У Тинни тоже возникли сомнения, сможет ли клинок ранить Сильвера.

— Что ты придумал?

— Металлический ящик типа Х-13. Я брошу Сильверу вызов: пусть-ка выберется из него. Он войдет внутрь, и, как только закроет дверь, ему конец. Останется только пепел.

— Термит?

— Что-то вроде. Следов не останется. Мы откроем ящик и скажем, что Сильвер сумел-таки из него выбраться. Годится?

— Превосходно, — признал Тинни.

В театре был аншлаг, и надпись "Свободных мест нет" радовала сердце директора. Жители Парк-авеню явились чуть ли не все, обитатели Бродвей-Роуз толпами бродили по фойе. Пришли все, от Уолтера Уинчелла до Алекса Вулкотта. Явился и Литл Флауер, в надежде на суматоху. Великолепный вечер.

Впрочем, он должен был оказаться гораздо занятнее чем кто-либо предполагал.

Джозеф Тинни во фраке и с белой бабочкой выглядел превосходно. Он сидел в своей раздевалке и время от времени вдохновлялся из бутылки, которую предусмотрительно взял с собой. В двадцатый раз к нему заглянул директор, он едва не рвал волосы на голове.

— Мистер Тинни! До сих пор нет вашего реквизита!

— Это неважно.

— Но как же без него! И где ваши люди? Я…

— Кажется, это мое представление, — коротко, но веско ответил Тинни.

— Но театр-то мой! Если что-то сорвется…

— Ничего не сорвется, — заверил его мистер Сильвер, открывая дверь. Все идет по плану, мистер Тинни.

В тот вечер бог напоминал сытого лоснящегося кота. Одетый в смокинг, мистер Сильвер был строен и красив, и по его губам блуждала улыбка. Он кивком отослал директора.

— Сейчас поднимут занавес, — сказал он. — Как вы себя чувствуете? Волнуетесь?

— Нисколько, — солгал Тинни. Его вдруг замутило от страха. Улыбка Сильвера была явно злорадной. Впрочем, он всегда выглядел так. Если же что-то не получится…

Тинни вспомнил о вечно полном бумажнике, и это укрепило его решимость. Два года в разъездах… о нет! Он хотел уже сейчас наслаждаться жизнью. Так оно и будет!

— Через две минуты поднимаем занавес, — крикнул посыльный, заглянув в раздевалку.

— Хорошо. Идемте, Тинни.

Они вышли и остановились за кулисами. Мистер Сильвер взглянул на зал через дырку в занавесе.

— Хорошая публика. Так, оркестр заиграл Грига — это сигнал.

Тинни послушно вышел на середину сцены. Громко прозвучали последние аккорды отрывка из «Пер-Гюнта», и занавес поднялся, открыв сконфуженного Джозефа Тинни, который стоял неподвижно и таращился на зрителей.

Помня о своей роли, он воздел руки и изобразил демоническую улыбку. Выглядело это довольно неприятно. У Тинни не было актерских способностей, и можно было подумать, что он вдруг сошел с ума. Казалось, еще секунда, и он начнет ходить на четвереньках, а затем ощерит зубы и прыгнет в зал.

— Ну, хорошо, — сказал мистер Сильвер и сделал ладонью почти незаметный жест. Сцену мгновенно затянул густой туман, окутавший и Тинни. Тот поспешно бросился к Сильверу.

Туман постепенно редел, на сцене появилась группа девушек с зеленой кожей. Волосы их были изумрудные, а за спиной у каждой виднелось дерево.

— Дриады, — сообщил мистер Сильвер. Девушки начали танцевать. Туман рассеялся, и перед зрителями предстало какое-то странное существо, сидевшее на пне и игравшее на свирели. Нижняя часть его тела выглядела довольно странно.

— Пан? — прошептал Тинни.

— Нет, просто сатир, который обычно ему аккомпанирует. Все сатиры хорошие музыканты.

На сцену выскочила группа кентавров, и дриады рассыпались в стороны. Кентавры выстроились в ряд и послушно загарцевали по сцене. Видно было, что они хорошо обучены.

Директор театра потрясенно уставился на Тинни.

Раздался оглушительный рев, и что-то свалилось на сцену.

Это был дракон, причем самый настоящий. Раскрылась огромная пасть, из нее вырвалось пламя, кентавры и дриады исчезли. Сатир отчаянно дунул в свирель, свалился со своего пня и исчез из виду.

— Пора, — бросил мистер Сильвер, подталкивая Тинни. Тинни неохотно вышел на сцену. Дракон угрюмо пялился на него.

Тинни поднял руки, и дракон начал усыхать. Публика восторженно закричала. Это было здорово:

настоящее магическое искусство. Единственным скептиком был некий юноша из Бруклина, сидевший на балконе.

— Все это липа, — презрительно бросил он своему коллеге. — Меня не проведешь.

— Ой-ой-ой, — сказал его коллега и расхохотался. Тем временем дракон уменьшился до размеров ящерицы, Тинни схватил его за хвост и бросил. Дракон превратился в крылатое чудовище с телом грифа и лицом разгневанной женщины. Гарпия с воплем понеслась над головами зрителей.

— Лонжа, — сказал бруклинец и с умным видом покачал головой. Правда, когда чудовище направилось в его сторону, он нырнул под сиденье.

Скучающий мистер Сильвер зевнул и стиснул кулак. Гарпия вернулась на сцену, села на плечо Тинни и запела модную песенку.

Представление продолжалось.

Его прервало появление высокого угрюмого мужчины. Он шел по проходу; за ним шестеро носильщиков тащили огромный металлический сундук. Это был Люциферно.

Сердце Тинни застучало быстрее.

До этого момента представление шло превосходно. Благодаря магии Сильвера чудеса следовали одно за другим. Директор заперся в своем кабинете с бутылкой джина, машинисты сцены болтали, собравшись кучкой, а зрители знай себе аплодировали.

Люциферно остановился возле сцены и что-то крикнул. Тинни заколебался. В этот момент выступали шестнадцать сирен, они лежали на спине и двигали хвостами настолько синхронно, что были бы достойными соперницами даже для «Рокитс».

Тинни вопросительно взглянул на Сильвера и вышел на сцену. В ту же секунду сирены исчезли.

Стало тихо.

— Это ты — «великий» Тинни? — спросил Люциферно.

— Да.

— А я — Люциферно! — воскликнул конкурент и исчез в облаке пурпурного дыма. Когда дым рассеялся, Люциферно стоял на сцене рядом с Тинни. Зрители зааплодировали.

Люциферно поднял руку, прося тишины.

— Минуточку! Я хочу бросить вызов «великому» Тинни и заявляю, что более искусен, нежели он. Чтобы доказать это…

Он поднял руку, и из рукавов его пиджака начали вылетать голуби. Десятки, сотни. Вскоре вся сцена была полна птиц.

Тинни украдкой взглянул за кулисы, на Сильвера, а тот успокаивающе кивнул и щелкнул пальцами. Тут же из-под воротника Тинни высунулась голова. Голова эта не вызывала доверия, она была плоской, змеиной, она была отвратительной. Чешуйки на ней имели ядовито-зеленый оттенок. Мгновение змея сонно смотрела на Тинни, потом повернулась и высунула язык в сторону Люциферно, так и не сумевшего скрыть свой страх.

Змея постепенно вылезала из-под рубашки Тинни, появлялась сантиметр за сантиметром, а потом и метр за метром. Она была бесконечна, длиннее самой длинной анаконды, и оборачивалась вокруг перепуганного Тинни, пока он не скрылся под дрожащими зелеными кольцами.

А потом змея исчезла, а вместе с нею и Тинни. Впрочем, он тут же вновь забрался на сцену и встал лицом к лицу с Люциферно.

— Что дальше? — спросил он. Люциферно вытянул руку, и носильщики втащили на сцену металлический ящик.

— Вот это! — воскликнул гигант. — Я бросаю тебе вызов: выберись из волшебного сундука. Даже самому Гудини это не удалось.

Тинни сглотнул слюну.

— Я должен залезть в него?

— Ха! — рыкнул Люциферно. — Ты боишься! Так смотри же!

Он откинул крышку сундука, ступил в него и оглядел зрителей.

— Приглашаю желающих осмотреть сундук. Может, кто-то хочет…

Желающие нашлись. Женщина и четверо мужчин быстро забрались на сцену, чтобы тщательно осмотреть и простучать сундук. Похоже было, осмотр их удовлетворил.

— А теперь закрывайте, — распорядился Люциферно.

Боже! Тинни забеспокоился, уж не собирается ли этот человек обратить в пепел самого себя. Однако в последний момент он поймал многозначительный взгляд Люциферно и облегченно вздохнул: все шло по плану, так и было задумано.

Сундук закрыли и заперли, а через несколько секунд открыли снова. Люциферно внутри не было. Он, улыбаясь, прошел по проходу и ловко прыгнул на сцену. Зрители хлопали как безумные.

Люциферно поклонился.

— А теперь, — сказал он, — предоставим «великому» Тинни повторить мой номер. Или нет…

Он сделал вид, что придумал кое-что получше.

— Пусть он выберет кого-нибудь, кого закроют в волшебном сундуке, а потом «великий» Тинни освободит его с помощью магии!

Тинни заколебался, но Люциферно быстро шел к цели.

— Сначала я докажу, что по-настоящему великий фокусник может сделать и не такое. Может, кто-то из зрителей…

Вызвались несколько человек, и Люциферно выбрал одного из них. Подталкиваемый Люциферно, он с трудом забрался в сундук.

Все прошло как и прежде: человек, запертый в сундуке, вскоре появился в проходе между рядами.

— Ты решишься попробовать? — спросил Люциферно у Тинни.

— Ну… конечно. Я…

— В таком случае я укажу тебе человека, чтобы не было никакого обмана. Выбираю этого мужчину! — Люциферно вытянул руку в сторону кулис и указал на мистера Сильвера, небрежно прислонившегося к колонне.

Бог усмехнулся и неспешно вышел на сцену. Он не выказывал беспокойства, и по просьбе Люциферно забрался в сундук. Только Тинни заметил, что фокусник манипулирует чем-то внутри металлического ящика.

Люциферно захлопнул крышку. Воцарилась тишина. Публика ждала…

— Получилось, — прошептал Люциферно Тинни. — Я включил механизм. Когда я закрыл крышку, Сильвер исчез, как облако дыма.

Зрители захлопали. Оба фокусника взглянули в зал и едва не упали в обморок. По проходу, радостно улыбаясь, шел мистер Сильвер.

Люциферно немедленно открыл крышку сундука; запахло паленым, и Тинни заметил, что стенки его внутри закопчены. Впрочем, времени на детальный осмотр не было — мистер Сильвер был уже на сцене.

— Люк в полу, — прокомментировал бруклинец. Сильвер улыбался, теперь уже злорадно. Поклонившись публике, он сказал побледневшему Люциферно:

— Магия великого Тинни побеждает замки и засовы. Великий Тинни владеет такой силой, что даже помощниками у него чародеи более искусные, чем все прочие фокусники. Если позволите…

Он наклонился к Тинни, и тот через силу улыбнулся.

Сильвер посмотрел на зрителей, щелкнул пальцами и превратился в мраморную статую. Потом стал цыганкой Роуз Ли, потом орлом. Затем…

Наконец Сильвер вернул себе свой собственный облик и предложил новое состязание.

— Пусть попробуют свои силы еще раз. Пусть мой хозяин и Люциферно постараются заставить соперника исчезнуть. Тот, кому это удастся, и будет признан лучшим в своем деле.

Идея понравилась публике. Тинни и его противник повернулись друг к другу, а мистер Сильвер встал в небрежной позе в глубине сцены.

Начал Люциферно. Он взмахнул неведомо откуда взявшимся покрывалом и накинул его на голову Тинни.

Потом произнес несколько звучных заклятий и сдернул ткань.

Тинни стоял на месте.

— Твоя очередь, — почти радостно сказал Люциферно.

Руки Тинни поднялись сами собой. Он чувствовал на себе упорный взгляд Сильвера. Сам себя не помня, он произнес какое-то слово на неизвестном языке и стиснул пальцы.

Люциферно исчез.

— О! — воскликнул Тинни и пошатнулся. Сильвер поспешил с объяснениями.

— Это исключительно трудное заклинание, — объяснил он публике, едва смолкли аплодисменты. — Мой хозяин устал. Пора сделать антракт.

Зазвучала громкая музыка, занавес опустился. Сильвер и Тинни остались на сцене одни.

— Я бы хотел, чтобы вы так больше не делали, — заявил бог. Понимаете, это не поможет. Так уж и быть, я дам вам еще один шанс. Не стоит ожидать многого от смертных.

— Не понимаю, о чем это вы, — с трудом произнес Тинни.

— Может, и так, — задумчиво ответил мистер Сильвер. — И все же это было неразумно. Я сам не жажду мести и не сделаю вам ничего плохого… кто же бьет кошку за то, что она высовывает когти? Но запомните, что Мойры существа хитрые. Существует высшая справедливость, она действует сама по себе, поэтому… помните.

— Я…

— Хватит об этом. Мне нужно доставить несколько наяд для второго действия. Увидимся позже.

— Минуточку! Где Люциферно? Мистер Сильвер злорадно усмехнулся.

— На одном острове, у старой моей знакомой. Ха! — И он исчез.

Тинни растолкал машинистов, помчался в раздевалку и сделал несколько глотков из бутылки. Дела были плохи, но могло быть и хуже. Сильвер мог оказаться… злопамятным.

Но точно ли он не хотел мести? Во всяком случае, хотелось так думать.

Воздух перед Тинни вдруг задрожал, и мелодичный голос разгневанной женщины произнес еще до того, как сама она вынырнула из пустоты:

— Послушайте! Я не терплю незванных гостей! Тинни удивленно поднял голову. Перед ним стояла невероятно красивая женщина, одетая в облегающее платье из тонкого белого полотна; ее черные, горящие гневом глаза смутно напоминали Тинни Теду Бару в ее лучшие годы. Он подмигнул ей и снова глотнул из бутылки. Его уже ничто не удивляло.

Впрочем, ясно было, что эта женщина — не какаянибудь там дриада, которых мистер Сильвер поставлял сюда десятками. Она была сильной личностью и к тому же не в лучшем расположении духа. Черные брови сошлись над чудесными глазами, а глубокий голос зазвучал снова:

— Ненавижу незванных гостей! Кое-кто за это заплатит, и, похоже, это будете вы…

— Я ничего не сделал, — торопливо сказал Тинни. — Это представление Сильвера.

— Какого Сильвера? Не знаю, о ком вы. Я имела ввиду того высокого мужчину с глупым лицом, которого вы перенесли на мой остров. Это третий за неделю, и пора бы уже остановиться. Я люблю одиночество, тишину и покой. А вы смеете использовать магию, чтобы сплавлять мне на остров всякий сброд. Предупреждаю, я не потерплю этого!

Тинни завороженно смотрел на нее. Чудесна… это было самое подходящее слово. Чудесная красота обезоруживала, как века назад, когда эта разгневанная дама вызывала у смертных страх. Опасная и чарующая…

— Я ничего не сделал, — сказал он. — Это все Сильвер, только он…

— Сильвер? Может, К. Сильвер?

— Ага, Квентин.

— Разумеется, Квентин, — сказала женщина и резким движением откинула с белых плеч густые черные локоны. — Квентин! Значит, он вернулся на Землю? Можно было догадаться. Эти фокусы в его духе. Но я никогда его не любила, и эти шутки меня не развлекают. Однажды он уже напакостил мне.

Она нахмурилась и топнула ногой, обутой в сандалию.

— А может… — в голове Тинни родилась некая идея.

— Послушайте, — начал он, — вы могли бы мне помочь. Я тоже не люблю Сильвера. Кстати, не хотите выпить?

Дама недоверчиво взглянула на него. Потом недоверие исчезло, сменившись мягкой улыбкой.

— Спасибо. А почему я должна вам помогать?

— Вы только что говорили, что не любите Сильвера.

— Верно, — задумавшись, она долго пробовала языком виски. — А в чем дело?

Тинни коротко рассказал ей всю историю. Прекрасная дама смотрела на него горящими черными глазами, а когда он закончил, одарила хищной улыбкой. Он вновь подумал, что она необычайно красива, но одновременно пожелал, чтобы женщина оказалась как можно дальше от него.

— Ну, это легко, — сказала она, подавая ему бокал. — Пожалуйста, налейте еще немного. Спасибо. Вы заметили, как ведет себя Сильвер, когда слышит гром? Он боится, верно? Видимо, ушел самовольно, просто сбежал с Олимпа. И потому прячется на время грозы, когда Зевс являет свою мощь.

— Боюсь…

— Герм… Сильвер сбегает не первый раз, — объяснила она, допивая алкоголь. — Зевс здорово злится, пока его не найдет. Если бы Зевс узнал, где находится ваш миленький коллега, он затащил бы его на Олимп в одно мгновение.

— Правда?

— Точно, как в банке. Помните заклятие, которое перенесло того человека… как же его… Люциферно? Тинни вздрогнул.

— Я предпочел бы о нем забыть.

— Болван, его нужно использовать против Сильвера. Достаточно изменить первое слово и сказать "Олимпус — закцинг" вместо "Эей — закцинг", и Сильвер мгновенно окажется на Олимпе. А когда его увидит Зевс, мистер Сильвер не скоро вернется на Землю.

Она поставила бокал и послала Тинни гневный взгляд, а темно-красные губы приоткрылись в не очень-то располагающей улыбке.

— Он может мешать мне на острове, — буркнула женщина и таинственно добавила, — из-за моли.

— Моли? [Сказочная волшебная трава.]

— Это просто растение. Трава.

И она погрузилась в мрачные раздумья.

Тинни налил ей еще немного и наполнил свой стакан. Выглядела она грозно, но была при этом необычайно привлекательна — совсем как тайфун, который вот-вот обрушится.

— А это не опасно? — спросил Тинни.

— О нет! Сильвер сейчас не мстит жителям Земли. Он рассудительный бог. Так или иначе, ему не отвертеться. Он не должен был использовать мой остров для своих целей… ни сейчас, ни прежде. Он вполне заслужил кару. Понимаете, есть высшая справедливость. Мойры строго следят за этим.

Женщина внимательно посмотрела на Тинни, и тот почему-то испугался.

— Справедливость, — повторила она. — Наконец-то у них это вышло, и, клянусь богами, самое время. Но кто мог подумать, что после стольких лет с вашей помощью я смогу отомстить Гер… Сильверу! Разумеется, отсюда должно вытекать, что на вас нет никакой вины. Интересно…

Послышался свист рассекаемого воздуха, и между ними возник мистер Сильвер.

Женщина швырнула на пол пустой бокал, разбив его вдребезги, а из-под нахмуренных темных бровей черной молнией сверкнул ее взгляд.

— Пора! — торжественно сказала она. — Быстро, смертный, говори заклятие!

Мистер Сильвер еще не пришел в себя от удивления. Тинни тоже, но отчаяние помогло ему мыслить четко и действовать быстро. Руки его почти инстинктивно совершали нужные движения, а затем он произнес слова заклинания, которые так хорошо запомнил:

— Олимпус — закцинг…

— Подождите! — закричал Сильвер, медленно исчезая. — Тинни! Предупреждаю вас…

Тинни произнес последний слог, и мистер Сильвер исчез.

Где-то далеки громыхнул гром. Женщина откинула волосы назад.

— Это Зевс. Больше вы не увидите Сильвера. Пройдут века, прежде чем Зевс перестанет следить за ним. А сейчас…

Тинни опустошил бутылку, глаза его торжествующе сверкали.

— За преступление! — поднял он тост.

— О! — сказала женщина, грозно улыбаясь, но Тинни был слишком опьянен радостью и шотландским виски, чтобы это заметить.

— И да здравствуют Мойры, — добавил он.

— Тише, — зловеще произнесла женщина. — Мойры оказали мне услугу, и я чувствую себя у них в долгу. Есть одно небольшое противоречие в их книгах, верно, Тинни?

Он взглянул на нее и замер от зловещего предчувствия.

— О чем вы?

— Ведь не случайно именно я была втянута в вашу жалкую и подлую интригу. Интересно, сохранились ли у меня прежние способности, — она не обращала внимания на вопросительный взгляд Тинни.

— Что?

— Вот так, — сказала женщина. — И так…

Директор шел в сторону раздевалки Тинни, беспокойно дергая себя за волосы.

— Боже мой, — бормотал он. — Меньше минуты до занавеса. Неужели этот человек не слышит звонка? Хотел бы я…

Слова замерли у него на губах, когда он толкнул дверь раздевалки и слегка приоткрыл ее. Директор отступил в коридор, во все глаза глядя на женщину, а та смотрела на него с довольной улыбкой на губах. Она была необычайно красива, но директор ее не знал.

— Что вы здесь делаете?

— Совершаю акт правосудия, — ответила она. — И никогда прежде не бывало более заслуженной кары.

— Но кто… кто вы такая?

— Мое имя Цирцея, — ответила она. Директор остолбенело смотрел на нее.

— Ага, — пробормотал он, потом позвал громче: — Тинни! Мистер Тинни! Мы поднимаем занавес!

Никакого ответа из-за двери. Только какое-то странное, торопливое чавканье…

— Он там, внутри, — сказала женщина. Директор повернулся и успел еще заметить, как она исчезает в воздушном вихре. Он даже не моргнул. После того, что творилось под этой крышей сегодня вечером, его ничто уже не могло удивить.

— Тинни! — заорал он, толкая плечом дверь, упорно не желавшую открываться. — Пора поднимать занавес! Оркестр уже играет! Быстрее!

Дверь внезапно подалась, и директор влетел в раздевалку, едва не упав. В первое мгновение он не понял, что находящееся внутри существо вовсе не фокусник, и автоматически крикнул еще раз:

— Мы поднимаем занавес, Тинни! Вы меня слышите?

На этот раз он получил что-то вроде ответа:

— Хрю!

Ореол

Нечего винить за эту ошибку младшего ангела. Ему дали новый ореол и указали нужную планету, а он, испытывая понятную гордость за оказанное доверие, выполнил все указания. Это случилось, когда ему впервые поручили сделать человека святым. Приземлившись в Азии, он оказался у входа в грот, открывающийся на одну из гималайских вершин. Сердце его возбужденно колотилось, когда он вошел в пещеру, готовясь материализоваться и вручить Великому Ламе его честно заслуженную награду. Десять лет тибетский аскет Каи Янг сидел неподвижно, погруженный в возвышенное созерцание, следующие десять провел на вершине столпа, а последние десять жил в этом гроте отшельником, забыв обо всем земном.

Младший ангел переступил порог грота и удивленно замер. Он явно попал не в то место. Сильный запах сакэ ударил ему в нос, он остановился как вкопанный и с ужасом вгляделся в маленького, засушенного старичка, который, присев у очага, жарил баранью ногу. Воистину пещера порока!

Как и следовало ожидать, младший ангел, ничего не зная о судьбах мира, не мог понять, чем вызвано падение Великого Ламы. Огромный кувшин сакэ, оставленный у входа в пещеру каким-то неосторожным верующим, выглядел весьма соблазнительно, и Лама попробовал, а потом — еще и еще. В данный момент это был наихудший кандидат в святые.

Младший ангел заколебался. Инструкция была совершенно однозначной: пьяница не мог носить ореола. Лама громко икнул и потянулся за очередной чашкой сакэ. Увидев это, ангел незамедлительно распростер крылья и улетел, оскорбленный в лучших чувствах.

В одном из средне-западных штатов Северной Америки есть небольшой городок с названием Тибет. Кто же обвинит ангела в том, что он приземлился именно здесь и после недолгих поисков нашел человека, который явно созрел для того, чтобы стать святым? Его имя, как сообщала табличка на двери небольшого домика, было К. Янг.

"Может, я неправильно понял? — подумал младший ангел. — Мне сказали, что его зовут Каи Янг. Здесь Тибет, значит, это должен быть он. Во всяком случае, на святого он похож. Где там у меня ореол?"

Мистер Янг задумчиво сидел на краю кровати, свесив голову на грудь. Зрелище было жалкое. Наконец он встал, оделся, побрился, причесался, умылся и спустился к завтраку.

Джилл Янг, его жена, просматривала газету, потягивая апельсиновый сок. Это была миниатюрная, довольно красивая женщина средних лет, уже давно отказавшаяся от попыток постичь смысл жизни. Она решила, что это слишком сложно. Вокруг постоянно творились странные вещи, поэтому гораздо разумнее было стоять в стороне и просто созерцать происходящее. В результате такого решения морщины почти не портили ее лицо, правда, на голове мужа прибавлялось седых волос.

Впрочем, о голове мистера Янга можно было сказать и больше. За ночь она подверглась некоторым изменениям, но мистер Янг еще не знал об этом. Джилл пила сок и с улыбкой разглядывала рекламу диковинной шляпы.

— Привет, Филти, — сказал Янг.

Это предназначалось не жене, а небольшому шотландскому терьеру, который крутился под ногами у своего хозяина и впал в настоящее безумие, когда тот слегка потрепал его за косматые уши. Маленький хулиган мотал головой во все стороны, повизгивал от радости, терся мордой об ковер. Устав наконец, терьер по имени Филти Макнэсти принялся стучать головой об пол, явно собираясь избавиться от остатков мозгов.

Янгу давно прискучили собачьи кунштюки. Он сел, развернул салфетку и посмотрел на завтрак. Потом довольно крякнул и принялся за еду.

Через некоторое время он заметил, что жена смотрит на него с каким-то странным интересом и торопливо вытер губы салфеткой. Однако Джилл не отводила взгляда.

Янг осмотрел свою рубашку. Пусть она и не была безупречно чистой, но он все-таки не нашел на ней кусков бекона или яйца. Взглянув на жену, он заметил, что та всматривается во что-то над его головой, и тоже посмотрел вверх.

— Кеннет, что это? — прошептала Джилл. Янг провел рукой по волосам.

— О чем ты, дорогая?

— Ну… это… у тебя на голове. Он расчесал волосы пятерней.

— На голове? Что ты имеешь в виду?

— Там какое-то свечение, — объяснила Джилл. — Что ты с собой сделал?

— Ничего особенного. Мужчины, знаешь ли, иногда лысеют, — раздраженно ответил Янг.

Джилл нахмурилась и отхлебнула сока. Глаза ее неотрывно смотрели вверх. Язконец она сказала:

— Кеннет, я хотела бы…

— Что?

Женщина указала на зеркало.

Недовольно фыркнув, Янг встал и подошел к зеркалу. Ничего необычного, то же лицо, которое он видел много лет. Гордиться своим отражением у него оснований не было, но, с другой стороны, физиономия его была не из тех, которых принято стесняться. Обычное, старательно выбритое розовое лицо. Долгое общение с ним вызывало v Янга чувство, близкое к гордости.

Однако с ореолом оно выглядело по-новому, как-то таинственно, что ли.

Ореол висел сантиметрах в десяти над головой, имел в диаметре сантиметров пятнадцать и больше всего походил на сияющее световое кольцо. Янг потрогал его, но ничего особенного не почувствовал.

— Это… ореол, — сказал он наконец и обернулся к Джилл.

Та, помолчав, заметила:

— Ореолы бывают у святых.

— Разве я похож на святого? — удивился муж. — Это физическое явление. Как с той девицей, у которой кровать бегала по комнате. Ты же сама читала.

Джилл помнила эту историю.

— Она делала это, незаметно сокращая мускулы.

— Но я — то ничего не делаю, — убежденно сказал он. — Правда, многие тела светятся самопроизвольно.

— О да. Поганки, например.

Янг принял это откровение не моргнув глазом и потер руки.

— Спасибо, дорогая. Надеюсь, ты не думаешь, что это известие мне поможет.

— Ореолы бывают у святых, — упрямо повторила Джилл.

Янг вновь подошел к зеркалу.

— Дорогая, ты не могла бы на минутку заткнуться? Я здорово испуган, а то, что ты мелешь, не добавляет мне смелости.

Джилл расплакалась и выбежала из комнаты. Слышно было, как она вполголоса жалуется Филти.

Янг допил остывший кофе. Он вовсе не был так испуган, как уверял. Явление было странным, но ни s коем случае не пугало. Возможно, рога вызвали бы страх и замешательство, но ореол… Мистер Янг читал воскресные приложения и знал, что все странные явления можно объяснить научно. Где-то он слышал, что вся мифология опирается на научно доказанные факты. Это успокоило его, но лишь до тех пор, пока он не собрался выйти.

Ореол был слишком широким, и казалось, что шляпа имеет два поля, причем верхнее ярко светится.

— Черт побери! — обеспокоенно произнес Янг. Он перерыл шкаф, примеряя по очереди все шляпы, но ни одна не закрывала ореола. В таком виде он не мог садиться в автобус.

Потом его внимание привлек некий крупный предмет, закинутый в угол. Янг вытащил его и осмотрел. Это был давно потерявший форму огромный войлочный головной убор, напоминающий армейское чако. Когда-то шляпа была частью карнавального костюма. Сам костюм давно канул в небытие, но чако как-то уцелело, к радости терьера, который иногда спал в нем.

По крайней мере, эта штука прикроет ореол. Янг осторожно надел чудовище на голову и подошел к зеркалу.

Ему хватило одного взгляда. Бормоча себе под нос какие-то религиозные тексты, он открыл дверь и вышел из дома.

Выбрать меньшее зло — дело непростое. За время кошмарной поездки до центра у Янга не раз мелькала мысль, что он ошибся. Он не мог заставить себя сорвать с головы это чудовище и растоптать, хотя его так и подмывало. Забившись в угол, он увлеченно разглядывал собственные ногти, мечтая о скоропостижной смерти. Позади слышались сдавленные смешки, он то и дело ловил любопытные взгляды, устремленные на его склоненную от стыда голову.

Какой-то ребенок буквально разорвал ему сердце и принялся ковыряться в открытой ране безжалостными перстами.

— Мамочка, — громко шептал малыш, — посмотри, какой смешной дядя.

— Да, детка, — ответил женский голос. — Веди себя прилично.

— А что у него на голове? — допытывался малыш.

— Не знаю, — ответила мамаша после укоризненной паузы.

— А зачем ему это? Тишина.

— Мамочка…

— Да, детка?

— Он сумасшедший?

— Да замолчи же ты! — уклончиво ответила мать.

— А что это у него такое?

Это было уже слишком. Янг выпрямился и гордым шагом, ни на кого не глядя, прошел через автобус. Встав на задней площадке, он отвернулся, чтобы не видеть любопытных взглядов кондуктора.

Когда автобус притормозил, Янг почувствовал, что кто-то положил руку ему на плечо. Он повернулся — рядом, с подозрением глядя на него, стояла мать нахального малыша.

— Что вам угодно? — желчно осведомился он.

— Этот Билли, — сказала женщина, — от него не отвяжешься. Не могли бы вы сказать, что у вас на голове?

— Борода Распутина! — рявкнул Янг. — Он завещал мне ее в наследство.

Не дожидаясь следующего вопроса, он выскочил из автобуса, стараясь поскорее скрыться в толпе.

Это оказалось довольно трудно — многих прохожих заинтересовал его головной убор. К счастью, до конторы было недалеко. Тяжело дыша, он ворвался в лифт и, послав лифтеру убийственный взгляд, потребовал:

— Девятый!

— Простите, — вежливо молвил лифтер, — у вас чтото на голове.

— Знаю, — ответил Янг. — Я сам это надел. Казалось, это прояснило все сомнения лифтера. Однако как только пассажир вышел из лифта, парень широко улыбнулся. Через несколько минут, встретив уборщика, он спросил:

— Знаешь мистера Янга? Этот тип…

— Да я его знаю. А что с ним?

— Пьян как сапожник.

— Он? Да ты спятил.

— Точно, точно, — заверил лифтер. — Лопни мои глаза.

Тем временем Святой Янг подходил к кабинету доктора Френча, врача, который, по счастью, принимал в том же здании. Ждать пришлось недолго. Медсестра, с ужасом глянув на его головной убор, на секунду исчезла, быстро вернулась и проводила пациента в кабинет.

Доктор Френч, высокий мужчина с огромными усами и обходительными манерами, радостно приветствовал Янга.

— Пожалуйста, пожалуйста, входите. Как ваше самочувствие? Надеюсь, ничего серьезного. Снимите, пожалуйста, шляпу.

— Минутку, — воспротивился Янг, отстраняясь от врача. — Сначала я хочу кое-что объяснить. У меш1 на голове…

— Порез, шрам или трещина? — поинтересовался врач. — Я перевяжу вас в одно мгновенье.

— Я не болен, — запротестовал Янг. — По крайней мере, надеюсь на это. У меня… э-э… ореол.

— Ха-ха, — вежливо хохотнул доктор Френч. — Ореол? Неужели вы настолько святы?

— Черт побери! — рявкнул Янг и сорвал шляпу. Доктор отпрянул, потом, заинтригованный, попытался коснуться ореола пальцами, но ничего не вышло.

— Признаться, это удивительно, — сказал он наконец. — Действительно, похоже на ореол.

— Но что это такое?

Френч заколебался, нервно дергая ус.

— Пожалуй, это не моя специальность. Может, обратиться к физику? Скажем, к Майо? Это у вас снимается?

— Нет! Его даже коснуться нельзя.

— Вот как?.. Мне понадобится консультация специалистов. А пока позвольте…

Он провел обычный осмотр: сердце, температура, кровь, слюна, кожа.

Наконец Френч заявил:

— Вы здоровы, как медведь. Приходите завтра в десять, я приглашу пару специалистов для консультации.

— А… вы не можете как-нибудь снять его с меня?

— Лучше пока не пробовать. Это может оказаться радиоактивным. Возможно, понадобится радиевая терапия…

Янг вышел, бормоча себе под нос об альфа- и бета-лучах. Нехотя нахлобучив свою шляпу, он спустился вниз, в контору.

Рекламное агентство «Атлас» было самым консервативным из всех. Основали его в 1820 году два брата с седыми бакенбардами, и, казалось, до сего дня тень этих бакенбардов висит над ним. Все новации наталкивались на неодобрение правления, которое лишь в 1938 году признало существование радио и подписало контракты на радиорекламу. А однажды младшего вице-председателя агентства уволили за… ношение красного галстука.

Янг осторожно прокрался в свой кабинет. Никого. Рухнув на стул, он снял шляпу и с нервным смехом рассмотрел ее. Она выглядела еще гаже, чем утром. Шляпа чемто походила на сеновал и, что хуже всего, пахла; не очень сильно, но несомненно, собакой.

Янг изучил ореол, решил, что тот держится крепко, и взялся за работу. В этот момент дверь открылась и на пороге появился Эдвин Дж. Кипп, директор агентства «Атлас». Янг едва успел сунуть голову под стол.

Кипп был невысоким элегантным мужчиной, с изяществом и сдержанностью носившим пенсне и бородку а ля Ван Дейк. Его кровь уже давным-давно превратилась в лед, он олицетворял собой угрюмый консерватизм.

— Добрый день, — поздоровался он. — Э… вы здесь, мистер Янг?

— Да, — заверил невидимый Янг. — Добрый день. Извините, у меня развязались шнурки.

От ответа мистера Киппа избавил приступ сильнейшего кашля. Под столом молчали.

— Гмм… мистер Янг?

— Да-да, я здесь, — ответил несчастный святой. — Они запутались… шнурки, я имею в виду. У вас ко мне дело?

— Да.

Кипп ждал с растущим раздражением, однако никаких признаков поспешности заметно не было. Директор взвесил возможность заглянуть под стол, но разговор в такой гротескной позе был для него неприемлем. Сдавшись, он изложил Янгу суть дела.

— Звонил мистер Девлин, — сказал Кипп. — Он вскоре приезжает и хочет, чтобы… чтобы ему показали город.

Невидимый Янг понимающе хмыкнул. Девлин был одним из лучших клиентов агентства. Точнее, бывших клиентов, потому что в прошлом году он передал свои дела другой фирме.

— Он сказал, — продолжал директор, — что у него возникли сомнения относительно его нового контракта. Он хотел поручить все фирме «Уолд», но, переписываясь с ним по этому вопросу, я склонил его к личной беседе, которая может принести нам определенную выгоду. Итак, он намерен приехать в наш город и хочет… гмм, хочет осмотреть его.

Кипп доверительно сообщил:

— Хочу заметить, что мистер Девлин довольно категорически заявил, что предпочитает менее консервативное агентство. Более гибкое, как он это определил. Вечером мы договорились пообедать, и я попытаюсь убедить его, что наши услуги будут для него самыми подходящими. Но… — Кипп вновь раскашлялся, — хотя дипломатия, конечно, очень важна, я бы хотел, чтобы вы занялись сегодня нашим гостем в менее официальной обстановке.

Во время этого монолога стол молчал, но теперь сдавленно ойкнул и отказался:

— Не могу, я… я болен.

— Больны? Может, вызвать врача? Янг тут же отверг это предложение, по-прежнему оставаясь в укрытии.

— Нет, я… я хотел сказать…

— Ведете вы себя довольно оригинально, — заметил мистер Кипп с достойной похвалы сдержанностью. — Однако есть еще кое-что, о чем вам следует знать. Я не хотел говорить, но… в общем, правление обратило внимание на вас. Мы обсуждали это на последнем заседании правления. Возможно, мы предложим вам должность вицепредседателя агентства.

Под столом онемели.

— За прошедшие пятнадцать лет вы много сделали для поднятия престижа нашей фирмы. — Говорил, разумеется, Кипп. — На вашей репутации нет ни единого пятнышка. Поздравляю вас!

Директор подошел с протянутой рукой. Рука, высунувшаяся из-под стола, быстро ответила на рукопожатие и молниеносно скрылась.

Больше ничего не произошло. Янг упрямо сидел в своем убежище, и Кипп понял, что, если не вытащит его силой, шансов увидеть Янга у него просто нет. Откашлявшись еще раз, он вышел.

Бедный Янг вынырнул из-под стола, кривясь от боли по мере того, как распрямлял ноги. Ну и дела! Как он может заниматься Девлином с этим ореолом? А не займешься — прощай повышение! Янг прекрасно знал, что выбора у работников рекламного агентства «Атлас» практически нет.

Внезапное появление ангела на книжном шкафу прервало его рассуждения.

Шкаф был довольно велик, поэтому гость уселся с удобствами и, свернув крылья, принялся болтать ногами. Одежда его состояла из куцего платьица из белой парчи и яркого ореола, при виде которого Янга затошнило.

— Ну все, — сказал он уверенно. — Ореол еще может быть результатом массового гипноза, но когда является ангел…

— Не бойся, — утешил его ангел, — я настоящий. Янг продолжал таращиться на него.

— Откуда мне знать? Видимо, я говорю с воздухом. Это явно шизо-что-то-там. Проваливай.

Ангел шевелил пальцами ног и озабоченно разглядывал его.

— Пока не могу. Дело в том, что я ошибся. Надеюсь, ты заметил ореол над своей головой? Янг нервно расхохотался.

— О да, успел заметить!

Дверь открылась прежде, чем ангел ответил. Заглянул Кипп, но увидев, что Янг занят, буркнул «простите» и закрыл дверь.

Ангел почесал золотистые локоны.

— Понимаешь, твой ореол нужно было вручить другому человеку… тибетскому ламе. Но ввиду определенного стечения обстоятельств, я пришел к выводу, что это ты кандидат в святые. Поэтому… — Ангел многозначительно повел рукой.

Янг ошарашенно смотрел на него.

— Я не совсем…

— Этот лама… согрешил, а ни один грешник не имеет права носить ореол. И я, как уже сказал, вручил его тебе по ошибке.

— Значит, ты можешь его забрать? — с надеждой спросил Янг.

Ангел воздел ладонь в успокаивающем жесте.

— Не бойся. Я проверил тебя у нашего ангела-архивариуса. Ты ведешь примерную жизнь, и потому тебе позволено оставить этот ореол, знак святости.

Испуганный Янг вскочил, размахивая руками.

— Но… но… но…

— Оставайся с миром, — сказал ангел и исчез. Янг рухнул на стул, поглаживая ноющую голову. В

эту секунду открылась дверь, и на пороге возник Кипп. К

счастью, ладони Янга прикрывали ореол.

— Мистер Девлин приехал, — сообщил шеф. — Гмм… Кто это сидел у вас на шкафу?

Янг был слишком потрясен, чтобы придумать что-нибудь, и потому пробормотал:

— Ангел.

Кипп понимающе кивнул.

— Да, конечно… Э… минуточку. Вы сказали "ангел"?.. Настоящий ангел?! Боже мой! — Он побледнел и поспешно удалился.

Янг погрузился в созерцание своей шляпы, по-прежнему лежавшей на столе. Может, лучше уж носить ореол, чем это страшилище?

Он яростно хватил кулаком по столу.

— Я больше не выдержу, не выдержу! — Он вдруг умолк, и глаза его радостно блеснули. — Ага! Мне и не придется его носить. Если уж ламе удалось открутиться… Грешник не может носить ореол. — Лицо Янга исказила злодейская ухмылка. — Значит, я стану грешником! Буду попирать все заповеди.

Он задумался, но ни одна заповедь не приходила ему в голову. Ага, есть!" Не пожелай жены ближнего своего".

Янг вспомнил жену своего соседа, некую миссис Клэй, чудовищную бабу лет пятидесяти с лицом, похожим на высушенный пудинг. Нарушать эту заповедь, пожалуй, не так уж приятно.

Вероятно, один хороший, здоровый грех приведет сюда ангела, и тот немедленно заберет у него ореол. Какое же преступление совершить проще всего? Янг задумался, но в голову ничего не приходило, и он решил пойти прогуляться. На улице-то уж наверняка подвернется подходящий случай.

Он заставил себя напялить шляпу и уже собирался войти в лифт, когда его окликнули. По коридору шествовал какой-то толстяк.

Янг узнал мистера Девлина.

Определение «толстый» применительно к мистеру Девлину звучало эвфемизмом. Этот человек выглядел так, словно вот-вот лопнет. Его ноги, задыхавшиеся в яркожелтых туфлях, на уровне лодыжек выливались из них, напоминая распустившийся цветок. Фигура этого джентльмена подсказывала сравнение с ананасом, страдающим слоновой болезнью. Массы плоти выливались из воротничка, образуя бледную вислую глыбу, на которой Янг, впрочем, заметил смутное подобие человеческого лица.

Именно так выглядел мистер Девлин, катившийся по коридору словно атакующий мамонт, и под ногами его дрожала земля.

— Ты — Янг? — просипел он. — Чуть не разминулись, верно? Я ждал в конторе… — Девлин умолк и зачарованно уставился на шляпу. Потом натянуто улыбнулся и отвернулся.

— Ну, идем, я готов.

Янг стоял, раздираемый сомнениями. Отмахнешься от Девлина — потеряешь должность. С другой стороны, ореол давил на его пульсирующие виски словно железный обруч. Одна мысль занимала его без остатка: надо поскорее избавиться от этой святой хреновины над головой.

Как только с этим будет покончено, он доверится своей удаче и дипломатии. Забрать своего гостя сейчас с собой было бы безумием. Но разве не безумно было разгуливать в этой несчастной шляпе?

— Извините, — кашлянул Янг, — у меня есть дело, не терпящее отлагательства. Я вернусь, как только освобожусь.

Пыхтя от смеха, Девлин крепко ухватил его за руку.

— Ерунда. Покажи мне город! И сейчас, прямо сейчас! Янг уловил мощный запах алкоголя и быстро сообразил, что надо сделать.

— Хорошо, — согласился он наконец. — Идем. Внизу есть бар, там можно выпить.

— Хорошо говоришь, — добродушно заметил Девлин, едва не свалив Янга с ног дружеским шлепком по спине.

— О, лифт пришел!

Они втиснулись в кабину. Янг закрыл глаза и молча терпел, чувствуя, как его шляпа притягивает любопытные взгляды. Он словно впал в спячку и очнулся только на первом этаже, где Девлин выволок его из лифта и затащил в бар.

План Янга был прост: влить несколько порций спиртного в бездонную глотку своего спутника и, выждав подходящий момент, незаметно ускользнуть. Этот хитрый план имел только один изъян: Девлин не желал пить один.

— Один для меня и один для тебя, — настаивал он. — А потом — еще по одному.

Отказаться Янг не мог. Хуже всего было то, что алкоголь, выпитый Девлином, немедленно поглощался всеми клетками его огромного тела, и тот в результате пребывал в бесконечной эйфории, тогда как бедный Янг — как бы это поделикатнее сказать — нализался.

Он тихонько сидел на своем стуле, поглядывая на Девлина, и каждый раз, как подходил официант, ловил его взгляд, адресованный шляпе. Это раздражало еще больше.

Кроме того, Янга по-прежнему беспокоил ореол. Он думал о грехах: поджог, грабеж, диверсия и убийство мелькали перед его глазами, словно в калейдоскопе. Он даже попробовал стянуть у официанта мелочь, но тот был слишком внимателен. Он лишь дружески усмехнулся и поставил перед Янгом очередной стакан.

Тот с отвращением уставился на него, потом, приняв какое-то решение, встал и побрел к двери. Девлин нагнал его только на улице.

— Что случилось? Давай пропустим еще по одному!

— У меня дела, — сказал Янг с болезненным добродушием. Он вырвал трость у какого-то прохожего и принялся размахивать ею так грозно, что протестующая жертва в панике обратилась в бегство. Воздев трость, Янг угрюмо задумался.

— Какие у тебя дела? — допытывался Девлин. — Покажи мне город.

Янг внимательно разглядывал паренька, стоявшего у края тротуара и не сводившего с него глаз. Мальчик живо напомнил ему мерзкого сопляка из автобуса.

— Так что у тебя такое срочное? — требовал объяснений Девлин. — Какие такие важные дела?

— Вздуть парочку сопляков, — сказал Янг и бросился на перепуганного пацана, размахивая тростью. Тот, испуганно вскрикнув, кинулся бежать. Янг гнался за ним, пока не налетел на фонарь. Столб вел себя неучтиво и властно преградил ему дорогу. Янг запротестовал, начал спорить, но втуне.

Паренек удрал. Отпустив по адресу фонаря несколько саркастических замечаний, Янг повернулся назад.

— Что ты вытворяешь? — спросил Девлин. — Пошли отсюда, а то фараон уже на тебя поглядывает. Он взял Янга под руку и повел по тротуару.

— Что вытворяешь? — переспросил Янг. — Очень просто: я хочу грешить!

— Как?.. Грешить?

— Грешить.

— Но зачем?

Янг многозначительно постучал по своей шляпе, но Девлин понял его жест превратно.

— Так ты псих?

— Заткнись! — Янг впал в ярость и неожиданно сунул трость между ног проходившего директора банка, которого знал в лицо. Несчастный тяжело рухнул на тротуар, но встал без повреждений, даже с достоинством.

— Простите! — извинился он.

Янг тем временем проделывал странные манипуляции: подбежав к одной из витрин, он принялся возиться, со своей шляпой, явно пытаясь заглянуть под нее, но при этом не допустить, чтобы это сделал кто-то другой. Наконец он громко выругался, повернулся и потащил за собой удивленного Девлина, словно шарик на веревочке.

Он шел, вполголоса бормоча.

— Нужен грех… настоящий грех. Что-нибудь страшное… Сжечь сиротский приют. Убить тещу. Убить… кого угодно!

Он пристально взглянул на Девлина, и тот попятился. Янг недовольно фыркнул.

— Нет. Слишком уж велик. Ружье и нож не годятся. Нужно взрывать… Подожди! — он сжал руку Девлина. — Кража тоже грех! Разве нет?

— Конечно! — горячо согласился Девлин. — Но ты "едь не…

Янг покачал головой.

— Нет, слишком много свидетелей. Нет смысла садиться в тюрьму. Пошли.

Он бодро зашагал по улице, Девлин за ним. Как и было обещано, Янг показал гостю город, хотя потом ни один из них не мог точно вспомнить, что они делали. Вскоре Девлин задержался для пополнения запасов в магазине и вышел из него с бутылками во всех карманах.

Часы сливались в алкогольном тумане. Для несчастного Девлина жизнь стала призрачно-нереальной, он впал в состояние спячки, едва замечая многочисленные события, следовавшие одно за другим до самой ночи. В конце концов он пришел в себя настолько, чтобы осознать, что стоит вместе с Янгом перед деревянной фигурой индейца у табачного магазина. Возможно, это был последний из деревянных индейцев. Этот потрепанный реликт прошлых дней, казалось, вглядывался своими блеклыми стеклянными глазами в горсть деревянных сигар, которые держал в вытянутой руке.

Янг где-то потерял свою шляпу, и Девлин вдруг заметил в своем спутнике что-то необычное.

— У тебя ореол, — осторожно заметил он. Янг вздрогнул.

— Да, — сказал он, — ореол. Этот индеец…

Он умолк.

Девлин смотрел на фигуру с отвращением. Деревянный индеец производил на него гораздо более сильное впечатление, чем какой-то там ореол. У него даже мурашки по спине побежали. Он отвернулся.

— Кража — это грех, — прошептал Янг, а затем с радостным возгласом начал поднимать индейца. Едва сделав это, он тут же свалился под его тяжестью, но затем, изрыгая проклятия, попытался вновь поднять страшилище.

— Тяжелый, — пожаловался он, справившись наконец. — Помоги мне.

Девлин уже давно перестал искать логику в поступках безумца, хотя ореол несколько беспокоил его. Янг был полон решимости согрешить. В конце концов оба мужчины двинулись по улице, таща деревянного индейца.

Хозяин табачного магазина вышел на улицу и долго смотрел им вслед, потирая руки. Лицо его выражало откровенную радость.

— Десять лет я пытался избавиться от этого чудища, — восхищенно прошептал он. — И вот наконец!..

Войдя в магазин, он закурил сигару, чтобы отметить свое освобождение.

Тем временем Янг и Девлин нашли стоянку такси; на ней стояла какая-то машина, а ее водитель слушал радио. Янг помахал ему.

— Такси? — Водитель оживился, выскочил из машины и открыл дверцу. В следующий момент он застыл в полупоклоне, глаза едва не вылезли у него из орбит.

Он никогда не верил в духов, более того, всегда считал себя циником. Однако, оказавшись лицом к лицу с шишковатым вампиром и падшим ангелом, тащившими деревянного индейца, внезапно поверил, что за пределами жизни открывается темная бездна, полная невообразимого зла. Взвыв от ужаса, водитель нырнул в свою машину и улетел, словно дым по ветру.

Янг с Девлином угрюмо переглянулись.

— И что теперь? — спросил Девлин.

— Я живу неподалеку, — ответил Янг, — два квартала отсюда. Пошли!

Время было позднее, пешеходов почти не было. Несколько человек, которых они встретили, ради сохранения здравого рассудка предпочли игнорировать странных носильщиков и идти своей дорогой. Вот так Янг, Девлин и деревянный индеец добрались до цели.

Дверь дома была закрыта, а Янг никак не мог найти ключ. Он испытывал странное нежелание будить Джилл, а кроме того чувствовал, что деревянного индейца нужно как-то спрятать. Подвал показался ему подходящим укрытием, он затащил обоих компаньонов к подвальному окну, разбил его и запихнул в него идолище.

— Ты правда здесь живешь? — с подозрением спросил Девлин.

— Тихо! — оборвал его Янг. — Идем!

Он последовал за индейцем и с шумом приземлился на кучу угля. Девлин, согия и ругаясь, вскоре присоединился к нему. В подвале было достаточно светло: ореол вполне сходил за двадцативаттную лампочку.

Янг предоставил Девлину заниматься ссадинами, а сам начал искать индейца. Статуевина куда-то запропастилась. Наконец он нашел ее за бочкой, вытащил и поставил. Потом отступил на шаг, пошатнулся и вгляделся.

— Есть грех, — восторженно икнул он. — Кража! Дело ведь не в том, что крадешь, а в принципе. Деревянный индеец ничуть не хуже миллиона долларов, правда, Девлин?

— Хотел бы я порубить этого индейца на дрова, — ответил Девлин. — Ты заставил меня тащить его километров пять. — Он умолк, прислушиваясь. — А это что?

Звук приближался. Филти, часто наставляемый в его обязанностях по охране дома, решил воспользоваться случаем. Из подвала доносился шум наверняка, воры, — и хулиганистый терьер резво помчался вниз по лестнице под аккомпанемент страшных угроз и проклятий из подвала. Громко возвестив о своем желании изгнать непрошенных гостей, он бросился на Янга, который торопливо зачмокал, пытаясь успокоить разъяренную собаку.

Однако у Филти было свое мнение по этому вопросу, и он закрутился, как безумный дервиш, жаждущий крови. Янг замахал руками, безуспешно пытаясь удержать равновесие, затем плашмя рухнул на пол. Так он и остался, а глупый Филти, заметив ореол, накинулся на него, царапая голову хозяина.

Чувствуя, как выпитое подступает к горлу, Янг попытался схватить собаку, но наткнулся на ноги деревянного индейца. Фигура зашаталась. Филти вовремя заметил опасность и распластался рядом с хозяином, но тут же вновь вспомнил о своих обязанностях и с рычанием вцепился в ближайшую часть тела Янга, пытаясь лишить несчастного брюк.

Янг, по-прежнему уткнувшись лицом в пол, отчаянно. сжимал ногу деревянного аборигена.

Послышался оглушительный грохот, подвал залил яркий белый свет, и явился ангел. Для Девлина это было уже слишком. Он рухнул на груду угля, закрыл глаза и что-то забормотал. Филти рявкнул на пришельца, попытался, впрочем, безуспешно, — куснуть одно из свисающих до пола крыльев, а затем замер, хрипло потявкивая. Крыло оказалось раздражающе нематериальным.

Ангел встал над Янгом с горящими глазами, в позе, выражающей некое торжество.

— Да будет это для тебя символом доброго дела, — тихо сказал он и концом крыла указал на фигуру индейца, которая тут же исчезла. — Ты порадовал сердце ближнего, хотя это и потребовало от тебя больших усилий. Ты весь день старался его освободить, рассчитывая не на награду, а лишь на неизбывные заботы.

Так гряди же, Кеннет Янг. Да будет ореол тебе наградой и да сохранит от всех грехов.

Младший ангел тихо исчез, за что Янг был ему искренне признателен. У него уже начинала болеть голова, и он опасался громких звуков.

Филти нервно гавкнул и возобновил атаку на ореол. В этой ситуации Янг решил, что лучше вернуться в вертикальное положение. Правда, это заставило стены закружиться в тарантелле, однако остановило покушения Филти на его голову.

Проснувшись, уже совершенно трезвый, Янг почувствовал раскаяние. Он лежал между грудами угля, смотрел на солнечные лучи, заглядывающие в разбитое окошко, и пытался припомнить события вчерашнего дня. Его желудок неустанно пытался выскочить через пересохшее горло.

Вместе с пробуждением пришло осознание трех фактов: неизбывные заботы и впрямь ждали его, ореол попрежнему отражался в зеркале над умывальником, и к тому же вспомнились прощальные слова ангела.

Янг мысленно застонал. Похмелье пройдет, но ореол останется. Только греша мог он стать недостойным его, однако этот светящийся обруч выделял его из всех прочих смертных. Все его поступки отныне будут добрыми, все, что он сделает, будет служить ближнему.

Он больше не мог согрешить!

Порог

В уютной квартире на двенадцатом этаже небоскреба, возвышавшегося над оживленными улицами Сентрал-Парк Уэст, было спокойно. Венецианские стекла приглушали свет. На стенах висели картины, на полу лежал ковер приглушенных тонов, а в руке Хаггарда янтарно поблескивал графин с виски. Мужчина с иронией разглядывал мебель, думая, что она совершенно не подходит для черной магии.

Он налил виски Стоуну; тот минуту назад ворвался в квартиру и теперь нервно выдыхал табачный дым. Молодой адвокат наклонился вперед и принял стакан.

— А ты не пьешь, Стив?

— Сегодня вечером нет, — ответил Хаггард с кривой улыбкой. — Пей до дна.

Стоун повиновался, потом поставил стакан и открыл портфель, который держал на коленях. Вынув плоский прямоугольный пакет, он подал его собеседнику.

— Вот книга, которую ты искал. Хаггард, не вскрывая пакета, осторожно положил его на сервировочный столик рядом с термосом.

Странный внутренний холод исходил от Стивена Хаггарда. Он владел рекламным агентством, но его, похоже, не касались трудности, то и дело встававшие перед коллегами. Этот тридцатичетырехлетний мужчина с тонкими губами и неизменно спокойным взглядом черных глаз невозмутимо шагал по жизни. Казалось, он защищен футляром из неизвестного вещества, сочетающего свойства льда и железа.

Стоун, наоборот, так и лучился теплом и весельем. Он был высоким и сильным мужчиной, чуть моложе хозяина, и искренность была не то чтобы написана, а крупными буквами напечатана на его симпатичном лице.

— Они едва отдали мне эту книгу, даже когда я показал им твое письмо, — сказал он.

— Вот как? — бросил Хаггард. Удобно развалившись в кресле, он наслаждался сигаретой и, казалось, совершенно расслабился. — Этот антиквар может достать что угодно, но мне пришлось ждать несколько месяцев, пока он выполнит заказ. Спасибо, что ты ее забрал.

— Не за что. — Стоун улыбнулся, хотя лицо его выражало беспокойство. — Я быстро обернулся, правда?

— Я долго ждал эту книгу. А нужно было достать…

— Хаггард заколебался и повернул голову в сторону термоса. — … еще кое-что. — Он встал, словно желая предупредить новые вопросы, и сказал: Посмотрю, готова ли Джин. Она готова часами вертеться перед зеркалом.

— Как и все женщины. — широко улыбнулся Стоун.

— Я должен поблагодарить тебя, что ты разрешаешь мне выйти с ней сегодня вечером.

— Я буду занят… — Стоун не услышал окончания фразы, потому что Хаггард исчез за дверью. Вернувшись, хозяин увидел, что гость развернул пакет и разглядывает переплетенный в кожу том.

— Любопытство — первый шаг по дороге в ад, — заметил он. — Я приготовлю тебе выпить, пока ты будешь читать.

Стоун смущенно отложил книгу.

— Извини. Это все от любопытства. Ты говорил, что это эссе о магии.

— Верно, но ты не знаешь латыни, Расс. Джин сказала, что скоро будет готова, так что мы можем еще выпить виски с содовой. — Напиток в бокале вспенился и опал. Хаггард взял книгу и сел напротив гостя, небрежно листая страницы. — Если хочешь, я немного почитаю тебе. На шмуцтитуле есть предупреждение: "Только люди с чистым сердцем и… fortis — сильным характером могут читать эту книгу, и пусть никто не отваживается испытывать…" Ну, и так далее. Если ты занимаешься черной магией, Ваал с Вельзевулом могут утащить тебя в ад.

— Ты хочешь попробовать? — спросил Стоун. Хаггард не ответил. Вытянув вперед руку, он внимательно разглядывал ее. Рука не дрожала.

— В чем дело? Увидел маленьких зеленых человечков? Болтовня о чарах, бывает, сводит людей с ума… — Адвокат замялся, покраснел, потом широко улыбнулся и сказал: — Ох, уж это мое врожденное чувство такта.

Оба рассмеялись, и Стоун продолжил:

— Разумеется, я не имел в виду тебя. Я вспомнил одяого типа, с которым когда-то работал. Он спятил после того, как угробил все свои деньги на гадалок и шарлатанов. Все время кричал об адских огнях и демонах, которые вот-вот должны за ним прийти. Хаггард внезапно заинтересовался:

— Что это был за тип? Я хочу знать, был ли он интеллигентен?

— Да, поначалу. Только очень нервный… — Нервы! Нервы это эмоции, а эмоции это…

— Что?

— О, это я так. Значит, он боялся демонов? — Губы Хаггарда скривились в презрительной улыбке.

Стоун допил виски. В таком состоянии его всегда тянуло поболтать.

— Ну да, у него что-то сдвинулось в голове. Но это было вскоре после того, как судили ведьм недалеко от Нью-Йорка. Люди всегда боялись демонов.

— Верно. — Хаггард рассмеялся. — Глупцы и невротики!

Стоун встал, прошелся по комнате и взял магическую книгу. Быстро ее пролистав, он сказал:

— Здесь есть одна иллюстрация… Ее хватит, чтобы испугать любого, верящего в демонов, пусть даже их и нет. Рисунок изображал страшную голову с короной на ма кушке, которую поддерживали когтистые лапы со многими суставами. Подпись гласила «Асмодей».

Хаггард с улыбкой захлопнул книгу.

— Ты не прав, Расс. Даже если бы Асмодей существовал, разумному человеку нет причин его бояться. Подумай сам, какими средствами располагает демон? Стоун поспешно налил себе виски и ответил:

— Ну, всеми видами колдовства. Он может просто махнуть хвостом, и ты мигом окажешься в аду, разве не так?

— Колдовская сила, — кивнул Хаггард. — Если ты перестанешь пользоваться рукой, что с нею станет?

— Она атрофируется.

— Вот именно. Согласно легендам, демоны владели колдовской силой, но никто и никогда не говорил, что они были умны. Зачем им было развивать свои мозги? Ведь они могли выполнить любое свое желание, просто махнув хвостом и пожелав, чтобы оно сбылось. — Хаггард широко улыбнулся.

— Гориллу тоже не назовешь умной, но бороться с ней бесполезно.

— Можно воспользоваться револьвером, — резонно

возразил хозяин. — У демонов есть только колдовская сила, а у нас наш разум, наука и психология. Если бы

Фауст учился в Гарварде, он завязал бы узлом хвост Мефистофеля.

— Я закончил Йель, — буркнул Стоун и встал, когда

Джин Хаггард вошла в комнату. Она была стройной прелестной блондинкой, а в вечернем платье и шали выглядела просто ошеломляюще. Когда Хаггард взглянул на свою жену, глаза его на мгновенье злобно блеснули, но он тут же отвернулся. Джин ослепительно улыбнулась.

— Извини, что заставила тебя ждать, Расс. Мне очень жаль, что я навязываюсь тебе и отнимаю твое время.

— Это я виноват, — ворчливо заметил Хаггард. — У меня много работы, а Джин вовсе незачем торчать дома и слушать мое брюзжание. Желаю вам хорошо повеселиться.

Они ответили, что наверняка так и сделают, и ушли. Хаггард закрыл дверь на замок, вернулся к столику, открыл магическую книгу и торопливо отыскал нужную страницу. Затем прочел ее со сдержанной улыбкой.

Он нашел нужную формулу.

Подойдя к телефону, Хаггард набрал номер.

— Филлис? Это Стив… да, я знаю. Раньше не мог, извини… Сегодня вечером? Я занят… Я же говорил тебе…

Ему ответила тишина, прерываемая треском на линии.

— Извини, дорогая, не могу. Джин может вернуться в любую минуту. Завтра ночью, ладно? Возможно, у меня будет для тебя сюрприз.

Хаггард явно получил удовлетворивший его ответ, потому что положил трубку, весело насвистывая, и пошел на кухню. Вернулся он с большой миской.

Поставив ее посреди ковра, открыл термос и осторожно вылил содержимое в миску. Поднялся легкий парок — кровь сохранила свое тепло. Разумеется, ему нужна была свежая кровь. Фермер из Джерси здорово удивился, когда Хаггард объяснил, что ему нужно. "Но почему вы не берете свинину, а только кровь? Что…"

Хаггард задумался, почему свежепролитая кровь всегда играла такую важную роль в подобных обрядах, потом вернулся к книге и начал читать, четко произнося латинские фразы. Он поймал себя на том, что напрягся, и попробовал расслабиться.

Без эмоций. Без нервов. Без истерик. Только логика.

Логика против демонов.

Уровень крови в миске понижался. Куда она девалась? Странно, но Хаггарда это не удивило, хотя с самого начала онотносился к этой затее несколько скептически.

Миска опустела, когда заклятье кончилось.

Он заморгал… кажется, потускнели огни? Да, это не игра воображения, они действительно гасли…

— Вздор, — тихо сказал Хаггард. — Фантазия, иллюзия, самовнушение. Электрический свет зависит от напряжения тока, и демоны никак не могут воздействовать на генератор.

Свет опять вспыхнул и снова стал слабее. Хаггард стоял в полумраке, глядя сверху на расплывчатую тень миски у своих ног. Казалось, она движется.

Миска словно свернулась и изменила форму, а затем начала расти, превратившись сперва в черное пятно, а потом в наклонную трубу, на дне которой Хаггард заметил что-то зеленое. Ему казалось, будто он смотрит в телескоп, но со стороны объектива, и отчетливо видит вдали маленькую комнатку с зелеными стенами и полом. Комната была пуста.

Труба стала шире, и Хаггард почувствовал, что пол под его ногами пошел волнами. Голова закружилась, он пошатнулся.

Если он упадет…

— Я смотрю сверху на зеленую комнату, — спокойно сказал он себе. — В ковре и в полу может быть дыра, а жилец с нижнего этажа, мистер Тоухи, вполне мог перекрасить квартиру. Но это маловероятно, и значит то, что я вижу, не может быть настоящим. Это просто иллюзия.

Однако выглядело «это» совершенно настоящим. Хаггард с трудом сохранял душевное равновесие, но глаза не закрывал и продолжал говорить;

— Этот пол сделан из дерева, стали и, возможно, бетона. Он материален и может исчезнуть лишь в результате физических действий. Следовательно, все, что я вижу — иллюзия.

Голова у него перестала кружиться, он спокойно глянул вниз и увидел перед собой рожу, состоящую, казалось, лишь из зубов и волос дыбом. Когтистые пальцы тянулись к нему, слюна капала из открытого рта.

Хаггард не дрогнул. Когти замерли в нескольких сантиметрах от его лица, продолжая грозно скрести воздух.

— Брось, я тебя нисколько не боюсь, — произнес человек. — Иди… Хаггард умолк, он едва не сказал "Иди наверх", что означало бы устное признание реальности иллюзии.

— Иди туда; где мы сможем спокойно поговорить. Дыра в полу и зеленая комната внизу исчезли без следа, квартира обрела прежний вид. Пустая миска валялась посреди ковра, а перед Хаггардом стоял низенький плотный мужчина, беспокойно переступавший с ноги на ногу.

Его нагое тело было волосато и мускулисто, а уродливое лицо выглядело вполне нормальным, если не считать странного углубления сбоку на черепе. Лоб и подбородок были скошены, а губы плотно сжаты поверх выступающих вперед зубов.

— Присядем, — предложил Хаггард и подал пример. Гость сел рядом, недобро глядя на него из-под черных бровей. Оба молчали.

— Ты немой? — спросил наконец Хаггард, проявляя разительное отсутствие уважения.

Впрочем, он тут же пожалел об этом, потому что, когда гость заговорил, стали видны его зубы. Это были острые, страшные клыки хищника.

— Ты меня не боишься? — ответил демон вопросом;

голос у него был звучный и глубокий.

Хаггард подумал, что в прошлом многие люди дрожали перед ним от страха, и захохотал.

— Не будем терять время. Нет, я тебя не боюсь. Прежде всего скажи, как тебя зовут.

Демон никак не мог сообразить, как надо реагировать на такое поведение. Он хотел взорваться яростью, но передумал и буркнул:

— Ты не смог бы этого произнести. Называй меня Ваалом. У ассирийцев это слово означало «господин».

— Мне все равно. Пусть будет так. Ты когда-нибудь встречал человека, который бы тебя не боялся?

Янтарные кошачьи глаза Ваала равнодушно смотрели на человека.

— Почему я должен отвечать на этот вопрос? Хаггард заметил, что снова напрягся, и расслабился.

— Ты не обязан отвечать. Просто я хотел бы, чтобы ты понял, что имеешь дело не с глупцом, которого можно испугать рыком. Мне кое-что нужно от тебя, и я готов за это заплатить. — Он умолк, ожидая реакции демона.

При виде триумфа на уродливом лице Ваала Хаггард едва не расхохотался.

— Я уже делал это прежде, смертный. Я владею некими силами, и за определенную цену они к твоим услугам.

— За какую цену? За мою… э-э… душу?

— Что? — переспросил Ваал. — А, вспомнил. Смертные всегда хотели купить мои дары за то, что называли «душой». Помню, как я сказал пророку Аликааму: "Дареные лошади могут быть больными и хромать. Покажи мне эту твою бесценную душу, и мы заключим договор". Разумеется, он не смог этого сделать, хоть и уверял, будто, она находится внутри его тела. — Демон хрипло рассмеялся. — Я не куплюсь на этот старый трюк. Мне не нужна твоя душа, я хочу тебя!

— Зачем?

— Чтобы съесть, — объяснил Ваал. — У человеческого мяса… в общем, у него неописуемый вкус. Существу вроде меня твое мясо обеспечит не один час экстаза.

Хаггард кивнул и сказал:

— Это весьма прозаически, но я понимаю, в чем дело. Если я соглашусь, что ты сможешь мне предложить? Демон избегал взгляда человека.

— Ну… деньги. Столько, чтобы ты ни в чем не нуждался. Не переоценивай меня…

— А ты меня. Да, я хочу денег, но очень много. Ваал насупился.

— Ну что ж, можно и много. Однако постарайся понять, что моя сила ограничена. Я могу исполнить только два желания, закон компенсации не позволяет большего. Не знаю почему, но так уж всегда бывает.

Хаггард испытующе вгляделся в своего гостя и решил, что тот говорит правду.

— Если я получу от тебя какой-нибудь дар, откуда мне знать, что он не доставит мне неприятностей? Если, например, я потребую пудинг, то не хочу, чтобы он оказался на кончике моего носа.

Демон беспокойно шевельнулся в кресле.

— С этим все в порядке. Не знаю, почему, но у тебя не будет никаких неприятностей. Ты получишь мои дары вполне естественным образом, и никто не заподозрит моего вмешательства.

Хаггард взглянул на часы и глубоко вздохнул.

— Ну ладно, — сказал он. — Я хочу миллион долларов.

— Договорились.

— Во-вторых, я хочу, чтобы ты избавил меня от жены таким образом, чтобы я не был в это замешан и чтобы она при этом страдала.

— Договорились.

— А потом?

— А потом я тебя съем.

Хаггард встал и заявил:

— Извини, но это мне не подходит. Договора не будет. У Ваала от удивления отвисла челюсть, он простер руку с длинными когтями.

— Подожди. Я же не говорю, что съем тебя сразу же. Разумеется, у тебя будет время натешиться…

В душе Хаггард торжествовал, но по лицу этого не было заметно. Психологические методы действовали безотказно.

— Интересно, — сказал он, — почему ты не съел меня сразу, как только появился? Ты не мог сделать этого по какой-то определенной причине. Не прерывай меня! Я стараюсь вспомнить…

— Мы можем договориться, — поспешно заверил демон.

— … что, собственно, произошло. Ты хотел меня съесть, хотел загнать в такое место, где мог бы это сделать. Ты… ну, конечно! Ты пытался загнать меня в ту воображаемую яму. В ту зеленую комнату. Точно! продолжал Хаггард, на ходу придумывая убедительную ложь. — Де Галлуа писал, что ты можешь съесть человека, только если тот войдет в твою зеленую комнату.

— Он написал это обо мне?

— Да.

— Откуда тебе знать, что он имел в виду именно меня? — хитро спросил демон. — Ваал — не настоящее мое имя.

— Он описал твой внешний вид, — равнодушно ответил Хаггард. — Поэтому я знаю, что мне ничто не грозит, если я не войду в твою зеленую комнату.

— Если ты заключишь со мной договор, ты должен будешь выполнить условие, — не задумываясь ответил Ваал. — Кроме того, ты не сможешь ускользнуть от меня: я слишком могуч.

Однако Хаггард хорошо знал, как надо заключать договоры.

— Я хочу больших уступок. Во мне более ста килограммов, поэтому я должен считаться довольно аппетитным куском.

— Что ты хочешь?

— Шанса избегнуть такого конца.

— Тогда… двери, — сказал Ваал после небольшой паузы. — Джинн, которого я когда-то знал… ну, ладно, предлагаю свой вариант. На твоем пути я помещу три двери, каждую иного цвета. Первая будет голубой и за ней исполнится твое первое желание. Когда ты пройдешь через вторую дверь — она будет желтой, — исполнится второе желание. А за третьей дверью…

— Ну-ну?

— Буду ждать я, чтобы съесть тебя.

— А какого цвета…

Демон осклабился.

— За дурака меня держишь? Если ты узнаешь, ты никогда не войдешь в такую дверь. Она не будет ни голубой, ни желтой.

— Договорились, — быстро сказал Хаггард.

— Не совсем, — возразил Ваал. — После того, как ты пройдешь через две двери, я помечу тебя своей печатью. — Он улыбнулся. — Не трогай голову, я имел в виду вовсе не рога. Это будет нечто вроде ведьминой родинки. Это одно из традиционных условий, хотя сам не знаю, зачем оно нужно.

— И что это будет за печать?

— Я заберу у тебя кое-что… может, какое-то небольшое физическое качество, или что-нибудь добавлю — например, бородавку на спине или седую прядь в волосах. Это не причинит тебе ни боли, ни хлопот. Тут я ничего не могу поделать. — Он пожал плечами, когда Хаггард начал было протестовать. — Этого я изменить не могу. Моя сила не подействует, если не выполнить определенные ритуалы.

Хаггард потеребил губу.

— Думаю, нет смысла спрашивать, кто ставит эти условия?

— Откуда мне знать? Договорились?

— Да.

Они пожали друг другу руки, и Ваал задумчиво осмотрелся.

— Пожалуй, я пойду. — Взгляд его остановился на венецианских окнах.

— А ты не мог бы снова зайти, просто так? — спросил Хаггард. Можешь? Так почему бы нет? Я бы хотел с тобой поговорить — ведь не каждый день встречаешь демона.

Ваал с сомнением произнес:

— Но я не…

— Уверен, ты не пьешь виски, поэтому для тебя каждый раз будет свежая кровь.

— Превосходно, — согласился демон, оскалив зубы. И исчез.

Хаггард минуты три стоял совершенно неподвижно, потом вытянул руку и посмотрел на нее. Рука не дрожала.

Отнеся миску на кухню, он старательно смыл с нее кровь, затем запер магическую книгу в стол и налил себе виски.

Пока можно было ничего не опасаться. Психология победила простака-демона. Две двери вели к успеху.

А третья к гибели.

Первая дверь — голубая. Вторая — желтая. И за ними — исполнение желаний Хаггарда. Но в какой цвет будет окрашена третья дверь?

Может, в красный, третий основной цвет? Пожалуй, нет. Это было бы слишком элементарно даже для существа с разумом Ваала. Хаггард не повторил ошибку своих предшественников и вполне оценил хитрость демона. Может, она будет зеленой, того же цвета, что и логово адского создания? Но и это казалось слишком очевидным.

Не исключено, что цвет двери будет повторен. Третья дверь может оказаться голубой или желтой. Впрочем, у него будет достаточно времени, чтобы подумать об этом. Он уже придумал, как обнаружить истину. Однако сначала следовало подружиться с Ваалом. Угостить его кровью и заинтересовать современностью. Разоружить демона…

Хаггард заметил, что в комнате слишком душно, и широко открыл окна, но снаружи ворвался горячий воздух

— за день город напекло. Парк за яркой полосой улицы обещал приятную прохладу. Джин и Расс вернутся поздно, так что он может пройтись.

Он спустился на лифте вниз, кивнул заспанному негру-лифтеру и вышел в ночную тьму. В начале Семьдесят Второй Улицы свернул в Сентрал-Парк и с облегчением подставил лицо холодному ветерку. Хаггард шел лениво, мысленно строя планы, и потому не заметил темной фигуры, что шла чуть поодаль, пока та не приказала тихо:

— Руки вверх, приятель. Поживее!

Скорее инстинкт, чем разум склонил Хаггарда к действию. Он молниеносно повернулся в сторону тени, поднимая руки жестом, которого так и не завершил. Что-то ударило его по голове, и свет померк.

Очнувшись в больнице, он спросил:

— Что случилось?

Сиделка вызвала доктора, Зскулап молча изучил пульс и температуру пациента, потом поговорил с Хаггардом и многое ему объясни.

— У меня амнезия? — спросил пациент. — Давно я здесь?

— Около месяца. Это не амнезия, просто сотрясение мозга. Ваша жена здесь.

Когда Джин вошла в палату, Хаггард услышал конец распоряжения, вполголоса отданного врачом. Он внимательно глядел на жену, пока та спокойно усаживалась возле кровати.

— Я хорошо себя чувствую… все кончилось так же внезапно, как и началось. Джин, врач запретил тебе говорить со мной о чем-то. О чем?

— Ни о чем.

— Я буду волноваться до тех пор, пока не узнаю. Много лет живя бок о бок с женщиной, которую ненавидел, Хаггард хорошо узнал ее. Теперь в разговоре с ней он использовал психологию, и в конце концов Джин сдалась.

— Твоя фирма сгорела на следующий день после того, как ты был ранен.

— Она застрахована. Никто не пострадал?

— Нет, но… — она поколебалась, — страховка недействительна. Я ничего толком не знаю, но Расс Стоун изучил дело и сделал все, что смог. Ты банкрот.

Хаггард холодно улыбнулся и сказал:

— Я банкрот. Ты использовала единственное число. А ведь клялась любить, уважать и заботиться и в радости, и в горе. Я рад, что ты так сказала. Джин. А теперь уходи.

Когда врач появился вновь, они поспорили, но в конце концов Хаггард настоял на своем. Физически он был здоров уже давно, а теперь излечился полностью. Его выписали из больницы, предписав соблюдать осторожность.

Осторожность? Что же пошло не так? Мощь Ваала оказалась весьма сомнительной. А может… может, все это ему просто привиделось? Нет. Хаггард знал, что он не из тех, кто подвержен галлюцинациям. Ну что ж, банкрот так банкрот.

Oн остановил такси, чтобы съездить взглянуть на место, где раньше находилось его рекламное агентство, но внезапное озарение заставило его войти в аптеку и позвонить своему маклеру.

— Пожалуйста, мистера Стрэнга… Говорит Гарднер… С самого начала своих контактов с рынком ценных бумаг Хаггард пользовался фальшивой фамилией. Джин всегда была слишком любопытна… а Филлис требовала денег. На мгновение он представил, что подумала Филлис, когда он не явился в ночь после нападения. Нужно ей позвонить. Тем временем Стрэнг уже кричал в трубку:

— Гарднер! Боже мой, где вы были?! Я давно пытаюсь с вами связаться…

— Что случилось?

— Вы можете немедленно приехать ко мне?

Хаггард нахмурился. Маклеры никогда не видели его, он всегда общался с ними с помощью почты и телефона.

Но сейчас…

— Хорошо, — согласился он. — Еду.

Он нашел нужное здание, вышел из лифта на двадцать третьем этаже и пошел по мраморному коридору. Когда вошел в приемную, секретарь спросил:

— Чем могу служить, сэр?

Хаггард не ответил. Он вглядывался в дверь за его спиной.

Она была голубого цвета.

Мебель в конторе была красного дерева. Рассуждая логически, дверь должна быть того же цвета, что и стены. А ЗА НЕЙ!..

За ней… Хаггард уселся напротив седоволосого упитанного Стрэнга.

— Что вы хотели мне сказать? — Удивительно, но он был спокоен, как, впрочем, и всегда.

— Вы помните пакет консолидированных нефтяных акций, который купили месяц назад?

— Да.

— На следующий день они упали в цене, и я пытался дозвониться до вас. Мне сказали, что здание вашего агентства полностью сгорело, а кроме того, никто не знал человека по фамилии Гарднер, который держал бы там контору.

— Значит, и акции упали?

— На неделю. А потом буровики наткнулись на месторождение нефти. Во время вашего отсутствия я действовал от вашего имени, мистер Гарднер, и первым получил эту информацию. Акции, которыми вы владеете, стоят теперь около миллиона долларов.

Стрэнг говорил и говорил, но его слова мало что значили для Хаггарда. Он размышлял о голубой двери, через которую прошел, чтобы исполнилось его первое желание.

Осталось еще две двери.

Какое-то время Хаггард держал свою удачу в тайне. Он спокойно жил в своей квартире вместе с Джин, ожидая дальнейшего развития событий. Время от времени он встречался с Филлис, хотя теперь обнаружил у нее недостатки, о которых прежде не подозревал. Его страсть к Филлис понемногу угасала, зато ненависть к Джин росла с каждым днем. Он был слишком похож на свою жену, а эгоисты не могут жить вместе.

Хаггард тайно снял новую квартиру — со вполне определенной целью, роскошно обставил ее и однажды ночью поставил миску на ковер и налил в нее крови. Ваал принял приглашение.

В каком-то смысле разговор с демоном не был неприятным. После него Хаггард уверился, что интеллект у него гораздо выше, чем у гостя. Ваал вел себя, как ребенок, — нет, скорее, как дикарь. Его интересовало все. Он пробовал курить сигареты, пить различные напитки, но ни то, ни другое не пришлось ему по вкусу. Зато игры доставили ему большую радость. К сожалению, игр для двоих не так уж много. Прошло какое-то время, прежде чем Хаггард решил, что Ваал созрел для опыта.

Это был тест на ассоциативные связи. Поначалу он понравился Ваалу, но вскоре наскучил, и демон исчез прежде, чем человек успел усыпить его бдительность. Хаггард выругался: он так и не узнал цвет третьей двери.

Было уже довольно поздно, но спать ему не хотелось. Последние недели он все меньше времени проводил дома, обычно оставаясь на ночь в нанятой квартире. Но почему-то сейчас ему сделалось неуютно, и он решил пройтись по городу.

Он предусмотрительно обогнул парк, зашел выпить в какой-то бар и встретил там нескольких старых друзей, влиятельных бизнесменов, которые почти наверняка уклонились бы от выпивки с банкротом, если бы были трезвыми. Все они жили за городом и, когда в два часа ночи бар закрыли, принялись хором ругаться.

— Черт побери!.. Мы только начали… Хаггард вспомнил, что его квартира совсем близко, и предложил приятелям заглянуть к нему, добавив:

— У меня там полно скотча.

И все пошли за ним. В подъезде их встретил сильный запах краски, а лифтер сонно сообщил:

— Перекрашивают дом, мистер Хаггард. Давненько вас не было, правда?

Хаггард не ответил. Поднимаясь на лифте, он чувствовал какой-то странный холодок в желудке, однако спутники его не замечали ничего.

В коридоре от запаха краски и скипидара перехватывало дыхание. Хаггард решил, что новое сочетание цветов просто чудовищно. Его собственную дверь тоже перекрасили.

В желтый цвет.

Очень спокойно Хаггард вынул ключ, открыл дверь я вошел, а его друзья следом. Он зажег свет.

Смущенно моргая, перед ним стоял Расс Стоун. Джин — в одном пеньюаре — вскрикнула и сделала патетический жест.

— Джентльмены, — холодно произнес Хаггард, — вы видели все. Супружеская измена считается достаточной причиной для развода. Позднее мне понадобятся ваши свидетельства…

Все оказалось до смешного просто. Хаггард хотел избавиться от жены, но таким образом, чтобы не возникло скандала. Кроме того, он хотел, чтобы она страдала. Самолюбие Джин наверняка пострадает из-за сплетен, которые вызовет их развод. Хаггард наконец-то получит свободу, имея в кармане миллион долларов. Тогда он безо всяких осложнений сможет — если захочет продолжать роман с Филлис, хотя по этому поводу у него возникли кое-какие сомнения. Его ждало обеспеченное будущее, а в будущем — третья дверь.

Филлис обрадовалась, когда он рассказал ей о том, что случилось.

— Приходи завтра вечером, отпразднуем это, — с улыбкой предложила она. — Я переезжаю в новую квартиру — вот адрес. И спасибо за последний чек, Стив.

— Значит, завтра вечером.

Хаггард знал, что времени терять нельзя. Он должен был явиться на другую встречу, и она состоялась ночью в его новой квартире. Ваал прибыл в ответ на кровавую жертву, он был в хорошем настроении.

— Я никогда не болтаю лишнего о делах, — усмехнулся он широко, грозно скаля свои клыки. — Поставь пластинку, которая мне нравится… «Болеро».

Хаггард отыскал ее.

— Ты сказал, что, когда я пройду через вторую дверь, ты пометишь меня своей печатью. Что…

Ваал не хотел отвечать, он экспериментировал с магнитной игрушкой, всегда восхищавшей его. Хаггард раздраженно дернул щекой. Придется подождать.

Через два часа он снова предложил тест на ассоциативные связи, и Ваал согласился, не понимая его значения. Хаггард успел подготовить убедительный набор фальшивых правил «игры», и сейчас сидел с часами в руке, внимательно следя за гостем.

— Музыка.

— "Болеро".

Между словом-ключом и ответом прошли две секунды.

— Дым.

— Огонь.

Две с половиной секунды.

— Сигарета.

— Вода.

Хаггард вспомнил, что после попытки закурить Ваал попросил стакан воды.

— Игрушка.

— Прильнуть.

Логичный ответ, подумал человек, взглянув на магнитную игрушку. Все шло, как надо. Он продолжал тест, предлагая Ваалу серию бессмысленных слов, усыпляя его подозрения и определяя среднее время ответа. Только дважды демон затягивал с ответом.

— Пища.

Очень долгая пауза — целых десять секунд — потом:

— Есть.

Ваал отверг термин, который естественно увязывался со словом-ключом, и поставил иной, безвредный, такой, который ничего не выявлял. О чем он подумал сначала — о Хаггарде или о цвете третьей двери?

— Открыть.

— Книга. — Прошло пять секунд. Недостаточно долго, чтобы демон вспомнил совершенно безопасное слово, но достаточно, чтобы он назвал второе, а не первое слово, пришедшее ему в голову. Хаггард отметил это в памяти и повторил:

— Книга.

Прошло десять секунд — Ваал молчал. Наконец он произнес:

— Мертвый.

Хаггард вел «игру» дальше, но мозг его лихорадочно работал. Логичным ответом на слово «книга» было бы «читать», однако подсознание демона предостерегло его от этого слова. Почему?

Разумеется, он мог иметь в виду два возможных значения этого выражения — в настоящем или прошлом времени. — Галстук, — сказал вдруг человек.

Ваал удивленно посмотрел на его шею и ответил:

— Душить.

Хаггард носил красный галстук.

Торжествуя в душе, он добавил еще несколько словключей, чтобы закончить «игру», и наконец умолк, поскольку получил от демона информацию о цвете третьей двери, за которой таилась смерть: она будет красной. Теперь он знал, что никогда не откроет красную дверь и даже близко к ней не подойдет. Ваал проиграл, хотя еще не отдавал себе в этом отчета. Демоническая мощь не смогла противостоять прикладной психологии!

Ему больше не хотелось развлекать адского гостя, хотя он старательно скрывал свои чувства. Казалось, прошло много часов, прежде чем Ваал зевнул и исчез, небрежно кивнув человеку на прощание.

Комната была пуста, и Хаггард не мог вынести этого. С облегчением вспомнил оно свидании с Филлис. Они с ней пойдут… нет, лучше он принесет шампанского, и они вместе отметят его победу. Разумеется, девушка не узнает истинной причины торжества, но это не имело особого значения.

С двумя бутылками шампанского под мышкой Хаггард вылез из такси. Он дал таксисту щедрые чаевые и постоял немного, вглядываясь в звездное небо. Теплый ветер коснулся его лица. Он получил миллион долларов и был свободен, не говоря уже о том, что отомстил Джин. Мягким жестом Хаггард коснулся своего лба — за лобной костью находился его мозг, куда более сильный, чем все демоны со всем их колдовством.

— Cogito, ergo vici [Cogito, ergo vici (лат.) — Мыслю, следовательно живу. ], - мысленно перефразировал он и ступил на лестницу здания, в котором жила Филлис. Лифтер высадил его на третьем этаже и указал в глубь коридора.

— Она только сегодня переехала, сэр. Вон там.

Хаггард прошел по коридору, слыша тихий скрежет спускавшегося вниз лифта. Квартира 3-С. Это здесь. Дверь была покрашена в серый цвет. Отныне ему придется обращать внимание на это и шарахаться от красных дверей.

Он вынул ключ, который дала ему Филлис, и вставил его в замок. Потом повернул ручку и открыл дверь.

Перед ним была пустая комната, стены, потолок и пол в ней были зеленого цвета. Голый волосатый Ваал стоял посредине комнаты и спокойно ждал. Хаггард не шевельнулся, но невидимый ветер втолкнул его внутрь, и дверь за спиной захлопнулась.

Демон улыбнулся, показав все свои зубы.

— Уговор дороже денег, — сказал он. — Время расплатиться.

Хаггард оцепенел и услышал собственный шепот:

— Ты нарушил уговор. Это должна была быть красная дверь…

— Как ты это узнал? — спросил Ваал. — Я ничего такого не говорил. Впрочем, верно, это красная дверь.

Человек повернулся и сделал несколько шагов, коснувшись пальцем гладкой серой поверхности двери, совершенно не подходящей к зеленым стенам.

— Но ведь она не красная… Демон подошел к нему.

— Ты не забыл о моей печати? После того, как ты прошел через вторую дверь, я забрал у тебя некую способность…

Он провел по губам волосатой ладонью. Услышав негромкий скрежет зубов, Хаггард прошептал:

— Прикладная психология…

— Куда уж мне, — ответил Ваал. — У меня есть только моя сила. Наш договор предполагал, что я лишу тебя некой физической способности. Так вот, эта дверь не серая, а красная. А ты — дальтоник…

Примечания

1

Конфета типа ириски.

2

Alter ego (лат) — второе "я"

3

In toto (лат) — в целом; in partis (лат.) — здесь: в частных приложениях.

4

Имеется в виду Огден Нэш (1902–1971) знаменитый американский поэт-юморист.

5

Эготизм — преувеличенное представление о себе и своем значении.

6

Брынкуш (Бранкузи) Константин (1876–1957) — румынский скульптор, один из пионеров абстракционизма в европейской скульптуре. Здесь имеется в виду одна из работ его скульптурной серии, начатой в 1910 году.

7

Gui bono? (лат.) — Кому выгодно?

8

Ipso facto (лат.) — здесь: самим фактом.

9

Modus vivendi (лат.) — образ жизни.

10

Перевод И. Анненского.

11

Sea (англ.) — море; ward — страж.

12

Коттон Мезер (1662–1727) — один из основоположников пуританской доктрины, автор фундаментального труда "Великие деяния Христа в Америке".

Content

Генри Каттнер
Маска Цирцеи

Планета — шахматная доска

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Элак из Атлантиды

ГРОМ НА РАССВЕТЕ

1. ЧАРЫ ДРУИДА

2. ВИКИНГИ В ЦИРЕНЕ

3. СКВОЗЬ ЧЕРНЫЙ ЛЕС

4. МОЩЬ ЧАРОДЕЯ

5. ЖИТЕЛИ ОСТРОВА

6. НОЧЬ БОГОВ

7. СОЛОНАЛА И МИДЕР

8. ПРИБЫТИЕ В ЦИРЕНУ

9. ВОЖДИ В ШАРНЕ

10. В ДОЛИНЕ ЧЕРЕПОВ

11. КАК УМЕР ГАРНИКОР

12. МАГ И ДРУИД

СЕМЯ ДАГОНА

МЕСЯЦ ДРАКОНА

1. ЭЛАК ИЗ АТЛАНТИДЫ

2. ДРАКОНИЙ ТРОН

3. ВРАТА СНА

4. КОРАБЛЬ ПЛЫВЕТ НА СЕВЕР

5. АЙНГЕР ИЗ АМЕНАЛКА

6. МАЙАНА

7. КАРКОРА

8. ТРОН ДРАКОНА

9. МОЛОТ АЙНГЕРА

10. ЧЕРНОЕ ВИДЕНИЕ

Маска Цирцеи

1. ЗАЧАРОВАННЫЕ МОРЯ

2. МИФИЧЕСКИЙ КОРАБЛЬ

3. СВЯТИЛИЩЕ В РОЩЕ

4. НЕ ВЕРЬ ФАВНУ

5. ЖРЕЦЫ АПОЛЛИОНА

6. ЭХО ПРОШЛОГО

7. ПРОСЬБА НЕВОЛЬНИЦЫ

8. ГОВОРИТ ГЕКАТА

9. ИЗЛУЧЕНИЕ СМЕРТИ

10. СДЕЛКА С ВЕРХОВНЫМ ЖРЕЦОМ

11. ПОМОЩЬ ГЕКАТЫ

12. СРАЖАЮЩИЕСЯ ЖИВОТНЫЕ

13. МОЩЬ НА ПРИВЯЗИ

14. КОНЕЦ БОГА

15. МУЗЫКА ИЗ МОРЯ

Да будет проклят этот город

1. ВРАТА ВОЙНЫ

2. КРОВЬ В ГОРОДЕ

3. ГОРНЫЙ РАЗБОЙНИК

4. ДОЛИНА ТИШИНЫ

5. ДА БУДЕТ ПРОКЛЯТ ЭТОТ ГОРОД!

Цитадель тьмы

1. ЗНАК ЗЕРКАЛА

2. ЗНАК ВАСИЛИСКА

3. ЗНАК ЧЕРНОГО ЦВЕТКА

4. ЗНАК ЗМЕИ

5. ЗНАК РЫБЫ ЭА

6. ЗНАК ТАММУЗА

Сквозь века

Пегас

Кладбищенские крысы

По твоему хотению

Ореол

Порог

Примечания