Ольга Алленова

Чечня рядом

Война глазами женщины

Автор выражает благодарность Павлу Шеремету за неоценимую поддержку, без которой эта книга не была бы написана.

Чечня рядом

Война глазами женщины

Всем, кто не выжил, посвящается

Предисловие автора

В Ханкале душный вечер, красное солнце садится за горизонт, в облаке мутной желтой пыли навстречу мне, урча и подрагивая мощным телом, движется БТР. На броне нацарапано «Ниссан», а чуть ниже – «черти». Семеро «чертей» в видавших виды камуфляжах улыбаются мне. Их лица черны от копоти. Я даже не вижу улыбок на этих черных лицах, а скорее чувствую их. Гремят взрывы. На горизонте, за Ханкалой, видны кровавые отсветы: который месяц мощным пламенем горят нефтяные скважины, и никто не в силах успокоить растревоженную землю. Медленно, вразвалочку, к железнодорожным составам, где мы живем, идет парень в камуфляже и тихо поет. «Если ты можешь, сделай белой мою тень». Я с трудом вспоминаю, откуда это – из какой-то другой жизни. Теперь я не только чувствую тоску – я ее вижу. Этого контрактника похоронили в прошлую войну. На родине ему поставили памятник. А он выжил. Он ходил к своему памятнику неделю или месяц, точно не помню. А потом пошел в военкомат и подписал контракт. Я думала, он сумасшедший. А он просто не может жить в другой жизни.

Утром на площадке у медсанбата опять загружают «двухсотых». Троих. Темные полиэтиленовые мешки под ярким солнцем. Священник, который работает и спит в морге, выходит, смотрит скорбными глазами, дотрагивается до креста на тельняшке.

На взлетку садится борт, он сейчас полетит «на большую землю». Туда, где люди живут так, будто «двухсотых» не существует. Этот борт ждут давно – на взлетной площадке много людей, и всем им нужно «на большую землю» – кому-то в отпуск, кому-то в госпиталь, кому-то за провизией и водкой. С бортами здесь проблема – можно просидеть в ожидании сутки, а то и двое. Контрактники-дембеля, толкаясь и матерясь, лезут в первый приземляющийся борт. Диспетчер кричит осипшим голосом: – Куда прешь, там «двухсотые» полетят!

Командир экипажа машет рукой: «Пятерых возьму». У вертолета давка. Каждый хочет оказаться в числе счастливчиков. А чуть поодаль на носилках в полиэтилене ждут своей очереди «двухсотые».

В душном раскаленном воздухе вертикально завис боевой МИ-24. Или, по-нашему, «крокодил». Маневры. Над лагерем кружат еще несколько «крокодилов» – значит, начинается какая-то операция.

«Крокодилами» мы стали называть их в Комсомольском. Там эти быстрые машины с тяжелой носовой частью, похожей на пасть аллигатора, вот так же почти вертикально шли в землю, а потом взмывали в воздух и расстреливали боезапасы. Маневрировали, чтобы не угодить под снаряды с земли. Под их снаряды угодило все Комсомольское.

Здесь я, как первобытное существо, познаю жизнь через свои ощущения и инстинкты. Только интуиция выводит из лабиринтов заблуждений, которым неизбежно подвержены журналисты на войне. Пытаться здесь что-то понять – бесполезное занятие. Тот, кто пытается понять, сюда больше не едет. Тем, кто хочет работать, нужно отключить свой мозг. Только сбор и передача информации. Ты – машина в большой мощной системе, которой управляет кто-то невидимый и жестокий. Может быть, поэтому многие газетчики здесь пишут хуже, чем в своих редакциях.

Эта война разрушила все мои представления о справедливом мироустройстве. Очень долго мне не хотелось верить в то, что от ошибок авиации и артиллерии погибают военные и мирные жители, но они погибали. Страшно было думать о том, что тысячи людей прячутся в подвалах, а силы, которые призваны их защищать, их же бомбят. Тысячи стариков и детей, брошенных государством на смерть. Сотни выжили, но и они никому не были нужны.

Тот Грозный, который увидела я в начале 2000 года, остался в душе комком боли, и даже сейчас я не могу спокойно въезжать в этот город, где в каждом доме мне чудится черный покосившийся скелет. Архитектура войны въелась в память навсегда. Полдома с вывернутыми внутренностями: тряпками, ведрами, холодильниками, застывшими в раскуроченном чреве дома, который никак не может умереть. Пустые черные улицы. Липкий страх. Я до сих пор думаю, что, если ад существует, он выглядит именно так. Так думали измученные и озверевшие омоновцы, нацарапавшие на стенах своего блокпоста уже знаменитую фразу: «Добро пожаловать в ад, часть 2». Им отвечали черным мелом другие измученные и озверевшие – те, кто стрелял в них по ночам: «Лучше смерть, чем жизнь в рабстве».

За эту войну я поняла одно: оружие никогда не должно стрелять. Одна пуля, выпущенная ради спасения, запускает механизм разрушения, который невозможно остановить. Российские войска уничтожали террористов в Чечне, а вместе с ними тех, кому некуда было деться из блокированной Чечни. Мы молчали и ждали, когда их всех добьют. Мы, наверное, не знали, что потом зло вернется к нам. Потом будут убиты 130 человек на Дубровке в Москве и 333 – в школе в Беслане. Но это будет потом.

А в Ханкале спецназ отмечает чей-то юбилей. Выпив водки, здоровые парни катаются в пыли, избивая друг друга до полусмерти. Поединки в пыли – это такая традиция. В мире, где прав тот, кто сильнее, надо все время демонстрировать свою силу. По этому принципу живут люди и целые государства. И государства ничем не отличаются от этих спецназовцев, избивающих друг друга в кровь.

Глава 1

Как я поверила Путину

Все началось 20 октября 1999 года. В Дагестане вовсю шла война с отрядами Басаева, вторгшимися из Чечни. Из локальной эта война перерастала в большую кавказскую войну. Тогда все уже знали, что российские войска не остановятся в Дагестане и во второй раз пойдут на Грозный. Но война требовала сил, которых у президента Ельцина уже не было. Война требовала преемника. Или преемник требовал войны. И Ельцин его назначил. Им стал молодой премьер Путин, которого еще никто не знал.

Мне позвонила редактор газеты «Северная Осетия», в которой я тогда работала, и попросила съездить на Моздокский аэродром, куда в тот день должен был прилететь премьер Владимир Путин, чтобы официально – насколько это было возможно – объявить вторую чеченскую войну. Аэродром был закрытым объектом, и попасть на него оказалось невероятно сложно – редакции пришлось задействовать городские власти, чтобы обеспечить мне пропуск. Я страшно волновалась. Это было, пожалуй, самое ответственное задание за прошедший после окончания института год, и я боялась его провалить. Я могла не услышать Путина, могла не успеть расшифровать запись (тогда у меня даже диктофона нормального не было, а номер сдавался очень рано).

Собралась я в считанные минуты. Обычно на мои встречи с чиновниками надевался классический шерстяной костюм, который перешила моя умелица мама из своего старого и который я очень любила. И на этот раз я не нашла ничего более подходящего для президентского брифинга. Такси довезло меня до КПП, а дальше пришлось идти пешком. Несколько километров плохой дороги, ведущей от КПП к базе, покрытой тяжелой, резиновой грязью, стали для меня открытием – до тех пор я не бывала на военных базах и не знала, что там бывает грязно.

Когда я добралась до места, где у костров грелись российские военные журналисты, на меня было жалко смотреть – сломанные каблуки, заляпанные грязью колготки и юбка. Журналисты – кто в бушлатах и камуфлированных штанах, кто в джинсах и теплых куртках – смотрели на меня, как на диковинного зверя. Я и сама ощущала себя не самым лучшим образом.

– На войну пришла? – подошел ко мне здоровый мужик в заляпанных грязью джинсах и толстом свитере.

– Пришла на пресс-конференцию Путина, – пролепетала я.

– А-а, – протянул мужик. – Тогда понятно.

Надо мной подшучивали. Не то чтобы зло, но меня задевало. А Путин все не прилетал. И я решила вернуться в город, чтобы переодеться. Я страшно боялась опоздать, но чувствовать себя глупой куклой в этой дружной мужской компании было невыносимо. Мне бросили вызов, и я его приняла.

Я успела. Я вернулась на аэродром в джинсах и кроссовках, уже другим человеком. Отныне это стало моей повседневной одеждой.

Путин прилетел, когда его уже отчаялись ждать. Поздно вечером, когда мы, замерзшие, сидели у костров, прибежал какой-то военный и крикнул:

– Быстро выставляйте камеры, через пять минут он будет здесь!

Я не помню, о чем говорил Путин. Он говорил что-то такое, чему я сразу поверила, что пора защитить свой народ от угроз и вылазок бандитов. Что пора стать сильнее. Что нельзя терять Кавказ, за который Россия отдала так много жизней.

Я почувствовала: он поможет моему городу, моей республике, он поможет всей стране стать сильной и свободной. Я была совсем глупой маленькой девочкой, которая верила в добрых волшебников. В тот день на Моздокском аэродроме будущий президент начал свою войну. А я – свою.

Несколько месяцев после этого я ездила в приграничные районы Чечни, куда были введены войска. Слушала истории немногочисленных казаков в казачьих станицах Шелковской, Ищерской, Стодеревской – это были леденящие душу истории о расправах над русскими в этих селах. Ходила на могилы тех, кто не дожил до этого дня. Смотрела в испуганные лица русских старух, которые просили забрать их с собой, «в Россию». Я понимала, что все правильно – войска идут в Чечню, чтобы спасать этих людей.

* * *

На военную базу в Моздоке стекались новости, как официальные, в виде информационных сводок Минобороны, так и неофициальные – те, которые приносили «счастливчики», побывавшие в Чечне. Съемочные группы официальных телеканалов периодически покидали аэродром на военных вертолетах, чтобы увидеть и отснять армию, продвигавшуюся к Терскому хребту. Остальные отчаянно им завидовали, заискивали перед пресс-службой и пили водку с полковниками, контролирующими журналистов. Мне, не пьющей водку и не ругающейся матом, не было места в пресс-службе. А слушать рассказы телевизионщиков, вернувшихся с передовой, порой было просто невыносимо.

К ноябрю на базе не осталось ни одной съемочной группы, которую я не просила бы взять меня с собой в Чечню.

– Я буду носить штатив, только возьмите, – упрашивала я.

Мне отвечали, что взяли бы, но пресс-служба будет против, а портить отношения с ней нельзя. Возглавлявший тогда пресс-службу полковник Фирсов из Минобороны, кажется, поставил себе цель – ни за что не выпустить меня с территории военной базы. То ли его не устраивал мой статус стрингера, то ли просто то, что я женщина.

Помогли ребята с телевидения Северо-Кавказского военного округа – корреспондент Слава Алимичев и оператор Дима Олиференко. Видя, что я каждый день бьюсь лбом о стену, Слава как-то сказал:

– Завтра приходи на базу пораньше, борт идет на Терский хребет. Мы тоже летим. Попробуешь с нами.

в шесть утра я была на аэродроме. Полковника Фирсова здесь не было, и это был хороший знак. Зато были человек десять журналистов центральных телеканалов, и это было явно не в мою пользу: вертолет МИ-8 может взять на борт от силы 20 пассажиров, а учитывая, что с нами летели еще военные, мои шансы улететь сокращались. Пресс-секретарь командующего Западной группой войск Натиф Гаджиметов, запрыгивая в вертолет, сказал:

– Тебя не возьму. Там холодно, грязно и спать негде, а летим с ночевкой.

– Ну, солдаты где-то же спят! – в отчаянии сказала я.

Гаджиметов только усмехнулся:

– Места на борту все равно нет.

– Да у нее выдержки побольше, чем у тебя, – вступились Слава с Димой. – А место ей найдем.

И я полетела – да здравствует журналистская солидарность!

В тот первый мой вылет мы оказались на позициях Западной группы войск на Терском хребте поздно вечером. Оказалось, что это уже не совсем передовая, потому что войска ушли дальше, заняв Ачхой-Мартан и застряв под ожесточенно сопротивляющимся Бамутом, но ставка командования располагалась здесь, на хребте, и генерал Шаманов в этот день был здесь же.

– Сегодня спать, а завтра провезем вас по позициям, покажем, как они тут от нас оборонялись, – сказал Гаджиметов.

Нас устроили в огромной палатке, где уже жили человек десять солдат. Посреди палатки стояла буржуйка, в нее подкладывали дров и поливали их соляркой – горело хорошо, но дышать было просто невыносимо. Вместо кроватей был большой и длинный, сколоченный из досок, топчан, и на нем предстояло разместиться и хозяевам палатки, и гостям. Я растерялась, только сейчас поняв, что имел в виду Гаджиметов, говоря о том, что спать негде. Друзья меня успокоили.

– Ляжешь между мной и Димкой, – сказал Славка, – в обиду не дадим.

Не то чтобы я боялась кого-то в этой палатке. Просто до сих пор подобная ситуация показалась бы мне абсурдной.

Еще более абсурдным показалось бы приглашение генерала Шаманова, полученное мной, никому не известным стрингером, в то т же вечер. Дело в том, что интервью с командующим группой войск «Запад» добивались все прилетевшие со мной телевизионщики. Но генерал – видимо, в силу природной скромности – сказал, что не готов к общению с телевидением и согласен встретиться только с газетчиками. Из газетчиков была только я, и Натиф Гаджиметов, весело ругаясь и называя меня хитрюгой, повел к генералу.

Это был мой первый эксклюзив.

20.11.1999. Владимир Шаманов

Генерал ужинал в своем кунге. Этот кунг отличался от остальных – две комнаты, ковер на полу и хорошо сервированный стол.

– Ребенок, – сказал Шаманов удивленно. – Тебя кто сюда пустил?

– Вот, Владимир Анатольевич, это и есть единственный товарищ из газеты, – улыбнулся Натиф.

Я, страшно робея и сразу забыв все придуманные впопыхах вопросы, включила диктофон. Чтобы собраться с мыслями, спросила первое, что пришло в голову: почему генерал так популярен в войсках? На позициях его называли «батей», офицеры его боялись, но знали, что своих он никогда не сдаст, и поэтому уважали.

– Я не «ястреб» и не мессия. Я – простой русский генерал, и мне приятно, когда на позициях меня узнают солдаты, – сказал Шаманов. – Не убегают, не прячутся, а улыбаются. Это высшая награда. А почему это происходит, я никогда не задумывался. Наверное, жизнь выработала во мне что-то, что близко моим солдатам. Ведь я сам из крестьянской семьи, нас было шестеро детей, и жизнь познал очень рано.

Сама того не понимая, первым же вопросом я расположила генерала к себе. Обычно отвечающий отрывисто и резко, сейчас он расслабился и говорил, как будто забыв о диктофоне.

– Что вы думаете о нынешней чеченской кампании?

– Это не совсем обычная война. Мы воюем на своей территории с группами бандитов. А потому порой применяются неклассические приемы освобождения территории от противника. Упор делается на переговоры с мирным населением. Действенность этой тактики налицо: без потерь освобождены Гудермес, Ачхой-Мартан и многие другие селения. Например, Ачхой-Мартан осаждали около недели. Потом старейшины сами выгнали часть ваххабитов, а оставшиеся сдались. По просьбе старейшин мы не стали проводить в Ачхой-Мартане зачистку. Не стали изымать и оружие. Переписали его номера, проверим по учетам, а потом сформируем из местных жителей дружины, которые будут охранять село. К сожалению, договориться об освобождении Бамута не удалось. Там идут тяжелые бои. Но, думаю, ситуация и там будет решена в ближайшие дни.

Вообще, люди устали от войны и готовы с нами сотрудничать. А наша задача – минимизировать потери, как среди личного состава, так и среди населения. Но боевики по-прежнему проводят провокации, ведут минометный огонь с окраин населенных пунктов. Не хочу раскрывать военных секретов, но в ближайшее время будет применено несколько нестандартных приемов, которые создадут серьезные проблемы нашему противнику.

– Правда ли, что на освобожденных территориях начинается настоящая партизанская война?

– Любая партизанская война в классическом понимании обречена на поражение, если не будет поддержки населения. Если мы реализуем концепцию военных комендатур, через которые будут проходить все финансовые потоки, плюс к этому создадим правовую базу в системе МВД, прокуратуры и любое правонарушение будет наказываться – вот тогда массового сопротивления не будет и люди нас поддержат. Конечно, поиск взаимопонимания – процесс долгий, но мы готовы подождать.

– В одном из интервью вы сказали: «Если остановят войска, я сниму погоны». Это своего рода ультиматум, имеет ли боевой генерал право его ставить?

– Если нас остановят, получится такая ситуация: подчиненные, выполняя мои приказы, меня не предавали, а я их предаю. Я просто не вправе буду оставаться в рядах Вооруженных Сил.

– То есть у вас нет уверенности в том, что война будет доведена до логического конца?

– У меня есть уверенность в победе. Стопроцентная. А насчет логического завершения – это вопрос открытый. Потому что мы живем в уникальном государстве, где события могут развернуться в противоположном направлении по воле одного человека. Но очень хотелось бы, чтобы начатое дали завершить.

Генерал Шаманов отражал тогда настроения Генштаба и своего непосредственного начальника Анатолия Квашнина. Именно Квашнин настаивал на «войне до победного конца». Генералы, воюющие в Чечне, один за другим намекали на то, что снимут погоны, если войска будут выведены. Все эти генералы были преданы лично Квашнину и уже пережили позор Хасавюрта в 1996 году. Квашнин был настолько мощной политической фигурой, что его генералы могли позволить себе такие высказывания.

Они шли, сминая чеченское сопротивление, по городам и селам, а за ними оставались сожженные дома, кровь и смерть. Рассказы о мирной сдаче городов были не больше чем политическим ходом. Я действительно видела, как сдавали Ачхой-Мартан чеченские старейшины – они вышли к Шаманову с просьбой не разрушать село и обещанием, что не станут стрелять по военным. И вывесили над селом российский флаг. Но спустя несколько дней кто-то выстрелил, и начались жестокие зачистки. Бамут, который армия Шаманова брала несколько недель, пал – когда там не осталось ни одного целого дома и ни одной живой души.

Все это я узнала уже потом, спустя год, когда история с подчиненным Шаманова полковником Будановым развязала языки всем и чеченцы заговорили о «кровавом генерале», который сжигал их села.

Моя следующая – и последняя на этой войне – встреча с Шамановым состоялась в Аргунском ущелье, в предгорном селе Дуба-Юрт. Армейские подразделения только что взяли горное Лаха-Варанды, а боевики отошли за Волчьи ворота. Наступление остановилось – ударили морозы, горные дороги обледенели, а те отряды, с которыми воевала целая армия, били оттуда, откуда не ждут, и растворялись в горах. Они заходили в села, отогревались там и уходили снова. И помешать этому никто не мог, потому что они были на своей земле, а русская армия их землю топтала сапогами и разрушала их дома. Партизанская война началась именно тогда, после жестоких и кровопролитных боев, оставивших сотни вдов и сирот. Эта война не закончена до сих пор…

Но тогда, в конце 1999 года, я ЕЩЕ не могла об этом знать. Тогда я видела только одну сторону медали – воюющую армию, которая увязала в грязи и крови, вертолеты, увозящие в Моздок «груз 200», и остервенение офицеров, теряющих бойцов.

* * *

В расположение Западной группы войск мы ехали на БТР, без представителей пресс-служб – к тому времени я уже обросла связями, и иногда удавалось выбраться на позиции, где шла настоящая война. Сидели на броне. Я просилась внутрь, но офицер сказал:

– Внутри тепло, но если нарвемся на мину, будет из тебя жареная картошка.

Мы уже в предгорьях Аргунского ущелья, на улице минус десять, кроме нашего БТР и военного «уазика», на дороге ни души. Кроме того, что страшно, еще и холодно – так, что не могу пошевелить губами. На меня набросили два бушлата, но это уже не помогает. Морозный ветер бьет в лицо, глаза слезятся, слезы сразу же замерзают. Почти два часа на броне от Ачхой-Мартана до опустевшего селения Дуба-Юрт, где стоит штаб группировки, – наверное, самые тяжелые для меня на этой войне.

Ночуем в офицерском кунге, я сплю на каком-то металлическом ящике, фотокоры-стрингеры – прямо на полу, на бушлатах. Один из них, Юра Козырев, утром уходит вместе с разведчиками в Пионерское. Село еще не занято войсками. Я, ожидая интервью с Шамановым, остаюсь в Дуба-Юрте, но командующий занят. Мы пытаемся проехать следом за Юрой, но в Пионерском начинается бой. Доезжаем на «уазике» до Лаха-Варандов, и нас разворачивают назад. На моих глазах отряд огнеметчиков в белых маскхалатах отправляется в Пионерское. Это в километре от того места, где мы стоим, и здесь хорошо слышна стрельба.

– Сразу открывайте залповый огонь, – дает последние инструкции командир. – Потом занимайте позиции. Возвращаюсь в Дуба-Юрт.

– Обстановка сложная, – говорит Шаманов таким тоном, что я понимаю – ему проще было бы ругаться матом. – Продвигаться вперед войска пока не могут. Очаги сопротивления бандитов сузились, и это четко обозначилось в Грозном и на горной местности. Горы мешают нашим маневрам: есть непроходимые места, а расщелины и пещеры служат хорошим укрытием для бандитов. Действия авиации и артиллерии здесь не очень результативны. Плюс ко всему сложные погодные условия. Неделями стоят туманы, морозы. На днях одно из подразделений проводило разведку в районе Волчьих ворот. Ребята начали подъем на высоту 800 метров над уровнем моря. Там – обледенелые склоны, видимость – метров на сто, не больше. Поэтому сегодня главная задача Западной группировки – не допустить прорыва боевиков из Грозного и их отхода в горы, а также прорыва из Аргунского ущелья.

Грозный блокирован, так говорит Шаманов. Три группировки войск пытаются удержать периметр чеченской столицы. Но небритые офицеры в неофициальных беседах говорят о другом – о том, что в этой республике нельзя вести позиционную войну. Воюющие чеченцы растворяются в этих горах, точно духи.

– Крыша едет, в каждом видишь «духа», – говорит Сашка Горлов из медчасти. – Пацана видишь, думаешь, что он сейчас тебе в спину гранату кинет. Бабу видишь – думаешь, сейчас побежит и наведет на тебя «духов». А когда «двухсотых» грузим в борты, думаешь, что завтра твоя очередь.

Сашка пьет медицинский спирт. Я отогреваю онемевшие пальцы у буржуйки.

– Знаешь, что самое страшное? – спрашивает Сашка. – Чем больше мы в них стреляем, тем больше они нас ненавидят. Это никогда не закончится. Столько убитых. Ты даже не представляешь, сколько у нас убитых.

Я спрашиваю Шаманова, почему боевики сопротивляются – так, будто жить не хотят.

– Это как в спорте, – отвечает генерал. – Если в начале турнира можно расслабиться, поберечь силы, то сейчас, в момент решающих схваток, необходимо собрать волю в кулак, все силы. И они это понимают. Причем это не просто бандиты, а люди, привыкшие выполнять приказы и получать за это деньги. Известно, что за события в Шали и Аргуне боевики получили огромные суммы. Но сейчас их боевой дух на исходе.

Про боевой дух генерал преувеличивает. В те дни боевой дух в чеченских отрядах был выше, чем когда-либо. Именно поэтому западная группировка теряла людей. Я спрашиваю Шаманова о потерях. Он морщится.

– Потери действительно большие?

– Потери есть… Сказывается и подготовка наших младших офицеров, недополучивших теории в военных учебных заведениях и практики в ходе боевой подготовки, которая в последние годы практически отсутствовала. Все это мы пытаемся компенсировать ударами авиации и артиллерии, но погода не всегда на нашей стороне. Да и степень остервенения боевиков часто так велика, что при столкновении с ними наши 19-летние парни просто не выдерживают.

И я снова спрашиваю Шаманова о возможности переговоров.

– Да я на сто процентов за! – злится генерал. – Пусть только покажут, как это сделать. Если боевики сдадут оружие, выдадут тех, кто повинен в тысячах смертей, – мы готовы к мирному решению проблемы. Но все реально понимают: если мы сейчас не завершим начатое, мы потеряем Россию.

Так рассуждали тогда все офицеры и даже солдаты. Они хотели завершить начатое. Но прошло чуть больше года, и Кремль рассудил иначе, отдав Чечню в руки чеченцев и согласившись на постепенный вывод войск. И вся эта партия войны бессильно сжимала кулаки, матерясь и называя руководство страны «предателями, устроившими второй Хасавюрт». Эти люди считали, они потеряли Чечню, потому что им не дали завершить их войну, а вовсе не потому, что очень жестоко ее усмиряли, а она не хотела покоряться.

Генерал Шаманов ушел из Чечни через полгода. Он стал губернатором Ульяновской области – так Кремль отблагодарил одного из самых верных своих генералов, привыкших выполнять приказы, не обсуждая.

07.12.1999. «Сопротивление бессмысленно»

Российские военные неоднократно заявляли, что Грозный штурмовать никто не будет.

– Нам не нужны лишние жертвы, – говорили они. – Армия выдавит боевиков из города, а мы подождем. Нам торопиться некуда.

И все-таки оказалось невтерпеж.

И вот федералы активизировались. Для начала на востоке был взят Гудермес. Затем на западе после полуторамесячного топтания за несколько дней была сломлена оборона чеченцев по линии Бамут – Асиновская – Серноводск. Север республики был занят уже давно. Таким образом, Грозный блокировали с севера и запада. С востока его еще прикрывал Аргун, до которого немногим больше 10 км. Вся территория южнее Грозного, несмотря на бомбежки и артобстрелы, находится под полным контролем боевиков. Но в горную часть федералы пока не пойдут, ограничившись, по словам первого заместителя начальника Генштаба Валерия Манилова, взятием двух городов на подступах к столице – Урус-Мартана и Шали.

Первым в самом конце минувшей недели пал Аргун. Говорят, его защищала группировка известного полевого командира Руслана Гелаева, который до этого не смог удержать Гудермес. Как утверждают генералы, более половины аргунских боевиков уже уничтожено. Что с самим городом, они не говорят, как и о российских потерях. Бои продолжались еще вчера вечером. Впрочем, федералы называют их просто зачистками, «которые проводят два полка внутренних войск».

По словам военных, это делается так: «Выдвигается группа из пяти-семи человек и в случае обнаружения очага сопротивления отступает, не ввязываясь в бой. После этого по бандитам бьет авиация и артиллерия». Самое интересное в этих сообщениях – утверждение о том, что местное население к армии лояльно.

Блокада Грозного с востока – вопрос решенный. Чего нельзя сказать о ситуации на юге – в Шали и в главном центре чеченских ваххабитов и похитителей людей Урус-Мартане. В последнем засело до 5000 боевиков и наемников-иностранцев, которые поклялись удерживать город всю зиму.

Однако федералы постараются взять оба города до конца этой недели, поскольку уже определен срок штурма Грозного. Это 11 декабря. Именно эта дата указана в листовках, которые самолеты и вертолеты разбрасывают над Грозным.

В них говорится, что российские войска завершают блокаду, а потому жителям во избежание жертв предлагается до этой даты покинуть Грозный. Беженцев пропустят через коридор в станице Первомайская и разместят в палаточном городке в селе Знаменское. Листовка гарантирует беженцам все конституционные права и обещает возвращение домой, когда город будет освобожден. Правда, к тому времени от домов вряд ли что останется. Но об этом умалчивается, зато провозглашается основная задача российских войск: «Сохранение жизни и обеспечение безопасности мирного населения». А пока, говорится в листовке, «вы окружены. Все дороги из Грозного блокированы. Дальнейшее сопротивление бессмысленно». Дальше еще страшнее: «Лица, оставшиеся в городе, будут считаться террористами и бандитами, и их будут уничтожать артиллерия и авиация».

Глава 2

Победоносное поражение

Весь 2000 год был для меня сложным, напряженным и интересным. Я узнавала войну изнутри. Я училась выживать в сложных ситуациях, училась справляться с собой.

Часто, просыпаясь на рассвете, чтобы лететь с военными в какой-то район Чечни, я не понимала, куда еду и зачем. Хотелось снова лечь в постель, завернуться в одеяло с головой и забыть обо всех полетах и заданиях. Я одевалась и брела к автобусу, идущему на аэродром, ненавидя себя за то, что не могу не идти. Через пару часов ненависть к себе сменялась гордостью – я справилась с ленью и страхом, я победила.

Хуже всего было в вертолетах. Я страдаю аэроболезнью, в детстве меня даже в машине укачивало. Когда я впервые зашла в вертолет – это был МИ-8, – я еще не знала о том, что будет так плохо. Через 40 минут полета меня выносили чуть ли не на руках коллеги с ростовского военного телевидения. Летать надо было каждый день. Приземляется вертолет, я выползаю на травку и лежу, а коллеги работают. А о боевых МИ-24, которые маневрировали над опасными участками так, что сердце было в ногах, а ноги – ватными, я вообще не говорю. Коллеги, всю дорогу разливающие водку по стаканчикам, потешались надо мной, а я им страшно завидовала. Они ведь потом могли работать!

Так продолжалось месяца три. Потом что-то произошло, и я привыкла. Я справилась и с этим. Это была победа, это был перелом. Я наконец смогла нормально работать и даже в вертолетах умудрялась брать коротенькие интервью.

К концу января 2000 года я наконец попала в Грозный.

Помог случай. На Моздокском аэродроме я познакомилась с помилованным Ельциным Бисланом Гантамировым, вышедшим из Лефортово и возглавившим чеченское ополчение.

Гантамиров много смеется и убедительно отвечает на вопросы. Приставленный к нему на всякий случай полковник фсб запрещает ему брать с собой журналистов, кроме съемочной группы НТВ, – полковник просто не хочет брать с собой меня, но Гантамиров, обезоруживающе улыбаясь, говорит: – Нет, ее возьмем.

Мы добираемся до Грозного на машинах, ночуем в Урус-Мартане в доме одного из ополченцев и доезжаем до Старой Сунжи.

Сразу за Старой Сунжей начинается 6-й микрорайон Грозного. Точнее, то, что от него осталось, – развалины девяти– и пятиэтажных домов, груды кирпичей и бетонных блоков. В этом микрорайоне одно из подразделений Гантамирова должно водрузить первый российский флаг в чеченской столице. Мы идем с ополченцами. К уцелевшей девятиэтажке продвигаемся перебежками: где-то рядом работает снайпер. Разрушенные этажи, разбитая лестница, зияющая провалами, через которые мы перескакиваем, поднимаясь наверх. Занесенная снегом крыша. Быстро и ловко ополченцы устанавливают флаг.

Еще несколько домов – и начинается так называемая передовая.

Похоже, что артиллеристов и снайперских пуль не боятся только местные жители. Я не верю своим глазам, когда на балкон полуразрушенного дома выходит старик в заячьей шапке, завернутый в розовое в клетку одеяло. Он смотрит куда-то в небо и щурится. А я смотрю на него и не могу поднять фотоаппарат. Потом, много позже, в Москве, в Третьяковке – глядя на «Апофеоз войны» Верещагина, я подумаю, что на самом деле апофеоз войны – не эта груда черепов, а тот старик в заячьей шапке.

А Гантамиров полон оптимизма и задора – ему обещали президентство, и он чувствует в себе силы решать судьбу республики. Я слушаю его и думаю о старике в заячьей шапке. Со мной происходит что-то страшное. Наверное, такие чувства испытывает человек, совершивший в состоянии аффекта убийство и вдруг начинающий понимать, что же он наделал.

25.01.2000. Бислан Гантамиров

– Вы лично командуете боями. Не страшно ли вам, в общем-то гражданскому человеку, брать на себя ответственность за исход операции, за судьбы людей?

– Я взял в руки оружие в 1993 году, когда дудаевская гвардия расстреляла городское собрание. Год мы воевали самостоятельно, потом к нам на помощь пришли федералы. Затем Автурханов создал Временный совет, и я стал командующим объединенными силами оппозиции. Два раза мы штурмовали Грозный, так что все это мне уже знакомо. Фактически военная и политическая тропы сошлись в одну дорогу, и я шел по ней до тех пор, пока не оказался в Лефортовской тюрьме.

– Чем было продиктовано ваше освобождение?

– Необходимостью или, если хотите, безальтернативностью. Нужно было кого-то противопоставить тем, кто правил бал в Чечне.

– Ради чего вы воюете?

– Я считаю себя истинным чеченцем и хочу, чтобы мой народ жил спокойно. Не хочу, чтобы чеченцев отождествляли с бандитами, чтобы в любом крупном преступлении видели «чеченский след». Чеченский народ – самый несчастный, самый гордый и униженный. Но мы всегда смотрели на Россию – не на Турцию, не на Эмираты. Мы говорим по-русски, это второй наш язык. И мы всегда будем жить с Россией.

– Думают ли так все чеченцы? Ведь полевые командиры все же пользуются поддержкой населения…

– Это не так. Полевые командиры рассчитывают не на тейповые или родовые отношения, а только на финансовую поддержку извне. У них нет корней. Все они, кроме Масхадова, – представители других народов. Басаев и Радуев – из Дагестана, Гелаев – из Ингушетии, даже Дудаев происходил из татов. В Чечне всем им делать нечего.

– А какова все-таки роль чеченской милиции в освобождении республики?

– Конкретный пример. Мы вошли в Грозный со стороны Старопромысловского района и Старой Сунжи. Мои ребята, скажу вам с гордостью, жизни не жалеют и воюют лучше, чем федералы. Потому что мы – на своей земле, где знаем каждую улицу, каждый дом. Именно наши ребята идут впереди, а федералы – следом. Скажу так: ни мы без федералов город не освободим, ни они без нас. Главное, чтобы сзади не палили по нам, путая нас с боевиками. Результаты сегодня неплохие: 6-й микрорайон – наш, сегодня-завтра займемся 3-м и 4-м микрорайонами. Скоро весь город будет за нами.

В начале февраля Грозный наконец заняли федеральные войска. 8 февраля с Моздокского аэродрома туда отправлялась колонна МЧС с полевой кухней – первая «мирная» колонна за полгода войны. Я напросилась в кабину к водителю-эмчеэсовцу, сказав, что все необходимые документы у меня есть. На самом деле у меня не было ничего, кроме паспорта. Я была стрингером, или, на языке военных, никем. Аккредитации, которую военный пресс-центр выдавал официальным СМИ, у меня за полгода так и не появилось. Пришлось стащить в пресс-центре пустой аккредитационный листок и просто вписать туда свою фамилию. Печати на бланке не было, подписи начальника пресс-службы тоже, но я надеялась, что на постах этих тонкостей не заметят. И оказалась права. Пока мы ехали, меня дважды выводили из машины на блокпостах и изучали мою бумажку, но в конце концов разрешали ехать дальше.

11.02.2000. Грозный еще живой

Ранним утром 8 февраля на площади Минутка было необыкновенно тихо. Ни одной живой души среди завалов, разрушенных догорающих домов и искореженных киосков. Картину оживляют только собаки. Они стоят, низко наклонив головы к трупам.

Трупов на улицах немного. Это в основном пожилые женщины, попавшие под обстрел или придавленные бетонными плитами. Массовые захоронения – в подвалах, куда, по словам спасателей, пока нельзя пройти: входы заминированы.

Примерно через полчаса на Минутку въезжают БТР с солдатами внутренних войск. Вчера армейские подразделения оставили этот район, теперь его будут зачищать бойцы внутренних войск.

– В городе неспокойно, – говорит командир роты ВВ, – по подвалам и чердакам прячутся снайперы. Боевики днем маскируются под мирных жителей, а по ночам берутся за оружие.

Офицер рассказывает, что среди снайперов немало русских женщин. С одной из них, Мариной из Челябинска, солдаты-связисты изредка переговариваются по рации.

– Но недавно в город перебросили нашу спецгруппу снайперов, – продолжает офицер. – В ней также есть женщины. Так что теперь и наши снайперши здесь работают.

Рядом с Минуткой здание комендатуры Октябрьского района. Сюда бойцы МЧС доставили походную кухню, продукты и медикаменты.

К комендатуре подходят люди. В основном старики и дети. Они несколько дней назад вылезли из подвалов, где провели чуть ли не по месяцу.

13-летний Дима потерял родителей – они подорвались на мине. Эмчеэсовцы собираются отвезти его в лагерь для беженцев в Толстой-Юрт, который будет развернут на днях. Но в основном люди, пережившие здесь войну и голод, из города уходить не хотят.

– Нас нигде не ждут, – говорят грозненцы. – Может быть, здесь развернут какой-нибудь лагерь, где мы смогли бы жить, пока город восстановят.

70-летняя Анна Серафимовна пришла в комендатуру, чтобы поделиться своим горем и услышать обнадеживающие слова.

– Два месяца назад в подвал ворвались вооруженные чеченцы и араб. Сказали, что мы шпионим на русских. Меня и двух моих внучек забрали, посадили в машину. Отвезли в Черноречье. Там меня избили и бросили. Внучек увезли. Почти неделю я добиралась домой. Меня ранило в плечо осколком бомбы. Какие-то люди перевязали меня простыней. Потом я заблудилась, в родном городе не могла понять, куда нужно идти.

Дня через два нашла свой дом. Вместе с другими снова пряталась в подвале. Иногда кто-то выбирался, ходил по квартирам собирал остатки еды. Несколько раз мужчины забивали бродячих собак, на костре готовили пищу. Так и выжили.

Анна Серафимовна надеется, что новая власть поможет ей вернуть внучек. Военные ей ничего не обещают.

На Минутке размещаются вэвэшники: оборудуют посты, ищут подходящее для штаба помещение. Но поиски тщетны: в районе ничего не уцелело. Впрочем, опасны и развалины – на днях здесь стеной придавило нескольких солдат. Поэтому сейчас военные подрывают то, что осталось после бомбежек и артобстрелов. Два полуразрушенных ветхих дома, в которые саперы положили взрывчатку, рухнули на моих глазах.

В завалах спецгруппы МЧС находят трупы солдат.

– За две недели мы извлекли 11 тел, – рассказывает командир сводного отряда МЧС полковник Владимир Денисов. – Один омоновец, проверяя гараж в частном доме, упал в 35-метровую шахту, предназначенную, видимо, для хранения нефти. Его извлекали по частям… Много трупов и у торгового центра на Минутке. Видимо, здесь расстреливали пленных.

Сводный отряд – не ритуальная команда, он предназначен для обезвреживания мин, фугасов и уничтожения цистерн с химическими веществами. В поселке Алханчурский, где находился цех по очистке промстоков, отряд обнаружил и обезвредил 13 заминированных контейнеров с хлором.

Но, по словам полковника Денисова, в городе еще около 60 таких емкостей, и они представляют серьезную опасность до тех пор, пока здесь еще есть боевики.

Пока в Октябрьском районе разворачивали походную кухню и готовили обед для местных жителей, отряд МЧС отправился в Старопромысловский район, где будет действовать второй пункт жизнеобеспечения. Мы едем через Ленинский район, разрушенный еще сильнее, чем Октябрьский. Некогда красивая площадь перед Домом правительства завалена мусором. Сам дом покрыт копотью, а в стенах – пробоины от снарядов.

Люди появляются, когда мы въезжаем в Старопромысловский район. Здесь даже действует маленький рынок, где продают газировку, фрукты и пачки чая. Этот район застроен частными домами, война их почти не затронула.

Комендант района говорит, что ежедневно сюда возвращаются 500–600 человек. Сегодня в Старых Промыслах проживают уже около 3,5 тыс. человек. Активные боевые действия здесь прекратились несколько дней назад, и люди уже начинают привыкать к тишине. По ночам, правда, недалеко от комендатуры работает одинокий снайпер, но вычислить его – дело времени, считает комендант.

Прибывший к вечеру того же дня в Старые Промыслы замминистра по чрезвычайным ситуациям Валерий Востротин сказал:

– Главное сейчас – накормить и напоить людей. Предотвратить возможные вспышки инфекционных заболеваний. В ближайшие дни будем ставить станции по очистке речной воды. А уже сейчас создаем команды из местных жителей по сбору и захоронению трупов.

Правительственная делегация, приехавшая одновременно с нами в Старые Промыслы, решала проблемы жизнеобеспечения населения. Однако на мой вопрос о восстановлении города расстроенный чем-то Николай Кошман в сердцах бросил:

– Да отстаньте вы со своим городом, тут – другие проблемы!

И ушел, закрываемый мощными спинами телохранителей.

Под «другими проблемами» Кошман подразумевал жалобы местных жителей на бесчинства солдат, которые забирают мужчин-чеченцев в фильтрационные пункты. Откуда многие не возвращаются. Жалуются грозненцы и на то, что солдаты уносят из домов ценные вещи. Со всем этим Кошман обещал разобраться.

Вечером, когда я вернулась в Октябрьский район, у здания комендатуры собралась толпа. Повар раскладывал по котелкам и кастрюлям рисовую кашу с мясом.

– Вы не поверите, но мы впервые за долгие месяцы едим человеческую пищу, – сказала 40-летняя Светлана Новикова.

Работы у эмчеэсовцев еще много. Несколько сотен больных стариков остались в подвалах, откуда не могут выйти. Например, в подвале Дома инвалидов по улице 8-го Марта находится около 30 слепых стариков, но подъезд заминирован. Завтра туда должны выслать саперов.

Мертвый город постепенно оживает. Пережившие войну люди еще не верят в свое спасение и спрашивают у военных, не уйдут ли они. А один старик, ветеран войны, вышедший из подвала, узнав о том, что город освобожден, засмеялся и умер.

К февралю часть журналистов переехала на военную базу в ханкалу. Но туда брали только тех, кто получил аккредитацию помощника президента сергея ястржембского. Меня, как стрингера, ждали проблемы, потому что ни одна московская редакция не стала бы рисковать, давая мне аккредитацию и тем самым беря на себя ответственность за мою жизнь. До сих пор никто такой ответственности не нес.

Я позвонила в «Коммерсантъ» и попросила о помощи.

– Оля, мы что-нибудь придумаем, приезжай, – ответил Дима Ждакаев, начальник отдела корреспондентской сети. И я засобиралась в Москву. Улетала военным бортом из Моздока – тем же самолетом летели спецназовцы и военные врачи. И еще один священник из маленького храма на Солянке. С ним мы проговорили всю дорогу.

У меня в жизни бывают случаи, когда в самые тяжелые периоды встречается какой-то человек, после общения с которым становится легче и про которого ты потом думаешь: «А ведь это был, наверное, ангел». Этот священник, наверное, тоже был ангелом. Я летела в чужой город, где у меня не было ни одного просто знакомого человека, и я не знала, куда идти и где ночевать, прежде чем назавтра открыть дверь «Коммерсанта». Но страх ушел, пока я слушала священника. Он рассказывал о солдатах, которых крестил, и о тех, кого отпевал.

– Ничего не бойся, кроме Господа, – сказал он на прощанье. – Он защитит.

Наконец я взялась за золотую ручку на входной двери «Коммерсанта» и вошла внутрь. Меня встретили неожиданно тепло.

– Так вот кто такие репортажи классные пишет! – воскликнул Максим Степенин, и весь отдел вышел на меня посмотреть.

Потом в тесном старом баре мы обсуждали с Максом Варывдиным и Димой Ждакаевым, что делать дальше. Аккредитацию мне сделали.

– Ты только работай в том же режиме, и все будет круто, – пообещал на прощанье Дима.

Я уехала из москвы в тот же день и с настоящей радостью примчалась на военный аэродром в моздок. Так в феврале 2000 года моя основная проблема была решена, я получила аккредитацию и могла работать дальше.

* * *

Но как? Попасть В Ханкалу было по-прежнему невозможно – туда пускали только представителей проправительственных СМИ. Заправляли всем прежние полковники из армейского пресс-центра, и им было, конечно, все равно, есть у меня аккредитация или нет. Я для них оставалась стрингером, за которым никого нет. Но мне опять повезло. Во время одного выезда в чечню я познакомилась с Алексеем Михайловским, человеком, которого прислал ястржембский создать альтернативный пресс-центр в ханкале и наладить работу журналистов. Михайловский был не военный и поэтому абсолютно вменяемый – он понимал, что публикации в «Коммерсанте» во многом теперь будут зависеть от его политики в отношении меня, и ему, конечно, было все равно, стрингер я или нет. Для меня же было главным попасть в Ханкалу – дальше я надеялась на везение.

В Ханкалу мы переехали в тот же месяц. Меня поселили в железнодорожном составе на самой окраине военной базы – там, где жили все журналисты. Михайловский и его бригада обосновались рядом с пресс-центром, в специально оборудованном вагончике. Благодаря группе Михайловского я объездила весь грозный и ежедневно передавала репортажи в газету.

10.03.2000. Талоны на еду

Старосунженский мост, консервный завод. Раньше неподалеку высились многоэтажки, а теперь – руины. На блокпосту – пробка, здесь собрались жители Грозного, пытающиеся пройти в город. Омоновцы объясняют, что город «закрыт, и надолго». Мужчины хмуро молчат, женщины ругаются.

Через пост пропускают лишь небольшой автобус. Это бригада рабочих, занимающихся восстановлением коммуникаций. Они утром по пропускам въезжают в город и до заката должны его покинуть.

Следом к блокпосту подъезжает колонна «уазиков», на лобовых стеклах—копии фотографии Бислана Гантамирова. Это чеченская милиция. Говорят, фотография лидера ополчения действует лучше официального пропуска. Их машины действительно пропускают.

В городе тихо, но улицы уже не так пустынны, как еще пару недель назад. По проспекту Мира какие-то люди идут в сторону комендатуры Ленинского района – там расположена полевая кухня МЧС.

Слева, на месте рухнувшего дома, в грудах кирпичей и бетона, – траурный венок. Алые цветы увивает темная лента: «Погибшим товарищам. Простите, что не успели помочь. Пермский ОМОН». Таких венков за день, проведенный в чеченской столице, я насчитала несколько десятков. Омоновец с блокпоста говорит, что их привозят те, кто приезжает в Грозный, чтобы сменить бойцов отслуживших подразделений. В каждом из них есть погибшие.

На площади у комендатуры Ленинского района дымит полевая кухня, повар в белом халате раздает пищу. По талонам. В день на одного человека – тарелка каши и булка хлеба. Это завтрак, обед и ужин. Но грозненцы благодарны и за это. 30-летняя Ирина рассказывает о жизни в подвалах:

– Пили дождевую воду, ели муку, пока была. Потом есть стало нечего. У нас в подвале было восемь человек, двое умерли. Наверное, от голода.

Две пожилые женщины с шестилетним мальчиком говорят, что живут на улице Розы Люксембург. Их дом в соседнем микрорайоне разрушен, и они перебрались в уцелевшую квартиру. Людмила Трапезникова потеряла всех своих родных.

– Нас было шестеро, – рассказывает она. – Но как-то вечером к нам зашел Ахмед из соседнего дома. В руках у него был автомат. Мы спросили, зачем ему оружие. Он ответил:

– Мстить.

Сначала застрелил моего мужа, потом соседку. Вторая соседка, Анна, бросилась на него с ножом, но не успела. Он убил Анну и ее 13-летнего сына. Я лежала на полу, лицом вниз, но больше выстрелов не услышала. Когда пришла в себя, Ахмеда уже не было. Только трупы.

Недалеко от комендатуры разместился полевой госпиталь Центра медицины катастроф. За месяц через госпиталь прошло более 3000 человек. По словам Назаровой, в сравнении с прошлой войной раненых значительно меньше. Например, из 280 человек, поступивших в госпиталь 1 марта, раненых было всего 20.

– Основные заболевания связаны с неполноценным питанием и переохлаждением, – объясняет главврач. – Много простуженных, с воспалениями, травмами. Есть и инфекционные больные, но их немного. Мы ожидали вспышек эпидемий гепатита, сальмонеллеза, дизентерии, но пока обошлось.

Возле здания бывшей мэрии города разместилась военная комендатура. Военный комендант Грозного Василий Приземлин соглашается поговорить со мной.

Генерал рассказывает, что в городе сейчас проживает 15 тыс. человек. Основная часть населения – в Старых Промыслах. Но пока что доступ в Грозный запрещен.

– Город закрыт, так как людям находиться здесь еще опасно, – объясняет Приземлин. – Мы разминировали только 40 % территории. Обезврежено свыше 21 тыс. мин и фугасов, но весь жилой сектор до сих пор заминирован.

– А где живут грозненцы, которые остались без крыши над головой?

– Ищем уцелевшие дома и временно размещаем в них людей.

– Есть ли еще люди в подвалах?

– Нет, мы проверили почти все подвальные помещения. Раненых и больных отвезли в госпиталь Центра медицины катастроф. Но на всякий случай развешиваем объявления, в которых просим сообщать нам о людях, которые еще могут находиться в подвалах.

Даже когда я попала на военную базу в Ханкалу, все время приходилось с кем-то воевать. Это было ужасно – понимать, что где-то что-то происходит, а тебе надо тратить все силы на то, чтобы уболтать какого-то товарища в погонах. Как-то я не смогла улететь военным бортом – начальник пресс-службы Геннадий Алехин, взявший с собой 13 журналистов, прямо на взлетке сообщил, что меня не берет. Летели в Комсомольское, там шли бои, и это был первый вылет для журналистов.

– Вы же обещали меня взять, – бормотала я, едва не давясь слезами.

– Возьми ее, Ген, – пришел на помощь коллега Женя Кириченко. – Нас же 13 – плохая примета!

– А у меня другая плохая примета, – ответил Алехин. – я баб с собой не беру.

Не думаю, что это было из вредности. Возможно, он делал это из благих побуждений – чтобы уберечь меня. Но еще очень долго я не могла простить этому офицеру его слов. Они тогда улетели, а я осталась одна на взлетном поле.

Пришлось искать выходы. В тот день на взлетке я познакомилась со штурманом, вертолет которого вез в Комсомольское спецназ. Летчики взяли меня с собой при условии, что борт я не покину, только посмотрю из иллюминатора, что происходит. Это был отчаянный поступок. И эта поездка мало что мне дала, кроме ощущения страха. Правда, на обратном пути я поговорила с ранеными спецназовцами, которых увозили в госпиталь, и с одним солдатом, который несколько дней был в плену у боевиков Гелаева – они держали его в подвале дома, из которого отстреливались. Парень был напуган, но вспомнил интересные факты, которые я использовала в статье. К сожалению, написать про этот свой полет подробно я тогда не могла – за нарушение правил аккредитации могли выдворить из Ханкалы, да и знакомым летчикам не поздоровилось бы.

По-настоящему я увидела Комсомольское только через несколько дней – Алехин уехал в Ростов, и я попала на борт, летящий в осажденное село.

17.03.2000. В Комсомольском

Бои за Комсомольское идут уже две недели. Никаких шансов его удержать у боевиков нет, да они на это и не рассчитывают. Но их командир Руслан Гелаев даже не вывез отсюда свою мать, жену и двух сестер, спрятав их от бомбежек в подвале. На что именно надеялся Гелаев, рассказал его 20-летний племянник Рахимбек, попавший в плен к федералам.

Его дядя и находившийся здесь же, в Комсомольском, полевой командир Арби Бараев еще до начала боев за село обратились ко всем чеченцам с просьбой прислать на помощь по 10–15 человек от каждого из двухсот чеченских тейпов. Кроме того, они рассчитывали на Хаттаба, который в это время прорывался из Аргунского ущелья. Но того, как известно, ценой собственных жизней остановили российские десантники, а добровольцев от тейпов завербовать не удалось. Даже жители Комсомольского накануне прихода гелаевцев бросили свои дома и ушли в Урус-Мартан.

Зато у гелаевцев открылось второе дыхание. Два дня назад они удерживали лишь с десяток домов на юго-восточной окраине села: казалось, еще немного, и все закончится. И. о. командующего федеральной группировкой генерал-лейтенант Николай Баранов успел даже объявить офицерам благодарность за освобождение села и поставил новую задачу: найти Гелаева и всех его сестер. В селе его искали даже с собаками, но он объявился сам. Его выбитые из села боевики пошли в контратаку, заняли несколько домов, в том числе наблюдательный пункт федералов в полуразрушенной школе, и опять расширили сферу влияния.

– У них тут как? – объясняет один полковник. – В каждом из 500 домов двухъярусный подвал. Вход в него тщательно замаскирован. В нижнем ярусе боевики отсиживаются во время артобстрелов и бомбежек. Но стоит войти пехоте, как они выползают и открывают огонь. Мы в лобовые атаки предпочитаем не ходить, иначе потерь потом не сосчитаешь. Отступаем, значит, и в дело опять вступает артиллерия. Так вот постепенно и вытеснили их.

– А как же они прорвались обратно, если село блокировано со всех сторон? – спрашиваю я.

– Ну мы же не можем поставить бойцов на каждом метре. Несколько дней был плотный туман. Вон видите, за селом поле и овраги? Там боевики и отлеживались под снегом. А ночью уходили в лес и дальше – на горные склоны. Там тоже лес. Я думаю, что и сам Гелаев с семьей так же ушел.

Он всегда ускользает. Но как потом выясняется, всегда остается где-то поблизости. Вон из расположенной рядом лесополосы раздаются автоматные очереди – это группа его боевиков пытается помочь тем, кто остался в окружении. Сколько их там, никто толком не знает: называют цифры от нескольких десятков до нескольких сотен. А ведь сотен семь боевики уже потеряли. Но не уходят.

– А знаешь почему? – спрашивает меня один боец. – Им жрать нечего!

– Почему вы так считаете?

– Да я сам видел, когда они меня в плен взяли.

В начале марта один из прорывавшихся к селу отрядов, который вел лично Гелаев, нарвался на сопке на взвод гранатометчиков 503-го Владикавказского полка. 40 моджахедов были уничтожены сразу, но остальным удалось зайти с тыла и накрыть взвод из минометов. 17 человек погибли, еще четверо попали в плен. Среди них и мой собеседник. Ему, к счастью, удалось сбежать.

– Они буквально набросились на наш сухпай. Прямо тут же открывали ножами тушенку и жрали. Но наши начали артобстрел, и боевики попрятались. Я в этой суматохе и ушел.

Голод – это одна из возможных причин, по которой гелаевцы спустились с гор и заняли Комсомольское. Во всяком случае, большого стратегического смысла военные в этой акции не видят. Дошло ведь до того, что боевики забили в горах последних лошадей, а ждать при этом какой-то существенной помощи от разоренного населения не приходилось. Возможно, Гелаев и решил запастись провизией у родного очага.

– Много их было? – интересуюсь.

– Сотни полторы. Там же сам Гелаев и шесть каких-то чеченок. Одна, в черном жилете и с автоматом, все время была рядом с ним. Из его охраны, наверное. Те все время в черном ходят. Гелаев, кстати, тоже тогда был в черном длинном халате, в жилете и папахе. Спокойненько так ходил по позициям, даже под обстрелом не пригибался. В общем, с ним у нас еще много проблем будет.

22.03.2000. «Духи» сдаются

Вчера над полностью разрушенным селом был поднят российский флаг. Такой финал стал возможен лишь после того, как около сотни гелаевских боевиков сдались федералам в плен. С утра в Комсомольском еще шли бои. Стрекотали пулеметы, ухали «саушки» (самоходные артиллерийские установки), кружили в небе «крокодилы». Боевики предприняли последнюю попытку прорваться в сторону Урус-Мартана по руслу реки, но наткнулись на яростный огонь. Поле боя было усеяно трупами полусотни боевиков. Оставшихся федералы зажали в лощине на южной окраине села и методично добивали. К полудню все стихло. В тот же момент в эфире послышалась чеченская речь. Потом на ломаном русском кто-то попросил:

– Не стреляйте. Мы будем сдаваться. Сейчас к вам выйдет парламентер.

Сразу команда:

– Не стрелять в парламентеров! «Духи» сдаются!

Первый парламентер с белой лентой на обгоревшей палке совершенно неожиданно появился из полуразрушенного дома.

– Ну, пошли, делегат, – обступили его омоновцы.

Чеченца сразу привели на командный пункт, где тот объяснил, что защитники села больше не хотят сражаться.

– Отвоевались, – мрачно усмехнулся командующий Объединенной группировкой внутренних войск генерал-полковник Михаил Лабунец. У боевиков было лишь одно условие: пусть их принимает кто угодно, лишь бы не воюющий здесь же питерский спецназ ГУИНа. По радиоперехватам боевики знали, что те понесли в Комсомольском самые большие потери и будут мстить. Тогда чеченцам предложили собровцев из Уссурийска.

Через полчаса из-за тех же обломков появились первые пять человек. Грязные и оборванные, они бросали на землю оружие и под окрики «Руки за голову!» покорно семенили за собровцами. Вслед за ними вышла вторая группа, потом – еще. По два-три человека выползали из завалов, хотя порой казалось, что они появляются прямо из-под земли. Всего набралось человек сорок. Многие ранены и с трудом передвигаются. В это же время с противоположного края села появилась еще одна группа.

– Ну что, повеселимся? Пока они еще теплые…

Здоровенный собровец с автоматом наперевес пнул сапогом в спину бородатого чеченца. Тот упал, потом быстро поднялся и, не поднимая глаз, ушел в сторону.

– Сука, – процедил федерал. – Моя бы воля, расстрелял бы падлу.

– Да их всех мочить надо! – откликнулся омоновец Серега. – Полгода в наших ребят стреляли. Сдались, когда патроны закончились. Жить хотят, шакалье.

Расчищенная площадка на окраине Комсомольского. Здесь на земле сидят, пригнувшись и заложив руки за голову, сдавшиеся чеченцы. Среди них – две женщины. Разорванная одежда, безразличный взгляд. Они два месяца воюют бок о бок с мужчинами. Одна из них – не просто снайпер, а очень хороший снайпер. Обе страшно боялись выходить к федералам. Два раза возвращались, но парламентер их уговорил.

С земли поднимается раненый боевик. Опираясь на палку и хромая, направляется к федералу.

– Ну ты, мудила, сел, быстро. Быстро! – собровец направляет в его сторону автомат.

Пленный послушно садится. Собровцы внушают страх, но чеченец все же решается:

– Командир, поговорить надо… Последнее время мы жили в Шатое. Потом Гелаев повел нас на Комсомольское. Сказал, что впереди Урус-Мартан – новая столица ваххабитов. Там нас ждут, там двести ваххабитов с оружием. Там федералы нас будут бояться. Но Гелаев ушел. Не знаем куда, мы давно его не видели. Зато в горах осталось много наших. Если нас не убьют, мы могли бы им объяснить, что нужно сдаваться. Мы понимаем, что федералы нас ненавидят, но нас уже ненавидят и сами чеченцы. За Шатой, за Комсомольское. Не знаю, простят ли.

К вечеру 20 марта стало известно, что в плен сдалось 76 боевиков. Ночью должны были «принять» еще 12, однако из-за начавшейся перестрелки коридор для их выхода был закрыт до утра.

Тех, кто успел сдаться, на вертолетах отправили в Ханкалу. Но из 76 пленных туда добрались только 72. Остальные, наверное, попытались сбежать по дороге. Впрочем, они не первые. Вот недавно в Ханкале умер наемник-уйгур, гражданин КНР. Его тоже взяли в Комсомольском, но на неделю раньше. Потом несколько дней проводили следственные мероприятия. Он, наверное, тоже хотел сбежать. А может, просто здоровье подкачало.

Однако пленным всегда рады. Например, тех, что привезли сейчас в Ханкалу, спецназ приветствовал прямо на взлетной площадке.

Из открытой двери вертолета выпадает первый чеченец. Его поднимают и тащат по коридору между двумя шеренгами военных. Второй идет сам, но тут же получает пинок в бок. Так приветствуют всех, но особенно рады снайперше. Та буквально вылетает из вертолета на бетон. Подняться после такой встречи смогли не все.

– Ничего, очухаются, – обнадежил майор, прилетевший вместе с пленными из Комсомольского.

– Зачем бьете, они же пленные? – говорю майору.

– На войне, ребенок, есть только одно правило. Один закон. Месть. За своих. Ты видела, что они с нашими бойцами делали? И не надо тебе этого видеть. А кто видел, не забудет. У меня пятеро ребят погибло из-за этой мрази. И друг один. И вообще, я считаю, что пленных на этой войне просто нельзя брать. Хотя им и так будет несладко. Сначала – Чернокозово, потом – суд, потом – зона где-нибудь в Сибири, в тайге. А там этих отморозков не любят.

Но моджахедов такая перспектива, видимо, вполне устраивает: вчера утром в Комсомольском сдалось еще 15 боевиков. Шли без оружия, руки за голову.

В тот же день генерал Лабунец объявил, что войсковая и оперативно-поисковая операция в Комсомольском завершена.

30.03.2000. Мясорубка Гелаева

В Автуры, в штаб объединенной группировки «Восток», мы прилетели вечером 28 марта. Командующий группировкой генерал Сергей Макаров в начищенных до блеска ботинках встретил нас у штабной палатки:

– Рассказывать-то нечего. Война закончилась, а найти и обезвредить оставшиеся группы бандитов – дело милиции. Это вы выдумываете информацию о захвате Ножай-Юрта, скоплениях боевиков… Отстранить бы вас от работы дней на десять!

– Но скопления боевиков не легенда, об этом сообщают каждый день в информационных сводках.

– Да кто их видел, эти скопления?! Вот кричат, что мужское население в чеченских селах увеличивается. Так мы и добиваемся, чтобы они из леса домой вернулись. А там увидели, что их жен и сестер не насиловали русские солдаты, что дома можно восстановить, и занялись мирным трудом.

– Но под Центороем была попытка прорыва боевиков?

– Не было никакого прорыва! Двадцать человек, у которых руки по локоть в крови, – это скопление боевиков? Да им деваться некуда, вот и пытаются улизнуть. Да не получается!

– Судя по тем же сообщениям из пресс-центра штаба ОГВ, Масхадов и Басаев находятся в Веденском районе.

– В Веденском, или в Ножай-Юртовском, или вообще за пределами республики – кому об этом известно? Кто видел их в Ведено? А если видели, почему не поймали?

Ночью под Автурами началась перестрелка. Едва стихло, в палатку вбежал седой полковник:

– Тушите свет и сидите тихо. Если повторится стрельба, бегите в соседний ангар, оттуда я вас эвакуирую. Вокруг «духи» ходят, ищут, где прорваться. Но здесь двойная линия обороны, десант, СОБРы. Должны выдержать.

Наутро мы собирались лететь в Ведено. О том, что полет отменяется, стало известно часов в десять.

– В районе напали на колонну внутренних войск. Там настоящая мясорубка! – рассказал знакомый офицер.

Колонна с продовольствием, направляющаяся в одно из подразделений южнее Ведено, была обстреляна с ближайшей высоты. Пока удалось вызвать и скорректировать огонь авиации и артиллерии, три БТР и два «уазика» были подбиты из гранатометов. Находившиеся в них солдаты и офицеры погибли или были ранены. Генерал Макаров с утра не выходил из палатки. Штабные офицеры сообщали самые противоречивые сведения. Говорят, что о готовящемся нападении знали еще накануне, но ни одна колонна в этот день не должна была проходить в этом районе.

Весь день мы пытались вылететь из Автуров к месту боя. Разгоряченные летчики, десантники, разведчики матерились и кричали, что мы всем мешаем. К 16.00 какой-то полковник штабной разведки согласился взять нас на борт:

– Сам я лечу на место боя, вас выкину под Энгеноем. Там 104-й полк ВДВ, они воевали сегодня весь день.

Мы выпрыгнули из вертолета, помахали полковнику, и вертолет ушел к месту боя. В расположении воздушно-десантного полка также неспокойно. Весь день в штабе слушали радиопереговоры боевиков. Выяснилось, что напавшими на колонну руководит «ангел». Это позывной Руслана Гелаева, о разгроме которого в Комсомольском так много говорили.

На подмогу расстрелянной колонне вышли бронегруппа пермского ОМОНа и комендантская рота, но их тоже обстреляли. Был подбит еще один БТР. Боевики также понесли потери, но в горы, как обычно, не ушли. Из последнего радиоперехвата разведчики узнали, что Гелаев дал своим команду разбить блокпост, расположенный неподалеку от нас, на высоте 813. Что происходило дальше, узнать не удалось. Командир полка, ошалело посмотрев на нас, закричал:

– Кто пустил?! Все назад! На борт!

До взлетной площадки нас сопровождал боец с автоматом наперевес. Сквозь шум закручивающихся лопастей мы услышали мощные залпы «Града», которыми федералы пытались достать Гелаева.

После истории с Геной Алехиным я поняла одну вещь – с пресс-службой ездить не надо. Если они и берут тебя с собой, то, как правило, ты сначала ждешь этой милости несколько дней, потом они привозят тебя куда-то на час, загружают ненужной информацией и, не давая шагу ступить, увозят обратно. Результат таких поездок нулевой.

Я стала ездить сама.

Конечно, пришлось отказаться от открытой одежды, которая спасала меня в летней, невыносимо жаркой Ханкале. И теперь, даже при сорокаградусной жаре, я носила джинсы и рубашку с длинным рукавом. Я выходила из Ханкалы на трассу, голосовала, садилась в первую остановившуюся машину и ехала в Грозный, Аргун, Гудермес. Я не безбашенная, какой меня считали тогда мои коллеги на военной базе, и мне было очень страшно – я понимала, что могу не вернуться назад, но у меня была какая-то счастливая уверенность в том, что ничего плохого со мной не случится. Сейчас я знаю, отчего это было – просто в 20 лет все такие.

25.04.2000. На грозненском рынке

– Грозный разминирован – значит, безопасен? – спрашиваю я у замкоменданта Грозного полковника Сергея Щербины.

– Сегодня разминирован, а завтра появятся новые растяжки. В городе более сотни боевиков, очень много и сочувствующих им.

В том, что в городе продолжается минная война, убеждаюсь через несколько минут. Из ворот территориального управления МЧС выехала машина с людьми в белой спецодежде. На минуту шофер притормозил у КПП, и я успеваю задать пару вопросов:

– Почему в белом?

– Потому что похоронная команда.

– В завалах еще есть трупы?

– И в завалах, и в других местах.

– Много?

– Было очень много. Теперь меньше. Раньше находили тела на площади Минутка, в Ленинском и Заводском районах, где велись активные боевые действия. Теперь находим и там, где не было войны, – подрываются на минах.

Похоронщики уезжают отрабатывать очередной сигнал о страшных находках.

– Недавно в Октябрьском районе нашли тела трех человек в подвале – мужчины, женщины и подростка, наверное, это их сын, – рассказывает жительница Грозного Роза Сатуева. – Когда наши ребята полезли за ними, в подвале раздался взрыв. То ли растяжка была установлена, то ли мина. Один парень был ранен в живот. Вызвали саперов. Зачищая дом, нашли несколько бомб.

С Розой я разговариваю на рынке. Он появился две недели назад. На прилавках хлеб, сыр, колбаса, фрукты и конфеты. Народу – не протолкнуться. Несколько женщин прямо на рынке жарят пирожки и тут же их продают. Чумазый мальчишка клянчит у продавщицы:

– Продай за рубль, у меня больше нет.

Омоновец, набивающий пакет пирожками, делится с пацаном:

– На, только фугасы нам не подкидывай.

Военные сидят под деревом, у мангалов с жарящимся шашлыком. Бутылка водки, сочное мясо, речь, пересыпанная шутками. Автоматы лежат рядом, на земле. Веселые парни в камуфляже.

– Опасность чувствуешь, – говорит омоновец Сергей, – но обычно это происходит вечером, в сумерках. Волки, они ведь по ночам воют.

Уверены федералы и в том, что на рынке им не продадут отравленный товар:

– Если что – в землю зароем! А потом, мы здесь постоянные клиенты. Правда, Ибрагим?

Хозяин закусочной Ибрагим Хайсулаев утвердительно кивает головой.

На своих шашлыках Ибрагим зарабатывает неплохо, до 500 рублей в день. В Грозном это большие деньги.

– Вот соберу денег и уеду к брату на Ставрополье, – мечтает Ибрагим.

В ожидании комендантской машины, которая должна была отвезти меня в Ханкалу, я решила пройтись по улице. Обычная улица. Ничем не хуже других.

Вдруг как из-под земли появляется рослый омоновец. Задыхается от мата:

– Ты что, совсем охренела? Тут растяжек до фига, потом собирай вас по частям. Вчера один тут тоже гулял, теперь реанимируют.

В конце апреля я полетела в Москву, во второй раз. Мой непосредственный начальник Саша Стукалин с ходу сказал:

– Идем к Васе, он тебя ждет. Кого называли Васей, я узнала только в кабинете главного редактора «Коммерсанта» Андрея Васильева. Он сидел, закинув ноги на стол, и я вдруг растерялась.

– Вот, Алленова, – представил меня Стукалин.

Васильев достал откуда-то из-за стола букет каких-то невероятных длинных роз и протянул со словами:

– В этом месяце вы не сходили с первой полосы.

Я вдруг подумала, что сейчас он предложит работать в штате редакции. Сколько бы проблем это решило! Но Васильев не предложил. Попасть в штат «Коммерсанта» всегда было делом нелегким. Он сказал, что надо писать дальше, что у меня способности, и уже должен был сказать «до свидания», и тут что-то со мной случилось. Впервые в жизни я почувствовала, что это такое – когда ты отчаянно не хочешь что-то говорить, но помимо своей воли говоришь – как падаешь в пропасть. И я сказала:

– Если вы не возьмете меня в штат, я больше не буду работать на «Коммерсантъ».

Васильев и Стукалин такого поворота не ожидали. У меня по лицу предательски поползли слезы. Я встала, понимая, что теперь-то действительно все кончилось, и направилась к двери. Но Васильев, как мне кажется, пожалел меня и сказал:

– Ну, подождите, Оля. Давайте обсудим все завтра, я вас в ресторан приглашаю.

В ресторан я опоздала на два с половиной часа. Не намеренно, конечно. Хотела купить что-то из одежды, но, проплутав по незнакомым шумным магазинам и не имея ни малейшего представления о том, что сейчас носят, в результате надела старую мини-юбку и футболку с владикавказского рынка и отправилась в клуб «Кино». Меня ждали Васильев, Стукалин и Ждакаев. Ни упреков, ни недовольства. Андрей, с бильярдным кием в руке, только и сказал, вполне добродушно:

– Теперь я понимаю, что на войне свои представления о времени.

Мы сидели в ресторане «Дориан Грэй», и за моей спиной все время стоял официант. Васильев сказал, что берет меня собкором в штат, и обещал добыть спутниковый телефон. Мы обсуждали, как работать дальше, и я понимала, что мечты сбываются. И еще я видела, что всем плевать на то, что я не читала модных журналов и не умела одеваться. Потому что здесь меня ценили за другое. И все же мне отчаянно хотелось назад, в уже пыльную от солнца Ханкалу, в грязные и душные железнодорожные вагоны, туда, где все было знакомо и понятно.

Со штатной ксивой и спутниковым телефоном стало еще легче работать. В ту весну я познакомилась с братьями Ямадаевыми, съездила в Ведено и Беной, пыталась найти Масхадова, общалась с полулегальными бывшими боевиками и переговорщиками, освобождавшими солдат в Чечне, жила в семье такого переговорщика в Старых Атагах, – селе, где не было ни одного военного, но куда приезжали боевики, у которых выкупали солдат, – и по-прежнему продолжала работать на базе в Ханкале.

03.05.2000. Братья Ямадаевы

В Гудермесском районе Чечни у федералов проблем намного меньше, чем в других частях республики. Недаром именно там находится ставка российского постпредства. Город и район относительно безопасны, потому что их контролируют вооруженные формирования братьев Ямадаевых – именно они являются там реальной силой и властью. В прошлую войну Ямадаевы яростно воевали с федералами, зато теперь стали их главными союзниками.

Шестеро братьев Ямадаевых уже десять лет контролируют Гудермесский район. Их знают все, их беспрепятственно пропускают на всех постах, перед ними открываются любые двери. С Ямадаевыми несколько раз встречался начальник Генштаба Анатолий Квашнин, не говоря уже о прочих генералах.

Они – представители одного из самых крупных и знатных тейпов Беноя и занимаются абсолютно всем: войной, бизнесом, политикой. За Ямадаевыми в Чечне реальная сила, реальная власть, реальные деньги.

Со старшим братом Халидом я беседовала в Гудермесе, где он пользуется непререкаемым авторитетом. Это невысокий энергичный человек. Он говорит, что раньше никогда не давал интервью.

– В прошлую войну вы воевали против федералов. Почему сейчас изменили свою позицию?

– Армия вела себя вызывающе. Ельцин и Грачев не считались с чеченским народом – Дудаев ведь сначала не заикался о независимости, его мечтой был союзный договор. Мы потеряли многих друзей и решили воевать. А потом поняли, чего стоит та свобода, которая была предоставлена нам на три года. Чеченский народ оказался в полурабском положении, без работы и зарплаты. Все, что у нас есть, – российское, турецкое, арабское. Чеченской осталась только земля, да и ту испоганили. И мы поняли: независимость – это утопия. Сейчас я уверен, что нужно жить с Россией. Только вместе мы сильнее. Воевать будем только в том случае, если Россия сама не захочет жить с Чечней. Опыт, оружие и люди у нас есть.

– Почему возникли разногласия с Масхадовым и Басаевым?

– Мы предлагали Масхадову уйти из Чечни в Турцию, потому что он слабый человек. Там у него был бы дворец и охрана. Идеальные условия по сравнению с теми, в которых он сейчас, – бегает, как лесник, по горам.

На это соглашалась и Кусама, его жена. Мы выгнали бы ваххабитов и договорились с центром. Но Масхадов отказался. Басаев же на конфликт напросился сам. В 1998 году в Гудермесе было до 3000 ваххабитов. И было бы больше, если бы их не остановили. Мы выгнали их из города и сожгли их дома. Шамиль пытался со мной договориться, а потом прислал письмо: «Выбирай – мир или война». Мы выбрали войну.

– Почему так не любите ваххабитов?

– А за что их любить? Мы жили по своим законам, а они хотели нам навязать свои. Это же бывшие наркоманы, отбросы. Нашли легкую дорогу в рай и ринулись по ней. Они ведь просто компенсировали ваххабизмом отсутствие собственного достоинства и гордости.

– Какие у вас отношения с полевыми командирами?

– Нормальные. Многие из них уже отказываются воевать. Все ждут, кого Путин назначит в Чечню. От этого зависит, закончится война или нет.

– Кого поддерживаете?

– Малика Сайдуллаева. Это грамотный бизнесмен и честный человек, на нем нет крови.

– Насколько затяжной будет война в горах?

– Если Путин сделает неправильную ставку, война будет долгой.

– Правильная ставка – это Сайдуллаев?

– Не знаю. Может быть, появится кто-то более способный. В любом случае, если народ будет доволен руководителем, Масхадов и Басаев лишатся поддержки населения. Зачем погибать русскому солдату, когда мы сами можем разобраться? Если право вести войну отдадут нам, то я подниму своих людей, и мы сами разберемся с Хаттабом. Но это должны быть регулярные чеченские формирования. От МВД до ФСБ. Подчиняющиеся центру, но работающие здесь, состоящие из местных чеченцев. А пока у меня в Гудермесе «бандформирования», потому что официально нас не признают.

– Вы действительно обеспечиваете безопасность Гудермесского района?

– В общем-то, да. Сколько раз нам предлагали уйти отсюда, деньги предлагали, но мы не уйдем, это наша земля. А пока мы здесь, боевики сюда не полезут.

– Как велики силы боевиков?

– У них достаточно сил. От масштабной операции их удерживает лишь то, что народ не с ними. Но если народ поддержит боевиков, они победят. Я знаю, что если 20 человек Басаева войдут сюда, то от федералов ничего не останется. Они обложились мешками с песком и думают, что это защита. Но если вдруг бой, они за этими мешками и останутся. У Масхадова и Басаева люди есть везде. И если какая-то операция начинается, они, как тараканы, выбегают из всех щелей и работают по полной программе.

– А с федералами у вас какие отношения?

– Сейчас происходят непонятные вещи. Когда войска входили в Чечню, люди радовались, что пришел конец беспределу. Но армия снова бомбит мирные села, причем такие, которые всегда были лояльны к России. И я не понимаю, зачем это делается. На всякий случай, что ли? А солдаты, которые пьют водку и по ночам обстреливают села? Вы видели их знамена? Алые, полосатые, махновские, с медведями, лисами, орлами. Разве это армия? Люди обижены, а Масхадову и Басаеву это выгодно.

* * *

Встреча с братом Халида, легендарным 27-летним Сулимом, происходила в доме Ямадаевых в высокогорном селении Беной. Я добиралась сюда полдня, и когда последний блокпост остался в Ножай-Юрте, стало ясно, что Беной на самом деле федералами не контролируется. В последнее время Сулим живет здесь постоянно. Его привезли сюда старшие братья, поскольку бывшему масхадовскому генералу угрожает опасность.

Известность он получил еще в прошлую войну. Тогда генерал Пуликовский предъявил 48-часовой ультиматум засевшим в Грозном боевикам, и все полевые командиры ушли. Остался лишь Басаев с немногочисленным отрядом. Он был обречен, но тут на помощь подоспел Сулим. После этого он стал лучшим другом Басаева, а Масхадов назначил его бригадным генералом и командующий Гудермесским гарнизоном. Сулим оставался в этой должности и в эту войну, но уже не воевал – без боя сдал Гудермес федералам. За это Басаев устроил на него настоящую охоту. Взорванный и обгоревший джип у дороги – свидетельство последнего покушения. Сулим говорит, что его бережет Аллах.

– Не знаю пока, для чего бережет, – говорит Сулим. – Гранатомет в прошлую войну разорвался у меня в руках, а я уцелел. Но если бы я знал, что война повторится, я бы тогда не воевал. Чего мы добились? Тогда мне казалось, что война освободительная, а сейчас я знаю, что это всего лишь борьба за власть и деньги.

– Почему вы решили сдать Гудермес, ведь Масхадов приказывал вам обороняться?

– Я перестал выполнять его приказы. Когда Басаев с арабами пошел в Дагестан, я предложил Масхадову перекрыть ваххабитам дорогу назад. Тогда бы их били федералы с одной стороны, а мы – с другой, и мы навсегда избавились бы от этой заразы. И войны не было бы. Но Масхадов боялся ваххабитов. В октябре, когда федералы окружили Гудермес, я еще оставался командующим гарнизоном и бригадным генералом. Я помню, ко мне пришли старики и сказали: «Сулим, не дай нам зимы без крыши над головой». И я пообещал. Я выводил боевиков из города, а федералов уговаривал не штурмовать Гудермес брат Джабраил, командир местного ополчения. Но когда мы уходили, нас стали бомбить и обстреливать. Я потерял 40 своих ребят. Это был ад, но мы не дали разрушить Гудермес. После этого ушли боевики и из соседних районов. Они говорили: «Раз Сулим ушел, то это неспроста».

– Насколько я знаю, с федералами у вас отношения стали портиться?

– У меня здесь, в Беное, 300 человек. У нас есть оружие, мы готовы к войне с ваххабитами. Но федералы легализовали только 40 человек из моего ополчения, остальных хотят разоружить. Пусть сначала поймают Басаева и Хаттаба, а потом нас разоружают. Мы здесь – реальная сила. Федералы ведь уйдут, и кто тогда защитит наше родовое село?

– Вы хотите новой войны?

– Нет, не хотим. Война к хорошему не приводит. К тому же я вообще не понимаю, что сейчас происходит. Три дня назад бомбили Беной, хотя здесь нет ни одного ваххабита. А между тем все прекрасно знают, что Арби Бараев находится в Ермоловке, недалеко от Урус-Мартана, в своем доме. Что Масхадов сейчас живет под Аллероем, возле Гудермеса, а Басаев и Хаттаб – под Сержень-Юртом. Почему их не бомбят и не уничтожают? У нас был хороший план: поставить под ружье несколько тысяч чеченцев, объявить ультиматум арабам. И мы бы с ними разобрались. Но федералы на это не пошли.

31.05.2000. Ведено

В день, когда я приехала в Ведено, там кого-то хоронили. Во дворе большого дома, мимо которого мы проезжали, сидело много женщин. Мужчины собрались за воротами, ожесточенно о чем-то споря.

– Не Шамиля хоронят? – в шутку спросил офицер комендантской роты.

– Не дождетесь, – хмуро бросил кто-то из чеченцев.

Русских здесь не любят. Это заметно сразу. Женщина в черном платке плюет вслед нашему БТР, а мальчик лет семи, стоящий на обочине, проводит пальцем поперек шеи. Рядом с ним – тележка, доверху набитая неразорвавшимися минами и гильзами из-под снарядов.

Солдаты из комендантской роты, сопровождающие меня, спрашивают, когда закончится война.

– Надоело, хочется домой, – говорит солдат Андрей Алексеев. – Здесь даже есть нечего: одна сечка да заплесневелый хлеб… После той засады на пермяков мы думали, нас домой отправят, но и мы остались, и пермский ОМОН стоит здесь же.

Из Ведено месяц назад вывели четыре полка, которые освобождали село, и теперь здесь остались комендантская рота, временный отдел внутренних дел да небольшие группы десанта на сопках.

– Местных ополченцев и то больше, чем нас, не говоря уже о боевиках, – говорят комендантские.

Ополченцами здесь называют бойцов отдельного горнострелкового батальона, сформированного по приказу Игоря Сергеева и подчиняющегося непосредственно Минобороны. Лидером батальона считается московский бизнесмен Супьян Тарамов, говорящий, что пришел защищать родное село от боевиков. Батальон получил от Минобороны оружие, «Уралы», а бойцам пообещали не только зарплату, но и «боевые».

Как Тарамову удалось переплюнуть самого Бислана Гантамирова, объяснил комендант Веденского района Иван Васильев:

– Вообще-то это самый сложный район в Чечне. Здесь каждый день минируют дороги, устраивают засады, обстреливают вертолеты. Но когда мы привлекли к сопровождению наших колонн чеченцев, и обстрелов стало меньше, и минирований. В своих-то стрелять никто не хочет. Потому – у них кровная месть.

В горнострелковом батальоне 560 человек. Примерно половина из них в прошлую войну были на стороне Басаева.

– В этот раз отказались воевать, – говорит командир батальона Беслан Загаев. – Устали, да и смысла нет. Но в Ведено по крайней мере 40 семей поддерживают Шамиля.

Загаев уверен, что Басаев жив:

– Я знаю точно, и здесь это знают все.

В Ведено мне удалось встретиться с родственником Басаева. Ибрагим говорит, что они из одного рода – Белгатой. В прошлую кампанию были вместе, теперь по разные стороны. Врагами друг друга не считают.

– Пусть Шамиль воюет, – говорит Ибрагим, – а я своих друзей терять больше не хочу. Но федералы сами провоцируют нас. Вчера моих родственников забрали какие-то военные. Погрузили в вертолет и увезли. Где они, не знаю. Неделю назад во время артобстрела погибли четверо из роты Загаева. А недавно ко мне во двор залетела ракета. Наверное, они хотят, чтобы и мы ушли в горы.

Обстрелы вызывают панику у местных. Но федералы попадают в село случайно. Артиллерия обстреливает с одной сопки другую, где могут быть боевики. Некоторые снаряды не долетают до цели и попадают в расположенное между сопками Ведено.

Здание комендатуры находится в крепости, построенной еще в XIX веке для защиты от нападений имама Шамиля. Правда, первоначальный вид сохранил только каменный забор. Остальное достраивалось уже в середине этого века. Эта крепость для местных тоже символична. Мужчина на площади перед комендатурой говорит:

– Тогда прятались от Шамиля и теперь прячутся от Шамиля, только от другого.

Комендант Васильев уверяет меня, что военные ни от кого не прячутся:

– У нас достаточно сил, чтобы сдерживать боевиков и охранять район.

Видимо, чтобы доказать это, комендант везет меня к дому Басаева, точнее, к месту, где был его дом.

Огромный дворец из итальянского кирпича еще два месяца назад красовался здесь, не тронутый ни ракетами, ни снарядами федералов. Сейчас на его месте груды битого кирпича и бетона.

После освобождения села в доме Басаева разместилась комендатура. А когда сюда привезли первых журналистов, кто-то обстрелял дом из автомата. Раненый солдат из комендантской роты умер прямо в вертолете, который забрал из Ведено репортеров. После этого, то ли в отместку, то ли просто для того, чтобы уничтожить «символ прежней власти», дом Басаева взорвали тротилом.

Зато в Ведено сохранился дом «черного араба» Хаттаба, который, как выяснилось из разговоров с местными жителями, не пользуется здесь особой поддержкой. Его жилье уже занял местный «авторитет» Ваха Разуев, разъезжающий на темно-синем джипе.

Разуев полчаса доказывал, что не боится Хаттаба и, если тот вернется, разберется с ним:

– Эти арабы – не наши. Их никто сюда не звал. Они пришли сами, понастроили здесь дома на лучших участках, спровоцировали войну и, когда здесь стали бомбить федералы, ушли на свои горные базы. За что я должен их поддерживать?

За домом Хаттаба большая равнина. Местные жители когда-то сеяли здесь пшеницу. Теперь здесь пастбище. Двое седых стариков, опираясь на посохи, сетуют на то, что люди останутся без хлеба. Пасти коров на склонах им запрещают федералы, опасающиеся, что за стадом к позициям могут подойти боевики:

– Вот и пасем скот прямо здесь, а сеять негде.

В глазах пастухов какая-то отрешенность, то ли от старости, то ли от сознания обреченности.

– Красивая земля, – говорит один из них, – но такая несчастная.

20.06.2000. Тетя Люба

За полгода, проведенные в Чечне, мне не раз приходилось сталкиваться с людьми, судьба которых, или, точнее, благосостояние, так или иначе зависели от войны.

Военные, продающие водку, или свои камуфляжи, или новую обувь, только что полученную со склада, или оружие. Чеченцы, занимающиеся частным извозом. Один такой всегда у меня на примете: если нужно попасть туда, куда военным доступ ограничен, нахожу своего знакомого «таксиста»: доставит в любую точку Чечни. Правда, и плата будет немалой.

На войне за это уже давно никого не осуждают. «Каждый выживает, как может», – говорят здесь. Каждый ждет, что кончится война и он сможет заняться чем-то другим.

А Любовь Дмитриевна Осмаева боится думать о том, что будет после войны.

Я знаю ее несколько месяцев и не перестаю поражаться, как этой пожилой русской женщине удалось сохранить доброе отношение к жизни. Тетя Люба работает проводницей в железнодорожном составе, который знают все российские журналисты, работающие сейчас в Чечне. Его уже окрестили «поездом в никуда». Поезд – это десять вагонов на территории военного лагеря. Здесь живут офицеры военной автоинспекции, связисты, контрактники, возвращающиеся с гор на пару дней для отдыха. Два вагона отведены для прессы. Монтаж, запись, надиктовка текстов, передача материалов по телефонам в агентства и редакции – все происходит здесь.

И каждый раз, приезжая в Ханкалу, я стараюсь попасть в вагон к тете Любе.

– Давай, давай, хоть чаю выпей, – заставляет она меня.

Я только что вернулась из Ведено, голова раскалывается, и кажется, что надо мной все еще крутятся лопасти МИ-8. Через час – пресс-конференция командующего. Хочется спать, но тетя Люба отпаивает меня чаем с какими-то душистыми травами, рассказывая, что вот и клубника поспела, и черешня скоро пойдет, и лето такое хорошее, прямо как в прошлом году… И усталость как-то незаметно проходит.

Так тетя Люба действует не только на меня. Помню, как-то к ней приходил молодой солдат – снайпер, приехавший из Шатойского района в реабилитационный центр в Ханкалу. Но в центре его почти не видели. Его «реабилитационной мамой» стала тетя Люба.

– Страшно стрелять в человека, сынок? – спрашивала тетя Люба.

– Да не очень, – отвечал парень.

А перед возвращением в часть отвел в сторону и сказал:

– Спасибо, мать. Душа отошла.

А Саше Харченко из ИТАР-ТАСС тетя Люба подарила прозвище. Саша обычно передавал информацию в Москву, громко зачитывая названия населенных пунктов и знаки препинания. Однажды войдя в вагон и не увидев привычного постояльца, тетя Люба спросила:

– Ну, где этот ваш «Точка-абзац»?

После этого Сашу только так и звали.

В поезде все знают историю тети Любы. 15 лет проработала она проводником на железной дороге и маршрут Грозный – Москва знает наизусть. Жила в Грозном с дочкой. Муж-чеченец бросил семью через год после свадьбы. Тетя Люба до сих пор не знает почему:

– Наверное, потому, что я русская. В Грозном уже тогда смешанные браки осуждались.

Первая война пощадила маленькую семью, остался целым дом. Но в августе 1997 года боевики вновь зашли в город, и начались бомбежки.

– По ночам дочь просыпалась и плакала. Жаловалась, что голова болит, – вспоминает тетя Люба. – В доме однажды разбилось оконное стекло от обстрела, и я долго не могла успокоить дочку.

Через три месяца девочка, учившаяся на первом курсе профтехучилища, умерла.

– Очень болит голова, – сказала она перед смертью.

Врачи поставили диагноз: «обширное кровоизлияние в мозг».

Тетя Люба похоронила дочку и снова вышла на работу. А в 1999 году – новая война. Дом разбомбили, железную дорогу закрыли. Два месяца тетя Люба просидела в подвале, а в декабре вышла из города через открытый федералами коридор. В Ростове, в управлении СКЖД, ее временно взяли на работу и предложили обслуживать поезд в Ханкале. А через пять месяцев прислали в Ханкалу штатного сотрудника. Вот тогда тетя Люба и обратилась к генералу Трошеву, подкараулив его на территории лагеря.

– Мне жить негде, а меня отзывают, – торопливо и сбивчиво объясняла она генералу. – Я же на улице осталась.

Трошев обнадежил: «Поможем» – и велел кому-то из офицеров взять тетю Любу на заметку. Но, видимо, что-то там не получилось, и работу тете Любе не дали. И еще почти месяц обивала она пороги всевозможных начальников, один из которых все же поверил, что ей обещал помочь сам Трошев. Так тетя Люба снова оказалась в Ханкале.

Пока идет война, у нее есть крыша над головой и талоны на питание, которыми с ней делятся военные и повара. Она по-прежнему выслушивает исповеди вернувшихся с гор военных, заваривает чай и разносит его по вагону. Она – наша армейская мама.

11.07.2000. Как я искала Масхадова

– Кого военные ищут в Чечне и не могут найти, хотя каждый чеченец знает, где он находится? – задал вопрос-загадку седой чеченец в Гудермесе. И сам же ответил: – Масхадова.

То, что Масхадов со своими людьми находится попеременно в Ножай-Юртовском и Веденском районах, в Чечне ни для кого не секрет. Но высокогорные районы Чечни тем и хороши для боевиков, что позволяют надежно укрыться в ущельях, пещерах и развалинах. Это я и сказала старику-чеченцу. И услышала в ответ:

– Военные тоже знают, где он находится. Но не хотят его убивать. Потому что им нужна война. Знают же, где Хамбиев, но не трогают.

Дом Магомеда Хамбиева, масхадовского министра обороны и командующего Ножай-Юртовским фронтом, в Гудермесе покажет любой житель. Сам Хамбиев здесь по понятным причинам не живет, хотя иногда наезжает по каким-то своим делам. Чеченцы говорят, что Хамбиев постоянно живет в Беное. А в чеченском РУБОПе утверждают, что ничего об этом не знают.

– Но в Гудермесе любой скажет вам, что он в Беное, – пытаюсь разговорить непроницаемого замначальника РУБОПа по имени Салман. – Почему же его не ищете?

– Будет команда, найдем, – наконец отвечает Салман.

Мне все-таки очень хотелось узнать, есть Хамбиев в Беное или нет. А может, там же и Масхадов? И вместе со съемочной группой ТВ-6 я отправилась в Беной.

Едем с Русланом – чеченцем, который живет в Беное и гарантирует нам безопасность:

– Со мной никто не тронет, разве что федеральный снаряд.

Час на «уазике» по серпантину, и вот уже Ножай-Юртовский район. На соседних сопках – село Центорой, хорошо видны белые и темно-красные домики.

– Вон в том доме две недели назад жил Масхадов, – рассказывает Руслан. – Федералы окружили микрорайон, вертолеты пошли, но в этот дом и не стреляли. Говорят, по рации слышали: «Вижу цель». И ответ: «Не трогать!» Потом уже, когда Масхадов покинул дом и село, сюда вошел спецназ, но опять же дом Масхадова не тронули. А соседний дом, где жил один из командиров Басаева, обшмонали, но ничего не нашли.

Я вспомнила историю, рассказанную знакомым майором еще в феврале.

– Мы получили разведданные о том, что группа Масхадова находится в селении Ялхой-Мокх. Окружили село, приготовились к бою. В бинокль я даже видел людей в темной униформе, человек 30. Я смотрю на командира – чего он ждет? А он переговаривается по рации с кем-то. И говорит: «Отставить, захвата не будет». А сам не смотрит на нас. Потом говорит: «Ну, не мой приказ, мужики, сверху». Так мы и ушли ни с чем.

Останавливаемся в каком-то селе. Руслан переходит дорогу к домам, где, присев на корточки, сидят чеченцы. Спрашивает у них по-чеченски о Масхадове.

– Был дня три назад, – по-русски отвечает один из мужчин. – Проезжал тут. В Центорой, наверное…

Беной – одно из красивейших мест горной Чечни. Из мансарды дома Руслана хорошо видна дорога на Дарго и граница с Дагестаном. Солнце, уже скрывшееся за горами, еще освещает небо над перевалом, а ниже, к ущельям и подножиям гор, подбираются туман и темнота.

Со стороны села к дому подходят люди. Это местные ополченцы, прежде охранявшие Сулима Ямадаева, а сегодня – штатные военнослужащие бенойской роты. Теперь они подчиняются Минобороны России, которое выдало им автоматы, снайперские винтовки, БРДМ[1] и автотранспорт.

Два дня назад ополченцы сняли на дороге в Беной 12 фугасов. Свалили фугасы в кучу у мечети, а в мечеть созвали народ. Командир ополчения Самади Дадашев сказал людям:

– Если еще один фугас найдем, будем расстреливать. Свое село разрушить мы не дадим.

А на следующий день мимо поста ополченцев проехал Магомед Хамбиев на белых «жигулях». Ополченцы открыли огонь. Хамбиев выскочил из машины, закричав:

– Вы стреляете в своего министра обороны!

На что ополченцы, смеясь, ответили:

– Наш министр обороны – Сергеев!

Но огонь прекратили.

Вечером Хамбиев отправился к местным старейшинам.

– Что же вы против своих идете? – спросил он у стариков.

– Мы хотим мира, Магомед, – ответили старики. – Скоро осень. Если опять начнут бомбить наши села, мы останемся без домов и умрем голодной смертью.

Эту историю рассказали мне бенойцы. В тот же день мы отправились к добротному темно-коричневому дому Хамбиева, постучались в ворота. Открыл угрюмый малый, по виду охранник.

– Мы к Хамбиеву.

– Нет его.

– Скажите, что журналисты пришли. Может быть, он какое-то заявление хочет сделать.

Охранник исчез, заперев дверь. Примерно через полчаса дверь снова заскрипела и мы услышали прежнее: «Нет его».

Вечером в доме у Руслана снова были гости. Они пришли посмотреть на «людей с большой земли», как шутя назвал нас Самади Дадашев. Они спрашивали, когда закончится война, и будут ли судить Масхадова, и почему назначили Кадырова, разве он такой влиятельный в Москве? Вот здесь, например, никто не хотел, чтобы он пришел к власти, ведь он был с Масхадовым, а теперь с русскими, а с кем будет завтра?..

Утром ополченцы вызвались нас проводить.

– Вы сюда не приезжайте одни, – сказал на прощание Самади. – Скоро здесь будет снова война. Старики говорят, что чувствуют. А Масхадова искать не надо. Его уже давно никто не ищет. Он в любое время может уйти в Грузию или Ингушетию. Просто не хочет пока – он же президентом себя считает. И люди считают его президентом, пока он в Чечне.

22.07.2000. Шамиль

Вчера в Чечне был день имама Шамиля. Не то чтобы его отмечали, но о нем помнили. Мирные чеченцы говорят, что день имама Шамиля – плохая дата, она символизирует смерть и разрушение. Но в том доме, где я в тот день оказалась, о Шамиле говорили очень много. Может быть, потому, что это было интересно мне, – не знаю.

В тот день гости приходили к хозяину с утра. Мужчины заходили, приветствовали друг друга объятиями, садились за стол, пили чай и обсуждали главные темы: хотят ли русские войны и специально ли они стравили Кадырова и Гантамирова. Сошлись на том, что «хотят» и что «специально». Помянули добрым словом обоих Шамилей – старого и нового: «Имам Шамиль доказал, что усмирить чеченцев нельзя. 25 лет воевал и заставил русских бояться себя и уважать». Правда, соглашались не все: «Шамиль все равно сдался, а сколько чеченцев погибло?» Но по поводу нынешнего Шамиля мнения едины: «Басаев шел по стопам имама и потому был непобедим. Но русские тоже не дураки: пустили легенду, что он потерял ногу, и удача от него отвернулась».

Резюме подводит хозяин:

– Они непобедимы, пока народ верит в их непобедимость. Как только народ начинает сомневаться, лидеры погибают. Хаттабу, например, почему до сих пор так везет? А потому, что он доказал преданность исламу и традициям.

– Да, – подхватывает гость, которого зовут Иса (говорят, он воевал в отряде Хаттаба). – Хаттаб, например, совершенно не выносит присутствия женщин. Увидел в отряде женщину-врача – закрыл глаза руками и закричал, чтобы ее убрали. Вот это истинный моджахед! Амир все установления Корана соблюдает, и его слову можно верить. Жаль только, что не чеченец.

Иса говорит, что братья Ахмадовы и Цагараевы хуже, чем Хаттаб, потому что воюют не за идею, а за деньги.

– Это не моджахеды, это падаль. Воруют и убивают людей просто так. А настоящие моджахеды борются за идею.

Гости считают, что умрет идея – умрет и сопротивление. Мол, именно поэтому Хаттаб под страхом смерти запретил своим людям говорить с кем-либо о ранении Басаева.

– Приходили люди из Азербайджана, говорят, что Шамилю совсем плохо, – рассказывает один старик (здесь все считают, что Басаев скрывается где-то в Азербайджане). – Если Шамиль умрет, то один араб ничего не сделает. Он людям не нужен.

Затем хозяин, видимо специально для меня, говорит на хорошем русском языке:

– Русским никогда не победить этот народ. Раздавят, но не победят. Потому что за нами правда. – Потом достает из шкафа книгу Льва Толстого, открывает повесть «Хаджи Мурат» и читает отрывок о разрушенном русскими солдатами селе: «Чувство, которое испытывали все чеченцы от мала до велика, было сильнее ненависти. Это была не ненависть, а непризнание этих русских собак людьми».

– Жаль только, что ничему они так и не научились, – говорят гости. Старик закрывает книгу и поднимает глаза к небу.

Летом 2000 года я заболела. Это было что-то нервное, я приехала в Москву и поняла, что война заполнила всю мою жизнь. Я не понимала, как люди живут вне этой войны. Не понимала, зачем они ходят в магазины, театры, почему смеются, читают журналы, смотрят сериалы – ведь настоящая жизнь не здесь – ТАМ!

Я дважды упала в обморок в метро. Врачи, которых прислала редакция, прописывали транквилизаторы, и я спала. Это продолжалось больше месяца. А потом я как-то проснулась и поняла, что если сейчас не вернусь назад, в Чечню, то пропаду. Я вдруг поняла, почему меня туда тянет. Там я была нужна. Там я чувствовала себя востребованной, и я понимала, что делаю какое-то важное дело. Пусть порой коряво и необъективно, но я писала историю этой войны. И в другой жизни в те дни мне не было места.

29.08.2000. Дом престарелых

В Чечне есть люди, которые не знают, что идет война. Бомбежки и обстрелы, эвакуация и возвращение в Грозный, голод и потеря близких, – все это для них только фрагменты непрерывного страдания, в котором проходит их жизнь.

Услышав о том, что Дом престарелых, инвалидов и психохроников, эвакуированный зимой из Грозного, вновь возвратили в грозненский поселок Катаяма, я сначала не поверила. Сразу вспомнилось, как много говорили о подвиге врачей, вывозивших зимой из блокированного города немощных стариков и инвалидов – казалось, навсегда.

Оказалось, их действительно вернули в Грозный. Я приехала в Катаяму утром. Во дворе частично разрушенного дома пожилые женщины разводили костер, и несколько постоянных обитателей грели руки у огня.

Девушка с наивным взглядом и постаревшим лицом играла пустым флаконом из-под духов. Мака останется ребенком уже навсегда: у нее врожденная олигофрения. 18 декабря ее и всех остальных жильцов дома вывезли из Грозного на трех автобусах. Перед этим туда пришли боевики и сказали директору, чтобы вывозил больных: «Скоро начнется штурм». Директор и медсестры выносили больных буквально на себе, грузили в автобусы и бежали за следующими. Сидевшие в автобусе смотрели на забитую боевиками улицу, на черные дула автоматов и пулеметов и плакали: они не хотели уезжать.

Обитателей дома престарелых и инвалидов на перевале уже ждала старшая медсестра Зина Тавгиреева. Она договорилась о том, чтобы им дали места в палаточном городке для беженцев. Но автобусы по чьему-то приказу отправились в другой палаточный городок, в Ингушетию. Два дня они провели в лагере, а потом их увезли в Троицкое, в дом для детей-психоневротиков. Там их стали распределять: часть отправили в психоневрологический дом-интернат в Пседахе, остальных – в подобные учреждения в Астраханской и Вологодской областях. При этом не старались сохранить семейные пары, которые больные составили, находясь в грозненском доме престарелых и инвалидов: из 17 пар, проживших долгие годы вместе, не сохранилось ни одной. Из Троицкого начались побеги.

Полгода прожили грозненцы в Ингушетии. А потом им сказали, что возвращают их назад. – Узнав, что наш почти сохранившийся дом престарелых и инвалидов в Грозном хотят отобрать под какие-то нужды, мы принялись обивать пороги министерства социальной защиты Чеченской республики, – рассказывают директор дома престарелых и инвалидов Алхазур Тавгиреев и его жена Зина. – Они связались с Ингушетией, и наших стариков позволили вывезти.

Так директор и старшая медсестра спасли дом престарелых от посягательств администрации и военных. 25 пациентов, оставшихся после расселения инвалидов по спецучреждениям России, погрузили в автобусы и привезли в разрушенный Грозный. Стариков и инвалидов, разумеется, никто не спросил, хотят ли они уезжать из неуютной, но мирной Ингушетии в родной, но опасный Грозный.

Так или иначе, а они прибыли на старое место, и там началась их новая жизнь. Каждое утро во дворе разводят костер, и женщины (из тех, кто еще хоть что-то может делать) готовят пищу для всех. Каждый день здесь ждут помощи от властей и, когда получают какие-то продукты от мэрии, очень радуются тому, что их не забыли. Обитатели большого белого дома медленно передвигаются по двору, а когда где-то рядом раздаются автоматные очереди, привычно втягивают голову в плечи и прячутся в доме. – Почему вы решили, что их нужно вернуть сюда, ведь здесь нет ни условий, ни покоя? – спросила я у Алхазура Тавгиреева, внутренне уже осуждая директора за то, как он распорядился судьбами 25 беспомощных людей.

– А вы спросите у них сами, хотели они вернуться или нет, – спокойно ответил директор.

Я не смогла поговорить со всеми, потому что не все меня понимали. Седой мужчина сидел в черном от копоти полуразрушенном коридоре и смотрел прямо перед собой. Невозможно было отвлечь его от чего-то увиденного им в черном проеме стены. Другой, сидя на старой ржавой кровати, все время улыбался. А вот третий, Вовка Амхадов, инвалид 1-й группы, точно хотел вернуться. Это он постоянно теребил Тавгиреева за руку, выпрашивая машину, чтобы уехать в Грозный. Он бродит по двору, счастливо улыбаясь, и просит меня привезти ему телевизор. А еще Вовка просит почтовый ящик, чтобы было куда кидать письма. Спросите его: кому он пишет письма? Вовка ответит вам, таинственно улыбаясь: – Хозяйку свою хочу вернуть.

«Хозяйку», Ларису Василихину, гражданскую жену Вовки, страдающую легкой формой олигофрении, из Ингушетии увезли в спецдиспансер в Липецке. А Вовку не взяли, потому что Вовка – не олигофрен, а просто инвалид. У него в результате родовой травмы искривлены ноги, и он с трудом передвигается на костылях. Лариса, единственная радость Вовки, уезжая, плакала и просила его приехать за ней. Но приехать Вовка не может, поэтому и ждет почтового ящика, в который можно будет бросать письма.

Большой двухэтажный дом в Катаяме почти пустой – заселен только первый этаж, кое-как приведенный в божеский вид. Опустевшему второму этажу хранит верность единственный постоялец этого дома Вячеслав Иванович Баклашов. Его слегка взлохмаченную седую голову в черном проеме окна можно видеть изо дня в день. Баклашов не уходит из своей комнаты, где он жил с женой Натальей 14 лет.

– Вдруг вернется, – говорит он, растерянно и почти безнадежно улыбаясь.

Наталью Грицкевич из Ингушетии увезли в Астраханский психоневрологический дом-интернат, и Баклашов сбежал из Троицкого на следующий день. Под пулями, когда все, кто мог, выходили из Грозного, Баклашов вернулся в дом престарелых. Боевики, видевшие отъезд инвалидов, Баклашова жалели и кормили, пока он сидел в подвале во время бомбежек. Через месяц Вячеслав Иванович не выдержал: захотелось увидеть жену. В Ингушетии ему дали билет как беженцу, и он отправился в Астрахань.

– Там степи да камыши, – рассказывает Баклашов. – А больные живут в каких-то бараках сталинских. Там, кажется, зона была. Страшно. Но мне все равно было, я с ней хотел жить.

Долгие хождения Баклашова в местный департамент соцзащиты не пропали даром – Баклашову разрешили поселиться с женой. Но психиатр в интернате сказал настойчивому супругу:

– Будешь жить в одном бараке, она – в другом, а вместе вам нельзя.

И Баклашов уехал домой. Когда расставался с женой, оба плакали: наверное, понимали, что вряд ли еще увидятся. Наталья кричала и просила отпустить ее с мужем. Не отпустили.

Вячеслав Иванович смотрит на меня налитыми слезами глазами:

– Помогите забрать Наталью, не дают мне ее. Она же и не больная вовсе, только слегка не в себе. Она тут медсестрам все время помогала, ей больных доверяли.

А вот Вячеслав Иванович – больной. У него постоянно ноют суставы. Диагноз – облитерирующий эндартериит, или, проще говоря, сужение сосудов и омертвение конечностей. Одну ногу ему уже ампутировали. Медсестра Зина говорит, что тоска по жене сведет его в могилу.

Вот так и живут здесь, в грозненском доме престарелых, инвалидов и психохроников: ждут близких, нуждаются в помощи, боятся выстрелов и не спрашивают, за что им такая участь. Просто по-прежнему пытаются выжить.

07.09.2000. «Предатель»

Муса Ахмадов, чеченец, спас жизни десятков российских милиционеров, предупредив их о готовящемся нападении боевиков. За это ваххабиты попытались его взорвать. Как сложится дальнейшая судьба Мусы, неизвестно: спасенные им милиционеры вернулись домой, и защищать 12-летнего Мусу больше некому.

Муса Ахмадов родился и вырос в высокогорном селении. Когда началась война, родители, боясь бомбежек, которым и сегодня подвергаются горные районы Чечни, отправили ребенка к тетке, в Гудермес. Там, думали они, мальчик будет в безопасности.

А в июле в Аргуне и Гудермесе начались теракты. Сначала аргунский взрыв унес жизни 26 омоновцев из Челябинска, потом по пять-шесть человек стали регулярно погибать на гудермесских блокпостах. В конце июля неизвестный камикадзе за рулем «КамАЗа» направился в расположение отряда московской милиции и части внутренних войск. Пытавшегося помешать ему сержанта чеченского ГИБДД водитель застрелил прямо на дороге. Эту смерть видел Муса, все время издалека наблюдавший за интересной и загадочной жизнью военных. Сообразив, куда едет «КамАЗ», мальчишка со всех ног бросился в отряд московской милиции с криками: «Вас едут убивать!» Военные выставили заслон, приготовились к бою. Появившийся «КамАЗ» был расстрелян после двух предупредительных очередей за 40 метров до въезда на территорию части. Водитель погиб, успев перед смертью привести в действие взрывное устройство. От взрыва погибли двое милиционеров, еще пятеро были ранены. Пострадало и несколько чеченцев, живших неподалеку. Но, если бы не предупреждение Мусы, жертв было бы много больше. – В «КамАЗе» было около тонны тротила, – рассказал командир сводного отряда московской милиции Олег Кудряшов. – Если бы он успел въехать на территорию части и там взорвался, мы не досчитались бы нескольких десятков своих ребят.

За спасение русских Муса заплатил страшную цену. Какой-то мужчина, встретив мальчика недалеко от теткиного дома, дал Мусе симпатичную электронную игрушку, которая взорвалась в его руках через несколько минут. Больше месяца пролежал Муса в гудермесской больнице. Врачи сохранили ему два пальца правой руки, а от контузии он оправится не скоро. До сих пор, рассказывая о том, что произошло с ним месяц назад, он заикается и сильно щурит глаза.

Для милиционеров же Муса стал родным. Они забрали его из больницы и на всеобщем построении вручили мальчишке наградные «командирские» часы с гравировкой: «Мусе за проявленные мужество и отвагу от московской милиции». С этими часами Муса не расставался несколько дней, пока тетка не посоветовала спрятать их «подальше от чужих глаз». Сверстники и соседи считают Мусу предателем, и родственники по-прежнему опасаются за его жизнь, несмотря на то что «предателей дважды не карают» (так было написано в записке, которую на днях получил Муса).

Пока милиционеры были в Гудермесе, Муса был счастлив. Каждый день он приходил к ним, участвовал в построении, ел вместе с военными и иногда ездил на учения. Кормили его с ложки, потому что пользоваться изуродованной рукой Муса пока не может. Когда милиционеры спрашивали его, не хотел бы он поехать в Москву, у Мусы загорались глаза. Торопясь, на плохом русском он отвечал, что, конечно, хочет в Москву, в большой город, хочет такую форму…

– Ребенок не просто спас моих солдат, – говорит Кудряшов. – Он изменил их мировоззрение, они по-другому стали относиться к чеченцам. Мы, конечно, не такие добрые, как кажется Мусе, но он помог нам посмотреть другими глазами на его родину и на людей, которые здесь живут…

Милиционеры с радостью взяли бы Мусу с собой, ведь он стал почти сыном полка, он даже мог бы учиться в суворовском училище, говорят милиционеры, но у Мусы есть родители, и забрать его из Чечни никто не может. И оставаться в Чечне ему тоже невозможно – родные боятся отпускать его даже в школу.

И вот теперь сводный отряд московской милиции уехал из Гудермеса. Муса остался один – среди тех, кто считает его предателем.

Зима 2000 года, начавшаяся в ноябре, для грозненцев была самой тяжелой. Многие не знали, переживут ли ее вообще. Я ездила по городу и с каждым днем понимала все больше, что и этот город, и его обитатели никому не нужны. Официально уже было объявлено, что война закончена, со времени бомбежек прошло чуть меньше года, но люди по-прежнему жили в подвалах, потому что им больше негде было жить. Я познакомилась с мужественной женщиной Петрой Прохаской – чешкой, которая открыла в Грозном детский дом для сирот и помогала старикам, живущим в подвалах, водой и продуктами. Общаясь с ней, хотелось плакать. Я не понимала, почему в моей стране нет таких людей, как Петра. Почему государству нет дела до замерзающих, голодных людей, дома которых оно разбомбило?

Я никогда не забуду Петру. Она прожила в Грозном больше года и спасла много людей. Но вскоре вынуждена была оттуда уехать – российский МИД не выдал ей аккредитацию, а фактически лишил права находиться в Чечне и помогать людям. В нашей стране это стало традицией – подозревать в шпионаже иностранцев, занимающихся благотворительностью.

18.11.2000. Крысы

Безжизненные руины по обе стороны главной улицы Мира. Все как зимой прошлого года, только тогда здесь непрерывно гремели взрывы, а сейчас лишь редкие автоматные очереди нарушают тишину.

В разрушенные дома постепенно возвращается жизнь. Правда, свидетельствует об этом пока только пленка, которой горожане затянули окна, спасаясь от холода: застеклить их почти всем не по карману. Да и зачем, если завтра, может быть, снова война? Люди все еще не верят, что мир возвращается на их землю. Первый вопрос, который они задают приезжим: уйдут ли федералы? Одни спрашивают с надеждой, другие – со страхом. Но те и другие понимают: если федералы уйдут, окна останутся застекленными недолго.

На рынках есть все – от продуктовых наборов, которые Красный Крест передает в Грозный, до полиэтиленовой пленки и одеял (из того же Красного Креста). Покупатели, естественно, обсуждают, кто и как делит гуманитарную помощь. Это здесь самая актуальная проблема. Грозненцы говорят, что живут только благодаря западным правозащитным организациям, которые выделяют растительное масло, муку и крупу – ровно столько, чтобы горожане не умерли с голоду. Еще добрым словом поминают на рынке какую-то Петру: она по городу ездит, ищет по подвалам больных и немощных и подкармливает их.

Разыскать Петру не составило большого труда: почти все грозненцы знают, что иностранка живет в частном доме в центре – рядом с детским домом, который она сама же и создала. Телохранитель с автоматом преграждает дорогу, но Петра машет рукой: «Пропусти». Худенькая, русоволосая, в длинной юбке, очень похожая на чеченских женщин. Только много курит. Петра Прохаска – журналистка, в Грозный она ездила и в прошлую войну, и в эту. И, как многие журналисты, втянулась. Хотя сама Петра не считает себя искательницей приключений:

– Просто после всех этих несчастий, хоть и чужих, невозможно вернуться в нормальную жизнь и забыть об этом. С этим нельзя жить там, в Москве, и все время думать, что здесь кто-то умирает, а ты мог бы ему помочь.

Уже пять месяцев Петра вместе со своим телохранителем Русланом разыскивает больных и одиноких. Их у нее более 700 – стариков, которым она привозит продукты и одежду. Деньги на эту миссию выделяет чешская гуманитарная организация «Человек в беде», а еще католическая Charitas International. Но все представители этих организаций – в Назрани, а Петра в Грозном. Мы с ней долго говорим о предстоящей зиме, и я вижу, как ее мучает сознание невозможности помочь всем; она курит и сбивчиво объясняет:

– Понимаешь, в эту зиму им будет еще хуже, чем в прошлую… Ты знаешь, что было в прошлую? Так сейчас вообще голод будет, все запасы съедены, а летом они ничего не выращивали, потому что всюду мины. А того, что мы даем, все равно на всех не хватает, и кто-то голодает. Тем, кто в подвалах, очень плохо.

В подвале пятиэтажного дома на Трудовой улице шесть жильцов. Я стучу в металлическую дверь, на которой нацарапано «Здесь живут люди», и в дверном проеме появляется старушечье лицо. Она сослепу называет меня Петрой и говорит, что кончилась питьевая вода. Идти за водой некому, потому что все обитатели подвала – старики, а самодельная водокачка – в соседнем микрорайоне.

В подвале душно и темно. Пахнет соляркой: в большой печке-буржуйке потрескивают дрова, дрова сырые, и их обливают соляркой, чтобы разжечь. Иногда привозят уголь. Тогда старики выкраивают из своих пенсий деньги, чтобы запастись топливом на зиму. 70-летний Эмир Джанаралиев живет здесь с женой и сыном. Сыну всего двенадцать, он поздний и единственный. Мальчик постоянно болеет, а у родителей нет денег на лекарства. Каждый раз, рассказывая о сыне, Эмир начинает плакать.

В этом подвале жили боевики, от них остались двухъярусные кровати и деревянные столбики, подпирающие потолок, чтобы не рухнул. Когда боевики ушли, шестеро стариков из подвала соседнего дома перебрались сюда. Здесь теплее. Но от бетонных стен и пола все равно идет холод.

– В прошлую зиму было очень холодно, – вспоминает Эмир. – Все болели. И этой зимой будет так.

Если в микрорайон дадут газ, жильцы этого подвала переберутся в чью-нибудь пустую квартиру. С собой они возьмут буржуйку и будут жить все вместе. Потому что привыкли, потому что вместе не так страшно, когда где-то рядом начинают стрелять, да и теплее вместе. В квартире днем будет светло, а они так устали от темноты. О квартире они мечтают каждый вечер, хотя знают, что эту зиму им, наверное, все же предстоит провести здесь. Все обитатели подвала кашляют. Возможно, это туберкулез. Грозненские власти говорят, что зимой туберкулезников может стать вдвое больше, хотя подсчитать, сколько уже сегодня в чеченской столице больных, невозможно.

– Вот вчера получили «гуманитарку», – рассказывает Полина Нестеровна Тимофеева. – 10 кг муки, 900 г гороха, полкило сахара и пачку мыла. Это на месяц. Это чехи помогают. А за водой пойдем на речку, она тут рядом. Прожить вообще-то можно. Детей вот только жалко.

В подвал входит еще одна женщина. – Что, опять комиссия? Сколько вы будете сюда ходить, музей вам тут, что ли? Лучше бы воды привезли…

Валентина Колногузенко живет одна в подвале соседнего дома. Оставив разбомбленную квартиру, на которую работали 20 лет, всю прошлую зиму они с мужем и дочерью прожили в этом подвале. И мужа и дочь забрали боевики еще в декабре, с тех пор о них ничего не слышно. Но Валентина Ивановна трепетно относится к своему темному и холодному жилищу, потому что оно остается последним связующим звеном между ней и родными людьми:

– Они сюда обязательно вернутся. Их скоро освободят, и они вернутся.

Подвальные жители много говорят о компенсациях за жилье – будут ли их выплачивать, сколько и кому.

– Я бы давно уехала, – говорит Полина Нестеровна, – да куда ж ехать, если даже избушку себе не смогу купить? Я с мужем работала на заводе почти 40 лет, у нас двухкомнатная была в центре. Теперь я одна осталась. Мы в МЧС обращались, а они нам говорят: если с домом престарелых не уедете из города, вас тут всех поубивают. А я не хочу в дом престарелых, у меня своя квартира была.

Полина Нестеровна плачет.

В администрации Ленинского района я надеялась увидеть главу администрации Ибрагима Ясуева.

– Ибрагим теперь глава в Заводском районе, – сообщил мне чеченец-охранник. – Сюда новый назначен. Но тоже наш.

Под «нашим» понимается гантамировский. В администрацию входили какие-то люди, кутавшиеся в старые пальто и плащи, потиравшие озябшие руки, оставались кого-то ждать. Все они, увидев меня, начинали жаловаться, что на улице теплее, чем в домах, и что зимой все умрут от холода.

– У нас уже давно так холодно, – рассказал заместитель главы администрации Муса Алаудинов. —

Отопления нет, света тоже. Люди приспосабливаются как могут: в пятиэтажках взрезают центральное отопление, ставят котлы и подводят тепло. Некоторые прямо в квартиры буржуйки ставят. Пожаров не боятся. Заходишь – стены черные, дышать нечем. А что им скажешь, если холодно?

– А что за здание появилось в центре, у рынка? – поинтересовалась я.

– «Грозэнерго». Чубайс своих в обиду не дает. Это, кстати, единственное отреставрированное здание в городе.

На это нарядное светло-коричневое здание грозненцы не любят смотреть. Оно напоминает им о той жизни, которую у них отняли и которую уже не вернуть. Мимо идет старик в дырявом пальто, под которым видна грязная тельняшка.

– Настроили тут дворцов, фашисты проклятые, – машет кому-то костылем дед и долго ругается.

Самое теплое место в городе – центральный рынок в Ленинском районе. Здесь прямо на улице жарят шашлыки и варят борщ. Здесь всегда много людей. Постоянные покупатели – военные из соседних комендатур и омоновцы с блокпостов. Говорят, здесь часто появляется и известный террорист Магомед Цагараев, именно ему приписывают последние пять убийств военнослужащих на этом рынке. Военные стараются ходить группами, держа руки на автоматах. Женщины у торговых лотков подшучивают над ними:

– Вы, наверное, и во сне с автоматами не расстаетесь?

Ребята хмуро отвечают:

– Вот вернемся домой, там будем спать как люди.

Обедаю вместе с военными из комендатуры Ленинского района, которые готовы рассказать что угодно, лишь бы поговорить: жадно расспрашивают, началась ли война в Израиле, кто прошел на выборах в США, арестовали Гусинского или нет и что вообще делается в мире. Женщина, которая подает на стол, вдруг говорит:

– Этот Израиль у всех на слуху, весь мир считает, сколько там погибло – один, двое, четверо. Тут целый народ вымирает, и никому дела нет. У нас каждый день гибнут втрое больше.

Военные возражают, мол, здесь война бесконечная, уже всем надоела, и вообще сами вы виноваты, что допустили, а там все только начинается, это же интересно. Женщина смотрит недобрым взглядом и уходит к печке.

После шести вечера из города практически невозможно выехать. Блокпосты официально закрывают после 20.00, но все знают: с наступлением сумерек проезд через блокпосты опасен, можно запросто угодить под автоматную очередь. Жизнь в городе замирает.

Поздно вечером в доме у гантамировца Рамзана, где нам посоветовали заночевать, собралось несколько человек. Зажгли керосиновую лампу, растопили печь. У дома напротив, там, где ходят охранники гантамировского квартала, горят газовые факелы. Такие факелы сейчас ставят у многих домов, чтобы освещать территорию. Это придает городу зловещий средневековый вид.

– Город брошен на произвол судьбы, – говорит вдруг Муса Алаудинов. – Администрация Кадырова до сих пор не переехала из Гудермеса. Ждут, когда им условия в Грозном создадут. А город умирает второй раз.

Эти люди были беззаветно преданы Гантамирову, оттесненному Кадыровым. Они теряли власть и не хотели с этим мириться.

Ночью по дому ходили большие крысы, пришлось зажечь керосинку, несмотря на то что хозяин советовал потушить свет: в городе еще много снайперов, а гантамировский квартал давно под прицелом.

– На мышей и крыс тут все жалуются, – сказал наутро Рамзан. – Люди говорят, что к новой войне. Это, конечно, суеверие. Просто дома долго пустыми стояли, много мусора было после бомбежек, вот они и завелись. А кошки в городе – большая редкость. Одних собаки поели, другие ушли, когда бомбежки начались.

К крысам здесь давно привыкли. Даже к жутким историям о том, что крысы ночью отгрызают уши и носы маленьким детям, привыкли. Я пообещала Рамзану, что в следующий раз привезу ему кошку, на что он, засмеявшись, ответил:

– Так она отсюда сбежит!

3.10.2000. Ненависть

Год назад российские войска пересекли чеченскую границу и начали победоносное продвижение вглубь территории республики.

Сегодня генералы заявляют, что свою задачу выполнили: основные силы противника разгромлены, осталось добить небольшие банды. Однако именно сейчас можно с уверенностью констатировать, что война в Чечне проиграна морально: горная часть республики по-прежнему остается черной дырой, где скрываются бандиты, а мирные чеченцы уже вряд ли снова поверят в освободительные цели военных.

Начало второй чеченской кампании протекало на мощном патриотическом запале. Я помню, какие разговоры ходили тогда в армии: генералы повторяли, что в этот раз доведут войну до конца и никто не сможет остановить их; простые солдаты говорили, что «нужно уничтожать бандитов, которые взрывают наши дома»; контрактники уверяли, что в Чечню приехали, чтобы защищать свои семьи и дома от бандитского произвола.

Армия быстро продвигалась вперед. Даже тяжелые бои под Бамутом и Урус-Мартаном не сломили патриотический настрой, а заявления руководителей страны о том, что бандитов нужно «мочить в сортире», вообще вызывали восторг у бойцов. Удалось даже мобилизовать бывших сотрудников чеченских правоохранительных органов, которые под руководством бывшего мэра Грозного Бислана Гантамирова вошли в ополчение, помогавшее федералам освобождать территорию республики.

Перелом наступил где-то в конце зимы, когда практически вся территория республики была занята федеральными войсками, а в тылу началась партизанская война. Гибель подмосковного ОМОНа в пригороде Грозного, разгром омоновцев в Веденском районе, а потом – под Сержень-Юртом показали, что к ней федералы не готовы. Началось списывание потерь и перекладывание вины за потери: армейские генералы обвиняли МВД в халатности, а генералы МВД обвиняли армейцев в отсутствии поддержки. Тогда-то солдаты, с боями прошедшие через всю республику и не понимающие, почему по-прежнему гибнут их сослуживцы, впервые заговорили о том, что эта война, как и прошлая, стала результатом какой-то грязной политической игры. Хасавюртовский мир и нападения на колонны федералов стали обсуждаться больше и чаще, нежели взорванные дома в Буйнакске, Москве и Волгодонске. Это было началом поражения армии в Чечне.

Российская общественность, вслед за западной, все больше внимания стала уделять нарушениям прав человека в Чечне, которые порой носили просто вопиющий характер. Многочисленные свидетельства о массовых зачистках и обстрелах мирных сел, в результате которых погибали невинные, заставили российское руководство искать более приемлемые пути борьбы с террористами. Была создана чеченская милиция, на которую теперь можно было списывать ошибки федералов и нескоординированными действиями которой объясняли невозможность задержания известных полевых командиров. Милицию расформировывали, заново создавали, реформировали, и это вело в ряды противников российской власти в Чечне не только тех, кто мстил за невинно погибших, но и самих милиционеров.

– Раз не доверяют даже милиции, которая бок о бок шла с русскими против ваххабитов, значит, русские не хотят мира, – говорили в Чечне.

Сейчас простые чеченцы убеждены: русским нужна эта война. Все, что происходит сегодня в Чечне, – подрывы, обстрелы федеральных колонн, жестокие убийства военнослужащих, пророссийски настроенных чеченцев и целых семей русских – все это местные объясняют действиями федералов, которые «боятся, что им перестанут платить боевые». Местным, считающим боевиков героями, сражающимися за свободу, уже не объяснишь, для чего были введены войска. Впрочем, об этом уже не помнят и сами федералы, привыкшие к вечной угрозе своей жизни, ненависти со стороны чеченцев и отвечающие им тем же.

31.10.2000. О чем поют солдаты?

Ползет мой «броник», весь в пыли,

И цель близка, вон там, вдали,

Стоит моя бригада.

Еще чуть-чуть, еще рывок,

Запекся кровью мой висок,

И старшина прострелен в бок,

Но мы не дались гадам.

Когда я слушала эту песню в военном лагере в Ханкале, я решила, что поющие ребята, конечно же, испытали все, о чем поется: так надрывно и яростно исполнял ее солдат по прозвищу Жук. Но оказалось, что в серьезных переделках эти ребята еще не успели побывать – они только месяц как приехали в Чечню. А песня написана давно, после расстрела колонны пермского ОМОНа.

Многие песни напоминают «афганские» – те же «басурманские», чуждые названия. Только там – Кандагар, а здесь – Ведено. Грозный тоже воспринимается как чужой город, хотя и поют про него «мой»:

…Прощай, мой Грозный, навсегда,

Я не вернусь уже сюда,

Но и тебя я никогда уж не забуду.

Солдатам, 19-летним мальчикам из российской глубинки, Чечня кажется каким-то зловеще-чужим государством:

Здесь, на этой земле, на могилах не ставят

крестов.

Здесь под рокот винтов «грузом 200» летят пацаны.

Кто в Моздок, кто в Ростов.

Однажды на моих глазах солдат из Веденской комендантской роты, разговаривая с матерью по моему спутниковому телефону, очень убедительно врал:

– Да в Москве я, мама, ну где же еще. Все у меня нормально, питаюсь, служу, скоро домой. Не-е, в Чечню не посылают, да ты не бойся, меня не пошлют, мне командир сказал.

И объяснил:

– С ума же сойдет, если узнает.

Глава 3

Война и месть

В 2001 году война перестала быть чеченской. Нам говорили, что война закончена, что чеченское сопротивление вырезано с корнем, а оно, как раковая опухоль, начало расползаться по телу России. Первым удар террористов приняло Ставрополье. Еще в конце 2000 года в Пятигорске произошло сразу три теракта – на железнодорожном вокзале, у городской администрации, на Верхнем рынке. Взорвалась бомба на Казачьем рынке Невинномысска. Погибло несколько человек, десятки были ранены. За годы безвластия в Чечне Ставрополье привыкло к вылазкам бандитов, отстаивающих какой-то бизнес или другие криминальные интересы. И поэтому в пятигорских терактах многие сначала увидели только криминальный след. И лишь когда судили двух неудавшихся чеченок-камикадзе, стало ясно, что между пятигорскими терактами и местью чеченцев за разрушенные бомбами дома есть прямая связь. В 2001 году произошли новые теракты в Минводах, унесшие жизни десятков людей. И это было только начало. Той весной в Минводах я поняла, какую ненависть испытывают чеченцы ко всем, кто жил рядом с ними и молча оправдывал войну. И тогда я впервые увидела страшную озлобленность тех, кому чеченские террористы мстили. Это было начало роста ксенофобии, которая сегодня привела к погромам в Кондопоге и Ставрополе.

06.03.2001. Могильники

Чеченцы ненавидят военных и готовы приписать им любые зверства. Военные ненавидят чеченцев и готовы мстить им за погибших товарищей. И те, и другие измучены взаимным недоверием.

Говорят, в Ханкале есть большая яма, накрытая брезентом и присыпанная землей, в которой содержат пленных. Во время боевых действий такие ямы действительно использовались как изоляторы. По словам сотрудника чеченского УБОПа, к которому неоднократно обращались чеченцы с жалобами на неправомерные действия военных, яма для пленных в Ханкале есть и сейчас.

– Забирают чеченцев, которых в чем-то подозревают, и держат там до тех пор, пока не проверят, – рассказывает убоповец. – Многие умирают там от побоев, потому что во время допросов их бьют и пытают. Я знаю сотрудника бывшей чеченской милиции, капитана, которого задержали на блокпосту по дороге в Грозный и увезли в Ханкалу. Ему повезло: родственники обратились к гантамировцам, и те договорились о его освобождении. Правда, когда его отпускали, пригрозили, что если что-нибудь расскажет – найдут и убьют.

Ханкалу я знаю очень хорошо: во время боевых действий многим журналистам пришлось жить на территории лагеря. Через весь лагерь ходили на взлетную площадку и часто видели то, что не следовало бы видеть. Как вели со взлетной площадки пленных из Комсомольского, мы тоже видели. И куда вели, видели. Тогда любой боец в Ханкале знал, где находятся ямы для пленных. Сейчас на этом месте палатки, где живут солдаты.

– Да вы что, думаете, что мы средневековыми методами действуем? – удивился начальник пресс-центра в Ханкале Сергей Артемов, когда я рассказала ему о найденных под Танги-Чу могильниках с трупами чеченцев. Он сказал, что военные не настолько опустились, чтобы позволять себе живьем закапывать людей. Пока шла война, действовали законы войны. А теперь другие законы.

– Да, таких могильников много, – подтвердил сотрудник военной прокуратуры в Ханкале. – Но когда шли бои с армией бандитов, трупы сваливали в одну яму, не хоронить же их. С нашими они поступали хуже.

Увидеть ямы для пленных, которые сегодня местные называют фильтрационными лагерями, мне так и не удалось. Проверить эту информацию практически невозможно – не станут же военные сами рассказывать о своей «неуставной» войне с местными. Правда, существование одного такого лагеря подтвердили сами сотрудники МВД: во время визита Владимира Рушайло в Грозный министру показали подземный изолятор временного содержания на территории комендатуры Заводского района. Журналистов, освещавших визит министра, в изолятор не пустили, заявив, что «ничего интересного, кроме избитых „духов“, там нет». Скорее всего, изолятор, показанный министру, был самым приличным. Такие изоляторы действительно есть при каждом РОВД, и возможно, что именно их чеченцы и называют фильтрационными лагерями.

Вообще о существовании фильтрационных лагерей в Чечне говорят много, особенно местные жители.

– Это подземные казематы, состоящие из нескольких помещений, – рассказывал чеченец Ахмед Джамаев, брат которого якобы побывал в таком лагере. – Живым оттуда, как правило, никто не выходит, потому что военные боятся, что об их зверствах узнают правозащитники.

Военные же говорят, что местные все время врут, потому что «боятся за своих родственников-боевиков» и надеются, что под давлением правозащитников военных из Чечни выведут.

– Они хуже боевиков, потому что выглядят хорошими, а на самом деле уничтожают наших мужчин, – говорила мне о военных жительница селения Аллерой Аминат. Ее муж пропал осенью прошлого года, и никаких известий о нем она не получала. В местной комендатуре обещали разобраться, но никаких объяснений женщине так и не дали. Аминат уверена, что ее муж не ушел к боевикам, а содержится в фильтрационном лагере, поэтому она ездила в Чернокозово, где находится единственный официальный следственный изолятор в республике. Вместе с другими женщинами, приехавшими узнать о судьбе своих мужей, она провела у входа в СИЗО две недели и ни с чем уехала домой.

Если раньше здесь говорили о том, что армия спасла республику от беззакония и произвола бандитов, а проколы военных списывались на сложность обстановки или неопытность, то теперь чеченцы, которые уже забыли о приговорах шариатских судов, о демонстрациях казней по телевизору и исчезновениях среди бела дня людей, виновниками всех бед считают именно военных. Потому что война затянулась, потому что, как говорила грозненская учительница Заира Махмудова, «надеялись на нормальную жизнь с работой, счастливыми детьми и спокойным сном, а получили голод, холод и страх». То же самое получили и военные.

Чеченцы верят разговорам о фильтрационных лагерях, и переубедить их невозможно. Они требуют вывести армию и предоставить защиту населения от бандитов чеченской милиции. Военные ненавидят чеченцев и готовы мстить.

– Кому? – спрашиваю я.

– «Чехам», – отвечают они.

– Люди устали, людей надо менять, – говорит начальник военного госпиталя в Моздоке полковник Сухомлинов. Измученных солдат и офицеров, прошедших всю войну, возвращают в Чечню, где гибли их друзья.

– Они подсознательно будут видеть здесь врагов, – утверждает полковник. – Поэтому ни о какой их созидательной деятельности здесь не может быть и речи.

27.03.2001. Взрыв

В Минеральных Водах на улице Советской вчера прощались сразу с двумя ее бывшими жительницами. 72-летняя Лидия Сагайдак погибла в первые секунды взрыва. Она находилась на молочном рынке, в нескольких метрах от машины со взрывчаткой. В маленьком дворе, в котором Лидия Григорьевна прожила всю свою жизнь, собрались все соседи.

Через квартал, в таком же маленьком солнечном дворе, прощались с медсестрой центральной районной больницы Любовью Черняховской.

– Ее весь город знал, – сказала старшая медсестра центральной районной больницы Ольга Новикова, – она была медсестрой высшей категории. В любое время врача могла заменить.

На центральное городское кладбище у подножия горы Змейка пришли несколько сотен человек. Все говорили, что любой из них мог оказаться на месте погибших. Говорили, что никто сегодня не чувствует себя в безопасности. Говорили тихо, будто боясь чего-то. Одна из женщин, прощаясь с погибшей, вдруг закричала:

– Да сколько же мы будем это терпеть! Нужно самим что-то делать с этими подонками! Четвертовать их надо!

– Правильно, – поддержали ее несколько человек, – только так с ними и надо бороться!

Остальные молчали. Старушка, стоявшая рядом со мной, сказала:

– Бог всех накажет.

Тех, кого должен наказать Бог, теперь в Ставрополье ищут все спецслужбы.

– Понаставили посты на каждом шагу, как будто теперь можно что-то изменить, – говорил очевидец теракта Сергей Акулов. – Раньше надо было думать. После взрыва в Пятигорске пять дней поохраняли и забыли. И сейчас то же самое будет. Никто ведь даже не обратил внимания, что машина со взрывчаткой стояла в месте, запрещенном для парковки.

Виктор Казанцев, прибывший в Минводы почти сразу же после взрыва, задал местной администрации и правоохранительным органам вполне обоснованный вопрос:

– Почему у рынка и на остановках разрешаете парковку машин? Сколько раз говорили, а все на одни и те же грабли наступаем!

Жители Минвод переживают сегодня то же, что москвичи после взрывов на Каширском шоссе и улице Гурьянова: теперь здесь боятся всех приезжих. Всюду на дорогах и перекрестках милиционеры проверяют документы кавказцев. При виде припаркованной пустой машины у женщин начинается истерика. Выстраиваются народные версии произошедшего:

– Чеченцы мстят за своих осужденных, за взрывы в Буйнакске и вообще за все, что сделали с Чечней.

– Я давно говорила, надо было стереть эту Чечню к чертовой матери, – говорит пожилая женщина в темном платке, – и уже давно забыли бы о терактах и хоронить близких перестали.

А Светлана Афанасьева, торговавшая в тот день на рынке, вспоминает, что торговцев было меньше, чем всегда.

– Торговали только русские, а все остальные, чеченцы например, на работу не пришли. Потом мы их спрашивали, почему не пришли. Так говорили, что заболел кто-то и все такое.

Античеченские настроения в городе с каждым днем все сильнее, растет и недовольство действиями властей, не предупредивших трагедию. Но у мэрии свой взгляд на произошедшее.

– Такое могло случиться в любом другом городе. К этому нельзя подготовиться, – говорит замглавы администрации города Александр Науменко. – Сотрудника милиции не поставишь на каждой улице. Примерно третья часть ставропольской милиции несет службу на блокпостах на границе с Чечней. В самом же Ставрополье милиции не хватает.

Пока город обсуждает обычное «кто виноват?» и «что делать?», в больницах борются за жизни тех, кто еще жив. Главный врач железнодорожной больницы Сергей Найденов считает: городские власти к теракту оказались не готовы, несмотря на то, что после взрыва на рынке в Пятигорске не прошло и года.

06.04.2001. Русские в Грозном

С каждым днем русских в Грозном становится все меньше. Оставшиеся в основном надеются на помощь чешской гуманитарной организации, которая время от времени выдает по 10 кг муки и 1 кг риса на семью. Но вот уже два месяца и такой помощи люди не получают да уже почти и не ждут. Ждут же в любой момент пули снайпера или просто прихода бандитов, которые вырезают всех – от грудных младенцев до стариков.

На улице Дмитрия Донского, прямо в центре Октябрьского района Грозного, живет Серафима Тимофеевна Гончарова. Лет ей 78, вместе с нею в полуразрушенном доме живет больной сын Валерий. За всю свою жизнь Серафима Тимофеевна ни разу не уезжала из Грозного, не уехала и в 1999 году, когда город бомбили.

Вместе с соседями Гончаровы два месяца провели в подвале многоэтажки, которая во время одной из бомбардировок обрушилась, и вход в подвал завалило плитами и битым кирпичом. От голода и холода на второй месяц в подвале умерли сразу трое стариков. Валерий Гончаров ослеп на один глаз, а еще через месяц, когда их, полуживых, наконец-то извлекли из подвала местные жители, перестал ходить: отказали ноги.

Гончаровы вернулись в старый дом, половина которого уцелела, но не осталось ни продуктов, ни ценных вещей, ни теплой одежды – все унесли мародеры. Когда идет дождь, старуха и инвалид прячутся в углу дома, где сравнительно тепло и сухо. Когда дождя нет, Серафима Тимофеевна надевает единственную в доме тужурку и идет к ближайшему блокпосту просить воды и хлеба. Иногда у нее не хватает сил для того, чтобы дойти до поста, тогда она садится на землю и ждет, пока поблизости не появится кто-нибудь в камуфляже. Обычно военные помогают ей дойти до блокпоста. Кроме того, Гончаровы получают один батон на два дня от Красного Креста.

Раньше получали гуманитарную помощь, но несколько месяцев назад в помощи им отказали, объяснив, что помощь – только для одиноких стариков и детей, а у Гончаровой есть 50-летний сын. Доказать, что сын нетрудоспособен, может только врач, но врачи в Грозном на дом к больным не приходят – не хватает сил на тех, кто в стационаре. Старухе остается надеяться только на военных:

– Когда супчик дадут, когда хлебца маленько, а то и просто воды, и то спасибо.

Когда она плачет, слезы теряются в морщинах, и их почти не заметно.

Омоновцы, к которым приходит Серафима Гончарова, говорят, что все равно помочь всем не могут.

– Сами порой живем на одних консервах. Раньше людей в городе было меньше, многие боялись на улицы выходить, – говорит боец ОМОНа Алексей. – Тем, кто к нам приходил, мы помогали, да и продуктов было больше. А теперь мы в Ханкале получаем продовольствие, так нам сразу условие: половину из полученного назад надо вернуть – ну за труды, в общем, «откат» продслужбе.

Сразу за блокпостом в полуразрушенной пятиэтажке живет пожилая чета Воробьевых. Они единственные в этом доме. Дыры в стенах залатали битым кирпичом, а некоторые просто заткнули мешками с песком, поставили печку-буржуйку и перестали открывать двери посторонним. Потому что за послевоенные месяцы в районе было убито несколько десятков русских. «Непосторонние» только омоновцы, которые изредка справляются, живы ли обитатели дома. Вот уже десять лет Воробьевы мечтают уехать из города, продать квартиру. Но квартира теперь ничего не стоит.

Сергей Воробьев говорит, что они «обречены умереть в этих развалинах» и что за все их страдания бог когда-нибудь накажет тех, кто виноват, но, наверное, это будет не скоро, а хотелось бы знать, что точно накажет.

На улице Богдана Хмельницкого в Ленинском районе Грозного русские семьи можно пересчитать по пальцам. Оксана Пыркина – мать троих детей, младшему нет еще года. Всю семью кормит 9-летний Альберт: собирает на рынке бутылки и просит милостыню. Без батона хлеба домой не возвращается: знает, что мать снова будет плакать, а младшие братья – просить еды.

Николай Лаврентьев вышел ко мне, приняв меня за представителя гуманитарной чешской организации. Он не понимает, почему грозненцам помогают только западные благотворители: а где же российские, разве Грозный уже не Россия?

– Вот потому и не помогают, что Россия, – сам себе тут же отвечает Николай Петрович.

– Забрали бы нас всех отсюда, – говорит Оксана Пыркина. – Мы согласны, чтоб нас хоть в товарном составе, как скот, только б увезли. Все равно куда, честное слово…

Недавно на соседней улице неизвестные убили двух русских женщин, в Ленинском районе вырезали целую семью, снайпер застрелил женщину, жившую в том же доме, что Оксана Пыркина, только потому, что у нее были светлые волосы. Каждый день люди, которые прячут русые волосы под платки, ждут, что следующая пуля – их.

– Говорят, что жизнь налаживается, – сказал Николай Петрович. – Так неправда это. Погибнем мы тут скоро.

30 июля 2001 года в минводах террорист захватил автобус. Я и фотокорреспондент Валерий Мельников вылетели из Москвы первым же рейсом. В Минводы мы попали к вечеру. Мост, на котором стоял автобус с заложниками, был оцеплен. Пока мы искали лазейки, уговаривая военных пропустить нас ближе к месту происшествия, террорист был убит снайперским выстрелом. Когда мы пробрались на мост, заложников уже эвакуировали. Труп террориста Эдиева, накрытый белой простыней с проступившими алыми пятнами, лежал на земле у автобуса. Милиционеры и медики из «скорых», оказавшиеся без дела, курили и над чем-то шутили. Тогда еще никто не знал, что за этим захватом заложников последуют более страшные, которые потрясут Россию.

02.08.2001. Минеральные Воды

Заложники, освобожденные спецгруппой «Альфа» в Минводах, смогли вернуться домой только к вчерашнему вечеру. На допросах и следственных экспериментах они провели почти столько же времени, сколько под прицелом автомата Саид-Султана Эдиева.

Весь вчерашний день бывших заложников продержали в Минводах. Утром покормили за счет администрации, но из номеров попросили. Люди стояли у гостиницы при 35-градусной жаре и просили, чтобы их отправили домой.

– Сначала следственный эксперимент, – сказали им сотрудники администрации, – потом вам отдадут вещи, оставленные в автобусе, и развезут по домам. Но если хотите, мы дадим транспорт, езжайте, только вещи вам потом отдадут.

Люди возмущались, но ехать домой без вещей никто не хотел.

Только после обеда пассажиров отвезли к месту происшествия для следственного эксперимента. До этого их еще раз допросил следователь, объяснив, что «вчерашние протоколы потеряли».

Подробности теракта в этот день выясняла и я. Автобус Невинномысск – Ставрополь отправлялся по своему маршруту в 6.45. Водитель проверял билеты, когда вошел последний пассажир, невысокий темноволосый мужчина, и закрыл за собой дверь.

– Я сидела впереди, у меня первое место было, – рассказывает одна из заложниц, Таисия Ивановна. – Как его увидела, сразу почувствовала недоброе. Он оглядел так всех поверх голов, а у самого в руках сверток какой-то. И прошел немного в салон. Я смотрю на соседа, парня молодого, и шепчу: «У него оружие!» Парень достал телефон, хотел позвонить, а тот вернулся. Достал автомат и говорит: «Всем сидеть, не двигаться! Вы – заложники. Я ничего вам не сделаю, вы мне не нужны. Просто сидите и не мешайте. Едем в Минводы». Громко так сказал. Или просто тихо в салоне было. Тут кто-то заплакал, а он выстрелил вверх и закричал: «Тихо!» Потом прошел в конец салона и еще раз выстрелил. Это он нас так успокаивал.

Водитель автобуса Борис Каракулин попытался отвлечь террориста—увидел, как по вокзалу забегали вооруженные милиционеры с рациями:

– Я думал, еще минут десять, и они его возьмут. Надо его отвлечь. И стал говорить ему про женщин и детей, а он понял, наверное, автомат мне к боку приставил и сказал: «Давай без разговоров, садись за руль и выезжай».

Из города автобус выехал в сопровождении машины милиции, что террориста почему-то успокоило. Он сказал заложникам, что называть его можно Асланом: «У меня нет политических требований, я просто хочу, чтобы отпустили моих друзей. Они ни капли крови не пролили, а им дали по 15 лет. Ваши жизни мне не нужны».

– Мы даже как-то успокоились, поверили, что он нас не тронет, – вспоминает студентка Марина, которая в этот день вместе с другом Виктором ехала в Ставрополь на практику. – Он такой спокойный был, совсем не похож на бандита. С ним даже шутить пытались, и он улыбался.

У водозабора, сразу за Невинномысском, Эдиев приказал шоферу остановиться. Вывел сидевшего в первых рядах Сергея Жукова и отправил за рацией к милиционерам. Его не было очень долго, и террорист занервничал. Отправил еще одного заложника вслед за Сергеем Жуковым. Вернулись оба, с рацией.

– Что-то Аслану не понравилось, он сказал Жукову, что тот сговорился с ментами, и автоматом стал водить из стороны в сторону, – рассказывает Борис Каракулин. – Очень страшное лицо у него было. Жуков ему говорит, они, мол, меня за твоего товарища приняли, отпускать не хотели, я же сам, говорит, в Чечне жил. Ну Аслан и успокоился вроде, только говорит ему: «Сигарет для меня возьми у ментов». Я думаю, зачем идти за сигаретами, брал же до сих пор у ребят в автобусе. А он автомат навел на парня. Один раз выстрелил в Жукова, а еще шесть пуль выпустил в воздух. И кричит в рацию: «Труп свой заберите!» Мы потом уже узнали, что он Жукову ногу прострелил, а тогда думали – убил парня.

Потом террорист выпустил несколько женщин с детьми и старушку. По рации сказал, что больше никого не выпустит, пока не будут выполнены его требования. Эдиев требовал освободить его товарищей и брата из тюрьмы, предоставить им шесть пулеметов, камуфляж, маскхалаты и вертолет. Милиционеры, с которыми переговаривался по рации Эдиев, обещали выполнить его требования в Минводах. До Минвод ехали без остановок.

– Чувствовалось, что он знает свое дело, что не новичок, – говорит старший лейтенант Дмитрий Шандров, возвращавшийся злополучным рейсом в Ставрополь из Новороссийска. – С оружием обращался мастерски, рожок быстро менял, за секунду, да и с рацией, видно, хорошо был знаком. Не дергался, спокойно себя вел. На шее у него висела самодельная бомба, он нам так и сказал – это пластит, если взорвется, никого в автобусе не останется. И сказал, что терять ему ничего, что он смертник. Еще у него была граната Ф-1, ее он потом применил.

В Минводах автобус остановился под мостом, ведущим в аэропорт, но через несколько минут террорист решил, что наблюдать за развитием событий лучше будет с моста, и приказал водителю въехать на него. Мост сразу же оцепили спецгруппы, прибывшие из Ставрополя, а в четырех точках – у аэропорта, в недостроенном доме и в частном секторе – рассадили снайперов. К месту захвата приехали Виктор Казанцев, губернатор Ставропольского края Александр Черногоров и начальник УФСБ края Петр Кондратьев. Они обсуждали, кто пойдет на переговоры с террористом и что делать дальше. Те, кто был в автобусе, о готовящейся операции ничего не знали. Вскоре к автобусу отправили альфовца, молодого мужчину в желтых очках.

– Я представитель администрации президента, давайте поговорим, – сказал он Эдиеву.

– Что-то я тебя ни разу не видел, – ответил террорист, пропуская «представителя президента».

– Ну, меня нечасто по телевизору показывают, – оправдывался представитель. – Фамилия моя Мишин. Я в такой ситуации впервые, очень волнуюсь.

И поправил свои съезжающие на нос желтые очки в тяжелой черной оправе.

– Он так удачно сыграл, что мы и правда поверили, что он боится, кто-то даже засмеялся, – вспоминают Марина и Виктор. – Это потом уже сказали, что в очках этих скрытая камера и он снимал террориста.

На помощь господину Мишину пришли пожилые пассажирки автобуса.

– И то правда, из администрации, видела я его по телевизору, – сказала одна из женщин. – Ты, милок, лучше скажи, когда пенсию нормальную давать нам начнут?

– И про «Курск» правду расскажи! – крикнул кто-то.

Эдиев «представителю» поверил и сказал, чтобы в автобус передали радио, но вести переговоры через Мишина отказался.

– Было очень жарко, нечем дышать, мы стояли всего полчаса, а многим уже стало плохо, – рассказывает 80-летний ветеран войны Василий Яструбенко. – Он видел, что мы долго не продержимся, и сказал Мишину, чтобы принесли воды и мороженое. Отправил его, а потом повыбивал стекла. Ему предложили для переговоров, кажется, Казанцева, но он показал на какого-то человека в штатском и сказал: «Вон того генерала».

Террорист не ошибся: Петр Кондратьев – настоящий генерал. Он вошел в автобус под дулом автомата и стал успокаивать бандита:

– Людей твоих уже вывезли, скоро будут здесь, вертолет готов, камуфляж сейчас принесут.

– И кроссовки еще, 43-го размера, с носками, – сказал Эдиев.

Генерал кивнул головой и предложил бандиту обмен: по трое заложников на одного отпущенного из тюрьмы. Но Эдиев не согласился:

– Троих обменяю на троих, остальных отпущу, когда сядем в вертолет.

Генерал снова кивнул. В автобус принесли радио, форму, продукты, воду и мороженое. Первым делом террорист переоделся в камуфляж, потом настроился на какую-то радиостанцию.

– Передавали последние новости про наш автобус, – вспоминает Таисия Ивановна. – Сначала говорили, что террористов трое, что пострадала девушка-заложница, в общем, врали. Кто-то в автобусе так и сказал: «Вот врут!» А потом передали, что автобус окружен «Альфой» и скоро начнется захват. Что с ним стало! Он сразу изменился, стал проверять свои бомбы, автомат. Потом сказал, что ему выбора не оставляют. Я думала: ну все, конец. Женщины стали просить: «Асланушка, не надо, не убивай нас».

Генерал Кондратьев тут же связался с террористом по рации:

– Не дури, никакой «Альфы» здесь нет, ты что, думаешь, мы людьми не дорожим?

– Где мои люди, где вертолет? – закричал Эдиев.

– Людей уже привезли, осталось немного, потерпи, – сказал генерал.

В это время в автобусе стало плохо молодой женщине. Ее муж Сергей сказал, что женщина беременна, и попросил Эдиева отпустить ее. Тот кивнул головой. Сергей довел жену до выхода и передал генералу Кондратьеву, а сам вернулся назад. – Аслан расслабился, он поверил Кондратьеву, это было заметно, даже автомат оставил в пустом кресле, – говорит Дмитрий Шандров. – Правда, взял Ф-1, выдернул чеку, а гранату положил в стакан. Сказал, что вариант верный, если стакан разобьется – взорвется и граната. И пошел курить с этой гранатой в руке.

Около часа ничего не происходило, и террорист снова занервничал. Долго вызывал генерала Кондратьева, но тот почему-то не отвечал. Тогда он крикнул Сергею, который только что вывел жену из автобуса:

– Эй ты, лысый, иди сюда, пойдешь к краю моста.

Сергей вышел под дулом автомата. Эдиев спустился на последнюю ступеньку и сказал:

– Сейчас я в тебя постреляю, тогда генерал быстро придет. И выстрелил два раза, но в воздух.

– Третий выстрел должен был быть настоящим, – вспоминает жена Сергея Ирина. – Сначала он держал автомат вверх дулом, а потом направил прямо на Сергея. Кто-то в автобусе сказал: «Сейчас он его грохнет». В это время раздались выстрелы, и я отключилась.

Первая снайперская пуля попала террористу в ногу, вторая угодила в живот. Растерявшегося Сергея кто-то толкнул на землю, и появившиеся словно из-под земли бойцы «Альфы» бросились к автобусу.

– Когда он вывел Сергея, я думал, он попугать решил, – говорит водитель Каракулин. – Потом слышу выстрелы и вижу: он, Аслан, вползает в автобус, рукой за живот держится. Матерится сильно и кричит: «Всем сидеть, взрываю автобус». И что-то делает со своей бомбой на груди. Тут в автобус полетели дымовые шашки, что-то взорвалось, я сквозь дым увидел, что у гаишника Андрея Урасько, что с нами ехал, нога в крови, и выпрыгнул из окна автобуса.

Когда террорист Эдиев, получивший две снайперские пули, вполз в автобус, через разбитые окна уже лезли спецназовцы. Они еще не знали, что террорист только один, поэтому толкали всех, кто был в автобусе, на пол, и выбивали из их рук любые предметы. В это время уже расстрелянного Эдиева, с разорванным животом (под ним взорвалась граната в стакане, так называемый «афганский колокольчик»), накрыли брезентовой накидкой и вынесли из автобуса. Только потом через окна и дверь стали выносить людей. «Скорая» сразу забрала семерых получивших осколочные ранения. Среди них – милиционер Урасько, он был ранен осколком в берцовую кость, 70-летний мужчина с ранениями плеча и ушибами ребер и Дмитрий Шандров с множественными осколочными ранениями голени и колена. На месте пришлось оказывать помощь пожилым женщинам и 80-летнему Яструбенко, который едва держался на ногах.

Через несколько минут освобожденных заложников отвезли в гостиницу «Кавказ», где их допросили следователи Ставропольской прокуратуры, которые пообещали, что утром все пассажиры злополучного рейса будут доставлены домой.

На мосту остались милиция, судмедэксперты и работники прокуратуры, которые около двух часов работали у тела Эдиева. Простые милиционеры смотрели на убитого издалека, ближе подойти не давали. Сообщили, что из Грозного привезли мать и дядю убитого, но к месту трагедии их не пустили.

– Завтра утром в морге увидят, опознают, – сказал судмедэксперт. – А то в таком виде его трудно узнать будет.

Но первым его узнал командир спецбатальона краевого УВД Виктор Гранкин:

– А ведь это он был тогда, в 1994 году.[2] Доллары из вертолета разбрасывал! Ведь ушел тогда, думали, никогда не встретимся. Так нет же, опять полез. Видно, есть Бог на свете.

– А если бы он взорвал гранату, сколько людей бы пострадало? Разве можно было так рисковать? – спросил кто-то из заложников, наблюдавших за происходящим, у милицейского начальства.

– Спасибо скажите, что живые все, – ответили ему. – В таких случаях без потерь, как правило, не обходится.

– Страшно было, – говорит старик Яструбенко. – Войну прошел, в концлагере был, мины под ногами взрывались, да не думал, что на старости такое увижу. Как палить стали да взрыв, я голову в колени зажал, уж не чаял дожить.

Старик чуть живой, но от госпитализации отказался:

– Старуха дома одна после инсульта, надо быстрее к ней ехать, а то уж узнала, наверное, про автобус.

03.10.2001. На зачистку

С утра в комендатуре Ленинского района Грозного военные готовились к спецоперации. Мы уговаривали командиров взять с собой и нас, журналистов. Командиры согласились не сразу, убедил их наш последний, достаточно наивный аргумент:

– Мы покажем и расскажем, как на самом деле проходит зачистка.

– Ладно, только держитесь возле бойцов, – разрешили нам. Пока командир спецгруппы инструктировал бойцов, майор по имени Саша рассказывал, что этой осенью минирование дорог и территории, по которой обычно передвигаются военные, усилилось в несколько раз. Последний раз Саша был в Грозном весной, тогда, по его словам, были только цветочки:

– Только сейчас мы поняли, что такое минная война.

Наконец дают команду к отправлению. Подразделение саперов на БТР и группа прикрытия на «Урале» уже на местах, ждут только нас. Лица у всех серьезные, кто-то проверяет автомат, кто-то, не стесняясь, целует нательный крест. Говорят, что теперь на каждую зачистку отправляются вот так, не зная, вернешься ли назад. На инструктаже командир поставил задачу, и теперь все знают, что в районе, в котором пройдет зачистка, на улице Жуковского, уже было три подрыва бронетехники. Мы забираемся на БТР, ребята протягивают нам руки, помогая устроиться. За секунду до выезда во двор комендатуры въезжает «уазик».

– Фээсбэшники приехали, – объясняют ребята, – значит, дело серьезное.

Майор ФСБ приказывает нам слезть с БТР, говорит, что на спецоперации журналисты не нужны. Мы в три голоса упрашиваем майора, но он, уже не слушая нас, уходит проверять готовность бойцов. Оператор НТВ успевает передать одному из бойцов цифровую камеру:

– Серега, сними, что успеешь.

О Сереге говорят, что он сапер от Бога. Однажды он пошел на разминирование в комнатных тапочках и обезвредил несколько мин.

Мы желаем ребятам удачной работы, и через минуту все они, саперы, спецназ и фээсбэшники, скрываются за воротами комендатуры.

Через 40 минут коменданту передают по рации, что БТР подорвался на фугасе.

– У нас один «двухсотый», пятеро «трехсотых», – хрипит кто-то в трубку. – В нас стреляют.

Еще через пару минут передают, что стрельба прекратилась.

Вскоре БТР и «Урал» возвращаются в комендатуру. На БТР – злые бойцы и еще не засохшая кровь, в грузовике – труп погибшего сапера. Раненых, а среди них оказался и наш знакомый Сергей, сразу же отправили в аэропорт.

Нам отдают камеру, запачканную кровью. Потрясенные бойцы собираются вокруг убитого. Он весь посечен осколками, и товарищи не узнают его лица.

– Он спиной ко мне сидел, спиной к спине, – всхлипывает без слез рыжий парнишка. – Он все на себя взял, все на себя…

Ребята рассказывают, что, проведя зачистку, обратно возвращались по той же дороге. Еще по дороге на задание кто-то обратил внимание на немолодого чеченца у большого дома из красного кирпича. Он сидел на табурете у ворот и улыбался.

– Когда мы ехали назад, на дороге у этого дома сработал фугас, – рассказывает командир спецгруппы. – Он был начинен гвоздями и болтами. Сразу после взрыва со стороны дома начался обстрел, мы тоже ответили огнем. Но стрельба быстро стихла, а когда мы бросились к дому, там было пусто.

Вместе с комендантом мы выезжаем на место взрыва. Здесь уже тихо, редкие прохожие говорят, что ничего не видели. Только одна женщина рассказывает, что взрыв слышала, что осколки залетели даже к ней во двор, а у нее дома был маленький ребенок. Большой дом из красного кирпича с изображенным на воротах долларом действительно пуст.

– Кто мог заминировать дорогу? – спрашиваем мы у женщины.

– Да они сами и подорвали, – спокойно отвечает она.

– Кто? – не понимаем мы.

– Федералы, – так же спокойно отвечает женщина.

– Подорвали сами себя! – мы с изумлением смотрим на женщину.

Женщина смущается и отводит глаза:

– А что, есть погибшие? Ну, тогда я не знаю.

В марте 2002 года в комендатуре Грозного мне рассказали о том, что из всех силовых подразделений, работающих в Чечне, лучшие результаты у чеченского ОМОНа. Я решила выяснить, как чеченцам удается работать лучше федеральных военнослужащих. В чеченский ОМОН меня доставил знакомый таксист. Омоновец с автоматом на воротах долго рассматривал мое журналистское удостоверение, потом связывался по рации с командиром, потом дотошно осматривал мой рюкзак.

– На себе ничего не несешь? – спросил он, глядя на мою куртку.

– Будете мою одежду проверять? – разозлилась я.

– А ты не ругайся, – примирительно сказал парень. – Я же тебя впервые вижу. Знаешь, что Масуда журналисты убили? А мы к своему командиру посторонних вообще не пускаем.

Парня звали Нурди. Потом я часто видела его в ОМОНе. Как-то даже встретила его после очередной спецоперации, уставшего и почерневшего от пыли.

– Носишь на себе килограммов тридцать, – сказал он, показывая на бронежилет, пояс с гранатами и оружие. – Когда все это снимаешь, кажется, что сейчас улетишь.

Это была самая серьезная жалоба, которую я услышала от чеченского мужчины.

Но в тот день Нурди с каменным лицом подвел меня к воротам и долго подозрительно смотрел вслед, пока его напарник вел меня к зданию. Они боготворили своего командира, и каждый готов был за него не раздумывая умереть. Кабинет командира находился на втором этаже. Меня не заставили ждать – дверь открылась, как только я постучала. На пороге стоял высокий худощавый мужчина в берете. Он, видимо, как раз выходил из кабинета и что-то говорил в свой Kenwood. Улыбнувшись мне и совершенно преобразившись, он исчез за дверью. Это был замкомандира ОМОНа Бувади Дахиев. Из-за стола встал второй – невысокий, симпатичный, с веселыми черными глазами мужчина лет сорока. – А что это за девочка и где она живет, – пропел он слова популярной песенки.

Так я познакомилась с командиром чеченского ОМОНа Мусой Газимагомадовым.

Уже через час беседы он стал совсем другим – серьезным и даже грустным. Его веселость и внешнее легкомыслие были защитой от новых людей, на самом же деле он каждый день осознавал весь трагизм жизни – своей и тех, за кого нес ответственность. Это я поняла не сразу, а спустя время – в тот день, когда 16 его бойцов погибли в подорванном террористами автобусе и он с черным лицом метался у воронки, выискивая следы тех, кто это сделал. Потом он и Бувади входили в 16 домов, где хоронили их бойцов. Хоронили в Урус-Мартане, в Гехи-Чу, в Науре и Комсомольском. Я заходила в дома вместе с Мусой и Бувади. Я никогда не забуду их лица. В те минуты они готовы были отдать все, чтобы оказаться на месте тех 16 убитых, а не в их осиротевших домах, перед глазами их матерей и жен.

Я провела много вечеров с Мусой и Бувади. Я доверяла им на все сто, и они мне тоже. Наверное, мне это льстило. Конечно, они часто надо мной подтрунивали – я не ела мясо и не пила водку, и они все время спрашивали меня, что я делаю на войне. Но мне кажется, за это они меня и уважали. И еще они уважали мою работу. Среди военных в Ханкале я никогда не встречала такого отношения. И я была очень благодарна за это своим чеченским друзьям. Когда мне негде было ночевать, я отправлялась в ОМОН – там для меня всегда находилась отдельная комната с диваном и спальный мешок. Однажды Муса после долгих уговоров даже взял меня на спецоперацию. Конечно, зря, потому что потом я долго мучила его вопросами о том, не жалко ли ему тех, кого он задерживает, и как жестокость может быть оправданной. В такие минуты он меня не понимал и ощетинивался, как еж.

– Значит, надо простить тех, кто ставит бомбы, разрывающие моих парней? – злился он.

Мы так и не пришли к согласию в этом вопросе, и я часто думала о том, что его вынужденная жестокость не приведет его к добру. После смерти своих омоновцев он заявил по телевизору, что объявляет кровную месть и что из каждого рода убийц он убьет лучшего. Меня тогда эти слова шокировали. «Значит, ты можешь убить невиновного только потому что он родственник убийцы?» – спрашивала я. «Что ты хочешь понять? – злился он. – Это война! И это чеченцы, а здесь другие законы! Здесь нельзя так, как вы привыкли там у себя в России!» Но все-таки, зная его, я была уверена, что он не станет убивать невинных людей просто ради мести. Объявить о ней – это был долг чеченского командира, за это его бойцы любили его и готовы были отдать за него жизнь. И он не мог сказать даже мне, что этот долг его тяготит.

В одну из последних наших встреч он взял гитару. В его кабинете, кроме меня и Бувади, находился еще мой коллега Вадим Речкалов и фотокор Костя Постников. Муса пел что-то очень грустное, а потом неожиданно подмигнул и запел свою любимую:

– А что это за девочка и где она живет, а вдруг она не курит, а вдруг она не пьет?

– Наверное, если я умру, то попаду в ад, – вдруг сказал он.

– А каким ты его представляешь? – спросил Вадим.

Муса помолчал и хитро улыбнулся.

– Не знаю каким, но вокруг меня 70 гурий, и все прекрасны.

В этом он был весь – ироничный, трагичный, трогательный, добрый и жестокий одновременно.

Он погиб в автокатастрофе, столкнувшись на трассе с грузовиком. Он ехал один в машине, ночью, из Грозного в Шелковскую. Его бойцы – те, кто еще жив, – так и не поверили в случайность этой смерти.

После смерти Мусы я ездила в ОМОН уже только к Бувади. Он поседел и стал как будто еще выше. Омоновцы хотели сделать командиром его, и какое-то время он исполнял обязанности командира, но он никогда не был человеком Кадырова и не скрывал своей нелюбви к нему, поэтому тот настоял на назначении командиром Руслана Алханова. Последнюю встречу с Бувади я запомнила почему-то очень хорошо. Мы сидели в его кабинете, беспрерывно говорила рация, а он смотрел на аквариум с разноцветными рыбками. Аквариум у него только что появился, и он, как ребенок, зачарованно рассматривал рыбок. Потом, не отводя глаз от воды, задумчиво сказал:

– Не знаю как насчет мяса, но есть рыб точно нельзя.

И этот человек стрелял в людей и жестоко мстил своим врагам.

Через год его убили в Ингушетии. Он был замкомандира, но, по сути, делал командирскую работу, потому что ОМОН всегда был на его стороне. В тот день в Ингушетии произошла перестрелка между омоновцами и группой боевиков, пытавшихся отбить своего задержанного товарища.

Погибло несколько человек, ингушская милиция оцепила место происшествия, и Бувади выехал разруливать ситуацию. Один из его друзей потом мне рассказывал, что приехал Бувади спустя два часа после перестрелки. Переговорив с чеченцами, Бувади отправился к ингушской милиции, и в это время в спину ему кто-то три раза выстрелил. На чеченской стороне в тот момент, кроме омоновцев, были сотрудники других подразделений чеченского МВД, называемые кадыровцами. Что это было – случайность, предательство или намеренное убийство человека, который никогда бы не смирился с культом Рамзана Кадырова, я не знаю.

Но после смерти Бувади я перестала ездить в Грозный. У меня там не осталось друзей.

22.04.2002. Кровная месть

Вчера в Грозном проводились массовые зачистки. Они были связаны с днем гибели Джохара Дудаева, который боевики традиционно отмечают терактами, и последними преступлениями, совершенными в чеченской столице. В четверг здесь взорвали 16 омоновцев, а вчера был убит еще один милиционер.

На спецоперацию нас взяли после долгих уговоров. В машине старший собрался дать нам по пистолету. Мы отказались.

– Ну вот, теперь еще и вас охраняй, – вздохнул омоновец.

Первым объектом было кафе в центре города – там, по данным ОМОНа, иногда собираются боевики. Омоновцы в масках выскочили из машин и окружили кафе. Пятеро вошли внутрь, столько же осталось снаружи. Через десять минут вывели парня без документов.

– Проверим, если ни в чем не замешан, отпустим, – пообещали омоновцы.

Проверка еще в двух кафе ничего не дала. Но у маленького рынка омоновцы выскочили из машин и побежали в глубь заросшей кустарником улицы. По улице шли трое мужчин, а за ними на расстоянии еще мужчина и женщина. Им приказали остановиться, но те, что шли впереди, бросились бежать. Омоновцы стали стрелять в воздух. Убегавшие тоже открыли огонь из пистолетов. Тогда уже стрелять стали по ним. Наш «уазик» рванул вслед за убегавшими, и на какой-то момент ничего не было видно и слышно: из-за выстрелов пришлось спрятаться на дно машины. Убегавшие скрылись в одном из домов. ОМОН начал зачистки по всей улице.

– Куда?! – рявкнул на меня, убегая, старший группы. – Сиди в машине!

Мы все равно вышли, прячась за «уазик», и видели, как взяли двоих из убегавших: их со скрученными руками вывели из брошенного дома, забрали две гранаты и пистолеты. Третий исчез. Я впервые услышала, как чеченские омоновцы ругаются по-русски.

– Ушел, сука! – бил кулаком по автомату старший.

– Это же тот Рустам! Как же вы его упустили!

– Да мы четверо по нему стреляли, не пойму, как он ушел! – кричал в ответ другой.

На базе в ОМОНе задержанных разговорили не сразу.

– Один из них – аргунский ваххабит, другой – похоже, ахмадовец, – сказал замкомандира ОМОНа Бувади. – Но говорит, что работает на ФСБ. А Рустам, который ушел, – исполнитель теракта, от которого погибли наши омоновцы. Его сдала одна пленница.

Азу, задержанную в четверг, вывели из камеры, чтобы в камеру (она в ОМОНе одна) поместить других задержанных. Аза живет вместе с матерью в высотном доме по соседству с ОМОНом. Именно ее квартиру боевики выбрали для того, чтобы дождаться автобус с ОМОНом и взорвать фугас. Аза говорит, что двое, Рустам и Руслан, – ее старые знакомые, а один даже обещал на ней жениться. Руслан называл себя двоюродным братом Гелаева.

– Я ничего не знала про то, что они делают, – сказала Аза. – Они сказали, что им просто надо переночевать.

Но пленнице не верят и не отпускают ее: омоновцы говорят, что она многое знает и на воле ее, скорее всего, убьют.

Вчера утром в Октябрьском районе Грозного боевики напали на дом местного милиционера и убили его. Милиционер, отстреливаясь, убил одного из нападавших. Сотрудники райотделов и комендатур отказались выезжать на место происшествия без предварительной инженерной разведки. Чеченскому ОМОНу отдали приказ выдвигаться немедленно. Они уехали и привезли одного задержанного.

– Без саперов никто работать не хочет, – раздраженно объяснял Бувади. – А нам саперы не нужны, я три машины смертников загрузил и отправил по приказу. И так всегда.

Задержанный Аслан Атгериев ранен в ногу осколком гранаты. Он закатывает глаза и еле слышно говорит:

– Мы зашли в дом, нас было трое: я, Хамзат и Ахмед. Хамзат направил пистолет на милиционера, а тот выхватил свой и направил на него. Они стали кричать друг на друга. Потом женщина выскочила из комнаты и ребенок. Хамзат и тот, второй, выстрелили, и оба упали. Я побежал к окну, но кто-то из наших кинул гранату, она взорвалась, и меня ранило. Ахмед дотащил меня до завода, мы там собирались, когда на операцию шли. И ушел, сказал, что за машиной.

– А ты бы вернулся, если бы он был ранен?

– Может быть.

– Нет, ты тоже не вернулся бы, – крикнул ему молодой омоновец. – Потому что вы все такие, вы можете только исподтишка убивать людей!

– Вы ваххабит? – спросила я у парня.

– Нет, – сказал тот.

Омоновцы засмеялись:

– А кто из них хоть раз признался, что ваххабит?

– Зачем вы пошли в этот дом? – снова спросила я.

– Хамзат сказал, что надо убрать одного милиционера.

– Ты лучше скажи, сколько денег вам пообещали! – толкнул задержанного омоновец.

– Я ничего не знаю про деньги, это Хамзат решал, – ответил раненый.

– Ничего, скоро все расскажешь, – пообещали ему.

Вечером на базу чеченского ОМОНа в Грозный вернулся командир Муса Газимагомадов со своими бойцами. Они были усталые и подавленные.

– Расскажите про ваших погибших ребят, – попросила я.

Командир ОМОНа потер рукой лоб:

– Это были хорошие омоновцы, 17 чеченцев, один русский, – сказал он. – Двое при смерти. Самому молодому 20 лет, самому старому 36. Эти были из старой гвардии. В 1999 году они вместе с федералами освобождали Урус-Мартановский район и Грозный – сильные были парни. Трое представлены к званию Героев России.

– Почему вы считаете Ахмадова организатором теракта?

– Потому, что у меня есть точные данные. В первых числах апреля Ахмадов получил от Хаттаба большие деньги, два миллиона долларов, причем именно на устранение чеченского ОМОНа, РУОПа, милиции. Дали бы мне $2 млн, я бы этого Хаттаба им через месяц в мешке приволок.

– Разве все дело в деньгах?

– Конечно. Деньги решают проблемы с транспортом, с агентами, с материальным обеспечением бойцов, которые думают о том, что, если их убьют, их семьи останутся без кормильцев, и так далее.

– Вы уже задержали виновных во взрыве?

– Пока не всех. Но я теперь даже знаю, где делали эту бомбу, от которой даже танк разворотило бы: в Урус-Мартане.

– Как же они провезли ее в Грозный, там ведь около 90 кг было?

– Это не у меня спрашивайте, у военных на постах.

– Вам о бомбе пленные рассказали?

– У нас свои источники везде есть: среди местных, среди боевиков даже. К сожалению, не всегда это спасает от таких вот трагедий. В данном случае, конечно, пленные говорят. Мы после этого взрыва троих задержали. Двое раскололись, сдают потихоньку все свои контакты, связи. Знаешь, какое удовлетворение испытываешь, когда видишь, как они своих закладывают! Это для меня лучшая агитация, которую можно проводить против ваххабитского режима.

Тут замкомандира Бувади дал Мусе радиостанцию, которая в очередной раз заговорила по-чеченски. Командир насторожился.

– Радиоперехват, – объяснил Бувади.

Потом они засмеялись.

– Мы одного взяли из баграмовской группировки, он теперь всех их закладывает, – объяснил Бувади. – Вот они это чувствуют и пытаются с ним поругаться. Послушай сама.

– Я на «Имама», а ты на кого работаешь? – спросил ваххабит у баграмовского бойца.

– А «Имам» на кого? – задал вопрос второй.

– На «Стамбул».

– А я на «Патриота».[3]

– А «Патриот» на кого?

– Он ни на кого, он сам на себя.

– Да твой патриот на Путина, наверное, работает.

В это время Бувади получил какое-то сообщение и закричал в свой Kenwood:

– Быстро, в полной экипировке, одна группа с КПП заходит, другая в обход, третья со двора. Их двое, оружие есть!

– Должны взять еще двоих по взрыву, – пояснил Муса.

– Вы сказали, что будете мстить. Как? – спросила я.

– Реально будем ловить и сажать в тюрьму, – подумав, сказал Муса. – Это касается тех, кто не будет оказывать сопротивление. А кто будет сопротивляться, уничтожим, причем не только его, а всех, кто приютил его в доме.

– Это такая кровная месть?

– Нет, это такая работа. Только так с этой заразой покончим. Кровная месть – это другое. Преступников я все равно посажу. А кровная месть касается родственников преступников. Я же говорил: 16 лучших из их родов будут убиты за моих парней.

– Но вам это может стоить работы.

– Если меня уволят, я же не перестану быть Мусой Газимагомадовым. Это ведь не только моя кровная месть, это месть всего ОМОНа. Люди сами так решили. Ведь мы действовали по закону, просто так ни одного не забрали. Сначала собирали на них данные и доказательства, а только потом брали. И мы не подрывали их и не стреляли в спину, как они делают с нашими. В открытом бою ни один из них не вышел против моих парней. Это мразь, и с ней надо обращаться как с мразью.

А потом были похороны. По чеченским обычаям умерших хоронят в день смерти до захода солнца. Три дня после погребения в дом приходят все, кто знал покойного, и выражают соболезнование его родным. Старики в папахах с укором смотрят на молодых мужчин с автоматами, входящих во двор. Около сотни омоновцев поднимают руки для молитвы. Из женской половины дома раздается плач.

– Он умер как настоящий мужчина, – сказал Бувади отцу погибшего. – Он погиб как мужчина в большой войне, в которой решается будущее всего народа.

Сотня с автоматами выразила свое одобрение тихими возгласами.

– Спасибо, что пришли, – только и сказал старик.

Потом все подошли к женской половине дома.

– Твой сын умер, но нас осталось 300 человек, и мы все теперь твои сыновья, – сказал командир ОМОНа матери погибшего. Женщина молча его обняла.

В этот день мы объехали почти все семьи погибших: в Гехи-Чу, Комсомольском, Шаами-Юрте и Науре. Никто на этих похоронах не спросил, за что погибли молодые парни. Никто никого не обвинял. Как будто такие смерти случаются здесь так часто, что люди устали спрашивать, за что умирают их сыновья. Потом омоновец по имени Нурди объяснил:

– На похоронах не принято спрашивать, как погиб человек и почему. И о кровной мести здесь не говорят. Обо всем этом будут говорить потом, когда отец или брат погибшего приедет к нам в ОМОН.

В селе Гехи-Чу мать убитого, плача, бросилась к командиру ОМОНа Газимагомадову. Я подумала, что она станет обвинять его. Но она сказала:

– Я слышала по телевизору, что ты сказал. Спасибо тебе.

Женщина благодарила командира ОМОНа за слова о мести.

Из последнего дома в Науре мы уехали вечером.

– Проще взять штурмом целое село, чем войти в один такой дом, – вздохнул Бувади.

Глава 4

Заложники

2002 год начался с командировки в Панкисское ущелье Грузии, где тогда было много беженцев из Чечни. Это была тяжелая поездка. В селе Дуиси я увидела сотни людей, которые жили в нетопленом общежитии, обогреваемом печкой-буржуйкой, по шесть человек в комнате. Я почувствовала, как страшна их ненависть к России и ко всем, кто с этой страной связан. Я увидела чеченских детей, которые кричали, поднимая вверх кулаки: «Это мы, волки!» Я подумала, что у этих детей, выросших на войне, никогда не будет мира в душе. Их отцы погибли или воевали, их матери рассчитывали паек из муки и растительного масла, которое туда привозила гуманитарная машина ООН, – рассчитывали так, чтобы хватило до следующего подвоза. Они все время были голодны. Несколько семей сумели уехать по программе ООН в европейские страны и писали оттуда письма. В этих письмах были такие слова: «Я попала в рай. Я не верю. Здесь так тихо. Все улыбаются». Это писала Лиза Ибрагимова из Канады. Ее мужа и родных убили на войне, она осталась одна с шестью детьми.

В том селе я познакомилась с ярославцем Володей Епишиным, который провел в чеченском рабстве 12 лет и вместе со своими хозяевами бежал от бомбежек, оказавшись в Панкиси. Он стоял среди окруживших меня чеченцев и молчал, а потом сказал, что он из Ярославля, и его от меня оттеснили. Не знаю, почему я побежала за ним и спросила его фамилию, адрес в России и как он оказался в Чечне. – Работал я там, – ответил он очень тихо.

Глядя на него, я вдруг вспомнила самых первых чеченских рабов, которых увидела в конце 1999 года в Надтеречном районе Чечни, под Горагорском, – тех освободили российские солдаты, но они не хотели уезжать в Россию, потому что им негде и не на что было жить. В чечне их кормил хозяин, у которого они пасли отару овец и выполняли другие работы по дому. Жили они в холодной каменной сторожке. Помню, тогда, осенью 1999 года, я с невыносимой жалостью смотрела на этих людей, для которых кусок хлеба был дороже свободы.

Мне было всего 23 года, и я смотрела на мир с юношеским максимализмом.

На освобождение Володи Епишина ушло несколько месяцев. Родные давно его похоронили и продали дом, в котором он когда-то жил. Мы выбили ему муниципальное жилье – дом из двух комнат в Некрасовском районе Ярославской области. Но, вернув его на родину, я много думала о том, что, по сути, бросила его на произвол судьбы в холодной ярославской деревне, где у него не было родных и постоянной работы. Я часто спрашивала себя, нужно ли было вмешиваться в его судьбу. Я знаю, что он очень хотел на родину, но знаю также, что здесь он никому не был нужен. Таких, как он, в россии считали чужаками. Для них не было реабилитационных центров и специальных, приходящих на дом, психологов. Односельчане называли его «чеченцем» и пьяницей. Он устроился на ферму, где работал не меньше, чем в чечне. Ему мало платили, он плохо жил, и он был очень одинок. По большому счету, на родине было ничуть не лучше, чем в плену. После освобождения я была у него несколько раз, и каждый раз возвращалась от него со слезами и с ненавистью к тому миру, в котором живу. Володя умер в 2006 году.

Его история должна была убедить меня в том, что чеченская война была необходима. Эта война должна была освободить тысячи таких, как он. И все-таки что-то в этой мысли меня мучило. Думая о Епишине, я думала и о том старике в заячьей шапке на балконе разрушенного грозненского дома, который до сих пор иногда мне снится. И о тех инвалидах в Катаяме, которые никогда не забудут войну. И о детях в подвалах, которые ели муку и пили дождевую воду. Вспоминая эти лица, мне до сих пор хочется плакать. Что-то непоправимое было совершено в те дни с нашего молчаливого одобрения. И я чувствовала, что последствия этой войны заставят меня еще не раз вспомнить об этом.

В октябре 2002 года террористы захватили заложников на Дубровке. Те дни запомнились не только мне. Именно тогда, наверное, каждый из жителей нашей страны понял, что война, казавшаяся такой далекой, может прийти к нему в дом.

13.03.2002. Раб по имени Володя

Все началось два месяца назад, в конце января, когда я поехала в Панкисское ущелье в Грузии, чтобы подготовить материал о жизни беженцев из Чечни. Беженцы жили в селе Дуиси, примерно в центре ущелья. В этом селе мы с фотокором провели полдня. Когда уже собирались уезжать, какой-то человек подвел к нам мужчину лет шестидесяти в грязной, сильно поношенной одежде.

– Вот это Володя, он русский, – сказал чеченец. – Он вместе с нами сюда пришел.

Мужчина дрожащими пальцами держал самокрутку и умоляюще смотрел мне в глаза.

– Владимир Серафимович Епишин из Ярославской области, – представился он. В 1989 году он встретил в Ярославле ингушей, которые предложили ему заработать. В поезде они избили его и отобрали документы. И оказался он не в Ингушетии, а в Чечне. С тех пор не видел родины.

В Панкиси с нами находились два чиновника из МВД Грузии. Я попросила их вывезти господина Епишина в Тбилиси, в российское консульство.

– Он без документов, поэтому вывезти не можем, – ответили они.

– Но его незаконно удерживают! – возмутилась я.

– Почему незаконно? Он такой же, как все ваши беженцы, – сказали чиновники.

В консульстве сказали то же самое: «Пока не найдутся какие-то родственники и документы, помочь мы ничем не сможем». Правда, консул Михаил Афанасьев отправил запрос в Ярославскую область, чтобы выяснить, проживал ли там Владимир Епишин. Но через месяц ответ оттуда так и не пришел.

Тогда я отправилась в Ярославль сама. Местная журналистка Лариса Фабричникова помогла мне найти брата Владимира Епишина Валерия.

– Я думал, что он погиб, – сказал Валерий. – 12 лет о нем не было вестей. А он, значит, жив.

Валерий Епишин не радовался, только много курил и путал слова. В Некрасовском районе Ярославской области я собрала необходимые документы и приехала в Грузию, надеясь вывезти оттуда Владимира Епишина за пару дней.

Но все оказалось не так просто. Консульство на период мартовских праздников было закрыто, а встретиться с министром внутренних дел Грузии не удалось. Тогда мы с фотокорреспондентом «Коммерсанта» решили сами ехать в Панкиси за пленником. В Ахмете я встретила заместителя начальника кахетинской полиции Мензера Берукашвили, с которым и ездила в январе в Панкиси.

– Мы привезли документы, – крикнула я ему еще из машины. – Хотим забрать того русского, помните?

– Как вы собрались его забирать? – осведомился господин Берукашвили.

– Мы же едем в Дуиси, – ответила я.

– Полиция лишний раз туда не заходит, а вы у нас самые смелые, что ли? – возмутился полицейский.

– Но кто-то же должен помочь этому человеку!

Чиновник пообещал помочь. Мы не поверили и все равно отправились в Панкиси. Пока нас держали на посту, подъехал полицейский из Дуисского отделения и сказал, что Владимира Епишина в Дуиси уже нет. Проверить это нас не пустили. Но мы сказали, что не уедем, пока не убедимся в том, что человека, которого мы ищем, в Панкиси нет. Уже к вечеру нам сообщили, что Владимир Епишин в полицейском участке в райцентре Телави. Его забрали по приказу господина Берукашвили и должны передать нам.

До Телави добрались ночью. В полночь подъехал и господин Берукашвили. Но передавать господина Епишина отказался:

– Завтра днем оформим все документы, тогда и заберете своего заложника.

– Дайте нам хотя бы увидеть его, – попросила я.

– Здравствуй, Оля, – сказал Владимир Епишин, вставая мне навстречу. – А я уж думал, опять меня куда-то повезут, к новому хозяину.

– Больше у вас не будет хозяев, домой скоро поедете.

– Хорошо бы, – вздохнул бывший пленник и сильно закашлялся. – У меня, Оля, с легкими беда какая-то, давно болят… Так вот думаю, до дому бы добраться… Очень уж на родительскую могилку поглядеть охота…

На следующий день, в понедельник, меня попросили написать расписку, в которой я сообщала, что беру на себя ответственность за доставку гражданина Епишина домой.

– В вашем государстве только журналистам, наверное, можно верить, – сказал молодой полицейский. – А в Штатах такого бы не допустили. Там за каждого бомжа дрожат.

Первую часть пути до Тбилиси Владимир Епишин молчал. Мы дали ему мандарины и боржоми, и он уничтожил все это за пару минут.

– Ты не представляешь, Оля, что там было, – неожиданно произнес он. – Я уж и не человек теперь.

В Тбилиси первым делом отправились на рынок. Одежду, которая была на нашем подопечном, пришлось выкинуть – она давно потеряла цвет и форму, а старые башмаки зияли огромными дырами.

– У меня и зубов-то нет, – оправдывался Епишин, складывая в пакет с одеждой зубную щетку, пасту и мыло.

– Ничего, дедуля, – подбодрила торговка. – И без зубов ты хоть куда!

– Какой он вам дедуля! – возмутились мы. – Ему 49 всего!

Женщина только ахнула.

Владимиру Серафимовичу действительно 49. После десяти лет рабства в Чечне он вместе со своим хозяином и стадом коров попал через перевал в Панкиси, где к тому времени уже обосновались беженцы из Чечни. Но и в Панкиси он не перестал быть рабом. Его заставляли пасти коров и овец, работать по дому, а за это давали похлебку из фасоли. Иногда – сладкий чай. Сладкий чай стал самым сильным воспоминанием о жизни в Панкиси. Потому что сладкого чая Владимир Серафимович не пил в Чечне лет десять.

Однажды он пытался бежать из Дуиси. Его никто особенно не держал. Без денег и документов он добрался до райцентра Телави, где обратился за помощью к мэру города и полицейским. Но ему не помогли. Сказали только, что если увидят еще, то отправят обратно, но не в Россию, а в Чечню. Не выдержав холода и голода, вернулся назад.

– Где ты был? – спросили его хозяева. – Мы тебя искали.

– Я хотел уйти в Тбилиси, в русское консульство, – признался беглец.

– Куда тебе идти, ты никому не нужен, – усмехнулись хозяева.

То, что было в Чечне, Владимир Епишин рассказал уже поздно вечером, когда, остановившись в тбилисской гостинице, мы пошли ужинать.

Сначала был город Серноводск и хозяин Ахмед Бакаев. Это был хороший хозяин. Он кормил своего раба и даже иногда давал ему немного денег – на сигареты и водку. Но раб все равно хотел на родину и через два года сбежал. Его нашел друг бывшего хозяина и увез в Аргунское ущелье. Там, в местечке под названием Альпийск, пленник пробыл чуть больше месяца. Новому хозяину работник не понравился. Раб не хотел сгибаться по ударами кнута, которым бил его хозяин, когда был не в настроении. И пленник снова убежал. По дороге в Серноводск его остановили. Спросили, чей он, и Епишин сказал, что ничей. Тогда его посадили в машину и увезли в Итум-Кале, к новому хозяину Амину Явлаеву.

– Это был зверь, – вспоминает Епишин, дрожащими руками зажигая сигарету. – Он бил меня по голове прикладом и стрелял в меня из автомата.

– Как думаешь, Вовчик, попаду в тебя или не попаду? – спрашивал хозяин, и работник боялся пошевелиться, потому что пули задевали его одежду.

Однажды ночью Епишин сбежал. Его искали три дня и нашли в километре от поселка: он заблудился в лесу. Сначала его отстегали плеткой, а потом устроили бега. Хозяин на коне бил пленника кнутом, пленник должен был убегать, а хозяин его догонял. Для этого созвали гостей, которые выражали свое удовольствие подбадривающими криками. После серии таких забав пленника заставили работать. На него взвалили огромную печку-буржуйку и отправили в гору, в соседнее село. Почти 5 км под ударами кнута и палок он преодолел за полдня. Печку дотащил, а сам слег с высокой температурой. У него началось воспаление легких, он кашлял кровью. Хозяин думал, что раб умрет, и называл его за это собакой. Но Епишин выжил.

Через два года Амин отдал своего работника родственнику по имени Арби. У Арби Епишина не били. Он пас коров и мечтал о новом побеге. К этому времени началась вторая чеченская.

– Пойдешь со мной в Шатили, коров погоним, – сказал ему хозяин.

Поздней осенью 1999 года Епишин оказался в Грузии. Тогда он еще не знал, что сбежать отсюда будет еще труднее, чем из Чечни.

Ночью в гостинице Епишин не спал. Он смотрел телевизор, щелкая кнопками и радуясь как ребенок. Когда я все-таки посоветовала ему поспать, он сказал:

– Меня, Оля, может, опять заберут, так я хоть телевизор посмотрю, очень уж люди там занятные.

Я пообещала Епишину, что никто его не тронет. Но он не поверил. В полночь, когда я заглянула в его номер, он сидел одетый, в новой куртке и кроссовках. Кровать была нетронутой.

В семь утра меня разбудил стук в дверь.

– Оля, за мной пришли! – кричал Епишин.

Лицо у него было мокрым.

– Кто за вами пришел?

– Там люди, они позвонили и сказали, чтобы я спускался.

Я велела Епишину закрыться в номере и спустилась вниз. Оказалось, что приехали сотрудники МВД

Грузии, которые просили Епишина проехать «для встречи с министром».

– Он никуда не поедет один, – сказала я. – Мы отвечаем за его безопасность.

– Тогда давайте поедем вместе, – предложили мне.

В 8.00 мы были в МВД, но встречи с министром не получилось. Вместо этого в полдень пресс-служба МВД созвала пресс-конференцию, на которой сообщила, что «МВД Грузии при помощи русской журналистки газеты „Коммерсантъ“ вывезло гражданина России Епишина из Панкиси, куда он попал из Чечни».

Журналисты попросили Епишина рассказать о том, что он делал в Чечне. Он рассказал.

– Вас били? – спросили журналисты.

– Нет, не били, – сказал пленник.

– Вас унижали?

– Нет, со мной обращались нормально.

– Скажите им правду, – не выдержала я. – Их не нужно бояться.

Тогда он рассказал. Про приклад автомата и про печку-буржуйку.

Вечером он признался, что боялся рассказывать журналистам правду, потому что ему угрожали и в Чечне, и в Панкиси.

– Будешь много говорить, мы тебя найдем и убьем, – успели предупредить Епишина кистинцы, когда он пробился ко мне в Дуиси.

До позднего вечера гостиницу, в которой мы остановились, осаждали журналисты. Я просила их дать человеку отдохнуть, но Епишин никому не хотел отказывать. Ему тоже было интересно.

– Пусть пишут, – добродушно улыбался он. – Может, это кому-то поможет.

Коллегам пришлось тяжело: Владимир Епишин давно не разговаривал по-русски. Он вообще давно не разговаривал.

Кто-то из коллег сказал, что хочет записать все о судьбе пленника на диктофон.

– А чего писать? – удивился Епишин. – Я ж не знаменитость.

Журналист ушел разочарованным.

Я подумала, что бывший раб по имени Володя прав. Ничего из того, что он пережил, не запишешь ни на камеру, ни на диктофон. Не запишешь того, о чем он думает поздно ночью, оставшись один в дорогом отеле. Наверное, о том, что был он хорошим работящим человеком, получавшим в колхозе хорошую зарплату – 350 руб. И о том, что от этого человека осталось.

23 октября 2002 года в Москве террористы захватили театральный центр на Дубровке. Мюзикл «Норд-Ост» к тому времени был самым успешным музыкальным проектом в российской столице. Он шел уже довольно долго, но зрительный зал никогда не пустовал. Я побывала на мюзикле летом того года – мой школьный друг Сережа Ли, занятый в одной из ролей, раздобыл билет в первый ряд. Мюзикл был замечательный, его мелодии долгое время не выходили у меня из головы.

Когда вечером 23 октября мне позвонил начальник отдела происшествий Макс Варывдин, я ему не поверила. Но пока я слушала его сбивчивый рассказ о том, что Дубровка перекрыта, а в здании находятся вооруженные люди в черных масках, в глубине сознания уже рождалась чудовищная мысль: это должно было произойти, именно в Москве, в центре страны. Так террористы мстили всем россиянам, молчавшим, пока в Чечне бомбили города и села.

Я провела на улице Мельникова три дня. На улице, под дождем, мы с коллегами почти не спали и не ели, ожидая с минуты на минуту конца. Но гораздо хуже было родственникам тех, кто сидел в зале под прицелами автоматов. На них было страшно смотреть. Но все же и они, и мы верили в то, что государство сделает все для спасения людей. Когда стал известен страшный результат спецоперации по освобождению заложников, мы поняли, как ошибались. 130 человек погибло не от пуль террористов, а от отравления газом, который российские силовики сочли необходимым пустить в зрительный зал. Первоочередной задачей спецслужбам было поставлено уничтожение террористов, а не спасение заложников. Тогда впервые проявилась эта тенденция, которая вскоре превратилась в государственную стратегию и привела к бесланской катастрофе. Именно тогда, в октябре 2002 года, мы поняли, что власть, принявшая решение о войне в Чечне, о ковровых бомбардировках, унесших жизни тысяч человек, не хочет и не будет расплачиваться за это решение. Расплачиваться за это будем мы, российские граждане. Тогда, на Дубровке, расплатились 130 человек, которые просто любили музыку.

24.10.2002. «Норд-Ост»

Нападение на бывший Дворец культуры Государственного подшипникового завода на улице Мельникова, где уже год шел мюзикл «Норд-Ост», было совершено около 21.30. Группа одетых в бронежилеты и маски людей подъехала на микроавтобусе, оттеснила немногочисленную охрану ДК и ворвалась в зал. На бегу террористы выхватили из-под одежды автоматы и пистолеты и принялись стрелять в воздух.

Террористы прервали выступление и приказали зрителям оставаться на местах. Актеров, не успевших выйти на сцену, блокировали в гримерных. Мне удалось связаться с актером Сергеем Ли, который ранее выступал в этом мюзикле.

– Узнав из теленовостей о произошедшем, я сразу стал звонить ребятам из группы на мобильники. Некоторые не отвечали. Другие, подняв трубку, тихо говорили, что не могут говорить. Наконец дозвонился до Иры Савельевой.

– Лежу на полу в гримерке, – тихо сказала она. – Нас захватили. Кругом выстрелы.

– В вас стреляют?

– Нет, в воздух, в потолок.

По словам Ирины Савельевой, заложников захватили какие-то кавказцы. Они уложили на пол не только актеров, но и всех зрителей.

– Бегают, стреляют, как будто кого-то ищут, – рассказала актриса. – Не знаю, кто жив, кто мертв, но кругом выстрелы. Я вообще ничего не понимаю.

По словам Сергея, ДК имеет несколько выходов – центральный и служебные. В здании множество коридоров, для блокирования которых нужен целый отряд террористов:

– Я не думаю, что они изучили здание настолько, чтобы перекрыть все. Люди просто в шоке, поэтому не могут уйти.

Тем временем террористы рассредоточились по залу таким образом, что под их прицелом оказались все зрители. Никаких требований захватчики вначале не выдвигали, а когда зал успокоился, старший из них разрешил пленникам связаться с родными по сотовым телефонам и предупредить их, что домой они вернутся не скоро. Потом разрешил покинуть зал детям и зрителям «кавказской национальности». Они и рассказали о захвате уже вызванным кем-то сотрудникам милиции.

Патрульные, доложив руководству, что это не ложный вызов, попытались вступить с захватчиками в контакт, но те сказали, что будут разговаривать только с руководством МВД или ФСБ. У последних сегодня как раз открылось всероссийское совещание по экономической безопасности в стране, которое закончилось традиционным застольем. Прямо из-за столов чекисты и отправились в захваченный ДК. Террористы словно подгадали, чертыхались участники совещания.

Позднее, поговорив с отпущенными заложниками, сотрудники ФСБ узнали, что в ДК находится группа чеченских боевиков, в которой есть женщины. По словам бывших пленников, террористы требовали прекратить войну в Чечне и вывести из республики все войска: «Они сказали, что пойдут до конца. Сказали, что уже заминировали здание и готовы его взорвать вместе с собой».

Позднее эту информацию подтвердил сайт боевиков Kavkaz.org, объявивший о том, что операцию в Москве провела группа Мовсара Бараева. Мовсар—племянник уничтоженного в прошлом году федералами известного работорговца и полевого командира Арби Бараева. В начале войны Мовсар возглавлял одно из спецподразделений, действовавшее в восточных районах Чечни. Прошел курс обучения лично у Хаттаба. После смерти дяди в августе 2001 года возглавил его бандформирование—так называемый Исламский полк особого назначения. 12 октября заместитель командующего Объединенной группировкой войск в Чечне Борис Подопригора объявил, что «Мовсар Бараев вместе со своими сподвижниками ликвидирован два дня назад в районе населенного пункта Комсомольское в результате точечных ударов федеральной авиации и артиллерии».

В Москве артиллерию против террористов никто применять, конечно, не станет. Хотя, как рассказали в ГУВД, к зданию ДК на всякий случай собираются перебросить бронетехнику. «А „Альфа“ там уже работает».

26.10.2002. «Капитаны собственной судьбы»

Вчера террористы, со среды удерживающие здание театрального центра на улице Мельникова, потребовали, чтобы родственники заложников провели митинг на Красной площади против войны в Чечне. За это они обещали отпустить часть пленников. Руководство страны митинг запретило, а Красную площадь вообще оцепили. Теперь террористы обещают начать расстрелы.

1-я Дубровская улица. Остановившиеся автобусы и толпа журналистов перед линией оцепления. Откуда-то раздаются песни. Это большая группа актеров «Норд-Оста» под плакатами с требованиями остановить войну в Чечне поет любимые партии из мюзикла:

Капитаны собственной судьбы,

Это нас зовет сигнал трубы…

Вчера утром террористы пообещали отпустить большую партию заложников, если на Красной площади их родственники проведут митинг против войны. Родственники и друзья стали собираться на Красную площадь. Среди них я увидела знакомую, Валерию Устинову. У Валерии в захваченном здании осталось много друзей, и она уже третий день ждет на улице Мельникова, когда их отпустят.

– Утром отпустили шесть человек, – рассказывает она. – Ребята сидели в комнате за кассами, и террористы даже не знали, что они там. Но выйти можно было только через вестибюль, в котором все время дежурили боевики.

Как выяснилось, вскоре после захвата с ребятами по телефону связались сотрудники ФСБ.

– Мы с ними разговаривали больше суток, выйти из здания они нам не позволяли, – говорит одна из бывших заложниц Ира. – Сегодня утром, когда в вестибюле было пусто, они позвонили и разрешили выйти. И мы ушли незаметно для террористов. Это все ерунда – про неумелые действия наших. Я считаю, они все делают правильно и аккуратно.

Самой Валерии позвонили в шесть утра. Это был менеджер сцены Анатолий Глазычев из захваченного ДК.

– У нас все нормально, но необходимо, чтобы все вы вышли на Красную площадь с акцией протеста против войны в Чечне, – сказал он. – Эти люди, которые нас держат, обещают отпустить много наших ребят, если вы поможете. Если хотите, чтобы нас не перебили, идите туда.

В это же время звонки раздались практически у всех родственников.

– Вот это Лана, мама Саши Розовской, – говорит Валерия. – Саша играет Катю Татаринову в детстве. Саша ей тоже звонила.

Лана смотрит воспаленными от бессонницы глазами.

– Она позвонила, говорила спокойно, – говорит Лана механическим голосом. – Сказала: «Не волнуйся, мамочка, нас сегодня отпустят. Они обещали, если вы проведете на Красной площади митинг».

– Собирайтесь, ребята, пойдем в штаб, – засуетились женщины. – Заберем оттуда людей и пойдем все на площадь.

– Так митинг запретили, – сказал какой-то мужчина.

– Не может быть! Это они так запретили, для формы. А если нас тысяча будет, не запретят.

Актеры снова запели. Все двинулись в так называемый штаб, а на самом деле центр оказания психологической помощи родственникам заложников, где последние три дня люди ждут известий о своих родных.

– Когда их захватили, многие актеры пытались дозвониться в «02», а их послали, – с неожиданной обидой говорит идущая рядом с Валерией Мария. – Девочки, которые выбрались, говорили, что плакали в трубку и просили помочь, а им сказали: мы и так знаем, что вас захватили, помочь не можем, не мешайте.

– Я Тане Солнышкиной звонила сегодня, она сказала, что их разделили, – делится новостями актриса Лена Казаринова. – Вчера еще все были вместе, а сегодня мужчины в одной половине, женщины в другой, а дети на балконе. А дети – знаете, сколько у нас там детей? 11 человек! С 11 до 14 лет. Когда их попросили отпустить, боевики сказали: это уже не дети, у нас десятилетние сражаются.

– Нет, они сказали по-другому. Они сказали: когда вы наши села захватываете, вы думаете о наших детях?

– Я звонила и потом Тане, но телефон был отключен, – продолжает Лена. – Может, батарейки сели.

У здания, которое люди окрестили штабом, народу поменьше. Многие находятся внутри, там можно погреться, выпить кофе и получить какую-то информацию. Журналистов внутрь не пускают. Пройти можно только по специальным спискам. Впрочем, делать там все равно нечего, ведь за последние два дня сюда приехали только мэр Лужков и врач Рошаль, причем реально какую-то информацию дал только врач, который периодически посещает заложников. Он сказал, что заложникам дают много воды и сока, а также шоколад, который есть в буфете. Детей даже покормили бутербродами из буфета, а взрослым сказали: «Мы голодаем, и вы поголодайте». Еще врач сказал, что двое детей больны бронхитом, трое простужены, а у одного пневмония. Еще один страдает приступами эпилепсии. Но на просьбы врача выпустить хотя бы больных террористы ответили отказом.

Информации у людей в штабе немного, поэтому они спрашивают у меня, что происходит в здании.

Капитаны собственной судьбы,

Это нас зовет сигнал трубы…

Девушки в поющей группе плачут. Среди поющих можно разглядеть актера Петра Маркина, играющего в мюзикле учителя Кораблева, и Катю Гусеву – Катю Татаринову. У них совсем бледные лица. Петр выпрыгнул из окна гримерки через час после захвата. Его встретили сотрудники ФСБ и провели к следователю на допрос. Через полтора часа Петр вместе с остальными сбежавшими вернулся на улицу Мельникова. – Если они требуют митинг, нужен митинг, – говорит Маркин. – Надо привлечь внимание к чеченской проблеме. Надо, чтобы людей отпустили.

В это время организаторы акции сообщают, что Красная площадь оцеплена. Попасть на нее нельзя.

– Они что-то замышляют, – истерически закричала рядом со мной молодая женщина. – Они хотят их штурмовать.

– Не будут штурмовать, успокойтесь, – говорю я женщине.

– Почему после Буденновска и Первомайского я должен им верить? – спрашивает у меня актер Марат. – Раз они не пускают нас на площадь, значит, помочь нам не хотят.

Заплаканные женщины вспоминают, что сказали им их захваченные дети во время утренних звонков. Все они говорили про митинг на Красной площади и про то, что их отпустят. Надежда, мама Миши Филиппова, говорит:

– У них на балконе все хорошо. Они отрывают сиденья от стульев и спят на них.

Эти женщины во время спектакля находились в гримерных, ожидая детей. Когда здание было захвачено, женщины выбрались из окна первого этажа. Сотрудники ФСБ, встретившие их, сказали, что дети этих женщин освобождены и ждут их в штабе. Но в штабе детей не было. С женщин сняли подробные показания и пообещали, что дети вот-вот подъедут. Только через несколько часов женщины поняли, что их обманули и их дети остались в заложниках.

– Сегодня утром Олежка звонил, – говорит мама Олега Сивцова. – Мобильники у них отобрали, выложили в ряд, в определенное время всем дают звонить. Наверное, когда им нужно.

– Они сказали, что завтра начнут расстреливать заложников, если мы не выйдем на площадь! – сказал кто-то в собравшейся перед штабом толпе. Женщины снова заплакали.

Всех позвали в штаб. Вернее, не всех, а только тех, кто в списках.

– Не пойдем, вы хотите нас с улицы убрать, чтобы спокойнее было! – сказали актеры. – Не пускаете нас на площадь – вернемся на старое место.

И актеры отправились назад, поближе к Мельникова, 7.

Неожиданно из-за оцепления вышла группа чиновников во главе с вице-премьером Валентиной Матвиенко и отправилась прямиком в штаб.

Люди бросились вслед за чиновницей. У входа стало тесно. Милиционеры, не успевая проверять фамилии входящих, загородили вход: «По очереди!» Журналистов оттесняли назад.

– Фамилия? – спросил у меня милиционер.

– Это наша, она с нами, – схватили меня за руку женщины. И мы пошли в зал.

Валентина Матвиенко почему-то назвала собравшихся коллегами. Сначала мне показалось, что я ослышалась. Но вице-премьер повторилась. Наверное, это единственное слово, с которым госпожа Матвиенко смогла обратиться к людям. Не господами же их называть. Вице-премьер выразила сочувствие людям и сказала, что ситуация находится «на постоянном контроле у президента». Президент создал специальный штаб, который принимает все возможные меры, чтобы сохранить жизни людей. Ведутся консультации с зарубежными специалистами. В результате этой работы освобождены еще восемь детей. Обстановка внутри здания нормальная. Доставить питание террористы не разрешают. Любое нагнетание ситуации, ажиотаж, требования митинга на Красной площади не помогут. Бандиты только на это и рассчитывают.

– Так надо делать то, на что они рассчитывают! – закричали в зале. – Завтра они начнут стрелять в наших детей! Что делает президент, чтобы спасти их?!

– Президент держит ситуацию на контроле.

– Да нам-то что с того?! Делайте, что они хотят, освобождайте людей!

– Сегодня на территории России много бандформирований, – сказала Валентина Матвиенко. – Мы не можем мириться с этим и не разоружать их.

– Вот это позиция! – снова закричали в зале. – Вы за счет наших детей авторитет свой пытаетесь сохранить! Зачем вы вообще пришли? И где Путин? Ему что, наплевать на нас?

– Президент выскажет свою точку зрения, когда это будет нужно.

– Нам сейчас нужно! Не будьте же трусливыми! Когда он выскажет? Через две недели? Когда наши дети загибаться начнут?

– А вы сама, как мать, что скажете? – раздался миролюбивый вопрос.

– Да что она скажет, ее дети в надежном месте! – громко сказал седой мужчина. На мужчину прикрикнули: мол, дай сказать человеку.

– Коллеги! – сказала госпожа Матвиенко. – Мы все переживаем по поводу того, что случилось. Нужны терпение и выдержка. Не надо потакать террористам. Это не поможет. Надо иметь спокойную, холодную голову.

– Это у вас она холодная! А у нас там дети! И они просят, чтобы мы вышли на митинг.

– Это их террористы заставляют.

Какой-то мужчина в зале не выдержал, вскочил на стол и закричал:

– Да что это такое! Нас за дураков тут держат! Какая нам разница, заставляют они их или нет? Они обещают отпустить детей, надо выполнять их требования! Раз они отпускают партии заложников, надо делать то, что они хотят, и они отпустят еще одну партию!

Мужчине дружно зааплодировали:

– Правильно! Пустите нас на Красную площадь!

– Коллеги! – закричала госпожа Матвиенко. – Это спекуляция! В городе введен особый режим. Красная площадь закрыта. Мы решаем вопрос об освобождении людей. Я не могу говорить вам подробностей, но поверьте, есть план действий, мы делаем все возможное.

– Да вы что, штурмовать собрались?

– Если бы мы хотели решить дело штурмом, то уже давно сделали бы это за 15 минут, – ответила она. – Я вам обещаю, штурма не будет.

– Почему вы не хотите закончить войну? Дайте им свободу, пусть живут сами!

– Войска постепенно выводят, – немного подумав, сказала вице-премьер. – Но нельзя полностью их выводить. Это значит, мы отдаем людей, которые там живут, в руки отъявленных бандитов!

– Значит, надо отдать 700 жизней этим бандитам? Кто ответит, когда там внутри начнут стрелять? Почему вы не пускаете чеченцев, которые могут вести переговоры?

– Да мы не против, но ни чеченцы, ни политики не хотят туда идти. Кого посылать?

– Это вы должны решать кого! Делайте что-нибудь или дайте делать нам! Они отпускают людей. Пустите нас на площадь!

– Красная площадь закрыта в связи с особым положением. Те, кто отпущен, отпущены благодаря проводимой работе.

– Неправда!

– Поймите, они не отпустят ваших детей после митинга. Это не в их интересах.

Но госпожу Матвиенко уже не слушали. «Митинг, митинг, митинг!» – стал скандировать зал. Вице-премьер подождала, пока крики станут тише, и предложила выбрать общественных представителей, которые будут работать непосредственно с оперативным штабом и наблюдать за происходящим. Но люди не хотели представителей и штаба, они хотели на Красную площадь.

– Скажите Путину, что мы его ждем!

– Мы не хотим показывать им слабину. Мы не боимся их, мы знаем, что делать! – сказала чиновница.

– Вы не боитесь, потому что детей ваших там нет! – ответили ей.

Все, что пообещала вице-премьер, – это записать на камеры требования родственников заложников и пустить эту запись в эфир, так как все записанное ранее, по словам людей, в эфир не выпускается. А еще передать требования граждан президенту Путину.

А на следующий день был штурм.

28.10.2002. Больница № 13

С раннего утра к больнице № 13 стали приходить люди. Пробивались сквозь толпу к черным металлическим воротам, спрашивали, когда отпустят их близких, и ждали ответа. Милиционеры, дежурившие на воротах, отвечали скупо или вообще не отвечали. Еще накануне врачи пообещали выписать 200 человек, но с утра сказали, что вряд ли будет и полсотни. Всего в эту больницу после штурма поступило 349 человек.

Здесь, у больницы, встречаются те, кто провел двое суток на улице Мельникова. Радуются, будто видят старых друзей.

– И вы здесь? Ну слава Богу! Как ваш Саша?

– В реанимации. С потерей зрения и слуха. Говорит медленно. Ну ничего, ему 17 лет, пройдет. Главное, что жив. А ваша как?

В толпе, прислушиваясь к обрывкам фраз, ходит Анатолий Васильевич Белоусов. Он ищет дочь Любу, ей 28 лет, и в трагическую среду она с подружками была в театре на Дубровке.

– Я в штаб ходил, они списки выносят, но нет ее в списках. Они говорят, может, она в коме? – с надеждой спрашивает у меня мужчина.

– А по «горячей линии» звонили?

– Вчера весь день звонил, у них то занято, то не берут трубку. Я ведь все больницы обзвонил. 1-я, 3-я, 7-я, 15-я, 53-я, 13-я… Может, еще есть какие? Нет ее нигде. Вот фотографию принес. Она с подругами на семинаре была. А после пошла на спектакль. Одна из подруг здесь. Говорит: когда все началось, на полу вместе лежали.

– Надо бы в морги позвонить, – тихо произносит стоящий рядом мужчина в черной шапочке. Белоусов даже не поворачивается в сторону говорившего. Только губы прыгают.

– Она жива. Она не может по-другому.

– Я в Чечне служил, они и тогда говорили: я чеченец, я человек, а ты никто, – говорит мужчина в шапочке. – Правильно решили с этим штурмом. А то эти суки всех взорвали бы.

– Это вы потому, что ваша дочь жива, – горько говорит совсем седая женщина. – А мою тоже никто найти не может.

Из больницы выходит медсестра с какими-то бумажками и зачитывает фамилии тех, кто находится в больнице. Люди бросаются к ней. В давке никто ничего не слышит. Медсестра читает быстро, будто выполняет ненужную обязанность. Кто-то спрашивает, почему не берут передачи. Больничная девушка как будто не слышит и не видит ничего, кроме своего списка.

У толпы, где зачитывают списки, снова вижу Белоусова. Он старается внимательно слушать фамилии, на лице обреченность.

Из окна кто-то кричит: «Вика!» Люди радостно показывают друг другу на первого появившегося в окне. Чтение фамилий прерывается на несколько секунд. – Девочка моя! Не высовывайся, закрой окно, простудишься ведь! – счастливо плачет внизу женщина.

– Мамка, меня сегодня не выпустят, иди домой, телек посмотри, ну не плачь! – кричит девушка в окне. Все улыбаются. Медсестра снова начинает зачитывать список.

Белоусов пробивается к воротам, что-то сжимая в руках.

– Возьмите, пожалуйста, посмотрите! Посмотрите, может, она у вас?

Он пытается передать в щель между воротами фотографии дочери. Фотографии у него не берут.

– Женщин неопознанных у нас нет, – отвечает милиционер.

– Вы что-то скрываете! – кричит женщина милиционерам. Вчера сказали, что поступило 349 человек. А сейчас в списке только 319! Где остальные? Они умерли?

Милиционеры молчат.

– Я вчера видела, как два тела грузили в машину, – тихо говорит еще одна женщина.

– А я видел, как их вывозили с Мельникова, – это стоящий рядом с нами мужчина. – Там в автобусы навалили тела, прямо на пол свалили, и автобусов было много.

– Так, может, это живые были, только без сознания?

– Что же их тогда как мертвых? Свалили в кучу… Где руки, где ноги. И совсем раздетые были.

Через час ворота приоткрылись: стали принимать передачи. Люди снова бегут к воротам. Кто быстрее. Передачи берут дозированно, можно не успеть. Еще раньше из больницы вышла женщина, которая сказала, что все пакеты с передачами складываются на первом этаже, никто не относит их больным. Но люди все равно пытаются передать свои пакеты. Давки никто не замечает. Люди, стоящие здесь вторые сутки, не чувствуют холода и голода. Они не плачут, смотрят в серые больничные окна и на такие же серые лица милиционеров, пытаясь понять, в чем они провинились и почему их не пускают к близким.

– Ну скажите хоть что-нибудь! Кто умер? Что же вы как памятники!

– Зачем вы издеваетесь над нами? Когда их начнут отпускать домой?

Черные ворота снова закрылись. Плачущих женщин успокаивает высокий солидный мужчина.

– Они все в состоянии средней тяжести, – говорит он.

– А что это такое, вы знаете?

– Я врач. Это значит, они уже пришли в себя, но не могут ходить.

Вокруг мужчины собираются люди.

– Нас, кто не нашел своих родных, очень много, – вздрагивает через слово женщина с фотографией молодого человека в руках. – Мы просили в штабе: дайте нам автобус, чтобы мы морги объездили. А они говорят: то, что вы сейчас говорите, не так важно. Мы одержали победу, что же вы ее портите своими криками.

Женщина эта – Карпова Татьяна Ивановна. Ее сын – Саша Карпов – потерялся. Нет его среди пациентов городских больниц. Татьяна Ивановна приехала в 13-ю, потому что здесь больше всего заложников. Может, кто-то видел ее Сашу.

– Последняя просьба его была: мама, выйди на Красную площадь, – говорит Татьяна Ивановна. – Он просил, а мы не вышли. И вот теперь его нет. И я даже не плачу. Женщину бьет дрожь. Муж гладит ее по руке.

– И фотографии не берут! Я им сую, а они – запрещено. Кем запрещено, кричу? ФСБ запретила, говорят.

– А вы в штабе были? – спрашиваю у Татьяны Ивановны.

– Я в этом штабе жила два дня, – говорит Карпова. – После штурма они пришли и сказали: что вы тут сидите? Езжайте домой, в больницы, всех ваших родственников увезли. Они скоро начнут вам домой звонить, а вы тут. Радоваться, мол, надо, а вы тут сидите. Я оглядываюсь, а весь зал сидит. Никто не верит. А потом как сорвались все. А сегодня прихожу, половина там. Вернулись. Потому что не нашли своих родных.

Из больницы выходит неприметный мужчина из охраны больницы.

– Давайте записки в терапию! – кричит он.

Люди бросаются к нему.

– Ну что, будут выпускать?

– Обещают, – говорит охранник. – Только не решено пока. У них интоксикация.

– А почему вчера было 349, а сегодня 319? – пытается докричаться кто-то.

– Так не все в себя пришли, лежат без сознания. А документов нету, не зафиксируешь.

– А мне дочка утром позвонила, – говорит рядом со мной молодая женщина. Я ей: «Ну как ты, что болит? Голова? Тошнит?» А она плачет: «Нас, как тараканов, потравили».

– Может, дочка моя там, можно узнать? – кричит кто-то мужчине из охраны. – Фотографии возьмите.

– Женщин всех опознали, – повторяет сотрудник больницы. Та, что кричала, отходит в сторону. Это Татьяна Лукашова. В ее руках стопка фотографий дочери. Дочь зовут Мария Панова, ей 27 лет. Она тоже потерялась, ее нет ни среди живых, ни среди мертвых.

– Маша с подругой там была, с Аней Лаврищевой. Так Аню нашли уже, в 7-й больнице она. Позвонила нам сегодня. Ничего не помню, говорит, ищите Машу, она, мол, все время со мной рядом была, пока я не заснула. А потом я видела Машу, ее по ОРТ показали. Лежит неподвижно, а на ней маска кислородная. Ну я думаю, жива, значит, раз маску надели. Мертвым ведь не надевают? – говорит Татьяна Лукашова.

– Она вам вообще звонила?

– Звонила, звонила, как же. Вот сначала крикнула: «Мама, мама, скажи, чтоб не стреляли». Потом: «Я вас люблю, не волнуйтесь». Я спрашиваю: «Вас кормят?» А она: «Не задавай глупых вопросов». Ведь жива она! Она просто флегматичная такая у меня, поспать любит. Вот и спит.

У дерева стоит еще одна женщина с фотографиями. Она ни к кому не подходит и ничего не говорит. Какая-то сердобольная старушка предложила ей пойти погреться в школу, что через дорогу. Женщина промолчала.

– Хоть под крышу вон там стань, глупая, – сказала старушка. – Там хоть тесно, да не так дождит.

Женщина посмотрела на старушку такими глазами, что та вдруг заплакала:

– Угробили людей, свои угробили.

К 14 часам у ворот уже не протолкнуться. Невозможно отличить, где родственники, где журналисты. Журналисты самые активные: лезут вперед, к воротам, и громко разговаривают между собой. На английском, на французском, на испанском и еще черт знает на каком. Родственники за спинами журналистов ничего не слышат и переспрашивают:

– Что там сказали? Какая фамилия? В какое отделение?

С журналистами, несмотря на их отвратительное поведение и дурацкие вопросы, разговаривают.

– Это был террор, как вы думаете? – спрашивает молодой испанец с задумчивым лицом.

– Да, террор, – отвечает мужчина по имени Валерий.

– Когда людей берут в заложники, это всегда террор. Но погибли люди от рук своих. Мне дочка звонила, там у них все было спокойно. С детьми обращались нормально. Она сказала, что убита была только одна женщина в самом начале. Понимаете? А их всех под одну гребенку.

– Значит, Путин не прав?

– Слушай, при чем тут Путин? Может, операцию задумали нормально, только провели бестолково. Люди умирали от отравления не сразу, а через час, два, три.

– Значит, не надо было штурма?

– Да откуда я знаю?

Рядом с мобильного уже час звонит женщина. Замерзшими пальцами набирает один и тот же номер. Наконец дозвонилась.

– Алло! Алло! Это хирургия? Иванова позовите! Что? Не ходит? Что с ним? Правда? – И счастливо делится с соседками: – Говорят, что ругается. Значит, все нормально.

Из ворот выезжает машина. Толпу разгоняют. Люди теснятся. У всех измученные лица.

– Разойдись! Разойдись! – с остервенением орут милиционеры.

– Что же вы устроили, сволочи! – раздается плачущий голос.

К 16 часам все несчастные и одинокие расходятся. У больницы остаются те, чьи родные живы. Им сказали, что после беседы со следователем больных станут отпускать.

Первой отпустили молодую девушку (всего из 13-й больницы вчера выписали 75 человек). С испуганным лицом она вышла из ворот и ее окружили репортеры.

– Я ничего не знаю, не помню, – прошептала девушка. – Где мама?

Мама пробилась к дочери не сразу.

– Пропустите нас! – кричала она, пробиваясь к дороге.

Но их не пускали. Девушке задавали вопросы, она не слышала. Женщина стала звонить:

– Помогите, вытащите нас отсюда!

Потом отпустили парнишку по имени Егор. Он растерянно оглядывал налетевших журналистов.

– Вы помните, что произошло?

– Это был самый оптимальный вариант операции, – сказал чужими словами Егор.

– Вы считаете, что операция прошла хорошо?

– Да, считаю.

– А 117 убитых?

– Разве так много? – смутился Егор. – Ну, я не знаю… Просто я живой, и друзья мои тоже.

Егор стоял в тоненьком свитере под дождем. Он не мог нигде разглядеть своих близких. Ему дали телефон позвонить.

– Я на улице, там, где журналистов много, – сказал он.

Кто-то сообразил накинуть на Егора куртку.

– В вас стреляли?

– Нет, ни в кого не стреляли.

– То есть расстрелов перед штурмом не было?

– Не было.

– Почему же сказали, что террористы стали расстреливать заложников? – спросил немецкий журналист.

– Я не спал в то утро, – сказал Егор. – Они, ну, террористы, вели себя спокойно. А когда пустили этот газ, то сразу ничего не поняли. Я увидел, что они забегали, ну, испугались. И тут стали падать, засыпать. И я тоже отрубился.

Наконец к Егору пробился кто-то из друзей. С парня сняли куртку, и он ушел.

Примерно то же самое говорили другие заложники. Измученные, растерянные, испуганные. Мне стало стыдно бежать за людьми, которые пытались спастись от нас. Уже уходя, я увидела Машу, женщину с улицы Мельникова. Ее муж работал на Дубровке.

– Толя, Толечка, ты поспи, не волнуйся, мы придем завтра, – говорила в телефонную трубку Маша и смотрела на больничные окна. Из окна ей махал рукой муж и тоже что-то говорил. Лицо у Маши было мокрым. Она улыбалась.

– Знаешь, его сегодня не отпустят, потому что не успели показания снять, – сказала Маша. – Но завтра обещали. Ну и пусть, так лучше. Ему капельницы там, уколы, витамины. Он еще очень слаб.

– Как ваши, из «Норд-Оста», говорят, все живы? – спросила я.

– Что ты! – испуганно замахала рукой Маша. – Многих не могут найти. А сегодня вот сказали, что двое наших деток умерли.

Глава 5

Война в моем доме

В 2003 году я потеряла еще одного друга. Джабраил Ямадаев возглавлял роту спецназа российского Минобороны, но был совсем не военным человеком. Он был не похож на своих братьев, может быть, потому, что долгое время прожил в Москве и раньше их научился ценить мирную жизнь. Я знала его друзей, его подругу и все, что он любит. Он любил тренировки в спортзале, любил ездить на машине по ночной Москве, кататься на детских аттракционах и ходить в кино, любил встречаться с друзьями в маленьких кафе, и еще – черешневое варенье и зеленый чай. Он не хотел возвращаться в Чечню и воевать. Он вообще отличался от других моих знакомых-чеченцев, для которых только оружие и деньги составляли смысл существования. Но в его семье, как и во всех семьях, где традиции ценились превыше всего, судьбу братьев решал либо отец, либо старший брат. Отец их умер, когда Джабраил был еще подростком, и старший брат Халид стал непререкаемым авторитетом. Он и решил, что Джабраилу нужно вернуться в Чечню в начале второй войны. Тогда каждый из братьев должен был приложить максимум усилий на благо этой большой семьи – они хотели стабильности и уверенности в завтрашнем дне, а это могла дать только служба в федеральных структурах. Джабраил делал свою работу неплохо. Он не раз получал благодарность от федерального командования, но мечтал о том времени, когда война закончится и он уедет в Москву, которую любил.

В начале января 2003 года года мы с ним виделись в последний раз. Со мной случилась неприятная история – я тогда только въехала в свою квартиру в старом хрущевском доме и в мою дверь ломился пьяный сосед, угрожая мне. Это было уже не первый раз и продолжалось около часа, и мне не к кому было обратиться, потому что новогодние каникулы не закончились и все друзья проводили их за пределами москвы. Я решила попросить помощи у Джабраила. Он приехал с другом супьяном, и я слышала, как они на лестничной площадке о чем-то тихо говорили с моим соседом. Они не тронули его и пальцем, но после этого парень перестал меня донимать. В тот вечер мы сидели втроем у меня на кухне и пили чай. Джабраил сказал, что отпуск закончился и он уезжает в чечню. Он показался мне расстроенным, и отчего-то я подумала, что мы, может быть, уже не увидимся. Мы и попрощались как в последний раз: обычно мы просто крепко жали друг другу руки, но в тот раз я его обняла, сама не знаю почему.

Его убили через два месяца, 5 марта. На базе спецназа в Ведено была заложена бомба – прямо под диваном, где он обычно спал. Я тяжело пережила его смерть.

После смерти Джабраила многое изменилось. Я почти перестала заезжать в Гудермес и обосновалась в Грозном. В тот год в Чечне состоялся референдум по принятию новой чеченской конституции, соответствующей российской, и выборы президента – Ахмата Кадырова.

О чем референдум, никто не знал. Ни один человек на улицах не говорил, за что же он голосует. Все просто хотели мира, и им этот мир обещали в случае успешного референдума. Президентские же выборы и вовсе показали завидное единодушие. Они дали немыслимый для воюющей Чечни процент при полном отсутствии альтернативных кандидатов. С одним из таких кандидатов – бизнесменом Сайдуллаевым – я познакомилась в Москве до выборов, а вскоре после этого его заставили снять свою кандидатуру. Его считали опасным конкурентом Кадырову. Мне почему-то запомнился этот человек, которого я видела только раз. Просто он неожиданно ответил на вопрос, давно меня мучивший, – как заставить чеченцев забыть о войне и мести? Он говорил, что только образование может изменить чеченскую молодежь. Что только постоянные выезды в российские города и за границу, обучение в хороших, смешанных школах заставят чеченских мальчишек посмотреть на мир другими глазами.

– Я сам таким был, – говорил он. – Я вырос в Чечне, я был диким ребенком, но когда я стал выезжать за границу и увидел мир, во мне все перевернулось. Я уже не хотел за что-то воевать, я хотел учиться, понимать язык других людей, язык компьютера, потому что это давало большие возможности.

Не знаю, был ли он со мной искренним. Не знаю, вышло бы у него что-то, стань он президентом. Но в Чечне у него тогда был высокий рейтинг. У избирательных участков я часто слышала его фамилию: чеченцы говорили, что русские не хотят, чтобы Чечня была мирной и богатой, и поэтому сняли Сайдуллаева. Возможно, эти люди были правы. А возможно, в Кремле просто посчитали Сайдуллаева слабой фигурой, не способной справиться с воюющими отрядами в лесах. Лично мне кремлевскую логику всегда трудно было понять.

В тот год случилась еще одна трагедия. У меня на родине, в Северной Осетии, был взорван военный госпиталь. Я проработала в Моздоке несколько дней, навсегда запомнив желтую пыль, в которой лежало рухнувшее здание, и солдат, лопатками разбиравших эти руины и выискивающих человеческие останки. Я навсегда запомнила молодого полковника с седой головой, кричавшего на солдат:

– Устали? Пошли вон, если устали! Там же люди, их руки и ноги похоронить надо!

Потом я увидела то, что так вывело полковника из себя. Это была человеческая голова, покрытая желтой пылью. На свалке, куда свозили «отработанный» мусор из госпиталя, ее увидели местные мальчишки и сказали об этом военному. Я помню тех, кого встречала в те дни в городе. Это были мои школьные друзья, мои знакомые, мои бывшие соседи. У каждого кто-то работал в этом госпитале. И они спрашивали меня: – Что же теперь будет?

Они чувствовали себя в еще большей опасности, чем тогда, в 1999 году, когда войны еще не было, но ее все ждали.

Не знаю, что со мной случилось тогда. Может быть, нервы. Может быть, усталость. Но уже перед отъездом, проходя мимо моздокской больницы, я потеряла сознание. Дежуривший у больницы омоновец отнес меня в приемное отделение, где я под капельницей пролежала до вечера. Сказать, что так на меня повлияла работа, – ничего не сказать. Я испытывала отчаяние. Мне казалось, я с самого начала войны где-то в уголках сознания знала, что это все произойдет – у меня на родине, в моем городе, где хотели мира и где теперь никто не защищен от войны.

11.03.2003. Поминки по Джабраилу

Сегодня в Гудермесе последний день поминок по Джабраилу Ямадаеву, командиру чеченского спецназа, убитому на прошлой неделе в селении Дышне-Ведено. Семь дней, прошедших со дня его смерти, Чечня ждала решения одного из самых авторитетных семейств Чечни, которое по обычаю должно отомстить за смерть родственника. Братья Ямадаевы решили, что беспредела не будет, но сказали: «Все причастные к убийству пожалеют, что родились на свет».

Я приехала в Гудермес на следующий после похорон день. По местным обычаям во время поминок женщины не появляются на мужской территории. Поэтому охранник сразу провел меня на женскую половину. Здесь плакали в голос. Только что из Санкт-Петербурга приехала сестра Джабраила Зарема – до последней минуты она думала, что брат ранен и лежит в больнице, так ей сказали родные. Только увидев у дома много людей, она все поняла.

– Мы тоже на похороны не успели, – сказала Милана, жена замвоенкома Чечни Сулима Ямадаева. – Вечером прилетели из Москвы, но опоздали. Сулим так хотел его увидеть. Но старший брат Халид специально решил похоронить Джабраила раньше. Говорят, смотреть было страшно, от него мало что осталось. Ты ведь знаешь, он самый веселый из них был. И добрый. Не такой, как все.

Охранник вызывает меня из дома:

– Халид вышел, подойди.

В темноте старший из братьев Ямадаевых, заместитель руководителя чеченского отделения «Единой России», выглядит гораздо старше своих лет. Жмет мне руку, молчит. Он чувствует свою вину: Джабраил вернулся из Москвы в Чечню по его просьбе. Потом говорит, что на этих похоронах многое понял.

– Сюда пришли и военный комендант, и офицеры из Ханкалы, и я видел, как чеченцы жали им руки, и я не видел ни одного косого взгляда. Плакал и офицер ФСБ, который дружил с Джабраилом, и ребята из Беноя, Ножай-Юрта. Мне кажется, это сейчас так важно…

Он успокаивал сам себя. И уже другим голосом:

– Знаешь, лучше бы я не видел его. Все разломано, разбито. Лучше бы я запомнил его другим – улыбающимся. Он же всегда улыбался людям, помнишь?

Меня поселили в доме у Сулима. В большом гостевом доме в первые три дня и на седьмой день должны были исполнять ритуальный зикр, а во дворе – семь дней встречать приехавших на поминки. Сквозь открытую дверь во внутренний двор было видно, что людей очень много. Они или молились, или о чем-то тихо говорили, или просто стояли. И так с семи утра до позднего вечера.

– Говорят, тут вся Чечня собралась, – сказала Милана. – Наверное, правда – столько посуды мы ни на одних похоронах не мыли.

– Хорошего человека похоронили, – вздыхает ее мама Роза. – Он уехал в Ведено, а скоро вернулся: гриппом заболел. Через два дня засобирался обратно. Ему многие тогда сказали: не спеши, побудь дома. А он – у меня ребята там остались, ждут, надо ехать. Такой вот и был всегда.

Поздно вечером Халид рассказал подробности смерти брата. На самом деле взорвался не диван, на котором спал командир спецназа, а пол под диваном – бомбу заложили под доски. Непроизвольно Ямадаев сжимает кулаки. О том, кого подозревает, не говорит:

– Знаешь, как в Коране записано? Тот, кто украл, согрешил один раз, а тот, у кого украли, грешит в девять раз больше, потому что подозревает всех.

– Но в Чечне боятся вашей мести, – говорю я. – У вас ведь выбор: действовать по законам России или по законам адатов.

– Мы чеченцы, – подумав, говорит Халид. – Но сегодня я ничего не скажу. Завтра.

Поздно ночью я выглянула в окно. Охранники у ворот, опершись на автоматы, о чем-то тихо говорили. Шел дождь. По двору как тень ходил Сулим. Утром он поедет на кладбище. После него попрощаться с Джабраилом разрешили и мне.

На третий день поминок людей приходит больше, чем всегда. Двор переполнен. Мне сказали, что здесь побывали все военные коменданты, главы местных администраций, весь кабинет министров Чечни, кроме Ахмата Кадырова и премьера Попова. Ахмат Кадыров только вернулся из Москвы, и, говорят, братья Ямадаевы сами попросили его не приезжать: слишком опасно.

– Здесь уже были и сыновья Кадырова, и его отец, даже мать приходила, а она очень редко выходит из дома, – сказали спецназовцы Джабраила. – А Ахмату-хаджи и правда лучше не приезжать. Тут слишком много людей собралось – не дай Аллах, что случится. Все знают о том, что у Ямадаевых похороны. Кадырова могут по дороге обстрелять, и камикадзе может сюда пройти. Вот так и живем – ждем удара от каждого объятия и рукопожатия. Сегодня вот с утра на кладбище саперов отправили, на могилу Джабраила.

К обеду в дверь постучал Сулим:

– На кладбище поедешь?

Я повязала платок и надела длинную юбку, в сопровождение мне дали автоматчика.

– Сегодня пятница, в этот день все ходят на кладбище, – объяснил охранник. – Но настоящие мусульмане сюда приходят утром, до восхода солнца. Только те, кто по каким-то причинам не успел, приходят днем.

На кладбище действительно было пустынно и очень светло от снега. Мы прошли мимо запорошенных могил и памятников с высеченными арабскими письменами к могиле командира спецназа. Братья поставили Джабраилу памятник из редкого горного камня, отливающего оранжевым цветом. С одной стороны памятника высечены суры из Корана, с другой – простая надпись, которая переводится примерно так: «Из Беноя Ямадаев сын Беки Джабраил». И еще год рождения, год смерти.

Вечером я пила чай с Сулимом, а он вспоминал, что за несколько часов до смерти Джабраил звонил ему в Москву.

– Обычно мы мало разговариваем, две-три минуты: спутниковая связь дорогая, – говорит Сулим. – А в тот вечер мы полчаса проговорили.

И продолжает:

– Мы с Джабой, когда в Дышне-Ведено ездили, в одном доме останавливались. Потом сменили на другой – там раньше жил начальник охраны Басаева, а теперь дом пустует. Про этот дом все знали. И бомбу, видно, заложили еще до приезда Джабраила. Ребята Джабы всегда тщательно все проверяют и в этот раз проверили стены, потолок, подвал – все чисто. А про пол забыли. Мои обычно смотрят, где какие гвозди, шурупы, не сорвана ли резьба. Джабраил там два дня прожил. Местных принимал. Они все время к нему ходили – кто жалуется, кто просит о чем-то. Я думаю, кто-то из местных уточнил, где он спит, и передал кому надо.

– А кому это надо?

– Я знаю точно – это Шамиль и его шакалы. Они давно к нам подбирались. Недавно Джабраил на «уазике» ехал – фугас взорвался на дороге. Джабраил секундой раньше проскочил.

Сулим закуривает. Я еще ни разу не видела его курящим.

– Поминки закончатся, и я, клянусь, найду всех, кто принимал участие в этом убийстве, – задумчиво говорит он. – Они пожалеют, что на свет родились.

– А ведь он был бы жив, если бы остался в Москве, – говорю я.

Я наступаю на больную мозоль. Братья Джабраила знают, что он приехал в Чечню только из-за долга перед ними.

– Мы все знаем, что своей смертью не умрем, – хмурится Сулим. – Мы такую дорогу себе выбрали.

В дом заходят Халид и друг семьи, депутат Госдумы России Франц Клинцевич.

– Джабраил был интеллигент и умница, – говорит Клинцевич. – Это была не его судьба.

Все молчат. Я вспоминаю свой вчерашний вопрос, на который старший Ямадаев обещал ответить.

– Я вот что скажу, – говорит Халид. – Три дня сюда приезжали люди из Ведено. Имамы, главы администраций, военные. Они все говорили, что чувствуют свою вину – мол, это на нашей территории произошло. И я знаю, что все они хотели понять, что мы будем делать дальше, чего от нас ждать. Я долго думал. И я решил, что мы поедем в Ведено и будем работать там так же, как и раньше. Я всем ребятам нашим сказал: никакого беспредела. Я видел зверюг, которые за убитых товарищей целые села сметали. А мы другие. Кто виновен, понесет наказание, я в этом уверен. Но мне не надо, чтобы наше имя вселяло ужас.

Но спецназовцы Джабраила сказали, что за командира «каждый из нас готов умереть по десять раз». На вопрос, сколько при этом умрет врагов, они не ответили.

Выходим во двор. Поздняя ночь, где-то стреляют. Клинцевич говорит о референдуме – о том, что боевики его не сорвут.

– Сегодня был необыкновенный зикр, – вдруг говорит Халид. – Старики говорят, что за всю жизнь такого не видели. Большой зикр, с большим вдохновением. Этого не передать словами. И сразу после этого повалил снег, ты видела какой? Старики говорят, это знамение Аллаха. Это значит, Аллах Джабраилу все простил, он сейчас на правильном пути, он шахид.

– Шахид?

– Да. Тот, кто умер на пути Аллаха.

14.03.2003. Александр Волошин в Грозном

О приезде господина Волошина в Доме правительства узнали утром и сразу собрали глав администраций районов и членов правительства Чечни. Ждали высокого гостя до трех часов дня. Вместе с чиновниками у въезда в правительственный комплекс стояли женщины. Они держали фотографии своих погибших или пропавших без вести сыновей. Наконец охрана доложила Ахмату Кадырову, что эскорт въезжает на территорию правительства, и глава администрации Чечни вышел на крыльцо встречать гостей.

– Я приветствую руководителя администрации президента, – сказал господин Кадыров, открывая совещание. – Его присутствие здесь означает, что президент по-прежнему с нашей республикой.

Руководитель администрации президента Волошин тоже поприветствовал участников совещания, а потом сказал:

– У нас осталось десять дней до референдума, и в эти десять дней наша задача – сделать все, чтобы люди в нормальной обстановке могли сделать свой выбор.

После этого чиновник предложил высказаться главам администраций. Глава Гудермеса Ахмед Абастов сообщил, что в районе все нормально, серьезных проблем нет, а настрой людей «доброжелательный и положительный».

– У вас это, видно, не первое совещание, – улыбнулся господин Волошин. – Прямо от зубов отскакивает.

Давайте все-таки говорить о том, что не так делается. Вот у вас в районе насколько знакомы с проектом конституции?

Господин Абастов сказал, что над этим работают все правоохранительные структуры и органы власти.

– Я думаю, что мы не заставим людей читать конституцию, – сказал кремлевский чиновник. – Во всей России конституцию читали не больше двух-трех процентов населения. Но важно, чтобы люди понимали хотя бы ключевые моменты. Чтобы потом они не сказали: «Мы хотели ознакомиться с проектом конституции, но нам не дали». Это будет самой серьезной антипропагандой.

Глава Шелковского района Хусейн Нутаев заверил руководство в том, что люди готовы идти на референдум и что почти все для этого сделано.

– Вот только неделю назад военные увезли у нас пять человек, – сказал чиновник, – и теперь это серьезно осложнило нашу работу.

– Я попрошу вас всех говорить об этом, – вмешался Ахмат Кадыров, – чтобы все понимали, что референдум не в Орловской области, а в Чечне. Мы проводим его в тяжелых условиях, в условиях разгула бандитизма и беспредела.

Глава Грозненского сельского района Шахид Джамалдаев рассказал, что людей беспокоит проблема блокпостов и зачисток:

– Вчера я на дороге натолкнулся на стихийный пост: «уазики», БТР, люди в масках и сплошное хамство. Моя охрана вступила с ними в конфликт.

– А как настрой людей? – спросил господин Волошин.

– Народ готов. Но все спрашивают, гарантируем ли мы безопасность.

– Безопасность на избирательных участках? – уточнил глава администрации президента.

– Да везде! Люди устали жить в страхе. Они хотят от нас гарантии, они больше ничего не просят.

– А милиция будет обеспечивать безопасность на избирательных участках?

– Есть определенные опасения. У нас недавно начальника РОВД сняли. Хороший человек, район хорошо знает.

Поднялся представитель МВД:

– Мы же сказали, решим вопрос завтра-послезавтра.

– Не надо мне послезавтра! – вспылил господин Кадыров. – А потом референдум сорвете, и будут говорить, что глава администрации Кадыров не справился, давайте Кадырова уберем! Все к этому идет! Начальников РОВД трех районов—Шелковского, Надтеречного и Грозненского сельского—сняли перед референдумом. Нормально работали люди. Это стабильные районы, и я расцениваю это как провокацию. Мне пришлось выходить на президента, он пообещал решить проблему. Но здесь саботируются и указы президента!

– Мы же вам сказали, что на отстранение от должностей был приказ Грызлова, – сказал представитель МВД.

– Не было такого приказа, – крикнул, выходя из себя, господин Кадыров. – Я с Грызловым разговаривал. Это целенаправленная провокация!

– Коллеги, – примирительно сказал господин Волошин, – проблемы большие. Надо договариваться. Но за десять дней до референдума нельзя менять людей. Ведь новые работники не успеют ознакомиться с обстановкой. Они не смогут ответить за результат. Здесь важен здравый смысл, а не амбиции – кто кого передавит. Мы уже на финишной прямой. Давайте будем аккуратнее.

Глава администрации Шалинского района Шарип Алихаджиев рассказал о систематических обстрелах селения Сержень-Юрт:

– Примерно раз в десять дней снаряды бьют по одной и той же части села. У нас там уже убито два ребенка. Многие семьи уходят ночевать в Шали. А так люди настроены нормально.

Глава Урус-Мартановского района Ширвани Эсуев напомнил о постоянных угрозах со стороны шариатских судов.

Мэр Грозного Олег Житков тоже рассказал об адресных угрозах со стороны боевиков и разгромах избирательных участков в городе.

– Участки перейдут под круглосуточную охрану только с 16 марта, – сообщил мэр. – Но надо охранять не только участки, но и целые кварталы, потому что люди боятся выйти из дома. Еще проблемы: в городе не везде есть свет. Агитацию срывают со стен. Хорошо, что мы запаслись дополнительной.

– Это правильно, что есть запас, – поддержал господин Волошин. – И в России тоже срывают агитацию – снимут и еще напишут что-нибудь на стене.

– У нас радиоактивная свалка под Грозным, – вдруг вспомнил мэр. – Люди очень переживают. Надо вывозить.

– За четыре дня вывезете?

– Все дело в оплате.

Мэр Аргуна Керим Гучигов жаловаться не стал:

– У нас все нормально.

– А безопасность обеспечите? – прищурился глава Чечни.

– Как я могу ее обеспечить, если начальник РОВД у меня не вылезает из своего бункера, – вспылил мэр Гучигов. – Я сколько раз вам говорил, замените.

– Я не могу заменить, – ответил Ахмат Кадыров. – Если бы моя воля, я бы его посадил за бездействие.

– Ну, Ахмат-хаджи, судить будет суд, – миролюбиво произнес господин Волошин.

Вообще, Кадыров заметно переживал и срывался, когда речь заходила о силовых структурах. Например, когда председатель избиркома республики Абдулкерим Арсаханов сказал, что МВД и комендатура исключительно хорошо работают, он взорвался:

– Ваш доклад как на партсобрании! Ни МВД, ни комендатура не работают! Если бы работали, людей бы не похищали. Вы сгладили углы, вы теперь хорошие, вас никто не тронет, а меня взрывать будут!

– Я говорил только об охране избирательных участков, – сказал председатель избиркома.

– Так и говорите, а то гладите всех по головке!

Пререкания остановил господин Волошин.

На совещании рассказывали о том, что во время полевых работ снайперы убивают людей; что в районе Ханкалы военные часто перекрывают федеральную трассу и отрезают от Грозного часть районов; что 47 работников, инициативная группа по подготовке к референдуму, выезжающие в села, не получили пистолеты; и что 1 марта в селе Старая Сунжа военные забрали двух мужчин, а потом военные в том же селе расстреляли двух милиционеров и скрылись.

– После этого в Старой Сунже мнение у людей резко изменилось, – сказал один из глав администраций. – Я сам там живу. Я вижу, что люди уже не хотят голосовать, потому что не верят в порядок. Неужели трудно найти эту группу на четырех БТР и двух «уазиках» и наказать прилюдно?

Один за другим главы администрации стали называть фамилии похищенных в последнее время людей, судьбы которых так и не установлены. Господин Волошин пообещал довести до президента все, что услышал на совещании.

– Мы все понимаем необходимость референдума, – сказал он. – Это вопрос суперважный. Конечно, на следующий день после референдума чуда не произойдет и сады не расцветут. Но это будет большой шаг. Это позволит двигаться дальше, а в случае неудачи референдума это будет серьезный откат назад для всех нас.

А когда совещание завершилось, глава администрации президента пообещал, что после референдума начнется работа над договором о разграничении полномочий между Чечней и федеральным центром:

– Я не являюсь сторонником заключения таких договоров, однако Чеченская республика – это как раз тот случай, где договор нужен.

24.03.2003. Нападение на Серноводск

Ночь перед референдумом я провела на базе чеченского ОМОНа. Было неспокойно. Старший лейтенант Бувади Дахиев был за командира.

– Не зря я опасался за эту ночь, – нервно говорил он, меряя кабинет из угла в угол. – Хорошо, хоть днем выспался.

Оказалось, час назад пропала связь с группой ОМОНа в Серноводске. Успели только сообщить, что в селе перестрелка. Посовещавшись с командирами подразделений, Бувади решил ждать утра:

– Сейчас выдвигаться нет смысла – попадем под пули на блокпостах. Ребята у нас крепкие, в обиду себя не дадут.

И пояснил:

– Ночью движение запрещено. Этой ночью даже птиц будут бояться.

Звонит телефон.

– Да, товарищ министр! – подтянулся Бувади. – Да, моих там десять человек. Еще вэвэшники, человек 40, и райотдел. Связи пока нет. Члены избиркома мобильники отключили. С Ачхой-Мартаном связь есть, но они говорят, что в Серноводск не поедут, боятся.

Положив трубку, старлей комментирует:

– Скорее всего, прострелили высоковольтные провода. Света во всем Серноводске нет.

Через час ему удается выйти на радиолюбителя, живущего в 9 км от Серноводска, и связаться с его помощью со своими.

– Бой закончился, – выдохнул Бувади. – Убитых нет. Один «трехсотый» в райотделе.

Снова звонок: министр сообщает, что нет связи со станицей Асиновской.

– В Асиновской бой? – спросил Бувади. – Так и думал. Долго молчат.

До утра шли сообщения о нападении на здание администрации в Рошни-Чу Урус-Мартановского района, о перестрелках в Курчалое и Грозном. Куда-то выезжали оперативные группы и возвращались, грязные и уставшие.

Утром группа ОМОНа повезла в Сунженский район боеприпасы. Я попросилась в машину. Грозный в десять утра безлюден. На улицах только саперы, сотрудники ГИБДД, спецгруппы на БТР и редкие журналисты. После бессонной ночи перетяжки с лозунгами «Выйдем как один на референдум» и «Будущее Чечни в твоих руках!» казались по меньшей мере ироничными. Зато граффити на стене частного дома «Ходить в избирком опасно!» многое объясняло.

В Серноводске нас окружили сотрудники ОМОНа и провели в среднюю школу № 1 – избирательный участок № 240.

– Часов в девять вечера раздался выстрел из гранатомета, потом тишина, – рассказал командир взвода ОМОНа Заур Юсупов. – Погас свет. И через пять минут шквал огня. Стреляли из автоматов и подствольных гранатометов. Около двух часов был бой, потом они отступили. К утру мы уже знали, что несколько групп по 30–40 человек вошли в село и стали обстреливать все четыре избирательных участка – все сельские школы.

– Заур полчаса контуженный пролежал, – говорит его помощник. – А вообще, я думаю, ниоткуда они не заходили. Скорее всего, местные. Вон, смотрите, сколько их тут. Ночью стреляют, а днем на участки приходят.

У школы много молодых парней. От объективов фотокамер отворачиваются. Я подошла к одной группке, у самого входа в школу.

– За что голосовали? – спросила я.

– За Путина, – с сарказмом засмеялись ребята.

– А как вы думаете, кто стрелял тут ночью?

Парни снова засмеялись, но ничего не сказали.

– А вон там ваш флаг продырявили! – крикнули мальчишки. Я обернулась и увидела два флага, российский и чеченский. Российский в двух местах был прострелен.

Школа № 4 пострадала от обстрела больше остальных – проломлена крыша, выбиты стекла, на земле битый кирпич. Омоновцы говорят, что с утра здесь вообще не было избирателей. Первыми пришли старики. Поговорили с избиркомовцами, заполнили бюллетени и ушли. Потом потянулись остальные.

– Старики специально приходили, чтобы потом всем сказать, можно идти или нет, – объясняют омоновцы. – Ну, что-то вроде разведки. Стариков у нас ведь никто не трогает.

К нам подходит молодая женщина – председатель местного избиркома Мариам Асаева. – Люди хотят мира, – говорит она. – У нас уже 700 человек проголосовало. Это третья часть. Вы посмотрите списки, чтобы потом не говорили, что выборы ненастоящие. Нам очень неприятно, когда так говорят. В списках все, как положено: фамилии, адреса, паспортные данные.

Заходит седой старик. Его отмечают, выдают три бюллетеня, провожают в кабину.

– Давайте помогу, – предлагает член избиркома.

– Не надо, – нервничает старик. – Я сам.

Через пять минут он выглядывает из-за ширмы:

– Где тут писать, чтобы мир был?

Я выискиваю избирателя помоложе. 30-летний Тамерлан Надиров говорит, что не пришел бы на участок, если бы не ночной обстрел.

– Надоело все. Беспредел, война, стрельба. Мать плачет. Сегодня мы с друзьями решили – пойдем, чтобы нас не запугивали. Мы сами за себя должны постоять.

Выхожу из школы. За мной идет только что проголосовавшая полная краснощекая женщина.

– Нормальных человеческих законов хочется, – говорит она с неожиданной злостью и проводит пальцем поперек шеи. – Вот здесь уже эти ночные законы!

1 августа «КамАЗ» с террористом-камикадзе за рулем прорвался за шлагбаум Моздокского военного госпиталя и привел в действие СВУ – машина разлетелась, госпиталь обрушился. В этом госпитале лечились в основном гражданские. В Моздокском районе, после войны практически забытом властями, медицинское обслуживание стало платным – просто потому, что в больнице не было медикаментов, а хорошие врачи отсюда уходили. В госпитале же работали военные врачи из Санкт-Петербурга, об их мастерстве ходила добрая слава. Взрыв произошел ближе к вечеру. Погибло 50 человек, 80 получили ранения. Я вылетела в Минводы в тот же вечер и ночью стояла на блокпосту на въезде в Моздокский район. Меня, родившуюся в этих краях и знавшую здесь каждый метр, не пропускали – милиционеров смущала московская прописка. В этом госпитале служила моя родная тетка, и я тогда еще не знала, жива ли она. Но для милиционеров я была чужой – человеком, который приехал делать славу на их горе. Так они воспринимали всех журналистов, прошедших через Моздокский район за обе чеченские войны.

04.08.2003. Здесь был госпиталь

– Стой! Проезд запрещен! – кричит немолодой майор на контрольно-пропускном пункте у въезда в Моздокский район. – У нас распоряжение – в город пускать только местных, с моздокской пропиской. У вас моздокская? Тогда до свиданья.

На обочине собралось несколько машин, мужчины-кавказцы сидят прямо на земле уже несколько часов. Они ехали в Моздок из соседней Кабардино-Балкарии, чтобы проведать родных.

Мы пытаемся объяснить майору, что направляемся в командировку, но тот, внимательно изучив наши удостоверения, только качает головой:

– Город закрыт. Чтобы проехать, нужно получить разрешение из Владикавказа, от министра.

– Но не могу же я сейчас поехать во Владикавказ! И вообще у меня договоренность с мэром города Адамовым, можете ему позвонить, – на ходу сочиняю я.

Я знаю, что звонить в час ночи майор никому не будет. Наконец, связавшись по рации с городской милицией и передав мою историю, майор открывает шлагбаум. Мужчины, сидящие на земле, с завистью смотрят нам вслед.

На улицах города – ни души, в окнах домов темно, не работает ни одна торговая точка, а в нескольких местах выставлены патрули. Только у госпиталя, точнее, там, где он был, раздается шум и чьи-то выкрики. То, что мы видим, похоже на сцену из фантастического фильма: остов здания и руины вокруг освещены бледным, искусственным светом. Маленькие темные фигуры движутся, как в замедленной съемке. Это спасатели осторожно разгребают завалы и пытаются спасти хоть кого-то еще. Но спасать больше некого. Дорогу преграждают три солдата с автоматами:

– Дальше нельзя.

Подходит капитан, у него блестящие глаза и хриплый голос.

– Там нечего снимать, ребята, поверьте, – говорит он тихо. – Там даже тел нет, просто потихоньку вывозят мусор. Если попадается человеческий фрагмент, работа останавливается. Смотришь и не веришь, что это от человека осталось. И так всю ночь.

Капитана зовут Андрей. Он бы пропустил нас, но у него приказ. Андрей служит в Моздоке по контракту уже пять лет. В госпитале у него остался друг.

– Он лег подлечиться, а потом в отпуск собирался, – говорит капитан. – Этот госпиталь считался лучшим, все стремились сюда попасть. У товарища старая контузия, и здесь ему обещали помочь. Его еще вчера нашли, под средним слоем.

Госпиталь располагался на небольшой территории бок о бок с картонной фабрикой. Здесь вообще было мало места. Отделения были переполнены, и поэтому недавно рядом с основным корпусом построили инфекционное отделение из металлопласта и дерева. Именно в этом здании, которое от взрыва буквально сложилось как карточный домик, почти все уцелели. Из основного кирпичного корпуса спасли только тех, кто был на четвертом и третьем этажах.

– Первые часов пять стоны прямо из-под земли шли, – вспоминает капитан. – А потом стихло. Все умерли. А там еще человек 15 должно находиться. Только собаки уже ничего не чуют. – Помолчав, Андрей добавляет: – В Чечне такого не видел. Огромный черный гриб поднялся и все похоронил. Я вот только здесь понял, что такое война.

– Товарищ капитан, – отозвали Андрея два солдата. – Был же приказ с журналистами не разговаривать.

Капитан махнул рукой и пошел прочь.

К утру из городской больницы, куда больше суток поступали раненые из госпиталя, эвакуировали всех тяжелых. Их увезли в ростовский госпиталь, в госпиталь имени Бурденко в Москву и в военно-медицинскую академию Санкт-Петербурга. В моздокской больнице осталось несколько человек. Их мы нашли в травматологическом отделении. Медсестра Марина Магомедова устроилась в госпиталь, в терапевтическое отделение, год назад, чему радовалась вся ее семья. Теперь семья радуется тому, что Марина выжила; у девушки несколько переломов и ушибы позвоночника.

– Я на четвертом этаже была, – рассказывает она. – Что-то меня тряхнуло, оглянулась, а сзади ничего нет, пустота. Все четыре этажа исчезли. Я кинулась куда-то вперед и провалилась. Очнулась от боли. Кирпичи на лице, руками пошевелить не могу. Рядом санитарочка наша оказалась, ее не сильно придавило, она кое-как выбралась, лицо мне освободила, чтобы дышать я могла, и побежала за помощью. Привела ребят из рабочей команды – это мы так срочников называем, которые в госпитале все чинят и ремонтируют. Они меня вытащили, поймали какую-то машину и отправили в больницу.

Я спрашиваю у Марины, кто виноват в том, что произошло.

– Я не знаю, кто виноват, – говорит она. – Никто не думал, что это может случиться с нами. Мы ведь никому зла не сделали. Мы людей лечили.

– Мы тут уже десять лет мучаемся, – говорит Вера Митяева. – Как началась первая война, так и пошло: убийства, похищения. Но такого еще не было. Весь город в трауре, у всех кто-то да был в госпитале.

Вера почти не пострадала, потому что за полчаса до взрыва вышла из госпиталя погулять.

– Я на лавочке сидела, – вспоминает она. – Вижу, «КамАЗ» мчится прямо на меня. Он резко свернул направо, на огромной скорости врезался в ворота, и я на земле оказалась. Помню только, что за рулем мужчина был, кавказец, в белой рубашке. И лицо у него было странное. Пустое.

Весь вчерашний день у госпиталя стояли люди. Те, кто здесь работал, и те, у кого здесь лечились родственники. Люди не отрываясь следили за тем, что происходит за воротами, во дворе госпиталя. Многие не верили, что больше никогда не придут сюда на работу. Медсестра Наталья Порошина не уходит домой уже вторые сутки. Говорит, что госпиталь – это ее жизнь. Она проработала здесь много лет.

Из ворот в сопровождении высокого военного выходит молодая девушка с пыльными руками и пыльными папками. Лицо она закрыла руками, плечи трясутся. Катя Назаренко работала в госпитале бухгалтером, теперь она вместе с военными ищет финансовую документацию, без которой нельзя выдать работникам зарплату и пенсии.

Кате всего 19 лет. Вечером в пятницу ее вызвали на работу: забыли выдать расчет солдату-дембелю. Чтобы девушка освободилась пораньше, ей помогал госпитальный программист Сергей Тарануха, срочник из Сургута. Катя закончила около семи, и Сергей отвез ее домой. А сам вернулся к своему компьютеру. Через десять минут раздался взрыв. Сергея до сих пор не нашли. Его родители, совсем молодая пара, неделю назад приезжали проведать сына. Привезли хороший телефон для медчасти, чтобы сын мог дозвониться. Теперь в глаза этой паре трудно смотреть. Их уже несколько раз возили в морг, куда поступают тела и то, что от них осталось, но своего сына они так и не опознали.

Плечи у Кати по-прежнему вздрагивают. Высокий военный, командированный из Ростова какой-то финансовой службой, просит ее собраться.

– Нам очень нужна ваша помощь, – растерянно произносит он.

Мама Кати Елена Назаренко, машинистка из медчасти, говорит, что в полдень будут хоронить двух пациентов госпиталя и одного врача, Андрея Кнышенко. С врачом пойдут прощаться все сотрудники госпиталя. Только она не пойдет.

– Я его помню веселым и добрым. Не хочу видеть его мертвым.

Вечером в пятницу травматолог Андрей Кнышенко, хирург Александр Дзуцев, ординатор Арсен Абдуллаев и еще несколько медсестер и врачей делали сложную операцию в операционном блоке на втором этаже. Взрыв застал их, когда операция уже подходила к концу. Никто не выжил. Когда спасатели разгребали нижние слои завалов, увидели руки в резиновых перчатках и кусочек халата. Крикнули, что нашли врача. Это было тело хирурга Дзуцева. Спустя несколько часов нашли остальных.

Погибших было бы меньше, если бы у въезда в госпиталь стояли бетонные блоки. Но медсестры объясняют, что блоки начальство не ставило, потому что хотело спасти больше жизней.

– Вон там, рядышком, на поле, садятся вертолеты, которые обычно привозят тяжелых раненых. Наши «скорые» забирают раненых и мчатся в госпиталь. Если бы на дороге стояли какие-то заграждения, мы просто не довозили бы этих мальчишек до операционного стола. Сколько жизней спасли эти считанные минуты!

Хоронить врача Андрея Кнышенко поехали почти все, кто выжил в госпитале.

– Вон тот врач, хирург, друг Андрея, – показали мне на темноволосого мужчину. – Его Эрик зовут. Они с Андреем были не разлей вода. Все время над всеми шутили.

Эрик взял нас в свою машину. Когда у него зазвонил телефон, он сказал самым будничным голосом: «Я к Андрюше», как будто ехал к Андрюше в гости. Сидящая рядом со мной девушка всхлипнула. Больше Эрик не сказал ни слова. Мы прошли за ним во двор аккуратного дома, где живут родители жены Андрея Кнышенко. Сам Андрей приехал в Моздок из Украины, но хоронить его решили здесь. Во дворе у закрытого гроба сидели недавно приехавшие родители и брат погибшего. Мать обнимала гроб руками и просила, чтобы сын забрал ее к себе.

Ветер задул свечу у траурного портрета, с которого смотрело симпатичное молодое лицо. Пришел священник в белом, отслужил за упокой. Кто-то снова зажег свечу. Рыдания стали тише, на лице у матери появилась обреченность. Она обняла сидящего рядом старшего сына и сказала удивленно: – Тебя в Кабуле спасли, а его в Моздоке не спасли.

И снова обняла гроб.

Андрея Кнышенко похоронили на старом моздокском кладбище. Наверное, это правильно. В этом городе он лечил и спасал людей, и здесь его все любили. Значит, на его могиле всегда будут цветы.

6.10.2003. В гостях у Кадырова

Вчера состоялись выборы президента Чечни. Проголосовало более 80 % избирателей. Серьезных ЧП не было. То, что выборы прошли спокойно, вполне объяснимо: реальных противников у Ахмата Кадырова не было.

Попасть к Ахмату Кадырову перед выборами было практически невозможно. Делегация за делегацией входит в его дом в Центорое, еще несколько человек ждут личной аудиенции во дворе. Наконец господин Кадыров, в шапочке и темном пиджаке, появляется во дворе, провожая группу молодых мужчин, чем-то неуловимо похожих. Мужчины проходят мимо рослых парней из «Альфы», наблюдающих за посетителями, и исчезают за воротами. После этого кандидат минут двадцать общается с десятилетним танцором Мансуром Мусаевым, которого в Чечне называют вторым Махмудом Эсамбаевым и которому необходимо ехать в Москву на лечение. Мансур – беженец и живет в Ингушетии, а в Центорой он приехал вместе с мамой. Мама говорит, что Ахмат Кадыров – спонсор ее сына и что в августе Кадыров выделил $13,5 тыс. для поездки Мансура на международный фестиваль в Кейптауне; мальчик победил и стал лауреатом фестиваля.

– Я загадал два желания, – говорит мальчик, одетый в черкеску и папаху, своему спонсору, сидящему рядом. – Чтобы я победил на фестивале и чтобы Ахмат-хаджи победил на выборах.

Господин Кадыров смеется и говорит Мансуру, что папаху тот носит неправильно, а надо носить так, чтобы уши не торчали. Потом, выслушав Сациту Мусаеву, достает стодолларовые купюры, отсчитывает и отдает ей деньги.

– Ему в Америке предлагают учиться, – говорит женщина и показывает на сына.

– Зачем тебе в Америку? – обращается к мальчику Ахмат Кадыров. – Выучишься в Чечне, мы тебя в хороший институт устроим. А потом и в Америку можно.

– И вот так целый день, – говорит кандидат, проводив гостей. – И мирные, и чиновники, и боевики приходят.

– Предпоследние ваши гости – боевики? – спрашиваю я.

– Это люди Гелаева. Они хотят легализоваться и мирно жить. Переговоры с ними давно велись, и вот они пришли. Говорят: «Ахмат-хаджи, мы обеспечим мирные выборы в Урус-Мартановском и Ачхой-Мартановском районах. Выстрелов не будет, обещаем». Я сказал им: «Хорошо, давайте посмотрим. Если вы мне поможете, я тоже помогу».

– Как вы им поможете? Легализуете их?

– Легализую. А какой еще может быть вариант? Люди не хотят воевать, они хотят мира, надо им помочь.

Всю ночь в Грозном шла перестрелка. Стреляли из автоматов и подствольных гранатометов. Журналисты, ночующие на территории правительственного комплекса, обсуждали, стоит ли наутро вообще выходить в город. Накануне всех потрясло известие о смерти водителя съемочной группы телеканала «Новые коммуникации» Саид-Махмуда Заурбекова – его машину расстреляли в центре Грозного неизвестные. Ходили неясные слухи о том, что охотились на самом деле за самой съемочной группой, которая в поисках эксклюзивов передвигается по Чечне без сопровождения. О том, кто охотился и за чем, можно было только догадываться. Во всяком случае, эта ситуация оказалась на руку всевозможным сотрудникам правительства и администрации Чечни, попытавшимся приструнить слишком самостоятельных журналистов: «Ситуация очень сложная, не советуем вам завтра покидать территорию правительственного комплекса без сопровождения».

Тем не менее утром все, что смогли предложить СМИ работники всевозможных пресс-служб, ограничивалось поездкой в Центорой, где в десять утра господин Кадыров должен был опустить свой бюллетень в избирательную урну, и сопровождением премьера Чечни Анатолия Попова, направляющегося туда же. Поэтому в Октябрьский район Грозного – туда, где ночью и была перестрелка, мы отправились своим ходом.

Главная улица Грозного – проспект Победы – словно вымерла: на улицах нет людей, не ездят машины и вообще очень тихо. Самое оживленное место на проспекте – рынок, но и здесь сегодня ни души: еще накануне торговля в городе была запрещена.

На улице 8 Марта в здании библиотеки для слепых расположился 393-й избирательный участок. У этого квартала в Грозном печальная слава. Во время войны в подвалах нескольких домов на этой улице от бомб прятались старики из республиканского центра слепых. Многие из них так и не вышли из этих подвалов. Слепой Увэйс Ногмурзаев помнит все, что с ним было зимой 2000-го, и всех, кто погиб. Но он не хочет об этом вспоминать. Увэйсу 53 года, он глубокий старик. На избирательный участок его привели товарищи. Он и сам хотел проголосовать, тем более что живет двумя этажами выше избирательного участка, в разрушенной пятиэтажке, да боялся, что не дойдет.

Я спросила Увэйса, за кого он голосовал. – За Бугаева, – сказал мужчина. – Мы уже месяц с соседями решали, за кого голосовать. И решили, что это достойный человек. Он бывший обкомовский работник. Он со стажем. Мне его речи нравились. Он ведь при Завгаеве работал.

– А при Завгаеве жилось хорошо?

– Жилось лучше, чем сейчас. Но Завгаеву не дали работать. Да и Кадырову не дают.

– Как вы думаете, кто пройдет из кандидатов?

– Думаю, что Кадыров. Почему? Не знаю. Так мне кажется.

К нам подходят еще двое пожилых мужчин.

– А вы не знаете, почему Кадыров пройдет? – сердито спрашивает один из них, Муса. – Да уже давно решили, кто пройдет!

– Если Кадыров пройдет, ему все равно придется порядок наводить, – примирительно говорит третий, Увэйс Джадаев. – Такое доверие оказано, ему деваться некуда.

– Вот бы дом побыстрее построили, – говорит слепой. – Вода привозная, покупаем воду. Топить нечем. Холодно, буржуйки не у всех есть.

– Эх, не скоро здесь порядок будет, – машет рукой Муса.

Мужчины берут под локти слепого и уходят к своему разрушенному дому.

Милиционеры, охраняющие участок, говорят, что только старики в Грозном ничего не боятся.

– Они свое отжили, – объясняет майор Султан Шаипов. – А молодежь боится. Не все решаются сюда прийти.

Султан потягивается, резко выдыхает и говорит:

– Одиннадцатые сутки мы на ногах. Еще бы день простоять да ночь продержаться.

У избирательного участка вижу молодого парня. Он внимательно разглядывает входящих.

– А вы за кого голосовали? – спрашиваю у парня.

– За Яндарбиева, – смеется он. – Не хочу ничего говорить, а то меня убьют.

И при этом смеется. Минут через пять сам подходит ко мне:

– Напишите, что за Кадырова голосовал.

– Почему за Кадырова? – удивляюсь неожиданному ответу.

– А что, там кто-то еще был? – зло говорит парень. – Кого там вы еще за кандидатов считаете? Их двое было, Сайдуллаев и Кадыров. А теперь один остался.

Я оглядываюсь на здание, на двери которого сиротливо белеет листок – обращение главы Чечни Ахмата Кадырова к президенту Путину и директору ФСБ Патрушеву с просьбой разобраться с военными преступлениями в Чечне. Между листком и дверью втиснута небольшая записка: «Пропали без вести. Помогите найти». И две фамилии пропавших.

Первое президентское интервью Ахмата Кадырова появилось в «Коммерсанте» на следующий день после выборов. Общаясь с ним в его доме в Центорое, я поняла, что этот человек, всегда вызывавший у меня смешанное чувство неприязни, страха и уважения, возмужал, стал более мудрым и вообще на этот раз производил более приятное впечатление.

Я познакомилась с ним весной 2000 года в чеченском селе Чернокозово – там находился следственный изолятор с боевиками, и Кадыров, которого Кремль тогда только «прощупывал» на предмет президентства, делал первые шаги в роли прокремлевского чеченского лидера. Он плохо говорил по-русски, практически не умея выразить свои мысли. Но в его фигуре, его жестком взгляде уже тогда чувствовалась монументальность. Он был сильным человеком, не побоявшимся пойти на переговоры с кремлем, когда вся чечня называла его предателем. И ощущение этой внутренней силы, исходящей от него, говорило о том, что он никогда не станет марионеткой.

В Кремле, который выращивал в регионах лидеров-марионеток, это поняли слишком поздно. Его сын Рамзан, с которым по дороге в Чернокозово я сидела рядом в вертолете, а потом в автобусе, смотрел на отца с обожанием. Рамзан был моим ровесником и откровенничал со мной всю дорогу. Он говорил, что отцу все время угрожают и что поэтому в охране у отца самые преданные люди, в том числе и он, рамзан.

Кадыров-старший тогда, весной 2000 года, объявил о первой амнистии чеченских боевиков. У него был план закончить чеченскую войну, перетянув на федеральную сторону всех, кто был в лесах с оружием в руках. К тому времени путину война уже была не нужна. Она дала ему президентство и теперь только мешала. Он увидел в кадырове человека, который сможет закончить войну – любым способом. Путин не учел одного фактора: военная элита в лице главы генштаба генерала Квашнина и других военачальников приняла Кадырова в штыки. Кадыров делал популистские заявления, говоря о необходимости скорейшего вывода войск из Чечни и ликвидации блокпостов, что вызывало горячую поддержку у населения и делало его из предателя национальным спасителем. У военных были другие планы. Начав войну, они не хотели ее заканчивать на полпути. Кому-то нужны были деньги, кому-то погоны, кому-то слава. А кто-то просто ненавидел Чечню, за которую погибли тысячи солдат и офицеров. И это противостояние с самого начала было не в пользу Кадырова.

7.10.2003. Ахмат Кадыров

– Перед выборами вы сказали, что ваш первый президентский указ будет о создании комиссии по расследованию преступлений против чеченского народа. Не передумали?

– Нет, я не передумал. Надо расследовать все начиная с 1991 года, начиная со свержения чечено-ингушской власти: как она была свергнута, кто этому способствовал и почему Чечню сделали ареной для политических разборок.

– А вам не кажется, что первые шаги президента должны быть несколько иными?

– А вы думаете, что есть что-то серьезнее? Это боль всего народа, этот вопрос волнует любого чеченца – от торговца на рынке до чиновника.

– Думаете, можно выяснить, кто виноват?

– А почему нет? И через 30, и через 40 лет суды выносят приговоры. Эта комиссия будет не на год, и цель ее – не посадить кого-то завтра или через год. Но надо, чтобы, пусть через 40 лет, наши потомки знали, что произошло в Чечне. Освободительная это была война или придуманный спектакль, чтобы играть в большую политику на этой маленькой территории.

– За три года вы очень изменились. Я имею в виду манеру держаться и общаться с людьми – то есть из муфтия вы стали политиком. У вас есть имиджмейкеры?

– Я, как капитан теплохода, пересел за руль военного корабля, то есть вышел на другое направление. Я три года работал над собой. И, выступая на форуме в Гудермесе, я сказал, что за три года закончил шесть экстренных курсов переподготовки – это образно говоря. Я учился, я не стеснялся спрашивать, и, может быть, поэтому я добился того, чего добился. Я открыл глаза на реальную жизнь, на политическую жизнь. Я стал видеть работу министерств и ведомств – то, о чем я вначале вообще представления не имел. И нет у меня имиджмейкеров. Да, у меня были помощники, но не те, у кого я мог спросить о чем-то деликатном. Моя семья – отец, двоюродные братья. Мы с ними очень близки, но они все духовные люди. Я не могу посоветоваться с ними по политическим или экономическим вопросам. Мне все пришлось делать самому. Я первые четыре-пять месяцев столько работал, что мне казалось, что у меня голова опухла. Я брал себя руками за голову, а она была словно не моя. Я тогда даже на 7 кг похудел. Я думал быстро что-то изменить. Но потом понял, что только потихоньку я смогу добиться чего-то. И я добился.

– Как-то вы сказали, что главное ваше достижение – референдум по конституции Чечни. А чего еще вы добились?

– Я добился, чтобы главы администраций реально контролировали ситуацию в своих районах, чтобы все военные советовались с ними, чтобы не комендант района, а глава администрации решал все вопросы, чтобы не нарушались права, чтобы там вели борьбу против бандитов. До моего назначения главы слова не говорили, им не было позволено говорить о том, что нарушаются права людей. А тут не только права нарушались, тут были и преступления.

– Насколько я знаю, в горах главы администраций платят боевикам за то, чтобы их не трогали.

– Ну, это слухи. Хотя я не исключаю, что это может быть. Взять хотя бы Ведено, Шатой. У нас там главы незащищенные. Я допускаю, что кто-то из них мог сказать: да, я не буду делать то-то и то-то, только не убивайте меня. Правда, не знаю, откуда у них деньги, чтобы платить. Это уже по бюджету можно посмотреть, сколько денег было выделено главе района и сколько израсходовано. Если я узнаю хоть один факт, что это действительно так, этого главу я уволю. Но на сегодня это настоящие герои. Сколько глав уже убито, а они все равно работают. В населенных пунктах есть власть – может, не совсем дееспособная, но есть. Дальше, я думаю, будет лучше.

– Вас упрекают, что перед выборами вы активно демонстрировали свои теплые отношения с президентом Путиным. А почему, собственно, существуют такие теплые отношения?

– Во-первых, ситуация в других регионах не такая, как в Чечне, чтобы президент часто встречался с губернаторами. Второе: и отношение ко мне, и выбор Путина, когда он назначал меня главой администрации Чечни. Вы же знаете, из каких структур наш президент. Эта структура изучает людей от «а» до «я». Значит, они меня изучили: и характер, и мою позицию, и мою твердость. Может быть, ему это понравилось.

– Вы обсуждаете с федеральным центром все решения по Чечне – отставки, назначения?

– Было время, когда был указ президента согласовывать назначения с Южным округом. После принятия конституции я стал и. о. президента и все кадровые вопросы решаю сам.

– То есть команду Бислана Гантамирова вы уволили, не советуясь ни с кем. Что это было – устранение неугодных или выстраивание жесткой вертикали власти?

– Если я глава республики, то везде должны быть мои люди, то есть команда Кадырова. А не так, что в Грозном – люди Гантамирова, в Урус-Мартане – люди Сайдуллаева, в Ведено – Хасбулатова. И кем я буду управлять? Если они будут смотреть на своих начальников и каждый раз звонить и спрашивать: Кадыров дает мне такой-то указ, а вы что скажете, выполнять этот указ или нет? Мне это не нужно. Дальше я буду еще жестче. Тут не может быть ничего другого – они должны подчиняться президенту полностью. Командовать республикой никому не позволю. Если кто-то еще питает такие надежды, он сильно ошибается.

– Это правда, что вы настаиваете на переводе военных в горы, а на равнине предлагаете работать милиции и своим формированиям? Изменит ли это ситуацию в республике?

– Первое: у меня нет формирований, которым я своим указом или решением дал бы оружие. Эти ребята – сотрудники МВД Чечни, комендантско-стрелковых рот и специальных групп, подчиняющихся Минобороны. Второе: решение о том, чтобы войска работали в горах, принималось в Москве. Но когда докомплектуется МВД Чечни, когда я посчитаю, что мы можем в любом случае справиться с ситуацией, я буду обращаться к президенту РФ, чтобы военные ушли. А те, кто на постоянной основе, должны остаться. Все остальное должно быть передано МВД ЧР, чтобы мы знали: если пропал человек, если убили человека, то МВД отвечает. Сегодня мы не знаем, кто что делает. Пропал человек, и мы начинаем искать: какого цвета БТР, какие были погоны, какие номера. Вот чтобы этих вопросов не было, надо передать все одной структуре. Вот когда передавали полномочия от ФСБ к МВД, я говорил: передайте все МВД ЧР (я это у президента сказал, там были Волошин и три министра силовых), но мне ответили: мы не можем отдать федеральные органы власти в подчинение региональным. Я говорил: я не прошу передавать в подчинение, я прошу, чтобы все передвижения согласовывались с МВД ЧР, чтобы мы нигде не встречали блуждающих БТР. И если не согласована операция с МВД, то чтобы сотрудники МВД могли расстреливать эти блуждающие машины и блуждающих людей в военной форме. Но мне объяснили, что пока этого нельзя делать. Я, в принципе, пока согласился: сегодня МВД еще не может справиться самостоятельно.

– Некоторые чеченцы жалуются, что ваша охрана под руководством вашего сына Рамзана бесчинствует, незаконно задерживает и увозит в неизвестном направлении людей.

– Даже в Нью-Йорке задали мне такой вопрос. Я вот что расскажу. Месяца два назад мои ребята совместно с ФСБ и МВД города Хасавюрт провели спецоперацию. Был задержан бандит. Он дал адрес банды, туда поехали, и при попытке оказания сопротивления были убиты три бандита. У них нашли три удостоверения охраны Кадырова. Я в глаза этих людей никогда не видел. Я передал эти удостоверения Ишкову, тогда начальнику РОШ, и сказал: вот вам кадыровцы, смотрите.

Дальше о кадыровцах. Сегодня мне звонил гендиректор «Грознефтегаза» и с удивлением сказал: смотри, три дня назад хищений было до 1000 т нефти, сегодня, за два дня, хищения сократились до 200 т. Три дня прошло, как командиром полка вневедомственной охраны, занимающейся охраной нефтекомплекса, назначен мой человек. Я двумя годами раньше в Москве одному большому генералу сказал: если хотите прекратить хищения нефти, вот вам человек, назначайте, я даю вам слово, что это прекратится. Если вы хотите продолжать воровать, назначайте кого хотите. Они назначали и воровали.

Я однажды на заседании Совбеза, где обсуждался вопрос по нефти, сказал: Владимир Владимирович, у нас с восьми часов ограничение передвижения, и с восьми часов со свистом, с гулом в сопровождении БТР нефтевозы начинают рейсы. Он спросил: «Вы что, хотите сказать, что военные воруют нефть?» Я говорю: «Я ничего не хочу сказать, а говорю, что говорю. Через блокпосты в сопровождении военных идут нефтевозы».

– А вы контролируете деятельность своей охраны?

– У меня в охране 62 человека, они охраняют только меня. А все эти силовые структуры в подчинении силовых министерств и ведомств. Вы сравните: Путин может контролировать каждого солдата в Чечне? Конечно, нет. Это невозможно – каждого за ухо держать.

– На форуме своих сторонников вы сказали: «Я буду бороться с тем, что 50 % ворует Москва, 30 % воруем мы и только 20 % доходят до народа».

– Я об этом говорил и на Совбезе, который проводил Рушайло перед референдумом. Схема такая сделана, чтобы воровать деньги. Эти 50-30-20 % я образно привел, это не факты, но тут есть правда. Зачем дирекция по восстановлению Чечни создана в Москве? И руководитель там? Когда дирекция эта только создавалась, президент спросил председателя Совета федерации Строева: для восстановления Орловской области есть дирекция в Москве? Так зачем для восстановления Чечни она нужна в Москве? Но все равно президенту доказали, что нужно так. А это неправильно. Второе – нефть. У нас тут «Роснефть» командует, у нас 49 % акций, но мы ничем не командуем. Мы не знаем, почему себестоимость нефти такая высокая, когда нефть у нас идет фонтаном. Я был против, я боролся, я просил: отдайте нам. Но мне говорили: вот «Роснефть» принесет вам большие инвестиции, у них большие деньги. А когда в 2001 году обсуждался вопрос о продлении лицензии на добычу нефти, на оперативном штабе, Патрушев его проводил, а докладывал Борисенко,[4] я спросил: сколько денег вы вложили в восстановление нефтяного комплекса республики? Он сказал: два миллиарда триста миллионов. Я говорю: постойте, это деньги, вырученные с реализации, но дополнительно денег в республику от вас ни одного рубля не внесено. И с этим мы будем разбираться после выборов.

– У Чечни будет своя нефтяная компания?

– Да, будет такая. Это заложено в проекте договора, который мы должны подписать с федеральным центром. Этот вопрос мы обсуждали втроем, с Путиным и Касьяновым. Я сказал: у нас до 2010 года должны быть особые полномочия экономического направления, и все налоги, все доходы должны оставаться в республике. Касьянов сказал: тогда надо будет принимать индивидуальное решение по республике. Я сказал: давайте, принимайте, у нас и республика индивидуальная, она полностью разрушена. И президент сказал: да, такое решение можно принять. Многое будет зависеть от договора, как мы его подпишем. Я, конечно, буду добиваться всего-всего – в рамках конституции, конечно.

– А что за скандал с компенсациями за жилье?

– Деньги поступили уже, люди их получают. Но после выборов я на неделю приостановлю этот процесс. Я говорил уже с главами, чтобы проверили списки. Если через неделю мои инспекторы найдут хоть одну приписную фамилию, буду выгонять с работы. А сегодня в пяти из проверенных районов 45–50 % приписаны. Я не допущу этого, потому что мне президент сказал: сделай, чтобы деньги дошли, это твое лицо. И мне это дорого. Это доверие я оправдаю, чего бы это ни стоило.

Глава 6

Уроки ислама

Заложенная Кадыровым практика чеченских амнистий в 2004 году дала важный результат. Вслед за известными полевыми командирами сложил оружие ближайший сподвижник Масхадова ичкерийский бригадный генерал Магомед Хамбиев. Говорили, что его вынудили это сделать, взяв в заложники родственников. Но сам он не жаловался, а результат был налицо – Хамбиев стал преданным сторонником Кадырова. Я встретилась с Хамбиевым, и он искренне рассказал мне, о чем думал в те дни. Он ненавидел российскую власть не меньше, чем до сдачи, и воспринимал то, что происходит, как временную передышку. Это мое интервью было самым сильным за всю чеченскую войну. Потому что оно было о настоящей жизни, в нем была правда – та, которой жила тогда Чечня. Хамбиев не должен был быть со мной таким откровенным, но ему никто не сказал, что журналистам нельзя говорить все. И я не знала, что есть запретные для этого человека темы. Уже потом знакомые чеченцы сказали мне, что это интервью подставило Хамбиева, меня и всех, кто помогал его добиться.

Сдача Хамбиева и других его сподвижников обострила конфликт между Ахматом Кадыровым и Ханкалой до предела. Военные видели, что ичкерийские генералы, выходя из леса, становятся героями, и их это злило. А вскоре Кадыров сказал, что готов принять Масхадова и уговорит Путина простить его. Это была его ошибка. Спустя месяц его убили. Это была странная смерть.

Потом были новые выборы. Новая ложь. Избранный не народом, а Кремлем президент Чечни Алханов был лоялен к военным, к Кремлю и вообще ко всем. Он был стандартным кремлевским губернатором, предсказуемым и управляемым. Но то, что работало в России, не работало в Чечне. Активизировались отряды сепаратистов в лесах, а на равнине царил террор по отношению к мирному населению. Этой республике нужен был лидер, во всех смыслах этого слова. Тот, кого Кремль считал таким лидером, был еще молод для президентства.

16.02.2004. Последователи Кунта-хаджи

На полпути к Курчалоевскому исламскому институту у селения Белоречье в пустом поле белеет маленький домик. Там уже больше столетия никто не живет. Когда-то, во времена имама Шамиля, здесь жил проповедник Кунта-хаджи. Говорят, он призывал земляков к миру и созиданию. После его смерти место стали считать святым, а в Чечне появилось много последователей учения Кунта-хаджи. Но в советское время о том, что место святое, знали только старики. Домик восстановили несколько лет назад. Называется это место зиярат, или святое место, и туда приходят исламские паломники. Сегодня в Чечне таких мест почти не осталось – после советской власти пришел генерал Дудаев, и началась война. Потом Шамиль Басаев привел неизвестного тогда еще араба по имени Хаттаб, назвал его своим братом, и араб со своими сподвижниками принес в республику свою веру – ваххабизм. А ваххабиты не признают ни святых мест, ни святых старцев.

Мы останавливаемся на обочине, мой водитель Асламбек выходит и читает молитву. У традиционных мусульман так принято, если рядом зиярат. – Кунта-хаджи разводил здесь пчел, – задумчиво говорит Асламбек. Он учится в Исламском институте и хочет стать имамом. Говорит, что ислам – миролюбивая религия.

– Расскажи про святого, – прошу я.

– Это был устаз, – подумав, говорит Асламбек. – Ну то есть учитель по-вашему. В Чечне он считается величайшим святым. Он призывал людей быть терпимыми к другой вере. Во времена имама Шамиля, как ты знаешь, русские воевали с чеченцами, и много крови проливалось. Никто не мог остановить этот поток ненависти. А устаз говорил: «Если вас заставляют идти в церковь, идите, это только стены. Если вас заставляют надеть крест, наденьте, это только железо. И только если станут уничтожать ваших жен и детей, тогда встаньте все вместе против врага». Если бы ты читала Коран, ты бы знала, что там тоже так написано. Но в Чечне немногие читают Коран.

– Но те, кто воюет сегодня против федеральной власти, считают, что русские пришли уничтожать чеченцев.

– Мирные чеченцы уже давно знают, что это не так. У нас работают школы, больницы, институты. Люди получают пенсии и зарплаты. Да, жить тяжело, но это лучше, чем когда расстреливают пачками людей на площади Трех дураков в Грозном.[5] Ни за что. Или за то, что нарушили их ваххабитские законы.

Асламбек не любит ваххабитов. Но если бы он не учился в институте и не читал Коран, он стал бы одним из них. Потому что среди молодежи это популярное учение.

– Понимаешь, они обладают каким-то даром убеждения, – объясняет он. – Они незаметно к тебе подходят, мягко заводят разговор, и ты не замечаешь, как начинаешь слушать их и верить. Они обращаются к людям со словами «мой брат» или «моя сестра». Это многим нравится. Особенно молодым женщинам, потому что им кажется, что они становятся равными этим мужчинам. Если бы рядом был знающий человек, он объяснил бы, что это искушение, грех. Женщина не должна быть равной мужчине. Так написано не людьми, а Аллахом. Еще у ваххабитов принято здороваться, не вставая. Мы, обычные мусульмане, обязательно встаем, здороваясь с человеком. И они не признают авторитет стариков. У них молодой парень может сидеть, когда в комнату заходит старик. А для чеченцев старики – это святое. Наши шейхи в старину предсказывали, что придут бледные люди, у которых на языке будет мед, а под языком – яд, что говорить они будут красиво и одурманят народ. И еще они говорили, что мы сможем узнавать этих людей, отличать их. Теперь мы все понимаем, что они имели в виду. Любой из нас может их отличить. По тому, как они молятся. Как здороваются. Они носят короткие брюки. Им запрещено носить усы, но можно – бороду, поэтому среди них много бородачей. И они женятся на двоюродных сестрах, а у нас это категорически запрещено.

Последнее особенно не нравится моему спутнику.

– Это приводит народ к вырождению, – говорит он.

Мы выходим у двухэтажного кирпичного здания. На фасаде – портрет Ахмата Кадырова, под ним слова: «Не может сын смотреть спокойно на горе матери родной, не будет гражданин достойный к Отчизне холоден душой». Слова, знакомые всем со школы, но подпись под ними почему-то – «А. Кадыров». – Тут учатся ребята со всей Чечни, – говорит Асламбек и куда-то исчезает.

Молодые парни высыпают с занятий на лестницу второго этажа и с любопытством смотрят на нового человека. Они о чем-то переговариваются, но обычных в таких случаях шуток и смеха здесь не слышно. Через несколько минут Асламбек подводит ко мне молодого человека. Это Расул Мунаипов, преподаватель толкования Корана и заместитель имама местной мечети. Ему 27 лет, он выпускник этого института. Расул рассказывает, что в институте учится 700 человек, но из-за проблем с блокпостами ездить в Курчалой все не могут, поэтому в разных районах Чечни было создано несколько филиалов института. В основном, Курчалоевском, учится 250 человек. Приезжие живут в общежитии, расположенном на втором этаже. Лучшим студентам платят стипендии.

– Трудно, наверное, попасть в ваш институт? – спрашиваю я Расула.

– Нет, почему же, – удивляется он. – После школы ребята приходят на собеседование, и всех, кто хочет учиться, берем. Правда, со временем некоторые отсеиваются, не выдерживают. Тяжело. Ну а главное требование к поступающим, конечно, – это чтобы парень был мусульманином.

– Но в Чечне же все мусульмане.

– Нет, в Чечне – чеченцы, – возражает Расул. – Это не одно и то же.

– Вы имеете в виду ваххабитов? – уточняю я.

– И их тоже. Я думаю, что, если бы не этот институт, в Чечне вся молодежь стала бы ваххабитской. Некому объяснять молодым ребятам, что по-настоящему написано в Коране, чем ваххабиты от нас отличаются, что поступки, которые они совершают, – дурные.

– Это вы про теракты?

– И теракты, и наркотики, и убийства. Но здесь ребята сами спрашивают, чем отличаются ваххабиты от традиционных мусульман. Это самый популярный вопрос у нас на занятиях.

Я прошу у Расула объяснить и мне то, что он каждый день объясняет своим ученикам. Но он смущается:

– Мне по-чеченски легко это объяснить, а по-русски… Ну вот у чеченцев есть что-то вроде общин. У каждой свой устаз, духовный наставник, или шейх. Это самый авторитетный человек, его слушают все. Ваххабиты авторитета шейхов не признают. Они вообще не признают посредников между человеком и Аллахом. Но когда человек возносится в гордости и грехе, кто-то должен ему сказать, что он не прав, понимаете? Шейхи объясняют нам многие непонятные вещи. Они говорят, что хорошо, а что плохо. Они толкуют Коран, если тебе непонятно. Человек слишком мал и слаб, чтобы своим умом понять великие вещи. А ваххабиты считают, что могут понять все сами.

Из дверей административного корпуса появляется мужчина, рядом с ним я вижу совсем седого старика. Мужчина помогает старику сесть на скамейку и приближается к нам.

– Хасан Гучигов, начальник отдела кадров, – представляется он.

Я спрашиваю, что за старик пришел вместе с ним. Мужчина улыбается и с каким-то чуть ли не священным трепетом говорит:

– Это Хадж Насух, основатель нашего института. В 1988 году он открыл в Чечне первое медресе, которое позже стало институтом. Этот человек делает великое дело.

– Его можно считать шейхом? – спрашиваю я.

– Он просто старик, – снова улыбается Хасан. – В 1952 году был репрессирован. Но сейчас это единственный человек, кто всей душой болеет за сохранение ислама на этой земле. Он первым понял, что, если не объяснять молодым людям Коран, мы потеряем веру, народ и свою землю. Он ходил к политикам и бизнесменам, просил помочь с финансированием института. Сначала помог Кадыров. Теперь Хадж Насух регулярно собирает пожертвования. У этого старика огромный авторитет, и это нам всем помогает. Институт почти не финансируется. Зарплата у преподавателя – 2,5 тыс. рублей. Вот одна московская партия недавно автобус «Мерседес» подарила, чтобы студентов возить в институт.

Хадж Насух почти не говорит по-русски, к тому же я в джинсах. Судя по не совсем одобрительным взглядам моих собеседников, я понимаю, что начинать разговор со стариком не стоит.

– Пойдемте, я покажу вам наше расписание, – говорит Хасан. На стене читаю расписание занятий явно не светского учреждения. Арабский язык, каллиграфия, история, русский язык, Коран, информатика, хадис (учение пророка), исламское право и закон, риторика, жизнеописание пророка. На слове «физкультура» я удивленно оглядываюсь на Расула, сопровождающего нас.

– Мусульманин обязан заниматься физкультурой, – объясняет Расул. – Так пророк сказал.

Молодые парни, свесившись через перила, продолжают за нами наблюдать. Эти ребята живут здесь с понедельника по четверг, а в пятницу, которая считается выходным днем и отведена для посещения мечети, студенты разъезжаются по домам. В основном это 17-летние парни, но есть среди них и подростки.

– Некоторым всего по 14 лет, – говорит Расул. – Они приходят сюда сами, и, чтобы не отталкивать их, мы разрешаем им быть вольнослушателями.

Обучение в институте длится шесть лет. Преподаватели говорят, что если студент выдержал первые три года, то из него выйдет толк.

– Неужели так сложно учиться? – спрашиваю Расула.

– Ну вы же видели расписание, – объясняет он. – Ребятам, которые целое десятилетие, то есть всю свою сознательную жизнь, мало что видели, кроме криминала, очень сложно перестраивать себя. Но справляется большинство, и это хороший знак.

– Когда происходят крупные теракты с подрывами смертников, что вы говорите своим ученикам? – задаю наконец главный вопрос.

– Я говорю им, что взрывать себя – тяжкий грех. Никто не имеет права лишать жизни другого человека или самого себя, только Аллах распоряжается нашей судьбой.

– А ученики не говорят вам про джихад, про то, что шахиды защищают свою землю от неверных?

– Этим как раз и забивают головы ребят ваххабиты. Они говорят слова, не зная их смысла. Шахид по исламу—это человек, который живет праведной жизнью, и на его территорию пришел враг и угоняет в рабство его жену и детей. Вот тогда человек встает лицом к лицу с врагом и погибает в бою, и он – шахид. Человек, убивающий исподтишка мирных людей, не может быть шахидом, он совершает страшный грех, и его ждет кара.

На прощание Расул и Хасан говорят, что чеченцы – мирный народ.

– Ваххабизм – это не наше, не родное, – объясняют они. – Нам завезли его, как болезнь.

Возвращаемся через Белоречье. Завидев маленький белый домик Кунта-хаджи, я уже знаю, что Асламбек остановит машину. Так и есть – водитель выходит и читает молитву. А потом рассказывает, что прошлогодний теракт на празднике под Белоречьем, когда женщина взорвала себя, пытаясь прорваться к Ахмату Кадырову, потряс всю Чечню.

– Женщина у чеченцев – это мать, символ мира и света, – говорит Асламбек. – То, что женщина взрывает себя, страшно и противно нашей природе. Но страшно и то, что они не побоялись осквернить зиярат, святое место. Пролить здесь кровь – это самый большой грех. И вот ваххабиты осквернили это место. У них нет ничего святого, они устраивают взрывы везде, и в Москве, и в Чечне. Страдают от этого и русские, и чеченцы.

19.04.2004. Полевые командиры

Эту передачу республиканского телевидения я увидела в Грозном. Ведущая – молодая женщина в платке – собрала в студии бывших полевых командиров. В основном это были люди, сложившие оружие еще в прошлом году. Из «свежих» – только министр обороны Ичкерии бригадный генерал Магомед Хамбиев. Напротив бывших масхадовцев сидели женщины-журналистки в платках, с потупленными взорами. Говорили на чеченском. Я бы и не стала просить своих знакомых, Аслана и Ибрагима, перевести беседу, тем более что через два дня собиралась встретиться с Хамбиевым лично. Но в какой-то момент Аслан возмущенно вскочил и заходил по комнате. – Он говорит, что 13 лет воевал с Россией и ни о чем не жалеет! – тут же перевел он. – Он говорит, что был прав! Они ведь в нас стреляли, сколько наших ребят погибло, и теперь они выступают как герои!

Аслан еще в прошлом году служил в одном из грозненских подразделений. Ибрагим служит там и сейчас. Оба бывшие гантамировцы, заходившие в Чечню вместе с федералами. Теперь они считают, что воевали зря.

На экране крупным планом возникло лицо бывшего бригадного генерала Резвана Куцуева.

– 13 лет назад я приехал из России в Чечню, – сказал он. – Потому что мне сказали, что это джихад. И я воевал 13 лет. А сейчас народ попросил меня не воевать. Ну что я скажу? Раз народу эта власть нравится, мы потерпим.

Одна из женщин-журналисток сказала:

– Мы благодарим вас за этот смелый шаг, за то, что вы вернулись в мирную жизнь.

А другая добавила в адрес Магомеда Хамбиева:

– Вы совершили подвиг, вы герой. Теперь в Чечне вы сделаете много хорошего.

– Их сделали народными героями, понимаешь? – горячился всегда спокойный Ибрагим. – Кадыров пообещал им прощение, дал работу и платит деньги, и они верят Кадырову и подчиняются только Кадырову!

– Да чем это плохо? Он же президент! – не понимаю я.

– Он же замкнул всех их только на себе лично! У него больше шести тысяч вооруженных людей в службе безопасности, а где они числятся? Они не в штате, это тебе в любом подразделении скажут. Эти 6000 человек кормятся у Кадырова, но если Кадырова вдруг не станет, они не перейдут к его преемнику, к новому президенту, понимаешь? Они никому больше не подчиняются, только Кадырову! И на оперативных совещаниях, когда собирают все силовые подразделения, теперь Рамзан Кадыров задает тон. Он говорит: я буду делать то и то, и он ни с кем не советуется, не спрашивает разрешения. А он даже школу милиции не закончил, не то что войсковое заведение! А сейчас говорят, что Кадыров хочет все чеченские силовые подразделения, не подчиняющиеся Рамзану, расформировать и полномочия будут только у Рамзана. Это даже не Кадыров так решил, а Рамзан! Потому что теперь большую часть работы Кадырова делает Рамзан.

– Но послушайте, он же приводит боевиков, они сдают оружие, – спорю я. – До Рамзана никто еще этого не делал.

– Это же спектакль! – Ибрагим зло смеется. – Неужели в России этому верят? Ведь в Чечне все знают, как это происходит! Боевиков ловят ночью по домам, когда они к женам пришли, и увозят в Гудермес – у Рамзана там все есть для содержания пленных. А вместе с этими боевиками увозят их родственников. Чтобы отпустили родственников, боевики обещают сдаться, принести оружие. Но это не значит, что они поменяли свои убеждения!

На экране в программе новостей появляется Ахмат Кадыров, который говорит, что надеется на сдачу Масхадова, что он, Кадыров, примет его с радостью и готов просить Путина о помиловании президента Ичкерии.

На следующий день я отправляюсь в Гудермес, где с предварительного разрешения главы Чечни должна встретиться с Магомедом Хамбиевым и другими сдавшимися масхадовцами. По сути, Гудермес сейчас выполняет функции столицы – именно здесь сосредоточена вся власть. Служба безопасности, которую возглавляет Рамзан Кадыров, обосновалась на въезде в город.

В штабе службы безопасности узнаю, что Рамзан неожиданно уехал в Москву вместе с Ахматом Кадыровым. Но начальник штаба Артур Ахмадов в курсе моей договоренности и тут же звонит Хамбиеву. Переговорив, сообщает:

– Магомед сейчас в больнице, там у нас лежит Харон Бейбулатов, он командовал юго-восточным сектором Ножай-Юртовского фронта. Харон вышел сразу за Магомедом, но у него давление высокое, вот снова в больнице. Магомед побудет у него и через час приглашает вас к себе домой.

Я осторожно спрашиваю, нельзя ли встретиться еще и с Шаа Турлаевым, начальником охраны Масхадова, который месяц назад сдался Рамзану Кадырову и был госпитализирован в гудермесскую больницу, где у него ампутировали ногу из-за гангрены.

– Он в больнице и очень тяжелый, – говорит Артур. – Мы к нему никого не пускаем.

– Но мне обещали с ним встречу.

– Я не знаю, – качает головой Артур. – Если Рамзан мне скажет, я разрешу. А так – не получится.

В кабинет заходит человек в камуфляже. Лицо кажется знакомым.

– Я видела вас вчера по телевидению, – говорю я. – Вы Резван Куцуев? Бригадный генерал?

– Теперь он сотрудник службы безопасности, – смеется Артур. – Бригадных генералов у нас больше нет.

Спустя пять минут бывший бригадный генерал рассказывает о своей жизни в лесу.

– Всю вторую войну я провел в Ножай-Юртовском районе, закрывал Зандакское направление. В лесу было тяжело. Человек, который там не был, не поймет. Продукты, оружие, снаряжение – все приходилось таскать на себе. Но мы не отставали от жизни, читали газеты. Ваш «Коммерсантъ» я тоже читал. У меня был телевизор, радио. И мы знали все новости.

– И вы не жалеете, что пошли воевать?

– Нет. Я не жалею, что был там. Я не считаю, что даром воевал.

– Зачем же вы сдались?

Куцуеву не нравится употребленное мною слово. Он не сдался. Он сложил оружие. Артуру Ахмадову тоже не нравится это слово.

– Сдаются на поле боя, когда поднимают белый флаг, – поправляет он. – А мы складываем оружие.

– Вы тоже из тех, кто сложил оружие? – удивляюсь я.

– Да, – говорит Артур. – Я воевал против России и в прошлом году сложил оружие.

Политика президента Кадырова резко повлияла на людей, считает Артур. Эта политика повлияла и на него, и на Хамбиева, и на Резвана. Поэтому теперь они с Кадыровым. В прошлом году в марте Артур был амнистирован.

– Так почему вы решили сложить оружие? – поворачиваюсь я к Резвану. – Тоже политика Кадырова повлияла?

– И политика тоже. Кадыров сумел добиться того, чтобы прекратились зачистки, для проведения которых федералам были предоставлены все полномочия. Он стал возвращать беженцев, помогать им обустроиться. Я воевал за суверенитет Ичкерии. Вы думаете, мне помешали бы трудности жизни в лесу? Клянусь, нет.

– Что тогда?

– До того дня, как я вышел к Рамзану, ни один житель вокруг Зандака не ложился спать с уверенностью, что к нему ночью не вломятся. Их трясли из-за нас. Ломали двери, окна, врывались к родственникам. И люди просили нас прекратить это. Мы решили выйти, раз люди так хотят. Тем более был референдум, и народ продемонстрировал, что хочет жить с Россией. Когда я ушел воевать, народ высказывался за суверенитет Ичкерии.

– Вас осуждали ваши товарищи за это решение?

– Осуждали, и сейчас многие осуждают. И я раньше осуждал тех, кто сдался. Но теперь я с ними вместе. Мы, чеченцы, всегда найдем общий язык. Но мы никогда не найдем общий язык с теми, кто извне. Хозяевами Чечни должны быть чеченцы.

– А как вы решили выйти к Кадырову, не боялись?

– Бояться мне нечего. Но я переговорил сначала с Рамзаном, получил от него гарантии и только после этого вышел. Он сдержал все свои гарантии. Рамзан сейчас очень популярен. Я живу спокойно, работаю, и в моем селе жизнь тоже налаживается.

Артур Ахмадов говорит, что появившиеся в последнее время слухи о сдаче Масхадова пока преждевременны.

– Он не выйдет без четких договоренностей и гарантий, – считает кадыровец. – А гарантий пока никто не дает, потому что это зависит уже не от нас, а от Кремля.

Я спрашиваю у начальника штаба, уверен ли он в тех, кто сдает оружие – не повернется ли это оружие против власти?

– Мы можем им помочь вернуться, мы обещаем им свободу, как это предусматривает закон, – говорит Артур. – Но гарантировать, что они не возьмутся за старое, мы не можем. Их на той стороне то меньше, то больше. Пока там еще остаются лидеры, так и будет.

– Какой тогда смысл в этих явках с повинной?

– Смысл в том, чтобы спасти хоть одну жизнь. Чеченцев и так слишком много убивали. А люди должны просто жить. С Хамбиевым пришли 26 человек. И после него еще 30. Это за два месяца. Это большая победа. Вот я разговаривал с Шаа. Он жалеет, что не сдался раньше. Ногу бы сохранил.

– Но он не сдался бы, если бы не гангрена.

– Я тоже так думаю. Но теперь он жалеет. В лесу там серьезная пропаганда идет. Что мы убиваем, зверствуем. Но раз они к нам приходят, значит, у нас пропаганда сильнее. И все это благодаря правильной политике Кадырова, которого поддерживает Путин. Чтобы понять все, что происходит в Чечне, надо побывать и там, и здесь. А Кадыров был на той стороне, он все знает.

– Но вы же называли Кадырова предателем. И ненавидели русских солдат за разрушенные города и убитых людей. Что же должно было произойти, чтобы вы изменили свои взгляды?

– Жить с вечной ненавистью в душе нельзя. Если бы мир вечно ненавидел Гитлера, что было бы с миром? Так же и мы.

Я выхожу через крошечную приемную, где сотрудники службы безопасности пересчитывают стопки купюр. Это их зарплата за текущий месяц. Один из них говорит:

– Ну и вопросы ты задаешь! Аллаху и то трудно было бы ответить.

Кажется, этим ребятам последний мой вопрос явно не понравился.

Спустя полчаса мне пришлось вернуться сюда еще раз – после телефонного разговора с главой Чечни. Господин Кадыров сказал:

– К Турлаеву мы пока никого не пускаем.

– Только один снимок! – просила я.

– Перезвоните через пять минут, – сказал президент.

Через пять минут трубку взял Рамзан. Вопрос был решен.

– Ну, раз Рамзан сказал, – задумался Артур. – Я дам вам человека. Одних вас не пропустят.

Возле реанимации гудермесской райбольницы дежурят восемь рослых парней в камуфляже. Все – из службы безопасности Кадырова. Они обеспечивают безопасность Шаа Турлаева.

Нас просят оставить в коридоре ненужные вещи. Я надеваю медицинский халат, тапочки. Двое парней ведут нас по чистенькому белому коридору в палату.

Турлаев лежит один. Очень худой, как узник концлагеря. Бледный. Одна нога ампутирована по бедро. Но он вполне уверенно приподнимается на постели. После короткого разговора на чеченском один из наших проводников сообщает, что Турлаев не говорит по-русски и что мне будут переводить. (Позже я узнала, что Шаа говорит по-русски совсем неплохо.)

Разговора с масхадовцем не получилось – это стало ясно уже после второго вопроса. На первый (понятно какой) он ответил так:

– Еще два года назад я был ранен. Но продолжал ходить с раной, и кость стала гнить. Когда я уже не смог ходить, решил прийти сюда.

– Почему же вы раньше не пришли?

– Сложный вопрос, – перевел охранник. – Не могу ответить.

– Значит, вы пришли из-за того, что могли умереть?

– Я вернулся к мирной жизни. Независимо от причин.

– А Масхадов вернется?

– Все в руках Всевышнего.

– Не жалеете, что не пришли раньше?

– Я не могу ответить.

В соседней палате заплакал грудной ребенок.

– Все, он устал, – говорит охранник и выводит нас из палаты. – Его вытащили с того света. Лучшие врачи здесь над ним работали. Рамзан отсюда не выходил.

Я понимаю, что Шаа Турлаев очень важная фигура для Рамзана Кадырова. Такая же важная, как и Магомед Хамбиев.

На выходе к нам подходит заведующий реанимацией Расул Абдуллаев.

– Говорят, Турлаев очень плох, это правда? – спросила я, пытаясь понять, почему к больному никого не пускают.

– Да нет, он уже давно пошел на поправку, – удивился врач. – Настроение чемоданное, домой собирается. Конечно, он был в очень тяжелом состоянии, когда его привезли. Почти в безнадежном. Началась гангрена, он уже не мог ходить. Не думали, что его спасем, но постарались.

Врач гордится своей работой. За прошедший год случай Турлаева самый тяжелый. Еще врач рассказывает, что помимо Минздрава и Красного Креста отделению помогает Рамзан Кадыров – недавно подарил холодильник, а вчера мягкую мебель привез.

– Когда вы спасали Турлаева, не думали, что он только что из леса?

– Он одиозная фигура, но меня политика не интересует, – говорит Расул. – Я врач. А вообще, Турлаев очень общительный, на любой вопрос отвечает с удовольствием. Просто я не задаю ему ненужных вопросов.

Я не врач. Поэтому мы отправляемся задавать вопросы Магомеду Хамбиеву.

19. О4.2ОО4. Магомед Хамбиев

К Магомеду Хамбиеву мы приехали на закате. Во дворе дома на траве играли пять девочек. Трехлетний мальчик сидел в стороне от всех и молча наблюдал за гостями. В проеме раскрытой кухонной двери появлялась и исчезала женщина в темном платье. Пахло жареным мясом. Двухэтажный кирпичный дом, в котором поселилась семья Хамбиева, принадлежит его брату Джабраилу, хотя злые языки утверждают, что этот дом Хамбиеву купил Ахмат Кадыров за $25 тыс. Магомед (на поясе у него висит кобура) приглашает на кухню. Он спокоен и улыбается.

– Почему вы пошли воевать?

– Потому что я был командующим национальной гвардией, министр обороны. Какие могут быть вопросы? Я защищал свою родину. Если Америка нападет на Россию, кто-то будет заставлять министра обороны России обороняться? Никто. Я так же должен был защищать родину.

– Где вы жили все это время?

– Условия разные были. Иногда жили в лесах, иногда дома ночевал, скрываясь от соседей.

– Не доверяли соседям?

– Да нет, доверял. Просто надо было быть осторожным. Пройдешь по селу открыто, люди будут это обсуждать между собой, просто из интереса, и услышит кто-то, кто за этой информацией бегает. А вообще, меня уважали. И меня не предавали.

– У вас с Масхадовым была хорошая поддержка в лице местных жителей?

– Если бы местные жители не поддерживали, я четыре года не мог бы скрываться. Без этого четыре года в лесу прожить невозможно.

– Вы с Масхадовым общались?

– Как-то он у меня месяц жил в блиндаже в горах. – Магомед достает большой альбом. – Вот здесь мы с Масхадовым в лесу, вот это рядом с моим блиндажом. Жалко, что нет той, где мы в пещере. Пока он жил в блиндаже, он много читал, писал, записывал аудиокассеты. У нас был телевизор, радиоприемник Sony. Масхадов был в курсе всех новостей. Он все время работал. У него не было времени даже просто так с нами поговорить. Я ведь знаю его с 1993 года, когда он еще был начальником штаба армии Ичкерии. Он все время шел впереди, и он очень умный и порядочный человек. И сегодня я очень хотел бы, чтобы он был со мной здесь.

– Какие у него перспективы, если он выйдет?

– Аллах, я не могу этого сказать. Когда я пришел к Рамзану Кадырову, я ему сказал: я думаю, что Масхадов найдет связь и захочет поговорить со мной через кассеты. Что я могу ему обещать? Но ответа нет. Рамзан от себя ничего не может обещать.

– Если вы жили целый месяц в одном блиндаже с Масхадовым, значит, вы знаете, почему Масхадов так упорно сопротивляется?

– Чтобы это знать, не надо жить в блиндаже. Уже 400 лет мы боремся против России за независимость республики, за свое государство. Когда пришел Джохар Дудаев, он объявил независимость, суверенитет, с тех пор мы по этой дороге идем. Если сегодня я сдался, то другие до сих пор там, воюют, еще надеются, что независимость будет отвоевана.

– А вы уже не надеетесь?

– Нет, я надеюсь.

– Почему тогда вы решили сдаться?

– Это другой вопрос.

– И все же?

– Я могу не отвечать. Я же имею право.

– Тогда я сама скажу. Когда вы сложили оружие, много говорили о том, что ваших родственников взяли в заложники, и поэтому вы вынуждены были выйти к Кадырову. Это правда?

– Да, моих родственников задержали. Но они были виновны. Понимаете? Потому что они были мои родственники. И они мне помогали. Давали кушать, когда я приходил к ним ночью, давали чай. Когда я вышел, их отпустили. Если я бандит, то и они бандиты.

– То есть вы чувствовали, что, пока вы воюете, ваши близкие под угрозой?

– Да. Потому что они были виноваты.

– А как происходил процесс сдачи?

– Ко мне пришел мой двоюродный брат, он искал меня в лесу и нашел. И объяснил картину. Односельчане все собрались в Беное в мечети и просили, плакали, говорили, что станут передо мной на колени. Они хотели, чтобы я вышел и сдался и чтобы родственников освободили. И я понял, что если не сделаю этого, то лишусь поддержки односельчан и родственников.

А без их поддержки невозможно сегодня воевать. Я только там, у себя дома в Беное, чувствовал себя в безопасности. Как бы я пошел в Ведено или другое место? Меня басаевские так же ненавидят, как и русские. Мы с Басаевым ссорились и в 1994, и в 1998 годах, у нас всегда были не очень хорошие отношения. Потому что я ему говорил: то, что он делает, наносит вред республике. Он меня не любил. Мог в любое время сделать мне подлянку.

– Значит, правда, что вы ненавидите Басаева? И что Масхадов тоже его не любит? Потому что басаевцы преступники, а вы нет?

– Нет, я не скажу, что они преступники, все-таки они мои бывшие товарищи, хотя сейчас мы ненавидим друг друга. Это только чеченец поймет. Но я считаю, Басаев виновен в этой войне так же, как и Россия. Басаеву говорили, что нельзя нападать на Дагестан. Масхадов собрал нас тогда, хотя мы были в таком настроении, что с Басаевым чуть не расстреляли друг друга. Мы просили Басаева не нападать на Дагестан – мы должны сначала показать всему миру, что это государство исламское, вот, смотрите, все красиво. А что на самом деле? Похищенные люди, из Москвы деньги дают, есть покупатели на живой товар, а всех похищенных привозят в Чечню и делают здесь гнездо бандитское. Не я же воровал людей, не Масхадов. Мы были против, мы просили помощи у Грузии, Ингушетии, Дагестана, Москвы. Масхадов всегда просил помощь у Москвы. Дайте нам оружие, дайте нам денег. Я министр обороны, но у Басаева было больше оружия и солдат, чем у меня. У любого бандита было больше денег, чем у нас. А Басаеву Москва давала деньги. Я знаю, что Волошин и Березовский встречались с Басаевым, давали ему деньги. Конечно, России это было выгодно. Потому что через некоторое время Россия пришла в Чечню. Я не хотел воевать, и Масхадов не хотел. Я был министр обороны, командующий национальной гвардией, генерал, герой, что мне надо было еще? Я хотел сделать независимое государство, и Масхадов хотел, он же президент Ичкерии, зачем ему была война? Он хотел договориться с Россией о совместной обороне, политике, экономике. У него такие идеи были всегда. И Басаев всегда кричал, что Масхадов пророссийский человек. Никто Аслану не верил. А сейчас все говорят, что он бандит, связанный с Басаевым. Это неправда.

– Но почему же он не осудил Басаева, не отмежевался от него, не задержал его?! До сих пор это объясняли слабостью Масхадова.

– Масхадов сильный человек. Но он не мог разоружить Басаева, потому что в Москве уже были взорваны дома, это не Басаев взорвал, не чеченцы, это сделали российские спецслужбы. В Москве уже решили заварить кашу в Чечне. Когда Басаев пошел на Дагестан, Масхадов хотел встретиться с Ельциным, поговорить, все изложить, но ему не давали. Он просил у Аушева собрать всех северо-кавказских президентов и с ними обсудить эту проблему. Он хотел сказать: если надо взять Басаева, остановить, уничтожить, что угодно, мы сделаем это, только не вводите сюда войска. Если бы кто-то сказал тогда: уберите Басаева, и войны не будет, Масхадов выполнил бы это условие. Но никто этого не сказал, никто не захотел встретиться с ним. Аушев живой свидетель, он расскажет.

– Если бы Масхадов осудил Басаева, он сейчас был бы не бандитом, а оппозиционным политиком.

– Если бы он сказал Басаеву: ты преступник, я буду с тобой воевать, – Россия все равно ввела бы войска, и тогда нас разбить было бы еще легче, потому что мы были бы раздроблены. Басаев видел, что он один ничего не сделает без власти Масхадова. Без Масхадова Басаев был террорист, а с Масхадовым – подчиненный президента. А у Масхадова без Басаева не хватило бы денег, оружия, людей. И еще скажу: если бы мы что-то стали делать против Басаева, народ нас не понял бы. 40 % населения его поддерживало, он же герой Ичкерии. Его уважали все как освободителя после первой войны.

– Отношения между Басаевым и Масхадовым за войну как-то менялись?

– Они мало встречались, всего раза три за четыре года, но Масхадов никогда ему не верил. Просто назло России и потому, что с Басаевым тоже воевали чеченские парни, он ничего не говорил ему.

– Говорят, Масхадов денег не получал, а Басаев получал и помогал Масхадову.

– Я этого не знаю, помогал или нет. Я знаю, что Масхадов очень мало получает. А у Басаева деньги есть. Я не знаю, откуда его финансируют – из России, из Америки. Но Басаев делал все, что нужно было России. Поход в Дагестан не нужен был ни чеченцам, ни Масхадову. Это нужно было России. Нужна была причина зайти в Чечню, и Басаев помог. Во время войны Басаев тоже делал все, чтобы дискредитировать Масхадова: выпускал кассеты, где говорил, что за Масхадовым никого нет, кроме Хамбиева, что народ не поддерживает Масхадова. Он говорил то, что хотела Россия.

– Вы считаете, что Путин не выиграл войну в Чечне?

– Нет. И никогда не выиграет. Я должен сегодня бояться говорить это, но я вижу это. Зачем обманывать Путина, себя и других? Задавили народ и сейчас давят. Но это временно. Чеченцы – непредсказуемый народ. Даже если сейчас сказать, что нас покорили, то через 10–15 лет народ снова поднимется. Но и сегодня здесь я не вижу ничего выигрышного.

– Ну как же, Чечня осталась в составе России.

– Где эта Чечня? Чечни нет. Россия осталась Россией, а Чечни больше нет. Сегодня Кадыров не может от себя ничего делать, он зависит от генералов. Да, ему помогает Путин, но Путин никогда не узнает, что здесь на самом деле творится. Да, здесь войска на каждом шагу. Но если они уйдут, опять будет Ичкерия. И если останутся, это все равно не победа, это продолжится много лет. Вот кадыровцы говорили: придет Магомед, и все закончится. Это неправда. Я пришел, я стал предателем. Но кто за мной пришел? Масхадов, или Басаев, или другие парни, которые воюют?

– Выходит, если Путин не выиграл войну в Чечне, то и Кадыров ничего не выиграл?

– Если выведут войска из Чечни, вернут всех пропавших без вести, захотят показать, что здесь демократия, что наш народ любят, – это другое дело. Но сегодня этого нет. Сегодня продолжают убивать, увозить ночью людей, люди в страхе живут. Да, Кадыров хочет что-то делать, но он сам мне говорил, что за последние три месяца похищено и пропало без вести около 70 человек. Это делают спецслужбы. А Кадыров говорит: надо войска куда-нибудь спрятать, увести, дать народу работать, денег, после этого только будет мир.

– Вы говорили про деньги. Когда вы жили в лесу, вам не хватало еды и оружия?

– Да нет, у нас было все необходимое. Нам не очень много надо было. Мы не атаковали, не штурмовали, мы оборонялись, держали позиции. Не было громких нападений, операций. И, конечно, нам народ помогал. И сейчас помогает. Ведь все равно люди больше уважают масхадовцев.

– То есть Масхадов фактически не воюет?

– Он и не должен воевать, он президент Ичкерии.

– И все, кто с ним, тоже не воюют? Это такая политическая оппозиция?

– Да, так и есть.

– Значит, воюет только Басаев?

– У Басаева другого выхода нет. Его даже свои считают террористом, нехорошим человеком. Хоть и уважают его, и никто из чеченцев ничего плохого ему не сделает, но и осуждают. Я не могу это объяснить, меня чеченец бы понял.

– У Масхадова к Кадырову есть какая-то личная ненависть?

– Нет. Личного ничего нет. Когда Кадыров ушел к федералам, мы считали его предателем, Масхадов считает и теперь. Масхадов и меня теперь считает предателем.

– А вы как человек, знавший Масхадова, как думаете – выйдет Масхадов?

– Если он не изменился, я думаю, нет. Потому что я очень хорошо его знаю.

– Магомед, а почему именно за вас так бились Кадыровы?

– Они меня любят (смеется). Мы же бенойцы. И жена моя – их родственница.

– И потому что вы авторитетный?

– Они, наверное, считают так. Я простой человек. Я уже 13 лет на этом пути, бегаю, стреляю, меня многие знают, уважают, конечно. И с Кадыровым до 1999 года мы были близки, Рамзан еще маленький был, мы были в хороших отношениях. Кадыров знает, что я не вероломный, и если я стал рядом с ним, то это уже навсегда. Он всегда хотел, чтобы я был рядом с ним. И когда я пришел, он сказал: у меня нет желания убить тебя, я хочу сделать тебя товарищем.

– Я так понимаю, именно это отношение по-настоящему сделало вас его сторонником?

– Когда я выходил, я вообще не знал, что со мной будет. Я говорил очень нехорошие вещи в адрес Кадырова, я на его месте не простил бы. Поэтому когда я вышел из леса, я не ожидал, что меня так примут. Я думал, что будут издеваться, мучить. Я на это согласился – лишь бы отпустили моих родственников. Но Рамзан отнесся ко мне с уважением.

– Это правда, что у вас граната была в руке, когда вы пришли к Рамзану?

– У меня граната в руке была всю дорогу, пока я ехал из Беноя в Гудермес. Еще пистолет и запасная граната. Но когда я выходил из машины в Гудермесе на базе Рамзана, он дал понять, что у него нет оружия. И он вел себя спокойно, шутил. Он построил своих ребят там, у себя на базе, и, когда я вышел из машины, ко мне подбежал один его парень и отрапортовал: «Товарищ министр обороны, за время вашего отсутствия происшествий не было!» Я тогда еще не совсем верил, но Рамзан показал свое уважение ко мне. И я очень благодарен за это.

– Вы верите, что Кадыров чего-то добьется в Чечне?

– Да, Кадыров неплохой человек. Он очень прямой и жесткий, он хочет добиться чего-то хорошего. Давай скажем прямо, он же не русский. Он чеченец. И он хочет, чтобы история говорила о нем хорошо. Раньше я этого не понимал и назло ему не хотел понимать его позиции.

– Как думаете, Кадыров добьется, чтобы из Чечни ушли российские части?

– Я не знаю, уйдут или нет, но я знаю, что они не хотят уходить. Потому что они здесь зарабатывают. Но пока они здесь, не будет мира. У Кадырова сегодня уже есть сила. В его милиции ребята, которые тоже воевали против России, они служили когда-то в нацгвардии Ичкерии, умеют воевать и воюют, они надежные ребята. То есть Кадыров может и без России что-то делать, а Россия все равно ничего здесь не добьется. Только чеченцы смогут здесь что-то изменить. Еще в 2000 году в Дарго стояла бригада, 15 тыс. человек, много техники. В Энгеное полк численностью 7000 человек сидел и сидит до сих пор. Они все хотели поймать меня и уничтожить. Проверки, спецоперации, они все села и леса обшарили, и ничего не могли мне сделать. Я смотрел на них и смеялся. Я ходил рядом с ними, видел их, даже разговаривал иногда с ними. С ними нетрудно воевать, потому что они не чеченцы, они ничего не знают здесь. А информации у них очень мало, потому что их осведомители боятся. Если кто узнает, что чеченец – стукач, на весь его род падет этот позор.

– Вы говорите, что 13 лет воюете. Не жалко потерянного времени? Могли ведь жить с семьей, с детьми.

– О Аллах, не жалко. Я все делал правильно. Я не убивал людей, не похищал, я не воевал за ислам, я воевал за независимость. Я хочу жить как все люди, со своей конституцией. Чтобы мы наравне с Россией могли договариваться с другими государствами, чтобы у нас был бизнес, чтобы люди жили спокойно и в достатке. За это воевать не стыдно.

– Люди, которые сложили оружие вместе с вами и после вас, не могут вернуться назад?

– Туда, в лес? Нет, что вы. Ни мне, ни им нет обратной дороги. Нас никто не примет и никто не поверит. Наоборот, убьют. Я тоже не поверил бы. Нас уже считают предателями.

– Вам обидно?

– О Аллах, обидно. Конечно. Я мучаюсь… Но я всегда хотел, чтобы у народа все было нормально. Я не искал для себя выгоды, или богатства, или власти. Я хотел что-то хорошее делать. Построить государство. И сейчас тоже я хочу делать что-то хорошее для народа, уже здесь. Если честно, сейчас я хочу помогать Кадырову, я хочу построить с ним республику, нормальную, как Дагестан, помогать Кадырову, быть ему верным. Я не двуличный человек. Я буду помогать Кадырову от души. И это поможет мне успокоиться.

Мы выходим во двор. Одна из девочек подходит к Магомеду.

– Мои пять девочек, – говорит Хамбиев. – А вон тот, маленький, – сын. Ему три года.

– Он отца до сих пор не признал, – говорит брат Магомеда Джабраил. – Подходит к матери и говорит: этот чужой, он когда уйдет?

Мы пытаемся подвести ребенка к отцу для снимка, но мальчик упорно не хочет приближаться.

– Я назвал его Алхазур, – говорит Магомед. – В честь убитого друга.

– Вы много друзей теряли?

– Много. Аллах видит, лучше бы я был с ними, чем здесь.

Глава 7

Выбор Чечни

9 мая 2004 года на грозненском стадионе «Динамо» во время военного парада прозвучал мощный взрыв. Президент Чечни Ахмат Кадыров погиб – взрывчатка была заложена в землю прямо под скамьей, на которой он сидел. На стадионе проводились строительные работы, и взрывчатку заложили во время этих работ. Но рассчитать, где будет сидеть президент Чечни, могли только самые преданные ему люди. Поэтому после теракта многие заговорили о предательстве в рядах Кадырова. Говорили и о том, что его смерть очень выгодна Москве – именно сейчас, когда он официально объявил о том, что примет Масхадова и добьется для него прощения у Путина. Прощение Масхадова не входило в планы Кремля – этот человек слишком много знал, к тому же Путин не сумел бы объяснить своим генералам, почему прощает Масхадова. Ахмат Кадыров слишком далеко зашел и не рассчитал свои силы. Генералитет давно копил на него злобу. Слухи, ходившие по Чечне после смерти Кадырова-старшего, были как раз о том, что за этой смертью стоят русские генералы. Никто не верил, что басаевские боевики смогли бы пронести бомбу на стадион, который несколько раз проверялся охраной разного уровня.

В тот день Рамзан Кадыров находился в Москве. Не успев переодеться, он получил приглашение из Кремля и пошел на прием к Путину в спортивном костюме, с красными глазами и сжатыми кулаками. Многие потом с сарказмом припоминали ему этот костюм, а для меня эта деталь в одну минуту сделала его растерянным мальчишкой, потерявшим единственного дорогого человека. Но в руках у этого мальчишки была мощная армия, которая представляла опасность. И Путин это понимал. Я думаю, Рамзан сказал тогда Путину что-то о вине военных, ненавидевших его отца. И Путин обещлл ему наказать виновных. Не знаю, наказал ли он кого-то на самом деле, но в скором времени начальник Генштаба Анатолий Квашнин был уволен и отправлен полпредом в Сибирь. А Рамзана Кадырова Путин пообещал сделать президентом. Тому только нужно было немного подождать – до его тридцатилетия. До этого времени президентское кресло должен был занять генерал МВД Алу Алханов.

11.05.2004. Смерть президента

Вчера утром Ахмата Кадырова похоронили в его родном Центорое, где покоятся старики из рода Кадыровых.

В VIP-зале аэропорта Внуково в семь утра понедельника я впервые увидела, как плачут чеченские мужчины. То есть плакал один, но не скажу кто: для чеченцев слезы – это не просто проявление слабости, чеченцу потом за эти слезы будет стыдно. Остальные участники правительственной делегации, вылетавшей спецрейсом в Чечню, были слегка помяты, слегка смущены, а кто-то, кажется, забыл причесаться.

В то, что умрет президент Кадыров, никто из его окружения не верил. Наверное, потому, что в это не верил он сам.

– Я часто говорил ему: «Ахмат, мы все смертны». И все ему это говорили, предостерегали, а он шутил: «Я долго жить буду, я еще 20 лет буду у власти», – вспоминал уже в самолете депутат Госдумы Халид Ямадаев, один из первых людей, поддержавших в 2000 году бывшего муфтия, готовившегося стать президентом. – Он всего себя отдал этой работе. Стал политиком. Он любил Чечню, не хотел отдавать ее кому-то. Помнишь, что он перед своими выборами говорил?

Я помню. На маленькой трибуне в гудермесской школе Ахмат Кадыров сказал: «Я пришел и уже не уйду. Если кто-то думает, что я бульдозер, расчищающий кому-то дорогу, он сильно ошибается». И все-таки он ушел.

Колонна из легковых автомобилей с мигалками рванула по пыльной махачкалинской трассе в сторону Гудермеса. В пути «мигалки» умчались вперед, а мы отстали. Явно расстроенный депутат Франц Клинцевич перевел меня в бронированный джип, сообщив:

– Там, в Центорое, сейчас бардак. Никто никого не контролирует, тысяча машин, и произойти может все, что угодно. Спецслужбы ищут какую-то легковую машину, начиненную взрывчаткой. Короче говоря, в дом лучше не заходить, тем более что женщинам на похоронах быть не разрешается.

Депутат надевает шапочку, в которых чеченцы обычно ходят в мечети, и исчезает в соседней легковой машине. В джипе рядом со мной оказывается полковник военной контрразведки. Весь вчерашний день он провел на месте взрыва в Грозном.

– Неужели совершенно нельзя было определить наличие взрывчатки под трибуной? – спрашиваю я.

– Можно, конечно, – охотно отвечает мой собеседник. – Если бы Кадырова охраняла «Альфа», они бы заставили саперов все прошерстить и мину нашли бы.

У саперов есть спецтехника, позволяющая обнаружить безоболочные мины.

– Разве служба безопасности работает без саперов?

– По нашей информации, саперов они не засылали, но сейчас это не докажешь. Служба безопасности вообще там дел наделала. Когда раздался взрыв, стали стрелять беспорядочно по трибуне. Крики, паника, люди рванули на выход, давка. А чего стрелять, когда Кадыров уже кровью истекает, ноги оторваны, осколок через голову прошел. Через полчаса и умер. Я вам одно скажу: если бы Кадырова окружали нормальные люди, такого с ним не случилось бы.

– Но его охрану возглавлял родной сын.

– Его сын тоже совершал ошибки.

– Что вы имеете ввиду? Перетягивание бригадных генералов Масхадова на сторону Кадырова?

– Именно. Ни по одному из них федеральный закон о проверке на причастность к незаконным вооруженным формированиям не отработали до конца. Они просто выходили и на всю Чечню говорили о том, что не меняют своих убеждений.

– Вы хотите сказать, что Кадыров пострадал из-за неправильных действий своего сына?

– Да ничего такого я не хочу сказать. На Кадырова давно охотились и вот попали. Просто если бы охрана президента была другой, этой смерти не было бы.

Мы подъезжаем к Центорою. Сотни машин выстроились на обочине дороги километров за десять до родового села Кадыровых. Вереницы молчаливых людей под жарким солнцем идут в двух направлениях: те, кто уже попрощался с президентом, и те, кто только идет прощаться. У самого въезда в село настоящее столпотворение. Сотни легковых машин загородили проезд, организовав гигантскую пробку. Кто-то бросает транспорт прямо здесь и идет к дому президента пешком. Мы, отчаянно маневрируя, едем.

– Никто ни за что не отвечает, – ругается полковник. – Полный хаос. Тут сейчас подкинь фугас – все разлетится к чертовой матери.

8 огромном дворе Кадыровых на стульях сидят старики, родственники погибшего президента. Все, кто появляется во дворе, подходят к старикам с соболезнованиями. Потом, подняв ладони, все молятся. Оказывается, президента похоронили в девять утра, не дождавшись правительственной делегации. Говорят, когда тело изуродовано взрывом, его надо хоронить сразу. Чем меньше людей его увидят, тем правильнее.

– У нас так положено – хоронить в день смерти, еще до захода солнца, – объясняет Абдулбек Вахаев, сотрудник администрации президента. – Но вчера решили не хоронить, все-таки люди просили дать им попрощаться с Ахматом-хаджи.

9 мая Абдулбек находился на трибуне недалеко от своего шефа.

– Он сидел в первом ряду, рядом с генералом Барановым, – говорит Абдулбек. – Все началось в десять утра. Провели построение ОМОНа, подразделения прошли маршем, выступили чиновники, ветераны, начался концерт. Спела наша народная артистка Тамара Дадашева. Пела о том, что хватит уже хаоса, что давайте все жить, как живут наши соседи, мирно. Хорошо пела, и все ей аплодировали, особенно Кадыров. А потом она стала говорить о мире, о жизни, которую мы должны построить, – и раздался взрыв. Вот и все. Меня оглушило и отбросило. Когда я поднял голову, Кадырова не было видно. Оказалось, фугас был прямо под местом, где он сидел. Когда к нему бросились, он весь был в крови и без сознания. Тамару отбросило на 50 м, потом ее с переломами отвезли в больницу. Тогда многих отвезли по больницам. Тяжелые люди были. После взрыва охрана открыла предупредительный огонь по воздуху, и никакой беспорядочной стрельбы не было, так что ты никого не слушай. А паника была, потому что страшно. Хоть у нас каждый день что-то взрывают, а все равно людям страшно.

Из соседнего маленького двора, где Ахмат Кадыров часто принимал гостей, раздаются звуки священного ритуального танца зикра – старейшины исполняют древний чеченский обряд прощания и поминовения. Нам туда нельзя – это зрелище, как правило, для пожилых и самых уважаемых людей. В огромном, залитом солнцем дворе, куда люди все идут и идут, уже трудно дышать. Среди родственников появляется Рамзан Кадыров и быстро исчезает. Под ярким солнцем его лицо совсем белое. – Мы Ахмата-хаджи вообще не ждали, понимаешь? – говорит Абдулбек. – Он не должен был приезжать на этот парад. После инаугурации Путина он должен был еще побыть какое-то время в Москве, дела у него были. Поэтому когда мы узнали девятого утром, что он будет на параде, то удивились. А трибуну охрана его проверяла, с собаками. Так что ты не слушай, если кто говорит, что охрана не сработала. Они больше всего были заинтересованы в живом Кадырове. Кто теперь знает, что вообще будет дальше и с ними, и со всеми нами. Вот так вышло. Судьба такая.

28.08.2004. Футбол и лезгинка как инструмент предвыборной агитации

Вчера в Чечне официально закончилась предвыборная агитация. Фаворит воскресных выборов известен всем.

Прямо у дороги в Гудермесе расчищена большая площадка, огороженная забором. На заборе вывеска, сообщающая о том, что на месте этой площадки скоро будет построен десятиэтажный дом. Кажется, это первая высотка, которая строится в республике за последние пять лет. За площадкой – плакат кандидата Алу Алханова, пожимающего руку президенту Путину. Глядя на плакат, я вспоминаю прошлую президентскую кампанию, когда выбирали Ахмата Кадырова. Плакат тогда был точно такой, и президент Путин на нем такой же, и улыбался так же. Только лицо у кандидата другое. Как будто измененное при помощи монтажа.

Еще через несколько метров – агитация кандидата Вахи Висаева, советника погибшего Ахмата Кадырова. Этот кандидат вывешивает плакаты, на которых идет в обнимку с Рамзаном Кадыровым, и это составляет некоторую конкуренцию рукопожатию президента Путина. Говорят, что недавно это стало одной из причин ссоры между Рамзаном Кадыровым и Алу Алхановым. И президент Путин приехал их мирить, помирил и забрал с собой в Сочи.

На въезде в Грозный над дорогой на ветру болтается растяжка с маленькими портретами Алу Алханова. А справа от дороги на разрушенном доме крупными буквами выведено: «Масхадов – наш президент!» Вместо поворота на площадь Минутка водитель сворачивает влево и едет в объезд площади, моста через речку Сунжа и арочного моста. Эти объекты находятся в Октябрьском районе, где в прошлую субботу боевики убили десятки людей. Уже неделю водители объезжают это место.

Плакаты с кандидатом, пожимающим руку российскому президенту, висят на нескольких высотных домах, зияющих черными провалами окон и дырами в раскуроченных стенах. Из свежих надписей бросается в глаза самая яркая: «Вы еще не с Масхадовым? Тогда мы идем к вам!» Говорят, эта надпись одновременно появилась в нескольких людных местах.

Вечером в доме нашего водителя Абдулбека мне рассказывают, что из Грозного за неделю выехали несколько тысяч человек.

– Люди напуганы, – говорит племянник Абдулбека милиционер Ваха. – В городе листовки ходят, боевики угрожают, что если люди пойдут голосовать, их будут взрывать. В Грозном сейчас опасно, почти как тогда, когда тут падали бомбы. Перед каждыми выборами нам угрожают: не ходите, не голосуйте, а то убьем. Люди боятся, но идут. Каждый раз себя убеждаешь – еще раз надо рискнуть ради того, чтобы порядок был, чтобы людей не убивали. И каждый раз человек идет, а его обманывают. На этот раз я уже и не знаю, пойдут люди или нет.

Где-то недалеко слышится лезгинка. Мощные ритмы на фоне автоматных очередей и, кажется, волчьего воя.

– Кассеты с лезгинкой распространяют на рынках, из-под полы, – объясняет Ваха. – Это кто-то умный придумал. Когда слушаешь лезгинку, заводишься, сам начинаешь танцевать. Они это использовали и как-то наложили звуки – волчий вой, автоматные очереди, иногда крик «Аллах акбар!», и это все на фоне лезгинки. Услышишь это один раз, хочется слушать еще. И заводишься, хочется тоже кричать «Аллах акбар» и стрелять.

Абдулбек включает телевизор. Грозненское телевидение показывает кино про кандидата Алханова. Кандидат выглядит серьезным, умным, интеллигентным. Фильм снят профессионально, озвучен на безупречном русском. В прошлом году таких профессиональных фильмов про Ахмата Кадырова не было. Потом показывают другой фильм. На экране командир ОМОНа Муса Газимагомадов, герой России, погибший в ДТП. Тот же голос рассказывает о жизни Мусы, появляются кадры, на которых омоновец в бою, потом в компании друзей с гитарой, потом на плацу, отчитывающий подчиненных. Жена Мусы вспоминает, каким он был. И тут появляется кандидат Алханов, который тоже вспоминает Мусу. А ведь за все время общения с Мусой я ни разу не слышала, что он знаком с Алу Алхановым. Я вообще ничего не слышала тогда об Алханове.

На следующий день еду к председателю чеченского ГТРК Беслану Халадову.

– У вас появились профессиональные сюжеты, – говорю ему. – Фильмы про Газимагомадова и Алханова вы делали?

– Нам помогает наша головная контора,[6] – говорит чиновник. – Сюда приезжают журналисты, наши ребята ездят в Москву на обучение.

– Почему у кандидата Алханова так много эфирного времени?

– Согласно закону о выборах мы в конце июля провели жеребьевку, – говорит господин Халадов. – Эфир был распределен между кандидатами поровну, каждому отводилось 4 минуты 15 секунд в день в течение месяца. Но многие кандидаты брали всего 2–3 минуты, двух кандидатов я вообще тут не видел. А кандидат Алханов использовал и бесплатное время, и выкупил время, которое может купить любой кандидат. Стоимость времени? Ну, в среднем примерно 2 тыс. рублей за минуту.

– А почему только Алу Алханов воспользовался платным временем?

– Другие говорят: денег нет.

В приемной председателя трое парней в черной униформе с автоматами. Это охрана и. о. главы МВД Чечни Руслана Алханова, однофамильца кандидата Алханова. Он приехал на телевидение, чтобы объявить Чечне, что с этого дня у его подчиненных есть приказ открывать огонь по всем людям в масках. Журналисты спрашивают его, почему приказ появился именно сейчас.

– Этот вопрос еще при Кадырове поднимался, – говорит господин Алханов. – Сейчас мы добились его решения. Со всеми службами и войсками это согласовано. Никто не имеет права прятать свое лицо под маской. Тот, кто скрывает лицо под маской, – бандит.

И. о. министра спросили, связан ли этот приказ с недавним нападением на Грозный.

– Боевики выставили свой пост и были под масками. И сейчас, по нашей информации, планируют подобные мероприятия. Поэтому я и отдал такой приказ.

– А вдруг вы откроете огонь, а это будет спецназ? – спросили и. о. министра.

– Мы знаем, где работает спецназ и другие подразделения. У нас полное взаимодействие.

Запрет появляться в масках у чеченцев вызвал горячее одобрение. Они добивались этого пять лет. Добились только перед выборами президента.

Отправляюсь в чеченский избирком. Председателя Абдулкерима Арсаханова на месте не оказалось, вместо него работал его заместитель и брат Бувайсари. Он рассказал, что в Чечне зарегистрировано 586 742 избирателя, и это примерно на 15 тыс. больше, чем в прошлом году. По мнению господина Арсаханова, первая президентская кампания была более насыщенной, а сейчас кандидаты не очень активны.

– Может быть, это потому, что активность бессмысленна? – говорю я.

– Но если бессмысленна, зачем кандидат собирал подписи, вносил залог? – подумав, отвечает избиркомовец. – Мы ожидаем высокой активности. Люди понимают, что без президента нельзя.

В тот же день МВД предлагает проехать по ночному Грозному. Замминистра Султан Сатуев сажает нас в бронированную «Волгу», мы едем по абсолютно пустой улице Мира. На Минутке останавливаемся.

– Вот, смотри, – говорит Султан Сатуев. – Мы в центре ночного Грозного. И не пиши, что ночью Грозный отдан на откуп бандитам. Мы город контролируем и днем, и ночью.

– Как же боевики вошли в район и расстреляли несколько десятков милиционеров?

– Это было всего минут 30, – говорит милиционер. – Наши ребята как раз менялись, одну группу вызвали в избирком – и бандиты воспользовались ситуацией.

Вокруг пустые многоэтажки. В городе мертвая тишина.

– В этих домах по периметру рассажены наши снайперы, – объясняет замминистра Сатуев. – Несколько передвижных постов выдвинули в район. В городе сейчас таких постов больше десяти.

– Но вы же не можете везде поставить посты? А как в тех местах, где постов нет? Там боевики?

– Там другие посты, скрытые, – помогает начальнику командир чеченского ОМОНа Артур Ахмадов. – Город контролируется.

– Ну как, теперь не страшно? – спрашивает замминистра Сатуев. – А то эти шакалы всех запугали. Если мужчины, пусть выходят в открытое место, и там с ними сразимся.

– Ну и какие выводы сделали, господа журналисты? – интересуются бойцы уже в расположении ОМОНа.

А вывод мы сделали такой: если чеченское руководство захочет, оно действительно может контролировать город. Только это надо делать каждый день и желательно не напоказ журналистам.

Пока ждем начала трансляции из Познани футбольного матча «Лех» – «Терек», омоновцы приносят кассету с последним интервью Аслана Масхадова. На фоне ичкерийского флага лидер сепаратистов в камуфляже выглядит по-боевому.

– Эта кассета записана дней восемь назад, – говорит Артур Ахмадов. – В лесу, в горах.

Аслан Масхадов говорит, что его бойцы сильнее российских военных, что недавно в Аллерое за два часа боя федералы потеряли 20 человек убитыми, и это показывает, что они так и не научились воевать в чеченских горах. Что моджахеды готовы воевать еще 20, 30 лет, если федералы не уйдут.

Омоновцы, опершись на автоматы, внимательно слушают своего врага. Аслан Масхадов говорит, что нападение на Ингушетию было спланированной операцией, что погибли там около 200 сотрудников спецслужб, что нападение в Автурах, столкновения в Аргуне показывают боеспособность его армии. Он говорит, что ему нужны такие операции, которыми руководит Шамиль Басаев.

– Все, футбол начинается, – объявляет начальник штаба ОМОНа Бувади Дахиев, – хватит слушать эту болтовню. Масхадов не понимает, что Чечня изменилась, а он живет в прошлом.

Спустя два часа Грозный озаряется ракетами, гремят автоматные и пулеметные очереди. Чечня празднует победу «Терека». Омоновцы орут, от радости бьют друг друга кулаками в грудь.

– Это наша победа, понимаешь! – кричит один из них. – Масхадов сидит в лесу и локти кусает, потому что народ сейчас не с ним, а с нами, с милицией, с Кадыровым! И Масхадов ничего не может с этим сделать!

06.09.2004. Выборы, которые надо пережить

Трасса Хасавюрт – Гудермес – Грозный оживленна. Легковые машины и микроавтобусы привозят людей на хасавюртовские рынки за продуктами и промтоварами и увозят обратно в Чечню. Здесь людно, потому что сегодня эта трасса кормит всю Чечню.

Уже за Гудермесом я понимаю, что за все время пути видела только один блокпост – на дагестанской границе. Исчезли Гудермесский и Аргунский посты, и тот, что был на развилке Грозный – Шали, и передвижной, на повороте в Ханкалу. Ощущение такое, как будто дышать стало легче. Может, правы чеченцы, когда говорят, что чем меньше российских камуфляжей в этой республике, тем жить здесь проще и спокойнее. Или это просто вечер такой – тихий, как перед бурей?

Пройдет всего два дня, и движение на этой трассе остановится. На день замрет жизнь в чеченских селах и городах. То есть не то чтобы замрет совсем, а тише станет, незаметнее. Автомобили загонят во дворы, люди попрячутся по домам.

Вечером перед выборами один милицейский начальник, с которым я знакома с начала второй чеченской войны, говорил, угощая меня чаем, что боится срыва выборов. Ему очень хотелось спать. За неделю до выборов, 21 августа, когда в Грозном боевики выставили посты и расправились с несколькими десятками милиционеров, он спать перестал. – Задачу поставили до выборов город удержать во что бы то ни стало, – говорил он. – Вся милиция, батальон ППС, ОМОН на усилении, никто не спит.

В ночь перед выборами в Грозном действительно было чем напугать не только приезжего человека, но и коренного жителя. Около двух часов ночи раздались автоматные очереди, потом началась канонада. В бой включились подствольные гранатометы. Несколько раз что-то мощно ухнуло, а потом раздался гул СУ-25. Люди, которые провели в Грозном зиму 2000 года, этот звук не спутают ни с чем. Вот и в эту ночь многие лежали в своих кроватях, зажмурив глаза и слушая гул самолетов. Каждый раз, когда гул наплывал и самолет проходил где-то над домом, казалось, что сейчас полетят бомбы.

Утром грозненка Айза из соседнего дома сказала, что ночью спряталась с детьми в подвале.

– На выборы что угодно могут сделать, – сказала Айза. – Муж говорил: ты что, с ума сошла, бомбить уже не будут. А мне страшно, как вспомню этот ужас. Вот мы и спали в подвале, подвал у нас хороший.

А еще Айза сказала:

– Этот день надо просто пережить. Сказать себе, что это пройдет, а завтра все будет как всегда.

Эта женщина, как и остальные чеченцы, день выборов воспринимала как неизбежную болезнь.

29 августа Грозный производил впечатление брошенного города – на его пустынных улицах я чувствовала себя абсолютно беззащитной. Автоматная стрельба, молодой парень-камикадзе, взорвавший себя прямо на центральной улице… Заявления официальных лиц о массовом исполнении чеченцами избирательного долга – и по три-четыре избирателя на участках. Почти не бегающие глаза председателей избиркомов, говорящих журналистам: «Вот, только что было много народа, и потом, когда вы уйдете, наверное, еще придут».

И вот ожидаемый итог: 85 % избирателей приняли участие в выборах, почти 74 % из них выбрали Алу Алханова. Новый президент Чечни, как и предполагалось, получил чуть меньше, чем Ахмат Кадыров без малого год назад, – память погибшего была почтена.

Я наблюдала за всеми голосованиями, которые проходили в Чечне за последние годы. И только вечером 29 августа я поняла, что даже те, кто голосовал за кандидата Кремля Алханова, ненавидят Россию так же сильно, как те, кто вообще не пошел голосовать. В этот день меня пригласил в гости местный журналист Умар Магомадов. Он живет в Старо-промысловском районе Грозного вместе с женой, сыном и внуком. Этот район – один из самых неспокойных в Грозном, здесь часто происходят подрывы и обстрелы военных. 29 августа Старые Промыслы дали самую низкую явку на выборы. Я попросила Умара позвать гостей, чтобы узнать, что думают люди о жизни в Чечне.

– Мужчины не придут, – сказал Умар. – Не мужское дело языком болтать. А женщин жена позовет.

Пока жена приглашает соседок, Умар на террасе качает детскую коляску с грудным младенцем. Сыну Умара исполнилось девятнадцать, когда отец разрешил ему жениться.

– Я почему решил женить его, – говорит Умар. – Если, не дай бог, убьют, хоть внуки останутся. У моего двоюродного брата сына убили, он был милиционер. Ночью из дома вызвали и в упор расстреляли. Молодой был, неженатый. Теперь брат мне все время говорит: хорошо тебе, у тебя хоть внуки останутся.

Я спрашиваю Умара, откуда такая обреченность. Во дворе появляется родственник Умара, 25-летний Ислам.

– Ислам недавно поздно вечером недалеко от своего дома с друзьями стоял, разговаривал, – рассказывает Умар. – Появился БТР, военные спрыгнули, окружили, потребовали документы. А какие документы, если ребята вышли на улицу поговорить. Их на землю повалили, руки связали. Увезли бы, да тут случайно мать Ислама из ворот выглянула. Это и спасло. Она крик подняла, народ сбежался, отбили ребят, можно сказать. Потом документы из дома вынесли, показали.

– Если бы не мать, нас бы увезли, – говорит Ислам. – Я не крикнул даже, а она почувствовала.

– По адату мужчина не может на помощь звать, – поясняет Умар. – Не положено. Или дерись, или умри. А женщины у нас боевые. Они все время начеку.

На пороге появляются соседки Умара. Женщины несколько настороженно проходят на террасу.

– Ася. Айза. Хамсат, – представляются они, рассаживаясь в стороне от стола.

Умар и Ислам уходят в дом – в Чечне женщина не может сидеть с мужчиной за одним столом. Мы начинаем разговаривать.

– Я голосовала за Алханова, – говорит Ася. – Он неплохой человек вроде бы. Он с Кадыровым был.

– Разве в Чечне любили Кадырова?

– Да, Кадырова мы не любили, – отвечает Ася. – Мы только после смерти его поняли, что это был за человек. Блокпосты убрал. Пенсии стал платить. Ветеранам, богом забытым, помогал. Школы открыл, дети учиться стали. Жизнь налаживаться начала. Сколько с военными этими воевал, чтобы зачистки прекратились, чтобы масок не было. У нас многие плакали, когда его убили.

– Нам все равно, кто будет, – говорит Айза. Она не ходила голосовать, потому что не верит, что ее голос что-то решит. – Лишь бы наших парней не преследовали. Вот несколько дней назад зачистка была. Они пришли, а я им чуть в глаза не вцепилась. Кричу: кого вы ищете? Террористов? А где вы были, когда на Минутке наших мальчиков-милиционеров расстреливали? 40 человек просто так, ни за что?! А где они были, я сама сказать могу. Они и стреляли в этих милиционеров. У нас тут все об этом говорят. Военные стреляют. А списывают на бандитов. Мне все равно, кто тут будет править. Пусть будет Алханов, он был с Кадыровым, он все это время в Чечне жил, а не в Москве. А главное – он чеченец. Пусть кто угодно будет, только наш, свой. Из Москвы нам никого не надо.

– Алханов знает обстановку, – говорит Хамсат. Она тоже не голосовала, боялась. – Он знает, как тут стреляют по ночам. Вот прошлую ночь истребители летали над городом. Он знает, что у нас дети все больные, нервные. Женщины все больные, руки трясутся, сердце болит. Всех пацанов, которые на наших глазах выросли, всех уничтожили. За 14 лет никто не спросил у нас: как мы живем тут? Что мы едим? От чего умираем? От нас всем только нефть нужна. Эти ваши генералы, Россия, Путин – все заодно. Над чеченцами издеваются сколько лет, сосут нефть отсюда и специально так делают, чтобы мира тут не было, а то нефть не получится воровать. Кадыров порядок начал наводить, в руки все взял, вот его и убили.

– Нас на сто лет назад отбросили, – нервно сжимая кулаки, говорит Ася. – Наши дети ничего не видели – ни кино, ни цирка, ни конфет, ни игрушек. В России тоже много преступников, но из чеченцев сделали преступниками всех. Я телевизор смотреть не могу, когда говорят о чеченских следах. Везде есть преступники. Но в России русскому за преступление дают 3 года, а чеченцу за это же преступление 15 лет дают. 19-летние парни, дети, в тюрьмах сидят, потому что в свободу поверили, жить захотели по-человечески. Если Алханов будет защищать этих ребят, мы будем его ценить.

– Неделю назад с сыном ездила в Нальчик, к врачу на консультацию, – говорит Хамсат. – Аллергия у сына сильная. Так нас на посту у въезда в Нальчик не пропустили. Сказали, что у них приказ министра Нургалиева чеченцев в город не пускать. Я вот вас спросить хочу. Нас никуда не пускают. В аэропортах детям в памперсы заглядывают. Женщин осматривают. А как арабы к нам в Чечню заходят? Почему мы не можем в соседние республики выехать, а ваххабиты из Афганистана к нам приходят? Кто позволяет им проходить? Это все Россия делает. Генералы ваши. Из Чечни сделали проклятое место.

– Многие из тех парней, кто был амнистирован, в горы ушли, – продолжает Ася. – Они уже не верят ничему. А чему верить, если я сама видела, как этих парней головами о ворота бьют. Деверю моему 60 лет, так его к воротам ставили, автомат к голове, пинком в спину. Подбегаешь туда, кричишь, а они в воздух стрелять начинают.

Я спрашиваю, виноват ли Масхадов в том, что происходит сегодня в Чечне.

– Масхадов просто был слабый, – говорит Хамсат. – Строже надо было быть.

– Он же был российский полковник, – возражает Ася. – Он был грамотный, образование в российской армии получил. Мы же его выбирали сами, честно, все голосовали за него. И вот вдруг сразу раз – и стал бандитом. А я вам скажу вот что. Ни Масхадова, ни Кадырова мы не виним. Виновата Госдума, правительство России, Кремль виноват. Мы сами друг с другом можем разобраться. У нас второй Афганистан сделали – в Афганистан тоже просто так вошли и уничтожили 14 тыс. мальчиков. А народ все равно не сдавался.

Женщины кивают, соглашаясь с Асей.

– Неужели вы думаете, что, если Масхадова или Басаева не станет, война закончится? – спрашивает Айза. – Дудаева убили – не закончилась. Хаттаба убили – не закончилась. Тогда только закончится, когда захочет Путин. Тут чеченцы ничего не решают. Чеченцы мира хотят.

– Но зачем же ваши парни уходят в горы?

– Им деваться некуда! – почти кричит Ася. – Они не к Масхадову идут, они отсюда бегут, потому что здесь их уничтожают! Вот сегодня все боялись на выборы идти, потому что говорили: теракт если будет, то военные его сделают. А все время в страхе нельзя жить. Вот молодые и не выдерживают. Их ведь воспитывали не бояться противника. Их ведь как горцев воспитывали!

– Мы в руинах живем, – уже тише говорит Хамсат. – В нас все время стреляют. Но у наших ребят есть сила, дух, воля. Россия давно бы сгнила от этой чумы, а мы живем.

– Пусть Путин остановит войну, – прерывает соседку Ася. – Пусть выведет войска. Чтобы мы сами могли выбрать своего президента. Сколько еще мы будем бояться жить? Идешь по городу и боишься, что сейчас под тобой что-нибудь взорвется. У нас все Аллаха просят: если суждено подорваться на мине, дай сразу умереть, а не калекой остаться. Калеку лечить надо, а денег ни у кого нет. В России пострадавшим от теракта платят 100 тыс. рублей. А у нас ничего не платят. Полсотни милиционеров расстреляли, и их семьи ничего не получат. На фугасах люди подрываются, и никаких компенсаций.

Ася встает, у нее красное лицо.

– Пойду валерьянку выпью, – говорит она нервно. – А вы если писать это будете, пусть Путин прочитает. Если он не видит ничего, пусть узнает. А то у нас 40 милиционеров расстреляли среди бела дня, а он прилетел на могилу к Кадырову, забрал с собой Рамзана и улетел. О наших мальчиках погибших – ни слова. Это он так нам сочувствие выразил?

Ася уходит, вслед за ней поднимаются Айза и Хамсат. Они на меня не смотрят. Я уезжаю из дома Умара поздно ночью. Ислам отвозит меня к избиркому, где идет подсчет голосов. В расположенном неподалеку предвыборном штабе Алу Алханова танцуют лезгинку, отмечая победу.

6.12.2004. Налог на мир

Десять лет назад, когда Россия начала боевые действия в Чечне, никто и предположить не мог, чем все это закончится. А закончилось все подобием мира, замешанным на страхе и деньгах. Мира, который чеченские чиновники и силовики покупают у боевиков за «откаты».

В Грозном у меня есть друг. Он прошел обе войны от начала и до конца – воевал против боевиков в рядах чеченской оппозиции. Когда кончились широкомасштабные боевые действия, был чиновником, пытался строить новый город. Но потом к власти в Грозном пришли другие люди, и ему объяснили, что он не на тех ставил и что вот этим другим он не нужен. Так мой друг остался без работы. Он хотел уехать из Чечни, но, пожив три месяца в Москве на съемной квартире, вернулся – как ни странно, он был честным чиновником и не сумел в свое время заработать денег, которых хватало бы для безбедной жизни в Москве. Теперь он перебивается в Грозном мелким бизнесом.

Я сознательно не называю имя моего друга – боюсь ему навредить.

Примерно раз в месяц он звонил и рассказывал о том, что происходит в республике. Иногда я звонила ему сама—его мобильный всегда был включен. Последний раз он позвонил десять дней назад. С ходу сказал:

– Я через три дня буду в Москве, на пару дней приеду, ребенка врачу показать. Зайду к тебе на работу, расскажу, что у нас тут происходит.

Голос был какой-то безнадежный. Я, конечно, не выдержала:

– Расскажи сейчас, вкратце.

– Ты не представляешь, что тут творится, – устало сказал он. – Это такой позор. Ментов посадили на дань. Со своей зарплаты отстегивают половину, чтобы вахи[7] их не трогали. Так что Басаеву теперь вся Чечня помогает.

В трубке что-то щелкнуло. Я поняла, что разговор затеяла зря, опасный это разговор.

– Хорошо, хорошо, – сказала я, – так через три дня я жду тебя в редакции.

– Все платят, – не унимался теперь он, – от сержанта до офицера, чиновники платят, главы администраций. Вот за это мы столько лет воевали, понимаешь?! Я видел вчера…

Связь прервалась. Я набрала его номер и услышала: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». К моменту подписания этого номера телефон по-прежнему не отвечал. В понедельник мой друг не пришел в редакцию. И я не знаю, что это – проблемы компании «Мегафон», которая обеспечивает Чечню мобильной связью, или какие-то другие, более страшные проблемы.

В том, что они могли возникнуть, я уверена. Подключиться к «Мегафону» в Чечне может только местный житель с пропиской. И если кому-то чьи-то разговоры покажутся подозрительными, найти абонента по базе данных несложно. Я знаю несколько случаев, когда людей задерживали за телефонные переговоры. Кого-то отпускали, кого-то нет. Я успокаиваю себя только тем, что мой друг – все же довольно известный в Грозном человек и его трогать не станут, что все ограничилось предупреждением о нежелательности разговоров с журналистами.

Впрочем, я не в первый раз услышала о платежах боевикам. Еще осенью 2003 года знакомые из чеченских силовых структур рассказывали, что несколько глав администраций горных районов Чечни платят бандитским группировкам, контролирующим районы. И что именно поэтому чиновников не трогают и даже гарантируют им безопасность. Действительно, в горах тогда было относительно тихо – если еще в 2002 году убийства глав администраций происходили чуть ли не каждый месяц, то уже к лету 2003 года они прекратились. Это, конечно, могло быть совпадением. Но могло и не быть.

В июне 2003 года Ахмат Кадыров вывел за штат всех глав районных администраций. Официально это объяснялось сменой кабинета: мол, после референдума по чеченской конституции власть в республике наконец-то легитимная, вот и кабинет должен быть новым, легитимным. Однако поговаривали, что нескольких глав администраций президент уволил как раз потому, что не хотел мириться с тем, что его подчиненные поневоле работают на двух господ. По крайней мере, в октябре того же года, сразу после президентских выборов, отвечая на мой вопрос об «откатах» боевикам, Кадыров хоть и уклончиво, но допустил такую возможность: «Ну, это слухи. Хотя я не исключаю, что это может быть. Взять хотя бы Ведено, Шатой. У нас там главы незащищенные. Я допускаю, что кто-то из них мог сказать: да, я не буду делать то-то и то-то, только не убивайте меня. Правда, не знаю, откуда у них деньги, чтобы платить. Это уже по бюджету можно посмотреть, сколько денег было выделено главе района и сколько израсходовано. Если я узнаю хоть один факт, что это действительно так, этого главу я уволю. Но на сегодня это настоящие герои. Сколько глав уже убито, а они все равно работают. В населенных пунктах есть власть – может, не совсем дееспособная, но есть. Дальше, я думаю, будет лучше».

Но лучше не стало. Например, в том же 2003 году в Серноводске задержали боевика Резвана Магомадова, который посадил на дань большую часть должностных лиц Сунженского и Ачхой-Мартановского районов. Магомадову помогали два милиционера. Но задержали вымогателя в ходе спецоперации, а не потому, что кто-то из шантажируемых пожаловался в правоохранительные органы. Все предпочитали молчать и платить. Кстати, в народе таких чиновников никто не осуждал. В Чечне все просто учились выживать, и неважно, каким способом.

Уже после гибели Ахмата Кадырова слухи о регулярной выплате дани боевикам настолько разрослись, что даже ФСБ была вынуждена заговорить о том, что в Чечне «имеют место вымогательства».

Недавно об этом рассказал журналистам представитель регионального оперативного штаба (РОШ) по управлению контртеррористической операцией на Северном Кавказе генерал-майор Илья Шабалкин. Он заявил на пресс-конференции: «В адрес некоторых руководителей населенных пунктов Веденского района поступили письма, подписанные бандглаварем по кличке Асадулла. Бандиты требуют от чиновников собрать у местных жителей несколько тысяч долларов и передать их на нужды незаконных вооруженных формирований».

Шабалкин даже показал журналистам одно из нескольких десятков писем, распространенных в одну ночь в Веденском районе. Вот что в нем было написано: «Главе администрации населенного пункта Элистанжи Веденского района Эсенбаеву Эми Тайфутдиновичу. Святая обязанность всех граждан республики – содействие в деле независимости Ичкерии всеми доступными средствами. Всевышний Аллах обязывает мусульман вести борьбу против оккупантов. На основании этого совет Государственного комитета обороны республики Ичкерия обязывает выплатить в казну моджахедов $5000. Неуплата оставляет право шариатскому суду принимать решение в соответствии с законами военного времени. Амир исламского батальона Асадулла». Подпись, печать.

Представитель РОШа, поделившийся с журналистами этой информацией, не рассказал о многом. О том, например, что подобные письма уже давно получают сотрудники милиции и прокуратуры. Только кто-то об этом сообщает, как зампрокурора Ачхой-Мартановской межрайонной прокуратуры Адам Тагаев, с которого боевики, угрожая ему пистолетом, потребовали все те же $5 тыс. А кто-то предпочитает молчать и платить. И это как раз те деньги, на которые Басаев совершает теракты и захваты заложников в российских городах.

Не рассказал генерал Шабалкин и о причине наглости боевиков: в селах многие чиновники чувствуют себя брошенными на произвол бандитов центральной чеченской властью. В отличие от этой власти, передвигающейся по Грозному в окружении огромного числа охранников, сельским чиновникам по штатному расписанию никакой охраны не положено. Так что от боевиков или защищаются своими силами, или платят дань.

И если раньше я думала, что это все же единичные случаи, что не все платят, что рано или поздно вымогателей находят, то после звонка моего грозненского друга я уже в этом не так уверена. Из-за боязни, что он расскажет о «единичных случаях», не стали бы прерывать телефонную связь. И не молчал бы его телефон вот уже десять дней.

Мой друг нашелся через полгода. Он позвонил И СКАЗАЛ, что в Грозном больше не живет, так что если я вдруг там окажусь, надо обращаться к его дальним родственникам, которые приютят меня, если что. Он сказал, что живет теперь в одном из российских городов. В каком, не сказал – боялся телефонной прослушки. Но обещал звонить.

Я так и не знаю до сих пор, что же с ним тогда произошло.

Глава 8

Под знаком Беслана

Все, что происходило в России до i сентября 2004 года, померкло перед тем, что случилось после. i сентября 2004 года на школьную линейку в Беслан пришли вооруженные до зубов подонки. Они сделали заложниками всех, кто был в той школе. Это были два страшных дня неизвестности. И самый страшный из них – тот, в который все стало ясно. Расстрелянные, разломанные детские тела на земле. Кричащие матери и рыдающие отцы. Небывалый, многочасовой ливень, накрывший город и сделавший его черным. Потемневшие лица моих университетских друзей, еще не нашедших своих родных. Моя седая преподавательница русского языка, у которой в школе погибла сестра, тоже педагог. Я вижу ее глаза. Я плачу. И мои коллеги-журналисты плачут. Они прошли не одну войну и никогда не плакали. А это был день, когда плакали все. В затопленном дождем Беслане мы все чувствовали обреченность. Потому что уже тогда знали – всем тем, кто не выжил, можно было помочь. И от того, что мы это знали, нам не хотелось жить.

13.09.2004. Школа № 1

1 сентября у меня заканчивалась командировка в Грозный, где прошли выборы президента. Около 11 утра, когда наша машина пересекла административную границу с Чечней, на мобильный раздался звонок из редакции – сообщили о захвате школы в Беслане. Я поехала в Северную Осетию.

Доехав до Минвод, я пересела в машину к коллегам-журналистам, и мы помчались в Осетию. О захвате заложников знали на всех постах. Сотрудники ГИБДД, останавливая машины, проверяли документы, заставляли регистрироваться водителя. В пять часов мы уже были на границе Кабардино-Балкарии и Северной Осетии. Здесь выстроилась бесконечная очередь из легковых машин, «Газелей» и «КамАЗов». Через пост пропускали очень медленно – за час мы продвинулись вперед всего на несколько метров. Поэтому, когда два парня подошли к водителю и сказали, что за 200 рублей провезут без очереди, мы в один голос крикнули:

– Согласны, только быстрее!

– Полтинник сразу – на посту отдать, – а остальное можно потом, – сказал парень и тут же объяснил: – Обычно цена меньше, просто сегодня вы же видите, какой день.

Наша машина выехала из автомобильной очереди и тронулась за парнями. Затем один из них о чем-то поговорил с сотрудником поста, и мы проехали за шлагбаум. Никто не заглянул в салон нашей машины, никто не проверил большие сумки и рюкзаки моих коллег-фотокорреспондентов, даже паспортов наших не спросили.

– Зарегистрируйтесь, – сказал парень нашему водителю. – Быстрее только, и деньги давайте.

Отдав 150 рублей, мы спросили, не закрыт ли Беслан и как быстрее туда проехать. Парень мигом сориентировался:

– Могу сопровождать прямо до Беслана, заплатите 1200 рублей. Нет? Ну, если вам дорого, езжайте сами. Просто там все закрыто, и вас все равно не пустят. Я же говорю вам, сегодня такой день, вы же слышали про заложников.

Мы отдали деньги. Парень сел в старенькую «девятку» без номеров и помахал нам рукой. Мы ехали со скоростью 100 км/ч и за все время пути увидели только две машины ГИБДД, выставленные у дороги. Нас они не останавливали. Проехали село Эльхотово – то самое, откуда пришел один из террористов по фамилии Ходов. И здесь не было видно ни одной милицейской машины. В Беслане дорогу лишь частично перекрывали машины патрульно-постовой службы, но нас не задержали. Мы проехали прямо к зданию бесланского ДК, где собрались родственники заложников, практически без остановок, ни разу не проверенные ни на одном посту, в день, когда 30 боевиков уже захватили около 1200 заложников. В течение трех дней, проведенных в Беслане, я слышала один и тот же вопрос родственников заложников, обращенный к властям: «Как они прошли?» И замминистра внутренних дел Северной Осетии Секоев отвечал, что «они прошли обходными тропами», а президент Дзасохов – что «Осетия окружена специфическими республиками». Я слушала эти объяснения и не понимала. Ведь если Осетия окружена криминогенными республиками, значит, здесь вообще не должно быть обходных троп, значит, здесь должны контролироваться все проселочные дороги, леса и поля. И еще, слушая вопросы родственников в здании ДК, я понимала, что ответ все знали сами. Жить здесь и не знать, как «Газель» или грузовик могут проехать без проверки по любым дорогам республики, просто нельзя. Пока мы миримся с тем, что нас защищают люди, которые за 50 рублей пропускают через пост без проверки, мы не можем быть уверены даже в том, что встретим завтрашний день.

* * *

О том, что выполнять требования террористов никто не будет, а значит, заложники обречены, многие догадывались уже на второй день захвата. Руслан Аушев, добившийся выдачи 26 заложников, выйдя из школы с детьми на руках, коротко бросил: – Моих там нет.

Имел ли он в виду, что среди террористов нет ингушей или непосредственно его родственников (была информация, что среди бандитов есть человек по фамилии Аушев), до сих пор неясно. К вечеру журналистам было объявлено, что он «временно устранился от переговоров». Причину не называли, но ясно было и так: Аушев, единственный авторитет для боевиков из тех, кого могла предложить власть, сделал все, что мог сделать. В тот же вечер в районе школы началась ожесточенная стрельба, из-за которой оцепление отодвинули на несколько десятков метров. В ту же ночь прошел слух, что в пятницу будет штурм, потому что, проведя три дня без еды и воды, боевики захотят умереть в священную пятницу, и, чтобы этого не допустить, штаб пойдет на штурм. Откуда такие слухи берутся, никто не знает, но им верят. Может быть, поэтому все, что происходило потом, представляется мне связанной цепочкой событий.

В пятницу в первой половине дня в здание ДК к родственникам пришел президент Дзасохов. В закрытом для прессы режиме он сказал, что не допустит штурма, что власти готовы дать террористам автобусы для отъезда «в любую точку, к любой границе». Лицо президента при этом было совершенно черным – таким, будто он понимал, что его слова уже ничего не значат. Он прошел мимо журналистов, но его даже не узнали. Дзасохов действительно был против штурма, потому что понимал, что штурм означает гибель детей, а этого люди ему не простят. В Осетии на президента возлагали слишком большие надежды. Я сама слышала, как женщины твердили, словно зомби: – Придет Дзасохов, и все будет хорошо. Главное, чтобы он пришел, чтобы он сказал нам, что договорится с боевиками.

Но, в отличие от простых осетин, президент Дзасохов понимал и то, что от него ничего не зависит. Оперативный штаб фактически ему не подчинялся, и его голос ничего не значил.

В тот же день к родственникам вышел врач Рошаль, который сообщил, что дети страдают от обезвоживания организма, что всех их надо будет показать врачам, как только их освободят. Доктор рассказал, как надо за ними ухаживать и как себя с ними вести. На встречу журналистов также не пускали.

А спустя час после встречи Дзасохова с родственниками заложников к журналистам вышел его представитель Лев Дзугаев, который должен был донести до СМИ позицию президента республики. Он сказал, что с бандитами ведутся телефонные переговоры, что должен приехать Асланбек Аслаханов и что в школе «заложников, к сожалению, больше, чем мы предполагали». Последнее журналистов насторожило:

– Раз признаются, значит, боятся, что скоро мы сами увидим, что на самом деле их там гораздо больше.

Может быть, сейчас всем событиям и деталям придается больше смысла, чем они имели. Может быть, штурм планировался, но не в этот час, не в этот день. И, может быть, действительно исход трагедии решила случайность – случайный взрыв бомбы в спортивном зале. Смущает только то, что даже из этой трагедии власть вышла, не изменив себе. Если бы захват продолжался еще день-другой, люди, чьи дети умирали от голода и жажды в школе, могли бы пойти на самые невозможные поступки. Осетия – маленькая республика, и у 1200 захваченных есть родственники по всей республике. Это Красную площадь во время «Норд-Оста» можно отгородить от родственников заложников, но отгородить целый город или целую республику было бы гораздо труднее. Допустить дестабилизацию обстановки в Осетии власти не могли. И наконец, если бы мы узнали, что был штурм и погибли дети, кто был бы в этом виноват? После «Норд-Оста» весь мир говорил о российских властях, не только не способных защитить своих граждан, но и травящих их газом вместе с террористами.

А бесланская трагедия масштабнее и больнее, чем «Норд-Ост». Мог ли бы хоть кто-то в мире простить российскую власть за этот штурм? Но штурма не было. Спасательная операция, проходившая на моих глазах, показала, что в данный момент к такому повороту событий никто не был готов. Не было никакой организации, не было «скорых», не было достаточного количества спасателей, и всю работу поначалу вели только гражданские лица – люди, которые хотели спасти своих родных. Теперь и эта неорганизованность, и участие гражданских в спасательной операции стали главным аргументом тех, кто говорит, что штурма не было. Но ведь и на Дубровке не было никакой организации. Там тоже не хватало спасателей и медикаментов, а людей сваливали в кучи в автобусы, и всех – живых и мертвых – отправляли в больницы. Только там родственники никого не спасали. Там просто оцепление было мощнее. – Родственников заложников в эфир не давать, количество заложников, кроме официальной цифры, не называть, слово «штурм» не употреблять, террористами боевиков не называть, только бандитами. Потому что террористы – это те, с кем договариваются.

Вот что услышали от руководства сразу несколько журналистов центральных телеканалов, находившиеся в Беслане. Мы все были рядом, и я видела, как тяжело было этим ребятам выполнять приказания начальства. И я видела, как один из них плакал вечером после штурма. Потому что он с самого начала понимал, что переговоров с террористами не будет и что если и будет штурм, то штурмом его не признают. Я слышала, сколько раз этого парня и его коллег спрашивали, почему телевидение врет. Что они могли ответить?

Но врали не только журналисты.

1 сентября, когда бесланская школа № 1 уже была под контролем боевиков, а ее спортзал был забит двенадцатью сотнями детей и женщин, официальные лица, выходившие к журналистам, заявляли, что в школе «порядка 350 заложников». Журналисты тогда еще не знали, что эта школа – самая крупная в Беслане, но местные чиновники и оперативный штаб не знать об этом не могли. Хотя бы потому, что у председателя парламента Северной Осетии Станислава Мамсурова в школе учились двое детей и он наверняка сообщил оперативному штабу о масштабах трагедии. – Школа очень большая и престижная, – говорил нам один из московских нейрохирургов, оперировавших раненых в первый день у школы. – У Мамсурова там две дочки. Про школу в штабе уже знают все. Она не типовая, поэтому спецназу потренироваться негде. Там все так устроено, что ни газ не запустишь, ни штурмом без больших потерь не возьмешь. Весь зал увешан бомбами, один выстрел – и живых не будет. Уже есть схема зала, где сидят дети. Известно, что у террористок в венах стоят катетеры и они через каждые три-четыре часа вливают туда какую-то смесь.

Нейрохирург очень просил нас рассказать обо всем уже потом, когда все закончится. Чтобы не навредить. Но он не знал и половины того, что было известно штабу.

Тем не менее даже к концу первого дня и на второй, когда у здания ДК сотрудница МВД уточняла списки заложников у их родственников, а родственники говорили, что школа рассчитана на 1200 мест и что только по спискам на данный момент заявлено уже больше 800 человек, чиновники на блиц-брифингах все равно говорили о 350. Руководитель УФСБ по Северной Осетии Андреев. Начальник информационно-аналитического управления при президенте Северной Осетии Лев Дзугаев. И вслед за ними центральные российские телеканалы. К концу второго дня родственники заложников перестали с нами разговаривать. – Зачем вы врете?! – кричали женщины. – Вы же знаете, что в школе больше тысячи человек! Или вы их уже списали?!

Люди не понимали, почему ни один центральный телеканал не говорит правды о масштабах случившегося. Как будто хотят скрыть это от остальной России. Как будто сама власть испугалась этих масштабов. Испугалась и растерялась. Как иначе объяснить этот страшный секрет – 1200 вместо 350? Люди написали от руки обращения к президенту Путину. Они написали, что заложников более 800 человек. Они знали, что их гораздо больше, чем им говорят, но сами боялись в это поверить. «Путин! – написали они. – Выполни требования! Верни наших детей!» Они знали о требованиях террористов, люди, не имевшие доступа в штаб и за оцепление. Но чиновники, ФСБ и телевидение говорили, что требований нет. А люди говорили, что кассета, которую передали террористы с первыми освобожденными заложниками и которая, по словам представителей штаба, оказалась пустой, на самом деле не была пустой. Что Руслан Аушев, вышедший из школы вместе с 26 освобожденными, вынес записку, и что эта записка в тот же день лежала на столе у президента Путина. Люди говорили это, потому что знали. В штабе тоже работали осетины, которые не могли делать официальные заявления, но не могли и врать своим знакомым и близким. Существование записки, кстати, подтвердил и врач Рошаль, выступивший перед родственниками в закрытом от прессы режиме. Правда, он сказал, что не знает, что в ней было.

В пятницу после «вынужденного штурма», как теперь это называют, всех продолжал интересовать один вопрос: сколько все же было заложников и сколько погибло? Все уже знали, что погибло много. Мне на мобильный звонили коллеги из западных СМИ, друзья, знакомые, родственники, и все задавали один и тот же вопрос. Я отключила телефон. Потому что тогда мне хотелось кричать: «Какая разница, в конце концов, сколько?!» Я видела обезумевшие глаза голого окровавленного ребенка, которого, пригибаясь от пуль, выносил на руках ополченец, и я осознавала, что даже этого нельзя было допустить, что даже эти глаза – страшная и огромная потеря. В метре от меня лежали тела детей с запекшимися от крови волосами. Разбитые, поломанные, которым так нужна была помощь взрослых и которым теперь уже никто не мог помочь. Я знаю точно: тот, кто видел эти маленькие неподвижные фигурки на зеленом газоне, до конца жизни будет плакать о них. И тот, кто видел их, может понять, что неважно, сколько именно погибло, важно, что погибли они – маленькие, глупые, верившие в праздники, в сказки, в чудо.

13.10.2004. Сороковой день

Вчера в Беслане, на сороковой день захвата террористами школы, поминали жертв трагедии. В этот день все бесланцы пришли на кладбище к могилам своих родных. Хотя некоторые из них и не знают, кто в этих могилах. Из 124-й военной лаборатории Ростова-на-Дону все еще приходят бумаги об опознании людей, которых давно похоронили.

Трасса из аэропорта Беслана в сторону Владикавказа перекрыта. Но не потому, что в Осетии почти военное положение и, если верить упорным слухам, осетины пойдут мстить ингушам. А потому, что здесь, на полпути между Бесланом и Владикавказом, находится кладбище. Это не простое кладбище. Оно совсем новое, образовалось буквально за несколько дней. Около 300 свежих могил всего за несколько дней. Столько людей здесь никогда не умирало.

Люди в черной одежде молча идут по кладбищу. Мужчины небритые, потому что так положено до истечения 40 дней. Женщины просто черные. Черные платья, черные лица. Никто не замечает холодного ветра.

Я иду мимо могил. Вот похоронены брат с сестрой – их могилы совсем рядом. А тут – мать и трое детей. Тотиевых похоронено пятеро. Хузмиевых двое – Алан и Стелла. У Алана на могиле лежит смешная желтая улитка из плюша. У Стеллы – серый медведь. Аслана и Сослана Токмаевых назвали в честь древних богатырей, героев осетинского фольклора. А теперь их мама Лена Бероева стоит над их могилами. Она не плачет. Когда мальчики были маленькие, Лена разошлась с мужем. Детей воспитывала сама, помогала бабушка. 1 сентября Лена не смогла отпроситься из парикмахерской, где работала, и мальчиков в школу повела бабушка. Бабушка была ранена и выжила. А мальчиков нет. Лена ни с кем не разговаривает. Она молча стоит у могил, она каждый день тут стоит. Ее историю рассказывают другие. Лена еще не знает, что из Ростова пришла бумага, которую здесь называют просто – «опознание». Опознали Сослана. А Сослан лежит в могиле. Или не он там лежит? Если Сослан в Ростове, если в могиле не он, то кто там? Кто-то из десятков неопознанных? На крестах повязаны черные платки. Лена совсем не плачет. Плачут те, кто еще живет.

На соседних могилах священники отслужили молебен. Стало еще холоднее, дождь усилился. Другой погоды в эти дни быть не могло.

Учительский комитет в Беслане располагается в здании местного интернет-клуба. Учителя школы № 1 открыли его, чтобы помочь пострадавшим. Через банки деньги идут медленно, и многие их еще не видели. Учком принимает посылки и деньги и распределяет их сразу. В первые же дни выделили семьям по 3000 рублей. Деньги, конечно, не главное. Их никто и не просил. Но кто-то эти деньги стал отправлять. Потому что в Беслане богатых людей мало. Учитель здесь получает около 2000 рублей. А многие вообще без работы. Но чиновники решили, что деньги надо распределять правильно. Через банки. Через счета. И многие в списки не попали. У кого-то паспорта нет. У кого-то прописка неместная. Да мало ли какие причины может найти бюрократическое учреждение, чтобы не выдать деньги? Не со зла, а просто потому, что не положено. Вот тут и помогал учком. И еще общественный совет, в котором работают люди, потерявшие своих родных. Учителя в день обходят около 30–40 семей, чтобы передать гуманитарную помощь и деньги. И в каждом доме плачут. Вообще-то им всем надо лечиться. Но они говорят, что им легче, чем остальным. Тяжело только тогда, когда приходят в дом, где погибли их ученики. Тяжело смотреть в глаза родителям. Тяжело чувствовать себя виноватыми в том, что остались живы.

Главный в учкоме – депутат народного собрания Правобережного района Виссарион Асеев. Этот парень 1 сентября вместе с милиционерами залез на крышу школы, чтобы выбить оттуда снайперов. Был ранен, пуля задела лицо. А через два дня, выйдя из больницы с заплывшим глазом, вытаскивал раненых из школы.

– Когда выстрелы раздались у школы, я побежал туда вместе с милиционерами, – вспоминает Виссарион 1 сентября. – Когда мы подбежали, там уже дети в окнах стояли. Залезли на крышу, но никто не знал, что делать. Друг другу передавали: не стрелять, наши в окнах. Не было никакой команды, никакого руководителя, понимаете? У нас только по одному рожку к автоматам было. Если бы у нас рядом было подразделение – 30–40 человек, обученное, грамотное, если бы было оружие, мы бы в первый же час освободили школу, я уверен. И без жертв. Они же в первое время ничего не делали, растяжки и бомбы только через несколько часов поставили. Когда подъехал наш владикавказский ОМОН, у них был один бронежилет на двоих. И никаких средств наблюдения. Ребят прислали как мясо. Почему только в Москве должна быть «Альфа»? Почему у нас нет такого подразделения? – А спасали как могли, – помолчав, продолжает мой собеседник. – Никто не был готов к этому. Психологи, которые сидели в Беслане, не подготовили людей к тому, что возможны жертвы. А тогда уже было ясно, что без жертв не обойдется – в школе уже все заминировали. И вот когда все случилось, было страшно. В штабе никакой разработки не было. Больница не была готова. Железнодорожный переезд был на ремонте, и людей пришлось везти в больницы в объезд. Некомпетентность штаба, который тут работал, была налицо. Один наш парень погиб, Хазби Дзагоев. У него в школе никого не было, он бросился туда людей спасать. Погиб, а у него осталось трое детей. В штабе знали, что у боевиков есть гранатометы. Они же обстреливали по ночам. Гранатомет стреляет на 500 метров. Почему на это расстояние не эвакуировали людей? Почему не выставили тройное оцепление? Пули летали у людей над головами, кто-то уворачивался, кто-то нет. Никакого оцепления. Наши парни 18-летние прятались вокруг школы, в огородах. И в ту ночь, когда пошел первый ливень, уйти из школы боевики могли, потому что вообще ничего не было видно. Простой русский бардак. Израильтян надо было сюда пустить, «Моссад».

Виссарион ведет нас в дом к Людмиле Коковой, которая учила несколько поколений бесланцев и его тоже. Людмила – завуч школы № 1. В середине августа от инсульта умер ее муж, заведующий районо, и 1 сентября в школу она не пошла. Хотела отправить дочь, школьного психолога, но та тоже не пошла.

– Мы еще сороковой день не отметили тогда, настроения не было идти в школу, – говорит дочь Людмилы Лариса.

Людмила вспоминает, как видела во сне умершего мужа, который упрекал ее в том, что она посылает дочь в школу. Теперь она думает, что муж ее предостерегал. А еще был другой сон, его рассказала Людмиле родственница. Она сказала, что видела всех погибших учителей и мужа Людмилы. И они ей сказали, что «там, на небе, тоже работают в школе, а директор у них Коков».

– Мы тут сейчас все друг другу сны пересказываем, – говорит Людмила. – И знаете, такое чувство, что это все вообще – один длинный сон.

Вчера Людмила получила директиву переводить учителей и детей в школу № 6. Надо начинать учебу. Но никто не представляет, как заставлять детей снова идти в школу.

– Я не понимаю, – говорит Виссарион. – Дети, учителя пережили такой шок, их надо в санаториях лечить, психологическую помощь оказывать постоянно. Какая школа? А вся наша психологическая помощь сводится к кабинету на третьем этаже городской поликлиники. Там сидят два психолога. И еще рядом баптистская церковь открыла свой филиал.

В администрации района тихо. Глава администрации Владимир Ходов дома, справляет поминки по своему внуку Володе. В кроватку к Володе положили его игрушки, много игрушек. И сказали, что больше Володя никогда в эту кроватку не ляжет.

А в администрации осталась секретарь Владимира Ходова Руфина. Эта женщина за один день побывала на поминках в четырех домах.

– Мою соседку Цахилову Анну убили в школе, – говорит Руфина. – И муж ее там погиб. А бабуля с внучкой выжили. Так Юрика тогда еще похоронили, а сегодня хотели справлять сороковины. И вдруг сегодня опознание на Анну пришло. Из Ростова. Она все это время там пробыла. Вот сороковины и отложили. Решили Анну похоронить и вместе их помянуть. Дочка у них сиротой осталась, бабуля опекунство теперь оформляет.

Руфина говорит, что самое страшное в жизни она уже увидела. Что война не казалась такой страшной, как 3 сентября в Беслане.

– 1 сентября я на работе была, – рассказывает Руфина. – Услышала такие щелчки, знаете, странные.

Смотрю в окно и вижу, как от школы поднялась целая стая птиц. Много голубей, очень много. Теперь я это вспоминаю. У меня так много знакомых пострадало. И у меня не укладывается в голове – за что это нам?

– Самое главное – надо объяснить людям, что осетины очень миролюбивый народ, – продолжает Руфина. – В старину, конечно, кровная месть была, но уже несколько столетий этого нет. И когда я была маленькой, семья убийцы просила прощения у семьи погибшего на коленях. И их прощали. Кровь за кровь – это не про нас. Нельзя уподобляться этим нелюдям.

Школа № 1. Вернее, то, что от нее осталось. Темно-красный кирпич. Черный выжженный пол спортзала. Груды цветочных букетов. Сотни детских игрушек. Тысячи бутылок с водой, спрайтом, пепси-колой. Шоколадки. Печенье. Это то, что они любили. Священник нараспев говорит о вечном покое, о вечной памяти, о Царствии Небесном. Ветер залетает в окна, в которых во время штурма стояли дети. И через которые дети убегали. Ветер теребит платки женщин, стоящих перед священником, но не задувает свечи. Свечи – на полу, в руках, у стен. На стену кто-то прибил большое деревянное распятие. Символ жертвы и символ прощения. Дождь падает на лица, и уже не ясно, где дождь, а где слезы. Здесь, в этом спортзале, я понимаю, что войны не будет. Что никто ни на кого не пойдет. И что здесь, в эти дни, эти люди совершили еще один подвиг.

14.10.2004. Поминки продолжаются

Я иду вместе с Людмилой Коковой, завучем школы № 1, на поминки в дом к Марии Кусовой. В этот дом сегодня придет много людей. Мария была простой и хорошей женщиной. Ее здесь все называли «мама Мария».

Погибших в школе поминает весь Беслан. Чуть ли не в каждом дворе развернуты палатки для мужчин.[8]

Людмила вспоминает своих знакомых. Своих учеников. Свою школу, которой больше нет. Она проработала в школе 37 лет. К ней приходили ее бывшие ученицы и тоже начинали учить детей. А теперь многих из них она уже никогда не увидит: 18 учителей погибли, из них пятеро учили малышей. В начальных классах погибло 80 детей.

– Я все думала, почему так много первоклашек погибло, – говорит Людмила. – А потом поняла. Они маленькие были, просто перелезть через подоконник в спортзале не могли. Многие там и остались.

Мария Кусова была завхозом учебно-производственного комбината. 1 сентября она повела в школу внука Берта, первоклассника.

– Она всегда детей в школу водила, всех своих внуков, – вспоминает младший сын Марии Володя. – У меня дети еще маленькие, и в тот день я тоже хотел с ними пойти в школу, но у соседей были похороны, и я пошел к ним. А потом услышал про захват. Прибежал домой, узнал, кого мама повела в школу. И потом все три дня был там с братьями.

Володя – бывший сотрудник МВД. Год назад ушел в отставку по инвалидности. Но среди ополченцев был своим.

Он помнит, как 2 сентября приехали альфовцы. Как сидели вместе с ополченцами рядом со школой. Как никто не ждал взрывов. Как на следующий день в 13 часов 15 минут в школе раздались взрывы, и как альфовцы были ошеломлены. И как спецназ пошел прямо к школе, не прикрываясь, потому что из окон спортзала стали выпрыгивать раздетые дети. Выпрыгивали и разбегались. Как муравьишки. Володя так и сказал: «Как муравьишки».

– Они бежали инстинктивно, не зная, куда бежать, – вспоминает Владимир. – А многие, особенно маленькие, бросились к крану, из которого хлестала вода. Он был напротив школы, и там шел такой страшный огонь. А они все равно туда бежали, потому что хотели пить. Бежали, падали.

У Володи в глазах стоят слезы.

– И эти ребята, альфовцы, они отвлекли огонь на себя, – продолжает Володя. – Я хочу, чтобы вы это знали. Они шли без всякого прикрытия прямо на огонь, и, если бы не они, погибло бы еще больше детей. Тогда мы тоже пошли. Выносили детей, возвращались. Я вынес третьего ребенка, когда мне кто-то крикнул, что моего племянника положили в машину, что он ранен. У Берта было два сквозных ранения и лопнула барабанная перепонка. Но я это уже потом узнал. Нельзя было там искать своих, а мимо чужих проходить. Хватали всех. Выносили сколько могли. Я раз десять возвращался в школу. А может, больше, не помню. А потом школа загорелась. Боевики засели на втором этаже, рядом со спортзалом, и все это время обстреливали и нас, и спортзал, а когда зал загорелся, они несколько раз выстрелили туда из гранатомета. Чтобы горело сильнее. Боевики уходили, пытались уходить. Пятеро прорвались к заводу, но их там расстреляли. А вообще, в той суматохе любой из них мог схватить ребенка и выйти как спасатель. Но я не знаю, ушел кто-то или нет.

Когда все закончилось, Володя с братьями стал искать мать. Маленького Берта нашли в больнице. А матери не было нигде. Они объездили все лечебные учреждения, все морги. Потом стали опрашивать свидетелей. Несколько женщин вспомнили, что после взрыва Мария, тяжело раненная в живот, подтащила внука к окну и перебросила его на улицу. А сама осталась внутри здания. Женщины вспомнили, что у Марии оторвало несколько пальцев и рука была в крови. Сыновья искали мать три недели. Только 29 сентября из Ростова получили факс: Марию идентифицировали при помощи ДНК.

– Мы выехали в Ростов, – рассказывает Владимир. – В морге нам показали мать. Но я сказал, что это не она. Тело было изуродовано, сожжено. Половины головы не было. И лежала половина чьей-то головы с белыми волосами. Я не верил. Но нам показали данные экспертизы. Мы забрали мать и похоронили 1 октября.

– Она всегда с детьми была, – говорит младший Кусов. – У нее столько энергии было. Мне потом рассказывали, что она и в школе детей вокруг себя собирала, отвлекала их, что-то рассказывала.

Володя сдерживает слезы. Мы заходим в комнату, где лежат вещи Марии Кусовой и у стены стоит ее портрет. Сюда приходят женщины, обнимают родных и плачут. Здесь на столе четыре осетинских пирога – чтобы Мария на том свете не голодала.

В комнату заходит женщина в черном. Она подходит к портрету и плачет. Это Фатима Мамаева. В школе была ее дочь, восьмиклассница Сабина. Во время спасательной операции телекамера сняла, как раненую Сабину погрузили в машину. А потом почти 40 дней родители не могли найти дочь. Они не могли поверить, что Сабины уже нет, думали, что девочка лежит без сознания в больнице и врачи не могут узнать ее имя. Мамаевым предлагали сдать анализ ДНК, но Фатима отказывалась. Муж Константин решил сдать. Три дня назад Мамаевы получили из Ростовской лаборатории извещение о том, что их дочь идентифицирована.

Фатима стоит перед портретом Марии и вдруг что-то говорит по-осетински. Как будто просит о чем-то. Женщины в комнате плачут.

– Она обращается к Марии, – переводят мне женщины. – Она просит: «Мария, Сабина была твоей ученицей, не оставляй ее там, будь с ней рядом, она же еще маленькая».

Я выхожу во двор. Люди продолжают заходить в дом. Марию любили многие. Кто-то тихо говорит о том, что возле здания школы сотрудник ГИБДД видел мертвую Марию на носилках. Она была без трех пальцев, и в боку у нее была рваная рана. Но лицо ее он узнал. А сыновья в Ростове опознать не могли. Может быть, не Мария была?

– Перестаньте, – говорят другие. – Не надо тревожить ее покой.

– 31 августа я открыла местную газету, – вспоминает Елена Уртаева. – А там стихотворение нашего поэта Эльбруса Тедтова «Слезы камня». Про терроризм, про госпиталь в Моздоке, который взорвали, про рынок во Владикавказе. И я читала, и у меня такой камень на сердце лег. А 1 сентября это случилось. И у Эльбруса Тедтова в школе погиб сын, ему десять лет было.

А еще в этот день поминали Дауровых. Они погибли почти всей семьей. Светлана и Вадим Дауровы повели дочь Алину в школу. С собой взяли двухлетнего Георгия. И бабушка пошла с ними. Погибли все, кроме Алины и Светланы. Девочка была ранена и попала в больницу в Москву, вместе с ней сейчас находится мама. А к родственникам Дауровых, оставшимся в Беслане, теперь идет весь город. И таких, как Дауровы, здесь много.

А в соседнем с Бесланом селе Хумалаг в семье Цгоевых поминали четверых – маму и троих детей. Залина Цгоева зарабатывала на жизнь тем, что нянчила чужого ребенка. 1 сентября она повела троих своих детей в школу, взяла с собой и чужого младенца. В заложники попали все. Когда Руслан Аушев договорился с террористами о выводе 26 заложников, эта женщина с чужим младенцем тоже вышла. Передала кому-то ребенка и вернулась в школу. Вот поэтому очень долго не могли понять, кто же был 26-м в списке освобожденных Русланом Аушевым. Фамилии 25 знали все, а 26-й была Залина.

Говорят, что кого-то из заложников до сих пор не могут найти. Говорят, что их, может быть, и не найдут, если они сидели прямо под баскетбольными кольцами в спортзале. Потому что когда установленные на щитах бомбы упали и взорвались, они могли упасть прямо на них. Тогда и искать нечего.

Вчера из Беслана в Ростов-на-Дону выехали родственники еще одного опознанного ребенка. Девочки. В 124-й Ростовской лаборатории остались останки еще 14 неопознанных. Похороны в Беслане продолжаются.

В начале весны 2005 года я взяла отпуск на неделю и уехала в Лондон, в гости к своей университетской подруге Нонне. Это был мой первый выезд «в другой мир». На третий день мне позвонили из редакции и сообщили, что в Чечне убили Масхадова. Это было 8 марта. Редакция дала мне задание найти масхадовского представителя Ахмеда Закаева и взять у него интервью. Я могла отказаться, потому что была в отпуске. Но я согласилась.

Мы с Нонной отправились в отель, в котором Закаев устраивал пресс-конференции и давал интервью. В тот день в переговорный зал, где он принимал журналистов, стояла очередь из иностранных, в основном британских, репортеров. Впрочем, нас приняли почти сразу.

Закаев выглядел совершенно спокойным – как будто ничего не произошло. Он говорил, что Масхадов выбрал свою судьбу сам и что выбор у него был лишь между «достойной смертью» и «позорной жизнью в плену». Я спросила его о Беслане. Я не могла не спросить. Он рассказал, что приказ о штурме школы № 1 отдал Путин – именно в тот момент, когда Дзасохов договорился с Закаевым о подключении к переговорам Масхадова. Еще он говорил, что Масхадов мог договориться с террористами, но тогда он стал бы героем, а Кремль не мог этого допустить. Он был уверен, что заложников Беслана могли спасти, но власть предпочла спасти свой имидж сильного государства, с которым нельзя разговаривать, захватывая заложников.

Я слушала его и думала о том, что случилось в Беслане. И о том, что еще полгода назад я, наверное, могла бы броситься на этого человека и как минимум расцарапать ему лицо. Он рассказывал о Масхадове и Басаеве с уважением. Он говорил, что они воевали и убивали ради идеи. Я не могла этого понять. Я тогда почти ненавидела его. Прощаясь, он пожал нам руки. Выйдя, мы с Нонной, не сговариваясь, побежали их мыть.

Мне понадобилось еще время для того, чтобы проанализировать его слова и посмотреть на его позицию по-другому. Да, он защищал преступные режимы, которые потеряли легитимность уже потому, что стали причиной гибели тысяч людей. Но он был прав в одном: у гибели этих тысяч людей была и другая причина. И эта причина – нежелание российских властей признать свою вину за чеченскую войну и взять на себя ответственность за ее последствия. За «Норд-Ост». За Моздок. За Беслан. Нежелание слышать требования террористов и вести переговоры. Нежелание спасать заложников ценой своего авторитета. И как следствие – преступные штурмы и смерти, которых могло не быть.

Именно об этом весь тот год говорили матери Беслана. И говорят до сих пор.

В конце августа 2005 года, накануне годовщины трагедии в Беслане, матери погибших детей получили приглашение из Кремля. Их звали на встречу с Владимиром Путиным. Это приглашение раскололо бесланское общество. Одни считали, что накануне годовщины в Беслане, куда съедутся иностранные журналисты со всего мира, президент просто пытается спасти свой имидж. И что ехать в Кремль нельзя, потому что в эти дни надо стоять у могил. Другие – что ехать надо, потому что это шанс добиться наказания тех, кто виновен в бездарном штурме, в гибели людей. Эти люди, как и многие другие в нашей стране, еще верили в то, что президент просто не знает всей правды о Беслане, и хотели эту правду ему рассказать.

5.09.2005. Владимир Путин

После встречи президента с потерпевшими от теракта бесланцы ждали, что в последний день траура Владимир Путин выступит с важным заявлением. Принесет извинения всем пострадавшим, покается. Вместо этого президент направил в Беслан проверяющих из Генпрокуратуры, которой здесь мало кто верит.

Прилетев из Москвы в пятницу поздно вечером, делегация пострадавших из Беслана пришла к журналистам, которые ждали их в Доме культуры. – Я думаю, встреча получилась, – сказала председатель комитета «Матери Беслана» Сусанна Дудиева. – Задавались жесткие вопросы, которые предполагали ответы «да», «нет», и, скажу вам честно, на эти вопросы президенту надо было отвечать «да», и он отвечал на них так.

– Сусанна, многие заложники говорят, что считают лично Путина ответственным за то, что произошло, – сказали иностранные журналисты. – Кто из вас сказал ему об этом?

– Все, – ответила Сусанна. – Мы сказали, что он виноват. Он сказал: «Да, я признаю, что ответственность эта на мне». И на все следующие наши вопросы он отвечал, что будет делать все, чтобы правду все-таки все узнали. И чтобы виновные после Беслана были наказаны. И он сказал, что в ближайшее время будет разбираться. И мы ему поверили. Будем ждать…

Она помолчала, посмотрела на своих подруг. Им трудно было сразу вспомнить все, о чем они говорили с президентом.

– Мы сразу сказали, что считаем расследование необъективным, – продолжила Сусанна. – Президент сидел напротив нас и сверял то, что мы говорили, с той информацией, что ему была предоставлена. По многим вопросам он откровенно сказал, что не знает ответа, есть расхождения. Особенно это касалось числа заложников, которое называлось 1 и 2 сентября. Президенту была названа цифра 350 человек. И он считал, что в школе было столько. Задавали мы и вопросы относительно применения огнеметов, гранатометов, танков – и по этим вопросам мы видели, что информация, которой владеет президент, неполная.

Тут представительница общественной организации «Норд-Ост» Татьяна Карпова, потерявшая на Дубровке сына, спросила женщин, сколько они готовы ждать выполнения обещаний президента.

– Мы ждем три года, – сказала она.

– Мы спросили его, – ответила Сусанна Дудиева. – Он сказал – в ближайшее время.

– А вы спросили, почему он пригласил вас именно 2 сентября, когда у вас траур?

– Он сказал, что надо собрать нас в этот день, чтобы 3 сентября, в самый тяжелый для нас день, он сказал что-то очень важное. Дождемся завтрашнего дня.

Весь следующий день участники встречи с президентом рассказывали о ней другим пострадавшим от теракта. Аннета Гадиева сказала, что спросила президента, почему до сих пор не уволен директор ФСБ Николай Патрушев.

– Он ответил нам, что это не метод – менять людей, – сказала Аннета. А еще президент сказал пострадавшим, что он думал, будто по школе стреляли из огнеметов РПО-Д. То есть дымовых (по версии Генпрокуратуры, стреляли из огнеметов РПО-А – термобарических). Президент не знал и как выполнить требование террористов – прекратить войну в Чечне.

– Он сказал, что войны в Чечне давно нет и войска выведены, – говорит Виктор Есиев.

Виктор Есиев, потерявший в школе сына, рассказывал о встрече группе окруживших его мужчин.

– Мы ему сказали – виновных надо наказать, – говорил Есиев. – Виновными мы считаем Нургалиева, Патрушева, Андреева.[9] И он сказал нам, что поможет. В объективном расследовании. И чтобы виновных наказали.

– А наказали – это как? Вон их всех как наказали—повысили в должностях! – зло сказал один из мужчин. – Почему все время показывают, как награждают ведомство Нургалиева? И Зязикова[10] за что наградили? – Про Зязикова президент сказал, что на него все время покушения, – объяснил Есиев. – И если ему раньше дали за какие-то заслуги награды, то их же нельзя сейчас отменить. Президент пообещал, что сегодня покается, признает себя виновным прилюдно. Если он этого не сделает. Тогда будем думать, что дальше. Ну не можем же мы его схватить и трясти! Он же президент России.

Слушая Виктора Есиева, я поняла, о чем накануне говорили матери, вернувшиеся из Москвы. Президент должен был признать прилюдно свою вину. Ему нужно было, чтобы и 2, и 3 сентября они ему верили. Чтобы в присутствии огромного количества иностранных журналистов пострадавшие молчали и не делали порочащих его заявлений.

Но в субботу президент не принес извинений и не выступил с покаянием. Вместо этого он объявил минуту молчания на заседании Совбеза. Минуту молчания «по всем жертвам терактов». И еще президент заявил, что по его поручению Владимир Устинов отправит в Беслан комиссию Генпрокуратуры, чтобы разобраться в тех вопросах, которые подняли пострадавшие.

05.09.2005. Годовщина

На самом большом цветочном рынке Беслана нет цветов – купили все, что было. Чтобы найти самый простой букет, надо обойти весь город. Цветы еще остались у киосков, но и здесь очереди. Каждый хочет положить свой букет в спортивном зале именно в этот день.

К середине дня в школу почти невозможно войти – школьный двор забит людьми до отказа. К входу в спортзал выстроилась такая очередь, что не видно ее конца. Очередь почти не движется, потому что зал очень маленький.

Ночью в спортивном зале, среди цветов и детских игрушек, сидели осиротевшие матери Беслана. Днем они вышли во двор, почерневшие и осунувшиеся. Они стояли у стен школы с глазами, в которые страшно было смотреть. К часу дня во двор тихо вошли школьники с белыми шарами. Шаров было 331. Столько, сколько погибло заложников. Школьникам было лет по 12–15, они держали в руках гроздья шаров и давились слезами.

Эти дети учились в школе № 1. Эти дети знали всех, кто из этой школы не вышел. У кого-то сорвался один шар и одиноко полетел в небо. Как первая безвременно ушедшая жизнь. Ровно в 13.05 – в ту минуту, когда год назад в спортзале раздался первый взрыв, – из динамиков зазвучал колокольный звон, школьники выпустили шары в небо, и школьный двор зашелся рыданиями. Я никогда не думала, что это так страшно. Плакали даже мужчины. Мальчишка лет двенадцати, первым выпустивший воздушные шары, затрясся от слез. Его не могли успокоить и увели со двора. Эта первая гроздь шаров не поднялась в небо, застряв в высоковольтных проводах. Остальные медленно, под «Аве Марию», поднимались ввысь, расползаясь по небу. И, выстроившись в ряд, словно птичья стая, очень долго уплывали в одном направлении – туда, куда дул ветер. Потом поодиночке стали отрываться и улетать шары, застрявшие в проводах. Это было очень символично. Кто-то в этих стенах умер сразу, кто-то еще мучился, сгорая живьем.

Минуту молчания встретила вся Осетия. Остановились заводы, остановилось движение на дорогах. Замерло все. Пошел мелкий дождь.

Митрополит Ставропольский и Владикавказский Феофан начал панихиду. В это время в центре двора появилась группа плачущих женщин. Одна что-то отчаянно кричала по-осетински. Митрополит, кажется, даже содрогнулся и, шагнув ей навстречу, крепко прижал ее к себе. Он стоял так минут пять, пока крик перешел в рыдания. А потом прошла еще одна кричащая мать. И ее тоже надо было успокоить. Потому что это был не просто крик, а очень страшный крик. С тем, что было у этой женщины в душе, нельзя жить. И священник ее тоже успокаивал. А потом призвал всех к терпению. И сказал, что осетинский народ должен еще раз проявить мужество и благородство.

В зале цветов было так много, что идти можно было только по узкой дорожке, проложенной между ними. Фотографии детей и их мам, и мужчин, погибших в первый же день, и десяти спецназовцев, бросившихся под пули. Иконы. Свечи. Стихи на белых листочках. «Не стреляйте в меня! Я учиться хочу», – написано в них. И стихи про Беслан 12-летней Эммы Хаевой, считавшей этот город самым красивым и спокойным. Ее любимый Дом культуры, где «все так чисто и красиво», год назад стал местом скорби матерей, лишенных возможности видеть своих детей. Эмма погибла. Ее портрет – рядом с портретом подруги, Светы Цой. На шведской стенке – листочек размышлений 12-летней, взрослой не по годам Светы. Когда-то эта девочка увидела, как кошка съела своего котенка, и так была потрясена, что написала об этом сочинение. «Наверное, тем, что они съедают своих детей, они уберегают их от чего-то более ужасного», – писала девочка. Света Цой погибла. Яна Рудик с мамой и сестрой Юлей пришла в школу и отсюда не вышла. Она умерла еще 2 сентября ночью – от диабета. Ее мама скрыла это от боевиков. Она боялась, что тело дочери выкинут в окно. Она прижимала его к себе еще 12 часов, пока не погибла сама. И Юля погибла. И самый маленький заложник, белокурый и кудрявый двухлетний Георгий Дауров, погиб. Вместе с бабушкой Инессой. Его папа Вадим был застрелен в первый же день.

Я вышла из зала. Нужно было идти на новое Бесланское кладбище. Рядом со мной мать погибшего 13-летнего Хасана Рубаева Рита. Ее лицо распухло от слез, но слезы все равно капают. Севшим голосом она говорит:

– Дождь. Шестого, когда Хасана хоронили, шел сильный дождь. Все затопило.

6 сентября, о котором говорит Рита, эта земля размокла от проливного дождя. Земля отказывалась принимать гробы. Сейчас здесь все по-другому. Чище. Уютнее. Наверное, потому, что для осиротевших матерей это кладбище – единственное желанное место. Они приходят сюда каждый день.

В 15 часов раздается мужской голос в динамике: «Словно в Вечном огне письмена-имена. Имена. Имена». И зазвучали имена. Всех 331 погибших. Потом звучит колокол. С обтянутого белой тканью мемориала «Древа скорби» слетело покрывало, и я увидела четырех бронзовых женщин, символизирующих четыре стороны света, – всех, кто откликнулся на боль Беслана. Над женщинами парили 50 бронзовых ангелов. В эту же минуту кто-то выпустил вверх большую стаю белых голубей. Они вспорхнули и закружились над кладбищем. Голуби были ручные и искали место, чтобы сесть. Они должны были сесть на бронзовое дерево, как было задумано. Но тут со старого кладбища, расположенного за оградой, поднялась стая ворон. Голуби взметнулись выше, и минут пять вороны теснили их. Все замерли, глядя в небо. Но вороны улетели. Голуби уселись на мемориал, а некоторые полетели к надгробным плитам.

Один сел на могилу 14-летней Софьи Арсоевой. Бабушка Софьи увидела птицу и посветлела лицом:

– Значит, здесь ее душа, Сонина. Она очень в Бога верила.

И бабушка стала очень тихо что-то говорить этой птице. А другая бабушка у могилы 8-летнего Таймураза Даурова громко пела какую-то осетинскую песню. Песня все время прерывалась рыданиями, но бабушка допела ее до конца. На могилах восьмилетних Карины и Хетага Туаевых родители написали: «Простите нас».

У могил троих Батаговых рыдания. У троих Боллоевых – крик. У шестерых Тотиевых – вой. Родителям в этой семье не оставили живым ни одного ребенка. Кто-то теряет сознание. Кто-то лежит неподвижно на могилах. Все остальные медленно обходят кладбище. Надо обойти все могилы. Чтобы дотронуться руками и что-то тихо сказать в прохладный камень. И постоять молча рядом. В этой маленькой республике так принято прощаться.

05.09.2005. «Сначала замочили, а потом не спасли»

Даже если заместитель генпрокурора и другие представители власти скажут о теракте правду, в Беслане им все равно уже не поверят. Люди, сами побывавшие в заложниках и потерявшие в школе № 1 своих близких, твердо убеждены, что свои убивали своих, что многим террористам удалось уйти и что руководители операции должны сидеть на скамье подсудимых.

Римма Батагова живет в доме № 37 по Школьному переулку, всего в нескольких метрах от школы № 1.

Римма вспоминает, как раздались выстрелы и все жители дома, отправившие детей в школу, выскочили на улицу, но было уже поздно. Как ее соседка Сусанна Дудиева, наспех одетая, бросилась в школу, а ее перехватили ополченцы и удерживали силой, пока женщину не забрали родные. А потом Сусанна опознавала в морге своего 13-летнего Заура. Говорят, у мальчика была только одна рана – под коленкой. Он просто сгорел заживо.

– Там много было обожженных, – говорит Римма. – Люди до сих пор в себя прийти не могут от того, что они видели в моргах. После этого говорить нам, что заложники погибли от осколочных ран, – это не просто вранье. Это преступление.

У Риммы в школе погибла племянница Алана. А вообще в этот двор не вернулось несколько десятков человек.

– У нас три дома, те, что рядом со школой, и мы 39 человек похоронили за три дня, – говорит Римма. – Я всегда любила наш двор. Во двор заходишь – дети бегают, кричат, смеются. А теперь никто не смеется, не кричит. Не осталось детей в нашем дворе. А случилось это потому, что никто не работал как надо. По городу за неделю до теракта разгуливали террористы, их видели многие.

Римма уверена, что заложники погибли, потому что по ним стали стрелять свои.

– Огнеметы эти на нашей крыше нашли, – вспоминает Римма. – Нас отсюда повыгоняли в первый же день, потому что тут все простреливалось. А на крышу военные полезли. Они стреляли, потому что им приказали. А кто приказал, никто не знает до сих пор. Помните, когда Путин пришел к власти, он сказал: «мочить в сортире»? Если мы – часть России, то за что нас замочили? В этой школе был избирательный участок, где люди за него голосовали. Вот он их замочил.

Эльбрус Тедтов – редактор бесланской газеты «Жизнь Правобережья». Эльбрус был за стенами школы, когда среди заложников оказался его сын. Мальчик погиб, и за прошедший год Тедтов изучил каждый сантиметр этого спортзала и облазил все дома в округе. И теперь у него есть своя версия случившегося. Эльбрус ведет меня прямо к баскетбольному кольцу в левой части зала и указывает на проем прямо над баскетбольным щитом, под крышей.

– Вот туда выстрелил огнемет, – уверенно говорит Эльбрус. – С крыши дома № 37 по Школьному переулку. На этой же крыше и нашли потом тубусы. Я был и на этой крыше, и на соседней, 39-го дома. Но обзор с крыши 39-го дома закрывают деревья. А с 37-го все как на ладони. И именно это слуховое окно очень хорошо видно. Вот первый взрыв и произошел здесь. Снаряд попал в баскетбольное кольцо, на котором была бомба. И она взорвалась. Посмотрите, как выгнулся каркас.

– Смотрите дальше, – показывает Эльбрус на потолок. – Очаг возгорания был именно здесь, у кольца. Они произвели девять выстрелов из противотанковых гранатометов. Это так называемая «Муха». Мы потом нашли тубусы, а следов от снарядов больше нигде не было в округе – они все в зал ушли. Танки уже в третьем часу стреляли по школе. Раз десять-одиннадцать они выстрелили. Огнеметы тоже стреляли. Тут несколько ночей потом после штурма стены фосфоресцировали, мы все это видели. Потому что напалм применили. Что нам теперь говорят, что огнемет не был зажигательным? Может, огнеметы у нас гасительные? Когда снаряд пробивает потолок, который из стекловаты, там искры достаточно, чтобы загорелось. Кто вообще в такой ситуации применяет тяжелое вооружение? Это они теперь нам хотят доказать, что все было случайно. Не надо дураков из нас делать.

Эльбрус рассказывает, как, по его мнению, все было на самом деле.

– Когда они договорились, что эмчеэсовцы заберут трупы, то вместо них пришли переодетые спецназовцы ФСБ. ФСБ решила с двух сторон начать штурм: с одной стороны эти якобы эмчеэсовцы отвлекают внимание и снимают снайпера, а с другой, с крыши, по школе начинают стрелять из огнемета. Но что-то сорвалось – боевики поняли, что их дурят, потому что увидели за этими эмчеэсовцами спецназовцев. Снайпера снять они не смогли. И вот поэтому заложники вспоминают, как один боевик крикнул: «Ах, твою мать!» – и начал стрелять. В это время с крыши 37-го дома бомбанули из огнемета по крыше спортзала. И вот это уже мы сами видели – как куски шифера полетели в разные стороны с крыши. В этот момент и произошел взрыв в зале. Поэтому здесь, под кольцом, люди лежали обгорелые сверху, а пол не сгорел.

– Эльбрус, почему тогда «Альфа» оказалась не готова к штурму, а тренировалась на полигоне? – спрашиваю я.

– Потому что фээсбэшники решили сделать все своими силами, чтобы утечки не было, – спокойно отвечает Эльбрус. – А потом подключить остальных.

– Но для чего им это нужно было? Ведь они понимали, что будут огромные жертвы.

– Вы не слышали, что сказал Закаев? Он сказал, что Масхадов готов был сюда ехать. И приехал бы. И Проничеву, и другим генералам ничего не оставалось, как быстрее начать штурм. Они боялись Масхадова. И мы сейчас требуем, чтобы эти люди были наказаны. Не звезды новые получали, а сели на скамью подсудимых. Мы хотим, чтобы нам объяснили, почему следствие идет криво. Что за военная тайна в том, что они применяли огнеметы и танки, что именно это стало причиной смерти детей? Нужно иметь элементарное мужество. А если они хотели имидж власти спасти ценой жизней наших детей, то разве они его спасли? Им больше никто не верит. Я буду добиваться, чтобы их судили. Я всю жизнь на это положу.

Израиль Тотоонти – эксперт комиссии по расследованию теракта в Беслане. В кабинете на столе – кипа бумаг с чертежами, схемами и показаниями заложников. Спрашиваю, что не устраивает парламент и комиссию в версии следствия.

– Ничего не устраивает, – отвечает Тотоонти и начинает перечислять: – Заложники погибали не от пуль боевиков, а от наших. Поэтому мертвых быстро похоронили, даже пуль из них не извлекли. Никакой баллистической экспертизы, никакого анализа – кто стрелял, откуда – ничего не ясно. И раз нам ничего не ясно, раз нам ничего не объясняют, мы должны делать вывод, что от нас скрывают информацию. Дальше. Террористы ушли – не один и не два. Много. Есть показания заложников, которые видели с десяток террористов – их нет среди трупов. Тот же Кодзоев,[11] к которому жену с детьми из Ингушетии привозили. Она с ним по телефону разговаривала, и он был в школе. Но через полгода его убивают в Ингушетии. А нам все равно упорно врут, что террористов было 32 и все они, кроме Кулаева, убиты! Еще что? Первые взрывы были не спортзального происхождения. Они были извне. Какой-то ублюдок из ФСБ отдал приказ начать штурм. Только третий взрыв был уже внутри: бомба упала с баскетбольного кольца.

Тотоонти достает сигареты, закуривает. Он говорит, что Осетия не успокоится, пока не узнает правду. Я спрашиваю, для чего ФСБ надо было начинать штурм, если он заведомо был обречен на неудачу. – Масхадова испугались, – отвечает эксперт. – Почему они не связывались с Закаевым, пока Аушев не приехал? Они упустили 29 часов! А ведь любой здравомыслящий человек понимал: звонить надо Масхадову! И почему нет никаких распечаток разговоров Закаева с Аушевым и Дзасоховым? Потому что Закаев сказал: Масхадов приедет. И то, что Аушев вывел 26 человек из зала, показывало: Масхадов выведет сотню. И Проничев с Анисимовым[12] испугались. Они, видать, доложили начальству, те – Путину, и Путин дал отмашку. Ведь Дзасохов попросил у Закаева два часа для того, чтобы решить технические вопросы приезда Масхадова, и ровно через час после этой беседы начался штурм. А потом Масхадова грохнули, чтобы никому не сказал, что мог приехать и спасти всех. Короче, сдали людей. Лишь бы государство было в шоколаде, а на всех остальных – плевать. Тут и спорить нечего. Все ясно. Сдали всех. И Дзасохова, и Масхадова, и директора школы. Стрелки перевели. Один Путин святой. А вы спросите: Владимир Владимирович, перечислите, что вы сделали для спасения людей? Ни-че-го! Приехал бы Масхадов и разрулил ситуацию. И это был бы скандал. Это было бы для Путина позором: тот, кого он «мочит в сортире», спасает детей, потому что Путин их спасти не может. Одно то, что врали про 350 заложников, – это о чем-то говорит? Аушеву уже 2-го числа, перед тем как зайти в спортзал, в штабе сказали: заложников больше тысячи. Он сразу позвонил Закаеву и сказал об этом. Значит, в штабе знали – и врали. Вот поэтому и врали, что знали, чем все кончится.

– Если они знали, что все так кончится, то почему не готовы были к штурму?

– А специально. Чтобы все видели: никто не готовился. То есть дважды подставили. Сначала замочили, а потом не спасли.

3.09.2007. Год третий

Траурные мероприятия в школе № 1 начались 1 сентября в девять утра. Первый звонок прозвенел так, как будто в эти минуты в школьном дворе его ждали нарядные школьники с букетами цветов. Но вместо них звонок встретил громкий плач матерей и вдов.

В 9.15 к школе подъехал правительственный кортеж. Охрана оцепила школьный двор, и туда зашли председатель Госдумы Борис Грызлов, полпред президента в Южном федеральном округе Дмитрий Козак, глава думского комитета по безопасности Владимир Васильев и другие чиновники. Эта делегация была представительнее тех, что приезжали сюда раньше, наверное, потому, что третья годовщина Беслана совпала с началом предвыборной кампании и «Единая Россия» пыталась завоевать авторитет даже на развалинах бесланской школы.

Чиновники направились в спортзал, и несколько женщин крикнули им вслед:

– Где вы были раньше?!

Бойцы «Альфы», которые шли следом, слышали совершенно другие слова:

– Спасибо вам, ребята!

Одного бойца с золотой Звездой Героя на груди узнал какой-то старик и, протиснувшись сквозь толпу, крепко обнял. Этот старик был заложником.

В зале, где у детских портретов уже горели свечи, чиновники немного постояли, зажгли свечи и, обойдя его по кругу, молча вышли на улицу. Распорядители траурной церемонии устроили так, что все выходящие из зала должны были пройти мимо небольшой фотовыставки, посвященной погибшим детям. На этих фотографиях они были такими, какими их нашли в спортзале после штурма, – расстрелянными или сгоревшими. На одной фотографии, сделанной сразу после штурма, в том углу, куда, как утверждают потерпевшие, попал снаряд от огнемета, дети застыли, вжавшись в стену, – обожженные и присыпанные серым пеплом. Это были страшные фотографии, но чиновники перед ними не остановились. Они также не стали читать то, что родители погибших детей написали над этими фотографиями: «ФСБ и МВД несут ответственность за терроризм», «Нет прощения власти, допустившей Беслан», «Президент Путин! Требуем объективного расследования по Беслану и наказания всех виновных!»

Еще два года назад родители убитых детей не могли даже вслух произнести эти слова. Потому что верили в то, что власть разберется и накажет виновных. Год назад они их произнесли, потому что власть не разобралась и не наказала. А теперь они написали эти слова крупными буквами на месте, которое навсегда будет связано с именем тех, кто руководил страной в эпоху Беслана.

– Мы повесили эти плакаты накануне, – сказала одна из матерей Рита Сидакова. – Наши чиновники очень испугались и стали говорить, что это лишнее. Но снять их они не посмели.

Покинув школу, правительственная делегация отправилась на новое бесланское кладбище. Чиновники не стали подходить к могилам и смотреть на детские портреты и плюшевые игрушки, лежащие под ними. Они не увидели, что жизнь малыша Георгия Даурова ограничена годами 2002–2004; что шестеро мальчиков и девочек Тотиевых были погодками и теперь их родители живут на этом кладбище; что те мамы, которые не погибли со своими детьми, завидуют тем, которые погибли, – об этом они написали на могильных плитах. Чиновники ограничились возложением цветов к памятнику «Древо скорби» и мемориалу десяти погибшим в школе спецназовцам. У этого памятника делегация и остановилась, чтобы поговорить с журналистами. Господин Грызлов сказал о «чудовищном теракте» и «чудовищной смерти детей», о том, что «школа стала святым местом, куда каждому надо прийти и поклониться», о том, что государство борется с терроризмом, но попытки терактов еще будут, поэтому силовикам надо лучше работать. А полпред Козак сказал, что эффективность борьбы с терроризмом налицо – и если в мире количество терактов повысилось в полтора раза, то в ЮФО оно снизилось на 40 %. Эти господа как будто пытались оправдать государство за три сотни могил на бесланском кладбище.

Потом чиновники вернулись в Беслан, чтобы встретиться с комитетом «Матери Беслана». Матери спросили их: почему расследование теракта, которое продолжается уже три года, до сих пор ни к чему не привело? Почему члены оперативного штаба не наказаны? Почему видеозапись показаний военных, подтверждающих, что первоисточником штурма были не взорванные террористами в спортзале бомбы, а выстрел извне, следствие не считает доказательством того, что штурм был спровоцирован федеральными структурами?

– Следствие продолжается, – ответил на это Борис Грызлов. – Идет опрос свидетелей, и открываются новые подробности. Когда было установлено, что школу обстреливали из гранатометов, было решено провести следственный эксперимент. В Подмосковье в условиях, имитирующих бесланскую школу, будут проведены натуральные испытания.

– Почему это не сделали раньше? Про гранатометы все знают уже больше года, а следственный эксперимент вы нам обещаете только сейчас! – раздалось со всех сторон.

– Почему суд отказывает нам в возбуждении уголовного дела против членов оперативного штаба?! – спросила председатель комитета Сусанна Дудиева.

– Дождитесь 1 января! – вмешался в диалог полномочный представитель Козак. – Когда завершатся все эксперименты и вы получите ответы на ваши вопросы, все официальные лица, чья вина будет доказана, будут наказаны.

– Поймите, уголовное дело никто не собирается прекращать, – сказал господин Грызлов. – Оно продолжается.

– Почему амнистировали сотрудников милиции, которые несут ответственность за то, что боевики беспрепятственно проехали к школе? – спросила тогда Сусанна Дудиева. – Выходит, в Беслане не виноват никто – даже эти милиционеры? Не толкайте нас на митинги, не заставляйте нас плакать из-за того, что кто-то в суде принимает незаконные решения на основании постановления Госдумы об амнистии.

– Обжалуйте это решение в суде, – дал свой любимый совет господин Козак. – У нас есть и суды более высоких инстанций. Меня убедили, что вынесенное решение было законным, но если вам так не кажется, заявляйте ходатайства.

– Вы нам все время это говорите, но мы уже не верим судам, – сказала председатель комитета. – Мы хотели решить это дело здесь, в России. Почему мы должны идти в Страсбургский суд?

– Не надо в Страсбург! – испугался господин Козак.

И все поняли, чего так боятся эти люди. О том, что «Матери Беслана» пойдут в Страсбург, активисты комитета говорят давно (представители комитета «Голос Беслана» уже подали жалобу в Европейский суд по правам человека), но властям, видимо, совсем не хочется, чтобы это событие совпало с парламентскими и президентскими выборами.

– Вы сюда зачем приехали? – закричал Владимир Кисиев, немолодой мужчина, у которого в школе погиб внук. – Чтобы политические дела свои решать или нам помочь? Что вы за люди?

Все зашумели. Более сдержанные активистки комитета попытались успокоить мужчину, но он, махнув рукой, вышел на улицу.

– Есть такая партия! – громко сказал он. – Партия негодяев!

Когда все успокоились, Анета Гадиева, потерявшая в школе дочь, спросила главу думского комитета по безопасности Васильева, почему оперативный штаб не пустил в школу тех политиков, которых хотели видеть террористы, – Аслаханова, Зязикова, Дзасохова и Рошаля?

Но господин Васильев решил не церемониться с пострадавшими.

– Это должно быть установлено следствием, понятно? – отрубил он.

– Не понятно, – ответила госпожа Гадиева. – В одном своем интервью вы заявили, что лично «не дали на это добро».

– Это надо садиться и работать с материалами. Вы сейчас хотите выступить в роли судьи и следователя…

– Я спрашиваю как потерпевшая!

– Вы добились того, что к вам приехал председатель Госдумы и пообещал, что возьмет на контроль следствие, – возмутился господин Васильев. – Расследование будет проводиться, а я не имею права его проводить. Я не следователь.

На этом чиновники сочли, что исчерпывающе ответили на вопросы потерпевших, и покинули комитет. На улице их окружила охрана, и господин Грызлов с видом исполненного долга направился к машине.

– Через полчаса он нас забудет, – сказал Владимир Кисиев.

– Нет, он уже нас забыл, – добавила какая-то изможденная женщина.

В это время из комитета вышел адвокат потерпевших Таймураз Чеджемов. Он сказал, что отказывается от бесланского дела из-за постоянных угроз в свой адрес.

– Мне звонят какие-то люди и грозят расправой, – сказал адвокат. – Последняя фраза была такая: «Чеджемов, ты далеко зашел». Я думаю, это связано с тем, что мы требуем возбудить уголовное дело в отношении членов оперативного штаба. Властям нужно, чтобы о Беслане забыли, а мы не даем.

Чтобы о Беслане не забывали, матери написали обращения к президенту Путину, его супруге и правительству Москвы. Они спросили у московских чиновников, помнят ли те про Беслан и, если помнят, почему проводят грандиозные празднества в честь дня рождения Москвы. У госпожи Путиной они спросили, почему та ни разу не приехала в Беслан, не выразила свое сочувствие матерям – разве жена президента сама не мать?

«Прошло два года со дня нашей с вами встречи, – написали бесланские матери в обращении к самому президенту Путину. – Два года бесполезных ожиданий и иллюзий. Мы надеялись, что донесем вам правду, которую вы, может быть, не знаете в полном объеме. Но только с течением времени мы поняли, насколько мы наивны». Потерпевшие написали, что надеялись на Генпрокуратуру, но та прислала в Беслан замгенпрокурора Владимира Колесникова, который, вместо того чтобы расследовать трагедию, стал обвинять местных чиновников в коррупции. Они надеялись на парламентскую комиссию, но ее председатель Александр Торшин озвучил результаты расследования, в котором не признал вины тех, кто должен был предотвратить теракт, и тех, кто не спас людей. «Он не сказал, что от „сильных“ террористов дети Беслана ценой своей жизни защитили слабых генералов и чиновников российского государства, – говорится в обращении матерей. – Он не сказал главной правды. Она состоит в том, что наши дети были принесены в жертву чиновничьим интересам».

04.09.2007. «Мы до сих пор ждем»

С утра двор школы № 1 был переполнен. Молодые люди и старики, несмотря на сильную жару, выстроились в очередь к спортивному залу, который уже давно стал мемориалом жертвам теракта. В этом зале всю ночь просидели родители погибших детей – со свечами, детскими портретами и рисунками. Среди них были родные школьницы Азы Гумецовой. Они нашли в ее письменном столе рисунки, на которых были изображены ангелы и продолговатый предмет с лицом девочки, подписанный как «шмель». В этом рисунке родственники увидели зловещий смысл. Они говорили, что еще при жизни Аза знала, что погибнет от выстрела из огнемета «Шмель». В том, что дети погибли от выстрелов извне, а не от взрывов бомб террористов, здесь уже почти никто не сомневался. У вывешенных у школы фотографий с обгоревшими детскими телами многим женщинам становилось плохо, и их уводили под руки дежурившие у школы волонтеры – молодые парни в черных майках с надписью «антитеррор». Один из этих парней помог потерпевшей от теракта Элле Кесаевой прибить к школьной стене большую стеклянную табличку, на которой было написано: «Палачи Беслана – генералы Тихонов, Анисимов, Проничев, Андреев[13]».

В 13.00 во дворе школы началась панихида, а в 13.05 раздался звук колокола. В эту минуту три года назад в школе прогремел первый взрыв и начался штурм.

– За что? За что вы это с нами сделали? – закричали при звуках колокола женщины в спортзале.

В длинной очереди к спортзалу в обморок упала женщина. Другая, совсем старуха, затряслась и закричала, глядя в спортзал, где погиб ее внук:

– Спасайся! Убегай!

И упала. А когда к ней подбежали парни в черных майках, она пришла в себя и стала яростно отбиваться.

– Ваше молчание! – кричала она парням. – Ваша трусость! Будьте вы все прокляты!

– Зачем ты меня здесь оставил? – причитала другая пожилая женщина у портрета семилетнего мальчика. – Я скоро к тебе приду, только бы мне попасть туда, где ты!

– Почему эти дети умерли? – спрашивал маленький мальчик своего папу, выходя из спортзала.

– Потому что их убили злые дяди, Алан, – отвечал тот.

– А почему злых дядей сначала не убили? – спрашивал Алан.

– Потому что нам не дали это сделать другие злые дяди, – ответил отец.

Потом все поехали на новое бесланское кладбище. Под звук метронома в динамике зачитали имена заложников, бойцов спецназа и сотрудников МЧС, погибших в школе. Зачитывали полчаса, и все, кто был на кладбище, стояли молча, опустив головы. Потом первоклассники выпустили в небо 334 белых шарика. Подхваченные воздушным потоком, они, казалось, медленно танцуют, поднимаясь в небо. Над кладбищем снова раздались рыдания.

На это кладбище, казалось, пришла вся Осетия. Здесь были чиновники и простые люди, и все стояли рядом. Глядя на это, можно было понять, чем отличается бесланский теракт от трагедии на Дубровке. Про «Норд-Ост» москвичи быстро забыли. Про Беслан Осетия не забудет никогда. Даже первые лица республики в один голос говорят о том, что недовольны расследованием теракта в Беслане.

– Мы не можем быть довольны расследованием, – сказал мне министр по делам национальностей Северной Осетии Таймураз Касаев. – Слишком очевидно, что виновных гораздо больше, чем один Кулаев.[14] Целый месяц группа боевиков находилась под Пседахом, им наверняка помогали местные – давали продукты и воду, но ФСБ, у которой везде агенты, ничего об этом не знала. Пока не будет проведено объективное расследование и не накажут виновных, Беслан будет лихорадить.

Вечером в Доме культуры Беслана матери продемонстрировали фильм, который сделали специально для президента России. Фильм был смонтирован из кусков видеозаписей штурма и судебных заседаний по делу Нурпаши Кулаева. Из показаний свидетелей стало ясно, что на содержание батальона милиции, охранявшего осетино-ингушскую границу, не хватило всего 700 тыс. рублей и это подразделение распустили; что ФСБ предупреждала об угрозе теракта в августе 2004 года, но не в Осетии, а в Чечне или Ингушетии; что после того как осетинские силовики были переведены на усиленный режим несения службы, школы в Осетии никем не охранялись. Из этих показаний также следовало, что осетинские чиновники даже не знали, кто руководил оперативным штабом и кто в него входил, а руководитель штаба, бывший начальник республиканского управления ФСБ Валерий Андреев путался в показаниях, утверждая, что возглавил штаб только 2 сентября, хотя 1 сентября он тоже принимал решения. «Осуществлялась координация действий всех антитеррористических структур, и определить, в компетенции какой структуры эта операция, было трудно, – заявлял господин Андреев. – Поэтому и руководитель штаба не был назначен сразу».

– Был совершен беспрецедентный теракт, – сказала в кадре руководитель комитета «Матери Беслана» Сусанна Дудиева. – Он требовал беспрецедентной координации силовых структур, но этого не произошло.

Не было и объективного расследования этого теракта. В очередной раз после трагедии не были извлечены уроки. Никто не задумался о том, что молчание по Беслану приведет к новым терактам в нашей стране.

Этот фильм матери Беслана отправят президенту Путину.

– Вы так и не приняли меры по наказанию виновных, – обратились они к президенту. – Но мы до сих пор ждем, что вы их примете.

Три года назад у школы № 1 города Беслана началась новая для Кавказа эпоха. Те, кто видел сотни искалеченных детских тел, которыми государство заплатило за войну в Чечне и, возможно, за будущий мир на Кавказе (помните, как нас уверяли, что с террористами нельзя договариваться, иначе теракты будут продолжаться и мир не наступит никогда?), – те люди никогда не примут мир, купленный такой ценой. Да и мира не будет. Осетины будут мстить ингушам за Беслан. Просто им надо знать, что хоть кто-то наказан. Ведь государство отказалось наказывать и генералов, и рядовых милиционеров. Ингуши будут мстить осетинам. Чеченцы будут помогать ингушам, потому что так заведено у вайнахских народов. Беслан показал всем кавказским народам, что Россия их не защитит, если к ним придет враг. Россия, напротив, расплатится их жизнями за свои интересы. На Кавказе, где еще свежа память о многолетней войне за независимость с Российской империей, такие идеи рано или поздно приведут к росту сепаратизма. А подавлять сепаратизм будут парни из российской глубинки, которым до Кавказа нет дела. И это бесконечная война, потому что никакой мир нельзя купить ценой детских слез.

За три года в Беслане изменилось многое. Матери погибших школьников прошли через суды разных инстанций, как через круги ада, чтобы донести до общества и властей ту правду, которую они увидели в обгорелых развалинах школы № 1 и останках своих детей. Им хотелось сидеть на могилах и плакать, но они снова и снова доказывали следователям, что обгорелые детские тела – это результат не столько теракта, сколько контртеррористической спецоперации.

Еле держась на ногах от горя и усталости, они целый год приходили на судебные заседания по делу уцелевшего террориста Нурпаши Кулаева – не только для того, чтобы смотреть ему в глаза, но и для того, чтобы собирать по крупицам показания свидетелей и участников штурма. Они сделали очень многое. Они нашли вещдоки (тубусы от огнеметов, из которых стреляли по школе). Они добыли видеозапись показаний военных – участников штурма, которые подтверждают, что первые взрывы и пожар в спортзале были спровоцированы стрельбой из огнеметов с крыш соседних домов, тогда как бомбы, установленные террористами, даже не взорвались.

Но их никто не слышит. Следствие установило, что в спортзале сработали бомбы, установленные террористами, и эту же версию подтвердило многомесячное расследование официальной депутатской комиссии. Власти поставили точку в деле о Беслане. Как и в деле «Норд-Оста», здесь нет виновных, кроме террористов.

А может, во всем этом виновата не власть? Может быть, виноваты те, кто третий год подряд в день годовщины Беслана отмечает день рождения Москвы и какие-то другие праздники? Это ведь для Беслана три года – слишком мало, чтобы забыть. Для российского общества это слишком долгий срок.

Глава 9

Театр одного Рамзана

Рамзан Кадыров – самый популярный герой чеченского телевидения. Он танцует и кричит «Аллах акбар!» на открытии грозненского аэропорта. Он сидит перед камерой рядом с замминистра внутренних дел России генералом Еделевым и обращается к своему народу по-чеченски, а в конце речи спрашивает генерала по-русски: – Правильно я говорю?

И генерал кивает головой, что да, правильно, хотя, конечно, ничего не понял из этой речи, и чеченцам нравится видеть русского генерала, который соглашается с Рамзаном даже в том, чего не понимает.

Кадыров – новый национальный лидер. Он, как и весь его народ, не любит армию и принесенную ею войну. Он далеко не миротворец, и он хорошо знает закон джунглей: побеждает тот, кто сильнее. Но в современном мире, кроме силы, нужно что-то еще. Он знает, что он идет по пути многих российских политиков, культивирующих национальную идею. Ведь это самый легкий способ добиться авторитета. Он требует развивать чеченский язык. Он хочет открыть международный аэропорт в Грозном. Он говорит, что чеченцы станут самым развитым и самым процветающим народом России. Ему удалось то, чего не удавалось до сих пор никому. Используя несколько факторов – деньги, силу и национальную идею, – он заставил считаться с собой не только чеченцев, но и кремлевских чиновников. Эти чиновники его боятся. Наверное, небезосновательно. Ведь именно с этой чеченской национальной идеей Кремль воевал с начала 1990-х годов. Выходит, идея оказалась сильнее Кремля.

* * *

В июне 2005 года в Чечне случилось ЧП. В станицу Бороздиновскую ворвались неизвестные в военной форме и в масках. Забрав с собой ii местных мужчин, они подожгли их дома, оставив на улице их жен и детей. Бороздиновцы, этнические аварцы, дружно покинули свои дома и ушли в соседний Дагестан, где разбили палаточный лагерь. Президентом Чечни тогда еще был Алханов, но руководил республикой, по сути, Рамзан Кадыров. Зачистка Бороздиновской показала, что в Чечне на самом деле по-прежнему два хозяина – Рамзан Кадыров и военные. И при всем желании избавиться от власти военных Кадырову пока не удается.

27.06.2005. Алу Алханов

Вчера в палаточный лагерь к беженцам из чеченской станицы Бороздиновская наконец приехал президент Чечни Алу Алханов. Он пообещал им хорошую жизнь, если они вернутся, и плохую, если откажутся.

Президента Чечни ждали еще в субботу – беженцы решили, что раз полпред президента в Южном федеральном округе Дмитрий Козак, будучи в Грозном, пообещал до субботы разобраться в ситуации, значит, президент Чечни в субботу непременно приедет выполнять поручение полпреда. Они ошиблись на один день: в субботу первый вице-премьер Чечни Рамзан Кадыров устроил в Центорое и Гудермесе празднества по случаю получения очередного ордена, и президент, распределяя свое субботнее время, никак не мог отдать предпочтение беженцам.

Зато вчера прямо с утра президентский кортеж отправился в Бороздиновскую. Походив по пустынным улицам станицы, из которой бежало 80 % населения, президент, видимо, понял, что решать проблему надо все-таки в лагере беженцев, а не около их брошенных домов, и отправился в Кизляр. Лагерь, в котором проживают 1148 аварских беженцев, раскинулся за городом, в чистом поле. Жить там нельзя в принципе: нет воды, а поле кишит грызунами – разносчиками холеры. В Дагестане уже дважды вспыхивали сильнейшие эпидемии. В каждой палатке разместились по три-четыре семьи, то есть по 15–20 человек. Солнце палит нещадно, и в брезентовых палатках нечем дышать. Поэтому все обитатели лагеря целыми днями сидят на солнцепеке и смотрят на дорогу.

Они ждут, что из Чечни приедут чиновники и привезут им живых или мертвых сыновей – тех самых, которых в ночь на 4 июня люди в камуфляже обмотали скотчем и увезли из села.

По другую сторону дороги в палатках сидят следователи военной прокуратуры. Они уже четвертый день опрашивают очевидцев зачистки. Люди верят следователям и подробно рассказывают, как выглядели военные, на каком транспорте они были и что говорили. Люди знают, что на десятый день после зачистки в сгоревших домах были обнаружены обуглившиеся человеческие кости. В общем-то, они сами их и обнаружили, когда разыскивали свое уцелевшее имущество. Но никто не хочет верить, что кости – это все, что осталось от тех парней, которых увезли военные. Поэтому комендант лагеря Магомед Магомедов просит меня не спрашивать про останки:

– Каждый верит, что его сына там не было.

Когда лагерь наводнили военные с автоматами наперевес, все поняли, что едет чеченский президент. При этом все почему-то решили, что он везет тех самых пропавших. Может, и не 11 человек, потому что обгоревшие останки кому-то все же принадлежали, но хоть кого-то. А президент на 11 блестящих черных джипах привез первого вице-премьера Рамзана Кадырова, командующего объединенной группировкой войск Аркадия Еделева, депутата Ахмара Завгаева и чуть ли не весь свой кабинет министров. Джипы сосчитали аварские мальчишки, которые потом бегали по лагерю и кричали про свои математические победы.

Президент вышел из машины, и его личная охрана кинулась расчищать ему дорогу, орудуя прикладами автоматов.

– Ради кого он сюда приехал? – стали возмущаться беженцы. – Ради нас или ради Козака?!

Они, конечно, и сами понимали, что президент приехал не по своему желанию, а по указанию свыше.

– Салам алейкум, – сказал президент рассевшимся по краям поляны людям и услышал в ответ напряженное молчание. – Вообще-то у мусульман положено хотя бы встать, – негромко, но и не тихо добавил он и прошел куда-то к краю поляны.

Было видно, что в центре выступать ему совсем не хочется. Люди ринулись за президентом, чтобы услышать, что же он скажет. Их отталкивали прикладами, на них орали охранники. Меня тоже дважды обругали его чернобородые телохранители. Вот так, среди криков, суматохи и злости господин Алханов начал свою речь.

– Земляки мои! – сказал он.

– Громче говорите!

– Земляки мои! Искренне говорю вам, вместе с вами разделяю вашу боль. Можете мне верить, а можете не верить.

– Не верим, – заявили беженцы.

– Для меня то, что случилось с вами, и то, что все это время случалось с чеченцами, абсолютно одинаково, – сказал президент. Он явно не находил нужных слов. – Я понимаю, ваш главный вопрос ко мне – вернуть пропавших людей. Правильно?

– Да! Конечно, правильно! – раздалось со всех сторон. – А других разговоров и не будет, пока не вернете парней!

– Ваш глава администрации обращался ко мне и раньше: проблемы с газом, водой, надо школу отремонтировать, – перешел президент к делу. – Я собирался заниматься этими вопросами и буду ими заниматься. Наши народы, аварцы и чеченцы, веками жили вместе. Вы – мои земляки, и вы для меня одинаково дороги. Мне тяжело сказать, почему это с вами произошло. Но я готов разделить эту вину и гарантирую вам, что подобное больше в вашей станице не произойдет.

Президент замолчал. Молчали и все вокруг.

– Я знаю, вас сюда толкнуло что-то большое, – сказал господин Алханов. – Но с чеченским народом уже сколько лет творится беззаконие! Вы сами знаете. Я к вам пришел с просьбой, чтобы вы вернулись в свои дома.

– Нет!!! В этот бардак мы не вернемся!

– Я понимаю вас. Но бардака в Дагестане не меньше. Я не знаю, дадут вам тут землю или нет. Но я, как ваш земляк, говорю вам: вы выиграете больше, если вернетесь! Смотрите, кто со мной приехал. Мы все хотим сказать вам – вернитесь!

– Нет!!! – снова прозвучало из толпы.

– В чеченских селах такие факты имели место и раньше, но мы выходили из этой ситуации, – напомнил президент, вытирая пот со лба. – Но давайте вместе делить и хорошее, и плохое. У нас в один день в Алдах было расстреляно 72 человека, среди них старики и дети. Подонки и бандиты не дают нам жить. Но давайте честно – они же к кому-то в станицу приходили, им же кто-то в вашей станице помогал! А сейчас кто-то подхватил ваше недовольство, кому-то надо прорисоваться, райские кущи обещают вам. Да не будет здесь райских кущ!

– Зато здесь мы спим спокойно! – крикнули президенту.

Тогда слово взял Рамзан Кадыров.

– Я потерял 220 человек убитыми, отца потерял, – начал он, полагая, что мертвые – это сейчас главный козырь. – Кто это сделал – без разницы, в погонах они или без – это бандиты, преступники в погонах.

Дальше распространяться на эту тему господин Кадыров не стал – рядом при погонах стоял командующий Еделев. Первый вице-премьер Чечни предпочел сменить тему.

– Мы сегодня здесь ничего не решаем, – вдруг заявил он. – Ну, совершилось преступление, следствие разбирается. А вы показываете всему миру, что вы и мы слабые! Если вы уйдете из Чечни, вы сдадитесь, покажете слабость, вы им уступите. Я даю слово – ни один военный и ни один бандит не зайдет больше к вам. Я жить буду в вашем селе, если понадобится. Дагестанские власти не будут вам помогать, а в Чечне мы сделаем все для вашего процветания! Возвращайтесь! Тут взял слово генерал Еделев.

– Никакой спецоперации в Бороздиновской не проводилось, – заявил он.

– Бандитские разборки и 3, и 4 июля, это именно бандитские разборки, и им дана будет правовая оценка. Вопрос в другом. Вот здесь некоторые провокаторы ставят вопрос: отдайте 11 человек. Так я вам заявляю, что мы этих 11 человек не прячем. Будем искать и устанавливать преступников.

Потом генерал сказал, что беженцев используют. Не сказал, правда, кто именно, зато предложил сформировать отряд самообороны, который будет защищать село.

Потом выступил друг Рамзана Кадырова Джамалдин Гамзатов – очень авторитетный человек из Хасавюрта.

– Здесь есть люди, которым я возвращал похищенных сыновей? Так вот, это все делал Рамзан! Он честный человек! Если он сказал, значит, так и будет. На всем Кавказе это знают.

Рамзан скромно улыбался.

– Вместе будем это расследовать, обещаю! – крикнул Рамзан.

– Если будете сидеть здесь и думать, что от этого расследование пойдет быстрее, вы ошибаетесь, – сказал президент Алханов.

Тогда его попросили, чтобы со стороны Дагестана была тоже создана комиссия и чтобы ее возглавил «брат и друг» аварских беженцев, депутат народного собрания Дагестана кизлярец Сагид Муртазалиев. Эта просьба чеченской стороне не понравилась, и просьбу отклонили.

– Здесь стоят жители Чечни, – сказал господин Алханов. – Магомедали Магомедов[15] не обязан создавать свою комиссию. Разбираться и разруливать – это задача моя и федерального центра.

– Да вы за две недели первый раз сюда приехали, как мы можем вам верить! – закричали беженцы. – Хотим свою комиссию, чтобы наши права отстаивала! Чтобы нашли виновных и наказали!

– Что вы все про бандитов тут говорите! – зашумели с другого конца поляны. – Это же были ваши люди, на БТР и в форме!

– Это бандиты в погонах, – парировал президент.

– Да нам от этого не легче! – ответили ему.

– Мы будем жить лучше всех на Северном Кавказе! – перешел в наступление президент. – Я все тяжелое всегда поручаю Рамзану Ахматовичу.[16] С понедельника комиссию по расследованию возглавит он. Он будет с вами работать и обеспечит вашу безопасность!

Президент распалялся: то ли полуденное солнце так действовало, то ли мысли о том, что задача, поставленная господином Козаком, господину Алханову пока не давалась.

– Если вы сейчас не сделаете то, что я сказал, вы меня долго будете помнить! – сказал он. Президент, наверное, имел в виду, что если беженцы не вернутся сейчас, то им все равно придется вернуться, но потом им припомнят их упорство.

Беженцы не струсили. Они сказали, что тоже будут помнить то, что с ними сделали. И тогда к президенту вышла Тома Усманова, а следом за ней Зухра Магомедова в трауре. Толпа расступилась. Старуха Магомедова с синяками на лице молча смотрела на президента. Ее 77-летнего мужа во время зачистки избили и бросили в доме, который потом подожгли. Досталось и старухе. Зухра похоронила останки мужа на сельском кладбище, и ей уже надеяться не на что. Чиновникам смотреть ей в глаза было тяжело. А Тома Усманова сказала, что вернуться не дает пережитый страх:

– Два года назад у меня ночью забрали мужа, а теперь забрали сына. Как мне туда возвращаться? Мы не ваххабиты, мы жили со своими коровами и сеном, а у нас забрали сыновей.

– А кто убил старика-лесника?! – спросил президент, имея в виду убитого в конце мая в Бороздиновской отца одного из военнослужащих батальона «Восток».

– Мы, что ли, убили?! – возмущенно закричали вокруг.

– Разберемся, – сказал президент. Общение с народом на этом закончилось.

Господин Алханов прошел в большую брезентовую палатку, пригласив туда депутата Муртазалиева и несколько аварских мужчин. Выйдя из палатки, Сагид Муртазалиев сообщил беженцам то, что все и так уже слышали: тем, кто вернется, власти Чечни окажут помощь. Но беженцы даже авторитетного оппозиционера Сагида слушать не стали:

– Пусть вернут похищенных, а потом будем разговаривать дальше!

– Вы сами все слышали, – сказал господин Муртазалиев. – Есть 11 пропавших, люди ставят условие, и против этого я ничего сказать не могу. А то, что вам тут говорили про политические амбиции, никто никого не использует, поверьте.

Чеченские чиновники в это время общались с телекамерами. Пока личная охрана автоматами заставляла нас, сидевших на корточках у ног президента (чтобы не мешать телекамерам), отползать назад, господин Алханов говорил, что существенных результатов встреча не дала, но «наметились точки соприкосновения».

– Так что произошло в Бороздиновской? – спрашивали журналисты, задирая к президенту головы.

Вместо президента ответил командующий Еделев. По его словам, зачистки в селе не было:

– Есть специальный реестр документов, определяющих спецоперацию. Это боевые приказы, которые подписываю и я. Ничего такого не подписывалось.

Могу вам сказать, что главная военная прокуратура изъяла все документы отряда «Восток», в них такого приказа тоже нет.

Это означало, что ответственность за произошедшее никто из официальных лиц не понесет, разве только исполнители.

Президент Алханов еще раз сказал, что комиссию по расследованию ЧП возглавит Рамзан Кадыров, и господину Кадырову пришлось что-то говорить в камеры:

– Мы обсуждали вопросы, проблемы обсуждали.

– О возвращении домой людей, – тихо, но так, что все услышали, подсказал своему заместителю господин Алханов.

– О возвращении домой людей, – повторил господин Кадыров. – Это наши граждане, жители нашей республики.

– Обеспечение безопасности… – снова подсказал президент Алханов.

– Обеспечение, – послушно повторил первый вице-премьер. – Обеспечение безопасности я гарантирую, – и добавил уже от себя: – Со стороны шайтанов, со стороны преступников в погонах – без разницы! Видно будет.

На этой оптимистической ноте личная охрана заслонила обоих руководителей. Быстро рассевшись в бронированные джипы, хозяева Чечни укатили в свои владения. А беженцы, пошумев и поспорив, пошли в свое убогое жилье пить чай и чистить грязную картошку к ужину.

Во время визита Кадырова в Бороздиновскую я встретила старого знакомого, Аламбека Ясаева: когда-то я познакомилась с ним в доме у Ямадаевых, а теперь он был главным в охране Рамзана Кадырова. После обычной болтовни я сказала, что хотела бы взять интервью у Кадырова, и на случай, если он согласится, я оставила свой мобильный. Честно говоря, я была уверена, что после интервью с Магомедом Хамбиевым Кадыров никогда больше не будет со мной разговаривать. Но через несколько дней Аламбек позвонил и сказал, что Кадыров в Москве и согласен дать интервью. Мне назначили встречу на последнем этаже гостиницы «Золотое кольцо», и я отправилась туда с фотографом. Все время, пока мы беседовали, Кадыров сжимал и разжимал кулаки. Я чувствовала, что он то ли зол, то ли просто нервничает, но пытается держать себя в руках. И у него это получалось. Под конец разговора он даже успокоился и стал откровеннее. Выходили мы из гостиницы вместе – он отправлялся на встречу с дагестанским депутатом Гаджи Махачевым, которого называл просто «Махач». После этой встречи я задумалась над его вопросом – почему же его не любят. От отца этому парню достались упрямство, жесткость и целеустремленность – качества, необходимые для политической карьеры. Но именно эти качества плюс нехватка образования сделали его чужим в мире обычных людей. А самым большим его недостатком, как мне кажется, было то, что он не хотел это исправлять.

11.07.2005. «Как карты лягут». Интервью Рамзана Кадырова

В номере было человек пять охранников. Сколько их за пределами номера, я не считала – встречали меня в коридоре одни, провожали другие. На Кадырове дорогой классический костюм, на охранниках – тоже костюмы, и нигде не видно оружия. Первый вице-премьер Чечни в Москве выглядит совсем по-другому, нежели в Чечне.

– Почему вы так меня не любите? Статьи про меня нехорошие пишете. Я нормальный человек. Вот почему вы написали так про меня в Кизляре?

Я понимаю, что речь идет о статьях, напечатанных в «Коммерсанте» и «Власти», в которых речь идет о возвращении беженцев в станицу Бороздиновскую.

– Мне показалось, что и вы, и президент Чечни неправильно себя вели с беженцами, – отвечаю я. – И охрана ваша неправильно себя вела. Очень грубо.

– Охрана так и должна себя вести. Вам обидно, что охрана с вами лично так себя вела? А кто убил Масуда?[17] Журналисты. На охрану не надо обижаться. Это их работа. Но вы, получается, из-за того, что вам не понравилась охрана, про нас написали плохо.

– Не в охране дело. Я написала так, потому что посчитала ваш приезд к беженцам политической акцией, а не заботой о них. Я же имею право на собственное мнение.

– Конечно. Я уважаю это. Но не надо видеть в Кадырове злодея. Я за мир в Чечне. Я все делаю ради мира. И туда приехал поэтому. Знаете, какие стихи моя дочь читает? Вот послушайте.

Кадыров достает из внутреннего кармана пиджака мобильный телефон и набирает свой домашний номер в Центорое. Трубку берет жена. Кадыров ей что-то говорит по-чеченски и переключает телефон на громкую связь. В трубке раздается голос маленькой девочки.

– Айшат, прочитай про мир, – говорит ей отец.

Пятилетняя Айшат не сразу понимает, чего от нее хотят, но после второй просьбы с готовностью начинает читать стихи.

– Мир очень нужен нашей планете, – звучит в трубке, – мир нужен взрослым, мир нужен детям, мир нужен всем!

– Я сам учил ее, – гордо говорит Кадыров. – Самое главное это. Мир нужен взрослым, мир нужен детям. Разве плохо, что мы хотим мира?

– Вам поручили вернуть беженцев в Бороздиновскую, и они вернулись. Как вам это удалось?

– Это произошло благодаря усилиям всей нашей команды. И руководство России, и руководство Чеченской Республики, и лидеры аварского народа помогли.

– Но решили проблему вы лично.

– Да нет, я это сделал только благодаря Всевышнему.

– Президент Алханов сказал, что поручает вам самые трудные задачи…

– Потому что я самый верный его помощник.

– А какие еще задачи он вам поручал?

– Веденский район, в котором пять лет не могли навести порядок. Мы за четыре месяца навели. Восстановили дороги, построили мечеть, заработали школы и больницы. Вот такие участки, где сложно, президент поручает мне.

– В Веденском районе ваша служба безопасности работала?

– Да, 700 человек четыре месяца там работали. Спецоперации провели, много схронов взяли. 11 человек, которых никто не мог взять, сами вышли из леса к нам. Они амнистированы.

– Люди, которые до сих пор не выходили из леса, амнистированы?

– Да, их никто не мог убедить, а я смог. Я через наши традиции, обычаи, благодаря нашему тарикатскому направлению[18] смог это сделать. Я привлек старейшин, старейшины убедили этих людей, что они не правы. Что они должны жить мирной жизнью и заниматься восстановлением республики, а не бегать за Басаевым. Убить надо Басаева.

– С вашей помощью много людей было амнистировано. Военные часто говорят, что боевики, которые должны были быть наказаны, сейчас в службе безопасности.

– Ну, это ни для кого не секрет. Полк специального назначения имени моего отца – почти на 90 % там бывшие боевики. Эти боевики были защитники народа, их просто неправильно использовали. Ты же знаешь, Дудаева породила не Чечня, а Россия. Он был советский генерал. Его отправили в Чечню определенные люди, чтобы начать войну. Масхадов был их полковник, Басаев был работник спецслужб. А теперь поменялось руководство России – хвала Всевышнему, что есть на этой должности сейчас президент Путин, который хочет закончить войну. А в 1991 и 1992 году тогдашние руководители затеяли эту войну. А президенту Путину небезразлична судьба Чечни. Поэтому он поддержал такой закон, который амнистирует этих людей. Их война убивает. А мы не хотим их убивать. Мы хотим сохранить наш народ, целый, единый чеченский народ.

Их использовали неправильно. А мы используем в правильном направлении. Если они хотят защитить народ, если хотят идти по пути Аллаха, то они должны быть с нами. Мы объяснили им, что их использовали вопреки нашим обычаям. Они поняли это. А если кто-то из военных говорит, что боевиков, которые сами вышли из леса, нужно наказывать, – они неправильно говорят. Госдума приняла закон об амнистии, и у этих людей есть права, как у всех других людей. Надо забыть те ярлыки, что им навесили: боевики, террористы. Они нормальные люди, граждане Чеченской Республики, которые хотят мира.

– Но амнистии подлежат только те, на ком нет крови, а многие боевики из того же Веденского района убивали людей.

– А кто их видел? Если они убивали кого-то, почему они до сих пор не были наказаны, а гуляли свободно в лесах? Часто люди, зная какую-то известную фамилию, списывают все преступления, совершенные в этом районе, на эту фамилию. Но проходит следствие, это не доказывается. Если прокуратура докажет, что кто-то виновен, он свою вину искупит. Прокуратуре мы не диктуем.

– Хоть кого-то из тех, кого вы пытались легализовать, посадили?

– Были случаи. Давали условные сроки. Есть даже человек, который сидит, на два года осужден. Я ему сказал: «Выбирай, два года отсидишь или пожизненно будешь бегать в лесах». Он сказал: «Я лучше два года буду сидеть». И в Грозном таких было пять человек. Они поняли, что виноваты, что должны искупить свою вину в тюрьме, и сдали оружие.

– Сколько всего боевиков легализовано вами?

– Очень много. Надо смотреть цифры. Каждый месяц кто-то выходит. У меня записано – каждый пофамильно, в какой день, во сколько он ко мне пришел.

– А сколько человек в вашей службе безопасности?

Рамзан Кадыров смеется.

– Вы, журналисты, всегда задаете этот вопрос. Могу я не ответить? Это военная тайна. Сколько нам надо, столько там есть людей.

– Служба безопасности подчиняется вам?

– Президенту Чеченской Республики. Все, кто находится в Чеченской Республике, подчиняются нашему президенту. Я его помощник, я ему подчиняюсь. Все мы ему подчиняемся. Кто не хочет подчиняться, того заставим.

– Но контролируете службу безопасности именно вы, потому что для нее именно вы авторитет.

– Нет, я не контролирую. Я курирую силовой блок. Если почитаете закон, там все написано про мои полномочия.

– Но на деле все немного отличается от написанного…

– Нет. Я законник. Я соблюдаю конституцию.

– Но все знают, что эти люди выходили именно к вашему отцу и теперь к вам. Для них только Кадыровы – авторитет.

– Ну, они могут меня уважать, они ко мне прислушиваются, я им говорю: надо воевать против преступников, террористов, ваххабитов, шайтанов. И на этом условии они выходили ко мне из леса.

– Не боитесь, что в какой-то момент они захотят уйти обратно в лес?

– Нет, никогда. Я с такими не разговариваю. Я разговариваю с ними лично, с их родственниками, отцами, братьями. И я знаю, что они не подведут. Не было такого случая, ни одного. Кто вернулся оттуда, никогда не уйдет обратно. Потому что бегать в горах и лесах, не иметь ни минуты свободной, когда их преследует весь наш народ, – это очень трудно. Все они хотят домой. Если Басаева простили бы, и Басаев давно бы вернулся.

– Басаева не простите?

Рамзан Кадыров снова смеется.

– Если руководство России простит, то куда мы денемся? Мы служащие. Нам сказали – мы сделали.

– Одной из самых громких побед Кадыровых была легализация министра обороны Масхадова Магомеда Хамбиева. Чем он сейчас занимается?

– Он сейчас занимается спортсменами. Вольной борьбой. Мы построили рядом с его домом большой спортзал, и он тренирует ребят. Пока он не работает, но при необходимости он участвует с нами в операциях, подсказывает нам, как и что надо делать. Живет мирной жизнью Хамбиев.

– Кто все-таки убил Масхадова?

– Вы разве не видели, по телевизору показывали.

– Официальная версия, кажется, такая – операцию провела ФСБ и ваше подразделение.

– Ну, так и есть.

– Если вы действительно там были, то объясните, почему надо было уничтожать Масхадова? Он ведь мог рассказать много интересного. Можно было его задержать.

– Да надо было. Просто там было оказано сопротивление, смертельно ранен был человек. Что поделаешь?

– То есть это была случайность?

– Да, конечно. Случайность. Мы хотели его забрать. Мы хотели, чтобы он перед чеченским народом выступил и сказал, что он был черт, а не человек. Что он затеял эту войну.

– Помните, был большой скандал: правозащитники утверждали, что вы задержали семь родственников Масхадова и держали этих людей в Центорое. Что все-таки произошло?

– Приехали прокуратура, журналисты НТВ. Полностью прокуратура проверяла Центорой. Ничего не нашли. Семь человек не спрячешь просто так, где бы я их спрятал? У нас было несколько сот тысяч беженцев. У нас пропало без вести 2000 человек. Но до них этим правозащитникам дела не было. Но как только пропадают родственники Масхадова или Басаева, всех это сильно беспокоит. Это неправильно. Пусть заботятся обо всех, кто пострадал. У нас и сейчас продолжают совершать преступления ваххабиты. Убивают глав администраций, мирных жителей, директоров школ. И где эти правозащитники? Или они правозащитники, только когда надо защищать права родственников Масхадова? Когда Масхадов или Умаров дают отмашку? Как будто я содержу их в котельной какой-то. Зачем их содержать в котельной, если у нас есть следственные изоляторы? Я не забираю родственников. Я забираю только тех, кто совершает преступления. Брат за брата не отвечает.

– Нашли потом этих людей?

– Не знаю. Я прочитал где-то статью, что эти родственники Масхадова вернулись домой. Они куда-то уехали отдохнуть, а вокруг этого подняли шум. Махмудов там один есть, бывший прокурор Ичкерии. Он был в Дагестане или Азербайджане, я его вызвал, говорю: «Давай рассказывай, где ты был, а то у нас расследование идет». Он говорит: «Да я в гости ездил к родственникам». Я ему говорю: «А тебя искали в моей котельной». Вот так у нас бывает.

– А вам не неприятно, что на ваш счет постоянно какие-то подозрения возникают?

– Нет. Если бы они были идейные правозащитники, я бы их только приветствовал. Эти люди защищают чьи-то интересы. Как и журналисты некоторые. И этим журналистам неудобно становится, когда ты им в прямом эфире говоришь: ты врешь, ты не человек, а черт! Есть журналисты, которые меня в жизни в глаза не видели, а обо мне пишут по заказу. Это продажные люди, для меня они хуже Басаева.

– Может, вас просто не любят?

– А за что меня надо не любить? Я бывший милиционер, я и сейчас офицер милиции. Я выполняю приказы. У нас 15 тыс. милиционеров, я один из них. Я не нравлюсь ваххабитам, потому что, пока я жив, им нет места в Чечне. А почему правозащитникам я не нравлюсь, это еще надо разобраться. Может, потому, что они поддакивают Басаеву, Удугову, Закаеву. Закаев этот, он был хороший артист, даже кино было, он там в поезде едет, с бутылкой. Такие люди сейчас герои. Яндарбиева отец, чтобы угодить КГБ и доказать, что он верный человек, сжигал Коран. Он был нашим героем. И Удугов, незаконнорожденный, про его отца никто ничего не знает, тоже у нас был героем. Басаев, у которого вообще не знаем, откуда корни, тоже герой был. Не герои они, а работники спецслужб всего мира. А страдает наш народ. А мы не позволим. Нам без разницы: кто совершает преступления, те будут наказаны. Мы всегда были защитниками народа и остаемся ими.

– А Басаев сейчас в Чечне?

– Если бы я знал, где он, я бы его уже убил.

– Конфликт между вами и Ханкалой существует?

– Абсолютно никакого конфликта нет. Я курирую силовой блок, они выполняют свои задачи. Какой конфликт?

– Говорят, что чеченские власти и военные федерального подчинения между собой не ладят.

– Никогда не было такого, чтобы у нас не было взаимопонимания. Особенно сейчас, с приходом Аркадия Еделева, у нас есть и взаимопонимание, и взаимодействие. У нас все хорошо.

– Говорят, что военные хотят контролировать нефть, 50 % которой принадлежит руководству Чечни.

– 49 %, и нам она не принадлежит. Продает нефть «Роснефть», и они должны перечислить 49 % от продажи нам. А мы нефть не продаем. Охраняет нефть МВД Чеченской Республики, полк нефтяной, 2400 человек. У них есть договор с «Роснефтью». А военные хотят контролировать – пусть контролируют. Нам главное, чтобы не воровали нашу нефть. И чтобы потом не обвиняли наших. А то мода пошла: каждый начальник ФСБ района пишет на сотрудников милиции, что они возят бандитов, занимаются темными делами и так далее. Потом, когда Руслан Алханов пришел к руководству МВД, мы провели аттестацию и всех, на кого были такие жалобы, стали преследовать. И что? Потом за них ходатайствовали половина ФСБ, половина ГРУ. Это наши агенты, говорят. Я говорю: вы этим оскорбляете менталитет нашего народа. Они чеченцы, а вы делаете их предателями. Этого не будет. У вас должны быть свои агенты, и они должны только вам подчиняться. И на этом мы поставили крест. Чеченская милиция будет самой образованной и порядочной в России.

– Так нефтяного конфликта нет?

– Нет. Я вообще первый раз от вас слышу.

– Есть же нелегальный вывоз нефти из Чечни. «КамАЗами» вывозят, по ночам.

– Вывозят, да, мы боремся с этим. У нас конфликты бывали. Были случаи, когда отдельные военные хотели воровать нефть, мы отбирали у них и отдавали в военную прокуратуру. И совсем недавно был случай, когда военные хотели воровать нефть, и им помешали работники нефтяного полка, и были перестрелки. Есть такие моменты. Боремся с преступниками. И везде так. Просто всем журналистам интересно, что именно в Чечне борются с преступниками. А в целом в России и в мире – везде хищения, убийства, но об этом вы не пишете. В России больше преступлений, чем в Чечне, в России даже за велосипед дети друг друга убивают. И женщины убивают своих детей. А в Чечне столько спецслужб, военных, кого только нет, и по статистике у нас меньше всего преступлений.

– Вы себя видите президентом Чечни?

– Я не вижу себя президентом. У нас есть пока президент, Алу Дадашевич.

– А потом?

– Потом? Как карты лягут.

– У вас был конфликт в Хасавюрте с дагестанской милицией. На вас вроде бы даже дело заводили. Что с этим делом?

– Не было у нас конфликта. Не знаю я ни про какое дело – меня не допрашивали, не приглашали никуда. Сестру тогда задержали, остановили тех, кто ее сопровождал, проверили командировочные, что-то не поняли. Потом разобрались. Я бываю часто в Хасавюрте, встречаюсь и с милиционерами. «Салям алейкум – Ваалейкум ассалям», и никаких проблем. У меня в Дагестане много друзей.

– Мэр Хасавюрта Сайгидпаша Умаханов?

– Да, он хороший человек, отец его уважал. Он в трудное время мне помог.

– Вы часто об отце говорите. Когда его убили, вы пообещали, что ровно через год, в день его смерти, назовете всех, кто был виновен. И не назвали. Почему?

– Я хотел это сделать, но следствие меня попросило не делать пока этого. Я прислушался к закону. Но до этого я уничтожил руководителя той операции.

– На встрече с беженцами в Кизляре вы сказали, что в смерти вашего отца виновны преступники в погонах. Кого вы имели ввиду?

– Ну, без участия милиционеров, ФСБ или военных они не могут передвигаться. Шайтанов я имею в виду. Чтобы занести на стадион мину и положить ее, кто-то должен помочь. Сейчас оперативно-следственная группа занимается этим, и мы обязательно все узнаем. Я уже нашел того, кто отдавал приказ убить моего отца и занес мину, – мы его убили. Остались двое, и их, дай Аллах, мы уничтожим. За смерть отца, любого сотрудника, товарища боевого мы никогда не прощаем, не оставляем безнаказанным. Сполна спрашиваем.

– А фамилию можете назвать человека, которого вы уничтожили? Он чеченец?

– Когда следствие будет завершено, я фамилию скажу. Это чеченец, ваххабит. Шайтан. Козел.

– На встрече с беженцами вы говорили, что скоро в Чечне жить будет лучше, чем в других регионах Кавказа. Вы действительно так считаете?

– И сейчас самый безопасный и спокойный регион – это Чеченская Республика.

– Да что вы говорите?! У вас же ваххабиты бегают…

– Они везде бегают. А в Москве не бегают? В Москве взрывают и убивают. Где не убивают? А мы можем отстоять своих и знаем как. У нас люди определились, что мы хотим. Пять лет прошло. Сколько мы потеряли наших людей – работников милиции, мирных жителей? И те, кто в лесу, – это тоже наши дети, просто их неправильно использовали. Они настоящие мужчины, я их уважаю. Потому что если бы он не был смелый, то он не пошел бы воевать. Воевать – самое трудное дело. Убивать, взрывать, не спать, не есть – это могут делать только сильные. Поэтому я уважаю их как воинов. Но они неправильно поступают, и мы им говорим, что если они хотят жить нормальной жизнью, если не хотят быть преступниками, то они должны идти с нами. Пророк сказал: «Кто будет воевать, тот попадет в рай. Кто будет их убивать, тот тоже попадет в рай». Вот так. Мы люди верующие, и мы служим исламу и закону Российской Федерации.

6.10.2006. Триумфальная арка Рамзана

Вчера в Чечне отмечали 30-летие премьера Рамзана Кадырова. В его честь открыли Триумфальную арку, проспект, названный именем его отца, и аэропорт. Аэропорт, не принятый госкомиссией и не прошедший сертификацию, вчера уже принял первый самолет. Вместо технического борта прилетел чартер с гостями и сестрой именинника.

Именинник Кадыров в сопровождении президента Алу Алханова приехал открывать аэропорт «Северный» вчера вечером.

– Аэропорт – это окно в современный мир, – сказал президент Чечни.

Премьер Кадыров что-то сказал по-чеченски. Тут кто-то крикнул: «Идет на посадку!» – и все бросились прямо на поле. Когда Ту-134 авиакомпании «Космос» появился над полосой, Рамзан Кадыров закричал: «Аллах акбар!» И все собравшиеся подхватили: «Аллах акбар!» Не славили Аллаха только замминистра внутренних дел Аркадий Еделев и военные.

– Что бы там потом ни говорили, этим самолетом летела моя родная сестра, – сказал премьер Кадыров, словно отвечая чиновникам Минтранса, заявлявшим вчера, что рейс был чисто техническим, а аэропорт еще не прошел сертификацию, а потому не может обслуживать пассажирские перевозки.

В открывшемся люке самолета появились Зулай Кадырова и командир чеченского ОМОНа Артур Ахмадов. Из салона кто-то крикнул: «Аллах акбар!» – и встречавшие ему ответили тем же. Рамзан Кадыров первым поднялся по трапу с букетом цветов, а потом станцевал лезгинку у самолета. Подбадривая его, люди хлопали и бросали в воздух тысячные купюры.

– Никому такого в жизни не дарили – целый аэропорт, – сказал потом премьер Чечни.

Таких дней рождения я еще не видела. Это такой день рождения, после которого становятся президентами. К этому дню именинник и подготовился по-президентски. Утром в четверг на въезде в Грозный открыли Триумфальную арку. Арка, точнее, были две – стилизованы под старину и выглядели как часть древней крепости. С обеих сторон этих символических ворот в Грозный висели портреты Владимира Путина и Ахмата Кадырова. У ворот стояли девушки в национальных костюмах и с пирогами. Эти пироги многих присутствующих слегка смущали, потому что все знали, что в Чечне, как и везде, где чтут месяц рамадан, идет пост, и днем принимать пищу нельзя. Но Рамзан Кадыров на открытие не приехал: вместо него приехали его дядя Магомед Кадыров и двоюродный брат Одес Байсултанов, исполняющий обязанности председателя правительства (премьер взял отпуск по случаю своего юбилея). Еще приехали советник президента РФ Асланбек Аслаханов и муфтий Чечни Султан Мирзаев. Господин Аслаханов сказал про какую-то веху в жизни чеченского народа – он, по всей видимости, имел в виду день рождения чеченского премьера. Сказал про тенденцию созидания, про то, что «эта Триумфальная арка – символ победы чеченского народа над тем беспределом, который здесь творился». Организатор этого созидания, по словам советника, работает день и ночь, и он сделал этот подарок в виде Триумфальной арки не только себе, но и всему чеченскому народу. И еще советник сказал про «бессовестных правителей, которые разработали такой механизм, чтобы деньги не уходили за пределы Садового кольца». Господин Аслаханов повторял весьма популярную в Чечне мысль о том, что московские чиновники не дают денег Чечне под предлогом, что их разворуют, а сами наживаются на этом.

Я листаю вышедший в Грозном альманах «Итоги», в котором под портретом Рамзана Кадырова заглавными буквами написано: «100 дней возрождения». Имеются в виду сто дней премьерства господина Кадырова. В альманахе говорится про то, что благодаря Рамзану Кадырову Чечня превращается в процветающий регион, что он любит бокс и кавказских овчарок, и еще там были стихи про него.

Чечня за последний год действительно изменилась. Я приехала сюда несколько дней назад и, проезжая Гудермес, не узнала город: новенькие дороги, отреставрированные пятиэтажки в центре города, выдержанные в одной цветовой гамме с портретами Рамзана Кадырова и его покойного отца. – Все отстроили за несколько последних месяцев, – говорит Усман, мой старый знакомый из Грозного. – Ты еще Аргун не видела. Его бомбили больше, чем Гудермес, но выглядит он еще круче. А про Грозный вообще молчу, сама все увидишь.

Я и увидела. Вышла на улицу и сразу же заблудилась. Я привыкла ориентироваться по развалинам домов, по изрешеченным пулями заборам, по мстительным надписям черной сажей на уцелевших стенах. Но того Грозного больше нет. Я иду по старой улице Ленина, теперь это проспект Кадырова. Новые дома возвышаются по обе стороны проспекта, в центре которого – пешеходная зона. Над проспектом я насчитала восемь портретов Кадырова, еще столько же плакатов с цитатами Кадырова-старшего или младшего и еще столько же или чуть меньше с цитатами из Путина – преимущественно о Кадыровых. У мраморного Дома молодежи портретов аж четыре. Рамзан с обнимающими его девочками-школьницами, Рамзан с президентом Путиным, Рамзан с отцом Ахматом-хаджи. Есть еще Кадыров-младший отдельно – с множеством орденов и в мусульманской шапочке. И есть портрет Кадырова-старшего с единственной наградой – звездой Героя России.

Мы с Усманом едем в 4-й микрорайон. Из национальных реликвий здесь только один портрет Кадырова-младшего, но зато самый большой в Грозном – одиннадцатиметровый. Рабочие, таскающие кирпичи, кажутся на его фоне муравьями. Отеческим оком взирает Рамзан Кадыров с высоты девятиэтажного дома на строителей.

– По проспекту Кадырова запланировано 30 фонтанов, – рассказывает Усман. – Пока там только шесть, но к концу года будут все 30. А на Минутке будет большой подземный торговый центр со стеклянным куполом, как в Москве «Манеж».

Усман говорит о той самой Минутке, которая была символом разрушенного Грозного.

– Он восстанавливает прежде всего те районы, которые для чеченцев символичны, – говорит Усман о Кадырове-младшем. – И это, как у вас говорят, хороший пиар. Он за три последних месяца восстановил треть республики. Все строили и восстанавливали к 5 октября. У нас говорят: после 5 октября жизнь остановится.

– У вас тут культ личности, – говорю я Усману и вспоминаю, как еще год назад он говорил, что Рамзан Кадыров угробит Чечню.

– Понимаешь, Кадыров, плохой или хороший, – он наш, – объясняет Усман. – Москва ему денег не дает, но он выкручивается, кредиты берет, выбивает федеральные деньги. И у людей надежда есть, что раз все строится, значит, войны больше не будет.

Усман – из «бывших». Когда-то работал в администрации Грозного, был гантамировцем, не любил Кадыровых и не нашел себе места при их власти. Сейчас мог бы устроиться, но на поклон идти не хочет.

– Кадыров – он здесь как бог, – говорит Усман. – Он понял волшебную формулу власти: сначала страх, потом деньги. Ему руки целуют. Думаешь, его за это плохим считают? Нет. Его считают своим. Какой народ, такой и премьер.

По обе стороны от трассы, ведущей в аэропорт «Северный», горят костры. По этой дороге премьер поедет в аэропорт встречать первый гражданский борт, и нельзя, чтобы его что-то огорчило. На единственном в городе КПП нас останавливают, но, услышав, что едем в аэропорт, машут рукой: езжайте. «Северный», когда-то самый крупный аэропорт на Северном Кавказе, теперь возвращает себе этот статус. Заместитель гендиректора «Стройинвестиции» Хаси Ахматукаев говорит, что аэропорт готов к эксплуатации. Его еще не приняла госкомиссия, потому что она никак не доедет до Грозного, но в ближайшие два-три дня примет. А открывать можно и сейчас.

– Как же открывать, когда еще даже внутренняя отделка не везде закончена? – говорю я.

– Вы знаете, что этот аэропорт вообще должны строить три-четыре года? – отвечает Хаси Ахматукаев. – А мы за три месяца все сделали. У нас полоса 2,5 км! Мы любые самолеты принимать можем! Завтра уже будет стоять оборудование для продажи билетов и металлоискатели. Неделю над взлеткой летает самолет – проверяет связь с наземными службами. Все работает безукоризненно.

Строитель говорит, что восстановление аэропорта обошлось в 760 млн рублей. Это не бюджетные деньги, хотя объект внесен в федеральную целевую программу восстановления Чечни.

– Под аэропорт деньги дадут только в будущем году, а наш премьер не стал ждать, взял кредит в «Россельхозбанке» под гарантии правительства, – говорит мой собеседник. – И таким образом у нас сейчас все строится.

У взлетно-посадочной полосы знакомлюсь с замминистра строительства Чечни Султаном Азимовым.

– Быстро строим? – переспрашивает он. – У нас стимул есть: Рамзан сказал, значит, надо делать. Вы были в Шатое? Мы там за два месяца больницу построили на 120 коек! Рамзан сказал: за три месяца постройте, а мы за два построили! На 108 млн рублей. Конечно, это тоже деньги Рамзана. После Шатоя сразу на Аргун переключились: жилье, мечети, Дворец культуры, две школы. Одну школу назвали именем охранника Рамзана, он погиб. Вообще, в Гудермесе, Грозном и Аргуне работ проведено на 4,3 млрд рублей. Это все внебюджетные деньги!

Я спрашиваю, почему этот день рождения так важен, что вся республика на него работает.

– Рамзан это заслужил, он вон сколько всего отстроил. Мы ему даже присвоили звание заслуженного строителя республики, – отвечает замминистра.

За все время, проведенное мною в Грозном, ни один человек не упомянул о президенте Алу Алханове. Я нигде не видела ни одного его портрета, только на одной фотографии в приемной министра строительства на переднем плане были запечатлены Владимир Путин и Рамзан Кадыров, а на заднем – президент Чечни. Было такое впечатление, будто президента Алханова просто не существует, а есть только один Рамзан Кадыров. Тем не менее многие в Чечне считают, что Кремль не даст Кадырову стать президентом.

– Кадыров пользуется бешеной популярностью, его поддерживает 90 % населения, – говорит Муса Джамалханов, бывший сотрудник временной администрации Чечни. – Если вдруг что, на его сторону под ружье встанут все эти 90 %. Он сильная личность, и поэтому вряд ли Кремль согласится с тем, что такая сильная личность будет у руля. Сейчас, когда Алханов номинально президент, а Кадыров – неформальный лидер, Кремль может сдерживать обоих. Рамзан хочет стать президентом и поэтому вынужден мириться с тем, что ему говорят. Вот после недавней перестрелки между кадыровцами и алхановцами в Кремль вызвали обоих, сделали внушение, и все стихло. Только так Москва может контролировать Чечню.

Муса давно уже не работает чиновником, и ему не надо бояться за свое кресло. Он объясняет, почему Рамзан Кадыров так популярен:

– Этот парень не боится открыто говорить такие вещи, за которые по голове не погладят. Вот недавно на пресс-конференции для иностранных журналистов сказал, что компенсации за разрушенное жилье чеченцев смешны, что в Москве квадратный метр стоит $4 тыс., а в Чечне за $10 тыс. предлагают восстановить дом – и это нереально. И он обещает людям, что будет добиваться пересмотра этих тарифов. Он говорит: почему мы добываем 2 млн тонн нефти в год, платим огромные налоги, но сами ничего не имеем, даже нефтеперерабатывающего завода, и у нас бензин стоит 20 рублей – дороже, чем где-либо на Кавказе? В Кувейте весь народ живет на доходы от своей нефти, а в Чечне этих доходов не видят. Он критикует военных. И это все находит огромную поддержку у населения. Он нашел свою нишу, как и его отец Ахмат.

7.10.2006. Резиденция сына

Отмечали день рождения Рамзана Кадырова в его резиденции, расположенной под Гудермесом. К резиденции от федеральной трассы «Кавказ» вела узкая дорога, по обочинам которой через каждые полсотни метров стояли охранники. Сверив фамилии гостей со списками, охранники проверяли сумки и разрешали сесть в автобусы, которые везли непосредственно в резиденцию. На входе, стилизованном под ворота древней крепости, гостей проверяли еще раз, пропуская через рамки металлоискателей. Потом еще раза три досматривали сумки уже на территории резиденции. Царившая повсюду суматоха перепугала обитателей зоопарка премьера: на большом пруду раскричались пеликаны, где-то совсем рядом заревел медведь.

Наконец мы попали в огромный шатер, вмещавший как минимум пару тысяч гостей. Гости сидели за длинными столами, заставленными спиртным, блюдами с осетриной и бараниной, черной и красной икрой. К этому часу мусульманский пост уже позволял принимать пищу, чем гости охотно и занимались. Спиртное пили в основном приезжие; чеченцы, зная крутой нрав премьера Кадырова, который сам не пьет и другим не советует, к бутылкам с водкой и вином не притрагивались.

Президент Чечни Алу Алханов, сидевший слева от премьера через председателя парламента Дукваху Абдурахманова, говорил мало. Оказавшийся справа от Рамзана Кадырова президент Ингушетии Мурат Зязиков произносил речь за речью – о здоровье и благополучии именинника. Один из тостов, «чтобы больше никто не посмел бросить камень между нами», встретили аплодисментами. Все понимали, о чем говорит господин Зязиков: недавно между чеченскими и ингушскими милиционерами произошла перестрелка, в которой погибли восемь человек, в том числе замкомандира чеченского ОМОНа Бувади Дахиев. Говорят, что этот случай едва не поссорил господ Кадырова и Зязикова. Тем не менее ингушский президент сидел к господину Кадырову ближе, чем чеченский.

Мурат Зязиков сказал, что как только увидел Рамзана Кадырова, то сразу понял, что тот «и аэропорт построит, и другие грандиозные проекты выполнит». А потом подержал на руках маленького сына Кадырова, которого тот назвал в честь покойного отца Ахматом, и попозировал с ним перед камерами. Еще господин Зязиков вызвал в центр зала мать Рамзана Кадырова, поблагодарил ее от имени вайнахского народа за сына и что-то ей подарил. Говорили, что это были бриллианты, но я их не видела. Зато я увидела другие бриллианты: на груди замминистра внутренних дел Чечни Султана Сатуева красовался орден Кадырова с 95 бриллиантами. Такие ордена в Чечне, говорят, получили многие влиятельные люди. Эти люди Рамзана Кадырова поздравляли отдельно, вдали от посторонних глаз – в его доме в Центорое. Говорят, что там ему вручили ключи от автомобилей Ferrari и Lexus, мотоциклов Suzuki и Harley Davidson, а также подарили арабского скакуна. Кто дарил, осталось тайной. Возможно, это были те самые люди, которые потом сидели за большим столом с Рамзаном Кадыровым и официально дарили весьма скромные подарки: книги, ковры, шпаги и шашки. Пожалуй, самым дорогим официальным подарком стал кабардинский жеребец Эльбрус. Его подарила делегация Кабардино-Балкарии от имени президента Арсена Канокова.

Замминистра внутренних дел Чечни Аркадий Еделев, зачитав поздравление от министра внутренних дел России Рашида Нургалиева, напомнил господину Кадырову, что когда-то подарил ему «священную книгу Коран, привезенную из Медины», а теперь дарит ему толкование этой священной книги, и призвал всех трижды крикнуть «ура!» – «как на Красной площади». Получилось слабенько и нестройно: чеченцы, видимо, отвыкли кричать «ура». А командующий 42-й дивизией Сергей Суровикин сделал более важный подарок: «Я вам обещаю, что наши танки не будут больше портить ваши новые дороги».

Еще зачитали поздравительные телеграммы от президента Путина, полпреда Козака и мэра Москвы Лужкова. Зачитывали какие-то не очень известные московские чиновники, и это, по мнению присутствующих, было странно. Ведь говорили же, что президент Путин и мэр Лужков прилетят на день рождения Рамзана Кадырова, но они не прилетели. Это, по мнению гостей, было не очень хорошо. А еще гости вполголоса обсуждали, что Рамзану Кадырову дорого обошлось открытие аэропорта, потому что у него много врагов, которые не хотят, чтобы самолеты из Грозного летали в Москву. Потом включили большой экран, и оттуда посыпались поздравления. Ксения Собчак, которую здесь тоже очень ждали, но которая тоже почему-то не приехала, пожелала Рамзану Кадырову счастья, детей и всего того, что обычно желают женщины мужчинам, а певец Николай Басков сказал: «Я пожелаю Рамзану только одного». Но стал почему-то желать очень многого. Режиссер Федор Бондарчук, присутствующий на празднике, рассказал, что знаком с Рамзаном не очень давно, но уже почувствовал его поддержку, и что тот «делает большое дело». Местные журналисты потом спрашивали у господина Бондарчука, не собирается ли он снимать кино о Чечне, на что режиссер отвечал, что еще нет человека, способного снять такое кино.

Некоторое смущение внес депутат Госдумы от Дагестана Гаджи Махачев, обратившийся к присутствующим:

– Здравствуйте, уважаемые гости, джамаат Чеченской Республики!

Впрочем, смущение быстро улеглось, потому что торжественная часть подошла к концу и премьер Кадыров сказал:

– Завершая торжественную часть, я должен сказать слова благодарности первому президенту Российской Федерации Владимиру Владимировичу Путину.

Первым президентом господин Путин, наверное, был назван потому, что он значит для господина Кадырова гораздо больше, чем Борис Ельцин. Премьер также вспомнил, что именно дружба «первых президентов Чечни и России» Ахмата Кадырова и Владимира Путина стала залогом того благополучия, которое в Чечне наступило, и повторил:

– От имени чеченского народа я выражаю искреннюю благодарность и поддержку президенту Владимиру Владимировичу Путину.

Более полно эти благодарность и поддержка будут выражены в субботу, в день рождения российского президента: господин Кадыров обещает в этот день собрать на площади Ахмата-хаджи Кадырова 50 тыс. молодых людей со всего Северного Кавказа в белых, красных и синих футболках, которые будут изображать флаг России, отмечая «7 октября – красный день календаря».

Чеченская молодежь, кстати, и начала праздничный концерт после ошеломляющего салюта, который видела в эту ночь республика. «Рамзан Ахматович дал каждому из нас не только надежду, но и по машине», – сказал один из участников грозненской команды КВН, что встретило гул одобрения в зале. А в завершение праздничной ночи для именинника спели Филипп Киркоров, Юрий Шатунов и выпускники «Фабрики звезд». Московские гости потом говорили, что таких дней рождения не помнят.

Уходя из резиденции, я увидела медведя, прикованного к столбу, которого дразнили охранники Рамзана Кадырова. Медведь пытался освободить прикованную лапу, ревел и переворачивался на спине, не обращая внимания на столпившихся вокруг мужчин. Но когда один из охранников подошел к нему совсем близко, медведь неожиданно подпрыгнул и разодрал когтями охраннику руку. Эта сцена показалась мне символичной.

16.07.2007. Сто дней

Всю прошлую неделю в Чечне готовились к празднованию ста дней президентства Рамзана Кадырова.

В загородную резиденцию под Гудермесом, где Кадыров обычно проводит мероприятия такого масштаба (сто дней премьерства, день рождения, инаугурацию), доставляли продукты и напитки для нескольких сотен гостей, преимущественно артистов и политиков из Москвы. На главной площади в центре Грозного молодежь собиралась на митинги в поддержку чеченского президента, а сам он выступил с посланием к парламенту, которое являлось не столько отчетом о достижениях, сколько декларацией о намерениях сделать Чечню богатой, образованной и безопасной.

Помимо традиционных в таких случаях пожеланий (улучшение системы здравоохранения за счет строительства больниц, решение жилищной проблемы путем ипотечного кредитования, а также создание рабочих мест и борьба с коррупцией) Рамзан Кадыров сделал и несколько примечательных предложений. Открыть международное авиасообщение с Грозным. Ввести во всех школах обязательное изучение чеченского языка. А также заставить средства от реализации и переработки нефти «работать на экономику республики».

Лозунг «Чеченская нефть—для чеченцев» был чуть ли не самым популярным во времена Джохара Дудаева, на него делал упор и президент Ахмат Кадыров. Оба президента знали: чеченцы любят говорить, что, если бы доходы от чеченской нефти не уходили в Россию, Чечня стала бы одним из самых богатых государств на постсоветском пространстве. Другие идеи, тоже весьма популярные при первом президенте Ичкерии, в чеченском обществе востребованы и сейчас. Очевидно, что международное сообщение с Чечней сделает ее более независимой от Москвы. Этому же поспособствует и обязательное изучение чеченского языка в школах. Не случайно Общественная палата России, озаботившись проблемой «этнизации Чечни», обратилась на прошлой неделе к полпреду президента в ЮФО Дмитрию Козаку с требованием решить как можно быстрее вопрос возвращения русских в республику.

После прочтения декларации Рамзана Кадырова, нацеленной на скорейшее решение проблем чеченского народа, создается ощущение, что президент не только полновластный, но и всенародно любимый хозяин Чечни.

На самом деле ему приходится чуть ли не ежедневно утверждать свой авторитет и добиваться всеобщего подчинения.

Впервые авторитет Рамзана Кадырова пошатнулся еще весной прошлого года, когда руководители ряда силовых подразделений поддержали тогдашнего президента Алу Алханова, не желавшего уступать Кадырову президентское кресло. Если бы Алханов решился на открытое противостояние, эти подразделения, за которыми стояли федеральные структуры, встали бы на его сторону с оружием в руках. Но Алханов предпочел уйти в тень. Этот случай продемонстрировал Кадырову, что он может лишиться власти в любой момент, и он начал ее укреплять.

Для начала люди Кадырова расправились с его главным врагом и инициатором антикадыровского противостояния Мовлади Байсаровым, расстреляв его в центре Москвы. Затем начали кампанию против неподконтрольной Кадырову структуры «Оперативно-розыскное бюро» (ОРБ-2), находящейся в подчинении Главного управления МВД по Южному федеральному округу и, по слухам, тоже поддержавшей Алханова. С трибун чеченского парламента и из уст местных правозащитников зазвучали обвинения ОРБ-2 в многочисленных похищениях людей и пытках. Досталось и прокурору Чечни Валерию Кузнецову, который «плохо расследует» эти преступления (прокурор уже давно не устраивает Рамзана Кадырова). Однако желаемого результата эта кампания не дала, потому что за подведомственную структуру вступился лично министр Нургалиев.

Потом настала очередь другого не контролируемого Кадыровым подразделения – батальона «Восток», которым командует бывший полевой командир Герой России Сулим Ямадаев. Батальон Ямадаева – одно из самых эффективных подразделений в Чечне – считается любимым детищем Минобороны, а точнее, ГРУ, так как именно на этом подразделении российские власти опробовали идею привлечения на службу бывших боевиков. Народная молва давно противопоставляет Кадырова и Ямадаева: оба происходят из одного влиятельного тейпа Беной и оба являются авторитетными лидерами, а значит, соперниками. Разобраться с «Востоком» Кадыров попытался переманиванием из батальона бойцов – говорят, что за месяц из «Востока» ушло несколько десятков человек. Что им было обещано, неизвестно, но некоторые из них стали счастливыми обладателями Land Rover – во всяком случае, на этих машинах их потом видели в Чечне. Таким способом Кадыров хотел продемонстрировать Минобороны, что из батальона Ямадаева бегут люди и что батальон этот не нужен. В Ханкале говорят, что понадобилось немало усилий, чтобы отбить эту атаку. Сулима Ямадаева спасло то, что он был на хорошем счету в ГРУ. Его батальон считается уникальным, так как состоит из горцев, которые легко переносят недельные засады в горах.

В отличие от «Востока» батальон «Запад», тоже подчиненный ГРУ, состоит в основном из жителей Западной Чечни (Грозного, Урус-Мартана и Ачхой-Мартана) и работает преимущественно на равнине. Особенность этого подразделения в том, что там вообще нет бывших боевиков, весь личный состав с начала 1990-х годов воюет на стороне федералов. Кадыров этот батальон недолюбливает – хотя бы потому, что бойцы и командиры «Запада» открыто заявляют, что не доверяют бывшим боевикам, амнистированным Кадыровым.

Не случайно вскоре после того, как сорвалась операция против «Востока», началась операция против «Запада». 20 июня в Старопромысловском районе Грозного произошло боестолкновение между сотрудниками ППС, лояльными Кадырову, и бойцами «Запада». По официальной версии, обнародованной подконтрольным Кадырову чеченским МВД, машину с бойцами «Запада», которой управлял нетрезвый военнослужащий, остановили сотрудники ППС. На требование выйти из машины и отдать оружие военнослужащие ответили стрельбой. В результате с обеих сторон убито и ранено десять человек.

В самом батальоне рассказывают другую версию.

– Пьяных в машине быть не могло, потому что у нас никто не пьет, – говорят бойцы «Запада». – Наших ребят ждали. Как только они остановили машину и потребовали отдать оружие, откуда-то появились человек пятьдесят в белых рубашках и с автоматами, окружили машину. Наши вызвали своего командира Бислана. Он и еще человек двадцать пять приехали минут через десять, это все рядом с нашей базой находилось. Бислан и начальник Старопромысловского РОВД отошли в сторону выяснять, в чем дело, и в этот момент кто-то из тех людей в белых рубашках начал стрелять. Стреляли конкретно в Бислана, но он увернулся. Но четверо наших парней были застрелены в спину. Причем все убитые только с нашей стороны.

В официальных структурах Чечни это происшествие комментируют осторожно. «Расследование по данному делу продолжается, – утверждают в прокуратуре республики. – Допрошены участники и очевидцы конфликта. Обе стороны настаивают на своей невиновности и возлагают ответственность за произошедшее на другую сторону, а показания свидетелей противоречивы». Неофициально же говорят, что если эту перестрелку все же удастся повесить на «Запад», то Минобороны придется постараться, чтобы руководитель батальона Бислан Элимханов не оказался под следствием.

Между тем на прошлой неделе в одной из больниц Грозного от ранений умер еще один боец «Запада», а в город стали подтягиваться многочисленные родственники погибших военнослужащих, недовольные тем, что в Чечне гражданское противостояние не только не кончилось, но набирает обороты.

Укрепляя власть, Рамзан Кадыров решил очистить свои ряды и от людей, когда-то лично преданных его отцу Ахмату Кадырову и сложивших оружие под его гарантии. Месяц назад получил отставку командир чеченского ОМОНа Артур Ахмадов. Он был одним из первых полевых командиров, благодаря которым идея чеченской амнистии, принадлежавшая Ахмату Кадырову, была признана успешной. Этот командир пользуется в Чечне авторитетом – он всегда считался одним из самых порядочных среди кадыровских людей. Говорят, что причина недовольства им Рамзана Кадырова та же, что и в нескольких предыдущих случаях: мол, Ахмадов отказался поддержать Рамзана Кадырова в противостоянии с Алхановым. По официальным данным, после увольнения из ОМОНа Ахмадов получил должность в штабе республиканского МВД, но уже больше месяца не появлялся ни там, ни по месту прежней службы. Появились даже слухи о том, что он мог уйти в лес. Правда, в штабе республиканского МВД это категорически отрицают: «Таким людям, как он, туда дорога закрыта. Ахмадова должны были назначить начальником РОВД Октябрьского района Грозного, но этого назначения пока не произошло, и Ахмадов пока у нас в резерве».

В завершающую стадию вошел и конфликт Кадырова с командиром батальона «Юг» Муслимом Ильясовым, бывшим бригадным генералом, особо приближенным к покойному Ахмату Кадырову. Батальон «Юг» создавался на базе службы безопасности Кадырова и считался подразделением, лояльным к Рамзану, хоть и входил в группировку российских внутренних войск. Однако еще в прошлом году комбат Муслим Ильясов взбунтовался – прилюдно сказал Рамзану, что не намерен терпеть от того оскорбления и издевательства. Рассказывают, что Кадыров назначил Ильясову встречу в поле под Гудермесом, на встречу приехали все чеченские батальоны. Столкновения не произошло, Кадыров увел своих людей, но на Ильясова затаил обиду. За прошедший после этого год о Муслиме Ильясове не было ни слуху ни духу – вроде бы он и возглавлял «Юг», но его там никто не видел. А недавно по Чечне поползли слухи, что несколько десятков бойцов из батальона Ильясова—все родом из селения Энгеной – разошлись по домам, протестуя таким образом против увольнения Ильясова. В Главкомате внутренних войск говорят, что «майор Ильясов продолжает числиться командиром в/ч 4157[19] и получает зарплату». Однако в батальоне «Юг», отвечая на телефонные звонки, сообщают, что «Муслим давно не появлялся и вряд ли появится».

Один из чеченских политиков подтвердил мне, что Муслим Ильясов ушел из батальона. – Ильясову и Ахмадову Рамзан приказал больше не появляться на работе, – говорит мой собеседник. – Уволить их он не может, потому что в системе МВД и внутренних войск контрактная система – они заключают контракт на определенный срок и раньше его окончания уйти не могут. К тому же вряд ли военные захотят их уволить – в Ханкале прекрасно понимают, что эти люди – профессионалы, просто не сошлись характерами с Рамзаном.

Демонстрируя свою власть, Кадыров дошел даже до противостояния с чеченским УФСБ. В Чечне практически все знают, что случилось 24 мая, когда в Грозный прибыл Сергей Степашин с очередной проверкой расходования бюджетных средств. Степашин поблагодарил Кадырова за целевое использование государственных денег, а Кадыров вручил ему орден имени своего отца с бриллиантами, после чего они отправились осматривать новое здание чеченского УФСБ. На входе делегацию остановили чекисты и предупредили, что войти могут только первые лица, а многочисленная охрана чеченского президента должна остаться снаружи. Или же всем надо заказать пропуска и разоружиться. Кадырову это не понравилось, и он отказался входить в здание. Спустя пару часов все ворота – входы и выходы УФСБ – были заварены, а вокруг встали кадыровские автоматчики. Блокада продолжалась сутки и была снята только после того, как Кадырову позвонил Патрушев и уговорил его смягчиться.

– Кадыров ведет себя как азиатский хан, а многим чеченцам это не нравится, – говорит один из российских офицеров. – Чеченцы любят говорить, что они свободные и независимые, а президент Чечни заставляет их всех жестко подчиняться.

Сами чеченские военнослужащие, которые когда-то вернулись в мирную жизнь под гарантии Ахмата Кадырова, говорят, что им трудно с Рамзаном из-за его «методов работы»: мол, его отец вел себя по-другому.

Недовольные Кадыровым стали возвращаться в лес. Политики, с которыми я разговариваю, отшучиваются:

– А чего им не уходить в лес – в Чечне жарко, а в лесу прохладно.

Но очевидно, что сейчас это уже снова большая проблема для Чечни. Кадыров пытается с этим бороться всеми доступными методами. Сначала он заявил, что амнистии больше не будет и тем, кто снова ушел в лес, пощады нет. Потом подключил к решению этой проблемы чеченское телевидение и религиозных деятелей, осуждающих перебежчиков. Недавно в эфире чеченского телевидения выступил муфтий Чечни Султан Мирзаев и гневно осудил группу из 20 ушедших в лес кадыровцев.

Отток чеченцев в горы привел к тому, что в Чечне, которая уже давно объявлена мирным регионом, на прошлой неделе все федеральные подразделения были переведены в усиленный режим несения службы, а заместитель генпрокурора Иван Сыдорук заявил, что оперативная обстановка на Северном Кавказе будет только ухудшаться.

– Активизация идет и в Чечне, и в Ингушетии, – говорят в Главном управлении МВД по ЮФО. – Это вызвано рядом причин. До выборов остается все меньше времени, а это всегда повод для появления «инвесторов» и вербовщиков молодежи. Уходят в горы в основном молодые люди 16–20 лет. Есть, конечно, и такие, кто недоволен политикой чеченских властей.

Противники Кадырова надеются на скорый уход президента Путина.

– После ухода Путина Рамзан долго не задержится, – говорят они. – Вопрос пока только в том, уйдет ли Путин.

Сторонники же Рамзана Кадырова считают, что недовольны чеченским президентом только амбициозные чеченцы, не желающие кому-либо подчиняться, и военные, которые теряют рычаги власти, а значит, деньги. «Рамзан делает то же самое, что и Путин, – укрепляет власть, избавляется от тех, кто может быть опасен для него и для Чечни. Он просто хочет все контролировать. Что в этом плохого?»

Глава 10

Война миров

В конце 2007 года меня пригласили на международную конференцию по борьбе с терроризмом, которую проводила на Кипре Российская академия телевидения и электронных СМИ. Пять дней мы, российские и иностранные журналисты, а также представители силовых структур, органов власти и ученые, должны были говорить о способах борьбы с терроризмом. Первое же выступление депутата Госдумы, бывшего главы МВД РФ Анатолия Куликова совершенно выбило меня из колеи. Автор закона о противодействии терроризму господин Куликов говорил о том, что российские журналисты слишком толерантны – они боятся говорить о том, что терроризм в России имеет исламское лицо.

– Да, мусульмане не все террористы, – вещал господин Куликов. – Но большинство террористов – мусульмане. А у нас СМИ закрывают на это глаза и говорят, что терроризм не имеет лица.

В качестве примера господин Куликов вспомнил события в Нальчике 2005 года.

– После того как в Нальчике была осуществлена попытка захвата власти, оказалось, что в республике мечетей больше, чем где бы то ни было. В каждом селе – по четыре мечети! В университете девушек заставляли носить платок и осуществлять намаз. Вот поэтому мы упустили этот регион.

Мои иностранные коллеги были очень удивлены.

– Этот человек был российским министром? – переспрашивали они меня. – Разве в России ислам запрещен?

Мне пришлось краснеть, объясняя, что на самом деле так думают далеко не все россияне, что я была в Нальчике во время тех событий, о которых говорил генерал Куликов, и что теракт был вызван как раз не изобилием мечетей в этой республике, а тем, что эти мечети закрывали. А также тем, что всех, кто в эти мечети ходил, задерживали и избивали сотрудники МВД, в результате чего посещать мечети просто стало опасно. Я рассказала и о том, что в университете города Нальчика никогда никого не заставляли носить платки и творить намаз – наоборот, к тем, кто это делал, потом врывались в дома с обысками.

И еще я сказала, что власть в нашей стране любое событие умеет преподнести так, как это выгодно ей.

Потом ливанский коллега Сайед Каадо сказал мне: – Демократы убили больше людей, чем исламские террористы во всем мире. Терроризм не опаснее, чем государственная политика, оправдывающая войны и уничтожение одного народа другим. И терроризм – это следствие такой государственной политики, которая, по сути, является государственным террором.

И я снова вспомнила Грозный начала 2000 года. Женские трупы на улицах Грозного. Голодные дети и старики в подвалах. На улице – ни одного убитого боевика. Целью ковровых бомбардировок стали беззащитные жители Грозного, а не боевики. Несколько недель авиация бомбила один из городов своей страны, потому что такова была воля государства. Чеченский терроризм родился тогда, в голодном и сожженном Грозном. В ответ мы получили кровавые теракты – «Норд-Ост», взорванные смертниками самолеты, Моздок, Беслан.

Уже как следствие этого в России появилась другая болезнь – экстремизм, не менее опасный, чем терроризм. Агрессия в отношении «черных», первоначально воспринимавшаяся как некий новый и неизученный вирус, теперь поразила все слои общества. Многие мои знакомые – интеллигентные, образованные люди – часто при встречах всерьез пытаются убедить меня в том, что «скоро „черные“ захватят всю страну, насадят ислам и сделают русских рабами». Инородцы и иноверцы многими воспринимаются как серьезная угроза жизни и безопасности российского общества. И ряд политиков, пытающихся заработать дешевый авторитет, на этом спекулируют. Именно поэтому случились погромы в Кондопоге и Ставрополе. Сразу после межэтнических разборок в Ставрополе, которые российские правоохранительные органы предпочли сначала вообще не замечать, а представили как обычные бандитские разборки, я встретилась с ученым-этнологом Валерием Тишковым. Он объяснил, что ненависть к чеченцам и, как следствие, кавказцам вообще родилась именно в результате чеченских войн, на которых погибло много российских солдат. Снова и снова события возвращали меня к мысли о недопустимости войны, во имя чего бы она ни велась.

Чтобы оправдать войну, нас заставили поверить в то, что в Чечне живут одни бандиты, которых надо уничтожить. А потом, когда политические цели руководства были достигнуты, нас заставили поверить в то, что бандиты – это на самом деле раскаявшиеся борцы за свободу, которых ввели в заблуждение их криминальные лидеры. Только если в первом убедить население было легко, то во второе многие не поверили до сих пор. Вернувшиеся с чеченской войны парни по-прежнему видят мир черно-белым. Российский кинопрокат пополняется фильмами про чеченскую войну, где чеченцы – бандиты, а русские офицеры и солдаты – герои. Я не хочу спорить на тему героизма военных, выполнявших приказы и убивавших людей. Возможно, для кого-то они только герои. Возможно, для кого-то чеченцы – только бандиты. Но зачем об этом постоянно говорить в стране, которая инфицирована национализмом? Просто в искусстве все как в политике: и здесь и там есть люди, которые не брезгуют авторитетом, заработанным на пропаганде ксенофобии.

А может быть, это вообще такая глобальная политика страны? Ведь воспитание толерантности и уважения к другим народам делает общество сильным и адекватным, а таким обществом управлять сложнее. Легче управлять страной, у которой нет иммунитета к вирусу национализма.

Летом 2007 года я оказалась в Дагестане, в миротворческом лагере ЮНИСЕФ. То, что делает эта организация на Кавказе, достойно как минимум Нобелевской премии. Я видела детей войны, которых лечат от ненависти. Потому что только в этом возрасте человека легче всего вылечить от этой болезни. В лагере я поверила в то, что мир на Кавказе и в России вообще возможен, если ради этого хоть кто-то работает. И я долго думала, почему, кроме этой европейской организации, больше никого в России не волнует эта проблема. Может быть, ответ все тот же? Может быть, Кавказ, который не будут раздирать войны и противоречия между народами, – объединенный и сильный Кавказ – просто опасен для России, которая никогда не умела использовать его силу, а только делала его слабым и раздробленным? Если это так, то рано или поздно на Кавказе это поймут. И мне бы очень хотелось, чтобы в Кремле, всегда использовавшем Кавказ как разменную монету в достижении политических целей, это поняли раньше. Поняли и начали исправлять ошибки.

30.12.2005. Пушечное мясо

Впервые я приехала в Нальчик во второй половине сентября. Местные журналисты рассказывали, что в республике много ваххабитов и властям уже не под силу с ними справляться.

– А с самими ваххабитами можно поговорить? – спрашивала я.

– Нет, они не идут на контакт, – отвечали мне. – Но у них есть свой правозащитник, бывший гэбист Руслан Нахушев.

Нахушев назначил встречу в небольшом придорожном кафе. Маленький, полноватый, он выскочил из белого джипа и легко взбежал по ступенькам.

– Меня в прессе называют ваххабитом, – сказал он, здороваясь, – а джип этот, говорят, я получил от Хаттаба.

– А на самом деле от кого?

– Купил, – ответил Нахушев.

Так мы познакомились. Нахушев рассказал о том, как разуверился в коммунистических идеалах и ушел из КГБ, как после перестройки заинтересовался вопросами религии, а позже решил помогать «верующей молодежи», которую, по его словам, не понимали и преследовали. Он так и говорил: «верующая молодежь». Или просто «верующие». И ни разу – «ваххабиты».

– Ваххабитов не существует, – объяснял он. – Есть салафиты – это более радикальное течение в исламе. Вот наши ребята и есть салафиты. А ваххабитами их прозвали правоохранительные органы, ярлык повесили, чтобы людей пугать.

По теории Нахушева, правоохранительные органы Кабардино-Балкарии, много лет, по сути, правившие республикой, искусственно раздували проблему ваххабизма, чтобы убедить Кремль в том, что без них республика заполыхает. Чтобы обезвредить одного ваххабита, засевшего в квартире, милиция устраивала настоящие бои с танками – это транслировалось по телевидению, и всей стране казалось, что ситуация в Нальчике действительно вот-вот выйдет из-под контроля.

– Если бы верующих не трогали, они тоже никого бы не тронули, – говорил Нахушев. – Но их стали задерживать, выбивать у них нужные показания, закрыли несколько мечетей, в которых они молились. Их вынуждают защищаться.

Я попросила Нахушева познакомить меня с ваххабитами. Через пару дней он приехал в то же самое кафе с Андимирканом Гучаевым – молодым парнем, исполняющим обязанности амира джамаата Кабардино-Балкарии. Настоящий амир Муса Мукожев был в розыске за нападение на Госнаркоконтроль.

– Отвезите нас с фотокором в вашу мечеть, чтобы мы могли там пообщаться с простыми людьми, – попросила я.

На следующий день Андимиркан отвез нас в свою мечеть в пригород Кенже. По пути он показал разрушенную мечеть.

– Омоновцы ворвались в грязных ботинках и всех положили лицом в пол, – рассказывал Андимиркан. – А потом всех вывели, а мечеть взорвали.

Он потом еще несколько раз со злобой повторил про эти грязные ботинки ОМОНа.

В Кенже у мечети собрались мужчины. Они говорили о том же, что я уже слышала от Нахушева. Но злости в них было больше. Они не понимали, за что их бьют, задерживают, запугивают. Они говорили, что каждый волен верить так, как хочет. Возразить было нечего. Потом я пыталась взять интервью у начальника отдела по борьбе с религиозным экстремизмом УБОПа, но мне в этом интервью было отказано.

Через неделю в журнале «Коммерсантъ ВЛАСТЬ» вышла статья о ваххабитах. Я написала только о них, однобоко и, возможно, предвзято. О том, как их бьют и запугивают. О том, что их дети говорят: «Вырастем, будем бить ментов». Я не защищала их. Я только хотела показать их мир. Чтобы предоставить читателю объективную информацию, другой наш корреспондент сделал материал о том, какими видят ваххабитов милиция и традиционное исламское духовенство республики.

А еще через неделю произошло нападение на Нальчик. И редакция отправила меня туда. В самолете было полно журналистов. Нальчик был закрыт, и мы сели в Минводах. Было уже полдесятого вечера, и таксисты заломили невероятные цены – 5 тыс. рублей за час пути до Нальчика. Обычно это стоило 700. Въезд в город был закрыт. На блокпосту Шалушка помимо нас было около 30 журналистов. Командир блокпоста капитан Рустам сказал сразу:

– Будете пытаться пролезть огородами, все равно поймаю.

Одна съемочная группа попыталась – ее вернули под конвоем. А тут еще и таксисты взбунтовались.

– Если мы будем тут стоять, доплачивайте, – говорили они. – Или мы уезжаем.

Таксисты разъехались, а журналисты остались на блокпосту. Нужно было что-то делать. И я позвонила новому президенту Кабардино-Балкарии Арсену Канокову. Его телефон, добытый в недрах Госдумы, хранился в блокноте на случай непредвиденных ситуаций. Президент не спал и отреагировал мгновенно.

– Столько журналистов?! Сейчас решим этот вопрос! Хасанби! – крикнул он кому-то и добавил: – Перезвоните моему начальнику охраны, его зовут Хасанби, он все решит.

Я перезвонила. Хасанби велел дать трубку капитану Рустаму, о чем-то с ним переговорил, после чего пообещал, что в течение получаса за нами приедет автобус. Но оказалось, что радоваться рано. Через час Рустам, переговорив о чем-то по рации, отозвал меня в сторону и доверительно сообщил:

– Министр уже знает, что вы здесь, но в МВД нет свободных автобусов – надо ждать.

Мы прождали еще час, прежде чем я снова решила звонить начальнику президентской охраны.

– Мы все еще на блокпосту, нас 30 журналистов, – напомнила я, с ужасом думая о том, что времени – четыре часа утра. – Если нет автобусов, пусть разрешат идти пешком.

– Вы что, город простреливается! – Хасанби был явно раздосадован. – Ничего не понимаю, мне сказали, что ваша проблема уже решена!

И положил трубку. Позже я узнала, что министр внутренних дел Хачим Шогенов, руководивший ведомством почти 15 лет, фактически не признал власти нового президента Арсена Канокова. И, разумеется, проигнорировал приказ президента впустить в город журналистов.

В половине пятого утра Рустама вызвали по рации. Ему приказали отправить нас в город на попутных машинах. Это Хасанби доложил президенту, а тот распорядился любыми средствами доставить журналистов с блокпоста в город.

Еще полчаса мы ждали попутных машин. Кому может быть с нами по пути в осажденный город в пять утра? Спасителем оказался водитель маршрутного такси, невесть зачем направлявшийся в город. Журналисты набились в эту маршрутку.

– Иди в патрульную машину, – крикнул Рустам, у которого я теперь была в авторитете, – она все равно будет вас сопровождать.

Я втиснулась в патрульную машину, забитую бронежилетами и автоматами, и поехала в гостиницу «Интурист», построенную еще депутатом Госдумы Арсеном Каноковым, который, став президентом, занимал весь нулевой этаж. Гостиница была шикарная. С огромным холлом под мрамор, с фонтаном.

– Господи, хоть часок поспать, – простонал кто-то, бросая сумки на пол.

Но поспать удалось не всем. Лифт не работал, а дверь на лестницу была закрыта. Пока искали ключи, прошел час. А в девять утра в центре города начался штурм.

Это был ужасный день. Засыпая на ходу, мы носились от одного здания к другому, смотрели на трупы боевиков, расспрашивали местных жителей о произошедшем. В полдень я попала к зданию УИНа. С расстояния 500 метров я видела, как БТР стреляли по зданию, как туда ворвался спецназ, как все закончилось. Потом стали опознавать убитых. Оказалось, что убитые боевики все местные. Те самые ваххабиты, которые говорили: «Дайте нам просто верить так, как мы хотим».

– Пушечное мясо, – говорили о них военные. – Они даже воевать толком не умели. Кто-то им дал команду, они и похватали автоматы. А главари в стороне.

Я уехала, не позвонив Руслану Нахушеву. Я знала, что кто-то из журналистов с ним встречается, но сама не хотела. Мне казалось, что он напрасно убеждал меня в невиновности ваххабитов. Но уже в Москве я, обдумав все произошедшее, все же решила ему позвонить.

– Мой телефон прослушивается, – сказал он сразу.

Тогда я послала ему SMS-сообщение. Я спрашивала, виделся ли он с кем-то из джамаата и как они объясняют произошедшее.

– Все от них задержаны, в розыске или в раю, – пришел ответ. – Я один остался. И то – пока.

Я спросила, жив ли Андимиркан Гучаев.

– 13-го я созванивался с ним и другими, – ответил Нахушев. – Просил всех сидеть дома. Найдут не дома – запишут в пособники. Но все боятся, что зачистят всех. Все сейчас скрываются.

– А вы не боитесь со мной общаться? – получила я еще одно SMS. – Некоторые газеты уже записали меня в организаторы теракта. Не боитесь вызовов в прокуратуру?

Я ответила, что знаю законы, а по закону Нахушев пока не террорист и не в розыске.

– Что толку в законах, я тоже их знаю, – ответил Нахушев. – Для кого они написаны? Не для нас, мусульман.

Я спросила еще раз, что думает Нахушев по поводу нападения на Нальчик. Он ответил, что это провокация. И добавил:

– У вас из-за меня будут проблемы.

И отключился. А через неделю он пошел на допрос в ФСБ и исчез.

Его друзья-правозащитники говорили, что от Нахушева, который начал сильно мешать правоохранительным органам, просто решили избавиться. Он, конечно, мог и сам уйти в подполье. Как Мукожев или Астемиров. Но те же правозащитники говорили, что на него это не похоже.

А еще через неделю МВД России не выдало мне аккредитацию на работу в Чечне.

04.06.2007. «Кавказцы здесь не хозяева»

Северо-Западный район Ставрополя. На заборах и остановках надписи: «Чурки, вон из города!» и «Ставрополь – город для русских». Здесь много людей с кавказской внешностью, но вечером их гораздо меньше на улице, чем днем. То есть вечером их на улице практически нет. Этот район давно пользуется дурной славой среди кавказской части населения: говорят, в последнее время тут участились рейды местных скинхедов. Здесь больше всего драк на межнациональной почве. Последняя произошла ночью 24 мая. В ней участвовало около 300 человек, и ее жертвой стал студент Гилани Атаев. Труп 18-летнего парня 25 мая увезли на родину, в ингушское село Пседах. Еще 30 человек – кавказцев и славян – попали в местные больницы с ранениями разной степени тяжести. Несколько дней после этой драки и власти, и правоохранительные органы хранили молчание.

Только когда в центре города, на площади Ленина, собралась толпа кавказцев, требующих наказания виновных, власти испугались. К площади стянули спецназ, а двери в административные заведения были спешно заперты. Митинговавших было всего человек 40, и они пришли без плакатов, потому что это был несанкционированный митинг. – Или приструните скинхедов, или на Ставрополье начнутся массовые беспорядки! – кричали они.

К ним по очереди выходили чиновники разных рангов, пытаясь уговорить митингующих покинуть площадь. Они ушли после того, как им пообещали создать совместные отряды самообороны для защиты жителей города.

Сразу после этого митинга городской совбез распространил заявление, в котором назвал массовую драку в Северо-Западном районе «событием нерядовым», осудил молчание правоохранительных органов, «не готовых к тому, чтобы представить хоть короткую достоверную информацию о произошедшем ни представителям прессы, ни администрации города», и призвал всех горожан к благоразумию и терпимости. Можно было подумать, что в правоохранительных органах задумаются над ошибками и исправятся. Но не тут-то было. Ни один милицейский начальник разговаривать по-прежнему не хотел, и даже пресс-службы правоохранительных структур хранили молчание. Город полнился слухами о том, что Гилани Атаева на самом деле застрелили омоновцы, что трупов на самом деле два, но милиция это скрывает и что скинхеды кричали: «За Русь!» – а кавказцы: «Аллах акбар!» Но что произошло на самом деле, никто рассказать не мог.

Однажды мне почти повезло. Я просила встречи с прокурором Промышленного района (он участвовал в расследовании массовой драки на северо-западе города), и неожиданно меня пригласили в районный ОВД. Прокурора я увидела в кабинете начальника угрозыска Александра Сидоренко, но он не произнес ни слова. Зато Сидоренко сказал:

– Мы вам ничего рассказывать не будем, а вот вы расскажите, что вам удалось узнать.

В общем, разговора не получилось.

Мэр города Дмитрий Кузьмин не подходил даже к мобильному телефону, а заместитель главы городского комитета по делам национальностей Валерий Новиков сказал в трубку:

– Обращайтесь в прокуратуру. А у нас нет времени на разговоры, да и сказать нечего, мы этой драки не видели.

В краевой прокуратуре посоветовали прочитать пресс-релиз. В нем я ничего не нашла, кроме того, что драка 24 мая «не связана с межнациональными отношениями» и что «правовая обстановка в Ставрополе является стабильной».

На следующий день после митинга кавказцев я сидела на площади с самым активным его участником – руководителем организации «Братский союз народов Кавказа» Асхабали Алибековым – и слушала его версию массовой драки на северо-западе.

– 23 мая скинхеды избили двух чеченских студентов, – говорит Асхабали. – Одного доставили еле живого в больницу с черепно-мозговыми травмами. А 24-го у клуба игровых автоматов «Мидас» собрались группы славян и кавказцев, чтобы устроить разборку. Ребята решили выйти один на один, решить спор в поединке. Пока они дрались, милицейская машина стояла напротив и из нее за дракой наблюдали. Потом, когда поединок закончился и все должны были разойтись, кто-то из славянской группы кинул в кавказцев бутылку. Началась потасовка. Подскочили милиционеры и тоже стали бить, причем только кавказцев. Когда началась уже настоящая бойня и в ход пошли кирпичи, тротуарная плитка и арматура, подъехал ОМОН. Началась стрельба. Один участник, Заурбек Ахматов, рассказывал мне потом под запись:

– Омоновцы били только нас, славян не трогали. Я увидел, как менты бьют одного моего знакомого, я бросился ему на помощь, меня тоже стали бить, я схватил палку, а мент выстрелил мне по ногам.

Заурбек лежит в больнице с простреленными ногами, и его так припугнули в милиции, что теперь он говорить ничего не хочет. Но запись у меня осталась, и я отдал ее в ФСБ.

– Заурбека отвезли в больницу в одной машине с Гилани Атаевым, тот был уже мертвый, – продолжает Асхабали. – Ему перебили горло. Вот он, смотрите, ребята успели заснять.

Я смотрю на фото в мобильном телефоне: парень на носилках, с откинутой головой и посиневшим лицом.

– Родители отправляли его на учебу, а не на войну, – гневно говорит мой собеседник, – а получили из Ставрополя труп. А знаете почему? Потому что и властям, и правоохранительным органам наплевать на это. Я тренер по карате, ко мне часто пацаны приходят и рассказывают: там избили черного, тут избили. На работу черным устроиться сложно. Мою дочь в школе чуркой называли, пока я не пошел и не разобрался. Черные здесь все – бандиты. И вот результат – труп. А если чеченцы, ингуши мстить начнут?

Асхабали рассказывает, что прошел вторую чеченскую войну, служил в спецназе, но никогда не думал, что его будут называть чуркой его же коллеги.

– Омоновцы и милиционеры все еще живут понятиями войны, – говорит он. – Обычно как драка происходит? Пока черные дерутся со славянами и славяне держат верх, омоновцы стоят и наблюдают. Как только славяне проигрывают, омоновцы тут же вступают в бой и крутят руки черным. У нас тут ОМОН называют особым отрядом нацистов. Многие из них воевали в Чечне и сейчас в мирной жизни продолжают воевать с чеченцами.

У клуба игровых автоматов «Мидас» расчищена земля – здесь собираются разбить клумбы. Рядом свален стройматериал, который во время драки 24 мая и стал орудием массового избиения. Вечером здесь всегда много молодых людей.

– Они на вечерний моцион выходят, погулять, – рассказывает глава чеченской диаспоры Ставрополья Ваха Кучиев. – Вот и в тот день вышли, наткнулись на славян. За день до этого скинхеды избили двух чеченцев, и вот на почве этого группировки сцепились. Устроили поединок. Кавказец победил, но славяне стали кидать бутылки, спровоцировали драку. Один из активных участников Гилани Атаев попал под дубинки милиции. Когда его избивали, ему на помощь бросился Заурбек Ахматов, но ему прострелили ноги. Атаев умер в машине. И надо еще расследовать, почему милиция применила к нему такие методы и почему милиция стреляла по Ахматову. В ту ночь у Промышленного ОВД собралась толпа родственников и знакомых Атаева, они были в гневе, и я всю ночь там провел, успокаивая людей и объясняя им, что своим гневом они могут навредить всем чеченцам, которые живут и работают в Ставропольском крае. Вообще, честно говоря, ситуация сложная.

Я спрашиваю Ваху, что будет, если родственники убитого начнут мстить.

– Они, конечно, могут, – соглашается Ваха. – Но мы контролируем ситуацию. Мы держим связь с родными этого парня. Я не думаю, что они пойдут на криминал. Это нормальная семья. Хотя все в руках Аллаха. Главная причина этой трагедии – беспредел правоохранительных органов. Все свидетели подтверждают, что ОМОН бил дубинками только кавказцев. Понимаете, что это значит?

– Значит, межнациональную рознь разжигают правоохранительные органы? – подвожу я итог.

Но Ваха вдруг неожиданно меняет тон.

– Нет никакой межнациональной розни, – мирно говорит он. – Бьют всех – и русских, и греков. Просто нашему брату больше всех достается.

– Я ночью услышала крики, подбежала к окну, – вспоминает жительница многоэтажки у клуба «Мидас» Малика Керимова. – Я на восьмом этаже живу, но они так громко кричали, что всех перебудили. Мне показалось, что кричат по-чеченски. Увидела, что много людей, все дерутся, кидают друг в друга какие-то предметы, бутылки. И увидела чуть в стороне, как четверо милиционеров избивают парня, лежащего на земле. К ним подбежал с криками другой парень, но в него выстрелили, и он упал. Мне стало страшно. Как будто война снова началась. Я, знаете, никогда не думала, что в Ставрополе такое может быть. Но последнее время часто происходят такие вещи. Вот за день до этой драки избили знакомого парня Мовлида. Его дядя Хасан тут рядом живет, можете сходить.

Дом Хасана мы находим быстро. Мужчина вглядывается в наши лица, спрашивает, точно ли мы журналисты, и приглашает в дом. Его племянник уже пришел в себя, но Хасан волнуется и сбивчиво рассказывает о случившемся.

18-летний Мовлид Богатырев, студент ставропольского филиала Московского экономического университета, живет в Чечне, а когда приезжает на сессию в Ставрополь, останавливается у дяди Хасана на улице Грибоедова в Северо-Западном районе. Мовлид любит с другом Шамилем гулять во дворе школы № 7, расположенной неподалеку: там есть спортивная площадка. 23 мая Мовлид и Шамиль пошли в школу, но домой Мовлид не вернулся.

Он лежит в нейрохирургическом отделении 4-й горбольницы. Ему еще не сняли швы, и он передвигается с трудом. В одной палате с ним лежат двое крепких русских парней. Не стесняясь их, Мовлид рассказывает:

– Зашли мы во двор школы, а навстречу человек 20 – бритые, в руках у всех куски арматуры. Несколько человек прошли вперед, остальные окружили нас и стали бить. Я сознание сразу потерял, очнулся уже в больнице.

– Ублюдки, – цедит сквозь зубы рослый парень на соседней койке.

– А вы знаете, что драка у «Мидаса» из-за вас началась? – спрашиваю я Мовлида.

– Не, – парень растерянно улыбается. – Я же никого не просил.

Я выхожу в коридор. В самом конце, у окна, дежурят два милиционера.

– Охраняют скина, – объясняет сосед Мовлида по палате. – Того, что чеченца замочил.

Мы подходим к милиционерам. В палате, которую они охраняют, открыта дверь, и я вижу прикованного наручником к кровати крепкого парня с перебинтованной головой. У него сотрясение мозга, суд арестовал его прямо в этой палате.

– К нему нельзя, – вскакивают милиционеры. – И снимать нельзя. Он под стражей.

– За что вас арестовали? – спрашиваю я парня.

Но тот переворачивается на живот и прячет лицо в подушку.

– Они ходят с ножами и даже с пистолетами, им все можно! Они с нашими девочками гуляют, а потом бросают их, да еще и говорят, что русские все – гулящие. Сидите у себя в Чечне и не лезьте к нам тогда! Им, видите ли, не нравится, что у нас в городе памятник Ермолову стоит. А нам нравится! Это наш город! И это наша история. Они выгнали всех русских из Чечни. Скольких казаков они там убили, порезали! А сколько девчонок изнасиловали! Они сюда приезжают, воруют машины, мобильники, людей избивают, а потом исчезают в своей Чечне, и никто их там не найдет. Они там построили свое чеченское государство, в котором ни одной другой национальности нет места. Вот пусть и сидят там, а сюда не лезут!

Мой собеседник – обычный ставропольский житель. То, что я слышу от него, говорят практически все, кто цветом волос и кожи отличается от кавказцев. Владислав показывает мне памятник генералу Ермолову в центре города. И тоже в центре – скульптура, изображающая ангела-хранителя Ставрополя.

– Если сейчас русские прогнутся, то завтра ничего не останется, – говорит Владислав. – Идет война, они хотят построить тут халифат, а мы должны свою землю отстоять. Поэтому все русские парни сейчас собираются вместе. Кавказцы здесь не хозяева, это не их земля.

Внешне Владислав совсем не похож на скинхеда и таковым себя не считает.

– Я не скинхед, и у нас скинхедов нет, – говорит он. – У нас обычные пацаны, которым надоело прогибаться. Мы не собираемся нападать на кого-то или кого-то убивать. У нас нет ненависти к кавказцам вообще. Но если где-то тронут русского, мы за него постоим.

Мне показывают бедные спортивные клубы с названиями «Россия» и «Русь» в катакомбах старых заводов, я вижу тренировки парней в камуфляже в полях на окраинах Ставрополя.

– Мы учимся защищать себя и своих родных, – говорят те, кто сюда ходит. – И в этом нет ничего криминального. У чеченцев и дагестанцев по всему городу спортивные клубы, они все борцы. А почему нам нельзя? А камуфляж мы надеваем только здесь: он не так пачкается, как обычная спортивная форма.

Перед отъездом я встречаюсь с председателем Союза славянских общественных организаций Ставрополья Владимиром Нестеровым. Он говорит, что власти и правоохранительные органы пытаются преподнести драку на северо-западе Ставрополя как бытовую, но на самом деле это межнациональный конфликт, который давно назревал и только сейчас прорвался. И это только начало. Если случится еще одна подобная драка, то «это будет Кондопога, умноженная на сто, потому что громить пойдут всех и вся – все знают, кто где живет и у кого какой где бизнес». Он говорит, что власти не контролируют миграционные процессы и что из шести восточных районов Ставрополья за последний год выехало 30 % коренного славянского населения, а те, кто заселяется на их места, несут другую культуру и другие ценности. – Вот в Михайловске, например, кавказцы уже обложили данью местных таксистов, – говорит Нестеров. – А краденые машины – это вообще кавказский бизнес. Недавно, например, даже украли «девятку» у фээсбэшников и потребовали денег. А еще недавно в Грачевском районе русские и дагестанцы перестрелялись, а милиция приехала только на четвертый день и пригрозила завести дело о межнациональной розни – в общем, заставила всех забрать заявления. Как будто оттого, что они боятся произнести «межнациональная рознь», проблема исчезнет.

Нестеров вспоминает, что в феврале застрелили атамана Нижнекубанского казачьего войска из-за бизнеса, который с ним не поделили кавказцы. А потом в Ставрополе зарезали молодого парня Трунова, а убийцы скрылись то ли в Чечне, то ли в Дагестане.

– После таких преступлений всегда скрываются в этих республиках, как будто войны не было и как будто Россия не наводила там порядок, – говорит лидер Славянского союза. И наконец он говорит, что по местным законам культурные национальные общества получают на развитие деньги из бюджета, а славянские организации денег не получают и не могут открыть центры по воспитанию молодежи.

– У нас 18 клубов по всему Ставрополью, – говорит Нестеров. – У нас есть своя программа, одобренная правительством. Она называется «Поверь в себя». Но мы не можем провести все это в массы, потому что мы общественная организация, а не коммерческая, и власти нам не хотят помогать. А ведь эта наша программа предусматривает не только физическую подготовку. Мы предлагаем изучать историю в таком ключе, что Россия была не покорителем и завоевателем народов Кавказа, а помогла развиваться этим народам. И что Ермолов был не палачом, как это сейчас некоторые кавказские ученые преподносят, а военачальником, который думал о благе России. И мы с удовольствием примем в эти клубы ребят всех национальностей, потому что только так можно решить эту проблему недоверия и враждебности.

– Вряд ли они пойдут в ваши клубы, – говорю я.

– Это вина их диаспор, которые работают здесь. Вот недавно мы проводили футбольный турнир в честь генерала Ермолова. Пригласили все диаспоры.

– Неужели пришли?

– Ни один не пришел. Просто они не хотят с нами работать. У них идеология другая.

10.09.2007. Охота на ингушей

Человек, позвонивший мне в редакцию, представился Асланом.

– Вот вы много пишете про Беслан и про Осетию, – сказал он. – А вы знаете, что осетины организовали группу, которая мстит ингушам за Беслан? Знаете, что со времени Беслана пропало несколько десятков ингушей? Если вам интересно, приезжайте, я помогу с материалами.

Что осетины мстят ингушам за Беслан, мне говорили и раньше. Но за три года, прошедшие после трагедии, я ни разу не слышала от самих осетин, что они собираются кому-то мстить. Мой телефонный собеседник утверждал, что у него есть официальные данные о том, что после Беслана в Северной Осетии началась настоящая охота на ингушей.

Перед отъездом я выяснила, что в начале июля пропали два пожилых жителя села Чермен Пригородного района – района, населенного преимущественного ингушами, который ингуши и осетины делят с 1944 года, когда он указом Сталина был передан Северной Осетии. Сразу после исчезновения стариков Мухажира Гайсанова и Магомеда Таршхоева в Чермене собрался большой митинг, и местные жители отказались расходиться, пока не вернут пропавших. К митингующим приехал федеральный инспектор Сулейман Вагапов. Он сообщил, что есть несколько версий похищения, одна из которых – месть за Беслан.

Вскоре дело о пропаже ингушей было передано для расследования в управление Генпрокуратуры по Южному федеральному округу, а из Москвы в Осетию вылетели оперативно-розыскные группы МВД и ФСБ России.

Я прилетела в Беслан и в тот же вечер отправилась в Назрань. Граница была закрыта. На Черменском посту меня остановили, проверили документы и сообщили, что не могут пропустить в Ингушетию из-за ЧП. В этот день в республике подорвали машину с милиционерами, скорее всего, в отместку за убитого накануне молодого ингуша, которого правоохранительные органы называли боевиком, а местные жители – обычным парнем. А накануне была расстреляна семья русской учительницы Веры Драганчук.

– Там такой бардак, вы даже не представляете, – сказал мне один из омоновцев на посту. – Один в один как в Чечне до войны.

– А завтра я смогу проехать?

– Вы с утра приезжайте. Если все стихнет, конечно, проедете.

Я не смогла проехать ни на следующий день, ни еще через два дня. Граница была закрыта не только из-за третьей годовщины Беслана. Ингушетию лихорадило.

Правоохранительные органы убивали местных жителей, называя это спецоперациями, местные убивали и обстреливали сотрудников милиции и ФСБ, а 2 сентября сотрудники милиции и ФСБ едва не перестреляли друг друга в Карабулаке.

Я позвонила Аслану, и он приехал за мной сам. Показал удостоверение сотрудника правоохранительных органов и кипу бумаг – копий страниц уголовных дел. Разговаривать со мной на территории Северной Осетии категорически отказался. Мы проехали через Черменский пост, на котором машину Аслана, видимо, знали и даже не проверили, и остановились сразу за постом.

– Это нейтральная территория, – сказал Аслан. – Ингушский пост впереди, осетинский за нами.

Похищения ингушей, по словам Аслана, начались летом 2005 года – тогда пропал житель села Дачное Пригородного района 40-летний Чингисхан Чахкиев. Через три дня его труп с перерезанным горлом раскопала собака. Это произошло у селения Коста, недалеко от Беслана. Через месяц в селе Дачное из автомобиля «ВАЗ» серебристого цвета был обстрелян местный житель Тариев, с ранениями он был доставлен в больницу в Ингушетию. Этот автомобиль так и не нашли, хотя он фигурировал еще в нескольких нападениях и похищениях. В октябре того же года в селе Куртат пропал без вести 25-летний Ахмед Сурхоев. В начале ноября исчез житель Дачного Маули Матиев, а спустя несколько дней автобус, следовавший из Назрани в Тарское, в районе поселка Южный остановила милиция.

Заявив, что «ингуши стреляют в осетин», сотрудники милиции доставили пассажиров автобуса в райотдел, правда, через час всех отпустили.

– С этого момента похищения становятся ежемесячными, – рассказывает Аслан, листая оперативные сводки. – 15 ноября в селе Донгарон пропадает Осман Мурзабеков. 23-го в Дачном – Башир Албаков.

Аслан перечисляет новые имена и фамилии, всего в его списке 21 человек. Двое из них оказались чеченцами, они пропали, когда приехали в Осетию на машине с ингушскими номерами. Выкупа ни за кого из них не требовали.

– Вы же говорили, что пропавших несколько десятков.

– По сводкам так и есть, но я потом проверил – оказалось, что многие были в оперативной разработке. То есть я не могу сказать вам точно, что все они невиновные люди. Хотя у нас легко назвать бандитом любого. Но эти 21 человек точно ни к чему не причастны. Я видел опросы свидетелей и родственников. Их убрали только потому, что они ингуши. И обратите внимание, что основная часть пропала в районе центрального рынка Владикавказа или автостанции № 2 – туда приходят маршрутки из Назрани. Но самое интересное – не это. Есть предположение, что к похищениям причастны сотрудники МВД Северной Осетии, в частности РОВД Пригородного района. В нескольких случаях свидетели видели, как этих людей задерживают сотрудники милиции. А последние похищенные—старики Гайсанов и Таршхоев—вообще пропали прямо напротив здания МВД Северной Осетии. Там нашли пустую машину Гайсанова с документами.

По словам Аслана, эту версию подтверждает свидетель, который сам чуть не стал жертвой похищения. В районе птицефабрики у села Дачное сотрудники милиции попытались посадить в свой «уазик» проходившего по улице местного жителя Магомеда Барахоева. Барахоев стал сопротивляться, в это время рядом остановилась машина, в которой ехали ингуши, они выскочили и отбили его. На следующий день Барахоев, скрывшийся в Ингушетии, дал показания на сотрудников Пригородного РОВД, имена которых вскоре были установлены. Однако следователь северо-осетинской прокуратуры отказался возбуждать уголовное дело против оперативников.

– Правоохранительные органы Северной Осетии покрывают эти преступления, – уверен Аслан. – Потому что эти преступления им на руку. Несмотря на то что Путин дал указ вернуть всех беженцев в Пригородный район до конца этого года, сейчас процесс переселения заглох.

Аслан отдал мне свой список, и я отправилась к родственникам пропавших мужчин. Ближе всего к Назрани – ингушское село Экажево. Здесь находится дом 32-летнего Аламбека Кациева. Его мать Софья с порога спрашивает меня, что установила Генпрокуратура. Объясняю, что я всего лишь журналист, и прошу Софью рассказать, как пропал ее сын.

– Да я сама ничего не знаю! – растерянно говорит она. – 22 июля уехал во Владикавказ к дяде. И больше я его не видела.

Дядя Аламбека Ибрагим Бойяев приезжает через полчаса, он подробно рассказывает, что полгода назад Аламбек вместе с ним уехал в Москву на заработки. Ибрагим клал паркет с национальным рисунком, Аламбек ему помогал. Москвичам национальный рисунок пришелся не по вкусу, и Ибрагим с племянником в начале июля вернулись домой.

– Я всю жизнь живу во Владикавказе, и там у меня хорошие связи. Я быстро нашел клиентов, – вспоминает Ибрагим. – Попросил Аламбека помочь. Мы должны были положить паркет в одной квартире и вернуться в Экажево – здесь строится мечеть, и нужна была наша помощь.

– Он ушел из дома около восьми, – включается в разговор Софья. – Я переживала – я всегда переживаю, когда он ездит во Владикавказ. Позвонила ему где-то в 9.15 утра, спрашиваю: «Где ты?» Он говорит: «Все нормально, я уже приехал, минут через 20 буду у дяди». Я перезвонила ему через полчаса, но телефон уже был отключен.

– Потом следователь сказал нам, что есть распечатка телефонных звонков, – говорит Ибрагим. – Они установили, что в тот момент, когда сестра звонила Аламбеку, он находился во Владикавказе в районе автостанции. Значит, там и пропал.

В дом заходит еще один его обитатель – 80-летний дед Аламбека Магомед. Он только что вернулся с похорон племянника – сотрудника милиции, погибшего при подрыве милицейской машины. Он говорит, что ежедневные убийства в Ингушетии ведут к истреблению народа. И что убийство семьи русской учительницы показывает, в каком положении находится все ингушское общество.

– Это распад Ингушетии, такого у нас никогда не было, – говорит он. – Русские раньше нормально с нами жили. Русские учителя наших детей учили. Это уже не люди, кто убивает учителей. Из-за них на ингушей смотрят как на зверей.

Старик замолкает, долго смотрит в окно. Софья горестно вздыхает. Ибрагим с беспокойством смотрит на отца.

– Найдите внука, живого или мертвого, – говорит строго старик. – Если нет уже человека, земле предать его надо.

Софья начинает рыдать.

Чермен, Пригородный район Северной Осетии. Во дворе дома Магомеда Таршхоева, пропавшего в начале июля, собрались старики. Они сидят на скамейках и что-то обсуждают. Брат Магомеда Мурат Таршхоев провожает меня в дом. Я спрашиваю, что он думает о похищениях.

– Это делают профессионалы, – говорит Магомед. – Но надо ждать. Следователь сказал, любая провокация может привести к войне.

Во внутреннем дворе сидят родственницы пропавшего Магомеда, они приходят сюда каждый день, чтобы поддержать его жену Малику. Среди них – жена еще одного пропавшего, Мухажира Гайсанова.

7 июля Таршхоев и Гайсанов отправились в гости к родственникам в ингушский город Джейрах. Чтобы из Чермена попасть в Джейрах, надо проехать через Владикавказ. В десять утра старики заехали на центральный рынок Владикавказа, там их видели знакомые, которые потом показали следователям, что старики были веселыми, шутили и, купив на рынке шерстяные жилеты и брюки, сели в «Жигули» и уехали. В 11.04 Таршхоеву позвонила сноха. Потом, опираясь на телефонную распечатку, следствие установило, что в это время старики находились недалеко от центрального рынка, в районе Пушкинской площади. В 15.00, когда Гайсанову позвонила жена, его телефон уже был отключен. Примерно в это же время его машина была найдена недалеко от здания МВД – ни Таршхоева, ни Гайсанова в ней не было. Отсутствовали техпаспорт и водительские права Гайсанова, хотя все остальные документы остались в машине. Из-за этого родилась версия о том, что вскоре после одиннадцати у здания МВД автомобиль Гайсанова остановили сотрудники милиции, именно поэтому водитель, выходя из машины, взял с собой техпаспорт и права. – Это милиция таскает ингушей, – уверенно говорит жена Гайсанова Хава. – Все на них указывает. Но как они все это делают – безнаказанно, бесследно? Что им сделал мой или ее муж? – Хава показывает на Малику. – Я еще могу понять, когда молодых похищают – может, они в чем-то и виноваты, но мой муж таксовал, а Гайсанов в колхозе всю жизнь проработал, в одной бригаде с осетинами, а во время конфликта в 1992 году осетины с нашей улицы в нашем подвале прятались.

Мы вообще отсюда не уезжали во время войны, потому что муж сказал: умирать будем дома.

Какая-то маленькая женщина робко встает и подходит ко мне, протягивая фотографию молодого парня.

– Мой сын молодой, конечно, – говорит она тихо. – Ему 22 всего. Но он ни в чем не виноват, я знаю. У него порок сердца. Ему клапан менять надо. Его из армии комиссовали через год после призыва. Он 9 мая во Владикавказ поехал с другом, Арсамаковым. Тот тоже молодой. Меня спрашивают, зачем они поехали во Владикавказ. А куда им ехать – они же в Осетии прописаны. Вот вчера мне пришло письмо, что дело о пропаже сына передано в Генпрокуратуру. А какая разница, кому оно передано? Время уходит, а его не нашли до сих пор.

С фотографией сына Руслана Озиева она ходила по центральному рынку Владикавказа несколько дней. Нашла знакомых, которые видели парня. Следователи, запросив данные с камер наружного наблюдения на центральном рынке, установили, что парни вошли на территорию рынка. Их выход камеры не зафиксировали.

– Они не стали бы садиться в чужие машины, они бы сопротивлялись, – продолжает мысль Хава Гайсанова. – Раз они не сопротивлялись, значит, их задерживали сотрудники милиции. Только поэтому все происходит так тихо. Но я этого так не оставлю. Я пойду в Европейский суд. Пока моего мужа не вернут, я не успокоюсь.

Я спрашиваю женщин, кто, по их мнению, стоит за пропажей их родных.

– Говорят, это месть за Беслан, – тихо говорит Малика Таршхоева.

– А я в это не верю! – возражает Хава. – У осетин есть Калоев, который поехал в Швейцарию, чтобы отомстить за смерть своей семьи. Я бы ему руку пожала! Если бы мстили за Беслан – мстили бы тем, чьи родственники пошли захватывать школу. Найди сына или брата того, кто убил твоего ребенка, и убей его – вот это кровная месть. А мстить всем подряд нельзя. Да будь они прокляты в седьмом колене – те, кто в Беслан пошел убивать. Это не мужчины.

– Я слышала, что у осетин есть две группировки – «Лес» и «Дети Беслана», – снова говорит Малика.

– А твой муж при чем? – говорит Хава. – Какое отношение он имеет к Беслану?

Женщины начинают громко спорить. Тех, кто считает, что ингушам мстят за Беслан, меньшинство.

– Кто же тогда стоит за похищениями? – спрашиваю я Хаву.

– Кто-то хочет, чтобы ингуши начали мстить за своих похищенных, – уверенно отвечает Хава. – Хотят 1992 год повторить. Чтобы войска сюда ввести. Но мы уже не такие дураки. Мы в суды пойдем, а не в лес.

В этот день я посетила еще одну семью – семью Яндиевых в селении Карца. 33-летний Магомед Яндиев вышел из дома 27 марта 2006 года и до сих пор не вернулся. В этой семье десять детей, среди которых Магомед – единственный сын. Его мать Циэш до сих пор ждет его домой. Пожилая женщина дрожащими руками достает из альбома фотографии сына.

– Он работал в Назрани автомехаником, – говорит она. – В тот день поехал во Владикавказ, купил запчасти и отправил их в Назрань вместе со знакомым водителем маршрутки. Минут через десять после этого он позвонил сестре и сказал, что его задержали сотрудники милиции.

Женщина зовет дочь. В комнату заходит сестра Магомеда Залина.

– Он говорил спокойно, – вспоминает девушка. – Я так поняла, что у него проверят документы и отпустят. Я перезвонила ему через 20 минут, но телефон был отключен. У нас был следователь. Сказал, что водитель маршрутки, который знал брата, видел, как тот уходит с вокзала пешком. И еще они определили, что последний звонок был в районе автостанции. Говорят, на этой автостанции и на центральном рынке какие-то группы работают.

– У Магомеда были какие-то мотивы, чтобы взять оружие и уйти в горы? – спрашиваю я.

– Он бы никогда не ушел, не сказав, – качает головой Циэш.

– Он знал, как мать за него боится, – говорит Залина. – Особенно после смерти отца.

Отец Залины умер в 1995 году.

– Его избили на улице какие-то люди, – вспоминает Залина. – После конфликта 1992 года ингушей ненавидели. Отец ушел днем и не вернулся, мы нашли его на улице, он был без сознания. Мы на санках притащили его домой. Ему отбили все внутренности. Это было 21 декабря. 29-го он умер в больнице.

– Значит, все-таки у Магомеда был мотив, – говорю я.

– Нет, он никогда не ушел бы воевать, – повторяет мать. – Он все время работал. Он машины делал. И еще покупал на бойне шкуры, дома их сушил, а потом продавал. Он знал, что мы без него пропадем. У нас нет работы, в Осетии ингушей на работу не берут.

– А после Беслана не только с работой проблемы, – говорит Залина. – Нас все здесь ненавидят. Мы из дома боимся выйти. Даже в больницу ингушей не берут. Вот у сестры диабет, ей недавно плохо стало, мы вызвали «скорую» – нас не приняли в республиканской больнице. Сказали: «Вы наших детей убиваете, езжайте в свою Ингушетию». А в Ингушетии нам говорят: «Что вы сюда ездите, вы же в Осетии прописаны!» И куда нам деваться?

На центральном рынке Владикавказа очень шумно и многолюдно. Фотокорреспондент Сергей Михеев делает один снимок у входа на рынок, и мы заходим внутрь. Минут через десять в торговых рядах к нам подходят двое рослых парней в гражданской одежде и просят пройти с ними. Я спрашиваю, на каком основании мы должны идти с людьми без формы и каких-либо опознавательных знаков. Но парни непреклонны.

– Вы провели запрещенную съемку, – наконец говорит один из них.

Мы проходим через весь рынок, но у входа в какое-то небольшое здание я говорю нашим конвоирам, что внутрь мы не войдем.

– Давайте разговаривать на улице, где нас видят люди, – говорю я. – Может быть, мы зайдем и никогда оттуда не выйдем.

Подошедший к нам директор рынка обижается.

– У нас тут никто не пропадает, – говорит он. – Просто съемка на рынке запрещена.

– Но у вас нигде это не написано, – возражаю я.

– Видите вон тот памятник, – показывает директор на маленький мемориал с цветами. – Здесь погибло 50 человек. Их ноги и руки мы находили на крыше вон того павильона. Мы охраняем рынок так, как считаем нужным, чтобы никто больше здесь не погиб. Стирайте свои фотографии!

Через два дня я стояла на новом бесланском кладбище и слушала имена всех, кто погиб в школе № 1. Я видела много молодых и крепких мужчин, которые плакали у могил. Я спрашивала у знакомого чиновника, могут ли эти мужчины мстить ингушам. Чиновник сказал, что осетины – не варвары. И спросил, почему я не еду в Ингушетию расследовать убийство русских, которых «уничтожают по национальному признаку». Потом он показал на одного из бесланцев, стоящего у могил жены и двоих детей.

– У него никого не осталось, – сказал чиновник. И показал на группу парней, у которых погибла мать. И еще на одного человека, похоронившего пятерых.

– Ты можешь спросить у них, будут ли они мстить, – сказал чиновник. – Но я не могу. И никто в Осетии не сможет. У нас нет морального права. Люди ждали, что власть проведет расследование и накажет виновных. Но этого не случилось. И даже если эти люди взяли в руки оружие, чтобы мстить, – в этом виновата власть.

– Но вы же сами власть, – говорю я.

– Какая мы власть! – машет рукой мой собеседник. – Ни один из нас даже в оперативный штаб не входил. Нас никто не спросил, надо ли договариваться с террористами и как. Мы там были никто.

Потом я сидела на окраине кладбища и смотрела, как в небо поднимаются 334 воздушных шара. Ко мне подошел молодой человек в черной майке с надписью «Антитеррор». Он охранял кладбище в эти траурные дни. Я спросила его, кого бы он наказал за Беслан.

– Генералов, – сказал он.

– А ингушей?

– Ингуша убьешь, он потом убьет осетина, и это никогда не кончится, – сказал парень. – Мы не мстим ингушам. Но я точно знаю, что в Осетию их пускать нельзя. Они будут ислам нам насаждать. У них по 12 детей в семьях, а у нас – по двое, и тех убивают. Через десять лет вся Осетия будет заселена ингушами. А они с нами в мире жить не будут. Они вон русских у себя всех поубивали. А у нас в республике живут все национальности. Нет, мы никогда уже не сможем жить с ингушами.

На следующий день мне снова позвонил Аслан.

– Следственная группа заканчивает работу, – сказал он. – Говорят, в Осетии работает группа, в которую входят и сотрудники милиции, и простые люди. Там находятся и выходцы из Южной Осетии. Многие живут в ингушских домах и, конечно, не хотят, чтобы ингуши вернулись. Эта группа была создана еще в 1992 году, во время конфликта, они активно воевали. После конфликта все эти годы они контролировали таможню на Ларсе и Рокский тоннель, вся контрабанда через них шла. Им все позволяли, потому что они в 1992 году отличились. Но последнее время их стали прижимать, осетинские власти решили навести порядок. Группу эту приказали расформировать. И сразу после этого начались похищения, нападения на ингушей, обстрелы их домов в Пригородном районе. Эта группировка решила припугнуть власти, показать, что их нельзя трогать – или они приведут Осетию к войне. Только я не знаю, назовут их сейчас или побоятся.

Я обзваниваю осетинских чиновников, чтобы выяснить, прав ли Аслан. Власти этой республики неохотно общаются с журналистами, особенно на такие темы, как осетино-ингушские отношения. Мне с трудом удается договориться о встрече с замминистра внутренних дел Северной Осетии Сосланом Сикоевым.

– Это все ерунда! – оборвав мой вопрос на полуслове, резко говорит полковник. – У нас нет похищений людей по национальному или религиозному признаку. С 1993 по 2006 год у нас похищено 456 человек, из них 297 осетин, 122 русских, в том числе 75 военнослужащих, 11 армян, 5 чеченцев, 6 ингушей. Освобождено 311 человек, из них 209 без выкупа. Судьба 120 человек неизвестна. Но мы на разделяем этих похищенных по нацпризнаку. Так далеко зайти можно.

– И вы не знаете, что по делу о похищенных ингушах работает следственная группа, которая приехала из Москвы?

– Знаю. Из МВД России действительно приехала группа. Работает следственная группа Генпрокуратуры. Мы с ними в тесном контакте. Но речь не идет о похищениях по нацпризнаку. Похищают людей ради выкупа или из-за бизнеса.

Я достаю список, который мне дал Аслан, и протягиваю его полковнику. Он смотрит, и, видимо, сразу его узнает.

– Да, эти факты действительно имеют место, – говорит он уже менее возмущенно. – С 2005 по 2007 год совершено 20 преступлений в отношении лиц ингушской национальности.

– У вас есть данные о похищениях лиц других национальностей за этот период?

– Нет. Потому что мы не ведем учет по нацпризнаку.

Я пересказываю полковнику Сикоеву историю свидетеля Барахоева, которого отбили из рук милиционеров, и спрашиваю, возможно ли, что сотрудники милиции причастны к похищениям людей.

– С этим Барахоевым все совсем не так, – снова возмущается полковник, доставая из папки какую-то бумагу. – Все опять переврали! В тот день в Дачном был похищен кабель, и наши сотрудники проводили розыскные мероприятия. Барахоева остановили, чтобы спросить, не видел ли он кого-то подозрительного в этом районе. В это время из села выскочила группа ингушей, которые набросились на наших сотрудников с криками: «Не трогайте ингушей». Началась драка. Наши сотрудники пострадали. И после этого они говорят, что осетинская милиция пыталась похитить Барахоева! В этой драке, кстати, принимал участие некто Беслан Яндиев, осужденный на колонию общего режима, но находившийся почему-то не в колонии, а дома.

– А как же пустая машина Гайсанова, найденная у здания МВД? Разве это не бросает тень на вашу структуру?

Полковник устало растирает виски.

– Мы разбираемся по этому делу. Но машина была найдена не у здания МВД, а гораздо дальше, у Комсомольского парка.

– Мне известно, что есть распечатка телефонных звонков, поступивших на мобильные телефоны похищенных. И судя по этой распечатке, люди в основном пропадали в районе автостанции № 2 и центрального рынка Владикавказа.

– Эта распечатка носит служебный характер, и вы не можете располагать этими данными, – напрягается милиционер.

– Но вы знаете о том, что похищения происходят в основном в двух точках?

– Мы работаем в этих точках. Но я не могу сказать, что на автостанции сидит группа, которая похищает ингушей.

– Это может быть месть за Беслан? Об этом говорят даже чиновники в ЮФО.

– Беслан, конечно, многое изменил не только в нашей республике, – подумав, говорит Сикоев. – Весь август и начало сентября все правоохранительные структуры страны работают в усиленном режиме, и это уже который год. Мстители за Беслан – это всего лишь одна из версий. Любая версия имеет право на существование. В Чечне в ходе каких-то спецопераций тоже пропадали люди, а потом эти исчезновения на осетин почему-то вешали. Поймите, такие громкие дела не раскрываются быстро.

Мой собеседник, вспомнив что-то, звонит по внутренней связи.

– Сколько похищений на Висангирееве? – спрашивает он в трубку и обращается уже ко мне. – За последний год наш РУБОП задержал две группы – Гатагажева и Висангиреева, которые подозреваются соответственно в похищениях 15 и 3 человек. Это ингуши, которые похищали людей в Северной Осетии, увозили их в Ингушетию и держали там в своих подвалах в Малгобеке. А говорили, что похищают осетины. До тех пор, пока не найдены те, кто стоит за похищениями людей, о которых вы говорите, утверждать, что это сделали осетины, нельзя.

24.09.2007. Расстрел

На прошлой неделе в Ингушетии был расстрелян подполковник ФСБ Алихан Калиматов. Он занимался расследованием дела о похищенных ингушах.

Алихан Калиматов собирался поужинать вместе со своим другом в придорожном кафе на трассе «Кавказ», но у кафе его встретил шквал пулеметного огня. Потом на земле у машины нашли 100 гильз. Это значит, в Алихана Калиматова выстрелили сто раз. Чтобы наверняка не выжил.

Я познакомилась с ним случайно – узнала от знакомых, что он прислан из Москвы на Кавказ и занимается расследованием дела о похищенных на территории Северной Осетии с 2005 по 2007 год ингушах. Позвонила ему, ожидая, что он откажется говорить. Но он сказал, что ничего секретного в деле нет – о нем давно знает и ФСБ, и Генпрокуратура, и даже в полпредстве не исключают, что 20 похищенных за два года ингушей – это, возможно, результат мести за Беслан.

Вероятно, он переоценивал известность этого дела. Когда я ходила к североосетинским чиновникам с вопросом о похищенных ингушах, они удивлялись и говорили, что слышат об этом впервые. Когда я показывала им список похищенных, чиновники вспоминали, что факты похищений действительно имели место, но не только ингушей, и «не надо разделять похищения по национальному признаку». В общем, Калиматов был единственным должностным лицом, кто не только не скрывал эту информацию, но и рассказывал о расследовании.

Конечно, главными моими источниками информации стали родственники похищенных, которые подробно рассказывали, как, когда и где пропали их родные – выходило, что все похищения произошли на территории Северной Осетии, в основном во Владикавказе.

После этого я еще раз встретилась с Калиматовым, во Владикавказе, в открытом кафе в центре города – он привез с собой фотографии похищенных и рассказывал их истории. Он был уверен, что за похищениями ингушей стоят вовсе не мстители за Беслан, а что это чуть ли не разработанная операция по сдерживанию возвращения ингушей в Пригородный район.

– В Северной Осетии действует группировка, в которую входят милиционеры, – рассказывал он. – Эта группировка занималась контрабандой спирта и сигарет из Грузии, через Южную Осетию. Власти закрывали на это глаза, а за это группировка препятствовала возвращению ингушей в Осетию. Как только вопрос о возвращении поднимался – с ингушами в Пригородном районе обязательно что-то происходило.

Калиматов допускал мысль, что эти похищения выгодны не только властям Северной Осетии, но и, возможно, Москве.

– Может, некоторые российские силовики считают, что эти похищения напугают ингушей и они перестанут поднимать вопрос о переселении в Пригородный район, – рассуждал он. – Наверное, они боятся, что если ингуши туда переселятся, то в Пригородном районе начнутся межнациональные стычки и со временем его придется отдать Ингушетии, я не знаю. Но какой-то большой расчет во всем этом есть.

Честно говоря, вся эта история, рассказанная Калиматовым, меня не очень убедила – мне показалось, что как следователь он слишком близко к сердцу принял истории похищенных ингушей и, возможно, поэтому чересчур эмоционален. Но я не стала ему возражать, тем более что к нам подошла официантка с кофе.

– Вы какая-то розыскная группа? – спросила она, глядя на папку Алихана. – Я вижу у вас фотографии…

– Вы слишком много замечаете, – пошутил Калиматов. Он нисколько не напрягся – наверное, чувствовал себя в полной безопасности.

Он торопился, и я успела еще спросить у него только одно: почему в Ингушетии взрывают и убивают людей?

– Зязикова кто-то хочет убрать, – ответил он. – И он не может этому помешать, потому что не контролирует обстановку. Но Кремль не хочет его снимать по ряду причин. На нем много завязок.

Мы вышли на центральный проспект Владикавказа – там моего собеседника ждала машина с водителем.

– Если будете писать статью, не называйте меня, – попросил он. – Напишите, что получили информацию от сотрудника правоохранительных органов. Я не боюсь, но там странная ситуация с этими похищениями. У меня такое ощущение, что этому делу не хотят давать ход.

Я написала статью так, чтобы нельзя было догадаться о том, кто источник информации. 17 сентября, через неделю после выхода этой статьи, Калиматова убили. В тот день мне позвонили несколько человек – родственники похищенных ингушей и правозащитники, знакомые с работой Калиматова. Они говорили, что за последнюю неделю Калиматов вышел на важный след по этому делу, и все похищения могли быть раскрыты. Теперь надежд на то, что похищенные могут вернуться домой, у них не осталось. Еще звонившие говорили, что Калиматова, как человека известного в Ингушетии, прочили в федеральные инспекторы по ЮФО и что помимо похищений ингушей он проводил собственное расследование расходования бюджетных средств.

Я не знаю, почему его убили. Я не знаю, связано ли это убийство с тем делом, которое Алихан расследовал и о котором я написала. Скажу только, что меня это убийство потрясло.

С конца июля, когда группа Калиматова приехала на Кавказ, по 17 сентября, когда его убили, в регионе не было совершено ни одного похищения. Но на следующий день после убийства подполковника были похищены сразу двое ингушей. Если это случайность, то я в нее не верю.

27.08.2007. Дербент. Лагерь ЮНИСЕФ

В аэропорту Махачкалы нашу делегацию встретили четверо сотрудников милиции. «Можно посмотреть ваши документы?» – попросили они. Мои спутники из ЮНИСЕФ протянули паспорта, милиционер стал что-то сверять в своей бумажке. Я тоже протянула свой.

– Ваш не надо, – сказал милиционер по имени Константин. – Мы охраняем только сотрудников ООН.

– То есть, если меня будут грабить или убивать, вы не станете вмешиваться?

– Нет, почему же, мы поможем, – улыбнулся Константин.

Всю дорогу до Дербента мы ехали в сопровождении «мигалок», под вой сирен. Это вносило некоторую сумятицу в жизнь дагестанских сел: прохожие замирали и оглядывались. Впервые за семь лет работы на Кавказе я передвигалась по этой территории с таким шумом. Не скажу, что это было приятно. Даже сотрудники ЮНИСЕФ, привыкшие к кавказским особенностям, были немного шокированы.

– Нельзя ли выключить сирену? – деликатно спрашивали они у милиционеров.

– Нельзя, – строго отвечали милиционеры.

Мне даже показалось, что в отличие от нас милиционерам все это доставляло удовольствие.

Наутро я пересела в машину ООН, которая должна была доставить нас в детский миротворческий лагерь «Золотые пески». Перед отъездом ко мне подошел офицер охраны ООН и попросил поставить подпись под текстом, в котором говорилось, что, если со мной случится какая-то неприятность в автомобиле ООН, ни у меня, ни у моих родственников не будет претензий к этой организации.

– Везде у вас такие правила или только на Кавказе? – поинтересовалась я, расписываясь.

– Везде, – лаконично ответил офицер-литовец.

– И охрана такая везде?

– Нет, все зависит от зоны.

Позже я узнала, что весь мир делится для ООН на пять зон. Первая и вторая – это страны, в которых сотрудники ООН могут находиться со своими семьями. В ЮАР, например, могут. Третья – это когда лучше не рисковать ни родными, ни собой, но все же у сотрудника есть определенная свобода действий. Четвертая – это когда сотрудник ООН вообще не может передвигаться без охраны. А пятая – это война. Как в Чечне или Ираке, например. Есть, правда, страны и города, которые вне зон. Например, Москва, Лондон, Баку. Там для сотрудников ООН безопасно.

– А мы в какой зоне? – спросила я, вспомнив о том, что моим спутникам было запрещено покидать гостиницу и выходить в город без охраны.

– Мы – в четвертой.

Детский лагерь «Золотые пески» – это старый санаторный комплекс советских времен прямо на берегу Каспийского моря. Таких на побережье много, и в них все лето отдыхают дагестанские школьники. Но этот лагерь даже внешне отличается от остальных. В центре, на маленькой площади, развеваются флаги всех северокавказских республик. Дети и подростки, которых я вижу на улице, одеты в голубые футболки ЮНИСЕФ и бейсболки с надписями «Миротворчество» и «Толерантность». Эти дети не похожи на своих сверстников – они открыто улыбаются и сами подходят знакомиться.

– Вы из ООН? – спрашивает меня девочка лет двенадцати с бейджиком на голубой футболке. На бейджике написано: «Дана, Далой-Мохк, Ингушетия».

– Нет, я журналист.

– А вы какой журналист – правдивый или нет? – интересуется девочка.

– Надеюсь, что правдивый.

– Хотите, я покажу вам мою группу?

Так я попала в одну из шести групп, в которой толерантности обучалось около 30 детей. Сначала я наблюдала за всем со стороны.

Темой тренинга, который проводили психологи Залина Ачеева и Мадина Бештоева, было рождение слухов. Мадина вывела десять подростков из комнаты и закрыла дверь. Оставшимся она рассказала историю о том, как некая красивая, умная, голубоглазая и во всех отношениях замечательная девочка Кэтрин жила в городе Милтоне и дружила с мальчиком Алексом, папа которого был владельцем компании Procter & Gamble. Алекс был капитаном школьной футбольной команды, и за это папа подарил ему лимузин. Это была очень хорошая партия для любой девочки, и подружки завидовали Кэтрин и однажды написали на заборе некрасивые слова в ее адрес. Когда Кэтрин увидела это, она расплакалась и бросилась к Алексу, но он смеялся вместе со всеми. Тогда из школы вышел мальчик Том с ведром и тряпкой и молча стер плохие слова.

Мадина предложила одной из своих учениц, Маше, пересказать эту историю тем, кто ее не слышал. В комнату вошел Марат, и Маша все подробно ему пересказала, упустив только лимузин и футбольную команду и назвав папу Алекса владельцем фабрики по производству зубной пасты. Марат пересказал историю Алиму, но в его версии владелец завода зубной пасты оказался папой Кэтрин, а не Алекса. Следующий рассказчик перепутал героев, и оказалось, что Алекс исписал забор зубной пастой. А в окончательной версии осталась история про девочку Кэтрин, которую вымазали зубной пастой. Сначала все хохотали.

– А теперь представьте себе, что это не безобидный рассказ, а история, которая может разжечь войну, – подвели итог тренеры.

Дети притихли. Я села к ним поближе, и Батраз Битиев, повернувшись, сказал тихо:

– Теперь все понятно.

– Что понятно? – так же тихо спросила я.

– Ну что, когда в Осетии или Ингушетии распускают слухи о том, что ингуши или осетины кого-то похитили или убили, это вранье – надо сначала проверить.

– А если проверить и выяснится, что это правда?

Батраз внимательно на меня смотрит.

– Я думаю, надо договариваться. У нас в Пригородном районе ненавидят ингушей, потому что их не знают и боятся. И они нас ненавидят, потому что верят слухам. А если все сядут вместе, они увидят, что и осетины, и ингуши нестрашные.

В конце занятия четверо рослых подростков встали на мостик, образовав цельный постамент, на который забралась маленькая девочка и тоже встала на мостик. Получилось красиво.

– Если один из вас упадет, то упадут все, – сказала Залина. – Вот так же и Северный Кавказ: мир здесь возможен, только если все народы поддерживают друг друга.

В завершение тренер Мадина Бештоева рассказала нам старую кавказскую притчу о том, как когда-то давно один человек захотел обличить старого мудреца: он взял бабочку и поместил ее между ладонями. «Я спрошу у старика, что у меня в руках, и, если он скажет, что бабочка, я спрошу его, живая она или мертвая, – подумал человек. – Если он скажет „живая“, я сомкну ладони, и она умрет. Если он скажет „мертвая“, я раскрою ладони, и она улетит. И все поймут, что зря слушают этого старика». В присутствии всего аула он спросил старика, что у него в руках. «Бабочка», – ответил мудрец. «Живая она или мертвая?» – спросил человек. Старик подумал и ответил: «Все в твоих руках».

– Все в ваших руках, – подвела итог Мадина. – Ваша жизнь, жизнь ваших родителей и друзей и мир на Кавказе.

После занятия я спросила 17-летнего Ибрагима Индиева, что он расскажет своим друзьям в Ингушетии, когда вернется домой.

– Я расскажу им, что увидел море, – подумав, сказал Ибрагим. – И еще что раньше я жил и думал неправильно. Я думал, например, что осетин мне враг. Но здесь у меня лучший друг – осетин. Вон тот, Рамазан.

Ибрагим показывает на своего сверстника, рослого парня в стилизованных под камуфляж штанах.

– А почему осетины и ингуши не любят друг друга? – спрашиваю я.

– Из-за земли. И еще потому, что распускаются слухи, что кто-то кого-то убил, – люди этому верят, и начинается война. И после Беслана много слухов распускают.

– Какие это слухи?

– Если я вам скажу, вы напишете, а потом из-за этого еще кто-то поссорится.

– Твои друзья тебя поймут, когда узнают, что ты подружился с осетином?

– Думаю, не поймут, – опустив глаза, говорит Ибрагим. – Но, может быть, я сумею им все объяснить.

Друг Ибрагима Рамазан Аликов подошел ко мне сам после обеда. Сел рядом на лавочку, показал скачанный в мобильник ролик о том, как в Ингушетии на улице похищают невест.

– Я никогда не думал, что у них все так же, как и у нас. Девушку крадут, потом приходят родители, и, если они и девушка против, ее отдают обратно. Но обычно никто не бывает против – парень заранее договаривается с девушкой. А я всегда думал, что они своих девушек даже не спрашивают!

Рамазан рассказал, как в его село Цалык в Северной Осетии «приехали люди из ЮНИСЕФ и сказали, что народы Кавказа должны быть едиными». Рамазан пошел работать волонтером ЮНИСЕФ – он приходил в младшие классы своей школы и рассказывал детям, что мир на Кавказе зависит только от них.

– Я им говорил, что взрослые все портят и начинают войны, – вспоминает Рамазан, – и, когда мы вырастем, мы должны жить в мире. Но когда мне предложили приехать сюда, я не мог представить себе, что встречу здесь ингушей.

– Ты до этого общался с ингушами?

– Нет, ни разу. В 1992 году погиб мой дядя, он был милиционер, и все вокруг говорили, что виноваты ингуши. Но здесь я многое понял. Нельзя все время помнить зло. Надо прощать.

– Прощать надо все?

Парень задумался. Повертел в руках бейсболку.

– Нет, не все. Беслан, например, прощать нельзя. Виновные должны быть наказаны. А то несправедливо получается.

– А кто виновен?

– Милиция, наверное. Боевики мимо нашего села проехали, и никто их не остановил. Но я точно знаю, что нельзя обвинять в этом весь ингушский народ.

К нам подошел Ибрагим и увел Рамазана купаться в море. Это было совсем близко, и я видела, как парни боролись в воде и пытались друг друга в шутку утопить. Вернувшись с моря, они ушли в душевую, и спустя несколько минут оттуда раздался яростный вопль. Несколько вожатых бросились в душевую, но тревога оказалась ложной: хохочущие парни объяснили, что просто хотели проверить, отреагирует ли кто-нибудь из взрослых на их крик.

– На них даже злиться не выходит, – улыбаясь, сказала завкафедрой психологии Дагестанского университета Патимат Омарова. – Понимаете, это ведь дети войны. И когда они дурачатся, я радуюсь: значит, в них еще не вытравили детство.

– Зачем вы приехали в этот лагерь? – спросила я Патимат, которая вместе с мужем возглавляет в Дагестане общественную организацию «Лига защиты матери и ребенка», а в лагере ведет лидерские курсы для старшеклассников-волонтеров.

– Я сама поверила в эту идею ЮНИСЕФ, – сказала Патимат. – Уже три года каждое лето примерно по 600 детей из разных республик обучаются этой программе. Они отсюда уезжают другими. Вот сейчас мы проводим тренинг по дискриминации – это, я считаю, вообще должно быть включено в общеобразовательную программу в России. Дискриминация – это ведь не только неуважение к человеку другой национальности. Это неуважение к инвалидам, слабым и больным, которых в нашей стране много.

Патимат начинает тренинг. Она делит учеников на четыре группы, условно называя их «безногие», «безрукие», «слепые» и «нормальные». И дает всем одинаковые задания – нарисовать картину, пробежать по кругу, станцевать. «Безногие» очень стараются танцевать – лишь бы не отстать от других групп и выиграть конкурс. «Безрукие» очень стараются рисовать, взяв карандаш губами. «Слепые» с завязанными глазами бегут, спотыкаются и отстают. Они не могут выиграть конкурс, потому что они слабее «нормальных».

– Самое тяжелое – это когда они упрекают меня в жестокости, – рассказывает потом Патимат. – Они говорят: «Как вы можете так поступать, вы же сами сделали нас „безногими“!» И тогда мы садимся вместе, и я объясняю им, как себя чувствуют дети-инвалиды в нашем равнодушном обществе.

На третий день тренингов меня уже воспринимали здесь как свою. Это был последний день лагеря. Завершали тренинг игрой в «свободное падение»: на стол ставился стул, на стул забирался подросток и падал спиной на скрещенные руки своих товарищей, стоящих внизу. Надо очень доверять своим друзьям, чтобы это сделать. Ни один не отказался от «свободного падения».

Потом все написали друг другу пожелания на листочках бумаги – эти листочки они увезут домой. Алиму, который носит футболки с изображением Майка Тайсона, пожелали стать боксером. Рамазану – поступить в мединститут и стать хирургом. Батразу Битиеву – не терять чувство юмора, которое делает его непохожим на других.

– Ребята из Ингушетии очень прикольные, – сказал Батраз. – Может, дома меня не поймут, но я им доверяю, честное слово! Мы с ними вместе поем песни у костра. И еще я не знал раньше, что наши обычаи так схожи с ингушскими. Лезгинка у нас очень похожа. И они тоже делают пироги с сыром. – А я очень люблю осетинские пироги, – поддержала Батраза ингушская девочка Дана. – И сказки у нас похожи. Вот, например, легенда о Прометее. Оказывается, кабардинцы говорят, что Прометей был прикован к скале у них, а ингуши – что это было у нас.

– Ты сможешь общаться с Батразом, когда вернешься домой? – спросила я Дану. Она улыбнулась, но как-то неуверенно.

– Я не знаю… Если разрешат родители. Я бы хотела.

Вечером они позвали меня к костру. Представители каждой национальности пели свою песню, а остальные слушали и подпевали. «С вишневыми рассветами, закатами согретая, свободная и гордая земля», – пели ингуши. «Владикавказ, горят твои огни в глазах у нас, мы твой покой сумеем сохранить», – пели осетины. «Птица, коль пела на воле, в клетке не будет петь», – пели чеченцы о пастухе, отказавшемся от царской роскоши ради свободы. Все пели по-русски. А потом Ибрагим из Дербента вышел с гитарой, и все вместе они запели песни группы «Кино».

Рядом со мной сидели две чеченские девочки – 16-летние Милана Арцаева и Аза Вахаева. Милана во время второй войны уехала из Грозного в Дагестан. Она хорошо знает, что такое дискриминация: на улице дагестанские дети говорили ей, что не будут дружить с чеченкой, потому что чеченцы напали на Дагестан. «Но потом они меня узнали и перестали бояться», – говорит Милана. Самой Милане понадобилось много времени, чтобы перестать обвинять русских в том, что стало с Чечней.

– Когда мы убегали из Грозного, родители сказали, что русская армия вторглась в Чечню, – вспоминает Милана. – Потом мне часто показывали фотографии Грозного, каким он был красивым. А когда мы вернулись, я увидела одни развалины. Все вокруг говорили, что это сделали русские.

– Ты и сейчас так считаешь?

– Нет, не считаю. Неправильно ненавидеть весь народ. Войну делают не народы, а правители – из-за власти и денег.

– А как ты относишься к президенту Чечни?

– Ну, по телевизору показывают только хорошее, – сказала девочка. – Хотя слухам тоже нельзя верить.

– Это плохие слухи про президента?

– Ой, можно я не буду отвечать?

Милана смутилась, мне тоже стало неловко оттого, что я потребовала от этой девочки больше, чем могут сказать взрослые у нее на родине.

«Две тысячи лет война, война без особых причин», – пели с серьезными лицами дети у костра. Казалось, они знают, о чем поют. Аза Вахаева точно знала. Всю войну она провела в Грозном – в подвале своей бабушки. Она видела, как умирают люди. И она не любила русских. Но она говорит то, чего я ни разу не слышала от чеченцев: девочка говорит, что научилась прощать.

– Я мусульманка, – говорит Аза. – Надо прощать, потом это зачтется. Так в Коране написано.

– В Чечне так считают немногие, правда?

– Правда. Но я думаю, в Чечне поймут, что, если кто-то разрушает твой дом, надо сначала разобраться, кто виноват – они или мы. Я подружилась здесь с русскими девочками из Чечни, они тоже пострадали от войны и бандитов. Если мы будем помнить зло, то мы все время будем воевать и умрем.

На следующий день, когда пришла пора расставаться, Аза и Маша заплакали. Рамазан и Ибрагим молча жали друг другу руки. Батраз и Дана обменивались телефонами. Скорее всего, они уже не увидятся – слишком мала вероятность, что они попадут в лагерь еще раз. Организаторы говорят, что надо дать возможность другим детям поучаствовать в этой программе.

Но еще несколько месяцев Осетию и Ингушетию будут объединять звонки этих детей. Затихнут они или станут обычным делом – зависит уже не от этих детей, а от тех, кто их окружает на родине.

Послесловие автора

С начала второй чеченской войны прошло больше восьми лет. Что изменила она в Чечне? По сути, ничего. В Чечне по-прежнему не любят Россию. Эта нелюбовь живет в народе давно – со времен генерала Ермолова и имама Шамиля, со времен депортации, о которой каждая мать рассказывает своему ребенку..

Всю постсоветскую эпоху за чеченцев решали их судьбу. Сначала—Дудаев, потом – Кремль. Но если Дудаев делал вид, что он народный избранник, и внушал чеченцам гордость за то, что они могут жить так, как сами захотели, то Кремль не делает и этого. В других регионах России наплевательское отношение к мнению народа воспринимается как норма, у Чечни же есть иммунитет – ненависть, которую испытывают эти люди к России.

В Чечне до сих пор две власти – Кадыров и Ханкала. Кадыров сейчас сильнее, потому что он не просто назначенец Кремля, он – национальный лидер. Он быстро нащупал благодатную почву для утверждения своего авторитета среди чеченцев – стал проповедником национальной идеи. Он хорошо усвоил формулу «Мы – чеченцы!» со всеми вытекающими отсюда последствиями, а это самый легкий путь сплотить народ вокруг себя. Когда-то так же начинал Дудаев. И это очень плохо. И я об этом пишу не потому, что я – не чеченка, а русская. А потому, что спекуляции политических лидеров на национальной идее – неважно, какой народ пытаются ею «обуздать», русский или чеченский, – приводят к насилию и войне.

Но кроме этого противостояния, в Чечне растет другое – пока скрытое, гражданское. Кадырова или любят, или ненавидят. Третьего не дано. Те, кто его ненавидит, будут добиваться того, чтобы он ушел. Если он уйдет, в Чечне начнутся междоусобные войны. Я не считаю Кадырова хорошим руководителем, я просто знаю, что держать в кулаке сегодняшнюю Чечню может только такой, как он. Жесткий и жестокий. Но чем дольше это будет продолжаться, тем труднее ему будет сжимать кулак. И рано или поздно кулак разожмется. Что будет тогда, страшно представить. Народ, которому десятилетиями – тайно или явно, официально или подпольно – внушали, что он свободный, не захочет признавать свое поражение. Этот народ все равно возьмет реванш за все свои обиды и унижения.

А что с остальным Кавказом? В Северной Осетии, которая считалась форпостом России на Кавказе, уже нет той слепой веры в федеральную власть, что была до Беслана. И это произошло не потому, что террористы добились своего, а потому, что федеральная власть повела себя непрофессионально, непоследовательно и трусливо. Из Северной Осетии, особенно из приграничных с Чечней районов, таких как Моздокский, уезжает коренное население. Уезжает так, как будто там по-прежнему идет война. Потому что объявленный в Чечне мир для этих людей ничего не значит. Потому что чеченская национальная идея, поставленная на службу Кадырову, начала расползаться за пределы Чечни, и от этого становится неуютно другим народам. В Северной Осетии, самой «европейской» республике на Кавказе, растет культ кровной мести. Вернувшийся из заключения Виталий Калоев, несчастный отец, потерявший детей в авиакатастрофе и отомстивший за это швейцарскому авиадиспетчеру, в Осетии стал национальным героем. Здесь теперь считаются героями все, кто мстит. А ведь так происходит только там, где слаба власть и нет правосудия. Беслан правосудия не дождался. Власть не захотела наказать тех, кто руководил штурмом школы № 1. Тех, кто с самого начала знал, что заложники обречены.

Лихорадит Ингушетию. В этой республике убивают русские семьи, милиционеров и военнослужащих. Так здесь протестуют против похищений людей, против политики федеральных властей, против ингушского президента. Выбранная Кремлем тактика назначения региональных руководителей поставила под угрозу безопасность этого региона. Кремлю нужны послушные исполнители, и неважно, какой у них авторитет среди населения. Но на Кавказе испокон веков все держалось на личном авторитете. А в Кремле об этом не знают или не хотят знать. Из Ингушетии бегут последние русские. Там сейчас хуже, чем было в Чечне до войны. Но «наводить порядок», как это сделали в свое время в Чечне, никто не хочет. Просто война как способ достижения победы на выборах уже не нужна.

Нам говорят, что страна стала сильнее и стабильнее. И терроризм у нас пошел на спад. Такая, мол, статистика. Но есть другая статистика. В России растет национализм. Ксенофобия. Экстремизм. Все это – последствия терроризма. Последствия чеченской войны, породившей терроризм.

Во вселенной ничего не происходит просто так, все взаимосвязано, и каждая жизнь связана с другими множеством невидимых нитей. Если где-то убили человека, это убийство может повлечь за собой тысячи других. Если где-то заставили плакать ребенка, эти слезы отольются кому-то кратно. Это правила, которые надо учитывать, чтобы жить.

Примечания

1

Боевая разведывательная десантная машина. – Прим. ред.

2

Террористы, освобождения которых добивался Эдиев, в 1994 году захватили автобус с заложниками и получили за них выкуп $10 млн. – Прим. ред.

3

Позывной одного из сотрудников ОМОНа. – Прим. ред.

4

Николай Борисенко, первый вице-президент «Роснефти». – Прим. ред.

5

Так в народе называют площадь Дружбы народов, на которой установлен памятник с тремя фигурами – русского, ингуша и чеченца. – Прим. автора.

6

ВГТРК. – Прим. ред.

7

Ваххабиты. – Прим. ред.

8

В Осетии мужчины на поминках сидят отдельно от женщин. – Прим. автора.

9

Бывший руководитель УФСБ Северной Осетии Валерий Андреев. – Прим. ред.

10

Президент Ингушетии Мурат Зязиков. – Прим. ред.

11

Изнар Кодзоев – сын известного ингушского писателя и политика, разыскиваемый за терроризм. – Прим. ред.

12

Заместитель директора ФСБ. – Прим. ред.

13

Члены оперативного штаба по освобождению заложников. – Прим ред.

14

Участник захвата заложников, получивший пожизненный срок. – Прим. ред.

15

Председатель госсобрания Дагестана. – Прим. ред.

16

Кадырову. – Прим. ред.

17

Лидер Северного альянса Афганистана Ахмад-шах Масуда. – Прим. ред.

18

Течение в исламе, распространенное на Северном Кавказе. – Прим. ред.

19

Батальон «Юг». – Прим. ред.

Content

Ольга Алленова
Чечня рядом
Война глазами женщины

Чечня рядом Война глазами женщины

Предисловие автора

Глава 1 Как я поверила Путину

Глава 2 Победоносное поражение

Глава 3 Война и месть

Глава 4 Заложники

Глава 5 Война в моем доме

Глава 6 Уроки ислама

Глава 7 Выбор Чечни

Глава 8 Под знаком Беслана

Глава 9 Театр одного Рамзана

Глава 10 Война миров

Послесловие автора

Примечания