Евгений Сухов

Делу конец — сроку начало

Часть 1

Глава 1

Кобылья пядь во всех отношениях была местом дрянным. Она находилась сразу за Москвой, близ заброшенного кладбища. Здесь же дымилась городская свалка, где нашли себе приют три десятка бомжей, проживающих коммуной. Лет сорок тому назад Кобылья пядь была непроходимым болотом, там гибли не только бродячие псы и заблудшие коровы, но, случалось, и грибники.

Болото засыпали три раза. Первый раз в ту далекую пору, когда страна держала курс на индустриализацию. В Кобылью пядь было свалено три железнодорожных состава песка, но больная земля сожрала угощение, даже не поперхнувшись, а затем прорвалась зловонным гнойником через многометровые завалы. Вместо планируемого сталелитейного завода здесь образовалась местная свалка, которая со временем приобрела статус городской.

Второй раз с пядью пробовали расправиться совсем недавно уже местные власти: согнали к проклятому месту пару сотен рабочих, массу техники, и еще через несколько месяцев она превратилась в широкое гравийное поле, на котором даже трава отказывалась расти. Еще через год было построено пятиэтажное панельное здание, а уже через шесть месяцев оно ухнуло в топкую глубину вместе со всеми жильцами.

Злосчастное место обходили стороной. Нетронутыми оставались в этих местах ягоды и грибы, а всякому, кто случайно оказывался рядом, мерещились над болотом души сгинувших.

Едва ли не каждую весну из-под снега проклевывались «подснежники» — мертвяки, которых густо осаждали вороны. В таких находках не было ничего удивительного: чаще всего погибшими были бомжи, отдавшие богу душу от целого цветника болезней, однако случался и откровенный криминал. Впрочем, здесь к нему тоже давно привыкли.

В этот раз из-под растаявшего снега открылся обгоревший «Ниссан», небольшой микроавтобус на восемь мест. Автомобиль, уткнувшись капотом в слежавшийся снег, плотно застрял в узком овражке и напоминал боевую технику давно отгромыхавшей войны. Возможно, микроавтобус обнаружился бы раньше, не будь частых метелей со снежными заносами, которыми знаменательна была прошедшая зима.

Больше из любопытства, чем из желания поживиться, к обгорелому остову подобрался бомж с двадцатилетним стажем Степан Захаров, или просто Кочан. Он разгреб руками около окон подтаявший снег, выбил каблуком остатки стекла и заглянул в салон.

Крик ужаса непроизвольно вырвался из его груди и заставил тяжело вспорхнуть с соседней мусорной кучи нескольких ворон. Недовольно каркая, птицы покружились немного над свалкой и скоро опустились на прежние места.

Кочан, позабыв про шапку, побежал, не разбирая дороги, в сторону своей землянки.

* * *

Через несколько часов к свалке понаехала милиция. Четыре «лунохода», заливая синим мерцающим светом почерневший снег, выстроились почти в ровную линию, отгородив от любопытных взглядов обгоревшую иномарку. Два полковника с сосредоточенными лицами, заложив руки за спину, прохаживались между кучами гниющего мусора. Капитан и два лейтенанта делали замеры пятиметровой лентой, немного поодаль стояла группа людей в штатском, сдержанно разговаривающих. Несколько сержантов, взяв микроавтобус в полукруг, короткими раздражительными окриками отгоняли особо интересующихся. Ощущалось общее напряжение. Один из полковников поманил Кочана пальцем, и тот, как солдат-первогодок, поспешил на зов, не обращая внимания на валявшийся под ногами хлам.

— Пока мы дожидаемся начальника управления, давай расскажи мне все как есть… Еще раз!

— А чего тут рассказывать, — недовольно буркнул Кочан, по-мальчишески шмыгнув крупным носом. Он уже повторил четыре раза все, что видел, и роль попугая его начинала заметно утомлять, и вместе с тем он стал проникаться собственной значительностью, что весьма льстило самолюбию. — Подобрался я к автобусу, думал, там чего ценное может лежать. Мало ли. Всякое бывает. А как заглянул внутрь, то жмуриков увидел. Меня всего от страха прямо-таки перекосило. К себе в землянку пришел, а меня там Пашка встречает. Ты чего, говорит, дрожишь-то? Я ему и рассказал все как есть. У нас бутылка водки в загашнике была. «Столичная», с заворачивающейся пробкой… До случая мы ее берегли… Так он мне ее протянул, пей, говорит. Я как приложился к горлышку, так и выдул ее до самого донышка без передыха. Только так и унял нервишки.

— А машину ты эту раньше не видел? — строго посмотрел полковник на Кочана, как будто подозревал, что за рулем «Ниссана» находился он.

За Степаном Захаровым не числилось хвостов, единственное, за что его могли привлечь, так это за то, что в прошлом году он стащил на базаре пару мешков муки, но свидетелей его подвига не было, а потому он мог разговаривать с милицией совершенно безбоязненно. За бродяжничество тоже нынче не сажают, а потому Степан допускал некоторую вольность и держался с полковником почти нахально.

— Да господь с тобой, полковник! Если бы увидел, так сразу бы и сказал, машина не в пример нашим, приметная! Такая сразу запоминается.

— Как ты думаешь, когда она здесь могла появиться? — поинтересовался полковник, бросив короткий взгляд на обгоревший микроавтобус.

— Врать бы не хотелось, но думаю, где-нибудь в январе. Точно, в середине января! После Нового года мы сюда приходили подарки от праздника собирать, и машину я не видел.

— Это что еще за подарки? — нахмурился полковник. В этот день ему явно было не до шуток.

Кочан заулыбался, показав желтые прокуренные зубы:

— После Нового года приехал на свалку грузовик да сбросил сюда тонну консервов. Мы думали, просроченные, но нет, в самый раз. Вот мы два месяца их и ели. Не обидел нас Дедушка Мороз своим вниманием. Потом, как и полагается, неделю праздник отмечали, а потом уже снег пошел. Думаю, что в это время сюда автобус и приехал.

— Так, так, — неопределенно протянул полковник, размышляя о чем-то своем. — Сдается мне, этот наш разговор не последний. Где мне тебя найти, если еще показания потребуются?

— А чего меня искать-то? — искренне удивился Кочан. — Свалка — мой дом родной! Я всегда здесь, как меня выперла из дома жена лет двадцать назад, так и живу тут до сих пор. Безвылазно.

На лице полковника промелькнуло движение мысли: «А не упечь ли тебя, голубчик, на год в какое-нибудь учреждение, где живут за государственный счет: тебе теплее будет, да и нам спокойнее — свидетель не исчезнет».

И, как бы разгадав сомнения полковника, Степан Захаров стал уверять всерьез:

— А куда мне еще деться? Здесь мой дом, другого я не знаю. Некоторые в склепах живут, — махнул рукой бомж в сторону заброшенного кладбища, — спят на полках, где гробы ставили, но зимой там холодно, а я здесь привык. Хоть какие-то удобства.

— Ну-ну, — как-то неопределенно ответил полковник.

Красный «Мерседес» на белом снегу выглядел эффектно. Сделав небольшой круг, машина подъехала к группе людей в штатском, которые мгновенно подобрались и в напряженном ожидании развернулись в сторону представительного автомобиля. А потом задняя дверца отворилась, и из нее проворно выскочил худенький старший лейтенант и распахнул переднюю дверцу.

Полковник мгновенно потерял интерес к своему собеседнику и бойко устремился навстречу автомобилю.

Неторопливо, с большим достоинством, как человек, знающий себе цену, из салона вышел крупный высокий мужчина лет сорока с небольшим. Голова поднята, спина прямая, среди собравшихся он выделялся особой статью, более присущей строевым военным. Рост, осанка — все при нем, некий современный аналог Петра Великого в окружении челяди. Лицо по-юношески свежее, краснощекое, кожа так и кричала во всеуслышание, что хозяин не жалует табак. Он легко сошел бы за спортивную знаменитость, вышедшую в тираж, если бы не лампасы на брюках и генеральская кокарда. Мужчина посмотрел куда-то вдаль поверх собравшихся, за груды свалочного мусора, и произнес:

— Так.

Вроде бы ничего и не сказал значительного, а шороху навел немало.

— Товарищ генерал-полковник! — приложив ладонь к виску, начал докладывать круглолицый полковник.

— Отставить китайские церемонии, докладывать по существу.

Кроме внушительной внешности, генерал имел еще и незаурядный голос. Подчиненные невольно замерли, не то отдавая должное его вокальным данным, не то от обыкновенного страха.

Генерала звали Антон Игоревич Прохоров, должность он занимал немалую — являлся начальником управления внутренних дел и отвечал за область в целом. Свою карьеру он начал лет двадцать назад, будучи рядовым телохранителем в аппарате президента. Здесь же дослужился до капитана, а затем в судьбе его произошел крутой вираж — он был переведен в МУР, где возглавил один из отделов, а несколькими годами позже назначен на должность начальника уголовного розыска города. Возможно, кому-то иному такой поворот и вскружил бы голову, но только не Антону Игоревичу. Он намертво врос в роль начальника и держался так, будто прыгать сразу через несколько ступенек было для него самым обыкновенным занятием. В работе генерал был требователен и даже жесток, но свое дело, как оказалось, знал неплохо, и поэтому никто не удивился, когда первую генеральскую звезду Прохоров получил в тридцать пять лет.

— Сегодня утром бомжи обнаружили сгоревший автобус, а в нем девять трупов. Вокруг никаких следов, отсутствуют документы. Опознать трупы не представляется возможным, они просто спеклись. Видно, огонь был очень сильным.

— Та-а-ак, — в этот раз тональность была еще более значимой, в ней заметно ощущались нотки действия. — Пойдемте глянем.

Прохоров неторопливо зашагал к обнаруженной машине, рядом в качестве сопровождающего полковник Крылов Геннадий Васильевич. Генерал быстро прошел мимо застывших сержантов и, вытянув шею, заглянул через разбитое окно «Ниссана». Полковник не без интереса наблюдал за реакцией генерала. На лице Прохорова мгновенно отразилась гамма чувств, где было все: любопытство, брезгливость, жалость. Но над всем этим отчетливо доминировал откровенный ужас, запечатлевшийся в расширенных зрачках.

— Да-а-а, — отпрянув, наконец произнес генерал, — кому-то очень здорово не повезло.

— Что верно, то верно.

Полковник Крылов испытал нечто вроде удовлетворения: перед лицом всесильной смерти не чуждо проявление самых обыкновенных человеческих слабостей.

— Что вы намерены делать? — отошел генерал в сторонку.

Несмотря на холод, его шею украшал самый обыкновенный уставной шарфик — даже в такой детали в нем чувствовалась прошлая армейская закалка. Очевидно, генералу было невдомек, что подчиненные не посмели бы на него обидеться даже в том случае, если бы он вздумал щеголять в подшитых валенках.

— Трудный вопрос, — сознался полковник. — Лично мне впервые приходится иметь дело с таким случаем. Думаю, и другим тоже. Трупы совершенно не поддаются никакому осмотру, они рассыпаются, едва к ним прикасаешься.

— Но, насколько я понимаю, здесь их тоже оставлять нельзя.

По гладкому лицу генерала пробежала ядовитая ухмылка. Сдержанно улыбнулся и полковник. Что бы там ни говорили, а в чувстве юмора начальству не откажешь.

Собравшись, полковник Крылов ответил совершенно серьезно:

— Так точно, нельзя. Пока трупы смерзшиеся, еще что-то можно предпринять, а через день-другой, когда начнет припекать солнце, пепел может просто размыть.

— И все-таки надо что-то делать, — генерал на минуту задумался. — Вот что предпримем: погрузите осторожно микроавтобус на платформу и аккуратненько отвезите все экспертам. Я дам им распоряжение, пускай встречают.

— Слушаюсь! — вытянулся Крылов, понимая, что, возможно, это единственно правильное решение. С сообразительностью у Прохорова тоже все в порядке.

— Лично будете докладывать мне о ходе расследования каждый час. Вам все ясно?

— Так точно, товарищ генерал-полковник!

— У вас имеются еще какие-нибудь вопросы?

— Никак нет!

— Вот и отлично. Приступайте.

И, уже более ни к кому не обращаясь, Прохоров заторопился к «Мерседесу», застывшему посреди снежной поляны вызывающей божьей коровкой. Так же проворно молоденький адъютант распахнул перед хозяином дверь, и тот, слегка поблагодарив его кивком головы, сел рядом с водителем.

«Мерседес», сделав небольшой разворот, скрылся за узкой лесопосадкой, оставив после себя на грязном снегу следы от изящных протекторов.

Напряжение понемногу спало. Четыре сержанта разгребли лопатами снег вокруг автобуса, и молодой белобрысый майор, согнувшись в три погибели и уподобившись обычной ищейке, что-то тщательно изучал на земле.

— Вадим, подойди сюда, — негромко окликнул белобрысого Крылов. Майор с явной неохотой оторвался от своего занятия и, неторопливо ступая по свеженатоптанной тропинке, направился к полковнику.

— Нашел что-нибудь?

— Самую малость, — отозвался майор. — Окурки от сигарет «Кэмел», обрывок газеты «Известия» за 29 декабря и короткий шнур — возможно, таким же связывали жертвы.

— Негусто, — согласился полковник, наблюдая за тем, как раскрасневшийся от мороза майор что-то поднял с земли и, вооружившись огромной лупой, принялся изучать небольшой предмет. В эту минуту он напоминал скрупулезного энтомолога, выудившего из густой тропической травы неведомую доселе букашку.

— Судя по тому, что здесь произошло, акция была тщательно спланирована, — продолжал рассуждать майор. — Действовали люди, хорошо знающие свое дело. Ни малейшего намека на спешку. Покойники аккуратно уложены на пол. Руки и ноги связаны были веревкой, вероятно, ее не хватило, и потому кисти одного из них перетянуты алюминиевой проволокой. Странно, но кусок проволоки в этом пожаре все-таки сохранился.

— Действительно странно, — согласился Крылов, на мгновение остановив свой взгляд на почерневшем каркасе. — Осыпалось даже железо, а кусок алюминия уцелел. Где, ты думаешь, было совершено убийство?

— Догадаться нетрудно: скорей всего где-то далеко отсюда. Во-первых, они были уже связаны, и сделали это не здесь. Иначе можно было бы разглядеть хоть какие-нибудь признаки борьбы. А во-вторых, уж слишком спокойненько они лежат. Если бы на момент пожара они были живыми, то выглядели бы сейчас совсем по-другому.

Полковник Крылов согласно кивнул.

— Логично. Весь вопрос заключается в том, где их убили. Знай мы это, сразу бы вышли на убийцу. В общем, так, ты займешься этим делом и отвечаешь лично за все. Хочу тебя предупредить откровенно, что в благоприятных результатах заинтересован губернатор области. В этом году у него перевыборы, и он не хотел бы иметь на своей шее девять трупов как еще один козырь в пользу оппонентов. Если детально покопаться в его прошлом, то и без этого можно будет предостаточно насобирать компромата. Так что, если дело зависнет, то одной стружкой обойтись не удастся. Даже не надейся! И тебя, и меня просто выбросят на свалку, слишком велики ставки. Мне-то не очень обидно, я уже послужил свое, и потом — у меня пути к отступлению неплохие есть, а твоя карьера может прерваться на самом интригующем вираже. Так что дерзай, майор, — суше, чем следовало бы, произнес полковник и, потеряв интерес к собеседнику, направился к своей машине.

Еще через полчаса по дорожке, расчищенной трудолюбивыми сержантами, к «Ниссану» подкатила платформа. Микроавтобус зацепили тросом, и многотонный тягач, малость поднапрягшись, выдернул из овражка страдальца. Его слегка тряхнуло, с крыши посыпалась обгоревшая ржавая жесть, зловеще щелкнули рессоры.

— Поосторожнее, мать твою, — не выдержав, матюгнулся блондинистый майор. — Если опрокинешь, я тебя руками все собирать заставлю.

— Товарищ майор, а по-другому нельзя, — высунулся из кабины улыбчивый старшина и виновато добавил: — Колесо в расщелине застряло.

— Ладно, давай двигай, только поаккуратнее.

Старшина уверенно завращал рычагами. Бульдозер, рассерженно зарычав, крутанулся на правой гусенице и заехал к автобусу с противоположной стороны, потом осторожно стал толкать «Ниссан» на платформу. Диски зловеще царапали по железу, автобус медленно поднимался.

— Закрепи микроавтобус, — приказал майор Шевцов старшине и пошел к служебному «уазику». Плюхнувшись на переднее кресло, коротко обронил: — Поехали к Первой городской больнице. Будем наших клиентов дожидаться… в морге.

— Понял, — не выразил удивления водитель и, отжав сцепление, толкнул от себя ручку скоростей.

Груженая платформа двигалась в сопровождении трех «луноходов». По всему пути следования уже маячили дорожные инспектора и небрежной отмашкой давали «зеленую улицу».

Фиолетовые блики скользили по крышам автомобилей, покорно уступающих дорогу, заставляли прохожих оборачиваться, и они с любопытством провожали глазами странный эскорт. Никому из них даже в голову не могло прийти, что подобного почета удостоился не очередной «блестящий» политик, а прах девяти безымянных человек.

В одном месте навстречу платформе выехала белая «Ауди». Проворно вильнув, она едва увернулась от лобового удара. А уже в следующую секунду из «матюгальника» раздалась сдержанная брань:

— Куда прешь! Дай дорогу!

«Ауди» виновато сбавила ход и, прижавшись к обочине, пропустила вперед тонны металла.

* * *

Патологоанатомы ожидали автофургон с нетерпением, наконец он появился. Платформа, сбавив скорость, буквально проползла через ворота клинической больницы, в неуверенности остановилась перед многоэтажным зданием клиники и, сориентировавшись, свернула в сторону небольшого строения, где размещался морг.

Через окно кабинета Балашин видел, как милицейский «уазик» подъехал к самому крыльцу и из него выскочил молодой поджарый майор. Кирилл Олегович ткнул едва раскуренную сигарету в большую морскую раковину, заменявшую пепельницу, и, сняв со спинки стула пиджак, заторопился к двери. Он старательно скрывал свое волнение — столько трупов сразу, дело нешуточное.

— Как довезли? Без приключений? — спросил Балашин у майора.

Шевцов немного отодвинулся в сторону, пропуская эксперта, и, пожав плечами, проговорил неопределенно:

— А кто его знает? Там не поймешь ничего, ехали осторожно, весь город перекрыли. Впрочем, для них это уже все равно.

— Для них-то да, дорогой мой друг, но не для меня. Для нас с тобой все только начинается. В этом автофургоне? — кивнул Балашин на обгорелый каркас.

— Да, в нем.

— Ну что ж, пойдем посмотрим.

— Я уже насмотрелся, — без всяких эмоций произнес майор. — Если вы желаете сейчас заняться, так милости прошу.

— А чего тянуть, товарищ майор, так или иначе мне придется с ними работать. Раньше начнешь, раньше закончишь.

В подобные минуты в душе эксперта присутствовали два чувства: профессиональный интерес и обыкновенное человеческое неприятие всего ужасного. Он подошел к микроавтобусу и, ухватившись за покореженный металл, заглянул вниз.

Шевцов с интересом наблюдал за лицом эксперта. Тот мужественно выдержал эмоциональный удар, на лице его застыла непроницаемая маска. Но когда, наконец, Балашин повернулся, в глазах сохранился отпечаток увиденного.

— Да-а, — протянул он безрадостно, — зрелище для человека с твердой психикой. Не каждый такое может выдержать.

— Когда вы сможете дать свое заключение?

Кирилл Олегович постучал себя по карманам, выудил из пиджака помятую пачку и, вытянув сигарету, стал в задумчивости разминать ее пальцами. Затем скомкал пустую пачку и небрежно швырнул ее в угол двора.

— Насколько я понимаю, дело срочное, тут мне уже звонили… из управления, приходили даже из администрации. Но, сами понимаете, я все-таки не господь бог, попытаюсь сделать все, что смогу. Потом, я буду работать не один, нас целая бригада. Но хочу сразу предупредить, что обещать что-то конкретное очень сложно, в автобусе один пепел. Честно говоря, я даже не знаю, как к нему подступиться. Можно, конечно, восстановить облик погибших по черепам, но на это потребуется масса времени. А вас такой поворот дела вряд ли устраивает? — нервно отряхнул Балашин пепел.

— Мне хотелось бы иметь результаты как можно быстрее, — произнес Шевцов.

— Я не обещаю, что мы справимся со всеми делами завтра или, скажем, послезавтра, но на этой неделе вы их получите, — уверенно проговорил Балашин. — Хотя, признаюсь откровенно, сделать это будет крайне сложно. Я работаю экспертом пятнадцать лет, но с подобным материалом сталкиваюсь впервые. Работать придется день и ночь. — Он выставил вперед ладонь и сказал: — Кажется, накрапывает. В этом году весна будет ранняя. Для начала нужно будет навес сделать, чтобы окончательно не потерять то, что имеется, а уж потом потихонечку перетаскивать трупы в морг. И вот там начнется самая работа. Вы бы как-нибудь осторожненько фургон-то выгрузили, а то, я боюсь, перемешаете все в одно целое.

Шевцов посмотрел на часы и ответил:

— Все согласовано, сейчас должен подъехать автокран. Вот мы и выгрузим аккуратненько.

Действительно, спустя несколько минут, едва протискиваясь через ворота, въехал автокран. Мерно загудела башня, поворачиваясь вокруг оси, и тотчас стрела вытянулась, зловеще зависнув над склепом на колесах. Два безусых сержанта расторопно продели под автобус тросы и, лихо взобравшись на крышу обгоревшей машины, зацепили их на крюк. Обычная, каждодневная работа, если не знать, что внутри, прижавшись друг к другу, лежат несколько спекшихся покойников. Даже последующая команда прозвучала не по-милицейски мирно:

— Вира, давай! Вира!

Автофургон слегка оторвался от платформы. Печально сопротивляясь нагрузке, скрипнула стрела подъемного крана, и микроавтобус, тяжело качнувшись в воздухе, двинулся в сторону небольшой расчищенной площадки рядом с моргом. Резко ударил порыв ветра, и на стоявших внизу людей полетели комья слипшегося снега. На мгновение страшный груз беспомощно завис в воздухе, а потом вполне по-мирному раздался крик стоящего внизу юного сержанта:

— Майна, майна! Сюда давай! — замахал он руками.

Трехтонная глыба — сплошь железо, чуть накренившись, медленно поползла вниз. Аккуратно, как это могут делать только профессионалы, шофер поставил «Ниссан» в самый центр условного места.

Балашин бросил себе под ноги недокуренный бычок, растоптал его низким каблуком с каким-то хищным азартом и негромко объявил:

— Все, работа началась! Ну, давай, майор, — протянул он на прощание ладонь и заторопился к площадке.

Глава 2

Ольга, подложив под спину подушку, курила. Делала она это очень изящно, впрочем, как и все остальное. С небрежностью, за которой чувствуется особый шик, сжимала сигарету между указательным и средним пальцами и, сложив губы словно для поцелуя, выпускала тоненькую струйку дыма, с интересом наблюдая за ее превращениями. Так же красиво Ольга готовила обед, залезая половником во вкусно пахнущее варево, без конца приправляя его чем-то и что-то подсыпая. И, конечно же, ей не было равных в постели: раззадорившись, она выписывала такие кульбиты, что даже вавилонские жрицы в сравнении с ней выглядели бы просто невинными созданиями. И вместе с тем ее фантазии были насколько же непосредственны, настолько высокоартистичны.

Даже сейчас, уже сполна насытившись ее телом, Стась не потерял к ней интереса и продолжал изучать ее глазами со страстью монаха, впервые нарушившего свой плотский обет. Все в ней было аккуратно, как будто, кроме создателя, над ее обликом поработал еще и прилежный садовник — Ольга была прибрана и подстрижена, словно английская клумба.

Проследив глазами за выпущенной струйкой дыма, девушка наконец перевела взгляд на Стася. В расширенных зрачках, в которых блуждало отражение от полыхающих свечей, читалось: а достоин ли ты моего откровенного ответа? И, видимо, отбросив последние сомнения, она отважилась на признание:

— Он был первым моим мужчиной. Даже не помню толком-то, как это произошло… Одно могу сказать точно, что в Новый год. Выпила я бутылку шампанского и поплыла. Как это бывает частенько с дамами. А потом было так хорошо — музыка, танцы, он прижимал меня к себе. Я чувствовала его сильные руки, плечи…

— В общем, тебе захотелось. — Стась уверенно положил ладонь на бедро подруги, и осторожно, безо всякой суеты его пальцы заскользили к ее паху. Он знал, что такая ласка ей нравилась, и Ольга, как бы соглашаясь с этим, подвинулась к нему ближе.

— Можно и так сказать. Он был со мной нежен, и я решила как-то отблагодарить его, что ли… Все неожиданно куда-то исчезли, оставив нас одних, он предложил выпить на брудершафт. Мы крепко поцеловались, а дальше все случилось само собой.

— Где он сейчас обитает?

От сигареты остался длинный фильтр. Ольга небрежно воткнула его в стеклянную пепельницу и равнодушно произнесла:

— В банке «Российские дороги» заведует отделом по внешним связям. У них там клерки по тысяче долларов получают, а что говорить о таких людях, как он. Так что он человек очень состоятельный.

Девушка закинула руки за голову и с интересом стала наблюдать за стараниями молодого человека. Она уже наперечет знала все его приемчики, беда, что они не отличались особым разнообразием. После того, как он погладит ее бедра, захочет погрузить два пальца во влажную плоть.

— После него у тебя был кто-нибудь еще? — Рука Стася поползла вниз вместе с нахлынувшим возбуждением.

— Да, был еще один парень, — в голосе послышалась едва заметная грусть. — Если впервые произошло случайно, то второго я любила всерьез.

— Кто он?

— Обыкновенный студент. Бегала за ним, как дура! Поджидала его в подъездах, встречала с лекций, прямо затмение на меня какое-то нашло!

— Это на тебя не похоже, — согласился Стась. — Трудно представить, что такая красивая девушка, как ты, способна бегать за кем-то. Скорее наоборот.

Ноготь слегка царапнул по коже, причинив боль. Ольга сделала вид, что не заметила грубости.

— Что делать, так и было, совсем голову потеряла. Он тогда бедный был, любил ко мне приходить, а я его котлетами откармливала. Это сейчас он крутой такой, да при деньгах, а тогда у него одни штаны были.

— Чем он занимается?

— Он танцор, работает в стриптиз-баре. Видела его не так давно, говорил, что за один вечер получает восемьсот баксов.

— Приличные деньги, — уважительно протянул Стась.

— Неплохие.

— Не переживай, малышка, пока я с тобой, все будет хорошо. Считай, что я тебя принял на полный пансион.

Ольга кокетливо улыбнулась:

— Мне, конечно, это лестно, но я ведь очень дорогая женщина.

— Меня не пугают предстоящие траты, я достаточно состоятельный человек.

Он слегка сжал бедро девушки, оно было таким упругим, а кожа прозрачная, на ней синими ручейками едва заметно обозначились вены, и очень тонкая, кажется, что нужно всего лишь небольшое усилие — легко провести по ней ногтем, — чтобы она беззвучно разошлась.

— Ты мне делаешь больно, — спокойно произнесла Ольга.

— Прости, не хотел, — отозвался Стась.

Действительно, на коже остались едва заметные следы от ногтей — он явно увлекся собственными фантазиями. Ольга имела безукоризненную фигуру, она возлежала на роскошных простынях с небрежной изысканностью.

— Ты что-то еще хочешь спросить?

— С чего ты взяла? — удивился Стась.

— Ну-у, — красавица слегка повела плечом, — просто ты как-то странно на меня смотришь.

— Ты очень красивая, и я любуюсь тобой. Я не хочу тебя больше делить ни с кем! Ты будешь всегда со мной.

— О! — приоткрыла свой крохотный ротик Ольга. — Это звучит как предложение, а ты не боишься, что я могу неожиданно согласиться? А потом привыкну к тебе и не захочу больше расставаться.

Стась убрал руку, но только для того, чтобы следующая его ласка сделалась еще более бесстыдной.

— А ты фантазер! — не то укорила, не то похвалила избранница.

— Когда ты меня узнаешь поближе, то поймешь, что это еще не все мои достоинства.

— Знаешь, что меня больше всего удивляет в наших отношениях?

— Любопытно послушать, что же?

— Почему ты обратил внимание именно на меня? Ведь в тот день в баре было много девушек, одна красивее другой. Ты парень видный, сразу заметно, что из состоятельных, никакая не посмела бы тебе отказать.

Ольга чуть приоткрыла рот, будто опасаясь задохнуться от нового нежного прикосновения. Удивительно, но за несколько встреч он научился играть на ее теле так же тонко, как Страдивари на своем инструменте.

— Ты желаешь откровенности? — Стась положил на ее бедро вторую руку, которая тут же неторопливо и с большим умением отправилась в сладостное путешествие.

— Разумеется. Ведь между нами, как мне кажется, установились доверительные отношения.

Неожиданно Стась почувствовал прилив страсти — острый и одновременно нежный. Он притянул к себе Ольгу за талию, и тела их соприкоснулись горячо.

— А здесь нечего объяснять, детка. Просто ты мне очень понравилась. И кроме тебя, я больше никого не видел. Еще ты покорила меня своей свежестью. И потом, от тебя так вкусно пахло; какими духами ты пользуешься?

Она довольно улыбнулась:

— Французскими, «Органза». Это подруга мне посоветовала, говорит, побрызгаешься немного, и любой мужик твой. Видишь, духи не подкачали. А я ведь тоже на тебя сразу обратила внимание. Как ты вошел в зал, я уже больше ни на кого и не смотрела. Все хотела, чтобы ты ко мне подошел, и ты меня услышал, — в ее глазах плескалась самая обыкновенная женская радость. — А ты не разочаруешься во мне, если я стану пользоваться другим парфюмом?

Когда Стась увидел Ольгу впервые, то она очень напоминала столичную штучку, которая в полумраке помещений, среди обилия самых дорогих напитков и разносолов, чувствует себя так же комфортно, как форель в проточной воде. Но стоило снять с нее золотые украшения и слегка разговорить, то под яркой оберткой и внешней недосягаемостью скрывалась самая обычная красавица из далекой глубинки, усвоившая принцип — не знакомиться с молодыми людьми на улице.

— Кто знает, кто знает, — очень серьезно отвечал Стась, — для начала я куплю тебе те самые французские духи, а там посмотрим.

Тело Ольги горело, все более наливаясь любовью, и требовало немедленного утоления желания, как истрескавшаяся земля благодатного ливня.

Стась взглянул на часы и печально произнес:

— Мне надо идти, детка.

— Фи! Какой ты противный, не расстаешься с часами даже тогда, когда лежишь в постели с очаровательной женщиной.

— К сожалению, мои дела за меня никто не выполнит, крошка, — произнес Стась и бережно убрал руку Ольги со своей груди. Неторопливо, всем своим видом демонстрируя нежелание расставаться, он поднял со стула брюки. — Я к тебе зайду завтра. Ты кому-нибудь говорила о том, что встречаешься со мной?

Ольга улыбнулась:

— Сейчас ты похож на строгого учителя, который отчитывает меня за то, что я не выполнила домашнее задание. Не беспокойся, никому не говорила. Это не в моих правилах — посвящать подруг в свои интимные переживания.

— Ладно, я тебе верю, — произнес Станислав, застегивая рубашку.

Ольга не торопилась подниматься. Она даже не пожелала набросить на себя одеяло, как это делают женщины после близости. Своей непосредственностью Ольга напоминала малолетнее дитя, которое возится в песочнице и не подозревает о том, что у него не прикрыты гениталии.

— А где твои эти… как их назвать… оруженосцы или, так сказать, телохранители?

— Один стоит у дверей, а двое других в машине у подъезда, — просто объяснил Стась, затягивая ремень.

— И все это время он стоял у дверей?! — ахнула Ольга.

— А что сделаешь, у них такая работа. И потом, за некоторый дискомфорт, что они испытывают у меня на службе, я их сполна вознаграждаю. Не переживай за них, девочка, с ними все в порядке. Ты не закроешь за мной дверь?

— Сейчас, — Ольга поднялась с постели и босыми ногами затопала к двери.

— И очень тебя прошу, не считай моих людей статуями. Они такие же, как и мы с тобой, и способны возбуждаться. Накинь, пожалуйста, какой-нибудь халатик.

— Подумаешь, — неопределенно повела плечами Ольга.

— И еще одна деталь, детка: я не хочу делить тебя ни с одним мужчиной, пусть даже это будет случайно брошенный взгляд.

— Я все поняла, — промолвила она, запахивая халат. Ольга была из того племени женщин, которых не смогла бы испортить ни одна одежда. Даже если бы она надела обыкновенный мешок с вырезами для головы и рук, то и в таком виде осталась бы королевой.

Запоры замков звонко щелкнули, и дверь мягко открылась, в проеме показался невысокий мощный парень. При виде Ольги лицо его мгновенно сменилось безразличием. Он старательно притворился, что не сумел рассмотреть под случайно распахнувшимся халатом крепкие аппетитные ножки. Его поведение было похоже на поступок голодного пса, мужественно отвернувшегося от жареной сосиски.

— Не будем целоваться, милая, я с тобой еще не прощаюсь.

Девушка слегка пошевелила пальчиками и захлопнула дверь.

— А киска у тебя, Стась, ничего. Когда ты ее присмотрел? — спросил крепыш.

Станислав никогда не отделялся непроницаемой стеной от телохранителей. В первую очередь он рассматривал их как партнеров по бизнесу, но сейчас вдруг уяснил, что пора определяться с границами.

— Послушай, Славик, и запомни раз и навсегда: все, что я делаю, не подлежит никакому обсуждению, тем более если это касается моих баб! Ты хорошо меня понял? — жестко спросил Стась.

Всем известно, что сцепившиеся волки обладают гипнотическим даром, и, прежде чем разорвать артерию на шее у противника, они прощупывают друг друга взглядами. Именно в таком бескровном поединке часто определяется сильнейший. По закону природы более слабый обязан виновато отвести глаза и в знак полного подчинения подставить горло. Если же этого не произойдет, то уже в следующую секунду строптивец может захлебнуться собственной кровью. Славик обезоруживающе улыбнулся и простовато ответил:

— Хорошо, как никогда.

— И если ты об этой крошке когда-нибудь нелестно отзовешься… в общем, мне это очень не понравится.

— Не нужно повторять, патрон, я из понятливых, — улыбка провинившегося сделалась совсем широкой.

В характере Стася происходили значительные перемены, и не заметить этого мог только слепой. Еще какую-то неделю назад они обменивались подругами так же легко, как мальчишки новенькими марками, и, не смущаясь, делились интимными ощущениями, а сейчас он не желал об этом говорить вовсе. И комнату покидал одухотворенный, будто вместо совокупления занимался очистительной молитвой.

Ах, Станислав, запал ты на эту блондиночку, крепко запал!

Опережая Стася лишь на шаг, Слава распахнул дверцу «Мерседеса» и как бы невзначай скользнул глазами по близлежащим подворотням, зацепив взглядом окна верхних этажей противоположного дома — очень удобная позиция для снайпера.

Плюхнувшись в кресло, Стась Куликов коротко бросил шоферу — гладколицему краснощекому парню лет двадцати пяти:

— Стриптиз-бар на набережной знаешь?

— А то! — весело заулыбался водила. — Там такие классные соски попками вертят.

— Давай туда, — коротко скомандовал Стась.

— Шеф, но сегодня там мужской стриптиз. Там полный зал голубых, как-то не с руки…

— Может, ты мне будешь советовать, что с руки, а что нет? — грубо оборвал хозяин.

— Все понял, — водила переключил первую скорость.

За те два года, что Игнат возит своего хозяина, ему казалось, он достаточно изучил его характер, и поэтому беспричинная раздражительность выглядела странной. Но куда более удивительным показался визит в «Мустанг» в такой день — прежде подобного интереса к сексуальным меньшинствам у шефа не отмечалось.

Уверенно вырулив на Тверскую улицу, шофер обогнал с правой стороны «десятку» и, притопив газ, смело поехал вправо, пересекая три полосы. Игнат Лобов был водитель отменный, еще не так давно он выступал за сборную России на автогонках и на трехполосной дороге чувствовал себя, словно ферзь на шахматной доске. Кроме собственного удовольствия, Игнат хотел и угодить шефу, тот тоже обожал расчетливо-агрессивную езду и по-мальчишески выставлял палец вверх, когда удавалось сделать иного лихача. Дорога доставляла Лобову сильные ощущения, и в быстрой езде он находил самовыражение. Впереди, не желая уступать, мчалась белая «Вольво». Ее невозможно было обогнать справа, потому что на соседней полосе, выстроившись в плотный ряд, колесили тихоходы. Удобно было обойти машину слева, выехав на встречную полосу, но в этом случае у Игната было всего пять секунд для маневра, потому что за поворотом показалась оранжевая кабина «КамАЗа». Он вдавил педаль в пол, крутанул руль, и «Мерседес» послушно съехал в сторону, едва не цепляя боковиной проезжавшую мимо «Вольво», и вырвался на длину капота. Водитель шведского авто, средних лет мужчина, тоже прибавил газу, и секунд десять машины ехали вровень. Игнат Лобов видел, что прямо на него мчится «КамАЗ», который напоминал сорвавшуюся с кручи лавину, что, подминая на своем пути все препятствия, движется к подножию. Еще секунды три, и огромные колеса тяжелого грузовика с легкостью подомнут под себя кузов «Мерседеса», расплющив тоннами железа сидящих в салоне. Игнат уже рассмотрел расширенные от ужаса глаза водителя большегруза, но в следующее мгновение резко крутанул руль вправо, заставив «Вольво» сбросить скорость.

— Еще одно такое лихачество, и ты останешься без работы, — очень спокойно заметил Стась.

Лобов посмотрел на шефа. Похоже, хозяин меняется, прорезалась неприятная черточка в его поведении — помнится, совсем недавно тот любил лихую езду, такую, чтобы от напряжения закипала кровь, а выделяющийся адреналин молотил в висках.

— Больше не буду, — покорно отозвался водитель, будто бы ничего не произошло, и, сбавив скорость, позволил обогнать себя «Вольво».

Обладатель шведского авто с интересом посмотрел на позорно отставшую иномарку, покрутил для убедительности пальцем у виска, и еще через несколько секунд его автомобиль затерялся в движущемся потоке.

У «Мустанга» в этот вечер народу было немного. Парадный вход перекрывали четверо парней в черных, безукоризненно отутюженных фраках. Но достаточно было показать приглашения, как они моментально расступались и с самыми располагающими улыбками пропускали в бар посетителей.

Неторопливо, как человек, знающий себе цену, Стась Куликов вышел из машины и уверенно, не замечая преграды из крепких мужчин, направился в сторону бара. Славик, сунув правую руку в карман, угловатой тенью последовал за боссом. Цепким взглядом профессионального телохранителя он улавливал любое движение. Стась был в нем уверен: даже если кто из вышибал надумает воспользоваться пушкой, неряшливо торчащей за поясом, то прежде, чем дотянется до рукояти, свалится лицом в грязь, простреленный из коротко-ствольного «вальтера».

Невидимая, но очень осязаемая угроза исходила и от самого Стася. Несмотря на его располагающую внешность и улыбку, превратившую лицо в застывшую миролюбивую гримасу, было ясно всем, что он опасен, как раскладная бритва. Нечто подобное можно чувствовать, находясь в явной близости с боеприпасами. Пускай запал в снаряд не вставлен, но всегда держись настороже, рвануть может так, что потом невозможно будет собрать даже по частям. Не увидели, а скорее угадали инстинктом, заложенным в каждом самце, что перед ними фигура непредсказуемая, и расступились, пропуская Стася вместе с телохранителем в бар. Парни во фраках проводили впечатляющую пару долгим взглядом до просторного холла, освещенного яркими огнями. И потеряли к ним интерес, когда гости свернули в сторону служебных помещений

— Ты что его пропустил-то? — спросил улыбчивый паренек с плечами тяжелоатлета у стоящего рядом напарника, такого же крупного детины с широкими, размером в большую сковороду, ладонями.

— Ну ты даешь! — искренне изумился тот. — Ты что, не узнал его? Это же Кулик!

— Да? — в голосе атлета прозвучала нотка уважения. А как еще следует относится к человеку, который дал «крышу» едва ли не половине города.

— Таких людей в лицо следует знать.

— Надо будет запомнить.

В этом здании Стась уже бывал. Несколько лет назад здесь была городская столовая, нынче — вполне приличный бар. Впереди — обитая дорогой кожей дверь. Не замедляя шага, Кулик уверенно толкнул дверь ладонью и прошел в комнату. В самом углу, спрятавшись за огромным дубовым столом, на низеньком кожаном диванчике расположился хозяин заведения — Алексей Москвин, крепенький гриб-боровик. А у него на коленях, закинув голые ноги на спинку дивана, сидела белокурая бестия лет восемнадцати и так весело крутила тазом, что напоминала ящерицу, которой прижали хвост.

— Кажется, я не совсем вовремя, — чуть смущенно протянул Стась.

— Брысь отсюда, — запросто согнал Москвин девушку.

Блондинка, приподнявшись, осторожно освободилась от объятий Москвина, встряхнула светло-русыми волосами и с независимым видом направилась к креслу, где лежало голубое платьице и черные полупрозрачные трусики. Она даже не посмотрела в сторону вошедших, на лице ни малейшего намека на смущение. Так же величаво по узкому подиуму разгуливают длинноногие модели. Гости в который раз убедились в том, что такие избранницы живут вовсе не на небесах и устроены по образу и подобию сотен обыкновенных женщин, полжизни проводящих на кухне.

Девушка мимоходом взяла трусики, вдела сначала одну ногу, потом — другую; ладонью расправила у самого паха образовавшуюся складку — причем очень буднично и непосредственно, словно находилась одна в своей ванной комнате. Затем неторопливо надела платье, которое оказалось необычайно коротким и при активной ходьбе могло запросто поведать окружающим о многих тайнах хозяйки, и весело произнесла:

— Пока, мальчики!

Обладательница черных трусиков игриво подвигала тоненькими пальчиками и уверенно направилась к выходу.

— Прошу, мадемуазель, — радушно распахнул Славик дверь.

Девушка даже не взглянула на него, воспринимая это как должное, лишь у самого порога она стрельнула в Стася зелеными глазищами, и он в ответ мгновенно оценил, что перед ним настоящая самка.

— Приглянулась? — Москвин застегнул ремень. — Могу организовать, девочка она понимающая. Стоит дорого, но тебя может обслужить по льготной таксе. Заметил, что ты ей понравился, глазки-то у нее вмиг вспыхнули. Сразу угадала в тебе состоятельного мужчину.

— Ты бы хоть дверь на ключ закрыл, — мягко пожурил Стась, присаживаясь на высокий мягкий стул.

— А-а, — махнул рукой Алексей, — обычно ко мне никто просто так не заходит, а если и стучатся, то ждут разрешения. Ты являешься… приятным исключением, приходишь ко мне без предупреждения.

Ближе к двери присел на край дивана Славик. Он умел быть незаметным, несмотря на широкие габариты, а через десять минут разговора окружающие воспринимали его почти как офисную мебель, обтянутую в дорогую кожу.

Стась улыбнулся:

— У меня такое впечатление, что тебя сегодня мало ласкали.

В Алексее Москвине уже ничто не напоминало прежнего гусара, держащего за ягодицы даму; в костюме за пять тысяч долларов, в сочетании с дорогим полосатым австрийским галстуком, он походил на президента какой-нибудь крупнейшей корпорации, но уж никак не на бывшего сутенера высшей квалификации.

— Ничего, у меня еще впереди целый вечер, так что без интимных встреч никак не обойтись. Так какие дела тебя привели ко мне?

— Я хотел у тебя спросить, в твоем баре танцует Ивашов Гера?

Брови Москвина удивленно подпрыгнули вверх:

— В моем.

— Что это за парень?

— Ты хочешь спросить, голубой или нет? Не замечал, чтобы баловался с мальчиками. Парень как парень, хорошо сложен — женщинам это очень нравится. На сцене вытворяет такое, что они пищат от восторга. Он ведь не только у меня выступает, но еще в четырех барах, так, представляешь, два десятка женщин мотаются за ним каждый вечер из бара в бар, только чтобы не пропустить его представление. Поклонницы. Ну что еще?.. Приятен в общении, очень остроумен. Его я не обижаю, плачу достаточно, так что на жизнь ему вполне хватает. А в чем, собственно, дело, он что, тебе деньжат задолжал?

— Все в порядке, не напрягайся, я слышал, что он пару лет прослужил в ФСБ, хотел бы через него выйти на одного человека, — спокойно сообщил Куликов.

Москвин блеснул «Ролексом» и почти с воодушевлением сообщил:

— У него сейчас номер, ты можешь посмотреть его в деле.

— Что ж, пойдем, — поднялся Куликов, увлекая за собой Славика, так и не проронившего ни слова. — А тебе не кажется немного странным, что биография разведчика развивается именно таким образом?

Алексей Москвин гостеприимно распахнул перед ними дверь, пропуская вперед, и, слегка пожав плечами, отвечал:

— В первую очередь меня интересует, как он танцует, а что у него в башке — дело десятое. И потом, в наше время каких только не встретишь метаморфоз. Я встречался с киллерами, которые в свое время были ментами, так что танцор — это не самое страшное.

Зал в «Мустанге» был небольшим, но он выигрывал за счет умелого расположения столов и узкой сцены, на которой было установлено три толстых шеста. Что сразу бросалось в глаза, так это преобладающее присутствие женщин. В подавляющем большинстве броско одетые, со сверкающими глазами, они напоминали молодых львиц, вышедших на охоту, и когда на сцене в черных переливающихся костюмах, под свет лазерных лучей, появилось трое гибких мужчин, женщины завизжали от восторга. За боевым кличем следует бросок, и через мгновение, не сговариваясь, расталкивая локтями друг друга, женская масса заторопилась поближе к танцорам.

В темном углу, взявшись за руки, сидела странная парочка — совсем юный круглолицый блондин и черноволосый мужчина средних лет. Они всерьез были заняты друг другом и только иной раз бросали короткие взгляды на сцену; совсем не нужно было обладать аналитическим мышлением, чтобы понять — впереди их ждала бурная ночь.

А страсти на сцене все разгорались: синхронно, как хорошо отлаженный механизм, парни под рваные ритмы сбросили с себя пиджаки и просторные рубахи. Девицы кричали, хлопали и выказывали такое восхищение, какое не часто увидишь на концертах ведущих групп. Стась с улыбкой подумал о том, что мужчины на женском стриптизе ведут себя куда скромнее, и самое большее, на что они отваживаются, так это похлопать проходящую танцовщицу по попке. Танцоры действовали умело и разогревали собравшихся отточенными движениями. Некоторые из дам, поддавшись общему веселью, чуть не выпрыгивали на сцену, и только сосредоточенные лица стриптизеров удерживали их от решительного поступка. Среди троицы выделялся шатен лет двадцати пяти, атлетично сложенный, с гибкой талией, на полголовы выше партнеров, он задавал ритм, и парни ориентировались на него, — точно так поступает многоопытный оркестр, услышав призыв первой скрипки. Трудно было сказать, в какой момент он расстегнул «молнию», но через миг брюки уже летели в сторону зала под громкое ликование поклонниц. Незамедлительно то же самое проделали и другие двое, представ в ярко-красных плавках — цвета любви.

Стась из своего угла с интересом наблюдал за тем, что же будет дальше. Девушки, разгоряченные выпитым шампанским и еще более пьяные от увиденного, вплотную подступили к сцене. И тут произошло неожиданное — шатен изогнулся и ловко выдернул за руку одну из девиц. Раздался короткий женский визг — полный ликования и отчаяния одновременно. Толпа отпрянула, но лишь на мгновение, чтобы вновь и еще теснее сплотиться вокруг своих кумиров. А парень делал с девицей все, что хотел, — он крутил ее, подбрасывал в руках, как бы невзначай поглаживая чувствительными пальцами по крепкой груди, и каким-то незаметным и выверенным движением, в две секунды, расстегнул на ней блузку и тотчас выбросил одежду в зал. Блузку моментально подхватило несколько рук, и она быстро затерялась среди ликующей толпы.

— Ты не догадываешься, кто из этой троицы наш герой? — повернулся Москвин к Стасю, с интересом наблюдавшему за представлением.

— Тот, что бабу раздевает?

— Он самый, — довольно протянул хозяин «Мустанга». — Я не знаю, чем он их берет, но раскрутить способен даже учительницу начальных классов откуда-нибудь из сельской глубинки. Достаточно ему притронуться к любой из них, как у баб просто слетают все тормоза. В этом у него настоящий талант. Ты смотри, что дальше будет.

Парень крутанулся, встав при этом на колено, и нежно, как это может проделать только самый искусный любовник, погладил девушку ниже талии, а потом рывком, вкладывая в движение всю накопившуюся страсть, расстегнул сбоку пуговицы. Юбка под восторг и благодарные хлопки зрителей сползла на колени, обнажив упругую попку неожиданной ассистентки. Ивашов осторожно и со знанием дела ткнулся лицом в ее мягкий живот и, обхватив бедра руками, помог освободиться от одежды, выглядевшей в данный момент просто лишней. Теперь на девушке оставались только синие изящные трусики да скромная золотая цепочка с небольшим распятием.

— Может, она пьяная или обкуренная? — засомневался Стась.

Москвин, разгоряченный представлением не меньше, чем женщины, широко улыбнулся:

— Если и выпила, то бокал шампанского, но этого совсем недостаточно, чтобы раздеться догола перед сотней зрителей. А «дурь» я не держу и гоню всех, кто принесет сюда хотя бы щепотку. Чего понапрасну подставляться, просто у парня к бабам самое настоящее призвание, и он эксплуатирует свой талант вовсю.

Динамично зазвучали басы, придавая развернувшемуся спектаклю еще большую притягательность, и уже в следующую секунду на пол соскользнул последний аргумент в пользу невинности — шелковые трусики, и на суд возбужденной толпы предстала нимфа. Неведомо откуда появилось большое покрывало, девушку укрыли с головы до ног, два крепких парня подхватили ее на руки и, сопротивляющуюся, отчаянно взывающую о помощи, унесли за кулисы.

— Если хочешь, я могу пригласить его к себе в кабинет. Поболтаете у меня без свидетелей, тем более что танец через пару минут закончится. Им осталось еще снять собственные трусы и победно помахать ими в воздухе, но это уже не так впечатляюще, — чуть поморщился Москвин.

— Хорошо, зови. — Одним махом Стась выпил рюмку коньяка, давно налитую, и поднялся из-за стола.

У самого выхода его заставил обернуться мощный взрыв восторга — шатен наконец стянул с себя плавки и принялся призывно размахивать ими над головой, словно боевым стягом. В зале творилось нечто невообразимое — девушки прыгали в экстазе, самые темпераментные уже успели сорвать с себя кофточки и блузки и, подгоняемые азартом, вскакивали на сцену. Если бы Гера Ивашов не скрылся за занавесом, то наверняка толпа поклонниц разодрала бы его на сувениры. Со сцены стриптизер ушел достойно, выгнув спину, так расставаться с публикой может только солист Большого театра.

Вблизи Ивашов производил впечатление наивного парня с сельской окраины, где за околицей начинается дремучий лес: светлые волосы цвета прошлогодней соломы, несколько веснушек, забравшихся на переносицу, и слегка скуластое лицо. Контраст являли его глаза — черные угольки с едва заметной лукавинкой в зрачках. Сразу становилось ясно, что он водится с нечистой силой, а дремучий леший и вовсе ему собрат. Теперь уже не вызывала никакого удивления его гипнотическая сила.

Уверенно, демонстративно не замечая стоявшего рядом телохранителя, Гера протянул руку Стасю. Помедлив секунду, Куликов с улыбкой пожал крепкую, чуть вспотевшую ладонь. Сели одновременно на два стула, стоявших у стены.

— Так о чем пойдет базар, начальник? — простовато заговорил Ивашов, закинув ногу на колено.

Ивашов Гера своим поведением сейчас напоминал солдата-первогодка, получившего увольнение. Приодевшись в цивильную одежду, он старался показать свою самостоятельность, хотя на лбу аршинными буквами было написано, что большую часть службы он соскабливал бритвенным лезвием загаженные унитазы.

На гонор танцора Куликов лишь снисходительно улыбнулся:

— Ты знаешь, с кем разговариваешь?

— А то! Тебя весь народ знает, ты — Стась Куликов.

— А чем занимаюсь, представляешь?

На лице Геры промелькнуло замешательство, но он тут же сумел с собой справиться, и располагающая улыбка оказалась как нельзя кстати.

— Об этом известно всем… думаю, и милиции. Ты даешь «крышу» бизнесменам, получаешь свою долю даже с крупных заводов. А так… числишься в одной охранной фирме.

— Хм, ты, оказывается, очень неплохо осведомлен обо мне. Тебе не приходилось слышать, чтобы я выступал в роли мецената?

— Что-то не припомню. Народ говорит, просто так ты деньги не даешь, их сначала нужно заработать.

— Все правильно. А что ты скажешь, если я отвалю тебе пятьдесят тысяч баксов? — Стась сделал движение пальцем, и телохранитель положил на стол кейс и впечатляюще щелкнул замками.

В аккуратных пачках, перетянутых тонкими легкомысленными резиночками, лежали доллары. Такого их количества Гере видеть не приходилось. Невольно он сделал судорожное движение, проглотив слюну.

От Куликова не скрылась растерянность танцора, и он понимающе, не отводя глаз от парня, спросил:

— Впечатляет?.. Не стесняйся, можешь говорить как есть, большие деньги и не таким орлам, как ты, голову кружили. Каких-то лет пять назад от меньшей суммы у меня самого глаза на лоб полезли. А ты молодец, стойко держишься, только слюну ненароком проглотил. Славик, оставь «дипломат» и подожди меня в коридоре, — распорядился Стась.

И рука, готовая ухватить со стола кейс, виновато опустилась вниз.

— Все понял, ухожу.

Куликов заговорил не сразу, будто опасался, что через плотно закрытые двери его может подслушивать вражье ухо. Убедившись окончательно, что это не так, произнес голосом человека, знающего собственную силу:

— Верно, просто так денег я не даю. Не занимаюсь благотворительностью; всегда считал, что деньги нужно зарабатывать. Мое условие не такое и сложное — ты должен забыть Ольгу.

— Послушай, Стась, это которую из них? Думаешь, я помню всех своих Ольг? — деланно оживленно откликнулся Ивашов.

— Придется сделать скидку на твою популярность, хорошо, я тебе напомню, — терпеливо продолжал Стась. — Это Ольга Крачковская.

— Ах, эта, — протянул Гера с пониманием. — Знатная бабенка. Ну… она стоит таких денег. Мы с ней были когда-то очень близки и душой, и телом. Какая была любовь!

— Забирай кейс, он твой, — показал рукой в сторону стола Куликов. — Не робей, смелей.

Ивашов поднялся и взял в руки «дипломат», который был совсем не тяжелый; трудно было поверить, что под замком спрятана сумма, равная году безбедной жизни где-нибудь в Париже.

— Думаю, мне не надо благодарить. — Гера улыбнулся. — Насколько я понимаю, это взаимовыгодное дельце. А телка она классная!.. — Но, натолкнувшись на жесткий, очень напоминающий прищур древнего ящера взгляд, замолчал.

— И упаси боже нарушить тебе наше соглашение.

— Что же будет? — легкомысленно поинтересовался Ивашов.

Куликов улыбнулся: парень либо шальной, либо играет в обыкновенного простачка.

— Несостоявшегося резидента не следует учить таким прописным истинам. — Стась коротко напомнил о былом нынешнему танцору. — Скажем так, у тебя могут возникнуть очень большие неприятности.

— Я все понял, думаю, тебе не придется беспокоиться.

— Ну, вот и отлично, — Куликов слегка хлопнул стриптизера по плечу. — Давай спустимся в бар, хочется угостить тебя коньяком. Теперь я, кажется, начинаю понимать, почему от тебя тащатся бабы.

— Куда сейчас? — спросил Игнат, когда шеф плюхнулся в кресло.

— Знаешь, где находится банк «Российские дороги»?

— Обижаешь, начальник, — протянул водитель, — у меня там когда-то деваха работала секретаршей. Едва ли не каждый день ездил ее встречать. Скажу тебе, начальник, мы с ней такие пируэты выкидывали, что четырехметровой кровати нам маловато было.

— Что же ты с ней расстался?

— Однажды пришел к ней и под одеялом мужские трусы нашел. Любвеобильная сучка оказалась, потом я узнал, что ее директор потрахивал.

Куликов расхохотался и неожиданно серьезно спросил:

— А может, ты его хочешь пристрелить, так я могу тебе посодействовать.

Игнат посмотрел на шефа: в лице ни малейшей смешинки, самое страшное заключалось в том, что это могло быть искренним предложением.

— Ничего, как-нибудь переживу утрату.

«Мерседес» развернулся и, уверенно раздвигая кузовом пространство, вписался в плотный поток машин.

Через несколько минут автомобиль припарковался у парадного подъезда. И тотчас из банка вышли двое молодых людей в галстуках — охрана. Главная их обязанность — отгонять нахалов с директорской парковки. Один из них — верзила баскетбольного роста — размашистым шагом направился к «Мерседесу», но, признав в пассажире Куликова, заискивающе спросил:

— Вы к управляющему банком? Я могу вас проводить, Станислав Владиленович.

— Не суетись, братан, как-нибудь сами справимся.

В банк «Российские дороги» Стась наведался едва ли не впервые, но его совсем не смущало, что с ним здоровались очень многие, будто он был здесь едва ли не самым крупным вкладчиком. Славик, словно кормчий, вел Куликова к заведующему отделом по внешним связям. В приемной сидела девушка лет двадцати, строгие глаза органично сочетались с длинными и стройными ногами. Колени тоже были хороши — чашечки точеные, так и подмывало погладить их ладонью, словно это был изысканный фарфор.

— Вы к Игорю Игоревичу? — едва оторвав свой взгляд от компьютера, строго поинтересовалась секретарша.

Стась улыбнулся — решительный вид девушки свидетельствовал о том, что она готова пожертвовать своим телом, лишь бы уберечь хозяина от нежданных визитеров.

— Да, милая, сообщи ему, что пришел Станислав Владиленович Куликов, — как можно мягче ответил Славик.

Лицо хозяйки приемной стало озабоченным. Такое же выражение бывает у учительницы, когда она неожиданно слышит бестактный вопрос от повзрослевшего ученика. Вот, кажется, подопрет сейчас руки в бока и язвительно обронит: так я вам и сказала, откуда дети берутся!

— Обождите секундочку! — выпорхнула она из-за стола легкой птичкой и поспешила к двери.

Юбка у девушки была короткой и аппетитно обтягивала округлые бедра. Охотно верилось, что заведующий отделом умеет подбирать себе кадры.

— Как ты думаешь, где он потягивает эту киску: вот на этом мягком диванчике или все-таки предпочитает делать это у себя в кабинете? — произнес с ухмылкой Славик, когда секретарша скрылась за дверью.

Стась кисло улыбнулся, пустая трепотня спутника начинала его раздражать.

— Останешься здесь, вот и поговорите об этом с милашкой. Может, и тебе что-нибудь перепадет.

Дверь открылась. Глаза Стася непроизвольно уткнулись в самый низ юбчонки, едва прикрывающей пах.

— Игорь Игоревич вас ждет.

В глазах девушки проснулся заметный интерес, и Стась невольно подумал о том, что даже самых праведных учителей посещают грешные мыслишки. С ней неплохо можно бы провести время, если б не дела.

Девушка отстранилась, но совсем ненамного, и когда он входил, как бы невзначай, скользнул в дверях коленями по ее бедрам, в полной мере насладившись ароматом ее духов.

Игорю Игоревичу не так давно стукнуло двадцать восемь — тот самый возраст, когда впереди ощущаешь бездну времени, когда от желаний, как от крепкого вина, распухает голова. Он рассматривал вошедшего с интересом, с чувством почти нескрываемого превосходства, причину которого понять было несложно, — банк находился под «крышей» смотрящего района Александра Шебалина. В табели о рангах он был несколько выше Куликова, которому принадлежала всего лишь охранная фирма. Но мало кто знал, что Шебалин уже давно ничего не делал, не переговорив предварительно со Стасем.

Игорь Игоревич в знак приветствия слегка качнул головой и скупым жестом правой руки предложил свободный стул. Это было против правил. Он не мог не знать, кто перед ним, и раз уж не встретил почетного гостя у дверей, то, во всяком случае, должен был протянуть руку. Следовало держать удар: Стась сел, закинув на колено ступню. Банкир насторожился. Если бы подошвы своих ботинок ему показал кто-либо из сотрудников, то наверняка на бирже труда одним безработным стало бы больше. Куликова уволить было невозможно.

Осознав собственную оплошность, Игорь Игоревич произнес, добавив в свой голос мягкости:

— Чему обязан вашим визитом?

— Тебе знакома такая девушка — Крачковская Ольга?

— Хм… предположим. Только какое отношение это имеет к вам?

— Ты ее должен забыть, — без предисловий сообщил Куликов.

— Ах, вот как! — Игорь Игоревич откинулся на спинку кресла. — Признаюсь, не ожидал. Я-то рассчитывал, что разговор пойдет о делах. Так сказать, конструктивный.

Куликов едва улыбнулся:

— Приходится заниматься и такими вещами. Я бы предложил тебе за это большие деньги, но знаю, ты в них не нуждаешься, а потому я только прошу.

Игорь Игоревич слегка покачал головой:

— Боюсь, не смогу выполнить вашу просьбу. Нас с ней связывает очень многое, хотя в настоящее время она пока не со мной.

— Ты меня совсем не понял, дружище, — печально протянул Стась Куликов. — Ты должен о ней забыть и не вспоминать никогда.

— Нас с ней связывает кое-что большее, чем хорошие отношения, — качнулся в кресле заместитель начальника банка.

— А если тебя об этом попросит Шебалин? — напрямик спросил Стась.

На секунду в глазах банкира плеснулось нечто, похожее на сомнение, а затем его лицо приняло прежнее выражение.

— Это ничего не изменит.

Наверняка Игорь Игоревич считал себя вполне самостоятельной фигурой и мечтал освободиться из-под опеки смотрящего района. Возможно, этот день он счел подходящим для того, чтобы сделать первый шаг на пути обретения независимости.

— Жаль. — Стась встал. — Кажется, нам не о чем больше говорить.

Сейчас самое время подняться и крепким рукопожатием сгладить возникшее напряжение, но Игорь Игоревич немигающим взглядом вжатой в землю рептилии наблюдал за тем, как Куликов отошел от стола и, не прощаясь, направился к двери.

Славик, опершись руками о стол, что-то оживленно рассказывал секретарше, и она, запрокинув голову назад и выставив свой округлый подбородок, весело хохотала. От прежней училки, какой она представилась всего несколько минут назад, не осталось и следа, теперь это была юная студентка, повстречавшая старшекурсника-весельчака.

— Пойдем, — коротко бросил Стась.

— Надеюсь, мы с тобой еще увидимся, Лидочка, — бархатным голоском проворковал Славик и, дождавшись от нее прощального воздушного поцелуя, устремился за удаляющимся Куликовым. — Стась, представляешь, я договорился с этой соской. Не такая уж она недотрога, как показалось с первого взгляда. Ну, я ей и задвину по самые клубни! — ликовал охранник.

— Послушай, ты можешь заткнуться? — развернулся Стась, сверкнув глазами. — Мне нужен телохранитель, а не собеседник, для этих целей я могу подобрать кого-то и поумнее.

— Напрасно ты меня обижаешь, Стась, что с тобой случилось? За последний час ты меня дважды отчитал как пацана, — глухо проговорил Славик, и середину лба резанула глубокая морщина,

— Ладно, извини, что-то у меня в последнее время нервы ни к черту.

Куликов уже пожалел, что обидел парня, тот был одним из немногих, кому он доверял всецело. А преданность в наше время не такое уж частое явление.

В последние полгода Стась сделался очень подозрительным, а потому из здания сначала вышел Славик. Несмотря на длинный язык и желание заполучить шефа в сотоварищи, дело свое он знал не слабо. Десятое управление, в котором он проработал восемь лет, было отменной школой, и иметь в штате такого специалиста было для Куликова настоящей находкой.

Слава никогда не надевал пальто, всегда просторная легкая куртка, чаще не застегнутая, из которой в долю секунды можно было извлечь «барракуду», красивую игрушку с изогнутой рукоятью для стрельбы обеими руками.

Кроме отменной реакции, Славик обладал еще двумя ценными качествами для телохранителя — памятью и каким-то чудесным даром предвидеть ситуацию, очевидно, присущим только людям его профессии, развитым на грани человеческой интуиции и звериного чутья.

За то время, пока они находились в здании, подъехали две машины: «шестерка» с деформированным крылом и «МАЗ», груженный плитами. Славик мгновенно угадал в водителе «жигуля» старого шофера, занимающегося частным извозом. За рулем самосвала — фигура посерьезнее, но вряд ли под сиденьем у водилы можно было отыскать автоматический пистолет. Качнув головой, он дал знак Куликову выходить.

Путь до машины Стась проходил всегда быстро, нигде не останавливаясь и не разговаривая с сопровождающими. В этот раз все было как и обычно. Куликов стремительно преодолел с десяток метров, отделяющих его от бронированного «Мерседеса», вскочил в кресло и успокоился только тогда, когда Слава захлопнул за ним дверцу.

Он не мог объяснить себе причину собственного беспокойства, но что-то было не так. Чувство опасности было настолько осязаемым, что щекотало ноздри.

— Пока мы здесь сидели, ничего не заметил? — повернулся шеф к Игнату, выруливающему на дорогу.

— Как будто нет.

— Ну, тогда ладно, возможно, мне показалось. — Но, посмотрев в зеркало заднего вида, заметил, как тотчас от здания отъехала машина. Некоторое время она ехала следом, а потом свернула на перекрестке.

В случайности Стась Куликов не верил. Не исключено, что двадцативосьмилетний мальчик, больше смахивающий на состарившегося херувима, бросил ему вызов.

Стась достал мобильный телефон, набрал нужный номер и, когда абонент отозвался кратким «да», сдержанно поинтересовался:

— Это ты, Шебала?

Кличка обидная, подобное обращение смотрящий мог простить только двоим. Первый из них находился далеко за океаном, на собственной вилле, и, как утверждали знающие люди, присматривал за общаком. Этого человека отличала заметная хрипотца, напоминающая старческий фальцет, — поговаривают, глотнул когда-то по молодости самогона, а в нем оказалась кислота. Так что его не спутаешь ни с кем. Второй находился здесь, в Москве, и распознать его было нетрудно, да и вокальные данные у него такие, что сгодились бы солисту Венской оперы.

— А-а, узнаю, — неопределенно пропел Александр Шебалин. — Нечасто ты меня балуешь своими звонками. Что-нибудь серьезное? В чем проблема?

Стась дал знак прижаться к тротуару, а когда «Мерседес» плавно объехал волочившийся грузовик и остановился у края дороги, зажал микрофон ладонью и коротко распорядился:

— Погуляйте где-нибудь поблизости.

Подобные приказы Куликовым отдавались нередко, поэтому на лицах телохранителей отобразилось лишь понимание. Дверь иномарки мягко захлопнулась. С улицы в салон не доносилось ни звука, полное ощущение того, что помещен в вакуум.

— У меня к тебе небольшое дельце, даже и не знаю, стоит ли звонить тебе, отвлекать такого важного человека по таким пустякам. Все-таки ты у нас в городе фигура заметная.

— Ладно, Стась, говори, что хотел.

— Кстати, а что это у тебя за звуки раздаются? Уж не в бане ли ты сейчас?

— Угадал, в сауне, — довольно протянул Саша Шебалин. — У нас тут одна телка скучает, так что присоединяйся, милости прошу. Обещаю, не пожалеешь.

— Охотно верю, только как-нибудь в другой раз. Ты хочешь, чтобы я тебе простил должок в шестьдесят тысяч баксов?

— Та-ак, — в задумчивости протянул Шебала, — насколько я понимаю, ты от меня чего-то потребуешь. Если, например, взорвать здание, то я против. Лучше я наскребу эти деньжищи.

Шебала соответствовал своему погонялу, был шальным и дерзким, и если садился играть в карты, то удержу не знал. За один вечер он мог просадить до ста тысяч долларов. Бывали случаи, когда под карточный долг Шебала закладывал даже собственный особняк.

— Не переживай, я не попрошу у тебя многого. Банк «Российские дороги» под тобой?

— Предположим. Есть какие-то претензии?

— Не совсем. Мне нужен один щеголеватый заместитель. Мальчик очень сурово на меня смотрел, и думаю, если ты не освободишься от него сейчас, то в ближайшем будущем он может принести тебе массу неприятностей.

— Знаю, о ком ты говоришь, — после некоторой паузы проговорил Шебала.

В его голосе ощущались вибрирующие нотки. Обязательство перед Стасем Куликовым давило на него куда серьезнее, чем колодки на шее у преступника. Разумеется, деньги бы он вернул, пускай для этого ему пришлось бы штурмовать Национальный банк или заложить собственную жену, но зачем пренебрегать возможностью рассчитаться меньшими затратами.

— Вот и отлично.

— Парень он в целом надежный, хотя, признаюсь, в последнее время начал зарываться. Ладно, бери его себе, если считаешь нужным.

— Договорились. Когда придешь в катран?

— Позволь мне хотя бы отдышаться. Я только что вернул шестьдесят тысяч баксов, а ты меня опять нагреть хочешь.

— Ладно, сам смотри, а то сегодня на Кутузовском будет неплохая игра. Соберутся очень серьезные люди. До встречи.

И Куликов отключил телефон.

Глава 3

Шевцов не любил казенных стен, а потому свой крохотный кабинет украсил любительскими фотографиями, с которых на всякого входившего смотрело личико белокурой женщины, героини лапландских сказок. Здесь же, рядышком, философская мазня авангардистов, ее присутствие в стенах милиции майор объяснял не иначе как энергетикой, что исходит от ржаво-коричневого полотна.

— Трупов не девять, как мы предполагали в самом начале, а десять, — сдержанно, безо всяких эмоциональных всплесков продолжал Кирилл Олегович. — Десятый труп находился в самом низу, он почти полностью рассыпался, и от него остались только фрагменты челюстей и затылочная часть.

— Невеселенькая история, — согласился Шевцов и посмотрел на цветные разводы и ляпсусы, будто хотел заручиться поддержкой неизвестного художника.

Эксперт положил перед майором тоненькую папочку.

— Здесь результаты нашей работы, — с мягким стуком ладонь легла поверх папки. — Надо сказать, дались они нам очень непросто. Никогда не встречал ничего подобного.

Шевцова всякий раз удивляла манера экспертов вести деловые разговоры — они всегда говорили так, будто речь шла не о покойниках, а о мешке цемента. На лице никаких эмоций, только голый профессионализм. В такой ситуации не хватало лишь стаканчика с чаем в небрежно поднятой руке и довольного причмокивания губами во время прочтения акта патологоанатомической экспертизы.

— Я тоже, — улыбка у Шевцова выглядела почти виноватой.

Балашин иронии не заметил и продолжал:

— Определить тела не представляется возможным. Я допускаю, что можно установить имена погибших по зубам, в какой-то степени они сохранились, но опять-таки, если их лечил один дантист. Как известно, у каждого врача свой стиль работы, свой почерк. Но это маловероятно, что видно даже при беглом осмотре. Есть еще один вариант— попробовать воссоздать облик по обгорелым черепам. Это труднее и потребует уймы времени.

— Сколько?

— Несколько месяцев.

— Боюсь, это нам не подходит. Преступление мы должны раскрыть по горячим следам. Будем работать.

Кирилл Олегович поднялся.

— Ну что ж, желаю успеха. — И уже у самого выхода, пожимая протянутую руку, добавил: — Не завидую я вам, не завидую.

Оставшись один, Шевцов взглянул на еженедельник: красным карандашом на странице жирно было написано, что в половине второго — совещание у полковника Крылова. Впрочем, эту встречу можно было и не записывать, подобные мероприятия врезались в память, как таблица умножения, хотя бы потому, что полковник будет заниматься традиционной накачкой: выставит перед всем личным составом и начнет склонять по матушке.

Майор посмотрел на часы — до совещания оставалось ровно десять минут, этого вполне достаточно, чтобы собрать со стола все документы, запереть их в сейф и закрыть комнату, а потом неторопливым шагом проследовать по длинному коридору в кабинет полковника Крылова. К разговору с начальством Вадим Дмитриевич уже был готов: самое главное — при разносе состроить раскаивающуюся физиономию, а самому в это время держать за спиной кукиш.

На совещание Шевцов явился одним из последних. Вокруг негромко переговаривались в ожидании шефа. В самом углу капитан Скворцов, как обычно, травил какой-то свежий анекдот, и майор пожалел, что находится вдали. Глядишь, посмеялся бы, что стало бы весьма неплохой разрядочкой перед предстоящим разбором.

Полковник Геннадий Васильевич Крылов появился ровно в тринадцать тридцать. Вяло махнул рукой в знак приветствия, позволив поднявшимся офицерам опуститься на свои места. Выглядел он неважно, сразу было ясно, что генерал в очередной раз вставил ему очистительную клизму.

— Порадовать мне вас нечем. На меня давит генерал и велит докладывать ему о результатах расследования каждый час, я же, в свою очередь, должен снимать стружку с вас. Но хочу предупредить, что прежде, чем я уйду в отставку, многие из вас тоже получат полное служебное несоответствие. Обещаю. И в первую очередь это касается вас, майор, — посмотрел полковник на Шевцова.

Вадим слегка качнул головой, но тут же почувствовал, как правая ладонь помимо его воли вывернулась в кукиш.

— Понимаю.

— Понимать мало, — грозно продолжал начальник, — нужно ситуацию прочувствовать. Или вылетишь к чертовой матери, или еще одну звезду на погон получишь. Результаты экспертизы получил? — спросил он уже мягче.

— Так точно, но они ничего не дали, за исключением того, что выявлен еще один труп. Он полностью сгорел, остались только челюсти.

— Очень жаль.

В этот раз Крылов казался сильно уставшим. Обычно, возвращаясь от генерала после очередной накачки, он напоминал сгусток энергии, некую огненную плазму, при соприкосновении с которой можно получить изрядный ожог. Позабыв о времени, Крылов мог распекать личный состав, щеголяя матерными изысками.

Сегодня полковник был подавлен, выглядел каким-то помятым; такое впечатление, будто на протяжении дня по нему неоднократно проходились асфальтовым катком.

— Ну и какие у тебя соображения, майор? — почти по-приятельски поинтересовался Крылов.

— Эксперты предлагали свою помощь в восстановлении облика по черепам, но на это может уйти не один месяц. Могут помочь генетики, но это опять очень долго.

— Нас это не устраивает.

— Я так и сказал.

Перемену в полковнике мгновенно отметили и другие. Капитан Уваров что-то горячо шептал сидевшему рядом старлею Зимину, и по его лукавому лицу было заметно, что разговор шел явно не о службе. Случись подобное раньше, Крылов матюгнул бы обоих, но сейчас только махнул рукой.

— Опять о бабах судачите? Не могли бы свой разговор перенести на другое время? — И, повернувшись к майору Шевцову, продолжал тем же отеческим тоном: — И что же ты придумал?

— Надо поднять картотеку по пропавшим без вести за последние полгода, не исключено, что погибшие люди уже объявлены в розыск. На сегодня это пока единственная идея.

— Разумно, — прикрыл веки полковник, под глазами обозначились темные круги. — Все свободны, а мне нужно ехать в мэрию, на этом мои мытарства еще не закончились.

Геннадий Васильевич встал, и тотчас поднялись остальные.

— Все свободны.

* * *

Уже через полтора часа майор Шевцов держал в руках большую пачку фотографий пропавших людей. Их было четыре сотни. Добрую половину он отбраковал сразу: это подростки и малолетние дети. А сгоревшие были взрослыми людьми и, судя по останкам, мужчины. Следовательно, женщин тоже исключаем. Оставалось семьдесят три карточки. Маловероятно, что среди погибших есть немощные старики, чаще всего насильственной смертью умирают люди молодые, даже не достигшие своего расцвета. Десяток снимков стариков, которым было далеко за восемьдесят, майор отложил в сторону: в этой категории пропавших обычно криминалом и не пахнет. Чаще всего бывает так: они выходят из дома, чтобы купить буханку хлеба, а обратной дороги уже не находят, забыв не то что улицу и дом, в котором проживали многие годы, но даже собственную фамилию. А вот остальные шесть десятков трупов, это уже посерьезнее, тут без злодеяния не обошлось. Трудно представить, чтобы исчезло в короткий срок такое огромное количество мужчин: здоровых, работоспособных, отцов семейств. Вадим Шевцов перебирал фотографии: молодой мужчина, тридцать четыре года, инженер. Осталось двое детей. Другому двадцать шесть лет, экспедитор фирмы «Мостранспорт», лицо открытое, только в самых уголках глаз пряталась лукавинка. Третий — почти юноша, двадцать два года, неработающий. Майор сел за компьютер и набрал фамилию парня. Ага…. Здесь более-менее ясно. Принадлежал к одной из преступных группировок. Скорее всего лежит где-нибудь в лесополосе под метровым слоем земли. Такого отыскать будет трудновато, если, конечно, не поможет какой-нибудь слепой случай. На следующем снимке запечатлен мужчина лет тридцати. Фамилия несколько странная — Плетень. Ударив несколько раз по клавишам, Вадим из глубины механической памяти извлек на белый экран информацию о пропавшем. Парень тоже из криминальной среды, и как следовало из оперативной сводки, был даже лидером одной группировки, которая занималась угоном машин. Правда, специализировались они по-крупному, угоняли исключительно дорогостоящие иномарки, и «Форды» четырехлетней давности интереса для них не представляли. Здесь же из оперативных источников следовало, что пропал Плетень не случайно — совершил непростительную глупость, покусившись на огненную «Феррари» одного из самых уважаемых людей округа. Скорее всего его судьба также печальна: покоится где-нибудь на задворках кладбища, среди таких же безымянных могил. Пятая фотография — на майора смотрел шатен с вьющимися волосами. Красив. Возможно, даже очень. По такому парню могли запросто сохнуть с десяток девиц одновременно. Стоп… Что же это такое получается, он тоже работал экспедитором в «Мостранспорте». А не слишком ли часто стали пропадать люди в одной компании?

Данные по всем пропавшим, как правило, заносили в компьютер: имя, возраст, где работал, семейное положение.

Вадим Дмитриевич вновь сел за компьютер, уверенно набрал название фирмы, и через несколько секунд на экране высветились имена восьми человек, пропавших без вести. Даже для крупной корпорации такая потеря будет весьма ощутимой, а что говорить о небольшой конторе, штат которой всего несколько десятков человек? Странно, что такой факт прошел мимо внимания милиции. Наивно было бы полагать, что эта ниточка ведет к трупам, обнаруженным в микроавтобусе, но почему бы не попробовать и этот вариант?

Еще несколько раз нажав на клавиши, Шевцов заполучил и адрес подозрительной фирмы. Он довольно хмыкнул: оказывается, это рядом, каких-то пяток кварталов от МУРа. Порция адреналина гремучей смесью пробежала по жилам, заставив заволноваться в предчувствии неожиданной удачи.

Отобрав снимки восьми пропавших, майор сунул их в карман, а остальные фотографии уложил в картонную папку и крепко перевязал тесьмой.

Глава 4

Начальником «Мостранспорта» оказался мужчина лет сорока. Полноватое лицо со слегка отвислыми щеками делало его похожим на хомяка, даже манеры напоминали повадки мелкого грызуна: он без конца выставлял на обозрение крупные передние зубы, изрядно подпорченные кариесом, что-то без конца жевал и шмыгал носом.

— Представления не имею, куда они девались. Мне самому интересно знать это. Они исчезли и все, как будто бы их просто не существовало.

— Расскажите, пожалуйста, с самого начала.

* * *

«Москвич» был неброского вида, правое крыло немного поцарапано и небрежно затерто шпаклевкой. Глядя на покореженный кузов, можно было сказать, что он не однажды проехал вокруг земного шара, проваливаясь колесами в каждую встречающуюся колдобину на его долгом пути. Однако такое впечатление было обманчиво, двигатель у легковушки был сильный, форсированный, и над его механическим дыханием трудилась парочка опытнейших автослесарей.

В распоряжении Осянина Петра Павловича находился целый парк автомобилей, среди которых три шестисотых «Мерседеса», четыре «Вольво» и «Ландкрузер», но главное преимущество «Москвича» заключалось в том, что тот был стар, и даже у самого неразборчивого угонщика не поднимется рука на подобную развалину. А во-вторых, отечественная машина неприметна, и потому вряд ли кто из обывателей догадается, что в ее чреве на стареньких чехлах может сиживать едва ли не самая богатая задница Юго-Западного округа.

На окраину Москвы без обычного сопровождения и телохранителей Осянин отправлялся по четвергам к своей любовнице, двадцатипятилетней актрисе одного из московских театров. Женщиной она была возвышенной и предпочитала ужин при свечах, и чтобы соответствовать статусу романтического любовника, он всякий раз являлся с бутылкой французского коньяка и ананасом.

День следовал по накатанному сценарию. Кроме экзотического фрукта, ставшего за два года знакомства таким обыкновенным, Петр Павлович купил две коробки шоколадных конфет, дорогое нижнее белье, упаковал подарки в пакет и положил его рядом с собой на сиденье. Настроение было прекрасным, мысль о предстоящем свидании переполняла его духовно. Для начала Осянин попросит актрису надеть прозрачную комбинацию, после чего уговорит ее исполнить для него стриптиз под колыхание пламени свечей, причем прямо на праздничном столе. Натура она страстная и вряд ли откажется от такого представления.

Последующее действо уместилось в интервал полутора секунд.

Внезапно с второстепенной дороги вырулила девяносто девятая модель «Жигулей», вытесняя несерьезный «Москвич», стараясь вырваться вперед. Осянин крутанул руль вправо, пытаясь уйти от удара, но, заметив надвигающийся на капот бетонный столб, выправил движение и краем бампера зацепил боковину «девятки».

«Жигули» остановились метрах в ста впереди, из машины вышел парень лет двадцати пяти, с хмурым видом осмотрел продавленный бок дверцы, что-то крикнул в сторону притормозившего «Москвича» и, сев за руль, поехал назад.

Осянин остановился и стал ждать. Дверцы «девятки» распахнулись почти одновременно, и из салона вышло четверо крепких мужчин.

— Ты, чертило! У тебя что, глаза на жопе?! Куда ты прешь?!

Петр Павлович продолжал сидеть в машине.

— Послушайте, я был на главной дороге…

— Вытащите этого пидора на белый свет, а то не вижу, с кем разговариваю, — спокойно и вместе с тем очень весомо произнес плечистый человек лет тридцати пяти.

Сразу было заметно, что в компании он за старшего. Три его спутника мгновенно исполнили приказ: ухватив Осянина за шкирку, они выволокли его из салона прямо на осеннюю грязь.

— Что вы себе позволяете? — попытался сопротивляться хозяин «Москвича». — Вы хоть знаете, кто я?

— Послушай, крыса, мне совершенно плевать, кто ты, — продолжал говорить плечистый. Голос у него был низкий с небольшой хрипотцой, но с теми интонациями власти, какие встречаются только у людей, осознающих, что каждое их слово будет услышано. — Мне плевать, сторож ты или генеральный директор, ты разбил мою машину, она стоит денег, которые ты должен мне вернуть.

— Вы были не правы, я ехал…

— Сучонок, он еще думает спорить! — весело заговорил молодой высокий парень величиной с колодезный журавель. — Может быть, его мордой о капот приложить? — очень мило поинтересовался он у плечистого. — У меня такое ощущение, что он чего-то недопонимает.

— Пока это преждевременно, вижу, что парень он понятливый и сейчас сам нам выложит деньги, чтобы в дальнейшем мы не напрягали его своими визитами.

Осянин поднялся, отряхнул с колен налипшую грязь и упавшим голосом произнес, стараясь не смотреть в лицо плечистому:

— Сколько вы хотите?

— А сколько, ты думаешь, будет стоить эта машина? — усмехнулся тот, сцепив в замок пальцы. — Хочу тебе объяснить, что она совершенно новая, посмотри на спидометр.

Петр Павлович невольно вытянул голову, спидометр показывал почти две тысячи километров.

— Да, новая.

— Ну вот, видишь, кажется, мы начинаем понимать друг друга. Я тебе отдаю эту машину, а ты мне купишь новую.

— Откуда у меня такие деньги?!

— Крысенок, у меня нет времени с тобой разговаривать, я слишком занятой человек. Если я сказал, что ты виноват, значит, так оно и есть, лучше бы по сторонам смотрел, чем фуфлом своим торговать.

На людей, стоящих у обочины, почти никто не обращал внимания. Лишь иной раз водители бросали в сторону собравшихся любопытные взгляды, но уже в следующую секунду, увлеченные дорогой, следовали дальше.

— Я не дам ни копейки!

— А вот это напрасно, — укорил плечистый и, будто потеряв интерес к собеседнику, направился к своей машине. — Отберите у него права, — произнес он, взявшись за ручку дверцы. — Гном, дай ему координаты, куда следует доставить деньги. Отдашь деньги, получишь права. — И, подбирая полы кожаного пальто, опустился на заднее сиденье «Жигулей».

Двое стоявших парней жестко ухватили Осянина за локти, а колодезный журавель, сунув руку во внутренний карман его пальто, извлек техпаспорт и водительское удостоверение.

— Подъедешь на Луговую улицу, двадцать пять. Скажешь, по какому делу, тебя проводят. Не советую звать ментов, если ты разумный человек. Где ты живешь, мы теперь знаем, и такой подвиг выйдет тебе боком.

Петр Павлович освободился от объятий и зло бросил удаляющейся троице:

— Ладно, мы еще поговорим.

Гном еще раз взглянул на разодранную боковину «девятки», показал палец Осянину, продолжавшему стоять на обочине, и, согнувшись пополам, устроился на заднем сиденье рядом с плечистым.

Настроение было дрянь. Петр Павлович сел за руль, руки немного подрагивали. Несколько раз он поворачивал ключ зажигания, но мотор лишь сердито урчал и никак не желал заводиться. Наконец привычно и очень мелодично заработали клапана, и, отпустив сцепление, Осянин вырулил на левую полосу. В опасной близости, протестующе прогудев клаксоном, промчался большегрузный «КамАЗ». «Москвич» остановился. Нет, надо успокоиться.

Мимо проносились машины, до стоявшего на обочине автомобиля никому не было дела. Впереди — ярко-голубая полоса неба. Осянин с тоской подумал о том, что всего этого могло бы не быть. Из сумки торчало горлышко коньячной бутылки, Петр Павлович с трудом преодолел искушение швырнуть дорогое французское питье куда-нибудь в кусты.

Просидев в салоне с полчаса, он окончательно успокоился, плавным движением повернул ключ стартера, а когда машина завелась, неторопливо, как того требовали дорожные указатели, поехал.

Вечер не удался. Даже секс, который обычно заводил его, прошел без огонька. Так, похотливо полапали друг друга, как малые дети, и, повернувшись каждый в свою сторону, скоро уснули. Правда, на какое-то время его сумел расшевелить стриптиз, который подруга исполняла под заводную латиноамериканскую мелодию. В порыве чувств Осянин даже сунул ладонь под комбинашку, но это было все, на что он был способен в тот вечер.

На следующий день Петр Павлович прибыл на работу рано, незадолго до того, как прибыла на смену утренняя охрана. Всем было известно, что раньше двенадцати он обычно не приходил, зато любил засиживаться до глубокой ночи. Поэтому появление директора в восемь часов утра на рабочем месте служащие фирмы восприняли как знаковое событие. Обычно шеф являлся утром только в том случае, когда хотел совершить какие-то перестановки. Напряжение в отделах усилилось, неприятности могли грянуть в любую минуту.

Через пятнадцать минут Осянин вызвал к себе начальника службы безопасности.

— Проходи, садись, — великодушно показал он на стул, когда тот перешагнул порог кабинета. — Я хорошо тебе платил все это время, Алик?

Начальником безопасности в «Мостранспорте» был тридцатилетний чеченец Алик Биктимиров. В своем деле слыл асом и сумел организовать работу так, что за три года его деятельности не случилось ни одного сколько-нибудь серьезного ЧП. Он собирал сведения обо всех потенциальных конкурентах: в отдельные папки заносились их привычки, тайные пристрастия, особенности характера, в общем, все, что сгодилось бы в деле; в его картотеке имелись даже данные на членов их семей.

— Не обижал, хозяин, — широко улыбнулся Алик, показав безукоризненно белые зубы.

— То, чем ты занимался — охрана офиса, моей семьи, все это хорошо, но сегодня, я думаю, пришел черед отработать свой хлеб по-настоящему. На меня наехали, причем по-крупному. Оскорбили, надавали по репе.

— Что случилось, хозяин?

— Еду я на своем стареньком «Москвиче», и тут какой-то козел со второстепенной дороги выехал и прямо на меня. Ну, я и прошелся бампером по его боковине. Так они, падлы, у меня права отобрали, сказали, чтобы я им десять тысяч баксов за машину отвалил.

— Неправильно ребята поступают, — коротко прокомментировал Биктимиров. — И что ты мне велишь делать?

Осянин открыл стол, с минуту ковырялся где-то в самой глубине, потом вытащил оттуда небольшой тугой пакет.

— Здесь вся сумма.

— Ты собираешься отдать им деньги? — Губы Алика скривились в снисходительной улыбке.

— Ни в коем случае, — покачал головой Осянин. — Возьмешь с собой пару человек и заявишься к этому фраеру. Пускай отдаст мои права. Как только вернешься, эти деньги поделите между собой. Ты, кажется, хотел в отпуск на недельку?

— Да, знаешь, усталость поднакопилась, хотелось бы съездить куда-нибудь. Может быть, к себе в горы, говорят, там налаживается потихонечку.

— Вот и отлично, завтра можешь начать отдыхать. Себе возьмешь пять тысяч. Хватит?

— Вполне, — вновь на лице Алика высветилась дежурная улыбка.

Начальник службы безопасности вообще не умел радоваться, самое большее, на что он был способен, так это едва разомкнуть губы. И наверняка, если бы Петр Павлович предложил Биктимирову миллион долларов, то реакция не сделалась бы более эмоционально окрашенной.

— Договорились. Кого ты берешь?

— Рустама, мы с ним земляки, обидится, если в долю не возьму, и Серегу. Так какая улица?

Осянин вырвал из календаря листок бумаги и размашисто написал адрес.

Алик прочитал и, сложив вчетверо, положил листок в карман.

— Все ясно. Так я пошел?

Тревога, заползшая в душу директора противным скользким гадом, не желала отпускать его.

— Постой, — попридержал Алика у самых дверей Осянин. — Я тебе хочу сказать, что с этими ребятами нужно вести себя поосмотрительнее. От них можно ожидать чего угодно.

— Ну, мы тоже далеко не паиньки, — едко усмехнулся Биктимиров и дважды постучал себя по внутреннему карману, откуда у него выпирал американский «глок-17». — Разумеется, мы к ним заявимся не с пустыми руками.

— Он же у тебя газовый.

— Пока газовый, — с улыбкой согласился Алик, — но если возникнут какие-то осложнения, придется вернуться за боевым. Но думаю, до этого дело не дойдет. У Сереги еще пушка имеется, скажу, чтобы захватил.

— Я знаю, что ты человек горячий, но в данном случае с ними надо разговаривать спокойно. Совсем не обязательно размахивать перед носом револьвером, и в то же время следует показать, что за нами стоит сила. Если что, лучше вернуться за подмогой.

— Можешь не сомневаться, все пройдет, как обычно. Это же не первое наше дело.

— Вот именно, но что-то меня тревожит. Предчувствие, что ли? Ну, сам не знаю что. Может, пробить, что за люди находятся на Луговой?

— Это совсем не нужно, — отмахнулся Алик. — Я представляю этот район. Насколько мне известно, особо серьезной публики там нет.

— С чего ты взял? — Петр Павлович несколько расслабился. Алик всегда знал о чем говорил.

— Там живут мои земляки, — неопределенно произнес Биктимиров.

— Понятно… И все равно давай назначим контрольное время. Два часа тебе на разговоры хватит?

— Вполне. Думаю, что приду даже раньше, — и, махнув на прощание рукой, вышел из кабинета.

Директор фирмы посмотрел на часы — было половина десятого. Настроение заметно улучшилось. Алик Биктимиров никогда его не подводил. Кроме своих прямых обязанностей, он выколачивал долги и умел наводить страх на нерадивых. Причем он не ломал о спину провинившегося металлические прутья, не заколачивал их живыми в гроб, а умело с жесткими интонациями вел разговоры, но в таком ключе, что у его собеседников от страха на затылке поднимались волосы.

Осянин в своем начальнике безопасности был уверен. Парень он тертый и найдет подходящие слова для обидчиков. Петр Павлович извлек из пачки сигарету и в тиши кабинета с удовольствием ее выкурил, пуская серую струйку в свежепобеленный потолок.

Последующие два часа протекали по-рабочему: Осянин успел заключить два контракта на четыре миллиона долларов по перевозке груза из Москвы в Сибирь, подписать гору приказов и распоряжений и выпить три чашки крепкого кофе.

Странно, Алик не давал о себе знать. В подобных делах он бывал чрезмерно щепетилен: даже если задерживался на пару минут, то непременно напоминал о себе телефонным звонком по мобильнику. Но минутная стрелка отсчитала уже четверть часа его незапланированного отсутствия.

Петр Павлович занервничал. Он взял со стола пачку сигарет и обнаружил, что она пуста. Оказывается, за это время он выкурил всю недельную норму. Ничего себе, решил бросить курить!

Скомкав ненужную коробку в кулаке, Осянин в раздражении швырнул ее в корзину, стоящую в самом углу. Не попал. Комок бумаги, стукнувшись о плетеный бок, отлетел в центр комнаты.

Нажав на кнопку селекторной связи, он попросил:

— Люба, позови мне Михаила.

— Сейчас, Петр Павлович, — раздался бодрый ответ беззаботной птахи.

— Кстати, где он сейчас?

— В гараже.

— Ладно, не надо, — после некоторого колебания сказал Осянин, — я передумал… Возможно, чуть попозже.

— Как скажете, Петр Павлович, — все так же охотно отозвалась секретарша. — Может, у вас еще есть какие-то распоряжения?

— Все в порядке, Любочка, — ровным голосом произнес Осянин. — Пока ничего.

Однако в высшей степени странно. Подождем еще полчаса, если за это время они не дадут о себе знать, тогда придется принимать меры.

Стрелки часов неумолимо отсчитывали канувшие в небытие минуты, и когда наконец настенные часы тревожным боем напомнили о том, что время иссякло, директор вновь нажал кнопку селектора:

— Михаил?

— Он самый, Петр Павлович, — раздался звонкий голос на другом конце. — Есть какое-то дело?

— Зайди ко мне. Еще вот что, захвати своих.

— Понял, — очень серьезно отозвался Михаил. — Что-нибудь случилось?

— Придешь, обо всем поговорим, — оборвал Осянин.

Михаил был в одной команде с Аликом Биктимировым и в его отсутствие с успехом руководил службой безопасности. Парень молодой, с гонором, но вполне надежный.

Через несколько минут в дверь робко постучали, и, дождавшись приглашения, в комнату один за другим вошло пять человек.

— Присаживайтесь, — распорядился Петр Павлович. Он старался выглядеть бодро, но выдавали ладони, пальцы без конца отстукивали какой-то непонятный ритм по самому краешку стола. — Ну, чего встал у двери, — обратился он по-дружески к парню, остановившемуся у самого порога, — места еще есть, вон свободный стул.

Обстановка директорского кабинета подавляла: стол, стулья из красного дерева, на стенах полотна европейских мастеров, разумеется, подлинники. Какая-то абстрактная мазня, но денег стоит немалых. Продумано все до мелочей, и на каждого вошедшего увиденное производило сильное впечатление.

Повертев головой, парень присел.

— Не хочу говорить умных предисловий, скажу конкретно — на меня наехали. — Осянин немного помолчал и добавил со значением: — Здесь такое дело, что милицию нам вызывать ни к чему, сами как-нибудь управимся.

— А что случилось, Петр Павлович? — спросил Михаил.

— Я тут выехал на своем стареньком «Москвиче», есть у меня такая прихоть разъезжать на нем раз в неделю.

Все дружно, с самыми серьезными лицами, понимающе закивали головами. Убедившись, что охрана выдержала тест на надежность, он продолжил:

— Вот еду, и вдруг какой-то баран выскочил сбоку и прямо под мой «Москвич». Я попытался увернуться, но не получилось… Поцарапал их девяносто девятую модель. Из машины вылезли три хмыря, отобрали у меня права и сказали, что, пока не принесу им деньги за новенькое авто, права не получу. Я могу, конечно, уладить с документами через управление. Но думаю, этим дело не кончится. Не дождавшись меня, они сочтут мои действия за слабость и явятся в мою контору, чтобы получить свою долю. А это, сами понимаете, будет несправедливо. Поэтому отпор им нужно давать сразу и очень серьезный. Может, кто-то думает по-другому? Я готов выслушать.

— Все верно, Петр Павлович, мы тоже так считаем, — за всех ответил Михаил. — Так мы сейчас туда едем?

— Не гони лошадей, выслушай до конца, — как можно спокойнее проговорил Осянин. — Я уже отправил к ним Алика с двумя ребятами, — и пальцы вновь предательски забарабанили по столу. — Мы условились, что они вернутся через два часа, но их нет уже более трех часов, и я опасаюсь, что их просто задержали.

— Понятно, — озабоченно сказал Михаил. — Алика нужно выручать. Если он не вернулся в срок, значит, дело действительно очень серьезное. Можно вопрос? Откровенный?

— Разумеется, мы ведь с вами одна команда, — натянуто улыбнулся Осянин.

— У них были с собой пушки?

После некоторого колебания Осянин сознался:

— Да, захватили кое-что. Газовый у Алика, у Сереги, кажется, «вальтер» был.

— Значит, мужички там подобрались и вправду очень крутые.

— Вот что я вам скажу: теперь мне права как будто уже и не нужны, не до них. Узнайте, что с Аликом и его ребятами. Надо выручать их, за это каждый из вас получит по две тысячи баксов. Только не надо меня благодарить! — выставил он вперед руки. — Пустыми туда тоже не стоит заявляться, возьмете каждый по стволу. Вещь не обременительная и в данном случае может очень даже пригодиться.

— Мы все поняли, Петр Павлович, все-таки не дети, как-нибудь разберемся, — за всех ответил Михаил.

— И прошу вас, поменьше глупостей. Прежде чем что-либо предпринять, вы должны все хорошо продумать, — продолжал наставлять своих подчиненных Осянин. — Вот адрес, — положил он на стол листок бумаги. — Сколько сейчас? Час? Я жду вас в три, ну максимум в четыре. А теперь идите. Время не ждет. Долгих прощаний не будет, все-таки не на войну идете, — у самого выхода сказал директор и, стукнув по приятельски в спину Михаила, прикрыл дверь.

Игорь Игоревич посмотрел на часы. Без пятнадцати восемь, пора собираться. В ровную аккуратную стопочку сложил разбросанные по столу бумаги. После чего набрал цифровой код на крышке сейфа и вытащил оттуда пачку стодолларовых купюр. Небрежно запихнул их во внутренний карман пиджака.

Почти каждый вечер он выезжал в казино «Феникс». Элитное заведение, где собирались исключительно банкиры и состоятельные чиновники. В этот круг Игорь Игоревич был допущен всего лишь полгода назад и очень гордился таким завоеванием. Другим на подобный скачок требуются годы, значит, начальство сумело оценить его старания. Но вряд ли кто из них подозревал, что планы молодого банкира куда более честолюбивые, чем это может показаться с первого взгляда. При встрече с ним каждого вводит в смущение его простоватый, почти крестьянский вид, но давно известно, что под кисловатой кожицей прячется сладкая мякоть.

В его сейфе, кроме обыкновенных служебных бумаг, представляющих интерес только для узкого круга специалистов, покоилась еще папочка средней толщины, где он собирал скверный материалец на своих начальников. Не следует полагать, будто совместная деятельность связала их на вечные времена, и Игорь Игоревич не исключал, что когда-нибудь придется продать эту папочку с пользой для дела. Кроме обычных темных финансовых пятен, которые можно отыскать едва ли не в каждом втором банке — аферы с кредитами, покупка валюты по сниженному курсу, перекачивание денег через офшорные зоны и всевозможные операции, позволившие банку войти в десятку лучших, — его руководители имели низкие страстишки, о которых не принято распространяться в приличном обществе. Например, директор банка, слащавый мужчина средних лет, любил баловаться с малолетними девочками, которых ему доставляла усердная охрана. А его заместитель раз в месяц совершал вояж в Гамбург, где не вылезал из баров, переполненных гомосексуалистами. Игорь Игоревич сумел даже получить пару пикантных снимков, где любвеобильный заместитель беседовал накоротке с высоким стриженым блондином.

Он не без иронии думал о том, что у всякого человека, взобравшегося на финансовый или политический Олимп, непременно обнаруживается какая-нибудь слабость. Интересно, а у него самого, лет эдак через пять, не проявится ли тоже какая-нибудь дурная наклонность?

Игорь Игоревич выглянул в окно: служебная «БМВ» терпеливо дожидалась его у самого входа. Рядом стоял шофер, одновременно выполняющий и роль телохранителя. Можно было бы съездить к приятелям и потрепаться ни о чем (не все же время разговаривать о деньгах) или заявиться к маленькой куколке семнадцати лет, с которой познакомился неделю назад, но правила требовали, чтобы он явился в казино и за игровым столом, вместе с такими же, как и он, финансовыми магнатами, промотал пару тысяч долларов. Причем с деньгами следует расставаться без сожаления, всем своим видом демонстрируя пренебрежение к заокеанским президентам, запечатленным на зеленых бумажках. Последнее у Игоря Игоревича получалось блестяще, создавалось впечатление, будто он проигрывает не тысячи «зеленых», а отдает швейцару рубль за пришитую пуговицу.

А что, если начихать на все эти условности и заявиться к Ольге! Эта мысль неожиданно развеселила его. Помнится, им когда-то вместе было очень хорошо — Ольга умела отдаваться с выдумкой, и такого разнообразия, какое он узнал с ней, не встретишь даже в знаменитой «Кама сутре». Приятно было осознавать, что у нее он был первой любовью.

Игорь Игоревич закрыл дверь кабинета и размеренным шагом направился к выходу. День закончен достойно, и можно было позволить себе такую роскошь, как неторопливость. Длинная ковровая дорожка приглушала его несколько тяжеловатую поступь.

Руководителю отдела по внешним связям нравилось в банке все: дорогой интерьер, шикарная обстановка и даже дубовый паркет, не смеющий скрипеть под тучными телами клиентов. Ощущение принадлежности к этим стенам не только накладывало отпечаток на характер, делая его жестче и бескомпромисснее, но и придавало дополнительные силы. Разве каких-то два года назад он мог бы запросто и чуть ли не пренебрежительно разговаривать с хозяином района? А чтобы отказать!.. А нынче, пожалуйста, и если бы захотел, тот еще и просидел бы в приемной четверть часа, как обыкновенный проситель.

Ах, приворожила девчонка Кулика — улыбнулся своим мыслям Игорь Игоревич. Банкир вдруг осознал: он вырос уже настолько, что может отмахнуться от просьбы такого авторитета, каким в районе являлся Стась Куликов. И вновь его посетила шальная думка, что неплохо бы навестить сейчас свою Оленьку, потеребить ее сытое тело, а когда явится Кулик, по-простому так заявить, чтобы тот не показывался в ее квартире. Расставаться с роскошным телом Ольги было по-настоящему жаль.

Банкир почти преодолел последние ступеньки парадного входа. Шофер предусмотрительно распахнул переднюю дверцу и ждал приближения шефа.

Неожиданно Игорь Игоревич дернулся, будто кто-то невидимый с размаху ударил его кулаком в грудь. Портфель отлетел далеко в сторону, грохнувшись пластмассой об угол тротуара. Неловкий рывок вправо, и уже в следующую секунду тело его опрокинулось назад, стукнувшись затылком о парадные ступени.

Глава 5

— Значит, они ушли и больше не возвращались?

— Нет.

— И вы даже не поинтересовались их дальнейшей судьбой? — продолжал спрашивать майор Шевцов. — Все-таки это ваши работники. Хочу сказать откровенно, что мне непонятно ваше поведение.

Толстяк побагровел.

— А что мне еще оставалось делать?

— Ну, могли бы заявить в милицию, почему, кстати, вы не сделали этого сразу?

— А вам не приходила такая мысль, что я просто испугался! Представьте себе, испугался самым настоящим образом не только за собственную жизнь, но и за жизнь своих детей! Вы хотите сказать, что я не думал об этом? Восемь человек ушли — и с концами. Да, мне было страшно! Я каждый день трясся, что могут прийти и за мной. Сначала я рассчитывал, что мои люди вернутся на следующий день, потом ждал их еще день, а когда прошла неделя, понял, что им уже никогда не вернуться. Я даже думал, что эта авария была подстроена специально, чтобы держать меня на коротком поводке и тянуть из моей компании все соки.

— Вы помните адрес, куда отправили своих людей?

Лицо Осянина болезненно сморщилось:

— Не припоминаю… Поймите меня правильно, все-таки это было очень давно.

— Какого черта! — Губы майора Шевцова брезгливо сжались. — Вы хотите сказать, что забыли улицу, откуда не вернулся ни один из ваших сотрудников? Да после такого случая этот зловещий адрес должен был видеться вам в каждом кошмарном сне!

— Вы напрасно меня обижаете, я его продублировал и долго хранил у себя. Я даже хотел позвонить к вам в милицию, но меня все время что-то удерживало… Постойте, название улицы очень простое: не то Полевая, не то Луговская, — морщил лоб Осянин.

— Может быть, Луговая? — подсказал майор.

— Точно, Луговая! — подпрыгнул на месте Петр Павлович. — Ну конечно же, Луговая. Правда, я не помню номер дома, но вы наверняка узнаете, все-таки вы милиция.

— Можете не сомневаться, непременно узнаем. Ответьте мне еще на один вопрос. К вам ведь обращались жены, матери ваших пропавших работников. Что же вы им отвечали?

— А что я им, собственно, должен ответить? — Осянин понемногу начал приходить в себя, и к нему вернулся облик хомяка, у которого за щеками упрятан запас пшеницы. — Сказал правду, что не знаю! То же самое и вам могу повторить: я не имею понятия, куда они подевались!..

Шевцов поднялся:

— Наша встреча с вами еще не последняя, думаю, нам будет о чем поговорить.

— Вы меня пугаете?! — вскочил с места Петр Павлович.

— Вы преувеличиваете, — мягко возразил Шевцов. — Если бы я хотел напугать, то закрыл бы вас на сутки в камеру предварительного заключения к уголовникам, да еще пустил бы слушок, что вы любитель малолетних девочек, а так просто беседую. До встречи, уважаемый господин Осянин.

На улице майора ждала служебная машина. Сержант, как и всякий водила, не терпящий пустоты во времени, наслаждался «Криминальной хроникой». При появлении начальства мгновенно и как-то виновато сложил газету вчетверо и бросил на сиденье, после чего повернул ключ стартера.

— Куда теперь?

— На Петровку.

— С ветерком или как?

— Давай поспокойнее, без всяких этих прибамбасов с мигалками, — несколько раздраженно отозвался Шевцов.

— Сделаем, — согласился сержант и уверенно въехал в уличный поток, заставляя соседние машины подвинуться.

Заметив милицейскую раскраску, проезжающие автомобили дисциплинированно сбавляли обороты и вяло тащились за «Эсперо», скрупулезно соблюдающей ограничение скорости.

— О вчерашнем убийстве ничего не слышали, Вадим Дмитриевич? — бодро спросил сержант.

— То же, что и все, — усмехнулся майор, — прочитал в «Криминальной хронике».

— И что вы об этом думаете? Такое впечатление, что профессионал работал.

Разговаривать не хотелось. Через пятнадцать минут он должен быть в кабинете у полковника Крылова, а такое общение требует мобилизации едва ли не всех жизненных ресурсов. Сержант любил поговорить (не самое ценное качество для шофера), и начальнику, знавшему слабость своего водителя, ничего более не оставалось, как снисходительно кривить губы. За три года в должности обыкновенного шофера Алексей успел изрядно поднатореть в криминальной терминологии, и высокие чины, слушавшие иногда его рассуждения, всерьез полагали, что тот прошел солидную милицейскую школу. И всякий раз откровением для многих являлся тот факт, что сержант едва вытянул сельскую восьмилетку.

— Думаю, так оно и было, — устало согласился майор.

— Ведь нет ни одной зацепки. Стреляли с чердака соседнего здания, там нашли только старый матрас и единственную гильзу. Палил профессионал, даже не стал тратиться на контрольный выстрел в голову. Я потом был в том доме, ради любопытства, конечно. С того чердака четыре выхода: два в соседние дворы и два по крышам на улицу. Но есть и пятый — по лестнице. Мне думается, стрелок воспользовался именно последним. Сделал дело и, нацепив очки, спокойненько спустился вниз с чемоданчиком в руке.

Вадим с интересом посмотрел на водилу. Парень говорил дело. За профессиональной стрельбой должны следовать такие же продуманные действия. Глупо было думать, что снайпер, привлекая к себе дополнительное внимание, спускался бы по канату на крышу соседнего дома. Наверняка все произошло очень прозаично, и на человека, мирно вышедшего из подъезда, возможно, даже никто не обратил внимания.

— Не исключено, что ты прав. Быть тебе оперативным работником, Алексей.

Сержант расплылся в улыбке.

— А я знаю, товарищ майор. Думаю в милицейскую школу поступать.

— Хорошо, как выучишься, я возьму тебя к себе, — вполне серьезно пообещал Вадим.

«Эсперо» уверенно прижалась к тротуару. На служебной стоянке уже находилось несколько машин. Майор увидел среди них «Волгу» полковника Крылова, почувствовал, как кровь ускорила свое движение, и, стараясь унять подступившее волнение, бодрой походкой направился к зданию.

— И чем ты меня порадуешь? — вместо приветствия произнес полковник. — Мне приходится докладывать по этому делу каждый час. Знаешь что, майор, мне уже надоело подставлять вместо тебя задницу! Если у тебя опять нет вразумительного ответа, считай, что твоя карьера бесславно закончилась.

Полковник не умел кричать. Даже когда он распекал, губы его расползались в такую доброжелательную улыбку, будто он намеревался угостить леденцами за примерное поведение. Сейчас был тот самый случай, и подобный монолог полковника, как знал по личному опыту Шевцов, грозил немалыми неприятностями.

— Ситуация немного прояснилась, товарищ полковник. Мы установили имена пропавших людей…

Вадим, не вдаваясь в детали, поведал о результатах визита.

— Так. — В лице Крылова что-то неуловимо поменялось, а потом он располагающим голосом произнес: — Ну что ты топчешься, как баба на сносях. Проходи, выбирай себе стул. Садись, вижу, что поработал. Да и ты меня пойми, майор, давят. Если что не так будет, не только моя голова полетит, — теперь он напоминал доброго соседа по лестничной площадке, всегда готового угостить сигаретой. — И потом, у нас ведь нет точной уверенности, что это именно сгоревшие люди.

Быстрая перемена в настроении была отличительной чертой полковника. В свое время он имел репутацию хваткого опера, и нехитрый приемчик, отработанный на допросах, он в дальнейшем перенес и на отношение к сослуживцам. В конце душевного излияния Крылов мог запросто громыхнуть кулаком по столу, что действовало на многих куда более эффективно, чем грубая ругань. Неожиданно мог сменить гнев на милость, сказав после очередного разноса проштрафившемуся сотруднику, что если кто и разбирается в оперативной работе, так только он. Разумеется, получив подобный нагоняй, оперативник работал с утроенной энергией.

Нечто похожее происходило и в этот раз. Стоически выдержав разнос, Шевцов готов был поклясться, что далее последует ледяной шепоток скуповатой похвалы.

И не ошибся.

— Если я и могу на кого-то понадеяться, так только на тебя. Половину моих работничков гнать нужно! — возмущенно проговорил полковник. — Ни на что не годны, разве только в носу ковырять. А ты молодец, соображаешь, что к чему. И какие твои дальнейшие действия?

Майор Шевцов улыбнулся. Слова полковника Крылова действовали эффективнее любого расслабляющего массажа.

— Скажу честно, не нравится мне директор фирмы, какой-то он скользкий. Глазки бегают, то краснеет, то бледнеет. Пока я с ним разговаривал, он весь потом покрылся. И еще руки мне его не нравятся, он ими все время край скатерочки теребил. Что тоже очень дурной признак.

— Согласен, — пальцы выбили нервную негромкую дробь. — Так ты что его, подозреваешь?

— Пока сказать трудно, товарищ полковник, куда нас приведет исчезновение его работников, но наблюдение за ним нужно вести. Пускай походят за ним несколько дней, посмотрят, может быть, высветятся какие-нибудь подозрительные связи.

Стук прекратился — полковник принял решение.

— Хорошо, майор, поступай, как считаешь нужным. Но смотри у меня! — помахал он пальцем. — Если что, три шкуры сдеру!

В лицо Шевцова как будто вновь ударил банный пар. Он едва нашел в себе силы улыбнуться.

— Еще вот что, обнаружился хозяин «Ниссана», эту машину у него угнали с полгода назад. Побеседуешь с ним, он тебе расскажет массу интересного.

— Есть! Разрешите идти!

— Ступай.

Глава 6

У входа в автопарк Шевцова остановил строгий охранник лет шестидесяти. Пятнистая защитная форма добавляла ему солидности, он очень напоминал старого вояку, прошагавшего половину земного шара и погасившего не менее трех десятков военных конфликтов. Эдакий современный центурион, списанный в тираж. Насупив косматые рыжеватые брови с легкой седой подпалиной, сурово поинтересовался:

— Куда идешь? Или не видишь, что здесь сторож имеется?

Такие дядьки встречаются в любом учреждении, а если им однажды доверяют ружье, то они спешат объявить войну всему миру.

Вадим улыбнулся и развернул перед глазами мужчины удостоверение. Дядька долго читал, щурился, будто рассматривал фотографию через оптический прицел, а потом неожиданно смилостивился:

— Майор, значит… Милиция. В молодости я и сам в органах служил. Шофером.

— Коллеги, получается, — очень серьезно отозвался Шевцов. — Отец, ты мне не подскажешь, где найти Захара Сомова?

— А чего его искать-то? — искренне удивился сторож. — Вон он лопатой у ворот снег скребет.

Шевцов обернулся: в самом центре двора, вооружившись совковым инструментом, сгребал с дороги осколки льда высокий парень, заросший пятидневной щетиной. Свою работу он выполнял привычно и размеренно, как это делают люди, уставшие от ежедневного скучного труда. Дворник лишь иной раз поднимал голову, когда кто-то обращался к нему по имени, и, сдержанно кивнув на приветствие, продолжал освобождать черный асфальт от припаянного льда.

— Не вы ли будете Захар Сомов? — подошел Шевцов ближе.

Размахнувшись, Сомов сбросил очередную порцию снежной глыбы, снял рукавицу и старательно высморкался.

— А в чем, собственно, дело? — безразлично спросил он, вытерев испачканные пальцы о бушлат.

— Я из милиции, — опять достал Вадим «корочку». — Майор Шевцов.

— А-а, похоже, — равнодушно произнес дворник.

— Отчего так?

— Ну не знаю, — неопределенно пожал плечами Захар, доставая из кармана сигареты. — Походка, что ли. Уверенность какая-то. А еще взгляд, такое впечатление, будто на пятнадцать суток хотите запрятать.

— А что, приходилось сиживать? — усмехнулся Вадим.

— Врать не буду, случалось. Так в чем дело? Ну, я Сомов Захар.

Он щелкнул зажигалкой и сладко затянулся, как будто сполна хотел воспользоваться предоставленным отдыхом. Держался Захар естественно, и предстоящий разговор с опером его не пугал.

— Я по поводу угнанного «Ниссана». Вы ее водитель, так?

— А-а, — тускло протянул Сомов, — зачесались наконец. И что же вас конкретно интересует?

Из гаража медленно выехал «КамАЗ» с лафетом и, едва не зацепив стоявшего на дороге дворника, притормозил.

— Захар, чего же ты остановился? Давай наяривай! — показалась из кабины довольная сытая физиономия шофера.

— Да пошел ты! — с тихой злобой бросил Сомов.

Водитель уже не слышал. Просигналив на прощание клаксоном чуть ли не в сотню децибел мощностью, он аккуратно повел большегруз к выходу.

— Бывший мой сменщик, — без всяких эмоций пояснил Захар. — Так что именно?

— Меня интересует все: как получилось, что ваш «Ниссан» украли?

— Из-за этого автобуса и пошла у меня сплошная непруха, — бесцветно пожаловался Сомов майору. — Как только ее угнали, меня сняли с машины совсем. Работал в гараже механиком. Ну а какая здесь работа? Все через пузырь. Естественно, каждый день домой пьяный приходил. Жена взвыла, через месяц ушла. А когда мне дали машину, так я от радости принял самую малость и снес ограждение на Кутузовском проспекте. Разборка была серьезная, вот и лишили прав на три года. Козлы!

— Так как все-таки с этим «Ниссаном»-то? — сдержанно выразил сочувствие майор.

Сомова было жаль по-настоящему. Мается парень изрядно.

— А все вышло очень просто. Возвращаюсь я как-то с вечерней смены в гараж. Настроение отличное, в этот день я развозил по гостиницам какую-то делегацию. Заплатили мне прилично, что греха таить, а эти, кого я развозил, еще две бутылки французского коньяка дали. Признаюсь, я такого раньше никогда и не пробовал. Ну, думаю, приеду домой, приму на грудь пару рюмок, расслаблюсь. Имею полное право после трудового дня, как говорится. Потом завалю женушку на спину, благо кровать позволяет, широкая, словно взлетное поле. Думаю я о всяком таком приятном, и тут на дорогу человек выходит. Машет рукой, дескать, останови, друг. Ну как тут не помочь, тем более настроение у меня великолепное, думаю, подвезу, поделюсь своей радостью. Я дверь открыл, в салон его впустил, а он пушку на меня наставил и говорит: выметайся! Я ему стал объяснять, ты чего, братан, в натуре, а он меня хряк рукояткой по голове, тут я и вырубился. Очухался, когда почувствовал, что меня куда-то волокут, приоткрыл глаза и вижу, что двое хмырей меня за руки тащат. Всю рожу мне кровью залило, наблюдаю за ними сквозь красную пелену. Оттащили меня на обочину да бросили, как мешок с картошкой. Наверняка они думали, что я покойник, а то бы точно получил контрольный выстрел в голову.

— Думаешь, так и было бы?

Сомов недоуменно посмотрел на майора:

— А чего тут сомневаться? Достаточно взглянуть на эти рожи, чтобы поверить в это. Вот лежу я и со страхом молю бога, чтобы те не вернулись. Потом слышу, двигатель завелся, глаза открыл, а «Ниссан» уже отъезжает. Полежал я с минутку да и пошел своей дорогой. Естественно, меня такого никто подвозить не желал, как до дома добрался, уже и не помню. На автопилоте шел. На следующий день заявление в милицию написал. Ваши пару раз появились, а потом я их больше не видел. А что сейчас-то объявились?

— Нашли ваш микроавтобус.

— Вот как? Интересно, и где же он был? — В голосе Сомова прозвучало всего лишь простое любопытство.

— На Кобыльей пяди, а в машине десять трупов.

— Ничего себе! — пнул Захар осколок льда. — Хотя нечто подобное я ожидал услышать.

— А вы случайно не запомнили лица нападавших?

— Да какие там лица! — отмахнулся Сомов. — Башка вот такая была! Кровь из раны хлещет, как из бегемота… Нет, не помню, встретился бы с ними нос к носу, и то не узнал бы.

— Но сколько их было-то, помните?

— Вот это я могу сказать. Двое из них мной занимались… Так. Один был в автобусе, заводил машину. Это я отчетливо помню. Ну, а четвертый стоял немного в стороне и покуривал. Он говорил негромко, но чувствовалось, что был в их команде главным.

— Что же он говорил, не помните?

— Так… какую-то ерунду, — пожал плечами Захар. — Говорил про какой-то спортзал… про долги, деньги… про какую-то разбитую машину. В общем, я ничего не понял.

Вадим сунул руку в карман, достал визитку и протянул ее Сомову.

— Вот мой служебный телефон, если что-нибудь еще вспомните, не сочтите за труд, позвоните.

Захар уныло вытянул картонку из пальцев майора и без энтузиазма заверил:

— Позвоню. Но только я уже как будто все рассказал. Товарищ майор, а у вас нет хороших знакомых в дорожной инспекции? Может, помогли бы мне права выручить, а то по баранке уже соскучился. Да и двор надоело лопатой скрести.

— Если что-нибудь нужное вспомнишь, посодействую, — всерьез пообещал Шевцов. — Ну пока, как говорится, бог в помощь.

Уже у самых ворот он услышал, как очередной шофер, проезжая мимо, едко посоветовал:

— Что-то ты плохо работаешь, Матвеич, как бы тебе заново убирать не пришлось.

— Да пошел ты!.. — огрызнулся Захар, и вновь скрежет лопаты органично вписался в деловое урчание моторов.

Глава 7

— А ты правда меня любишь? — спросила Ольга, и ее прохладные длинные пальцы опустились на широкую горячую ладонь Стася.

— Разве я тебе хоть раз дал повод усомниться в этом? — улыбнулся Стась.

— Нет, но всегда приятно услышать это. Так хочется быть кому-то необходимой и чувствовать это каждую минуту.

Стась сжал ладонь девушки в своей руке и ощутил, как холод с подушечек ее пальцев пронизывающим током забрался и в его тело. Замечательное чувство. Жар внутри его погас.

— Как тебе доказать это? Может, кого-нибудь убить, так ты скажи, — ровным, ничего не выражающим голосом произнес Стась, только краешки губ слегка разошлись в едва заметной улыбке.

По тому, как прозвучала эта фраза, — почти безразлично, немного устало, — Ольга поняла, что Стась не шутит. Она уже давно обратила внимание, что он не умеет шутить и к каждому слову относится с серьезностью, как это свойственно только детям. Неделю назад она обронила, что видела у своей знакомой кольцо с изумрудом и позавидовала ей, так как сама всю жизнь мечтала именно о таком украшении: зеленый искрящийся камень очень подошел бы к ее кошачьим глазам. Сказано было просто так, безо всякого тайного умысла, обыкновенная девичья болтовня, чтобы восполнить затянувшуюся паузу. В тот вечер Стась показался ей чересчур серьезным, она даже не была уверена, слышал ли он ее — уж слишком был поглощен собственными мыслями. Но когда при следующем свидании он вложил в ее ладонь бархатную коробочку и приоткрыл крышку, Ольга невольно ахнула: на мягкой черной подушечке лежала воплощенная мечта.

В баре был полумрак. Спокойный, чуть зеленоватый свет падал на круглые столики, оттенял лица посетителей, неторопливо цедивших коктейли через длинные тонкие соломинки. При таком освещении Стась казался значительно старше своих лет. Всматриваясь в его лицо, Оля вдруг отчетливо осознала: если бы их разделяло даже десять ее настырных поклонников, то нынешний кавалер не посчитал бы подобное обстоятельство какой-то непреодолимой помехой, чтобы заполучить ее целиком. Взглянув покровительственно на своих соперников, он спокойно, как совсем недавно вручил ей кольцо стоимостью в пятьдесят тысяч долларов, объявил бы:

— Детка, теперь нас ничто не удерживает от любви друг к другу.

На мгновение ей стало страшно, и она попыталась вытянуть руку из ладони Куликова, но почувствовала, как его пальцы мгновенно сжались. Ольга ощутила себя крохотной зверюшкой, угодившей в капкан.

— Пусти, — едва выдохнула она.

— И не надейся, теперь ты от меня никуда не уйдешь!

— И что же ты будешь со мной делать? — вышла из оцепенения девушка.

— Сначала напою тебя французским шампанским. Я знаю такой сорт, от которого у женщин усиливается сексуальное влечение.

Ольга рассмеялась:

— А у мужчин повышается потенция?

— Как ты угадала?

— Я вообще очень сообразительная. Только тебе на потенцию жаловаться грех. И мне на сексуальное желание. Ты один из тех мужчин, которые могут завести женщину даже словами.

— Спасибо, раньше мне никто такого не говорил. Это самый сильный комплимент, который когда-либо мне приходилось слышать от женщин.

Подошел официант. Своим нарядом — черный фрак и белоснежная рубашка — он был похож на пингвина. Даже в манерах ощущалось что-то птичье.

— Вы что-нибудь будете еще, Станислав Владиленович?

— Давай еще бутылку шампанского. Вот этого самого… Ну как его… Да ты знаешь!

— Я вас понял. «Мондоро».

— Да-да.

— Так, еще что желаете?

— А еще, пожалуйста, принеси соленые огурцы и несколько бутербродиков с черной икрой.

— Шампанское с солеными огурцами? — расхохоталась Ольга. Ее белые и ровные зубы могли бы сделать честь любому ролику, рекламирующему зубную пасту.

Стась уже давно усвоил истину: чтобы вызвать интерес у женщины, вовсе не обязательно слыть большим оригиналом, достаточно пригласить ее на ужин со свечами и между прочим заявить, что шампанское пьют с солениями, а подавать шоколад и конфеты к нему на Западе считают дурным вкусом.

— Только так, и ты убедишься, детка, как это приятно.

Официант, черкнув в блокноте заказ, ушел.

— Стась, а ты бандит? — неожиданно спросила Ольга.

Ладонь Куликова на мгновение ослабла, и она вызволила свои пальцы из жаркого плена.

— С чего ты решила?

Голос его по-прежнему оставался спокоен, в нем даже появились какие-то убаюкивающие интонации, но вот взгляд переменился, и на миг в глазах вспыхнули белые искры. Так бывает, когда замыкают линии высоковольтной передачи. Но уже в следующую секунду лицо Стася приняло прежнее располагающее выражение.

— Ну, куда мы ни приходим, тебя всюду так хорошо принимают.

— Просто эти люди меня уважают, отсюда такой сердечный прием.

— Но ты нигде не платил денег, — робко произнесла Ольга.

Стась вдруг расхохотался. За соседним столиком трое парней удивленно посмотрели на них, но, поймав взгляд Куликова, рассеянно закивали головами в знак приветствия. Нечто подобное можно наблюдать в стае волков, когда вожак, рассерженный нахальством молодого выводка, лишь слегка показывает поцарапанные в многочисленных драках клыки. И волчата, поджав хвосты, стыдливо отскакивают в сторону.

Наконец Стась перестал заливаться.

— Ну, ты развеселила меня, девочка. Меня аж слеза от смеха прошибла. Значит, ты думаешь, если человек не расплачивается, так он непременно бандит? А что ты скажешь, если я тебе заявлю, что эти люди мне должны?

— Ну, разве что так, — пожала плечом Оля.

Стась вновь мягко захватил ее руку. Нежное прикосновение было приятно. Она уже давно обратила внимание на его бережное обращение с ней. Даже кружевное белье он стягивал с таким изяществом, будто не раздевал ее, а, наоборот, обряжал в самые изысканные одежды. От его поцелуя всегда было так же хорошо, как от глотка холодной воды в сильную жару.

Подошел официант, на подносе в небольшом ведерке, заполненном колотым льдом, он принес бутылку «Мондоро».

— Пожалуйста, Станислав Владиленович.

— На вот, возьми за работу, — небрежно бросил Стась на поднос пять стодолларовых купюр. На лице официанта отобразился самый настоящий испуг. Он в растерянности завертел головой, пытаясь найти в посетителях бара поддержку, и заговорил сдавленным голосом:

— Да вы что, Станислав Владиленович, вы же наш гость, как же я посмею.

— Вот видишь, силком приходится всовывать, — печально пожаловался Куликов. — А так не берут. Надоело мне с ними ссориться, везде одно и то же. Ну чего заартачился? — чуть повысил голос Стась. — Бери, кому сказано! А то ведь я и в самом деле могу обидеться.

Фраза была произнесена с самым доброжелательным видом, Стась даже ободряюще улыбнулся и движением пальца придвинул охапку долларов еще ближе.

Официанта будто хватил столбняк, с минуту он стоял неподвижно, с нелепой гримасой, отдаленно напоминавшей улыбку, застывшей на его враз побледневшем лице. А потом осторожно, будто доллары таили в себе нешуточную опасность, потянулся за деньгами. Сейчас официант напоминал испорченную деревянную игрушку, настолько его движения выглядели нескладными. Казалось, еще мгновение, и послышится неприятный скрежет. Официант неряшливо собрал доллары в горсть и, виновато улыбнувшись, попятился от стола.

— Ну, что ты теперь скажешь? — повернулся Стась к Ольге, которая невозмутимо потягивала коктейль из высокого бокала. — Похож я на бандита?

Девушка повела хрупким плечиком и озадаченно произнесла:

— Как-то все это странно получилось… У меня такое ощущение, будто он готов был лучше отдать собственные деньги, чем брать их у тебя. Ну если ты не бандит, тогда кто же?

— Я просто уважаемый человек, которого многие знают.

— А может, ты «крыша» этого заведения? — продолжала допытываться Ольга.

Куликов очень серьезно посмотрел на подругу.

— О! Ты задаешь слишком много вопросов. Откуда ты знаешь такие слова, детка?

— Все-таки я не первый день живу в этом мире, мой дорогой, — проворковала девушка и прижалась к его плечу ласковой доброй кошечкой.

— Ты часом не работаешь в милиции?

— А что, похоже?

— Просто мне вспомнился один мой знакомый опер, который любил задавать неприятные вопросы.

— И чем же закончились его расспросы? — полюбопытствовала Ольга.

— Для него очень печально: привязали к его ногам камень в два пуда весом и отправили поплавать по Москве-реке.

Глаза Куликова не выражали ничего — обыкновенные стекляшки, в которых невозможно рассмотреть даже собственного отражения. По коже пробежали противные мурашки, словно на мгновение Ольга окунулась в ледяную прорубь. Она едва сдержалась, чтобы не вырваться из его жарких объятий.

— Ты это серьезно?

Взгляд Стася, еще секунду назад непроницаемый и холодный, неожиданно потеплел, а в самых уголках глаз проступила влага, напомнив первый весенний ручеек, пробившийся из-под снега.

Нечто подобное случается у любящих мужчин, созерцающих предмет своего обожания.

— Девочка, как ты еще наивна, но именно такой ты мне и нравишься больше всего. Неужели я так похож на злодея?

— Нет, но…

— Вот и славно, а теперь потихонечку встаем и уходим.

— А как же бутылка шампанского?

— Мы возьмем ее с собой.

— Что-то я не могу подняться, от выпитого вина у меня ослабли ноги. Ты бы сумел донести меня до машины?

Ольге шло даже легкое лукавство. Стась вспомнил, что никогда не носил женщин дальше постели, а здесь предстоял более сложный путь — идти придется между столиками, огибая по сложной траектории небольшой бассейн в самом центре зала. И со всех концов бара, пораженные чудачеством одного из самых уважаемых людей района, на него будут пялиться завсегдатаи заведения. И, отбросив последние сомнения, Куликов бережно поднял Ольгу и понес к выходу. Стась неожиданно ощутил прилив нежности — так доверчиво прижиматься могут только маленькие дети и любимые женщины.

— Кажется, мы оставили бутылку шампанского, — игриво прошептала в ухо подруга.

— Я никогда не возвращаюсь, — так же тихо ответил Стась. — Это очень плохая примета, к тому же ты покрепче любого шампанского.

Подоспевший официант, стараясь не смотреть в лицо Куликову, распахнул перед ним дверь и еще некоторое время в ступоре глядел, как тот преодолевал высокие ступени.

* * *

Ольга была из тех женщин, с которыми тратить время на разговоры было большим преступлением. Они созданы для того, чтобы с их точеных форм ваяли скульптуры, а в перерывах между созданием бессмертных шедевров тискали на широких королевских кроватях.

Стась видел ее красивое и белое, словно итальянский мрамор, тело, но поделать с собой ничего не мог. Сексуальный марафон почти в три с половиной часа отнял у него все силы. Пошевелив рукой, он натолкнулся кончиками пальцев на прохладное бедро Ольги. Слегка погладил. Нет, бесполезно. Кроме осознания плотского желания, должна еще быть и почти звериная похоть, которая вырывает на брюках пуговицы и заставляет в неистовом возбуждении скидывать с женщины одеяло. Но самое большее, на что был способен в эту минуту Стась, так это перекатиться на бок и ткнуться губами в ее раскрасневшиеся щеки.

— В этот раз ты превзошла себя, — с чувством похвалил Куликов.

— Я стараюсь, — сдержанно произнесла Ольга. — Хочу тебе сказать откровенно, мне никогда не было так хорошо в постели. Не могла расслабиться, что ли.

— Жаль, что мы не встретились с тобой раньше, просто у тебя были плохие любовники.

Стас Куликов нашел в себе силы приподняться. Теперь он видел Ольгу всю, такую, как она есть: голая, бесстыжая, красивая. Стась знал, что минует пара часов, и он непременно найдет в себе силы для очередного сексуального подвига, но скорее всего будет поздно: девушка, подобно сказочной рыбке, махнет хвостиком и растает в неизвестности.

— Я очень люблю, когда ты меня разглядываешь голую, это меня очень сильно возбуждает, — призналась Ольга.

— Но боюсь, в данную минуту я способен только на созерцание.

— Стась, а ты помнишь, я тебе говорила про своего парня… Ну тот самый, моя первая любовь.

Куликов нежно провел ладонью по овалам подруги и почувствовал, как соски под его пальцами затвердели, налившись соком. Нехорошо доводить до экстаза женщину, оставаясь при этом совершенно бессильным.

Рука отправилась в дальнейшее путешествие, скользнула на живот, описала незамысловатый зигзаг вокруг пупка и съехала в ложбинку у основания ног. За несколько недель Стась достаточно изучил тело Ольги. Он помнил его не только глазами, каждая фаланга его пальцев была прекрасно осведомлена о малейшей складке на ее коже.

— Что-то такое припоминаю, но я, кажется, тебе говорил, что твоя прошлая жизнь меня нисколько не интересует. Важно, что ты сейчас со мной. А тебе грустно?

— Немного… Когда-то я была очень привязана к этому парню. Все как-то ушло. В никуда. Обидно. Мы так и не поняли друг друга. Много о чем не договорили. И вот… Сейчас его нет. Недавно я встретила его на улице, он обещал прийти, теперь уже не встретимся. Никогда. А что ты будешь делать, если у меня вдруг появится любовник? — хитро сощурилась Ольга.

— Сначала я поинтересуюсь у него, понравилась ли ты ему как женщина, а после того, как удовлетворю свое любопытство, поступлю с ним точно так же, как с тем надоедливым опером. Тебе нравится такая идея?

Взгляд Куликова изменился, будто влага в уголках глаз покрылась ледяной корочкой. От его лица потянуло многолетней мерзлотой.

— Я понимаю, что ты шутишь, но вот твои глаза… они стали какими-то чужими, что ли. Если бы я тебя не знала, то сказала бы, что они просто страшные. Наверное, так волк смотрит на ягненка перед тем, как съесть его. Ты меня не слушаешь, а, серый волк? — заглянула Ольга в лицо Стасю.

— Не беспокойся, тебе это не грозит.

Стасю нравились бедра Ольги. Неширокие, почти мальчишеские, с ровной плавной линией. Кожа на них была по-особенному гладкой и на ощупь воспринималась как тончайший бархат. Именно здесь и пряталась тайна. От легкого нежного прикосновения нога чуть дрогнула. Стась, не отрываясь, смотрел на лицо девушки — важно не пропустить чувственных превращений. И оно произошло в следующее мгновение: глаза Ольги слегка затуманились, она едва слышно вздохнула, и тоненькие пальчики уцепились за край простыни. Последующая ласка заставила Ольгу закрыть глаза, и она, уже не стесняясь переполнявших грудь чувств, негромко вскрикнула.

— Я хочу еще, — жадно, не по-девичьи потребовала она. Именно такой, до бесстыдства откровенной Ольга нравилась ему больше всего.

— А я хочу тебя, — тихо, в самое ухо, сообщил Стась и зажал ее полуоткрытый рот поцелуем.

Глава 8

Достаточно было понаблюдать за Осяниным несколько минут, чтобы понять — ведет он себя странно. Он переходил с одной стороны улицы на другую, заглядывал во дворы, а потом неожиданно выскакивал оттуда словно ошпаренный; то неторопливо, заложив руки за спину, прогуливался, а то вдруг начинал ускорять шаги и едва не бежал. Оглядывался Петр Павлович очень часто. Он напоминал плохо подготовленного шпиона, провалившегося на первой же явке и сейчас спешно пытающегося перейти за кордон, вместе с радиопередатчиками и кипой шифрограмм, оттягивающих карманы.

Алексей не без улыбки наблюдал за всеми ухищрениями Осянина и думал о том, какой великолепный получится рассказ, когда он будет докладывать обо всем Шевцову. По существу, это было первое оперативное задание, которое получил сержант Козырев от майора. Дело весьма тонкое и очень деликатное. Это не милицейский «уазик», где позволительно включить сирену и, не разбирая дороги, мчаться в нужном направлении, крича в «матюгальник» на нерадивого. Здесь соображенье иметь надо.

Возможно, Осянин подозревал о том, что за ним следят, и сейчас пытался сбросить «хвост». Скоро он убедился, что позади него никто не топает, и заметно успокоился, явно не подозревая о том, что совсем не обязательно топать следом, когда хочешь кого-то выследить. Осянин пошел обычным шагом, уже не приковывая к своей персоне любопытных взглядов.

У девятиэтажного одноподъездного дома Петр Павлович остановился, потоптался немного на крыльце и, посмотрев по сторонам, вошел. Алексей направился следом. На лестнице раздавались шаркающие шаги. На третьем этаже Осянин остановился, некоторое время слышалось тонкое металлическое бренчание. «Роется в связке ключей», — догадался сержант. Затем он уловил шорох отворяемого замка, и в следующую секунду раздался звонкий девичий голосок:

— Ну где же ты пропал, мой папенька, совсем забыл свою маленькую малышку! Бросил ее, оставил без внимания, сказал, что придешь, а сам пропал. Обманул бедную девушку. Скажи, что тебе стыдно, скажи!

Алексей неслышно поднялся еще на пол-этажа и в проеме лестницы увидел совсем юное создание, от силы лет четырнадцати-пятнадцати.

— Тише, Варенька, тише, — оттеснил Осянин внутрь комнаты хозяйку.

— А ты купил что-нибудь для своей маленькой девочки? Ты же знаешь, как все мы, женщины, обожаем всякие подарки. — Девочка погрозила Петру Павловичу своим изящным миниатюрным пальчиком и капризно произнесла: — Если ты меня не будешь баловать, тогда я тебя не буду любить.

— Деточка, — ласково пропел Осянин с интонацией дьяка соборной церкви, — ну когда я тебя обижал?

Дверь неслышно закрылась, спрятав за толстым слоем металла обрывок разговора. Постояв с минуту, сержант тихо спустился вниз. Судя по тому, на какой ноте происходил разговор, можно было смело предположить, что диалог закончится в уютной спальне. А Петр Павлович не промах, решил полакомиться молодым телом.

В нескольких шагах от подъезда стояла телефонная будка. Алексей набрал нужный номер и сказал:

— Это сержант Козырев. Пробейте, пожалуйста, кто прописан на улице Ямская, дом десять, квартира семь. Да, подожду… Осянину?! Это точно?.. Нет, я не сомневаюсь, просто так спросил. Ну, спасибо.

Значит квартира принадлежит Петру Павловичу Осянину. Эдакая милая норка, где престарелый родитель прелестно проводит время с юными возлюбленными. Алексей хмыкнул: вся конспирация Осянина была направлена на то, чтобы уберечься от всевидящего ока чересчур ревнивой супруги.

Сержант посмотрел на часы — до условленной встречи с майором оставалось полчаса. Он вышел на обочину, поднял руку, и тотчас, сбавив скорость, к нему подрулила «шестерка» с тронутыми ржавчиной крыльями, приветливо просигналив поворотниками.

— До МУРа добросишь? — поинтересовался Алексей.

Водитель, с серой щетиной на щеках, недоверчиво посмотрел на клиента, видно, пытаясь оценить его финансовые возможности, и осторожно заметил, угадывая в парне переодетого опера:

— Я не бесплатно.

— Не бойся, — улыбнулся Алексей, распахивая переднюю дверцу, — не обижу, дам, сколько положено.

— Вот это другой коленкор, — весело сказал водила и, крутанув рулем, проворно нырнул в самую гущу движения.

* * *

Шевцов сидел за столом и что-то писал. На вошедшего Алексея он едва обратил внимание, лишь молча кивнул в ответ на негромкое приветствие и взглядом указал на свободный стул. Прошло несколько минут, прежде чем майор, посмотрев на исписанные листы, одобрительно крякнул, аккуратно сложил их в тоненькую папку и перевязал тесемками.

— Уже требуют отчет, а чего давать-то, если только начали работу. — Он махнул в сердцах рукой и бесцветно произнес: — Ладно, это мои проблемы, выкладывай, что там у тебя.

Сержант Козырев чувствовал себя именинником, и было от чего.

— Я следил за Осяниным четыре дня, как вы и говорили. Поначалу он мне тоже показался странным. Шарахается от каждого прохожего, как от прокаженного, оглядывается по сторонам. Иной раз охрану от себя даже на шаг не отпускает, а в другой раз убегает куда-то в самую темень в совершенном одиночестве. — Алексей не переставал улыбаться. — И что же вы думаете, почему?

— Ладно, не тяни, рассказывай дальше.

— Оказывается, он от жены прячется. Мужик он здоровый, в соку, вот и погуливает понемногу. Супруга узнала о его приключениях и наняла частного детектива, который быстро выведал все его слабости. Естественно, та закатила скандал. На некоторое время Осянин утихомирился, а теперь опять по девочкам начал таскаться. А девочкам этим, хочу заметить, даже шестнадцати-то нет. Если его и можно привлечь, то уж не за убийство, а за растление малолетних.

— Ладно, молодец, хорошо поработал. Посмотришь за ним еще недельку, а там видно будет. Не забывай фиксировать все его связи, может быть, что-нибудь неожиданное выплывет. А теперь пойдем со мной, поищем ту загадочную фирму, откуда не вернулись пропавшие ребята.

Во дворе майора Шевцова дожидались четверо автоматчиков в пятнистой форме и в облегченных бронежилетах. В руках укороченные «АКМ». Оружие они держали небрежно, едва закинув через плечо. Но вместе с тем такое положение очень удобное, чтобы одним рывком сорвать его и прицельно выпустить очередь. За вольностью, с которой они обходились с автоматами, чувствовался профессионализм настоящих военных. Ладные фигуры людей в камуфляже невольно вызывали уважение. Прохожие делали значительный крюк, чтобы случайно не попасть в радиус их наблюдения. Омоновцы никуда не торопились, давали понять, что ждать для них такое же обыкновенное дело, как прицельно палить по мишеням.

Шевцов уверенно подошел к омоновцам и бодро поинтересовался:

— Готовы?

— Ждем-с, — отозвался один из них, с широкой мускулистой спиной и гладким, словно еще не ведавшим остроты стального лезвия лицом. Говорил он громко и уверенно, как и положено старшему в группе.

Автобус уже стоял наготове. Неспешно загрузились. Водитель еще раз уточнил маршрут и охотно закрутил рулем. Ехали быстро, считая колесами каждую колдобину, ремни на автоматах предупреждающе позвякивали, а говорливый омоновец с лицом херувима, вкусившего все сладости земного бытия, рассказывал об очередном плотском увлечении. Получалось умело, и несколько раз благодарные слушатели откликнулись на его повествование громким смехом.

Автобус тряхнуло еще раз, но уже так, что у пассажиров звонко щелкнули зубы, а водитель, выключив зажигание, довольно объявил:

— Все, приехали!

— Мать твою, мог бы и поаккуратнее везти. Все-таки у тебя в машине не поленья, — сердито, но со смешинкой в глазах укорил «херувим», и ствол автомата невзначай сполз у него с плеча и задиристо уткнулся в живот незадачливому шоферу.

— Ты бы своей пушкой-то поосторожнее, — отпрянул в сторону водитель.

— Ладно, не дрейфь, оно не заряжено, — улыбнулся «херувимчик» с глазами дьявола и спрыгнул обеими ногами в придорожную грязь. Следом, придерживая стволы автоматов, попрыгали и другие.

— Фотороботы при вас?

— При нас, товарищ майор, — отозвался высокий омоновец с коротенькой черной бородкой.

— Отлично. Их лица хорошо запомнили?

— Не впервой, если встретим, узнаем, товарищ майор, можете не волноваться.

— Тогда не будем тянуть время, работы у нас невпроворот, нужно прочесать каждое здание. Пойдемте, — развернулся Шевцов и, не оглядываясь, заторопился к ближайшему дому.

Глава 9

Ольга, стараясь не наступать на раскисший снег, вышла из затемненной подворотни и направилась в сторону ближайшего магазина. Она старалась идти, прямо выгнув спину, как будто ступала не по мокрому асфальту, а по узкому подиуму, на который взирают сотни заинтересованных глаз. Ольга однажды обещала себе не делать разницы между улицей и зрительным залом и старалась передвигаться так, словно от каждого ее шага зависел выгодный зарубежный контракт. Ей нравились восторженные мужские взгляды, и она не сомневалась, что даже самые верные мужья оглядываются ей вслед. В поклонении своей красоте Ольга нуждалась ежедневно, так же, как актрисы — в бурных аплодисментах, а пьяница — в стакане вина.

Девушка почувствовала, как кто-то крепко ухватил ее за руку. Она уже хотела сказать грубияну что-нибудь неприятное, но услышала знакомый голос:

— Боже мой, и с этой девушкой я когда-то был знаком. Мне даже не верится. Как я был глуп, что упустил собственное счастье. А может, и сейчас не поздно возобновить наше так нежданно прерванное знакомство?

Рука Геры Ивашова незаметно скользнула, обхватив Ольгу за талию.

— А кто в этом виноват? — Голос девушки слегка напрягся. — Ты же сказал, что непостоянен и способен увлекаться одновременно несколькими девушками.

— Оленька, боже ты мой, когда это было! Прошло тысячу лет, после нашего расставания я очень переменился. Я повзрослел. Если я кого-то и хотел всегда по-настоящему, так это только тебя. Неужели ты в этом сомневалась?

Рука Геры ослабила хватку, скользнула ниже пояса Ольги.

— А ты случаем не забыл, что сказал мне на прощание?

Мягко и в то же время настойчиво Ольга убрала руку Геры.

Гера Ивашов и не пытался скрыть досаду:

— Что-то не припоминаю.

— Если ты забыл, я тебе напомню. Ты сказал, что было время, когда нам с тобой было очень хорошо, но сейчас оно ушло и прежнего не вернешь, а следовательно, нам лучше расстаться.

— Скольких женщин нужно было познать, чтобы понять, как я был глуп и что ты мне нужна по-настоящему, — с чувством произнес Гера. — Отойдем в стороночку, чтобы не мешать прохожим. Давай выберем для беседы во-он тот скверик, народу там поменьше.

Ивашов вновь взял Ольгу за локоть и бережно повел за собой.

Лавка была с влажными разводами застаревшей грязи. Гера достал из кармана большой пакет, разложил его на скамье и торжественно пригласил:

— Прошу!

— Только-то и всего, — едва пожала плечиками Ольга. — Я помню, были времена, когда ты снимал брюки и клал на скамейку, чтобы я не испачкала свое летнее платье.

— Когда-то я снимал с себя штаны, чтобы доставить радость тебе одной, теперь я раздеваюсь на радость десяткам женщин одновременно, — едва улыбнувшись, мягко произнес Гера, присаживаясь. — Когда я их бросаю в зал, они разрывают их на сувениры.

— И тебе не жалко своих брюк? — удивленно подняла брови Ольга.

— Тогда я был нищий студент и трясся над каждой копейкой. Сейчас я могу покупать себе по двадцать пар штанов в день и знаю, что не обеднею.

— А брюки-то у тебя светлые, и наверняка на них останется след, — печально произнесла Ольга. — Впрочем, мне все равно приятны такие жертвы.

— Так ты согласна со мной встречаться?

— Ты опоздал, Гера. Где ты был хотя бы месяц назад? Тогда еще можно было что-то исправить. Теперь я не одна. Может быть, лучше останемся с тобой добрыми друзьями?

Ивашов грустно выдохнул:

— Понятно… Когда девушка говорит о дружбе, у тебя нет никаких шансов. А ты не забыла, именно в этом скверике начиналась наша любовь. Ты сидела одна вон на той скамейке, и я попросил разрешения присесть рядом. Помнишь? Потом мы с тобой разговорились, а через два дня я тебя поцеловал.

Ольга невольно улыбнулась, от воспоминаний веяло теплом, и полузабытые ощущения слабым током пробежали по телу.

— Оказывается, у тебя очень хорошая память. А ты не позабыл, что было потом… когда ты ушел? Дважды меня вынимали из петли… Прости, что я напоминаю тебе об этом.

Гера нахмурился:

— Это ты меня извини, я не представлял, что так получится. Кто знал, что ты такая тонкая натура. Я, толстокожий, должен был все предусмотреть заранее.

Ольга порывисто встала и произнесла:

— Мне надо идти!

Ивашов уверенно поймал девушку за руку и проникновенно проговорил:

— А слезки-то у тебя остались, все-таки я тебе не безразличен.

— Пусти меня, — строго сказала красавица.

Гера поднялся и свободной рукой обхватил Ольгу за талию. Теперь девушка находилась в его власти: он мог ее поцеловать, мог притянуть к себе, мог оттолкнуть, но просто держал в своих объятиях, не желая расставаться.

— Нет.

— Пусти, иначе я буду кричать.

— Кричи, — разрешил Гера. — В этом случае прибежит милиция, меня задержат, а потом будут судить за попытку изнасилования. Ты хочешь, чтобы я провел ночь в «обезьяннике», вместе со всякими подозрительными типами, и тебе не будет жаль меня?

— Пусти.

— Ты не одна, понимаю, кто же этот счастливец, если не секрет?

— Тебе лучше этого не знать.

— И все-таки?

Ивашов не отпускал. Он почувствовал, что Ольга пригрелась в его объятиях, как подневольная птичка в руках хозяина.

— Он очень серьезный человек. Тебе лучше с ним не встречаться.

Гера невольно хмыкнул:

— Я его боюсь. Хорошо, я не буду искать с ним встречи, но мне бы хотелось видеться с тобой… хоть иногда.

Ольга наконец освободилась из плена, чуть оттолкнув его руки, но получилось все как-то неуверенно, будто она все еще продолжала находиться в его власти.

— Ты этого очень хочешь? — вдруг проговорила Ольга, стараясь не смотреть в глаза Ивашову.

— Скажу тебе откровенно, никогда я не желал женщины сильнее, чем сейчас.

— Я не про то… Ты бы хотел иногда со мной встречаться?

— Хотя бы иногда… если это возможно.

На лице Ольги отобразилось смятение. Как-то суетливо, скрывая дрожь в пальцах, она порылась в небольшой кожаной сумочке и достала листок бумаги с ручкой, после чего бегло черкнула несколько цифр.

— Это мой телефон.

— А адрес? — мягко принялся настаивать Гера.

— Ну хорошо, вот это мой адрес, — кончик ручки легко заскользил по гладкой белой поверхности. — Только, ради бога, прошу тебя, позвони, прежде чем зайти. — Ресницы широко распахнулись, выдавая плохо скрываемое волнение.

— Не беспокойся, — Ивашов победно сунул клочок бумаги в карман куртки, — я тебя не подведу.

Ольга встала с лавки, отошла на несколько шагов и неожиданно обернулась.

— Ответь мне откровенно, Гера, это случайно, что мы с тобой встретились, или ты меня поджидал?

— Я знал, что ты сегодня должна прийти к родителям… Я жду тебя уже два с половиной часа.

— Спасибо за правду, — улыбнулась Ольга и помахала на прощание пальчиками.

С минуту Гера стоял неподвижно, наблюдая за ее эффектной походкой. Даже если бы она оступилась в лужу, то сделала бы это с изяществом балерины, исполняющей партию умирающего лебедя. Он почувствовал, как в крови загулял адреналин, его брожение приятно щекотало нервы и усиливало ощущение жизни. Нечто подобное он испытал вчерашним вечером, когда ему удалось в течение пяти минут разжечь до самого настоящего экстаза три десятка женщин. Одну из них он выдернул на сцену и, покружившись с ней в коротком танце, принялся раздевать на глазах у всей публики, в том числе ее парня, с которым она пришла в бар. Как потом выяснилось, тот оказался одним из местных авторитетов. Вскочив на сцену, кавалер столь темпераментной девушки вытащил из кармана раскладной нож и попытался достать заточенным острием наглеца стриптизера. Но Гера, с гибкостью профессионального танцовщика, каждый раз уходил от жестокого удара. Подоспевшая охрана через пару минут стащила взбунтовавшегося зрителя со сцены, но мужчина, изловчившись, в последнем и яростном движении сумел дотянуться до Геры и концом ножа срезал тесьму, крепившуюся на плечах. И легкий костюм мгновенно упал к его ногам, оставив танцора в одеянии прародителя Адама. Рядом, невинной Евой, под громкие хлопки зрителей, даже не заметив произошедшего инцидента, с чувством извивалась разгоряченная девушка. Все это напоминало хорошо подготовленное шоу, никто не мог и предположить, что Гера находился в сантиметре от смертельной опасности. А разбушевавшегося парня проводили из зала дружными аплодисментами, словно он являлся едва не главным участником состоявшегося спектакля. В тот момент Ивашов ощутил необычайный сексуально сильный прилив; глядя со сцены на кричавших в восторге женщин, он осознал, что за ночь сумел бы удовлетворить каждую из них не меньше чем по три раза.

Неожиданно для себя он сделал открытие, что близость опасности усилила его мужское желание и доставила ему такой эмоциональный заряд, какой он не испытывал очень давно. За последние три года его чувства сильно притупились, секс стал обыденным, не было той яркости и новизны, что раньше. А тут такой нежданный всплеск! И ему захотелось вновь ощутить неповторимые эмоции и дьявольский зов плоти, возможно, пройти по самой грани наслаждения и смерти.

Провожая девушку взглядом, Гера думал: приятно будет потом поздороваться со Стасем, зная, что не далее как вчера вечером зашел к милой Ольге на огонек и, не снимая ботинок и шляпы, оттрахал ее в прихожей по полной программе.

Дождавшись, когда Ольга свернула за угол, Гера поправил шарф и поспешил на репетицию.

Глава 10

— Товарищ майор, а может, мы просто не на той улице ищем? — небрежнее, чем следовало бы, сказал омоновец, поправив рукой сползающий автомат. Ствол уныло уперся в раскисшую грязь, явно скучая без привычной работы.

Шевцов внимательно посмотрел на бойца, который мужественно выдержал начальственный взор, и строго поинтересовался:

— Тебе что, надоело размахивать автоматом? Могу освободить тебя от этой обязанности. На твое место найдутся немало охотников.

— Я просто спросил, товарищ майор, — чуть смущаясь, отозвался паренек.

— Так вот, будем искать столько, сколько потребуется, — объявил Шевцов, буквально вжав тяжелым взглядом возроптавшего омоновца в землю. — Что там за контора? — показал майор на большой каменный забор метрах в пятидесяти от основной дороги.

— Это охранная фирма, товарищ майор, — сообщил сержант Козырев, — я тут пробил по ней кое-какую информацию, — неопределенно пожал он плечом.

— И что? — раздраженно спросил майор. — Не телись, говори, а то ведешь себя, как баба на сносях.

— За ними ничего такого не замечено, занимаются предоставлением охранных услуг, к ним обращаются за помощью весьма солидные и серьезные люди. За свою работу они берут немало, но дело свое знают отменно. Правда, пару раз они участвовали в каких-то скандалах, на них подавали в суд за незаконное установление прослушивающих устройств.

— И чем же все это закончилось?

— Ничем. Дело в суде развалилось за недоказанностью.

— Однако, я смотрю, они ребята очень непростые. Ладно, пойдемте к ним, может, они нам что-нибудь подскажут, — и Вадим уверенно зашагал в сторону сыскной фирмы.

За день было осмотрено двадцать три дома. Шевцов не ленился заходить в каждую квартиру, показывал фотороботы, но результатов не было. Заприметив вооруженных людей в камуфляже, каждый второй жилец начинал виновато улыбаться, смущался необыкновенно, будто держал под кроватью парочку неучтенных покойничков. Нужно было делать существенную скидку на нестандартность ситуации, иначе едва ли не всех пришлось бы препроводить в следственный изолятор. Проверены были все подвалы, дворы, заглянули в каждый угол, но обнаружить ничего не удалось.

Майор Шевцов уже не верил в успех — не исключено, что Осянин перепутал улицу, и, значит, в следующий раз будет не беседа, а самый настоящий допрос с яркой лампой, способной осветить лицо не хуже мощного прожектора. Вот тогда, господин директор, мы посмотрим, как задергается твой лицевой нерв.

Вадим отломал веточку, соскреб с ботинок налипшую гадость, что неудивительно, если целый день скитаешься по помойкам, и вошел в калитку. Двор был огромный, вполне культурный. Не видать мусорных куч, весьма актуальных для этого времени года, вдоль забора в неровный ряд выстроилась техника: три автобуса, два грузовика, с десяток легковых автомашин, был даже гусеничный трактор, стоявший особняком и упиравшийся капотом в каменную стену здания.

Едва омоновцы перешагнули на территорию сыскного бюро, к ним подошел высокий коротко стриженный человек. Несмотря на стылую погоду, одет он был легко: поверх фланелевой рубашки коротенькая кожаная куртка. Нижняя пуговица расстегнута, и у самого пояса красовалась открытая кобура, из которой торчала ручка «вальтера». Смешно думать, что он способен справиться с четырьмя бойцами, вооруженными автоматами, но неприятностей немецкая автоматическая игрушка способна принести немало, если с ней обращаться грамотно.

Не сводя глаз с Шевцова, левой рукой он вытащил из кармана удостоверение, показав его, представился:

— Начальник службы охраны Волков.

Действовал профессионально: под прицелом серых и хищных глаз держал всех шестерых. Вместе с тем не приблизился вплотную, опасаясь быть сбитым аккуратной подсечкой, а стоял малость поодаль, дабы иметь пространство для маневра и еще пару секунд, чтобы выхватить револьвер и пальнуть в близстоящего.

Первым был Шевцов.

Достойного противника почувствовали и автоматчики, майор уловил их настроение по изменившимся лицам, ставшим враз настороженными.

— Мне бы хотелось взглянуть на ваши документы. Вы на территории, куда запрещен вход посторонним лицам. — Не отрывая взгляда от Шевцова, он захлопнул «корочку» и спрятал в карман. Правая рука по-прежнему оставалась свободной.

Знаток, ничего не скажешь. Начальник охраны вел себя так, будто за спиной у него стоял по меньшей мере взвод автоматчиков. Неспроста. Шевцов посмотрел по сторонам и тут же увидел трех человек, стоящих в глубине двора. Двое из них находились у соседнего строения, спрятав правую руку за спину, а третий — молодой, с дерзкой улыбкой — упирался руками в бока, открыто демонстрируя автоматический «глок-17». Стоп! На втором этаже здания промелькнул силуэт. Неспроста все это. Очень неплохое место для атаки. Где-нибудь рядышком затаился пулемет с полным боекомплектом. Дальнейшая тактика легко прогнозируема: ударом ствола разбивается стекло, и нехитрым нажатием на гашетку посылается свинцовый гостинец в сторону непрошеных гостей. Теперь понятно, откуда такая самоуверенность начальника охраны. Скорей всего они заметили приближающихся еще при подходе к сыскному бюро и предусмотрительно спустились вниз, не забыв захватить стволы.

На лице майора отобразилось нечто похожее на улыбку. Им не нужно было обмениваться фразами, они прекрасно понимали друг друга и без слов, потому что вскормлены были одной конторой.

— Послушай, как там тебя, — неожиданно потерял терпение омоновец с лицом херувима. — Ты думаешь, мы сюда пришли, все при оружии, из простого любопытства?

Волков продолжал хранить безмятежность.

— Хочу предупредить вас, что наш разговор записывается на диктофон, так что давайте обойдемся без оскорблений. Иначе они могут вам сильно осложнить дальнейшее существование.

Надо отдать должное начальнику по безопасности — свои обязанности он знал и выполнял грамотно. Если произойдет что-то непредвиденное, упрекнуть его будет не в чем.

— Не надо дергаться, — строго обрезал Шевцов, — люди выполняют свою работу и делают это весьма неплохо. Лучше давайте обменяемся любезностями. — И он, достав документ, представился: — Заместитель начальника уголовного розыска майор Шевцов. А вот это разрешение от прокурора на обыск. Надеюсь, у вас не возникнет больше вопросов, господин Волков?

Глаза Волкова на мгновение уткнулись в бумагу с гербовой печатью. Самый удачный момент, чтобы сбить его на землю коротким ударом в горло. А дальше длинную очередь в окна второго этажа. Тщательно изучив документ, начальник службы охраны согласно кивнул и жестом радушного хозяина пригласил автоматчиков в глубь двора.

— Может, вы мне скажете, что ищете? Возможно, я бы вам помог, — в этот раз голос стал мягче. Были соблюдены все правила игры.

Шевцов печально улыбнулся.

— Не утруждайте себя, мы попробуем справиться собственными силами.

— Как вам будет угодно, — сухо отозвался Волков и, демонстративно повернувшись к ним спиной, зашагал в сторону здания.

Майор посмотрел на окна второго этажа: подозрительный силуэт исчез. Глупо было бы прочесывать помещения и искать в них пулемет, на это потребуется много времени. А потом, эти парни умеют прятать и наверняка уже подготовили какой-нибудь запасной беспроигрышный вариант. Если хочешь взять этих ребят, то следует это сделать на чем-то другом.

— Вы пойдете со мной, — приказал майор стоявшим рядом омоновцам, — а вот вы вдвоем, — взглянул он на крепкого сержанта с короткой шеей и стоявшего с ним верзилу, — останетесь здесь и посмотрите во дворе, может быть, чего-нибудь отыщете.

— Есть, — по-боевому отозвался сержант с фигурой штангиста-тяжеловеса.

Вадим заглядывал в каждую комнату. На лицах сотрудников ни малейшего опасения, если что и было, так обыкновенное любопытство. Обстановка самая что ни на есть рабочая: негромко гудят принтеры, за компьютерами, не поднимая глаз, сидят серьезные люди. Четыре комнаты были отданы под документы. Половину этажа занимал так называемый технический отдел, заполненный приборами, которые Шевцов встречал только в каталогах. Детективная фирма работала по-крупному и с успехом могла конкурировать даже с государственной машиной. Если покопаться более детально в их лаборатории, то обязательно отыщешь массу такого интересного, что даже взлом файлов секретных учреждений покажется рядовым хулиганством.

Сопровождала майора милая девушка лет двадцати. Она охотно отвечала на все вопросы Шевцова и была настолько серьезной, что создавалось впечатление, будто она держит самый сложный экзамен в своей жизни.

— Дальше по коридору комната бухгалтерии. Сами понимаете, без них невозможно обойтись даже в нашем деле. Небольшой зал напротив — здесь наши сотрудники под руководством опытных инструкторов изучают новейшие технологии, которые мы выписываем из Европы и Америки.

— Да, работа у вас поставлена на солидном уровне.

— Я соглашусь с вами, мы вкладываем немало средств, но все это окупается, — тем же тоном деловой леди заверила секретарша.

— А вы могли бы более конкретно сказать, чем же занимается ваша фирма?

Девушка чуть улыбнулась.

— По этому вопросу вам лучше переговорить с директором фирмы.

— А я могу с ним встретиться сейчас?

На лице появилось участливое выражение:

— Знаете, его, к сожалению, сейчас нет на фирме.

Шевцов успел обратить внимание на то, что девочка была прекрасно дрессирована и с уверенностью отвечала на любой из его вопросов.

— Действительно, жаль.

— Но вы можете прийти в следующий раз, и он непременно удовлетворит ваше любопытство.

Девушка чуть приостановилась у выхода. Очень напоминало вежливую форму прощания. Майор Шевцов сделал вид, что не заметил распахнутых дверей, и зашагал дальше по коридору.

— А вот здесь что у вас? — ткнул он пальцем в узкую дверь, покрашенную ядовито-бордовой краской.

— Здесь ничего нет. Это запасной выход, а немного впереди будет спортзал.

— Значит, все сотрудники поддерживают форму? — взгляд Вадима мимоходом остановился на голых коленках девушки.

Судя по всему, директор не только прекрасно разбирался в охранном бизнесе, но и был большим сторонником голливудских стандартов.

— Это одно из основных требований, — по-деловому ответила секретарша, — ведь нашим сотрудникам, впрочем, как и вам, нередко приходится попадать в нештатные ситуации.

— Разумеется, — охотно подтвердил майор, не в силах отвести взгляда от ее аппетитных ног.

В здании было много интересного, но вместе с тем не было ничего, что хотя бы на шаг подвинуло его к разрешению убийства на Кобыльей пяди.

Девушка развернулась и пошла дальше по коридору. Короткая юбка бесстыдно обтягивала узкие бедра. Возможно, некоторые из мужчин назвали бы ее суховатой, но майор Шевцов всегда западал именно на таких — длинноногих и с высоким бюстом. Такие груди можно мять в ладонях, как резиновые мячики, но что интересно, от подобных процедур они становятся только крепче.

С не меньшим интересом девушку разглядывали и остальные. «Херувимчик» откровенно делал ей знаки, но красавица глядела на него столь же невозмутимо, как Венера Милосская в Летнем саду на толпу ротозеев. Крошка знала себе цену, если она и отдавалась, то за очень большие деньги. Майор посмотрел на «херувимчика», у которого из-под хитона торчали вполне бесовские копыта, и подумал: чтобы быть накоротке с такой девочкой, нужно иметь немалую мошну. Одних мускулов здесь будет недостаточно.

— Если вас не затруднит, откройте, пожалуйста, эту дверь.

Девушка безразлично повела плечом и произнесла:

— Пожалуйста. Обождите здесь минутку, только уверяю вас, вы не найдете там ничего интересного.

Секретарша задержалась минут на пятнадцать, впрочем, с ее данными это выглядело чисто символическим опозданием. В руке она держала длинный, похожий на прут ключ. Девушка вставила его в замочную скважину и дважды повернула.

— Убедитесь сами, в этой половине двора нет ничего привлекательного, — распахнула она дверь. — Один хлам! Наш директор давно хотел вывезти все это на свалку, да никак не доходят руки.

— Ничего страшного, — заверил Шевцов, — у нас работа такая. Все время приходится заниматься каким-нибудь барахлом, — и не спеша стал спускаться по крутым ступенькам, стараясь не испачкать локти о побеленные стены.

Действительно, здесь царила полнейшая разруха: у самой стены валялась покореженная кабина от «КамАЗа„, в углу были свалены куски кирпичей, рядом в стопке лежали посеревшие доски, прикрытые обрывками толя; мятый, словно угодивший под пресс кузов темно-вишневого «Москвича“; и огромную точку в этом хаосе ставил проржавленный старинный рукомойник, побитым атлантом валявшийся в самой середине двора.

— Я же вам говорила, что здесь ничего нет, — мягко, чуть раздосадованно протянула секретарша. — Один мусор, от которого давно пора освободиться.

— Согласен с вами, место малоприятное, — перешагнул через обломок трубы Шевцов.

Он не мог понять причину своего беспокойства, но смутные подозрения уже отравили его нутро и заставили насторожиться. Что-то здесь было не так. Но вот что именно, майор понять пока не мог.

В дальнем конце двора, сиротливо притулившись к мусорной куче, стояла красная девяносто девятая модель «Жигулей». Правое крыло было помято.

— А эта машина у вас давно здесь стоит? — небрежно поинтересовался Шевцов, ковырнув пальцем облупившуюся краску.

— Давно. По-моему, несколько месяцев, — пожала плечами девушка.

— А кому она принадлежит?

— Кажется, директору.

— Вы правы, — улыбнулся Вадим, — тут и вправду нам нечего делать. Так где, вы говорите, директор?

— Его сейчас нет в конторе, он на приеме у мэра, — зачастила секретарша.

— Вот как, — поднялся по ступеням майор Шевцов. У самой двери он услужливо пропустил симпатичного гида вперед. Немного притормозил, разглядывая ее ладную фигуру. Чуть смутился, заметив насмешливый взгляд сержанта, и, отвернувшись к окну, вяло поинтересовался: — А не его ли «Ландкрузер» стоит у входа?

Секретарша продолжала дежурно улыбаться. Именно с таким выражением лица многоопытная мадам провожает из своего заведения постоянных клиентов. При упоминании о «Ландкрузере» в лице девочки что-то неуловимо изменилось: то ли выражение его приняло более жесткий оттенок, то ли искорки в глазах вспыхнули сильнее, чем следовало бы. Но так или иначе перед ним уже стояла другая женщина. А ведь ты, крошка, очень неравнодушна к своему начальнику, и, возможно, здесь скрывается нечто большее, чем банальный служебный роман.

— Вы знаете, у него четыре машины, и он мог уехать на любой из них.

Теперь майор понял, что его насторожило в белокурой бестии. Откровенность, с какой она его разглядывала. В любой другой ситуации Вадим нашел бы ее глаза вполне честными, голос завораживающим, а фигуру очень сексуальной, но так смотреть может только женщина, пустившая по миру два десятка мужчин. Ей он представлялся малым дитятей, которого можно соблазнить дешевеньким леденцом. Некий статистический материал, шутки ради с ним можно поиграть, да и забыть.

И вот еще руки, им не хватало покоя. Дважды она даже ухватилась длинными холеными пальцами за концы блузки — очень неосторожное движение. Такой аппетитной девочке следовало бы вести себя поосмотрительнее.

— Ах вот как?! — искренне удивился Шевцов. — Впрочем, ничего удивительного здесь нет, все-таки он человек состоятельный. Наверное, так и должно быть. Правда, странно, что он не поехал на джипе. Я слышал, что обычно он предпочитает именно эту машину, — бил наугад майор Шевцов.

В глазах девушки промелькнуло замешательство, но она тут же спрятала свое смущение за располагающей улыбкой.

— Совсем не обязательно, насколько я его знаю.

Со временем из нее может вырасти настоящая волчица, но сейчас перед ним был всего лишь кутенок, который может до крови расцарапать руку.

Секретарша оперлась руками о подоконник и вслед за майором взглянула в окно. Она не могла не знать, что именно такая поза делает ее особенно соблазнительной. Если она еще наклонится самую малость, ему удастся рассмотреть цвет ее трусиков. Один из самых популярных приемов, чтобы рассеять внимание потенциального противника или, во всяком случае, отправить его мысли гулять совсем в ином направлении. Такое впечатление, будто девочка прошла курсы в разведшколе.

Так и есть, девочка неожиданно обернулась, явно пытаясь уличить его в рассматривании женских прелестей, — еще один способ заставить мужчину засмущаться. В этом случае она будет иметь небольшое психологическое преимущество.

— А вы говорили, здесь находится спортзал? — показал Вадим на бронированную дверь. — Такая дверь больше подошла бы какому-нибудь крупному банку.

— Совершенно верно, — ответила с легкой улыбкой девушка. — Хотя тут нет ничего странного. В этом помещении находятся кое-какие материальные ценности.

— А нельзя ли уточнить, какие именно?

Ресницы девушки невинно запорхали:

— Как вам сказать…

— Как есть, — улыбнулся майор. — В милиции — как на исповеди.

— Тренажеры, спортивные снаряды, — старательно стала перечислять девушка

— А нельзя ли открыть эту дверь?

— Вам лучше поговорить с начальником охраны. Обождите меня здесь, я сейчас приду, — и она быстро зацокала по коридору высокими каблуками.

— Вот что, — вполголоса произнес Шевцов, — «девяносто девятую» во дворе видели, с помятым крылом? — посмотрел он на Алексея Козырева.

— Так точно, товарищ майор.

— Дело в том, что, по рассказу директора «Мостранспорта», он столкнулся именно с «девяносто девятой» и помял ей крыло. Потом на него наехали и отобрали водительское удостоверение. Не будем исключать, что это те самые «Жигули», а директор охранного бюро и есть тот человек, которого мы ищем. Всем нуж-но быть начеку и готовиться к любым сюрпризам.

— Понял, — лицо сержанта вмиг стало серьезным.

— Вот еще что, — так же тихо продолжал майор. — Скажи ребятам, чтобы заканчивали досмотр и шли сюда.

— Есть, товарищ майор!

— У меня такое ощущение, что наших сил будет недостаточно, так что быстро свяжись, пускай присылают подкрепление.

— Есть! — отозвался «херувим», и глаза его при этом блеснули.

Ангелочек готовился грешить.

— Еще раз предупреждаю, безо всякой спешки, никто из сотрудников фирмы не должен знать, что мы чего-то заподозрили.

— Понял, — глухо проговорил омоновец и спокойной походкой уверенного в себе человека потопал по длинному коридору.

Через минуту в сопровождении секретарши появился начальник охраны. На красивом тонком лице маска безмятежности, и только руки, чуть более суетливые, чем следовало бы, указывали на то, с каким трудом ему далось показное равнодушие.

— Что именно интересует? — спросил Волков, слегка улыбнувшись, тем самым надеясь нейтрализовать майора или хоть как-то расположить к себе.

— Я хочу знать, что находится за этим порогом. Если там спортзал, то почему он оборудован бронированной дверью?

— Ах, это! — чересчур беззаботно воскликнул начальник. — Там небольшой тир. Все-таки мы охранное агентство и, разумеется, кроме бросков, должны тренировать себя и в стрельбе из оружия. Если вы сомневаетесь насчет лицензии, то я могу вам ее предоставить, у нас все, как положено по закону, печати, подписи и так далее. Я лично занимался этим, так что у нас не будет никаких проколов. Валечка, — повернулся он к секретарше, — если тебе не трудно, сходи, пожалуйста, в мою комнату, там на столе лежит папка с документами, принеси ее сюда.

— Хорошо, сейчас, — охотно откликнулась девушка.

— Постойте, не торопитесь, — как можно мягче произнес Шевцов, — придет время, мы с вами доберемся и до этих документов. — В конце коридора он увидел «херувимчика», идущего в сопровождении двух омоновцев, автоматы все так же безмятежно болтались на плечах. Только в них самих что-то неуловимо переменилось. Теперь это были бойцы. «Херувим» поднял правую руку над головой, сомкнул большой и указательный пальцы — все в порядке! — Но сейчас меня очень интересует это помещение и все, что в нем находится.

Начальник охраны обладал чутьем одинокого волка, только у такого зверя до предела могут быть обнажены нервы. Он обернулся, увидел троих приближающихся омоновцев и, несмотря на их внешнее спокойствие, почувствовал в них почти смертельную угрозу.

— Вы что-то ищете? — бесцветным тоном поинтересовался начальник охраны. — Скажите мне откровенно, что вы все-таки ищете, тогда я, может быть, сумею вам помочь?

— Послушайте, я начинаю терять терпение, — сдержанно и в то же время очень жестко произнес майор Шевцов. — Меня интересует, какие мероприятия происходят за этой дверью. Только не надо мне говорить, что у вас нет ключа!

— Ключ находится этажом выше. Я схожу за ним, — повернулся Волков.

— С вами пойдет наш сопровождающий, — заставил обернуться начальника охраны Шевцов.

— Как вам будет угодно. — Равнодушно пожав плечами, выверенным шагом строевого офицера Волков заторопился прочь.

Следом зловещей тенью отправился краснощекий «херувим».

Через несколько минут они вернулись, в руках у Волкова бренчала связка ключей. Лицо его приняло кисловатое выражение.

— Напрасно вы так, не там вы преступников ищете. Все-таки у нас солидная фирма, очень влиятельные клиенты. И чтобы связываться с банальным криминалом — это не про нас.

Не спеша он отпер дверь и распахнул ее.

— Здесь темно, включите свет.

Небольшая заминка. Начальник охраны и Шевцов встретились взглядами. Волков как-то странно улыбнулся и щелкнул включателем. Спортзал залило светом.

Через дверной проем на каменных стенах Шевцов увидел пулевые отметины.

— Стоять! — громко крикнул майор. — Не двигаться! Если не хочешь, чтобы этот день был последним в твоей жизни. Руки за голову! — Рывком он вырвал ключи и передал их Козыреву.

— Вы не так меня поняли…

— Вам что, мишеней не хватило и вы принялись стены расстреливать?

— Послушай, майор, не надо так напрягаться, — миролюбиво протянул Волков. — Здесь ничего такого нет. Просто ребята побаловались немного, и все.

Омоновцы свое дело знали — мгновенно разбежались по комнатам, шумно распахивая всюду двери, кованые каблуки по-деловому стучали во всех концах помещения.

— Товарищ майор, разрешите доложить? — раздался бодрый голос за спиной.

Шевцов обернулся. Молодой, слегка пучеглазый старлей хищно разглядывал его.

— Уже прибыли?

— Так точно.

— Только без светских церемоний, пожалуйста, окружить этот охранный бордель и не выпускать отсюда никого.

— Уже сделали, товарищ майор, — ответил старший лейтенант, и глаза его при этом еще более округлились.

— Отлично. Проверить документы у всех, кто здесь находится. Сдается мне, тут чего-то нечисто.

— Разрешите выполнять?

— Ступайте.

Омоновец четко развернулся на каблуках и подставил взгляду майора стриженый затылок.

— Товарищ майор, — услышал Шевцов взволнованный голос Алексея, — в одной из комнат, кажется, на полу имеются следы крови.

— Стоять! — стукнул рукоятью в спину пошевелившегося Волкова Шевцов. — А теперь на пол и мордой вниз. Я не люблю слишком прытких. Ну! Пошевеливайся, пока я тебя не опрокинул.

Начальник службы охраны неохотно лег на пол, заложив руки за голову.

— Сцепи его наручниками.

— Понял, — бодро ответил сержант Козырев и умело нацепил браслеты на запястья Волкова. Зловеще лязгнул замок, и пленник взвыл от боли.

— У-у, сука! Кожу прищемил!

— Ничего страшного, потерпишь, — скривился в усмешке Алексей.

— Товарищ майор, — подошел «херувим», — в зале есть еще одна комната, тоже бронированная. Мне кажется, что там кто-то есть.

— С чего ты взял?

— Раздавались какие-то непонятные звуки. Похоже, готовили баррикаду.

Майор Шевцов положил ногу на голову лежащему Волкову и с силой надавил.

— Что делаешь, сука!

— Кто за дверью?

— Постучись, узнаешь, — едко отозвался начальник охраны.

— Ладно, — убрал майор ногу, — мы с ним еще побеседуем, а сейчас под руки его и в бичарник. Народ там собирается исключительно интеллигентный, так что тебе будет о чем побеседовать с ними.

Стоявшие рядом омоновцы, напрочь лишенные светских манер, отодрали начальника охраны от пола и, заломив руки за спину, поволокли по коридору. Шевцов успел заметить, что один из бойцов крепко держал его за волосы, отчего голова Волкова была неестественно горделиво запрокинута назад.

— Так где вы обнаружили кровь? — повернулся он к Алексею.

— В спортзале. Такое впечатление, что там было целое побоище. Они не особенно-то оттирали следы крови, она въелась в полы, как краска, — зашагал впереди сержант.

Действительно, в самом конце зала Шевцов увидел темные, почти багровые пятна. Так могла выглядеть только кровь. Приглядевшись, он заметил узкие затертые полосы, явно следы волочения, направлявшиеся в сторону второй бронированной двери.

«Херувим» мгновенно угадал желание майора.

— Для нас это минутное дело. — Улыбнувшись, добавил: — Будет немного шумно, но ничего.

Майор Шевцов знал породу таких людей, отчасти и сам был таким. В «херувиме» проснулся бог войны, которому не терпелось сразиться с целым миром.

Секунду майор колебался, а потом сказал:

— Отставить! Я попробую по-другому, — улыбнулся от неожиданной догадки.

Постучав по злополучной двери, Шевцов прокричал:

— Гражданин Кориков, откройте дверь, мы знаем, что вы здесь. Если не откроете через минуту, она будет взорвана, и мы не отвечаем за все последующее, что может произойти здесь.

Абсолютная тишина. Казалось, что перестали дышать даже обступившие его омоновцы.

— Гражданин Кориков, если вы не откроете дверь, мы будем штурмовать комнату, а ваша секретарша предстанет перед судом как соучастница.

Валечка стояла за спиной майора всего лишь метрах в трех. Молодые омоновцы наверняка оценили короткую юбку девушки и, возможно, сейчас безо всякого стеснения пялились на ее добротные ляжки. Майор Шевцов не без удовольствия подумал о том, что именно сейчас от лица женщины отошла кровь и она лишилась значительной части своего очарования, представ обыкновенной провинциалкой, впервые попавшей на зрелищную тусовку отборных самцов.

Алексей посмотрел на майора. Шевцов сделал вид, что не заметил его осуждающего взгляда.

— Послушай, Кориков, я не намерен вступать с тобой в философские диспуты. Считаю до пяти, если не откроешь, то можешь пенять на себя. Раз!.. Два!.. Три!.. — Шевцов обернулся и подал знак омоновцам, чтобы они подошли поближе. На лице у каждого напряжение, но даже самые молодые из них смотрелись так, будто прошагали с войной половину земного шара. У самых дверей он заметил секретаршу. Рот ее открыт, в глазах откровенный ужас, от прежней очаровательности остались только ноги, да и те будто сделались короче. — Четыре!.. — Майор поднял руку.

— Стойте, — послышался из-за двери приглушенный голос. На минуту установилась пронизывающая тишина. А затем громыхнул замок, и дверь открылась. — Милости прошу, — враждебно прозвучало приглашение, и на пороге Шевцов увидел мужчину тридцати с небольшим лет, в руке тот сжимал гранату. — Очень не люблю незваных гостей. Не дергаться! Мне терять нечего, — говорил он спокойно, будто вместо гранаты в руке у него был букет полевых цветов. — Эй ты, принеси мне ключ от машины, — обратился Кориков к омоновцу, стоящему впереди и оторопело, с вытаращенными глазами, взиравшему на гранату. Рука его все выше поднималась вверх, словно гипнозом приковывая к себе взгляды всех присутствующих.

Наверняка каждый думал об одном: сейчас шарахнет гранатой об пол, и куски железа проникнут в мягкое тело, навсегда оставшись в нем смертоносной начинкой.

— Живо! Ключи! Теперь мой черед, только я не буду считать до пяти! — нагнетал ужас Кориков.

— Послушай, Максим Егорович, хватит валять дурака, — негромко и даже как-то по-приятельски проговорил майор Шевцов. — Неужели ты думаешь, будто мы настолько ослепли, что не отличим боевую гранату от учебной?

Кориков неожиданно улыбнулся, изменившись до неузнаваемости. Сейчас перед ними был свойский парень, способный в кругу приятелей травить неприличные анекдоты.

— Глазастый ты, майор, не ожидал. Если бы раньше встретились, может быть, в одной команде водку пили бы.

— Сомневаюсь, — усмехнулся майор. — Слишком у вас, ребята, работенка опасная.

— А ты не без юмора, наверняка мы бы с тобой сработались.

Максим Егорович, чуть размахнувшись, уверенно швырнул гранату в мусорную корзину, и она, зловеще ударившись о жестяные бочка, издала вибрирующий звук.

— Ах ты, гад! — очнулся от оцепенения стоявший рядом боец в камуфляже. — На понт нас хотел взять!

Приклад «АКМ» дернулся вверх, чтобы со всей мощью обрушиться в корпус Корикову. Майор успел заметить, как на миг напряглось лицо директора, — в следующую секунду он нырнет под его правую руку и коленом со всего размаху ткнет в живот раскрывшемуся сержанту.

— Отставить! — крикнул майор, опередив столкновение на сотую долю секунды.

Поднятый автомат, словно бы в ожидании, застыл в воздухе, после чего аккуратно опустился у ноги хозяина.

— Есть отставить!

— В машину его! — коротко распорядился Шевцов.

«Херувим» отделился от стены и, сняв автомат с предохранителя, легонько подтолкнул Корикова к выходу:

— Пошел!

* * *

Через час во двор охранного бюро съехалось едва ли не все милицейское начальство. В сопровождении начальников отделов, двух серьезных полковников, появился и генерал-полковник Прохоров. Антон Игоревич пересек неширокий двор, заставив чуть не в панике расступиться младшие офицерские чины, и бодро, преодолевая по две ступеньки сразу, поднялся по крыльцу. Генерал был размашист и плечист, все в нем было великолепно, а оперный баритон заставлял в волнении замирать всю женскую часть управления. В здании ему было тесновато. Точно так океанская подлодка, оснащенная самым современным атомным оружием, ощущает неудобство вблизи моторных лодок, приспособленных разве что для рыбалки.

Генерал уверенно шел по коридору, словно добрую половину жизни провел в стенах этого здания в качестве обыкновенного сторожа. Встречавшиеся на его пути омоновцы отдавали честь и предусмотрительно прижимались к шершавой стене. Примерно так же поступают небольшие суда, уступая фарватер могучему кораблю, и главная задача для них — не подставлять борта набежавшей волне.

— Где тут майор Шевцов? — не обращаясь ни к кому конкретно, спросил Прохоров.

— Следующая дверь направо, — подсказал полковник Крылов, стараясь не отстать от генерала ни на шаг и одновременно радуясь тому, что успел прибыть на место на десять минут раньше.

— Ага! — обрадованно протянул начальник УВД. — Вижу! Вот он, наш герой!

Майор Шевцов, присев на корточки, что-то тщательно изучал на полу, вырисовывал пальцем в воздухе какой-то замысловатый круг. Заметив генерала, он распрямился, но не поспешно, как это сделал бы опытный служака, обеспокоенный собственной карьерой, знающий, что дальнейшее продвижение частенько зависит от усиленного расшаркивания, а как человек чрезвычайно занятой, которого оторвали от важного дела.

— Товарищ генерал-полковник, разрешите доложить, — без особой прыти произнес Шевцов.

— Ну, докладывай, майор.

— В зале обнаружены крупные пятна крови, особенно их много вот в этом месте, — зашагал майор к противоположной стене. — Вот здесь, — ткнул Шевцов себе под ноги.

— Да, действительно, — невесело протянул генерал, стараясь не наступать на бурые разводы. — И что, по-твоему, здесь произошло?

— Трудно пока сказать, товарищ генерал-полковник, это будет выяснено на следствии. Но смею предположить, что погибшие люди, обнаруженные в микроавтобусе, работали в «Мостранспорте» и были убиты именно здесь.

— Откуда такие предположения?

— Во-первых, большое количество крови. Убит был не один человек и не два, а несколько! Причем сразу. Как мы знаем, из компании «Мостранспорт» одновременно исчезли восемь человек, скорее всего они были убиты, и следы ведут в эту контору. Убиты они были в спортзале. По оставленным на полу следам видно, что тела волокли вниз по коридору и дальше по лестнице, — показал Шевцов в сторону открытой двери.

— Что говорит задержанный?

— Крепкий орешек. Пока молчит, но ничего, расколем. Когда его брали, он нам еще концерт устроил с учебной гранатой.

— Документы у всех проверили?

— Так точно, товарищ генерал-полковник. У всех. Кроме директора фирмы, задержали еще шестерых — незаконное хранение оружия. Ребята здесь работали с размахом, в подвале мы обнаружили несколько комнат, буквально заваленных оружием. Десятка два автоматов «АКМ», несколько «узи», восемь «винчестеров», пять ящиков патронов, столько же гранат. Три десятка пистолетов, причем самых новейших разработок, есть немецкие «вальтеры», американский «глок», французские «юники», польские «радомы», триста килограммов взрывчатки.

— Солидный арсенал, — согласился генерал, — с таким вооружением они могли бы держать круговую оборону как минимум пару недель. Но интересно, каким образом они успели натаскать сюда столько оружия? У тебя есть какие-нибудь соображения по этому поводу?

— Мы тут вскрыли сейфы с документами, и обнаружилось — контора имела достаточно высоких покровителей. На многих бумагах визы замов силовых министров, что давало им возможность не только носить оружие, но и успешнее раскручивать свою охранную деятельность.

— Вот как? Ладно, разберемся, — сурово пообещал Прохоров. — А моей подписи там случайно нет? — серьезно поинтересовался генерал.

— Не встретил, товарищ генерал-полковник, — едва улыбнувшись, ответил майор.

— Да что ты меня все генерал-полковником-то кличешь? Будь попроще, я для тебя Антон Игоревич. Усек?

— Так точно, Антон Игоревич!

В свое время генерал был крепкий оперативник, об этом знали все, и когда он прибывал на место преступления, в нем мгновенно пробуждался охотничий азарт, какой можно наблюдать у породистого рысака, состарившегося на беговых дорожках. И силы вроде уже не те, и усталость накопилась немалая, но стоит ступить на зеленую траву ипподрома, и как прежде начинает бурлить кровь, а копыта невольно от нарастающего возбуждения барабанят по гулкой земле.

Глаза у генерала Прохорова загорелись почти сатанинским блеском. Он подошел к стене, ковырнул ногтем пулевую отметину и сдержанно заметил:

— А пальба здесь была нешуточная. Все стены, от пола до потолка, в пулевых отметинах. Гильзы нашли?

— Никак нет, товарищ генерал. Обыскали все, вскрыли даже полы, думали, может быть, туда что-нибудь закатилось, но ничего не нашли.

Начальник управления повернулся к полковнику Крылову, который, несмотря на свой немалый рост, оставался почти невидимым, и четко произнес:

— Не расслабляться. Нажимать дальше и докладывать мне по-прежнему каждый час, как продвигается дело.

Ни с кем не прощаясь, генерал-полковник заторопился к выходу.

Глава 11

Майор Шевцов с интересом разглядывал Корикова.

При первой встрече это не удалось, мешала граната, которой тот размахивал, как веником. Сейчас перед ним сидел спокойный и даже флегматичный мужчина. Трудно было поверить, что еще вчера он представлялся ему сгустком энергии, способным легким прикосновением сокрушить каменную стену. Возможно, в тот момент так оно и было.

Безусловно, Кориков был сильный человек и абсолютно не опасался ни следака, таращившегося на него с нескрываемым любопытством, ни предстоящего допроса. Похоже, его не беспокоила и собственная судьба, а к своему пребыванию в кутузке он относился философски: ничего страшного не случилось — отсижу положенное да и выйду.

Прежде чем вызвать к себе в кабинет Корикова, Шевцов досконально изучил его досье, навел о нем справки. Сотрудники его фирмы, состоящие в основном из бывших милиционеров, действительно занимались охраной объектов, причем на очень высоком уровне. Кроме этого, они специализировались на том, что добывали информацию, и, как утверждали знающие люди, перед Кориковым распахивались любые двери, а ключи от самых неприступных сейфов у него как будто бы висели на шее. Еще Кориков имел неплохие связи в преступном мире, кое-кто из законных воров были его личными друзьями, и, как следовало из оперативных сводок, он весьма комфортно чувствовал себя на всевозможных преступных сборищах. Поговаривали, что его фирма доставляла грев в одну из подмосковных колоний.

Максим Егорович Кориков не боялся ничего, это нужно было признать. Не страшила его и зона. Как только господин Кориков попадет за решетку, так мгновенно окажется под опекой влиятельных блатных.

— Ну, чего пялишься, майор? — без всякого раздражения поинтересовался бывший директор фирмы. — Я не красная девица. Или ты того?.. Ну, чего улыбаешься, в ментуре тоже всякие людишки встречаются, приходилось мне знавать подобных. Может, лучше сигаретой угостишь, а то в камере у нас с этим напряг. Сунули в какую-то лунявую хату: ни дороги нет на волю и переговорить не с кем.

Шевцов достал пачку сигарет и положил перед Кориковым:

— Кури.

Лениво, как если бы он выкуривал по четыре пачки в день, Максим достал одну сигарету и старательно большим и указательным пальцами размял слежавшийся табак. Сдул с ладони просыпавшиеся желтые соринки и сунул сигаретку в уголок рта.

— Бери всю пачку, — великодушно предложил Шевцов. — Тебе еще понадобится, да и нужно хорошие отношения с сокамерниками устанавливать. На общак дашь несколько штук.

Кориков невесело хмыкнул:

— Это всегда подозрительно, когда мент об арестантах печется. — Но пачку взял и небрежно положил ее в карман. — У меня и так все в порядке. Я там за своего прохожу, если что, меня братва и поддержит, и согреет. А вот если бы ты попал, то тебе несладко пришлось бы. Ну да ладно, — щелкнул он зажигалкой, — за курево спасибо. Буду в камере дымить и тебя вспоминать. Кстати, надолго меня заперли? — невинно поинтересовался он и выпустил в сторону серую струйку дыма.

Майор невольно улыбнулся:

— А ты, я вижу, полон оптимизма, Максим Егорович. За тобой такие серьезные дела значатся, а ты думаешь, что тебя на пятнадцать суток задержали. Наш отдел мелкими хулиганствами не занимается.

— Мне уже говорили об этом.

— Чтобы наша беседа стала доверительной, сначала поговорим о пустяках. — Шевцов сделал небольшую паузу и положил ладонь на папку, лежащую на столе. — Мы знаем, что твоя контора дает «крышу» многим фирмам, в послужном списке значатся даже заводы.

— Ах, это! — небрежно махнул рукой Максим Егорович. — Право, пустяки, — легким щелчком он стряхнул пепел на пол, — скорее всего я занимался благотворительностью. Это куда дешевле милицейских «крыш», насколько мне известно, вы берете уж больно много. А потом, если вы надумаете привлечь меня по такому обвинению, то оно просто не дойдет до суда, рассыплется. Вряд ли кто захочет отказаться от моего покровительства, а тем более свидетельствовать против меня. Что там у вас еще?

— Хранение оружия, взрывчатых веществ, в наше время это очень серьезная статья…

— Но у меня имеются соответствующие разрешения, вам нужно только повнимательнее прочитать все мои бумаги, — не сильно волнуясь, почти перебил Кориков. Держался он на редкость уверенно, будто вместо следственного изолятора его должны препроводить в один из шикарных московских ресторанов. — Все-таки мы охранная фирма и постоянно должны поддерживать свой тонус. Вот вы же тренируетесь в тире?.. Так почему нам не поступать таким же образом, тем более что к нам обращаются влиятельные и состоятельные люди. Кстати, их имена, фамилии занесены в журналы, можете проверить. И они оставались нашей службой весьма довольны.

Майор Шевцов согласно кивнул:

— Да, мы ознакомились с этими данными. Список действительно впечатляет. Со временем мы проведем беседы и с ними, но сегодня меня больше интересуете вы. Ладно, опустим сейчас подобные мелочи, давайте поговорим о главном. Как вы объясните, что в вашем помещении имеются следы от пуль и много следов крови. Ее пролилось столько, что следы подтеков видны даже в подвале.

— Все очень просто, майор, — голос Максима Егоровича звучал без интонаций, словно происходившее не имело к нему никакого отношения. — Люблю порой почудить, знаешь ли, — откинулся он на спинку стула. — Как-то велел своим ребятам привезти со свинофермы пару десятков поросят, а потом от нечего делать стал расстреливать их из пистолетов. Они визжат, а ребятам радость. А потом месяц одними шашлыками питались.

— Интересно очень!

— Еще бы! — охотно поддакнул Максим Егорович. — Работа у нас нервная, вот и хочется иногда расслабиться. Разрядиться, что ли, — очень серьезно заверил он. — Глядишь, посмеемся — и стресс как рукой снимает.

— А ты оригинал!

— Еще какой! — в голосе Корикова появились едва различимые издевательские нотки.

— Глядя на тебя, я бы никогда этого не подумал. Впрочем, этот недостаток со временем мы устраним. Сидеть тебе долго, встречаться нам предстоит часто. Только я хочу сказать, что экспертиза установила: кровь принадлежит не поросятам, а людям. И в спортзале ее обнаружено столько, будто там была расстреляна по меньшей мере половина взвода. А потом отметины на стене, как установлено экспертами, появились от стрельбы не из пистолета, а из автомата, а может, даже пулемета.

— А-а, — неопределенно протянул Кориков и швырнул окурок в корзину. Помедлив, достал из пачки вторую сигарету. — Странно все это. Что-то я не помню, чтобы там какие-то неприятности произошли.

— Память у тебя очень короткая, гражданин Кориков: грохнуть с десяток человек и напрочь позабыть об этом. А ведь у меня есть свидетели, например, шофер микроавтобуса, на котором ты и твои приятели перевозили трупы. Он узнал тебя сразу.

— Сука! — вырвалось у Максима Егоровича.

— Ты тоже его вспомнил? — живо поинтересовался майор.

— Я о своем… Подумалось.

— Что ж, бывает, — охотно согласился Шевцов. — Только ведь этот водитель не единственный свидетель, твоих людей видели бомжи на свалке, когда те сбрасывали трупы. По фотографиям уже опознали двоих. Ну что, будем отпираться дальше?

— Скажи, майор, а какое отношение все это имеет ко мне? Если убийствами занимались мои люди, так ты и спрашивай с них. Я же им не нянька. Организация у меня большая, у меня и без них полно хлопот.

Майор Шевцов откровенно любовался задержанным. Мужик крепкий, нечего сказать. Против такого может сыграть только сильный козырь.

— Даже если ты к этому делу совсем не причастен, во что я не поверю ни при каких обстоятельствах, — четко, выделяя каждое слово, проговорил Шевцов, — так ты все равно отвечаешь за все, что происходит под крышей твоей фирмы.

— Предположим даже, что это так, — небрежно согласился Кориков. — Одно дело — я получу три года за свое неведение, а другое — лет двадцать как организатор убийства. Меня это вполне устраивает, майор.

Максим Егорович глубоко затянулся и выдохнул тоненькую струйку в сторону собеседника.

Дым прошел в нескольких сантиметрах от лица майора. Он почувствовал ноздрями горьковато-сладкий привкус табака и, подавляя в себе злобу, непроизвольно вцепился пальцами в край стола.

Выждав несколько секунд, майор вырвал изо рта Корикова сигарету и швырнул ее в угол.

— Ты, видно, позабыл, куда пришел, в моей власти доставить тебе массу неприятностей. Ты, похоже, уже думаешь, что на зоне будешь жить королем, а ведь сначала туда нужно попасть, и сделать это следует достойно. А я сейчас возьму да и посажу тебя к петухам, а они до свежатинки больно охочи.

— Послушай, майор, за беспредел и ответить можно.

Шевцов хмыкнул:

— О чем ты говоришь, я в твои игры не играю, может, ты забыл, что я мент?

Чуть скуластое лицо Корикова припорошил снег.

— Ты не сделаешь этого.

— Верно, не сделаю, — согласно кивнул майор. — Я поступлю иначе. Я не стану запирать тебя в петушатнике, ты посидишь в обыкновенной камере, но перед этим я пущу слушок, что ты маньяк. Хобби, знаешь ли, у тебя такое. Как раз в моем районе нашли три изувеченных женских трупа, надо же мне их на кого-то списывать, так уж лучше на такую мразь, как ты. Тем более, ты говоришь, что твою вину не доказать! — Шевцов выглядел совершенно спокойным, но именно показная безмятежность особенно пугала.

Кориков ничем не выдал своего волнения — лицо застыло в маске египетского сфинкса. «А вот пальчики-то дрогнули, — не без удовольствия отметил Вадим, — кому же охота в петушином углу жить?»

— Я тоже имею кое-какие возможности, майор, — сдержанно заметил Кориков. — Их вполне хватит, чтобы в ближайшую неделю отправить тебя к праотцам.

— Не о том ты поешь, — без обиды произнес Шевцов. — Пугали меня. И поверь мне, те самцы были поматерее, чем ты, но вот, как видишь, я здравствую и по сей день. Да и ты ведь не из железа создан.

Майор Шевцов с допрашиваемым были ровесниками. Наверняка в молодости они слушали одну и ту же музыку, поклонялись одним и тем же идолам. И, может быть, имели одних и тех же женщин (мир гораздо теснее, чем нам кажется). Значит, в какой-то степени являлись молочными братьями.

Будь судьба к Шевцову не столь милосердной, он вместо майорских погон, возможно, носил бы арестантскую робу, и это немудрено, если в юности культ силы был куда престижнее романтических отношений между мужчиной и женщиной.

Год назад, заглянув в старый дворик своего детства, он не без удивления узнал, что половина его давних приятелей пребывает за решеткой или уже отсидели. Но даже милицейские погоны не помешали ему, как и прежде, распить с друзьями бутылку вина.

— А ты не из пугливых, — одобрительно протянул Кориков. — Ладно, считай, что я пошутил, у ментов своя работа, у нас своя. Наезжать на вас, следаков, это не по понятиям.

— А ты с ними знаком, с понятиями-то?

— Не без того. Только зря ты у меня сигарету вырвал.

— Извиняться не стану, не надейся. Но у меня к тебе есть еще пара невинных вопросов.

Неожиданно лицо Корикова напряглось, а правая рука как-то незаметно скользнула вниз. Шевцов запоздало пожалел о том, что оставил охрану дожидаться за дверью. Проще было бы держать за спиной допрашиваемого пару крепких омоновцев, а руки задержанного прикрепить браслетами к столу и при каждом неуважительном слове поучать его увесистой дубинкой.

Шевцов осмотрел кабинет — для борьбы он был тесноват, не очень-то разгуляешься. Единственное, что Кориков сможет сделать в данной ситуации, так это обеими руками опрокинуть на него стол, ударом ноги выбить раму, далее пробежать пятнадцать метров по открытому пространству и скрыться в соседнем переулке. Пройдет с десяток секунд, прежде чем сообразят, в чем дело, а их будет вполне достаточно, чтобы умчаться на попутной машине. А там уже достать Корикова будет почти невозможно. С его крепкими криминальными связями детской забавой станет организовать фальшивый паспорт.

С месяц он будет скрываться где-нибудь в затхлой российской глубинке, а потом затеряется в цивильной Европе.

Самое скверное, что Шевцов не успеет ничего предпринять, — обрушившийся стол разобьет грудь, и потом ему долго придется кашлять кровью. Приподняться бы, чтоб ударом ноги отшвырнуть от себя стол, но такой прием может только спровоцировать дальнейшие действия.

И словно угадав течение мыслей майора, Кориков положил ладони поверх полированного стола:

— Не беспокойся, майор, дергаться я не стану. Ты вот не заметил, а я увидел, что у самого входа стоит пара автоматчиков. Видно, ожидают, что я способен выкинуть какую-нибудь глупость. Не дождутся! А тебя не предупредили о такой страховке-то, а, майор? — задиристо поинтересовался Максим Егорович. — Будто не доверяют тебе.

— Я не обидчивый, — в тон ему ответил Шевцов.

— И все-таки что вы имеете против меня? Неужели вы думаете, что необоснованные предположения могут устроить судьбу?

— Я вижу, ты серьезный человек, и мне все больше это нравится. На зоне таких уважают. Так вот, я хочу тебе сказать, что тебя сдали, причем с потрохами. Я уже знаю, что вас было двенадцать человек: четверо твоих, а остальные со стороны. Пока ты сидишь в следственном изоляторе, я успел переговорить с твоими людьми, и они полностью подтвердили полученную информацию.

— Что ты им обещал взамен?

— За содействие следствию они получат небольшие сроки.

— По ушам проезжаешь, начальник.

— Так вот я хочу сказать, что ты являешься главным организатором и основным исполнителем преступления. По фотографиям твои люди опознали убитых, все они работали в компании «Мостранспорт». Могу дать еще кое-какие детали, чтобы ты не сомневался в моей осведомленности. Вы сначала хотели их расчленить и потихонечку вывезти, так сказать, по частям. Потом посчитали, что это дело слишком хлопотное, ведь кому-то надо же рубить десять трупов! А подобную процедуру психика не каждого выдержит. Здесь нужны по-настоящему крепкие нервы, вот вы и решили воспользоваться микроавтобусом. Вам бы, конечно, надо было бы как-то справляться своими силами, но в это время все ваши автобусы были на объектах, и вы решили угнать первую подвернувшуюся машину. Могу дополнить свой рассказ еще многими подробностями. У меня их хватает на несколько папок, не считая видеокассет. Так продолжать?

— Не надо, вижу, что действительно знаешь много. Кто же меня выдал? Начальник охраны Волков?

Шевцов с улыбкой пожал плечами:

— Скажем так, у меня имеются кое-какие оперативные источники.

— Волков, падла, выдал! А ведь я ему верил, почти как себе. Он бы тоже просто так не раскололся, на чем вы его взяли? Нашли какие-то старые грешки? Говорил я себе, что нужно брать людей на службу с безупречной репутацией!

— Так что же ты мне ответишь?

— Хорошо, было дело. Замочили мы их.

— Так, продолжай.

— А чего тут продолжать, — хмыкнул неопределенно Кориков. — На мою фирму был наезд. Причем по-крупному. Сам понимаешь, такие вещи не прощаются. Я вызвал свою «крышу», вот они… с ними и разобрались.

— Что это за люди?

Кориков печально улыбнулся:

— Напрасно стараешься, майор. «Крышу» я вам не сдам. Все-таки мне еще лет пятнадцать на зоне париться. Должен же меня кто-то греть.

Глава 12

Каждый день с одиннадцати часов до полпервого дня Максим Кориков проводил в спортзале. Здесь же, в спортивном комплексе на первом этаже, располагался большой бассейн, где можно было поплескаться после рабочего дня, а при желании для подъехавших друзей организовать девочек. В небольшом флигельке находился великолепный тир, где можно было побаловаться практически любым стрелковым оружием. Максим Егорович предпочитал пистолеты. Автомат, конечно же, сильная вещь, но стрелок никогда не ощущает себя с ним как единое целое, с пистолетом обстоит иначе — даже нацеленный ствол внешне воспринимается как продолжение руки.

В этот раз Кориков решил поупражняться по полной программе — часа полтора потрудиться на татами, отрабатывая броски, затем скоростной заплыв минут на двадцать, после чего стрельба из «ремингтона». В последнее время Максим Егорович выделял именно эту модель револьвера, отдавая себе отчет, что американцы — стреляющая нация и лучше других знают толк в оружии.

Кориков аккуратно повесил костюм на плечики, оглядел критически свою фигуру в огромном двухметровом зеркале, стоящем в раздевалке, и с грустью отметил, что бока начинают слегка оплывать. Руки, как и раньше, сильные и от всего тела веет мощью, но вот прежнего античного вида нет. Форму следует вернуть утомительными тренировками, на которые, к сожалению, остается все меньше времени, и умелым массажем, на который способны только молодые девочки с крепкими пальчиками из самых престижных салонов.

На татами, разминая суставы пальцев, топталось трое парней. Еще три года назад они служили в подразделении «Альфа». Вершина их карьеры — охрана административных районных зданий, и когда им предложили поработать в частной фирме, где ежемесячный оклад раза в три превышал их годовое жалованье, то размышления их были недолгими. Кроме финансового благополучия, работа в этой конторе давала еще массу преимуществ. Во-первых, наличие достаточного свободного времени. Во-вторых, отдыхаешь по полной программе и тратишь накопленные деньги в свое удовольствие. В-третьих, знаешь, что практически полностью предоставлен сам себе, и уверен, что тебя не поднимут с постели в два часа ночи, чтобы сопровождать главу администрации. И было бы не обидно, будь это серьезной необходимостью, а не обыкновенной похотью, что оторвала чиновника с дубового кресла и потащила в противоположный конец города к очередной любовнице.

Разумеется, Кориков, как и всякий начальник, был не без странностей, одна из них — он любил пробовать удары на своих сослуживцах, работая при этом в полный контакт. Бывшие «альфовцы» могли лишь едва защищаться, опасаясь нанести директору хоть малейшую травму, впрочем, за те деньги, что он платил за службу, можно было немного и потерпеть.

Максим Егорович встал на ковер, слегка поклонился, как того требовал восточный ритуал, и подошел к первому из троицы — рябому длиннорукому парню с коротенькой стрижкой.

— Ты, — объявил он, ткнув в его грудь согнутым пальцем, — работаем в полный контакт. Готов?

— Готов, Максим Егорович, — отозвался высоким голосом боец и, отступив на полшага назад, выставил вперед ладони.

Несмотря на чудаковатость, директор был сильным соперником, этого у него не отнять, и если он говорил «в полный контакт», значит, следовало рубиться так, как если бы это был последний поединок в жизни.

Два других бойца отошли на край татами, уступив место для схватки. Первым ударил рябой — правой ногой он попытался пнуть Корикова в пах, но Максим поймал его ступню левой рукой и костяшками пальцев нанес удар в грудь, а мгновением позже умелой подсечкой опрокинул соперника на ковер. Рябой судорожно открывал рот, пытаясь глотнуть спасительную порцию воздуха. Сейчас он представлялся беспомощной мишенью, достаточно было ткнуть пальцем ему в надгортанник, чтобы поставить крест на его дальнейшей службе в охранном бюро. Кориков заметил, как в глазах рябого плеснулся ужас, когда он поднял ладонь, чтобы точным ударом довести бой до логического конца. Спазмы прекратились в тот самый момент, когда рука хозяина неожиданно остановилась всего лишь в нескольких миллиметрах от сонной артерии.

— Считай, что ты покойник, — неожиданно широко улыбнулся Кориков.

Опершись о грудь поверженного соперника, он быстро поднялся. А рябой шумно вдохнул воздух:

— Спасибо, Максим Егорович.

— За то, что в живых оставил? — усмехнулся Максим.

— За науку. Я вот все хочу у вас спросить, где вы так драться научились.

— Морская пехота, друг мой, — вновь улыбнулся Кориков. — Вот у тебя какое звание?

— Старший лейтенант.

— А я в свое время до капитана третьего ранга дослужился.

— И почему же вы ушли?

— Выперли меня, — простодушно ответил директор, — за то, что однажды не рассчитал силу удара. Так что тебе и в самом деле очень повезло!

Подобное объяснение смахивало на чистосердечное признание, и невольные свидетели, исполнявшие роль присяжных заседателей, всепрощающе заулыбались.

— Бывает!

— Послушайте, вы по какому праву?! Сейчас директор занят, приходите немного попозже! — послышался совсем рядом звонкий голос секретарши. И уже в следующую секунду дверь с громким стуком отворилась, осыпав порог мелкой известью, и в проеме дверей показалось три человека.

— Максим Егорович, — из-за спины гостей показались золотые локоны секретарши. — Я не хотела их пускать, но они даже не пожелали со мной разговаривать и пошли искать вас.

— Все нормально, киска, — улыбнулся Кориков, — я с ними сам поговорю. Иди к себе.

По лицу девушки легкой волной пробежало облегчение, металлическая дверь мягко закрылась, спрятав сияющие глаза секретарши.

— Что вы хотели? — спросил Кориков.

Его внимательные глаза следили за руками нежданных гостей. Но они, как это бывает у людей, абсолютно уверенных в собственной силе, оставались спокойными — никто из троих не пытался выхватить из-под полы автомат, чтобы короткой очередью подрезать всех четверых, никто не сжимал в руках металлических прутьев. Без слов, с каменными лицами они шагнули на татами и остановились в двух шагах от Корикова, угадав в нем главного.

Максим Егорович нашел в себе силы улыбнуться. Для каждого спортсмена спортзал — это храм, а татами для борца то же самое, что для верующего алтарь. И прежде чем ступить на покрытие, будь добр снять обувку.

Подобный поступок был не просто вызовом, его следовало воспринимать как оскорбление. Они вели себя в зале подобно древним язычникам в христианском храме, сбрасывающим с престола культы богослужения. «Гости» не могли не понимать кощунства, Кориков видел это по сжатым губам вошедших.

Среди троицы выделялся широкоплечий кавказец с черными густыми усами. «Чеченец», — мгновенно окрестил его Кориков. Другие стояли немного позади, и крепкие мускулистые руки свидетельствовали, что им не чужды спортивные снаряды.

— Ты Кориков? — сдержанно поинтересовался кавказец с едва заметным акцентом.

— Предположим, — ответил Максим, упершись руками в бока.

— Ты отнял права у нашего человека?

— Было дело, забрал права у одного чмо, он у меня машину разбил. Я сказал ему, что пока новую «девяносто девятую» не купит, права не отдам, — во взгляде говорившего — сама доброжелательность. Психологические тренировки в спецвойсках не прошли бесследно.

— А теперь послушай нас. Права ты отдашь без всяких условий, — вновь заговорил чеченец. — Это во-первых. Во-вторых, с тебя за грубость на дороге причитается пять тысяч «зеленых». В-третьих, еще пятьсот баксов за то, что ты назвал уважаемого человека чмом. Он находится под моей охраной, и, следовательно, оскорбление касается лично меня. А я подобного в свой адрес не прощаю никому, — спокойно, выговаривая каждое слово, высказался «гость».

— А кто ты вообще, чтобы так разговаривать?

— Меня зовут Алик, погоняло Смоленский.

На лбу Корикова обозначилась волнистая морщина.

— Что-то я не слышал об Алике Смоленском, — не скрывая брезгливости, протянул он. — Послушай, кто ты такой, ни веса, ни полвеса здесь не имеешь, а так непочтительно разговариваешь с уважаемыми людьми.

Металлическая дверь открылась, и в зал в сопровождении четырех парней вошел начальник охраны Волков.

— Максим, судя по всему, это «шестерки» того хмыря, что был на дороге, а мы с ними общаемся как с людьми. А не лучше ли их подвесить за яйца? — деликатно предложил Волков. — Презабавное будет зрелище.

Незатейливый юмор привел охранников в нешуточный восторг. Глядя на веселье подчиненных, сдержанно улыбнулся и Кориков.

Невозмутимым, словно архейская скала, оставался лишь чеченец. Лица его сопровождающих заметно погрубели. Чеченец повернулся к Волкову и спокойно, но очень напряженным голосом сказал:

— Ты видишь, я разговариваю с вами культурно, пока еще никого не обозвал, никому не нагрубил. Я вижу, вы не умеете разговаривать, так что ваш штраф увеличивается на десять «тонн».

— Послушай… как тебя там, твой базар становится слишком утомительным, — недовольно заметил Кориков. — Ты не думаешь, что у тебя самого очень плохие манеры? Ты пришел ко мне без приглашения и меня же поучаешь, как мне жить в моем доме. А у нас есть такая пословица: в чужой монастырь со своим уставом не суйся. И кто ты, собственно, такой, чтобы без уважения говорить со мной? «Шестерка» своего хозяина? А может, и того проще, он твой любовник? Послушай, приятель, ответь мне откровенно, какую роль ты исполняешь в этом союзе: мужика или бабы? — в открытую издевался Кориков.

Окружающие хохотали над беспомощностью гостей. Неожиданно кавказец вырвал из-за пояса револьвер и наставил его на Корикова.

— А теперь я хочу услышать продолжение, — сделал он шаг вперед. — Так кто там выполнял роль бабы?

— Ты с этой игрушкой поосторожнее, она ведь и пальнуть может, — без всякого страха предупредил Кориков.

— А это мы сейчас проверим, — и он нацелил ствол в самую переносицу директора.

— Если ты меня убьешь, то не выйдешь отсюда живым.

— Ты об этом уже не узнаешь, а я попытаюсь.

— Хватит валять дурака! — вдруг громко произнес Волков. — Ты что, нас за лохов каких-то держишь, думаешь, мы не отличим боевой «ствол» от газовой пукалки. Мужики, вяжите их всех, там разберемся, что почем.

Раздался выстрел, он эхом аукнулся во всех углах спортзала, и едкий газ мгновенно заставил слезиться глаза, забился в носоглотку.

Кориков закрыл глаза, зажал рукой нос и побежал в соседнюю комнату. Следом за ним, растирая по щекам брызнувшие слезы, устремилась охрана. Чеченец, размахивая над головой пистолетом, гнал пинками рябого охранника, ослепшего от газа. Двое других, закрыв лица рукавами кимоно, на ощупь выбирались в соседнюю комнату.

Напарник чеченца — белобрысый парень с вытянутым лицом — ухватил за волосы стоявшего рядом охранника и дважды стукнул его лицом о стену. Тот медленно осел, оставив на белой штукатурке красные полосы. Волков, столкнувшись в дверях с третьим гостем, тоже кавказцем, ухватил его за руку и попытался вывернуть кисть. Но проникший в помещение газ заставил его на миг прищуриться, Волков поднял руку к лицу, чтобы унять усиливающуюся резь в глазах, и тотчас согнулся от страшной боли в паху. Другой удар локтем пришелся ему в нос, и начальник охраны опрокинулся прямо в облако распространяющегося газа.

Кориков рывками распахнул двери шкафа и выдернул оттуда укороченный автомат Калашникова. Дернув затвор, он отправил короткую очередь в потолок, осыпав дерущихся пластами штукатурки.

— Лежать!! Всем лежать!! — истошно заорал он, пальнув в стены следующую очередь. — Вот так-то лучше, — примирительно протянул он, увидев, как расторопно выполнили его команду дерущиеся. Даже начальник охраны, уткнувшись лицом в угол, лежал неподвижно, словно опасался, что следующая очередь достанется ему. — А вы чего разлеглись, — хмуро пробасил он, встретив испуганный взгляд рябого. — Подняться и связать их. За что я вам деньги плачу, не мне же делать вашу работу.

Отряхивая мел с камуфляжа, охранники поднялись. Вид побитый, какой бывает у преданных собак, отведавших очередную порцию хозяйских тумаков.

В самом центре комнаты, продолжая сжимать пистолет в руке, лежал чеченец. Ударом ноги Кориков выбил из его ладони оружие, оно, зловеще прошуршав по гладкому линолеуму, безобидно уперлось стволом в стену.

— Ну так что, мы продолжим нашу интеллектуальную беседу? — спросил Кориков, наступив на голову чеченцу. — Ответа не слышу?! Или, может быть, ты язык со страху проглотил?

— Ты зря так делаешь, это тоже тебе зачтется.

— Так ты еще вякаешь! — Максим ткнул стволом автомата ему между лопаток. — В дерьме по самые уши, а еще героя из себя корчишь?! А может, тебе и умереть нужно героически? — не разжимая губ, произнес он. — Всажу в тебя полкило свинца и закопаю где-нибудь во дворе? Что же ты приуныл? Говори.

— Ты не сделаешь этого.

— Не сделаю, говоришь? Ты меня плохо знаешь, пидор гнойный, если я говорю — сделаю, значит, так оно и будет. Тебе нужно было навести обо мне справки, прежде чем сюда заявляться. А ты нахрапом шел. Не решаются так дела, — Кориков убрал ногу и, кивнув стоящим вблизи охранникам, сказал: — Поднимите его.

Будто соскучившись по работе, двое парней оторвали кавказца от пола, третий, крепенький, невысокого росточка, ухватил его за волосы и заставил смотреть прямо перед собой.

Волков уверенно скручивал руки длиннолицему узким шелковым шнуром. Процедура была не из приятных, и тот болезненно морщил узкие бледные губы. Другого визитера, с короткой спортивной стрижкой, связывали два охранника в кимоно. Выполнили свою работу профессионально и очень быстро, чувствовалось, что половину жизни им приходилось стягивать путами пленных.

Максим Кориков поставил автомат на предохранитель и осторожно, сознавая, что в руках у него смертельная игрушка, отнес его в угол комнаты. Он подошел к зеркалу и внимательно осмотрел себя. Края кимоно неряшливо вылезали из-за пояса. На правой щеке кровь. Видно, ободрал о косяк, когда выбегал из зала. Не обращая на присутствующих внимания, Кориков снял пояс, сбросил кимоно прямо на пол и хмуро пожаловался:

— Такой кайф обломали, потренироваться как следует не сумел.

У самой стены стоял огромный шкаф, отделанный дубовым шпоном. Максим решительно распахнул обе дверцы и достал синий костюм. Придирчиво осмотрел его со всех сторон, нет ли налипших соринок, и, найдя его безукоризненным, снял с плечиков брюки. Одевался Максим тщательно, едва ли не в полной тишине, совсем не замечая невольных зрителей. А когда наконец нацепил на шею галстук, старательно подправив узел перед зеркалом, повернулся к коренастому белолицему парню, взиравшему на патрона с нескрываемым обожанием.

— Ну, чего варежку открыл? — беззлобно поинтересовался Кориков. — Стул неси. Не пачкать же мне выходной костюм. Да не этот!.. Не видишь, что ли, штукатурка на нем, из соседней комнаты приволоки.

Парень кивнул и через минуту вернулся с огромным мягким стулом. Максим любил роскошь, и там, где вполне вписывался едва тесанный деревенский табурет, он непременно устанавливал стул из карельской березы.

— Поставь сюда, — показал патрон себе под ноги.

И когда стул был установлен в самом центре комнаты, он медленно сел.

— Так какой ты мне хотел предъявить штраф? — вежливо поинтересовался Кориков, закинув правую ногу на колено. — Мне не терпится еще раз услышать твои рассуждения. Поднимите ему голову… Прямо смотри, вот так! Что же ты не отвечаешь? Наехать на меня хотел? Разве тебе не объяснили простой истины: кто захочет наехать на меня, тот в первую очередь наедет на себя самого! Так вот что я тебе скажу: с тебя штраф! За твое нехорошее поведение. Ты мне должен пятьсот тысяч баксов и отдашь их через неделю… Нет, через три дня.

— А если я не смогу принести тебе вовремя?

— Однако я вижу перед собой оптимиста, — неожиданно расхохотался Кориков. Но через секунду лицо его посуровело, и он произнес почти шепотом: — Голуба моя, а кто тебя отсюда отпустит? Ты будешь сидеть здесь до тех самых пор, пока твои родственники не вернут мне твой долг! В противном случае ты выйдешь отсюда в разобранном виде.

— Моим родным не найти таких денег.

— Это уже не мои проблемы. Заприте их в соседней комнате, — показал Максим на железную дверь. — Думайте, соображайте, где вам лучше поискать денег. За гнилой язык нужно отвечать кошельком.

— Ты напрасно так поступаешь. Мои люди знают, что я нахожусь здесь, и скоро появятся.

— Спасибо за предупреждение, — хмыкнул Кориков, поднимаясь, — мы их встретим надлежащим образом.

Чеченец неожиданно вырвал левую руку и, ухватив стоящего рядом за волосы, что есть силы пнул коленом в лицо. Раздался хруст. Кровь брызнула на кимоно «альфовца», неправильным пятном залила мозаичный пол.

— Ах ты тварь! — выругался Волков, и приклад автомата обрушился на затылок мятежника.

Алик Биктимиров с глухим стуком распластался на полу. Молча, не дожидаясь команды, двое охранников ухватили его за ноги и поволокли в соседнюю комнату к остальным узникам.

Дверь негромко захлопнулась, и Волков трижды зловеще повернул ключ.

— Что будем делать, Максим Егорович? — спросил он, пряча ключ в карман куртки.

— Для начала вытрите здесь кровь, — распорядился Кориков, — меня такое зрелище угнетает. И я могу испортить себе выходной костюм, а через пару часов у меня очень важная встреча.

Максим вытащил из кармана мобильный телефон и быстро набрал несколько цифр.

— Стась?.. Да, это я. Ты мне срочно нужен. У меня возникли кое-какие проблемы. Да, серьезные. Думаю, даже очень серьезные. Находишься с бабой? Да к черту бабу, ты мне нужен сейчас, а не через два часа. Вот и отлично, — в голосе Корикова послышалось заметное облегчение, — вместе мы обязательно что-нибудь придумаем. Приезжай не один. Сколько?.. Думаю, человек восемь хватит. Больше не надо, к чему привлекать к себе внимание. Только лишний базар возникнет. А потом, у меня еще свои хлопцы имеются. Значит, через двадцать минут? Жду!

Директор отключил телефон. Лицо его чуть подобрело.

— Сейчас приедет «крыша». Вот пускай и поговорят с ними. Как решат, так и будет. Зря, что ли, я им такие деньжищи отваливаю. — И, повернувшись к белолицему, усердно вытиравшему тряпкой пол, зло бросил: — А эти пятна кто вытирать будет?! Я, что ли?!

Ровно через двадцать минут к фирме подъехали два джипа: «Шевроле-Блейзер» и темно-синий «пятисотый» «Мерседес». Гостей ждали — ворота, послушные невидимой руке, бесшумно раздвинулись, приглашая их в глубину двора.

Дверцы «Мерседеса» распахнулись почти одновременно, и из салона вышли четверо мужчин. Среди них выделялся шатен среднего роста. Капризные красивые губы и слегка выпуклые глаза делали его похожим на провинциального актера, привыкшего играть героев-любовников. Кориков зашагал навстречу гостю. Шатен уверенно, в сопровождении трех неулыбчивых мужчин, подошел к хозяину фирмы и сдержанно поздоровался, выжав из себя скупую улыбку.

Передняя дверца слегка открылась, на коленях у улыбчивого шофера лежал пистолет-пулемет «кипарис». Дверца второго джипа также была распахнута, а на заднем сиденье, развалясь, сидела парочка мужчин, наверняка под их куртками прятались такие же огнедышащие игрушки. Грамотно действуют, ничего не скажешь. И можно не сомневаться, что один из стволов, на всякий случай, направлен в лоб господина Корикова.

— Так в чем проблема, Максим? Нужно кого-то замочить? — бодро поинтересовался Стась.

Стоящие рядом люди Волкова сдержанно улыбнулись — Стась даже не подозревал, насколько близок к истине его вопрос.

— Проходи, — распахнул перед шатеном дверь Максим Егорович, — сам все увидишь. Заодно и определимся на месте.

— Ну что ж, пойдем, посмотрим, что там у тебя за проблемы возникли, — двинулся Стась вслед за директором.

Беззвучно, словно тени, за ними шли трое телохранителей.

— Однако, — неопределенно протянул шатен, пнув гильзы, разбросанные по полу. — Я вижу, Максим, ты не только любишь военные единоборства, но еще не прочь пострелять в спортзале. Так кто на тебя наехал?

— Чеченцы. Открыли мне счетчик и сказали, чтобы я им отвалил пятнадцать тысяч «зеленых».

— Неплохая сумма, — согласился Стась, ковырнув пальцем выбоину от пули. — И почему же тебе так не повезло?

— Им не понравилось, что я поцарапал «Москвич» одного из их компании.

— Гордые ребята. Значит, процентики набежали?

— Сказали, что убивать не станут, но деньгами накажут, — поморщился Кориков.

— Вот оно как, деньги все любят, даже папуасы на Новой Гвинее. Где они?

— За этой дверью, спрятал от греха подальше. Открой! — приказал Максим начальнику охраны. — Возьми автомат, очень не люблю сюрпризов.

Волков поднял «калашников», поставил его на одиночный выстрел и встал против двери. Один из охранников открыл дверь, а двое других, вооружившись дубинками, уверенно шмыгнули в проем. Только после этого неторопливой походкой хозяина в комнату вошел Кориков, следом — Стась.

— Так это и есть те самые чмошники? Не похожи на бравых ребят, — брезгливо поморщился Куликов, разглядывая связанных. — Не по понятиям вы, ребятки, живете, ох не по понятиям, — укорил он. — Что бы вы мне сказали, если бы я пришел к вам в горы и заявил, что я ваша «крыша» и отныне каждую неделю вы мне должны отстегивать десять процентов от своей прибыли? Чего ты носом крутишь, не нравится? Вот и мне не нравится то, что ты тут делаешь. И вообще, кто вы такие, откуда взялись? Это моя территория, без моего ведома здесь не могут ни ограбить, ни убить. И ослушавшихся я наказываю очень строго, — процедил сквозь зубы шатен.

Пленники, стянутые веревками, сидели на полу и угрюмо смотрели на вошедших. На разбитых лицах неряшливо запеклась кровь.

— Неважно выглядите, ребятки, — посочувствовал Стась.

В комнату кошачьим крадущимся шагом вошел один из команды шатена. Стоящие невольно потеснились, оценив немалые габариты телохранителя.

— Подъехали две машины: «Ауди» и «БМВ», — посмотрел Слава на Куликова. — Интересуются, приходили ли сюда трое мужчин. Может, отправить их куда подальше?

Стась посмотрел на Корикова. Тот неопределенно пожал плечами, дескать, ты «крыша», тебе и решать.

— Нет, пускай заходят, — твердо распорядился Стась. — Чувствую, что у нас будет разговор интересный. На всякий случай перекройте все выходы. Очень не люблю ненужных вопросов. Отпусти всех лишних людей, свидетели нам тоже ни к чему, — посмотрел Стась на Корикова.

— Ты слышал все? — Максим перевел взгляд на начальника охраны.

— Так точно, — по-уставному ответил тот.

— Раз слышал, тогда иди и выполняй.

— Есть, — Волков развернулся и быстрым шагом вышел из комнаты.

— В общем, так, — жестко начал Стась, — никому без команды не дергаться. Разговаривать буду один я, ну а что сказать им… у меня найдется. Я никогда не любил незваных гостей. Но уж если они появляются, то встречать их нужно по полной программе. Раздай парням по волыне и предупреждаю, — понизил Стась голос, — чтобы стволы не торчали у вас из штанов. Все должно выглядеть естественно, просто собрались хорошо знакомые люди приятно провести вечер. А вы, — стиснув зубы, постучал он в железную дверь, — если хотя бы пикнете… самолично пристрелю!

* * *

Через несколько минут в спортзал вошло пятеро парней. Среди гостей выделялся белобрысый мужчина лет двадцати восьми. Он стоял чуть впереди остальных, руки держал в карманах брюк. Цепко оглядел стоящих перед ним, кинул взгляд на смежные комнаты, откуда на него с любопытством смотрели еще четверо. Подбородок его покрылся сеточкой морщин — наверняка он обратил внимание на то, что двое из них держали руки в карманах.

Сдержанно, как это бывает при встрече парламентеров двух враждующих армий, слегка наклонил голову в знак приветствия. Настороженное лицо свидетельствовало о том, что он готов ко всяким неожиданностям.

Стась так же холодно вскинул подбородок, здороваясь.

— Мы разыскиваем своих людей, — наконец произнес белобрысый, тщательно подбирая каждое слово, отчего сказанное приобретало дополнительную солидность. — Мы знаем, что они пошли именно к вам.

— А кто они такие? — невинно спросил Стась. — Сюда каждый день приходит много людей.

— Они пришли сюда два часа назад, чтобы забрать права хозяина нашей фирмы, — все так же ровно, без всякого эмоционального всплеска вновь заговорил гость.

— В последние два часа сюда приходили какие-нибудь люди? — невинно поинтересовался Стась у стоящего рядом Корикова.

— Если бы они здесь были, я бы знал об этом, — веско протянул Максим.

— Мы знаем совершенно точно, что они у вас, — встрял в разговор худой парень лет тридцати, стоящий немного позади белобрысого. — Пока мы не выясним, где они, не уйдем отсюда.

— Однако нежданные гости начинают мне досаждать, — грустно пожаловался Стась, посмотрев на Корикова. — Может быть, они считают, что самые крутые в городе? Если так, то они очень заблуждаются. У меня на этот счет имеется собственное мнение.

У самой двери раздался сдержанный смешок — это не удержался рябой. Теперь вместо грязноватого кимоно на нем был серый, хорошо отглаженный костюм. В нем он запросто сошел бы за хозяина какого-нибудь крупного казино, заскочившего во время обеденного перерыва в спортзал, чтобы придать нужный тонус дряхлеющим мышцам.

Белобрысый едва обратил на него внимание, лишь бросив в сторону весельчака короткий презрительный взгляд.

— Мы сюда пришли не для того, чтобы шутить, — так же терпеливо и одновременно очень весомо продолжал он. — Мы люди серьезные, и если говорим, что наши ребята здесь были, значит, так оно и есть. Мы тоже не первый день живем в этом мире, и слава богу, кое-что в нем понимаем. Поэтому давайте поговорим разумно, если они здесь, так выпустите их.

— Их здесь нет.

— Если вы сказали нам неправду, — лицо белобрысого на мгновение помертвело, — то в следующий раз, когда мы сюда явимся, вас придется выносить отсюда вперед ногами.

— А ты хорошо разговариваешь, — похвалил Стась, вяло улыбнувшись, — голоса не повышаешь, руками не размахиваешь. Вот если бы еще и не пугал иногда, было бы совсем мило. А только я хочу у тебя спросить: ты-то уверен, что выйдешь отсюда?

В соседней комнате раздались глухие удары в дверь, а затем до всех донесся сдавленный крик:

— Михаил, мы здесь! Бей их, гадов!

Белобрысый мгновенно пнул стоящего рядом Стася в живот и тут же заехал кулаком в лицо. Не дожидаясь, когда он сложится пополам, ребром ладони стукнул по шее длиннолицего. Оба рухнули почти одновременно. Но в следующую секунду удар дубинкой по предплечью парализовал его руку. Он вскрикнул, второй удар пришелся по ногам, и Михаил, словно споткнувшись о невидимую преграду, упал коленями на татами.

Трижды прозвучали выстрелы. Одна пуля угодила в огромный плафон, который разлетелся по залу мелким ранящим дождем, осыпав плечи дерущихся. Другая, отрикошетив от стены, хищным жалом расщепила дубовые доски и с громким стуком засела где-то в толще двери. А третья, выбив в окне неправильную розочку, отправилась в далекое путешествие.

— Лежать! — кричал Кориков, размахивая автоматом. — Я сказал, лежать!

Короткая очередь со свистом разрезала пространство, помещение наполнилось гарью, и на пол, разбивая головы, повалились визитеры.

Стась поднялся, тряхнул головой и с брезгливой гримасой вытер с разбитого лица кровь.

— Сука, кажись, губу мне порвал. Дай сюда, — вырвал он дубинку у стоящего рядом парня. — Наслаждаешься? — дружелюбно поинтересовался Стась у Михаила, который лежал на татами, обхватив голову. — Дай я тебя приголублю, — и с размаху опустил дубинку ему на шею.

Тот дернулся, а потом, расслабившись, неожиданно вытянулся.

Стась приложил пальцы к артерии.

— Быстро сдох, даже покайфовать не дал, — безрадостно сообщил он. — Но ничего, он нам не испортит веселье, — с чувством продолжил Куликов, осматривая лежачих, — главное представление у нас впереди. Свяжите их. И советую не дергаться, если не желаете, чтобы угостил свинцом.

Охранники, предварительно запасшиеся веревками, ловко стянули пленникам за спиной руки. После чего, подгоняя дубинками, затолкали в тесную комнату к прежним узникам. Последний из них, чернявый парень, обернулся, пытаясь что-то сказать, но рябой боец, не раздумывая, со всего размаху опустил тяжелую рукоять между лопаток, заставив того поторопиться.

— Так что ты будешь теперь делать? — участливо поинтересовался Стась. — Все-таки у тебя уже один покойник. К тому же, я знаю эту публику, они не оставят тебя в покое и захотят взять реванш.

Стась подошел к зеркалу и озабоченно со всех сторон осмотрел разбитое лицо. Оно заметно припухло, и ранее прямой нос чисто римского очертания сильно искривился и напоминал украинскую бульбу. Холодной струей он ополоснулся, наблюдая за тем, как красноватые струйки падали вниз, оставляя на мраморной раковине буроватые пятна.

Никто ему не мешал, все молчаливо стояли за его спиной, будто он отмывал не разбитое в драке лицо, а совершал обряд омовения перед очень важной молитвой. Аккуратно промокнув влагу полотенцем, Стась грубо его скомкал и бросил в мусорную корзину.

— А с чего ты взял, что я чего-то должен делать? — посуровел Максим. — Это твои проблемы. Включая того самого покойника. Мне неудобно об этом напоминать, но пойми меня правильно, я плачу тебе и немало, чтобы ты оберегал мой покой. Так что я жду от тебя действий, и уволь меня вмешиваться в твои дела, — поднял Кориков руки. — У меня и без этого немало важных дел. А по поводу того, что они придут, здесь я с тобой совершенно согласен. И потребуют с меня не двадцать тысяч, а все сто! Чеченцы ребята непримиримые, и договариваться с ними о чем-то будет очень непросто. А когда они раздавят меня, то возьмутся уже и за мою «крышу», и поверь мне, вытеснят тебя отовсюду.

— Молодец, Максим, — похлопал Корикова по плечу Стась. — Здраво рассуждаешь. Другого ответа я от тебя и не ожидал. Если мы отпустим их сейчас, то потом нам просто не дадут вздохнуть. Дай только кавказцам слабинку, так они понаедут сюда со всех сторон. Их надо убить. Всех! — жестко произнес он. — Это дело я беру на себя. — Стась посмотрел на обступивших его людей и продолжил: — Наш разговор не должен уйти дальше этих стен, если из вас кто-то проболтается, пусть даже это будет по пьянке, то ему не жить! А сейчас, Макс, уводи отсюда своих людей. Лично меня ты никогда не видел. Тебе-то уж, думаю, не нужно ничего растолковывать.

— Стась, где гарантия того, что часа через полтора или, скажем, завтра сюда не явится еще целая толпа? Что в этом случае делать? Их тоже надо будет убить?

— Не надо понапрасну дергаться. Я же сказал, что все улажу. Пару дней появляться тебе не советую. А лучше с неделю. Возьми какой-нибудь тур, смотайся на недельку за границу, развейся от дурных мыслей, чтобы потом тебя кошмары не мучили. А когда приедешь, работай как ни в чем не бывало.

— Понял, — облегченно вздохнул Кориков. — Ну чего пнем застыл, — посмотрел Максим на начальника охраны, — собирай людей и сматывайся отсюда.

* * *

Через пятнадцать минут здание опустело. Во дворе, очевидно от тоски и одиночества, лаяла собака. Сумерки понемногу сменились на темную ночь, и через плотно зашторенные окна по-воровски пробивался лунный свет.

— Что за черт, во всем здании даже бутылки водки не найти, — открыл очередной шкаф Стась. Сверху на пол упала спортивная куртка, боксерские перчатки, тапочки.

— А ведь у нас Максим известный спортсмен, — ехидно заметил Ковыль — красивый голубоглазый парень лет тридцати. Мелкие кудряшки делали его похожим на купидона, каких нередко изображают на рождественских открытках. — Самое главное для него — здоровый образ жизни.

Стась отшвырнул ногой упавшие вещи и открыл тумбочку: внутри обнадеживающе звякнуло. Заглянув, он увидел пачку распечатанного чая и три граненых стакана, в металлической коробочке был сахар.

— Вот что, Ковыль, купи три бутылки водки. Что-то мне без спиртного не в кайф, — честно признался Стась.

— Понял. Я мигом. Здесь за углом точка есть. Водку там продают круглые сутки.

— На вот, на голову накинь, — бросил Стась Ковылю кепку, лежавшую на лавке. — Напяль ее на самые глаза. А то мало ли чего…

Через пятнадцать минут Сергей Ковылев вернулся, в руках он держал пакет, в котором вызывающе побрякивали бутылки. Не без торжества он поочередно выставил на тумбочку, покрытую пестрой скатертью, купленную водку. Умело сорвал мягкую фольгу и не без щегольства разлил содержимое в три стакана.

— Долей на два пальца, — жестко распорядился Стась.

Ковыль уверенно опрокинул горлышко бутылки в стакан.

— О закуси почему не позаботился? — поднял стакан Стась.

— Виноват, — честно признался Ковыль, — что-то не подумал.

Стакан водки Стась выпил в три глотка. Шумно выдохнул, а потом, уткнув нос в рукав, занюхал, как будто это была не материя, пропахшая табаком, а весомый кусок ветчины.

— Каждому по стакану водки! — распорядился Стась.

— Я бы не хотел, Стась, — попытался возразить молодой краснощекий парень.

Стась усмехнулся:

— Еще один спортсмен, который не хочет нарушать режим? А теперь слушай, что я тебе скажу. Выпьешь все до капли, чтобы потом, когда начнешь резать тех, — ткнул пальцем он в закрытую дверь, — тебя не блевануло от кровищи.

С пухлых, почти юношеских щек, медленно сошел румянец, оставив небольшой клубок переплетенных кровеносных сосудов.

— Ты это серьезно?

— Я тебе даю большие деньги, ты вкусно жрешь, имеешь красивых телок. А вкусный хлебушек всегда отрабатывается очень нелегким путем. Или ты думаешь, сынок, что я самолично буду выполнять грязную работу? Тогда на хрена вы мне все нужны? — неподвижным взглядом он посмотрел в лицо каждому бойцу. Глаза у Стася, обычно светло-голубые, теперь сделались чуть ли не белыми. Он напоминал хищную рыбу, изготовившуюся к решительной атаке. — Может, кто-то хочет возразить мне и сказать, что я не прав? Смелее, — почти подбодрил он, — думаю, мы сумеем поладить.

Бойцы, испытав тяжесть его взгляда, невесело опускали глаза. Привычки Стася они усвоили давно, от сладкоголосой любезности всегда попахивало трупным смрадом.

Пухлощекий пожал плечами и виновато заговорил, умудряясь не смотреть в лицо босса:

— Ну дурак я, Стась, ну что тут поделаешь. Говорю, не зная чего. Прости меня.

— Ладно, оставь, — смилостивился Стась, — в наших делах лишний базар тоже ни к чему. Возьми стакан.

Парень уверенно поднял стакан, потом взял его в другую руку, отряхнув пальцы от пролитой водки, и бодро, как если бы это была минеральная вода, выпил до капли. Гулко установил на тумбочку стакан.

— Убивать приходилось? — хмыкнул Стась.

— Не доводилось.

— Все в этой жизни начинается с первого раза. На, держи, — сунул Стась рукоять «вальтера» в ладони провинившемуся, — и смотри, не прострели себе что-нибудь сдуру.

— Постараюсь.

Выпитый стакан водки не пропал даром. Щеки парня налились, как и прежде, здоровым соком. В глазах радостный блеск, а обладание сильной игрушкой добавило ему куража.

— Вы меня все слышали?.. Если мы не сделаем этого сегодня, то до завтра нам уже не дожить. Ковыль, открой дверь, я хочу поговорить с ними.

Пленные сидели на полу, оперевшись спинами о стену.

— Кто за вами стоит? — спросил Стась у кавказца. — Вы чеченцы?

— Чеченец только я, — произнес черноволосый мужчина, — остальные русские. Неужели ты их убьешь?

На губах улыбка. Ее можно было бы принять за вызов, если бы не смертельная белизна кожи. В противоположном конце комнаты с перебитым позвоночником лежал белобрысый, безжизненно распахнув глаза, и каждый из присутствовавших насмотрелся на него достаточно.

— Я не разделяю врагов по национальности. Так кто за вами стоит? Вы пришли сюда, чтобы получить «капусту», насколько я понимаю, а не для того, чтобы вернуть права? Они для вас всего лишь предлог. Отвечай, если хочешь жить.

— Что тебе отвечать, если ты нас все равно решил убить.

— Ну что ж, раз ты так считаешь, — пожал плечом Стась и, кивнув на краснощекого, коротко распорядился: — Начинай с него. Старайся попасть в голову.

— Понял, — ответил тот, тряхнув желтыми кудрями.

И медленно, как если бы участвовал на поединке в эпоху галантных поступков, поднял руку с пистолетом.

— Поближе подойди, — в раздражении прикрикнул Стась. — В голову целься. Не прикрывай глаза, а то не попадешь.

Раздался выстрел, и кавказец, нелепо стукнувшись затылком о стену, скатился на пол.

— Жаль, не получилось разговора, — печально протянул Стась и уже бодро, повернувшись к парню с крупными мясистыми чертами лица, поинтересовался любезно: — Ты тоже чеченец? Ты тоже пришел сюда за деньгами? Ну?

— Послушайте, давайте разберемся. Я ничего не знаю о чеченцах. Я работаю в этой фирме всего лишь полгода! Я приехал с Украины. Ну посмотрите на меня, разве я похож на кавказца?

— А вот и врешь, падла, под хохла заделался, а нос-то у тебя не нашенский. Говори, сука, кто за вами стоит?

— За нами никого нет, ну хотите, побожусь, — вытаращил от страха глаза парень. — Мы все из одной фирмы, а пришли мы потому, что наши люди не вернулись в назначенное время.

— Чем занимается эта фирма?

— Да ничего особенного. Строительством. Перевозом.

— Вы его охрана?

— Да. Но клянусь, у него больше никого нет.

— Ясно, значит, он не сможет никого отправить, если мы вас замочим? — поинтересовался Стась.

— Не делайте этого. Мы никому ничего не скажем, что здесь произошло. Мамой клянусь, что так и будет!

— Извини, друг, но я тебе не верю, — печально сообщил Стась, улыбнувшись.

— Прошу вас, не убивайте, — извивался парень, пытаясь освободиться от пут, — я вам расскажу все.

— Интересное предложение, — согласился Стась. — Здесь можно подумать. Ну, мы слушаем тебя.

— Как вы знаете, директора зовут Осянин Петр Павлович. На самом деле у него не одна квартира, а целых четыре. И нигде подолгу не живет, опасаясь наездов. Кроме нас, у него есть еще человек пять охраны, которых он постоянно держит при себе, но вряд ли он отправит их по этому адресу, он с ними не расстается практически никогда.

— Где его можно найти наверняка? — глаза Стася блеснули от дерзкой мысли.

— У него есть женщина. Любовница. У нее он бывает раза три в неделю. Мне пришлось сопровождать его несколько раз. Она живет на Маховой, дом три. Отпустите меня, я все сказал, — взмолился парень.

Остальные узники лежали неподвижно и с немым ужасом наблюдали за тем, как кудрявый поигрывает «вальтером». Он напоминал ковбоя из дешевого фильма, который, прежде чем прострелить противнику лоб, трижды прокрутит оружие вокруг пальца. Не хватало еще, чтобы он принялся дуть в прокопченный гарью ствол.

— Поверь, мне жаль, — посочувствовал Стась, — пристрели его, — распорядился он, посмотрев на пухлощекого.

Точно с такой же жалостливой улыбкой иезуит-инквизитор отправляет на костер еретика.

— Нет! Нет! — парень побледнел и на щеках, как на фотографической бумаге, отчетливо выступила трехдневная темная щетина. — Не убивайте!

Рука белокурого неумолимо, как приближение судного дня, поднималась все выше, пока не остановилась на тонкой переносице. Раздался выстрел. В этот раз он прозвучал несколько громче, заложил перепонки и заставил присутствующих вздрогнуть. На противоположной стене отпечатались грязноватые брызги.

— Не будем терять времени, пристрелить нужно всех! — жестко отдал приказ Стась. — Если мы сейчас дадим слабину, то тогда от них не избавимся никогда. Наказывать нужно не раздумывая, чтобы другим неповадно было. Эти кавказцы способны пролезть в любую щель, как тараканы, а потом их никогда не вытравишь.

Стась скользнул взглядом по комнате и, заметив автомат, беспризорно стоящий в самом углу, поднял за цевье. И как бы пробуя на вес, подбросил.

— Ты, — протянул он оружие невысокому худощавому бойцу с мрачноватым взглядом. Тонкие холеные усы делали его похожим на кота. — Стреляй в голову, чтобы не дергались.

— Понятно, — взял тот в руки автомат. Привычно оттянул затвор, металл угрожающе щелкнул. — Ну… Молитесь! — и короткими прицельными очередями принялся расстреливать лежачих.

В смертельном танце задергались подстреленные тела. Пороховая гарь мгновенно перебила приторный запах крови, и вонь, едкая, противная, выползла через приоткрытую дверь и свободно распространилась по всему залу.

С некоторого времени Осянин стал опасаться собственной тени. И, прежде чем выйти из подъезда, он долго наблюдал за передвижениями во дворе. Только убедившись в полнейшей безопасности, он отваживался выходить на открытое пространство.

Закрыв за собой дверь, Петр Павлович некоторое время прислушивался к шагам в подъезде. Где-то наверху громыхнула тяжелая дверь, и установилась привычная тишина. Осянин поднял воротник и, стараясь не особенно шуметь, стал спускаться вниз.

Прошлая неделя была для него удачной: во-первых, он подписал контракты на триста тысяч долларов, а во-вторых, сумел найти подход к двум премилым девочкам четырнадцати лет. Самое приятное заключалось в том, что для этого ему не понадобились услуги сутенеров, которые всегда становились невольными свидетелями его малых шалостей. Он встретил их в собственном здании — девушки, спрятавшись от ветра, мило ворковали в проходной. Ему достаточно было невзначай показать пачку долларов, чтобы проявить к своей персоне нешуточный интерес.

А еще через день Осянин сумел убедиться в том, что они не так невинны, как ему представлялось в самом начале. Даже кровать, сделанная по спецзаказу и больше напоминающая взлетное поле, чем ложе любви, не смогла удовлетворить всех фантазий юных жриц.

Петр Павлович улыбнулся — девочки не знали себе цены и имели таксу вокзальных проституток. А пирожные, которыми он их угощал всякий раз перед совокуплением, воспринимали так шумно, как если бы каждой из них дарил по кольцу с бриллиантом.

На улице тоже было спокойно, не считая трех мужичков, вдохновенно споривших после принятия на грудь бутылки бормотухи. Его дорога проходила именно через неприятную компанию, а за углом, чтобы не привлекать лишнего внимания, стояла темно-зеленая «Нексия». Осянин был уверен, что в окна третьего этажа за ним наблюдает пятнадцатилетняя озорница и прилежная школьница девятого класса. Сто долларов, что он отвалил ей за удовольствие, она восприняла так же восторженно, как некогда бедняга Аладдин — пещеру с сокровищами. И наверняка сейчас подсчитывает в уме, сколько ей удастся заработать за год, если встречи с богатым дядькой превратятся в добрую традицию.

Осянин скосил глаза в сторону мужичков.

Похоже, что веселье у них только начиналось. На импровизированном столе — высоком ящике из посеревших досок возвышалась еще одна бутылка красного вина, здесь же грубо нарезанная вареная колбаса с ломтями хлеба. Обыкновенная закусь среднего потребителя, не избалованного заморскими разносолами.

— Бородища на нем вот такая, — вдохновенно рассказывал один из них. — Пиджачок на нем изрядно затерт, но профиль хранил отпечаток интеллектуальности. Скорее всего он был из того вымирающего племени интеллигентов, что, опускаясь на самое дно, не забывают говорить красивости проходящей мимо даме и извиняться за свой непрезентабельный вид. — Ну словно у Менделеева.

— Или у Карла Маркса, — подсказал другой его коллега по сословию.

— Оба они волосатые, — согласился третий, продолжая держать стакан, наполненный до краев вином. — А все волосатые и с бородами очень друг на друга похожи.

Мужчины были так заняты развернувшейся беседой, что даже не заметили Осянина, который, стараясь не задеть выпирающий на дорогу ящик, бочком затопал по дороге.

Петр Павлович отошел уже на десяток шагов, когда услышал за своей спиной шаги. От недоброго предчувствия внутри все сжалось и похолодело, он хотел обернуться, но услышал сдержанный, но полный злобы голос:

— Не верти башкой, падла! Если надумаешь взбрыкнуться, так шмальну тебе между лопаток куском свинца, — и, словно в подтверждение этих слов, в спину чувствительно ткнулось что-то очень жесткое. «Ствол!» — догадался Осянин, и страх парализующей волной пробежался по всему телу.

— Что вам от меня надо? — В горле сделалось сухо. А окончание фразы словно прилипло к гортани и не желало выходить наружу.

— Ты еще спрашиваешь, сучонок! — послышался за спиной злой сип. — Похоже, что малолетние бабы тебя совсем рассудка лишили, если ты ни о чем больше не помнишь!

— Послушайте!..

Осянин хотел обернуться, но сильный удар в плечо заставил сжаться от боли.

— Тебе же сказано, не глупи! Повернешься тогда, когда я тебе разрешу.

— Да что вам от меня надо? — Петр Павлович уже не счел нужным скрывать страх, который, вторгшись в него, сумел отравить все существо.

— Топай вперед… Вот так… Иди под тот куст. А теперь садись на лавку. Если что-нибудь вякнешь… пристрелю!

Осянин, еле справляясь с противной дрожью, присел на лавку и мгновенно ощутил холод, который пронизал его тело.

— Да что же это такое?

— Смотри в землю! — зло проговорил незнакомец. — Если будешь пялиться на меня, то получишь пулю между глаз! Тебе все ясно?

— Я вас понял, — пролепетал Осянин, уткнувшись взглядом в светло-коричневые ботинки незнакомца.

Несмотря на грязь, они были идеально чистыми, и Осянину даже показалось, что он увидел собственное отражение. Голос принадлежал тому самому мужику, что рассказывал про чужую бороду. Теперь стало понятно, что встреча эта была далеко не случайной, троица поджидала именно его.

— А теперь ответь мне, только откровенно. Это ты посылал людей на Луговую? На меня не смотреть, — повысил незнакомец голос, когда Осянин, забывшись, чуть приподнял голову.

— А в чем, собственно, дело? — преодолевая страх, прошелестел губами он.

— Так ты еще и спрашиваешь?! — грубой пятерней собеседник цепко ухватил Осянина за волосы, а ствол «вальтера», пропахший едкой гарью, затолкал бесцеремонно в рот. Петр Павлович почувствовал, как треснул зуб, причинив боль, лопнула губа, и рот мгновенно заполнился кровью.

Осянин сплюнул на землю красный липкий сгусток и выдохнул:

— Вы что?

— Разве не по твоей милости мне пришлось отправить на небеса восемь невинных душ?

— Это какое-то недоразумение, если я кого-то и послал разбираться, то не для того, чтобы пугать, а хотел вернуть свои права, — ствол мешал говорить, Осянин пытался вытолкнуть его языком, но мучитель втиснул его еще глубже, безжалостно расцарапав гортань.

— А теперь слушай, что я тебе скажу. Если не хочешь закончить свою жизнь где-нибудь на дне реки, с холщовым мешком на голове, то попытайся убедить вдов, что отправил их муженьков далеко на север. А когда пройдет пара месяцев, пусть они пишут заявления в розыск. Предупреждаю тебя, крыса болотная, не раньше! Если вздумаешь хитрить или заявиться к ментам, то это будет твой последний серьезный поступок в твоей дрянной жизни. Ты меня хорошо понял? — прошипел незнакомец, повернув ствол.

Осянин почувствовал, как раскрошился второй зуб, передний, причинив еще более мучительную боль.

— Да, — сплюнул он в липкую грязь кровь.

— Вот и отлично, — отпустил волосы сидевший рядом. — Да у тебя, оказывается, волосы лезут, — он брезгливо отер руки о брюки, — ладно, поживи еще, — вытащил он ствол изо рта. — Я даже поступлю с тобой более гуманно. Если ты кому-то брякнешь о нашем разговоре хотя бы полслова, то ментам станет известно обо всех твоих приключениях с малолетками. Я думаю, тебе известно, что делают на зоне с педофилами. В землю смотри, тварь! В землю, сказал! — ствол «вальтера» ткнулся в широкий лоб Петра Павловича. — А ты послушный, молодец. Если так будешь вести себя и впредь, то неприятностей с тобой не произойдет. У тебя, кажется, в Англии учится сын?

Осянин издал стон:

— А про него откуда вы знаете?

— Мы солидная контора, парень, если занимаемся делами, то всегда на очень высоком уровне, — безо всякого бахвальства отвечал незнакомец.

Сын у директора «Мостранспорта» действительно обучался в одной из частных школ, но об этом знал очень узкий круг людей. Петр Павлович редко кого допускал к семейным тайнам, а информацией о сыне на всем белом свете владело всего лишь три человека. Грешный плод студенческой любви.

За последние полгода он четырежды разговаривал с ним по мобильному телефону, последний раз на прошлой неделе — как обычно, сын просил позаботиться о матери и спрашивал, есть ли возможность отправить его месяца на три в Америку. Сына Осянин любил и, несмотря на то что видеться им приходилось все реже, чувствовал, что привязывается к нему с годами все сильнее.

— Может, ты мне не веришь? Так я могу пересказать содержание вашего разговора.

— Не надо, — выдавил из себя Осянин. Чтобы подслушать разговор по мобильнику, требовалась соответствующая аппаратура. — Вы откуда, из конторы?

— Тебе это совершенно ни к чему знать, — так же твердо сказал незнакомец. — Важно, чтобы ты помнил наш разговор.

Осянин никак не мог понять, что в нем не нравилось больше всего, и вдруг догадался. Джинсы! Они были потертые, с легкой бахромой у самого низа и совсем не сочетались с дорогими ботинками. Так же отвратительно на нем смотрелся старый затертый пиджачок темно-бордового цвета. Маскарад был простенький, без особых затей, зато беспроигрышный — вряд ли кто обратит внимание на троицу алкашей в глубине двора, распивающих литр бормотухи. Зато человек, изысканно одетый, обращает на себя внимание всегда. Если за ним не наблюдают с лавочек подозрительные старушки, то наверняка через щелочки занавесок смотрят жильцы соседних домов.

В ближайшем подъезде он снимет с себя старые брюки и пиджак и превратится в джентльмена с манерами. Осянин едва поднял глаза — так оно и есть, под костюмчиком виднелась достаточно дорогая шелковая рубашка.

— Я запомню.

— Вот и славненько. А теперь посиди здесь минут пять и не думай дергаться, если не хочешь упасть с простреленной башкой. А потом проваливай на все четыре стороны. Усвоил?

— Да, — тихо произнес Осянин, надеясь, что все его страхи окажутся далеко позади вместе с исчезновением блестящих ботинок.

Неторопливой походкой пропащего бездельника его новый знакомый отправился в обратную дорогу. Походка сосредоточенная, ищущая, вот, кажется, что бродяга сейчас нагнется и вытащит с победным ликованием из-под разросшегося куста пустую бутылку.

Нет, не случилось. Он прошел через весь двор и скоро спрятался за высокой оградой. Петр Павлович добросовестно просидел положенное время на скамье, а потом, поднявшись, пошел обратно к своему дому. У того места, где еще недавно сидела неприглядная заросшая публика, он остановился.

Странное дело, но вместо обыкновенной отечественной сивухи бомжи попивали дорогое французское вино, бутылки из-под которого неряшливо валялись подле грубо сколоченного ящика. Нечто подобное можно было бы предположить сразу, удивительно, что он не разглядел такую роскошь вначале.

Выходит, что господа бомжи удовольствие совмещали с работой. Потягивали себе крепенькое красное винцо и терпеливо дожидались, когда Осянин ублажит очередную четырнадцатилетнюю киску.

Зло пнув пустую бутылку, Петр Павлович заторопился дальше.

Глава 13

Зайцев шмыгнул носом, покрутил головой, кому-то вяло кивнул, скучно улыбнувшись через стиснутые зубы, и, приложившись полноватыми губами к пивной кружке, сделал несколько больших глотков.

— Не самое лучшее место ты выбрал для встречи, майор, — кисло заметил он. — Вот мы с тобой минут десять всего и стоим здесь, а я уже кореша своего встретил. Вместе срок мотали. Ладно еще, не подошел, а так лишний базар пошел бы.

На клочке бумаги лежал крупно нарезанный вяленый лещ. Шевцов взял один из кусков и аккуратно очистил.

— Место здесь хорошее. И нет ничего страшного в том, что встречи тут могут быть самые неожиданные. Я, например, опер, а ты бывший зек, и ничего, беседуем, — весело улыбнулся Шевцов. — Вот как ты думаешь, кто стоит за тем дальним столом? — взглядом показал Вадим на мужчину неприглядного вида.

Заяц вяло обернулся. Мужчина был в светлом, почти белом плаще, явно не по сезону. Длинные полы выглядели изрядно перепачканными. Человек напоминал самого обыкновенного бомжа, вылезшего из затхлого подвала и ползком добравшегося до пивного бара. Рядом на стойке, среди вороха засаленных бумаг и пустых кружек, возвышался старомодный кожаный портфель с огромными металлическими застежками.

— Да мало ли бомжей в округе, — поморщился брезгливо Зайцев.

— А вот это ты зря, — укорил майор Шевцов, жуя спинку леща, — это умнейший человек. Профессор теоретической механики. Я тебе не говорил, что проучился пару лет в университете на мехмате? Так вот он читал нам лекции. А потом я понял, что это все-таки не мое, и поступил на юридический. Так что люди здесь могут попасться самые неожиданные. А потом, где нам еще с тобой встречаться? Не на лавочке ведь? В это время сидеть холодно, еще простудишь чего-нибудь ненароком, а так можно поговорить спокойно да пивком побаловаться. Ты ведь против пива ничего не имеешь?

— Не имею, — хмуро буркнул Заяц.

— Вот и прекрасно, — бодро произнес майор Шевцов и приподнял кружку: — Ну, будь здоров! За твои оперативные успехи. — Он сделал несколько глотков, одобрительно крякнул и коротко оценил пиво: — Свежак! Рассказывай, что там у тебя.

— Зацепил ты, майор, людей серьезных, — вполголоса произнес Заяц. — Кориков в нашем районе человек известный, и связи у него с блатным миром очень крепкие. Независим, умеет держаться достойно. Так сказать, с самыми уважаемыми людьми на «ты». Вы его повязали? — равнодушно спросил Заяц, пытаясь скрыть интерес.

— Да.

— А-а, — неопределенно протянул он. — Вряд ли вы от него чего добьетесь, я его с детства знаю. Такие, как он, своих не сдают. Помню, однажды оскорбили его в кабаке, так он один на толпу вышел, не испугался. И с честью драку завершил: одному скулу стулом разворотил, другому ребро сломал коленом, а третьего на перышко посадил. Разумеется, в суд никто не обращался. А с тех ребят, что не по делу на него наехали, слупили кругленькую сумму. Так что Кориков — это личность! Он и своих подчиненных держит вот где! — сжал в кулак гибкие пальцы Заяц. — А на зоне он не пропадет, греть его будут.

— Кто у него «крыша», знаешь?

Заяц несмело посмотрел по сторонам — похоже, вопроса никто не услышал.

— А как ты думаешь, какая может быть «крыша» у серьезного человека?

Майор Шевцов усмехнулся:

— Очевидно, такая же серьезная.

— Верно. Только я думаю, для такого случая вряд ли подходит слово «крыша», скорее всего это деловое сотрудничество. Корикова и его «крышу» очень многое связывает.

Майор допил пиво и поставил кружку на стол.

— Например?

— Во-первых, все они выросли на одной улице. Естественно, что когда-то у них были общие интересы, противники, подружки. Эти ребята спаяны многолетней дружбой. Легче смешать огонь с водой, чем столкнуть их лбами.

— Заяц, не виляй, ответь мне, кто у Корикова «крыша», — мягко потребовал Шевцов.

— Майор, пивка бы еще, а то после вчерашнего трубы горят, — пожаловался Заяц.

— Хорошо, возьми еще по кружке, да не забудь, купи крабовых палочек. Под пиво они самое то будут, — положил на стол деньги майор. — Сдачу принеси, все-таки я не благотворительностью занимаюсь, — строго напомнил Шевцов.

— Мог бы не говорить, — обиделся Зайцев. — Что я, крысятник какой-то?

Через несколько минут он вернулся с пивом, в пригоршне сжимая розовые палочки и сдачу. Торжественно, как если бы это были золотые монеты, выложил мелочь на стол.

— Все-таки, майор, я на тебя работаю не из-за одной любви к риску, мог бы мне иногда и премию выписать. Потому что никогда не знаешь, когда голову могут открутить. А то, чем я занимаюсь, совсем не безопасно.

Майор Шевцов выслушал Аркадия с невозмутимым видом. Категорию людей, подобных Зайцу, за время оперативной работы он изучил неплохо. Небольшое хныканье вполне допустимо и даже является обязательным атрибутом, таким же, как для скрипача смычок, а для дирижера — оркестровая яма. Главное, чтобы нытье не переходило некоторых рамок приличия, какие обычно устанавливаются между опером и агентом.

— А кто в прошлом месяце от меня «капусту» получал? — едко заметил Шевцов. — Или это, может быть, твой дух был?

Заяц выглядел немного смущенным.

— Разве это деньги? Так себе! Только и хватило, чтобы в кабаке посидеть. Сам понимаешь, цены нынче большие, отсюда и траты.

Вадим Шевцов взял кружку пива и недовольно скривил губы:

— А ты что предлагаешь, чтобы я из собственного кармана тебе платил?

— Нет, но… На бутылку водки дашь?

Шевцов сделал несколько глотков, отломив крабовую палочку, аппетитно пожевал, после чего, уже не скрывая брезгливости, ответил:

— На бутылку дам, но на большее не рассчитывай. Так что там у тебя имеется?

— Слыхал о таком воре, как Стась Куликов? — понизил неожиданно голос Заяц.

Шевцов понимающе кивнул. Такого человека нельзя было не знать. Это был один из самых крупных законных воров столицы и, как говорила молва, один из самых жестких. Его бригада, состоящая из дерзких и непримиримых блатных, контролировала многие доходные места столицы: гостиницы, казино, вокзалы. О его взрывном и непредсказуемом характере наслышаны были многие и потому ссор старались не затевать. Даже в обыкновенном разговоре он часто напоминал быка, атакующего красную тряпку. Случайно или нет, но двух законных, не признавших его права на корону, уже через несколько месяцев с большими почестями отнесли на погост. А когда во время поминок еще двое объявили Стася причастным к их устранению, он неожиданно со злодейской улыбкой поинтересовался их здоровьем. А еще через месяц обоих похоронили с простреленными лбами.

У всякого знающего при упоминании о Стасе Куликове от страха должны были зашевелиться волосы на затылке. Напрягся и майор Шевцов. Стараясь не показать волнения, он отпил из кружки и прикрыл глаза.

— Кое-что слышал.

Пять лет назад во время одной из облав Стася задержали в гостинице «Олимпийская». И молоденький капитан, не знавший, с кем имеет дело, и смутно представлявший табели о рангах в воровском мире, двинул упрямого задержанного кулаком в лицо. Куликов устоял. И, вытерев кровь, капающую с носа, пообещал, что капитан не протянет и недели. Так оно и случилось, капитан уже на пятый день был сбит поездом, когда возвращался поздно вечером от своей знакомой. Угрозу вора не забыли, но когда началось тщательное дознание, неожиданно отыскались свидетели, утверждавшие, что наезд локомотива был случаен. Тем более что капитан был пьян. Странность заключалась в том, что он никогда не употреблял напитков крепче кока-колы.

К своей цели Стась Куликов шел как асфальтовый каток, подминая под себя все живое. Вряд ли его остановит обыкновенный опер, если он почувствует на своей шее крепкое ярмо.

— Ну и?..

— Так вот, «крыша» Корикова и есть Стась Куликов.

— Понятно, — протянул майор, вновь глотнув пива. Во рту вдруг появилась сухость, и требовалось выпить еще хотя бы полкружки, чтобы избавиться от нее. — Принеси еще по кружке пива, — сунул Вадим деньги Зайцу. — Там на стойке я видел сухарики, и их прихвати.

— Это я мигом, — живо отозвался Зайцев.

Быстро возвратился и осторожно, стараясь не расплескать, поставил кружки на вчетверо сложенную газету.

— Да, эти ребята действительно очень серьезные и, что самое печальное, хорошо организованные. Сладить с такими будет трудновато. Но, насколько мне известно, он действует всегда в паре с Ковылевым Сергеем, или просто Ковылем. Почему ты ничего мне не сказал о нем?

— Однако ты, майор, проблему знаешь. Точно! Они всюду как сиамские близнецы. По жизни кореша большие. Даже баб друг другу передают, словно эстафетные палочки.

— А с Куликовым ты виделся?

Заяц слегка смутился:

— Не о том ты спрашиваешь, гражданин начальник. Кто я, а кто он! — закатил Аркадий глаза к потолку. — Хоть мы и не на зоне, но дистанцию с такими людьми держать надо. Близкого соседства они не прощают и подпускают к себе только своих. Вот если бы я в свое время не за мохнатый сейф сел, а, скажем, за гоп-стоп, и не в «шестерках» срок мотал, а в подпаханниках! Тогда разговор был бы иной. Может быть, тогда и приблизил бы к себе, а так статья у меня неподходящая.

Заяц почти допил свое пиво и с надеждой смотрел на бокал майора — не поделится ли? И когда Шевцов сделал несколько решительных глотков, оставив пиво плескаться на самом донышке, взгляд его заметно поскучнел, и он вяловато продолжил:

— Кулик мало кого к себе допускает. А с кем дружбу водит, так это все избранные.

— Ладно, но в последнее время ты его случайно не видел?

Заяц пососал перышко рыбы и влил в себя последние капли пива.

— Нет, не видал! Он в последнее время вообще куда-то пропал. Кто их поймет, они люди большие, может быть, за границу куда-то поехал, денег у них немерено. Греет, наверное, задницу где-нибудь на Канарских островах!

— Ладно, вот тебе на бутылку водки, — отсчитав, Шевцов положил на столик несколько бумажек. — Считай, что это тебе небольшие премиальные. А вот это аванс! — небрежно он бросил на стол несколько сотенных купюр.

— За что?

На лице Зайца появилась глуповатая улыбка.

— Узнаешь, где находится Куликов.

Рука, потянувшаяся к деньгам, остановилась всего в нескольких сантиметрах. В глазах плеснулся страх.

— Это как же я спрашивать-то буду? Да и у кого?! Меня тут же на перо поднимут. Поручи мне что-нибудь полегче.

Майор молча отсчитал еще с десяток сотенных и положил их рядом.

— Этого тебе будет достаточно?

Зайцев неопределенно пожал плечами, но деньги взял.

— Здесь тебе хватит не на одну бутылку водки. Да и совсем не обязательно дергать за рукав Кулика и спрашивать, куда тот делся. Сам понимаешь, есть куда более хитрые приемы.

— Например?

— Не обязательно быть другом Кулика, чтобы знать о нем. Достаточно быть в приятельских отношениях с кем-нибудь из его окружения.

— Понял, — обрадованно качнул головой Заяц, запихивая деньги во внутренний карман. Настроение его заметно улучшилось.

— Ну ладно, я пошел, а ты здесь покути еще немного. Только не напивайся, — предостерег Шевцов, — а то народ здесь ненадежный, все деньги могут вытащить.

И, не прощаясь, направился к двери.

Деньги в кармане всегда способствуют искушениям. И Заяц принялся мысленно перечислять приемлемые варианты: можно взять еще пива; второе — поиграть в казино. Есть возможность выиграть кругленькую сумму. Пожалуй, следует остановиться на последнем: капиталы нужно приумножать, деньги должны делать деньги.

Заяц отодвинул пустую кружку и пошел к выходу.

Погода была дрянь. Но хорошее настроение не мог испортить даже мелкий, ставший туманом дождь. Достаточно поднять воротник, чтобы почувствовать себя человеком, ничто так хорошо не греет, как толстая пачка денег, спрятанная у самого сердца.

— Аркаша, — услышал Заяц знакомый голос, — ты ли это?

Заяц обернулся.

— Привет, Зема, давно откинулся? — пожал он руку приятелю.

— Да уже года полтора.

— Где ты сейчас?

— Решил остаться у вас в Москве. Город большой, и при наличии грешков затеряться можно легко, — откровенничал Зема. — Это не какая-нибудь глухая деревушка, где каждый на виду! А я ведь тебя в баре сразу заметил.

Что-то в голосе былого приятеля Зайцеву не понравилось, и он почувствовал, как через воротник проникли струйки дождя, а вместе с ними под куртку забрался и неприятный леденящий ветерок.

Аркадий остановился, внимательно посмотрел в суженные глазки бывшего кореша и нейтральным голосом поинтересовался:

— К чему это ты, Зема, клонишь?

— Ты лоха-то из себя не строй. Неужели не догадываешься?

Зема улыбнулся хищно, плотоядно, глаза неподвижные, какие бывают у удава перед тем, как проглотить кролика.

— Ты не темни, в натуре, о чем базар?

И, уже не скрывая прорывавшейся злобы, кореш зашипел:

— Ты что же это, сучара, с операми дружбу водишь, или ты думаешь, я ничего не видел?

Заяц хотел ответить нахрапом, грубо поставить зарвавшегося приятеля на место, напомнить ему о том, что, будучи на малолетке, тот не поднимался выше полов и драил их со всем усердием, на которое способны только кандидаты в петушиный угол.

Он уже открыл рот, но вместо слов из груди вырвался лишь сдавленный хрип. Что-то острое и омерзительно холодное проникло в брюшину и причинило неимоверную боль.

— Это тебе привет от Кулика! — прошептал Зема в самое лицо и отступил на шаг.

Заяц опустил глаза вниз. И душа, сжавшись от ужаса, забилась под самое горло, не давая стону вырваться наружу.

Потеряв интерес к Зайцу, Зема развернулся и неторопливой походкой беззаботного гуляки направился по своим делам.

С минуту Заяц смотрел вслед своему убийце, а потом, беспомощно опершись о железную изгородь, медленно осел на землю, стараясь не потревожить огромную металлическую занозу, распоровшую такой хрупкий кишечник.

Глава 14

— Вы представляете, мужики, он с нее глаз не сводит, а я ее пялю как хочу, — восторгался Ивашов Гера. — Тело у нее упругое, как резина, груди во! Вы, мужики, знаете, баб у меня было предостаточно, но от нее я просто тащусь.

Гера умело накладывал грим — главное, чтобы не блестело лицо. Осталось подвести глаза, чтобы они выглядели более выразительно, и на щеки наложить немного пудры.

Он посмотрел на часы, через пятнадцать минут его выход. Вполне достаточно времени, чтобы надеть новый костюм и еще повертеться перед зеркалом, отрабатывая наиболее выигрышные движения.

— Гера, а тебе не кажется, что ты играешь с огнем? Ты же сам говорил, что Кулик запретил тебе приближаться к ней даже на шаг. Что будет, если он узнает? — спросил Вовик, второй стриптизер, высокий красивый парень с пластикой танцовщика классического балета.

— А что мне Кулик, — запальчиво прокричал Гера, крутанувшись на стуле. — Есть люди посерьезнее, чем он.

— Я таких не встречал, — признался напарник.

— А я встречал! Я тут с одним человеком виделся, так он мне такое про Кулика рассказал!

— Например?

— А то, что его развенчали уже через час после того, как дали корону. Под этим подписались многие уважаемые люди. А просто так законных не развенчивают. Значит, вел он себя неправильно.

— Что ты этим хочешь сказать? Что при встрече начнешь ему говорить, как он неправильно живет, так, что ли? Ты, видно, забыл, с кем имеешь дело, в этом случае не протянешь и дня! Тебя просто грохнут где-нибудь в подъезде, вот и все! Ладно, сейчас мой выход, — проговорил Вовик, — минут через десять выходишь ты. И не задерживайся, пожалуйста, как в прошлый раз. А то я уже программу отработал, а тебя все нет! Не знал, чем их еще занять.

— Попробовал бы одеваться, — улыбнулся Гера, — у тебя это тоже неплохо получается.

— Для тебя все шуточки, а номер тогда чуть не сорвался.

— Ни пуха, — пожелал Гера, стукнув друга на прощание.

Проходя мимо зеркала, Вовик скользнул взглядом по своей ладной фигуре и небрежно бросил через плечо:

— К черту.

Через приоткрытую дверь ворвались обрывки музыки, истошный и полный желания женский визг, а потом раздались громкие хлопки.

Гера в раздражении захлопнул дверь. Работа стриптизера начинала его угнетать. В целом, все по-прежнему было замечательно, он имел целую толпу поклонниц, готовых отдаться ему, стоит только пошевелить мизинцем; тело оставалось мускулистым, будто он только что вышел из гимнастического зала, но вот душа уже была не на месте.

Очень быстро Гера убедился, что деньги можно зарабатывать гораздо более легким способом и куда в большем количестве, для этого совсем не обязательно трясти задницей перед толпой похотливых самок.

Самое обидное было в том, что все присутствующие смотрели на него как на один из элементов собственного удовольствия, напрочь забывая о том, что он артист. И даже юнцы, едва заработавшие сотню долларов, слюняво кривились, когда он исполнял свои танцы, мастерски освобождаясь от одежды. Скоты! А что говорить о лощеных немногословных господах, упакованных зелеными бумажками по самую крышу. Для них он был обыкновенным товаром, который можно запросто купить. Достаточно хозяину показать на него пальцем, как толпа холуев на полусогнутых побежит узнавать его цену. Но действительность была в ином: глупо было бы отказаться от приглашения станцевать номер на какой-нибудь крутой вечеринке, потому что за пятнадцать минут работы заказчик платил столько, сколько не выходило при самом напряженном графике за три месяца труда на сцене стриптиз-бара.

Если разобраться, жизнь складывалась как-то не так, стоило ли уходить из чекистской школы лишь для того, чтобы раздеваться перед публикой, которая в глубине души тебя презирает? По большому счету, мир создан несправедливо: одна часть людей, очень маленькая, устроилась в нем хозяевами, а вторая, по численности подавляющая, выполняет лакейскую роль для обслуживания первых. Горько, но сам себя Гера причислял именно ко вторым.

Он посмотрел на часы, оставалось всего несколько минут. Ивашов не любил выскакивать из гримерной в самый последний момент — предпочитал выходить незадолго до выступления, чтобы внутренне подготовиться к танцу и унять волнение.

Неожиданно дверь распахнулась. И через порог с неторопливой хозяйской небрежностью вошел Стась Куликов в сопровождении высокого неулыбчивого парня.

— Похоже, ты не рад нашей встрече, Гера, — удобно расселся в кресле Кулик.

Безмолвной статуей в дверях застыл телохранитель.

Страх парализовал танцора, Ивашов не мог двинуть ни рукой, ни ногой.

— Сейчас сюда придут и увидят вас, — наконец сумел совладать с собой Гера.

— Все так заняты выступлением твоего коллеги, что и не думают сюда заглядывать.

— У меня через пять минут выход.

Стась согласно кивнул головой:

— Да, мы знаем об этом. Мы не отнимет у тебя много времени.

— Что вы от меня хотите?

В первую встречу Куликов показался ему куда более симпатичным, а сегодня через доброжелательную улыбку ему мерещился зловещий оскал мертвеца.

— Вот человек не даст соврать, я редко обращаюсь с просьбами. — Стоявший рядом Славик молча кивнул. — И если это все-таки случается, то люди ценят. Ты не забыл, о чем я тебя просил?

— Нет, но…

— Значит, не забыл. Тогда почему ты встречался с Ольгой?

— Стась, ты пойми, так получилось…

— Ты должен был забыть ее раз и навсегда, — тем же равнодушным тоном продолжал Кулик.

Было бы не так страшно, если бы во время разговора он стукнул кулаком по столу или в сердцах опрокинул стоящую у входа вазу, но Стась говорил совершенно спокойно, не повышая голоса, и от дурного предчувствия у Геры захватывало дух, будто он с разбега бухнулся в колодезную воду.

— У нас с ней ничего не было, просто…

— Ты не должен был подходить к ней вообще. Для тебя она умерла. Так вот, я хочу у тебя спросить: почему ты нарушил свое слово, тем более, я тебя предупреждал, что эта женщина мне дорога, и даже больше того.

На лбу Геры выступил холодный пот. Наверное, так же скверно чувствует себя обреченный на смерть, увидевший своего палача. Животным инстинктом он осознавал, что никакие, даже самые клятвенные заверения не смогут убедить Стася, и лучшее, что он может сделать, так это покаяться со всей искренностью.

— Прости, Стась, не удержался, все так по-глупому вышло…

Куликов поднялся, посмотрел на часы:

— Кажется, через две минуты твой выход. Знаешь, по-моему, тебе не нужно торопиться. Для тебя уже все кончено. Славик, займись своей работой.

Последнее, что увидел в своей жизни Гера Ивашов, так это «прайз», револьвер с переломной рамкой, на ствол которого был накручен длинный глушитель. Одновременно с хлопком из ствола плеснуло яркое белое пламя, и Гера ощутил сильный удар в грудь. Повалившись на зеркало, он опрокинул его на пол. Зеркальное полотно разлетелось на множество крупных режущих кусков, создав на полу сюрреалистическую картину.

Ивашов лежал прямо поверх стеклянных облаков, которые сильно изрезали его красивое лицо.

— Пойдем, — приказал Стась, заглянув в открытые глаза Геры, — больше нам здесь нечего делать.

Славик бросил револьвер на грудь Ивашова и, стянув перчатки, шагнул в коридор следом за патроном.

Глава 15

Ольга сумела обставить квартиру со вкусом. У девочки определенно был талант дизайнера и художника. С навесных потолков, выполненных в европейской манере, мягко струился дневной свет. Двери раздвижные, под самый потолок, придавали помещению чувство пространства. Над стенами тоже изрядно поработали: во-первых, они были заметно сдвинуты, поэтому комната приобрела форму трапеции, во-вторых, в них были вырублены узкие высокие оконца, очень напоминающие бойницы крепости, где хорошо вписались фарфоровые вазы с цветами.

— Ты что, подняла потолок? — перешагнул порог Стась.

— Наоборот, стало немного ниже, — призналась Ольга. — Просто это навесные потолки, а они зрительно поднимают высоту.

— Неплохо придумано, — сказал Стась, обнимая девушку левой рукой. — А вот это тебе.

— Боже мой, какая прелесть! — всплеснула она руками, принимая охапку роз. — Это же голландские. Они стоят целое состояние.

— Ты же знаешь, для тебя мне ничего не жалко.

Паркет был дубовый, а рисунок наверняка позаимствован с одного из залов Эрмитажа. Русские цари любили окружать себя красотой.

— Пойдем за мной, — потянула Ольга за руку Стася. — Посмотри, — распахнула она дверь спальни.

Балдахин над кроватью впечатлял: он был огромен, ласкового светло-зеленого цвета, из плотного и одновременно очень мягкого бархата. Под стать была и кровать — большая, можно сказать, необъятная, на таком ложе любви царствующая императрица могла разместить одновременно дюжину своих любовников.

— Нравится? — с нежностью в голосе спросила Ольга.

— Да, ты умеешь делать сюрпризы.

— Это Франция восемнадцатого века.

— Вот как! — удивился Стась. — Я случаем там не увижу какого-нибудь любовника с колпаком на голове и в ночной сорочке?

Ольга непринужденно рассмеялась.

— Ты же знаешь, что, кроме тебя, мне никто не нужен, — обхватила она руками шею Стася.

— Мне приятно это слышать, — произнес Куликов, пытаясь освободиться от ее объятий.

Ольга сцепила пальцы в кулак и произнесла:

— Не пущу! Ты мой!

— А если я тебя очень об этом попрошу? — мягко настаивал Стась.

— Ну, если только очень, — неохотно разжала Ольга пальцы. — Как ты находишь наше место для свиданий?

— Оно просто великолепно. Давай присядем.

— Только на кровать, — потребовала Ольга. — Ты единственный человек в этом мире, с которым я не могу спорить.

Откинув полог, Стась сел рядом с ней.

— Что с тобой? Ты сегодня какая-то грустная. Я прав или мне это просто показалось?

— Ты прав, — призналась Ольга, — сегодня мне не по себе, и я очень рада, что ты пришел.

— Так в чем же дело, малышка, рассказывай, — проговорил Стась, обхватив хрупкое плечико девушки.

— Помнишь, я тебе говорила о том, что до тебя у меня были два парня… Ну, что я была с ними близка, — пряча взгляд, виновато промолвила Ольга.

Стась поднял глаза кверху, сделал озабоченное лицо, а потом произнес в задумчивости:

— Да, что-то было. Знаешь, я стараюсь не запоминать таких подробностей, главное, что мы вместе.

— Так вот, этих парней убили.

Куликов бережно взял в свои ладони пальчики девушки и проговорил:

— Мне очень жаль, малышка, этот мир вообще жесток. Судьба могла быть к ним и помилосерднее. Вот так живешь, ни о чем таком не думаешь и даже не подозреваешь о том, что где-то за углом тебя дожидается костлявая.

Ольга всхлипнула.

— Я уже давно заметила, что ты прав всегда, что бы ты ни делал. Я даже не знаю, как бы я жила без тебя, — она неожиданно умолкла.

— Ты еще чем-то расстроена? — участливо поинтересовался Стась. — У меня такое чувство, будто ты чего-то не договариваешь.

— Я иногда тебя очень боюсь, — призналась Ольга. — Я ведь совсем о тебе ничего не знаю.

— А ты спрашивай, я отвечу.

Стась Куликов крепче прижал к себе девушку.

— Ты ведь бандит?

Куликов улыбнулся в ответ на наивный и прямой вопрос.

— Ты меня удивляешь, крошка, ты ведь мне уже задавала такой вопрос. Я ценю твое стремление установить истину. Но давай сначала выясним, что такое бандит? Это человек, который с пистолетом выходит на большую дорогу и грабит бедных одиноких путников. Так?

— Примерно так, — нерешительно произнесла Ольга, вяло улыбнувшись.

Стась встал, поднял обе руки вверх и сказал очень серьезно:

— Если ты найдешь у меня в кармане пистоль или, скажем, кастет, я соглашусь с тобой — я бандит! Мне ничего другого не останется, как пойти в милицию и сдаться. Можешь сама посмотреть у меня в карманах. Разумеется, если там завалялась парочка автоматических пистолетов, то они не в счет.

Ольга непринужденно расхохоталась:

— А ты шутник.

Стась присел рядом, сейчас его объятия были еще жарче.

— Вообще-то я человек серьезный, — насупил брови Куликов, — но с тобой мне хочется вести себя, как мальчишка.

— Стась, у меня дурное предчувствие. Ты меня прости, но мне кажется, что ты как-то причастен к смерти этих двух парней.

Куликов убрал руку, сцепил ладони в замок и медленно положил сжатые кулаки на колени.

— Детка, ты мне делаешь больно. Это очень тяжелое обвинение. Если бы на твоем месте сидел кто-нибудь другой, я просто размозжил бы ему голову.

Ольга прижалась к Стасю и, заглядывая в самые глаза, произнесла:

— Ну прости меня!.. Ну пожалуйста. Я не хотела тебя обидеть.

— Девочка, ты даже не знаешь, о чем говоришь. Обидеться можно в том случае, если тебя случайно толкнули в толпе и не извинились. А здесь обвинение… причем беспочвенное. Может быть, ты прокурор?

— Ну прости меня, прости! Я не хотела… — умоляла Ольга. — Сказала, не подумав, я такая дура!

Стась, смилостивившись, улыбнулся:

— Ладно, вижу, что ты оговорилась. Я тебя так люблю, девочка, а ты меня расстраиваешь. Разве это справедливо? И не надо меня осуждать. Я живу так, как могу… Может быть, я и не гожусь на роль праведника, но я живу по своей морали, которую никогда не нарушу. А сейчас мне надо идти, извини, — поднялся Стась.

— Ты не останешься? — не отпускала Ольга его руку. — Хотя бы ненадолго. Я ведь без тебя скучаю.

В глазах Куликова промелькнуло сомнение, но уже в следующую секунду он решительного освободился из ее нежного плена и мягко произнес:

— Девочка моя, я сегодня очень устал. В мои планы не входило здесь оставаться. Я пришел потому, что просто хотелось тебя увидеть. Извини. — Он пошел к двери. Улыбнувшись на прощание, добавил: — Закрой дверь и не впускай никого чужого.

Слава стоял на лестничной площадке, сжимая в левой руке небольшой букетик скромных хризантем; правая предусмотрительно свободна — мало ли! В таком виде он почти не привлекал к себе внимания жильцов дома, его могли счесть заурядным ухажером, терпеливо дожидающимся предмета своего воздыхания. Благо что подъезд буквально был забит невестами.

Увидев вышедшего из квартиры Стася, он сунул цветы за батарею и поспешил за ним.

— Все спокойно? — спросил Стась.

— Ничего не заметил, — произнес Слава. — Жильцы меня уже принимают за своего. Думают, наведываюсь к одной из здешних барышень.

— Это плохо, — уныло отреагировал Куликов. — Не нужно нигде засвечиваться. В следующий раз посидишь в машине. Только не забывай следить за входом. А то я очень не люблю сюрпризов в виде свинцовой пули в башке.

Славик чуть улыбнулся:

— Сделаю, как скажешь.

Они торопливо сбежали по ступеням. Первым, как обычно, вышел Славик, на ходу осмотрелся вокруг. Поворотом ключа он мгновенно завел изумрудного цвета «Гранд Чероки» и поднятием большого пальца дал понять патрону, что все в порядке.

Более чем на пять минут машину оставлять не полагалось, и если все-таки подобное происходило, то позже Слава не ленился заглядывать под днище и открывал капот, обходил машину вокруг — потому что мина может быть запрятана в любом месте. Сейчас, ожидая Стася на лестнице, он не оставлял машину без внимания.

Быстрым шагом Куликов пересек тротуар и, юркнув в распахнутую дверцу, разместился на переднем сиденье.

— Поехали!

Машина, фыркнув, вспугнула стайку клокочущих голубей и рванула вперед.

— Эту девочку не оставляй без своего внимания, — наконец нарушил затянувшуюся паузу Куликов. — Она мне нужна.

— Понял, начальник, о чем базар, — весело выруливал Славик.

Он уверенно мчался по встречной полосе, и по его глазам, сверкавшим сатанинским блеском, Стась предположил, что адреналин достиг точки кипения.

— Не гони, мне бы не хотелось так рано умирать, — жестко проговорил Куликов. — Прижмись правее и пропусти этот чертов грузовик, который идет на нас тараном.

— Понял.

Славик сбавил скорость и разъединил колонну автомашин, нагло отвоевав у них пространство для движения.

— Она мне нужна, как никто другой.

— Об этом не нужно было даже говорить, начальник, — заулыбался Славик. — За версту видно, что ты сохнешь по ней.

— Я хочу спросить: у тебя нет такого ощущения, что нам дышат в затылок? Скажу тебе откровенно, очень неприятное чувство.

— Есть такое дело. Оно появилось у меня после того, как обнаружили «Ниссан» с мертвяками.

— Нужно будет оборвать все ниточки, которые хоть каким-то образом могут привести ментов к нам.

— Понял, за этим дело не станет… У меня один вопрос, Стась: что делать с Кориковым? — Славик старался не смотреть на его лицо, вмиг посуровевшее.

— Прижмись к обочине.

Джип, мигнув оранжевым поворотником, мгновенно разогнал плетущихся тихоходов и прижался к тротуару.

— Кориков не сдаст, я его знаю с детства.

— Менты хитрые, они могут применять препараты, парализующие волю. Человек становится болтливым даже в том случае, если последние десять лет произнес всего дюжину слов. Он сейчас находится в Бутырке. — Слава неопределенно пожал плечом. — Если ты желаешь, то можно уладить все очень просто, там есть и наши люди. Никто даже не поймет, что случилось, просто умер и все!

— Слава, тебе нравится твоя работа?

— Да разве я жаловался когда-нибудь?

— Я тебе достаточно плачу?

— На жизнь хватает, — улыбнулся Слава, вспомнив о том, что не далее как на прошлой неделе купил себе небольшой домик в Чехии.

— Так вот, если ты не хочешь этого лишиться, не лезь не в свои дела и выполняй только то, что я тебе говорю. Я не люблю слишком инициативных людей, часто эти новаторства выходят мне боком. Ты это запомнил?

Стась пугал редко, но если подобное случалось, к этому следовало относиться со всей серьезностью. Слава проглотил подступившую к горлу слюну и ответил:

— Запомнил. Только в мои планы никак не входило ссориться с тобой. Я просто хотел сделать так, как было бы лучше всего.

— Ладно, не обижайся. Я ценю твою предусмотрительность. У меня не так много друзей, и я не хочу терять их… тем более таким способом. От всех остальных ты должен избавиться и даже от бомжей, которые, возможно, не все рассказали операм.

— Задача трудная, они держатся коммуной. — Славик на секунду задумался. — Впрочем, у меня есть кое-какие идеи.

— Это еще не все. — Стась посмотрел на Славика, продолжавшего неловко улыбаться, и заговорил все тем же непреклонным тоном: — Избавишься от Осянина. Именно с него началась полоса неприятностей. Мне бы хотелось, чтобы она закончилась как можно скорее.

— Мне понятно это желание, — согласился поспешно Слава.

— А теперь заводи свою колымагу. Мне еще с Ковылем повидаться нужно. Перетереть кое-что.

— Понял, — охотно отозвался Слава и повернул ключ зажигания.

Глава 16

Кобылья пядь почти полностью освободилась от снега, обнажившись разбитыми бутылками, металлическими прутьями. Всюду лежали проржавевшая жесть, вскрытые консервные банки, обрывки бумаг, старое тряпье многое другое, характерное для свалки.

Снег оставался только в небольших распадках, присыпанный недавно сброшенным мусором. Он-то уж не растает до середины лета, умело припрятав все свои тайны.

На горах мусора старательными муравьями трудились бродяги, выискивая среди рваных пакетов, холщовых мешков и картонных коробок что-нибудь съестное. Иногда это удавалось, и счастливец осторожно складывал пропитание в сумку. Удивительно, но, кроме самых обыкновенных продуктов, на свалке встречались такие деликатесы, какие не часто подают и в ресторанах столицы. Не далее как вчера Кочану удалось выгрести из-под полуметрового слоя макулатуры коробку с омарами. Местные обитатели долго думали, что делать со столь экзотическим продуктом. Потом решили его сварить, сдобрив отменной порцией соли. Получилось весьма недурно, и оставалось только жалеть, что подобных находок попадается не так уж и много.

А с месяц назад один из приятелей Кочана отыскал внушительную упаковку копченой колбасы. Ели ее всем миром дней десять, удивляясь расточительности хозяев, вышвырнувших на прокорм воронам такую вкуснятину.

Нечто подобное Кочан хотел отыскать и сегодня. Для этого имелась вполне уважительная причина — на предстоящий вечер у него была намечена свадьба. В невесты он подобрал семнадцатилетнюю бомжиху с романтическим именем Ангелина. Если бы не постоянная припухлость под глазами и не синюшный цвет лица, ее можно было бы назвать интересной дамой. Про себя она рассказывала неохотно, да и Кочана мало интересовала ее прошлая жизнь, но даже то, что она ему поведала тайно, вызывало улыбку: родилась в Ленинграде, отец — адмирал флота, мать — профессорша, и только тюремные наколки на бедре в виде черта с мешком свидетельствовали о том, что жизнь у нее была куда более содержательна, чем она рассказывала.

В общине бичей так же, как и в тюрьме, всегда очень остро стоял женский вопрос, и дамы, словно эстафетные палочки, передавались от одного джентльмена к другому. То же самое случилось и с Ангелиной, когда она в прошлом году прибилась на вокзале к двум бомжам, квартировавшим на городской свалке. Ее продавали в соседнюю общину за бутылки водки, сдавали в аренду, выменивали друг у друга на понравившееся шмотье, а то и просто отдавали за кусок вареной колбасы.

С Ангелиной у Кочана случилась любовь.

Самая что ни на есть настоящая. Поначалу он девушку не оценил и первую свою встречу с ней помнил смутно, может быть, оттого, что был пьян. А позже обратил внимание на то, что она сильно отличается от всех женщин его коммуны, разумеется, в первую очередь возрастом, потому что остальным было уже за тридцать и по сравнению с ней они выглядели ветхозаветными старицами. А во-вторых, несмотря на падение, среди бомжей Ангелина смотрелась свежо, как полевая ромашка, пробившаяся сквозь кучу навоза. Абсолютно ко всем она обращалась на «вы» и стыдливо опускала при разговоре глаза.

Что и говорить, подобная стыдливость подкупала несказанно. И к своей предстоящей свадьбе Кочан готовился так основательно и с таким волнением, как если бы Ангелина была первой и единственной женщиной в его жизни. Свой медовый месяц они решили провести в хлопотах: нужно было вырыть отдельную землянку и украсить ее лоскутами и всякими симпатичными прутиками — благо их здесь было предостаточно. И, заплатив положенный выкуп общине за женщину, отделиться. Завести собственное хозяйство, а с прежней семьей поддерживать лишь добрососедские отношения.

Сейчас следовало на свалке отыскать что-нибудь эдакое, что могло бы украсить свадебный стол, например, не помешал бы ящик лососевой икры. Помнится, такое случилось месяца два назад. Какой-то грузовичок сбросил на свалку с полкузова деликатеса, и несколько недель подряд им пришлось давиться ресторанными изысками. Конечно, случались и отравления, но кто о них помнит? Бродяги — народ выносливый: помучается иной бедняга животом пару дней и вновь здоровый как огурчик.

Ящик с коньяком Кочан заметил не сразу. Пожелтевший картон мало чем отличался от груды лохмотьев, проступивших из-под растаявшего снега, от прошлогодней слежавшейся травы, и только когда, прорывая бумагу, выглянуло длинное и тонкое горлышко бутылки армянского коньяка, он понял, что это ему не приснилось. Опасаясь, что это может быть всего лишь миражем, он осторожно приблизился. Видение не исчезло, бутылки с коньяком, тесно прижавшись боками, звякнули, едва Кочан ухватился за бумажный край.

Кочан вытащил из коробки одну из них, осмотрел со всех сторон. Судя по этикеткам, товар был качественный, это не вызывало никаких сомнений. Особое уважение внушали звездочки, густо облепившие фирменную наклейку. Следовало быть настоящим извращенцем, что выбросить на помойку такой товар.

Бомж копнул рядышком палкой, а не отыщется ли под слежавшимися листьями еще пары ящичков зелья, но, кроме истлевших ошметков, ничего не нашел.

Переложив бутылки в сумку, он затопал к землянке, вырытой на самой окраине свалки. Кроме него, в ней проживало четверо корешей — ее вырыли еще года полтора назад, всей коммуной укрепляли балками и бревнами. Позже стараниями Ангелины стены были украшены цветастыми лоскутами, и всякий, кто перешагивал порог жилища, отмечал, что здесь чувствуется женская рука. Первую брачную ночь они проведут в своем закутке, и оставалось надеяться, что кореша не очень будут досаждать ему в это время.

В землянке Кочана с нетерпением ждали. Все бурно загалдели, когда он победно водрузил на стол сумку, набитую коньячными бутылками. Приятно дзинькнула посуда, обещая нешуточное веселье. Дядьки, сидевшие на грубо сколоченных досках, дружно оскалились, показав беззубые рты. Бродяжки, устроившиеся между бомжами, чувствовали себя настоящими дамами, а цветастые лоскуты на их грязных платьях свидетельствовали о том, что повод сегодня для сбора особенный — свадьба.

Ангелина мало чем отличалась от присутствующих женщин, разве что в волосах прятались неживые цветы, и Кочан подозревал, что сорваны они были с выброшенного на свалку венка.

— Где добыл? — взял в руки бутылку дядька лет пятидесяти.

Он посмотрел коньяк на свет, как это делает опытный дегустатор, перед тем как отхлебнуть самую малость, чтобы сполна ощутить вкусовой букет, и разлил напиток в обыкновенные стеклянные банки, заменяющие рюмки.

— Не графья, — заругался Кочан, — чего ты на самое донышко-то налил. Лей по полной, на всех хватит. А там кто сколько осилит. Как-никак свадьба, так что гуляем по полной программе.

— Это как скажешь, — радостно согласился плешивенький мужичонка, опрокидывая горлышко бутылки в пустую банку из-под майонеза, едва промытую.

Для неподготовленных зрителей убранство землянки представлялось жутковатым: по углам торчали обрывки искусственных цветов, повсюду были закреплены алые ленты с соболезнованиями, ее клочки нашли себе место даже в волосах женщин. Очевидно, по местным традициям подобное украшение считалось неким шиком, точно таким же, как заколки от кутюр в волосах парижских модниц. Не догадываясь о том, что в землянке происходит обыкновенная свадьба, можно было предположить, будто покойники решили организовать пикничок по поводу своего благополучного воскрешения.

Свадебный стол не был скуден: кроме последнего сюрприза, на сколоченных ящиках лежали соленые помидоры, маринованные огурчики и печеночный паштет, добытые здесь же на свалке.

Кроме крова, свалка давала и пропитание, и единственное, что следовало припасать заблаговременно, так это хлеб, да и то за ним не нужно было ехать далеко, едва ли не под боком, в соседней деревне, имелась своя хлебопекарня.

Кочан сел рядом с Ангелиной, нежно обхватив ее свободной рукой за плечи, в правой — бутылка со звездочками.

— Ну что, по первой да за молодых, — взял на себя роль тамады плешивый и, подняв майонезную баночку, до самых краев наполненную зельем, выпил в несколько больших и судорожных глотков. — Крепок, дьявол, — промокнул он уста краем замызганной телогрейки.

Со значением, без лишней суеты, выпили коньяк и остальные.

— Терпкий, зараза, — пожаловался лохматый дедок с развороченной скулой.

Кочан тоже почувствовал небольшое разочарование. Армянский коньяк ему приходилось пивать нечасто, но кто бы мог подумать, что он так напоминает обыкновенный самогон, сваренный опытной хозяйкой.

— Фу ты! — поморщился он. — Под такое пойло очень сгодятся мухоморы.

Как и положено, невеста пила мало, отхлебнула несколько глотков и неистово, словно от невыносимого спиртного жара, помахала ладонью перед собой, стрельнула глазками по столу, выискивая крепкую закусь, и, не обнаружив желанного маринада, ухватила пальцами соленый огурец.

— Ты бы сальца украинского попробовала, моя голубка, — нежно протянул Кочан, — его где-то хромой надыбал.

Вдруг он поперхнулся, изо рта пошла желтая пена, и он, ухватившись обеими руками за горло, закатывая глаза, медленно сполз на пол.

Глава 17

Уже внимательно, вчитываясь в каждое слово, Шевцов еще раз перечитал заключение экспертизы, а потом, посмотрев на Кирилла Олеговича, посмел усомниться:

— А вы не ошиблись?

Брови Балашина недоуменно взметнулись:

— То есть?

— Как вам это сказать… может быть, результаты не совсем точны?

Балашин, стукнув пачку о ребро ладони, выбил сигарету и, основательно размяв ее пальцами, сдержанно вымолвил:

— Однако!.. Давненько я не получал подобных упреков. Так в чем ты сомневаешься, майор? — перешел он на «ты», что свидетельствовало о крайней степени неудовольствия.

— Кое-что у меня не сходится.

— Объясни, я выслушаю.

— Допускаю, что восемь трупов — это действительно люди из охраны Осянина.

— Здесь не должно быть никаких сомнений, — уверенно проговорил Кирилл Олегович, затянувшись, — об этом свидетельствуют медицинские карты, строение черепа, зубов, наконец. Неужели ты хочешь пойти против науки? — В его голосе слышалось нечто, похожее на раздражение.

— Я не собираюсь спорить с этим. То же самое говорил нам и Кориков. Но меня смущает вот что: с чего вы взяли, что другие останки должны принадлежать Куликову и Ковылеву?

— Ах, вот вы о чем, — понимающе протянул Балашин, ненадолго задумавшись, вновь переходя к вежливой форме обращения. — Вопрос действительно непростой. Теперь мне понятна причина ваших сомнений. — Он еще помолчал. — Остальные два скелета вправду пострадали больше всего. Особенно черепа. Честно говоря, у нас было намерение отказаться от них совсем, но потом, собрав соответствующую базу данных, мы все-таки решили, что они принадлежат именно Куликову и Ковылеву. Конечно, черепа очень деформированы, но знаете, почему я все-таки уверен в своей правоте?

— Почему же?

— Зубы, — почти весело произнес Балашин. — Они полностью соответствуют стоматологическим карточкам. А это такая вещь, подделать которую невозможно! Как подделать, например, пломбы, прикус?

— Да, действительно, — согласился майор.

— Что же в таком случае вас не устраивает?

— Не складывается кое-какая мозаика. Но, возможно, вы и правы, это так… всего лишь мое предположение.

— Если так, тогда дело можно считать законченным? — поинтересовался патологоанатом. — Пришло время для получения награды. — Поднявшись, он дружески хлопнул Шевцова по плечу и договорил: — Когда будешь обмывать очередную звездочку, не позабудь пригласить меня. Ну, пока. Тут еще подвезли четыре трупа, похоже на отравление, но нужно как следует разобраться. Ваши этим делом уже занимаются, но, похоже, что там нет ничего интересного.

— А откуда покойники? — больше для того, чтобы подвести разговор к завершающей фазе, чем из профессионального интереса спросил Шевцов.

— Со свалки, — взялся за ручку двери Балашин.

— Что значит со свалки? — не понял майор.

— С городской свалки, что в Кобыльей пяди, — уточнил Кирилл Олегович. — У них там вроде коммуны. Живут вместе, ссорятся нечасто. Если и умирают, так только от того, что кто-нибудь съел дрянь. Чуть ли не раз в два месяца нам регулярно оттуда холодных привозят. Но чтобы сразу столько, честно говоря, не припомню. Надо провести гистологию и биохимию, а там посмотрим. Ну ладно, я пошел, — Балашин махнул на прощанье рукой и закрыл за собой дверь.

Оставшись один, майор Шевцов набрал номер телефона. На противоположном конце ему ответил твердый мужской голос:

— Слушаю.

Шевцов узнал интонации полковника Крылова и ответил:

— Геннадий Васильевич, это майор Шевцов звонит.

— Как раз хотел тебя к себе вызвать, Вадим. Тут звонил генерал Прохоров, интересовался ходом расследования, я ему доложил, рассказал о твоих заслугах. В героях ходишь, майор! Так что ты мне хотел сказать?

— На мой взгляд, дело нельзя считать закрытым, здесь появились еще некоторые подробности.

С минуту в трубке раздавалось только недовольное сопение, потом полковник тяжело выдохнул:

— Ладно, заходи, только ненадолго. У меня самого планируется совещание. Нужно быть в управлении.

— Понял, Геннадий Васильевич, — бодро отозвался Шевцов и положил трубку.

Полковник не стал держать Шевцова у порога. Махнув рукой на один из стульев, стоящих вдоль длинного стола, великодушно распорядился:

— Присаживайся… Ну, что там у тебя, только давай покороче. Времени у меня в обрез, — строго предупредил он.

— Эксперты утверждают, что в «Ниссане», кроме трупов охранников, обнаружены еще останки местных авторитетов Куликова и Ковылева.

— А почему именно Куликова и Ковылева? — поигрывая карандашом, спросил полковник. — Как это они так обнаружили? Чудеса творят наши эксперты.

— Эту идею насчет Куликова и Ковылева подбросил им я, — пожал плечами Шевцов, после чего продолжал: — Дело в том, что трупов все-таки десять. Важно узнать, кто остальные двое. И здесь я предположил, что они были убиты во время перестрелки, тем более, если судить по оперативным данным, в городе этих авторитетов нет. Они просто исчезли. Я достал их карточки в стоматологической поликлинике — как выяснилось, лечились они по месту жительства — и принес экспертам. А они уже сделали свой анализ, и результаты подтвердились.

— Что я могу сказать, майор, молодец! Умеешь работать, хвалю за службу.

Шевцов собрался с духом:

— У меня есть основания считать, что они живы… по крайней мере Куликов.

— Однако ты меня удивляешь, майор. Они что, по-твоему, воскресли. Так нужно понимать?

Шевцов и раньше не чувствовал себя в кабинете начальника уютно, но сейчас даже четырехметровый потолок показался ему чересчур низким.

— Это не совсем так, товарищ полковник, просто он не умирал. Скорее всего неопознанный труп эксперты приняли за Куликова. А может быть, он и сам каким-то образом этому посодействовал. Не исключено, что это какой-нибудь двойник.

— И на основании каких фактов ты сделал такие умозаключения? — Геннадий Васильевич с трудом сдерживал раздражение.

На это было множество причин, и самая существенная — об успехах своего отдела он успел доложить начальнику управления.

— Их несколько…

— Только прошу покороче, — полковник положил карандаш на бумагу, готовый выслушать все до конца.

— Я уже докладывал — был убит один из моих агентов практически сразу после встречи со мной. Я выехал на место, но мы так ничего и не установили. Во время разговора он мне сказал, что увидел в зале своего кореша, с которым вместе сидел, но, к сожалению, я его не рассмотрел. А идти по этому пути очень сложно, потому что покойник не был ангелом и сидел раза четыре. Поэтому установить всех его сокамерников не представляется возможным. Затем, как вы знаете, исчез Осянин, еще одна ниточка, которая хоть каким-то образом могла привести к Куликову. Скорее всего его тоже убили. Теперь его нет и спрашивать уже некого. Даже эти два случая можно было бы считать случайными, если бы не произошел третий — несколько дней назад отравились насмерть бомжи на городской свалке.

— И при чем здесь бомжи? Кажется, ты их лично допрашивал.

— Да, так оно и было, — подтвердил Шевцов, — ничего такого они не сообщили. Но преступники могли этого не знать и просто на всякий случай избавиться от возможных свидетелей.

Полковник Крылов поднялся, взял свой китель и неторопливо надел его.

— Все это твои домыслы, хотя признаюсь тебе, они не лишены оснований, — сказал он вскочившему со стула майору. — Насколько я понимаю, Куликов тоже нигде не обнаружен, так что совсем не исключено, что в «Ниссане» был именно его труп. Допускаешь?

— Да, но…

— Вот видишь. Дело закрыто, и для того, чтобы его возобновить, нужны весьма веские причины, ну хотя бы обнаружение Куликова. А теперь мне нужно идти, майор. — Полковник приостановился у самого порога и неожиданно продолжил: — А насчет бомжей на свалке, я тоже подозреваю, что тут не обошлось без умысла. Законы у них очень жесткие. Может, не поладили между собой да и отравили друг друга. Займешься этим делом, но привязывать это к Куликову не нужно, — строго наказал полковник. — Не исключено и другое — сожрали чего-нибудь не то, это у них тоже сплошь и рядом.

Часть 2

Глава 1

Этот вечер Стась Куликов решил посвятить Ольге. Он не любил бывать в незнакомых ресторанах, а предпочитал места, к которым привык. Где каждый, от официанта до директора, считал за честь иметь клиентом такого уважаемого человека.

Ольга выбрала ресторан «Прага», и Стась немедленно согласился.

Славик, услышав про желание шефа, неожиданно возразил:

— Я бы не советовал туда являться, Стась. В последнее время у него дурная репутация.

— Отчего?

— Клиентуры постоянной нет, собираются там всякие залетные.

— Под кем сейчас этот ресторан?

— Раньше был под Сашей Маленьким, он умел наводить порядок, а когда его грохнули, «крыша» менялась трижды. Вокруг этого кабака столько крови пролилось, что и подумать страшно, — театрально закатил глаза Славик. — Вообще-то его держали долгопрудненские, но в пае с таганскими. Вот такой получается симбиоз. Авторитетов сейчас там у них повыбили, одна молодежь осталась, а авторитет у них не тот, что был у стариков. Да и дури в башке куда больше, чем мозгов, — сплюнул в сердцах Славик. — Может, пойдешь все-таки в другой? Могут возникнуть сложности.

— Нет, я обещал.

Славик неопределенно пожал плечами, дескать, я предупредил.

— Может, на всякий случай взять еще кого-нибудь? Мало ли?

Стась неожиданно потерял терпение:

— Ты мне скажи, я еду в кабак на разбор или чтобы отдохнуть с женщиной?

Слава невольно улыбнулся.

— Хорошо, но на всякий случай я переговорю с долгопрудненскими, чтобы осложнений никаких не вышло, мало ли…

Стась перешагнул порог ресторана. Молодежь, сидевшая у самой сцены, лениво и без должного пиетета смерила его взглядами, признавая в нем командированного, который решил оттянуться с молодой дамой по полной программе после утомительного хождения по разным чиновничьим кабинетам.

Мало битые, неискушенные, не сомневающиеся по наивности в собственном бессмертии, глуповатые и дерзкие, они верили, что окружающий мир существует исключительно для них, и даже не подозревали о том, что они — живой щит для тех, кто в действительности является хозяином жизни.

Один из пацанов, нагловатый хмырь с кривой улыбкой, бесстыдно осмотрел Ольгу с ног до головы; взирал так, будто она уже была его вещью, словно был уверен в том, что в следующую минуту, ухватив ее за тонкое запястье, уведет в одну из пустующих комнат.

Подобные посещения всегда связаны с дополнительным напряжением, к ним тоже нужно быть подготовленным. Незаметно для окружающих Стась притронулся к карману брюк — миниатюрный «вальтер», свободно умещавшийся в ладони, придал ему должную уверенность.

Упругая дама с формами тяжелоатлета проводила его к свободному столику у самой стены. При ходьбе ее тело так аппетитно дрожало, что женщина больше напоминала отменный студень.

— Отдыхайте, — улыбнулась она безукоризненными жемчужными зубами и словно бы невзначай коснулась ладонью руки Стася.

По телу электрическим разрядом пробежало нешуточное возбуждение. Не без интереса он всмотрелся в красивое, слегка располневшее лицо дамы. Именно такие женщины в далекой Византии, будучи жрицами, давали первые уроки любви юношам; их дружбой гордились военачальники, а поэты посвящали им стихи.

Наверняка, если бы он остался с ней наедине, даже несмотря на свой не самый молодой возраст, женщина сумела бы показать такой изыск, какой не встретишь в новомодных салонах.

— Я тебя ревную, — Ольга накрыла ладонями руку Стася. — Она на тебя так посмотрела… как волчица. Мне показалось, она хочет тебя проглотить.

— Не получится, — улыбнулся Стась, — от меня у нее будет несварение желудка.

Лощеный официант с одного взгляда определил возможности клиента и сладкоголосо поинтересовался:

— Что желаете?

Куликов оторвался от меню и посмотрел на Ольгу.

— Ты что предпочитаешь, дорогая?

Ольга смущенно улыбнулась:

— Я полностью полагаюсь на твой вкус, милый.

— Тогда начнем с мяса… А впрочем, знаешь что… — Стась неожиданно захлопнул меню. — Давай на свое усмотрение, — продолжил он, глядя на официанта. — Но только самое лучшее.

Тот что-то черкнул в своем блокноте.

— Все понял…

— Я так рада, мы с тобой впервые в таком ресторане. Это для меня настоящий праздник, — призналась Ольга.

— Я тоже счастлив, — улыбнулся Стась, приобняв слегка Ольгу за плечи.

Лицо девушки неожиданно скривилось, как бы от ужаса, и она прошептала сдавленным голосом:

— Господи…

— Что с тобой? — беспокойно поинтересовался Куликов, оглядывая столики.

В зале царили непринужденность и веселье: мужчины подливали дамам в бокалы вина и что-то шептали им, наверняка очень рискованное. Непристойности способны заводить женщин не только в постели, но даже за ресторанным столиком. Если это не так, тогда откуда в их глазах такой сумасшедший блеск?

Но Ольга смотрела на пышногрудую молодую брюнетку, уверенно направлявшуюся к выходу. В ней не было ничего такого, что могло бы вызвать ужас. Наоборот, она была на редкость сексапильной и прекрасно знала, что мужчины выворачивают шеи, чтобы посмотреть на ее круглую попку, обтянутую черной лайкрой.

Как бы нечаянно она заметила сидящую Ольгу и с тихим ликованием, картинно всплеснув руками, повернула к их столику.

— Боже мой, Оленька, какая встреча, — радовалась пышногрудая, — дай я тебя поцелую. Где же ты так долго пропадала? Мы все по тебе скучали, я и девочки. Хоть наведывалась бы иногда.

Ольга натянуто улыбалась, подставляя для поцелуя раскрасневшуюся щеку.

— Понимаешь, меня здесь не было… просто я уезжала к матери. Долгое время я была у нее.

— Ты бы хоть познакомила меня со своим кавалером, — сказала женщина, — все-таки мы с тобой давние подруги, и меня очень интересует, чем ты живешь.

В меру короткое черное, сильно обтягивающее платье делало ее необыкновенно привлекательной. Вероятно, она потеряла бы много, если бы предстала в наряде Евы. Сейчас за черной переливающейся материей пряталась тайна, которую хотелось раскрыть. Подруга стояла около столика, слегка наклонившись, и Стась невольно заглянул в вырез тугого платья. То, что он там разглядел, всерьез заставляло задуматься о том, что женщина послана на землю дьяволом, дабы вводить в искушение. На левой груди он увидел аккуратненькую черную родинку, и она подействовала на него неожиданным образом — Стась едва удержался от того, чтобы погладить ее.

— Это мой… старинный приятель… Его зовут Стась.

— Очень приятно, — произнесла девушка, протягивая руку, — а меня зовут Зоя.

Секунды две Стась колебался, что же делать с узкой ладошкой, а потом бережно пожал.

— А можно, я с вами пока посижу? — Зоя капризно надула губы. — Представляете, я договорилась встретиться со своим другом, а он почему-то не пришел. Мне бы уйти отсюда, но я так редко выбираюсь в рестораны, вот и решила остаться.

— Правильное решение, — согласился Стась, — присаживайтесь, — гостеприимным жестом указал он на свободный стул.

Зоя поспешнее, чем следовало бы, села, вызвав у Куликова едва заметную улыбку.

— Ой, если бы ты знала, Оленька, как я по тебе соскучилась, — источала дружелюбие Зоя, — мы с девочками тебя часто вспоминали. Все думали, где ты, чем занимаешься. И надо же, ты здесь. Я им обязательно о тебе расскажу.

— Уж непременно расскажи, — учтивая улыбка Ольги переродилась в едкую гримасу, — сделай такую милость.

Стась посмотрел на каждую из девушек, после чего недовольно протянул:

— Что-то я ничего не понимаю. У меня такое впечатление, будто вы гораздо больше, чем… обыкновенные подруги.

— Ты совершенно прав, Стась, — теперь лицо Ольги вновь сияло обычной благожелательностью, — у нас с Зоей давние отношения. — И, едва сдерживая прорывавшееся бешенство, она потянула Зою за рукав и жестко произнесла: — Пойдем-ка, подруженька, в сторонку, у меня к тебе есть небольшой разговор. Ты не возражаешь, Стась?

Куликов сконфуженно улыбался. Он понимающе поднял руки вверх:

— Как же я могу отказать, если женщина просит? Вы свободны, дамы.

Зоя поправила сползший набок вырез и сказала капризным голосом:

— Что ты делаешь, ты порвешь мое новое платье.

Улыбка Ольги превратилась в оскал:

— Ничего! Профессия у тебя прибыльная, купишь еще.

— Послушай, что ты о себе возомнила? — грубовато произнесла Зоя, поднимаясь. Сейчас она мало напоминала царицу зала, какой казалась каких-то несколько минут назад, теперь это была торговка, раздосадованная упрямством покупателя. Изменился у нее даже голос, он больше напоминал крик взлетевшей вороны. — Да ты такая же, как и…

Ольга крепко дернула ее за руку и сквозь зубы, с ненавистью, на которую способна женская натура, процедила:

— Или ты сейчас же пойдешь со мной, или я выцарапаю тебе глаза на виду у всего зала.

Несколько секунд Зоя молчала, раздумывая, а потом, нервно улыбнувшись, ответила:

— Ну пойдем. Мне будет очень интересно услышать, что же ты мне такого наплетешь, — и, не оборачиваясь, заторопилась к выходу.

Неслышно, как это умеют делать только служащие ресторанов, из-за спины появился официант с подносом в руках. Быстрыми умелыми движениями он расставил на столе заказ, не без некоторой торжественности установил в самый центр бутылку шампанского и с проворством шаровой молнии исчез, оставив после себя аромат приятного парфюма.

Стась без всякого интереса ткнул в мясо ножом — жестковато, лучше начать с салатика из капустки, оно и полезней будет. И, подцепив вилкой мелко порубленные листья, щеголевато отправил их в рот.

Появилась Ольга:

— Пойдем отсюда.

На щеках у нее был легкий румянец, в уголках глаз темные разводы от потекшей туши.

— Ты позабыла, мы сегодня собиралась устроить для себя праздник. Ты хочешь уйти, даже не выпив бокала шампанского?

— Оно мне в глотку не полезет, — призналась Ольга. — Так ты идешь? Или я уйду одна?

Напряженная и нервная, как волчица перед броском, она выглядела еще более желанной. Страсть, дремавшая где-то на дне ее души, вырвалась и отразилась на ее лице насыщенным красным цветом и блеском в глазах. Гнев определенно украшал ее. Боже мой, оказывается, его любимая женщина может быть и такой.

— Ты сейчас необыкновенно красива…

— Послушай…

Стась пожал плечом, бросил на стол деньги и, бережно взяв под локоть Ольгу, пошел из зала.

Славик и не скрывал, что скучает. Посещение подобных заведений для него всегда было мукой. Обидно было строить из себя трезвенника, когда босс, удобно устроившись за столиком с дамой, попивает шампанское, и при этом нужно оставаться еще и бдительным, чтобы какой-нибудь кретин не пальнул ему в затылок во время приема пищи.

И когда Стась с Ольгой вышли, он с облегчением подумал о том, что на сегодня его вахта закончена и остаток вечера он может провести в казино. Распахнув дверь, Славик галантно пропустил вперед Ольгу. Кроме крепкого кузова, бронированный «Мерседес» обладал еще массой удобств — Стась нажал на крошечную кнопочку, и металлизированное стекло с тихим шорохом отделило их от водителя.

Машина медленно тронулась.

Ольга молчала.

— Ты хотела мне что-то сказать, девочка? — произнес Стась, обхватив девушку за плечи.

— Пусти меня, — передернула плечами Ольга. — Ты ведь все знал, ты специально это подстроил.

Куликов неторопливо убрал руку.

— Если ты желаешь, моя детка, пожалуйста, я не притронусь к тебе даже пальцем, но хочу спросить: кому от этого будет хорошо?

— Я ненавижу тебя! — неожиданно проговорила Ольга.

Глаза девушки сделались очень холодными и злыми.

— Отчего же? — Куликов стойко пытался сохранить остаток спокойствия.

— Ты все знал! Знал! Как ты мог!..

— Разумеется, детка. — Стась уже не мог остановиться, он не сознавал, что своими словами жестоко ранит ее. — Я всегда навожу подробнейшие справки о тех людях, с которыми имею дело. Я даже встречался с твоими благодетелями и хочу тебе сказать, что ты им запомнилась и они отзывались о тебе весьма лестно.

Ольга больше не могла сдерживаться и горько заплакала, уткнувшись в колени лицом и безжалостно растирая тушь по щекам. Ей было больно, как никогда. И это его она так сильно любила!

— Как же мне теперь быть? — подняла Ольга глаза, полные отчаяния. — Как же нам теперь находиться рядом?

Стась посмотрел в окно: мимо проносились невысокие панельные строения, неторопливо огромными кораблями проплывали архитектурные монстры, мелькали бетонные фонарные столбы, неподвижными часовыми застывшие вдоль дороги, суетливо пролетали прохожие.

Слава крутанул руль вправо, объезжая многотонный грузовик, и, нажав на педаль, уверенно обогнал длинную ленту машин, собравшихся у светофора. Перекресток «Мерседес» пересек в тот самый момент, когда зажегся желтый свет, и, не сбавляя скорости, свернул в ближайший переулок, заставив отскочить на тротуар двух парней.

— Как и прежде, — Стась всегда считал, что сам не склонен к сентиментальности, но сейчас неожиданно для него самого в голосе пробились взволнованные нотки. — Только знаешь, в чем твоя вина? — «Мерседес» круто завернул влево и, едва не обдирая покрышки о бордюры тротуара, устремился по узкой улице. Стась невольно опрокинулся на Ольгу и, слегка прижавшись к ней, продолжал с прежней нежностью: — Ты нужна мне, девочка. Я никому и никогда не говорил таких слов, но ты мне нужна куда больше, чем мать с отцом. Просто я очень не люблю, когда мне говорят неправду, и, как правило, я наказываю таких людей. Тебя же мне пришлось наказать вот таким образом, — печально улыбнулся Стась.

— Значит, я была права, эта встреча была не случайна? Выходит, ты сам все это подстроил!

Ольга пыталась отстраниться, но руки Стася стальными обручами продолжали сжимать ее плечи, не давая пошевелиться.

— Да, моя девочка, мне пришлось немало потрудиться, чтобы узнать, кто ты такая. И теперь я могу сказать с уверенностью, что знаю о тебе куда больше, чем твоя собственная матушка.

— Может быть, — отвернулась Ольга, не в силах оттолкнуть от себя Стася. — Она много чего обо мне не знает. Для нее я все та же чистая девочка, какой когда-то покинула отчий дом.

— Теперь ты успокоилась?

— Немного.

— Я поговорил не только с твоими подругами, как это сказать помягче… по бизнесу. Но еще и с вашей «мадам». Весьма колоритная особа.

— Отпусти ты меня, наконец! — передернула плечами Ольга. — Ну куда я денусь из машины.

— А вот это верно, — скрестил руки на груди Стась. На некоторое время он как бы забыл про Ольгу, а потом повернулся к ней вновь. — Ты этим начала заниматься три года назад?

— Да. Я не думала, что так сложится, — она закусила губы и снова отвернулась. — Я родилась под Питером. Есть там один небольшой поселок, где обычно останавливаются дальнобойщики. Пятнадцатилетняя девчонка там стоит килограмм колбасы и пол-литра водки. Ты знаешь, — хмыкнула неожиданно Ольга, — я пользовалась спросом, иные шоферы отдавали за меня даже деньги. Тем и жили. Чего ты кривишься, Стась, ты, видно, никогда не знал по-настоящему, что такое нужда. Нас у матери было пять девчонок, мы, две старшие, уже на дорогу выходили, чтобы остальных прокормить. Хорошо, если хоть колбасы давали, а то случалось, переспит, а потом хрясь тебе кулаком в зубы и пошел к своей машине. Вот такая благодарность, а управы на него не сыскать.

— Несладко тебе было.

— Не то слово, — согласилась Ольга. — У тебя закурить-то есть?

— Ты уже давно не курила, — достал Стась из кармана пачку «Кэмела».

Ольга вытащила сигарету и едко произнесла:

— Бросишь тут с тобой курить. Думала, начну новую жизнь, уж теперь-то будет все хорошо, только начала чувствовать себя человеком, а меня опять мордой в мое грязное прошлое, мол, не высовывайся. Это я с виду красивая и ухоженная, а внутри меня такая дряхлая старуха живет, — разоткровенничалась она, нервно прикуривая сигарету. — Иногда смотрю на какую-нибудь бабушку и думаю: боже мой, а ведь если сравнить жизнь этой старухи и мою, то она в сравнении со мной покажется невинным дитем. Мне пришлось такое пережить, что и не расскажешь!.. Изменить мужу для нее было героическим подвигом, а для меня переспать сразу с тремя крепкими мужиками — сущая забава. — Она умело втянула в себя дым и, закрыв глаза, держала его в легких несколько долгих секунд, а потом осторожно выдула тоненькую струйку через чуть приспущенное окно. — Ты, например, меня можешь представить героиней группового секса? — с вызовом посмотрела Ольга на Стася.

Куликов не отвел взгляда, хотя у самой его переносицы неприятно надломилась поперечная складочка.

— Представляю. Я даже видел эти кадры и знаю, где происходило подобное мероприятие.

Ольга невольно закрыла лицо руками.

— Боже мой, мне стыдно! Ты не представляешь, как мне стыдно! И ты после этого еще со мной разговариваешь, узнав обо мне все! Другой на твоем месте вышвырнул бы меня на ходу прямо из машины.

— Мне бы не хотелось повторяться, Ольга, но ты нужна мне… даже такой. Ты моя судьба, а ее, как ты знаешь, не выбирают. Я просто хотел бы услышать все это от тебя, а не от людей, для которых ты была обыкновенной вещью. Так я слушаю тебя… как все это началось?

Ольга заметно успокоилась. Выдвинув пепельницу сильным, почти мужским движением, раздавила окурок, просыпав темно-зеленый табак.

— Обыкновенно. Приехала в Москву, полная надежд, со своим парнем. Красивая, стройная, думала стать манекенщицей, а мой обормот проигрался в карты на второй же день, и мне пришлось отрабатывать его долг в «Массажном салоне». Называется красиво, а на деле самый обыкновенный бордель. Небольшая двухкомнатная квартира, набитая пятнадцатью девками. Через каждые полчаса приходит клиент и выбирает кого-нибудь из нас. Бывало, до того наработаешься, что потом врастопырку ходишь.

— Что стало с тем парнем?

В глазах Стася появился металлический блеск, незнакомый Ольге прежде. Глядя на его застывшее лицо, вполне можно было поверить во все ужасные слухи, что вертелись вокруг его имени.

— Зарезали его, — безразлично махнула рукой Ольга. — Он потом опустился, стал бомжевать, ночевал по подъездам. Прибился к какой-то группе таких же. А дисциплина у них там строгая. Что-то сказал не то, вот его и не стало. А что?

— Да так, — неопределенно проговорил Стась. — Я бы с ним сам потолковал. Самая большая твоя ошибка, что ты не совсем верно сказала мне о своих двух мужчинах. Я ведь тебе поверил. Ладно, что об этом, забудь!

— А куда мы едем? — посмотрела Ольга в окно.

— Сейчас все узнаешь. Я приготовил тебе небольшой сюрприз. Очень надеюсь, что он тебе понравится.

Машина мягко притормозила и прижалась к обочине, шугнув стайку воробьев. Славик мгновенно выскочил из салона и, обогнув капот, распахнул дверцу.

— Все готово? — лениво поинтересовался Куликов.

Стараясь не смотреть на зареванную Ольгу, которая поспешно краем платка удаляла следы расплывшейся туши, Слава сдержанно ответил:

— Да. Пока вы разговаривали, я успел созвониться. Нас ждут.

Ольга огляделась по сторонам. Район, куда они приехали, находился на самой окраине Москвы. Рядом с безвкусными пальцеобразными высотками просматривались двухэтажные покосившиеся бревенчатые строения, которые, казалось, должны развалиться от первого чиха. Здесь же небольшая колонка с цементным стоком. А поодаль стройплощадка, отгороженная высокими бетонными плитами. Внутри территории два разобранных бульдозера и множество покрышек и деталей от техники, разбросанных повсюду. Не зная, что строительство здесь было заморожено лет пять назад, можно было бы предположить, что тут проходили бои местного значения. У самого забора покосившаяся сторожка с фанерой вместо стекол. Через узкие щели пробивался тускло-желтый свет, как свидетельство того, что жизнь здесь с наступившей разрухой не угасла.

Осторожно, как если бы ступали по минному полю, все трое направились к сторожке, перешагивая через слипшиеся комья земли и стараясь не оступиться в многочисленные рытвины.

Слава негромко постучался, и тотчас из глубины раздался недружелюбный окрик:

— Кого несет?

— Открывай, свои, — дружески протянул Слава.

Щелкнул замок, брякнула сердито о косяк отцепленная цепь, и дверь, скрипуче повернувшись на петлях, приоткрылась.

В проходе гостей встретила унылая физиономия с семидневной щетиной на щеках.

— Проходите, — отступил мужчина немного в сторону, пропуская Стася, готового разворотом плеч снести хиленький косяк.

Следом, едва поддерживаемая за локоток Славой, вошла Ольга. В центре комнаты на вращающемся стуле спиной к двери сидела брюнетка.

— Ковыль, поверни ее, — распорядился Стась, шагнув ближе.

— Поговорить хочешь, сучка? — потянул Сергей за плечо женщину.

Стул, жалобно скрипнув, повернулся вокруг оси, и на вошедших испуганно взглянула женщина лет сорока. Серые глаза на высохшем лице казались огромными и делали ее похожей на сову.

— Узнаешь? — спросил Стась у Ольги, которая, едва переступив порог, с ужасом ее разглядывала.

— Да, — наконец произнесла она, чуть разлепив слипшиеся губы.

— А ты узнаешь эту милую девушку? — взял Стась за подбородок женщину. — Только прошу тебя говорить откровенно, — добавил он проникновенных ноток, — а то я очень не люблю совершать насилие… тем более над женщиной.

Брюнетка, вытаращив на Стася ошалелые глаза, пролепетала сдавленным голосом:

— Да, я узнаю ее, она была одной из моих девушек.

— Видишь, как славно у нас с тобой получается. Ты баба понятливая и, я бы даже сказал, разговорчивая, — улыбнулся Стась. — А теперь ответь мне, зачем ты обижала это чудное создание?

— Я ее не обижала, — плаксиво залопотала брюнетка, — у меня была своя работа, а у нее — своя. Я даже не знала, кто она такая, мне ее привели и сказали, чтобы я ее загрузила по полной программе.

— Я вижу, ты немало заработала на этой девочке, — Стась повертел головой, отыскивая, куда бы присесть, и Славик, угадав желание босса, услужливо подставил ему стул.

Теперь они сидели рядышком, едва не касаясь коленями друг друга. Со стороны их можно было бы принять за влюбленную парочку, если бы не глаза женщины, смотревшей на своего кавалера с нескрываемым ужасом.

— Я получала столько, сколько было обговорено «крышей».

— Вижу перед собой очень честное дитя, — погладил Стась волосы брюнетки. — Это так?

Глаза женщины от страха увеличились, и было неприятное ощущение, что ей достаточно будет встряхнуть головой, чтобы они упали на пол скользкими шариками.

— Да, — задрожали ее губы.

— Если это действительно так, ты должна вернуть все причитающиеся ей деньги. Ты посмотри на эту невинную девочку, — повернулся Стась к двери, где с побелевшим лицом стояла Ольга. — Ей страшно при одном воспоминании о вашем сотрудничестве. И кроме тех денег, что ты ей должна, она еще хочет небольшую компенсацию… Ольга, тебя устроит сумма в сто пятьдесят тысяч долларов?

— Да, — машинально ответила Ольга, вряд ли понимая, о чем ее спрашивают.

— Вот и прекрасно, — поднялся Стась, аккуратно поглаживая брюнетку по черным волосам.

Пряди были густые и длинные, хозяйка борделя напоминала черную холеную лисицу, попавшую в западню. Правильные черты лица, лишенные свежести, все же свидетельствовали о том, что некогда брюнетка была весьма привлекательной особой и час уединения с ней требовал немалых средств. Стась старательно намотал пряди на кулак и с лаской в голосе поинтересовался:

— Думаю, ты не станешь возражать против такого предложения?

По щекам женщины, оставляя темный след туши, покатились слезы.

— Это все, что я накопила за свою жизнь.

— Ты получаешь больше, голубушка, — Стась отпустил волосы и очень нежно вытер слезы на ее щеках. — Я дарю тебе жизнь. А она, поверь мне, стоит куда больше всех денег на свете. Так где мы можем взять сто пятьдесят тысяч «зелеными», разумеется, сейчас? — Он слегка ущипнул брюнетку за подбородок. — Только прошу тебя, не надо со мной шутить, сегодня я настроен очень серьезно.

Уже не пытаясь сдерживать слез, брюнетка всхлипнула и, некрасиво открыв рот, негромко заревела:

— Они в моей квартире… в ванной… В правом углу на полу черная плитка… а под ней в пакете находятся деньги…

— Вот видишь, как мы умеем хорошо разговаривать и понимать друг друга. Жаль, что мое сердце не свободно, у нас получился бы очень неплохой союз. Ты все слышал? — посмотрел Стась на Ковыля, устало обло-котившегося о косяк.

— Да.

— Поезжай и проверь.

— Хорошо.

— А ты, — несильно ткнул Стась пальцем в грудь Славика, — постереги ее. Она кошечка тертая, от нее можно ожидать сюрпризов.

— А как же ты?

— Сегодня ты мне не понадобишься.

— Понял.

Стась повернулся к брюнетке, которая, казалось, успокоилась совсем, и сдержанно, не повышая голоса, произнес:

— А вот это тебе от меня подарок!

Неожиданно в его ладони появился нож, и лезвие, заточенное словно бритва, полоснуло левую щеку женщины. Из раны на потемневший от грязи пол брызнула ярко-красная кровь.

— А-а! Что же ты сделал! Как я с таким лицом! — закричала брюнетка, зажимая порезанную щеку ладонями.

Очень тщательно Стась вытер хромированное блестящее лезвие краем тряпки, а потом нажатием кнопки спрятал стальное жало в ручку ножа.

— Это тебе предупреждение, крошка. Чтобы ты поняла, что мы очень серьезные люди и не собираемся шутить. В следующий раз, если ты хотя бы заикнешься кому-нибудь о нашей встрече, мое перышко прогуляется по твоему очаровательному горлышку. Уяснила? Ну вот и хорошо. Пойдем, детка, — ласково обратился Куликов к Ольге, которая как изваяние продолжала стоять у самого порога, не решаясь проходить в комнату. — Кажется, ты слегка растеряна. Ну извини меня, я совсем не хотел тебя напугать. Дай я вытру твои слезки. — Он достал из кармана платок и бережно промокнул Ольге глаза. — Ну вот видишь, все позади, теперь тебя никто не тронет. У тебя есть защитник. Ну улыбнись. Улыбнись же! Ты хочешь, чтобы я встал перед тобой на колени?

— Нет! — торопливо произнесла Ольга, щеки ее дрогнули, и губы неохотно разлепились в страдальческую гримасу.

— Ты у меня хорошая девочка. Я знал, что ты меня поймешь, — и, взяв девушку за плечи, слегка подтолкнул ее к выходу.

— Куда мы сейчас? — спросила Ольга.

По ее телу неприятной волной пробежал озноб; одетая в теплый кожаный плащ, она почувствовала невероятный холод, а зубы мелко и противно замолотили дробь.

— У меня такое чувство, что мне дышат в затылок. Поверь, в этих делах я редко ошибаюсь. Нам нужно исчезнуть, Ольга, хотя бы на полгода. А там, когда все, наконец, утихнет, мы объявимся вновь.

Глава 2

Шевцов редко обращался за помощью к Афоне Карельскому, но уж если подобное случалось, значит, по-другому поступить было невозможно.

Афоню Карельского многие причисляли к «прошлякам». После последней отсидки, лет шесть тому назад, от воровского дела он отошел и, открыв сапожную мастерскую, промышлял тем, что подбивал набойки на стоптанные каблуки да ставил заплатки на прохудившуюся обувь. Его изредка можно было встретить в дорогих казино и шикарных ресторанах, но и там он вел себя странновато, — выпив рюмку-другую, заведение покидал. Казалось, что он не обращал внимания на свой упавший статус и больше думал о заколачивании копейки, чем о нуждах тех, кто парился на нарах. Но мало кто знал о том, что в его сапожной мастерской, под дубовыми досками, всегда хранилась зеленая наличность — часть районного общака. А неразговорчивые мальчики, невесело подбивающие подошвы придирчивым клиентам, — очень надежная охрана. Подчинялись они смотрящему района, имели привычку никому не доверять и на всякий случай вполглаза наблюдали за Афоней Карельским. Общак — дело святое.

Частенько к Афоне забегали прежние подельники — вспомнить боевые деньки и просто потравить тюремные байки. Случалось, заглядывала заматеревшая молодежь. Эти больше из любопытства — им трудно было поверить, что в иные времена остро заточенным пятаком добывалось денег куда больше, чем тяжеленным фомичом. Разглядывали Афоню без всякого стеснения, как это делают туристы, созерцая разрушенные дворцы Римской империи, пусть ушедшей в небытие, но все же великой. Холеные, с мобильными телефонами в руках, с жизнеутверждающим громким смехом, они ничем не напоминали былую уголовную элиту, стремившуюся не выделяться из уличной толпы.

По-своему Афоня Карельский любил всех и никому не отказывал в приеме, и, возможно, благодаря своему легкому характеру и умению ладить со всеми, он был посвящен в самые сложные взаимоотношения между воровскими семьями.

Шевцов уверенно распахнул дверь и оказался в небольшом помещении, пропахшем отсыревшей кожей. В самом углу, нацепив черные очки на нос, Афоня огромными ножницами кромсал тонкий войлок, мимоходом сбрасывая неровные лоскуты на пол.

— Я к тебе, Афоня, — оторвал майор сапожника от дела.

Афоня Карельский приподнял очки и в упор посмотрел на Шевцова. В темно-карих глазах вора радости Вадим не увидел. Не было в них и беспокойства.

— Не Афоня, а Степан Григорьевич. Это я в «чалкиной деревне» был Афоня Карельский, а здесь я уважаемый человек, клиентуру имею, достаток, так что, будь добр, начальник, величай как положено.

Шевцов улыбнулся.

— Хорошо, Степан Григорьевич, не буду, если не велишь. А только хочу тебя спросить, какой это бес тебя попутал три дня назад?

— А что такое? — насторожился Афоня.

— Сцапал тебя наш опер, когда ты в метро одному фирмачу в карман залез. Было или нет?

Голос Афони Карельского заметно потеплел:

— Было, начальник, чего скрывать. Думал, что по новой срок мотать начну, да опер понимающий попался, сжалился.

— Да не сжалился, Степан Григорьевич, — улыбка Шевцова сделалась еще шире, — это я тебя отмазал. Попадешь ты на зону, и вся твоя ценность теряется. Ты мне на свободе нужен.

— А я-то думаю, что это опера такие жалостливые попались? Не похоже на них.

— С чего это тебя на кошелек потянуло? Я слышал, ты в завязке.

Афоня отложил ножницы в сторону и, догадываясь, что разговор будет долгим, закурил папиросу.

— Так-то оно так, конечно, а только и квалификацию терять не хочется. Кровушка хотя бы раз в полгода должна по жилам быстрее бежать, а то ведь я совсем захирею. Я как арабский жеребец, в стойле стоять ему противопоказано, иначе он сдохнет, ему простор нужен. Значит, это я тебе своим освобождением обязан? — Афоня затянулся глубоко.

— Мне, Степан Григорьевич, если бы не я, так ты бы уже пару дней в Бутырке парился.

— Чего же ты хочешь, майор? Я привык долг отдавать вовремя. Спрашивай, чай не из любопытства явился.

— А ты проницательный, — Шевцов присел рядом.

— Станешь проницательным, когда опера тебе в затылок дышат, — обиженно протянул Карельский.

— С чего ты взял? — усмехнулся майор Шевцов.

— Думаешь, я не отличу обыкновенного топтуна от опера? Я на скамейку подсаживаюсь к какому-нибудь фраеру, и он рядышком со мной. Я в толпу иду, чтобы затеряться, и он следом. Все ждет, гаденыш, когда я в карман лоху залезу, чтобы с поличным меня сграбастать.

— Трудная у тебя работа, — сочувственно сказал Шевцов.

— А ты как думал! Прежде чем в чужой карман два пальца засунешь, семь потов с тебя сойдет. И если б ты знал, как неохота на старости лет в «чалкину деревню» отправляться. Это не тридцать лет назад, когда я был молодой и зеленый, когда в жизни-то ни хрена не понимал и когда стариков уважали. Сейчас в тюрьмах в почете не понятия, а сила, вот поэтому «бакланы» и правят. И сейчас там всем тяжело, что мужику, что блатному. Так что ты хотел?

— Ты здесь один? — поинтересовался Шевцов, подняв подшитый ботинок.

Обувка была старая, прожившая не один сезон, но было похоже, что хозяин расставаться с ней не спешил, по наивности принимая ее за редкостную реликвию. Подшитая и подклеенная в нескольких местах, давно отжившая выделенный судьбой срок, она была буквально вытащена сапожником с того света. Мастера совершили настоящий подвиг, что подтверждает истину — настоящему таланту подвластно любое ремесло.

— Один, мои помощники в другой комнате, — махнул указательным пальцем за спину Афоня Карельский. — Но пока здесь у меня посетитель, они не сунутся, таков порядок.

— Воспитанные.

— Верно, отмороженным у меня делать нечего.

Шевцов аккуратно поставил ботинок на место, проследив за ревнивым взглядом Афони, и сказал:

— Мне бы хотелось знать побольше о Стасе Куликове.

— Ах, вот ты о чем, — Шевцову послышалось в голосе сапожника облегчение. Тот даже слегка повеселел. — Очень серьезная фигура.

— У меня есть данные, что его нет в живых.

— Я тоже наслышан. На твоем месте я бы не очень верил всем этим разговорам. Он дерзкий, этого у него не отнять, но его нахальство всегда сочеталось с большим умом. Даже если бы я увидел его могилу, то не стал бы верить в его кончину.

— Отчего же?

— Причин здесь несколько. Во-первых, он обидел многих уважаемых людей своей заносчивостью. Так себя не ведут, это не по понятиям! Во-вторых, он влезает не в свои дела, а за это очень строго спрашивают. Из того, что я знаю, он давно готовил себе пути отхода, окружил себя телохранителями, похожими на него фигурой, лицом. И я не исключаю того, что труп, который вы нашли в обгорелом автобусе, принадлежит его двойнику. Такой расклад в духе Стася Куликова. — Карельский на минуту призадумался. — Хотя, если уж быть откровенным до конца, я не исключаю того, что это мог быть и он. Его давно уже следовало убить. Ты знаешь, с чего он начал свою карьеру?

Афоня Карельский поднял с пола женский сапог. Осмотрев его со всех сторон, уверенно проколол шилом кожу в нескольких местах.

— Напомни, — заинтересовался Шевцов.

— Он набрал таких же отмороженных, как и он, и они начали потихоньку оттеснять воров с площади трех вокзалов. Сам понимаешь, деньги там крутятся немалые, это базарчики, небольшие магазины, гостиничный комплекс и так далее. Правда, он потерял несколько человек, но тем не менее бой выиграл. Ты ведь не думаешь, что он остановился на достигнутом? — Афоня ловко вдел суровую нить в сапожную иглу и, просунув ее в проколотое место, сделал первый стежок. — Ничего подобного! Ему этого показалось мало. Он начал оттеснять братву со всех столичных рынков. Коммерсантам стал давать свою «крышу», окружил себе беспредельщиками и отморозками, зажил не по понятиям, деньги в общак отстегивал не всегда. Старался все подгрести под себя. Даже со своих драл три шкуры. За то время, пока находится в Москве, он столько успел нахапать, что ему на десяток жизней хватит. Так что ему просто необходимо было исчезнуть.

Стежки ложились ровно, образовывая сплошную линию. Работа, судя по всему, доставляла Афоне Карельскому немалое удовольствие, от усердия он даже высунул кончик языка, а когда наконец кожа была подшита, он чиркнул кривым ножом нитку и аккуратно подвязал обрезанный конец.

— А с вашей стороны его никто не ищет? — равнодушно спросил Шевцов.

— Однако ты много хочешь знать, начальник. Ладно, скажу тебе как на духу. Его ищут, и очень старательно, и если найдут, то живым ему уже не уйти. Уж слишком много он путаницы принес. А потом, если ты нашел богатого лоха и стрижешь с него «капусту», так будь добр, поделись и с остальными. Ведь братва на зоне парится и порой даже куска мяса к столу не имеет. А он хавает в три горла и начихал на остальных.

Афоня неторопливо поставил подшитый сапог на место. Он радовался каждой своей починке так же, как некогда удачно вытянутому кошельку. Но, самое удивительное, карманник не боялся проколоть пальцы иглой, что могло привести к длительной нетрудоспособности, а следовательно, окончательно перековался. Майор Шевцов подумал, что нужно дать команду топтунам оставить Афоню в покое.

— У меня к тебе есть еще одна просьба.

— Надеюсь, не слишком обременительная, — насторожился бывший карманник, выискивая глазами очередную обувку, требующую неотложной помощи.

— Ты же знаешь, я просто так не нагружаю.

Был найден ботинок и победоносно водружен на низком обшарпанном столе. Вадим невольно улыбнулся при мысли, какое смятение поселилось бы в душах дам, если бы они узнали, чьи руки подшивали им туфельки.

— Так… И в чем дело?

— К тебе народ заходит самый разный. Разговоры ведутся всякие. Насколько я знаю, тебя не очень-то стесняются. Ты умеешь ладить со всеми.

— Есть такое дело, — согласился Афоня, польщенный похвалой.

— Если будут вестись разговоры о Куликове, ты мне сообрази. Может, его кто-то узнает в случайном прохожем, или сам где-то неожиданно объявится. Я бы хотел с ним встретиться раньше, чем те люди, которые его разыскивают.

Карельский призадумался крепко.

— Нелегкая просьба, гражданин начальник. Ну да ладно, обещаю, он все равно от нас никуда не денется, даже если вы его в одиночку запрячете.

— Значит, договорились, — поднялся майор Шевцов.

— У меня тоже к тебе просьба есть, начальник.

— Слушаю тебя, — уже у самого порога спросил Шевцов.

— Ты бы тоже не говорил никому, что меня сцапали в метро… Неудобно как-то получается. Все же знают, что я в завязке.

— Обещаю, — согласился Шевцов.

Афоня заметно расслабился.

— Я тебе вот что еще хотел сказать, начальник. Ты бы похлопотал, чтобы Корикова из Бутырки перевели. Иначе ему не выжить. Тюремное радио быстрое, так вот, люди уже знают, что Максим Кориков — корефан Куликова. А за такое дело с него спросят строго.

— Хорошо. Ну, будь, — прикрыл за собой дверь майор Шевцов.

Предупреждения, сказанные на прощанье Афоней, царапнули Шевцова. Разумеется, карманник знал больше, чем говорил, но остальное он не скажет, даже если вытягивать из него слова клещами. Эту породу людей майор знал хорошо.

В нескольких шагах от сапожной мастерской находилась телефонная будка. Шевцов набрал номер полковника Крылова:

— Товарищ полковник, это майор Шевцов говорит.

— Так, слушаю тебя, герой, — почти обрадованно отозвался Крылов.

По довольному голосу полковника можно было понять, что день тот провел не на ковре у начальства.

— Мне нужно с вами поговорить.

— Завтра, как обычно, встречаемся все у меня в кабинете, — радушно сообщил полковник.

— В нашем деле появились кое-какие новые моменты, и мне бы хотелось обсудить их с вами сейчас.

На несколько секунд в трубке установилась пауза.

— Где ты находишься? — наконец спросил полковник.

— В пятнадцати минутах от управления.

— Хорошо, я тебя жду.

Полковника Крылова Шевцов встретил в коридоре. Заметив майора еще издалека, тот раздраженно постучал пальцем по циферблату:

— Только быстро. У меня нет времени. Я вспомнил, что у меня срочная встреча с моим осведомителем. Не приводить же его сюда, в управление? — почти в отчаянии произнес полковник.

Майор изобразил на лице понимание и живо отозвался:

— Разумеется.

У полковника была уютная двухкомнатная квартира, где он обычно встречался со своими тайными агентами. Но тихий район, небольшой домик, стоящий в глубине темного двора, с выходом в тенистый палисадник, ему нужен был и для более конфиденциальных бесед. Об этом в управлении судачили многие. Наслышан был и майор Шевцов. Теперь он желал только одного — сохранить серьезность и не рассмеяться, когда полковник будет рассказывать о тактике предстоящего допроса.

— По дороге расскажешь, время не терпит, — вновь многозначительно посмотрел Крылов на часы и заторопился по коридору.

В этот период Крылов имел романтические отношения с двадцатилетней манекенщицей, подругой одного из московских влиятельных авторитетов, который даже не подозревал о том, что является молочным братом полковника милиции. В жизни все так переплетено…

— Тут такое дело, — заспешил следом Шевцов. — Не исключено, что от Корикова могут избавиться. Нельзя ли его перевести из Бутырки в какое-нибудь другое место?

Полковник Крылов приостановился и внимательно посмотрел на Шевцова.

— А ты ведь опаздываешь, майор.

— Не понял, товарищ полковник.

— Я к тому, что слаб оказался твой Кориков, сегодня утром повесился.

— Его убили, товарищ полковник.

— Ну, знаешь ли, не нам решать. Там и без нас люди имеются, разберутся. А мы свое дело сделали, задержали его, препроводили куда следует. У тебя есть еще что-нибудь ко мне?

— Товарищ полковник, Кориков с Куликовым были большие друзья, знали друг друга с детства. И его убийство — это скорее всего предупреждение самому Куликову, а значит, он жив.

Полковник явно торопился. Даже не дослушав майора, он быстро затопал дальше. Не иначе как в двухкомнатной квартире его ожидала уже расправленная постель, где он надумал учинить дознание.

— Опять ты воду мутишь. Повторяю: чтобы возобновить дело, нужны веские основания. Оно закрыто! Ну какой у тебя серьезный мотив, ты можешь мне его предоставить?

— Пока нет.

— Ну вот как будет, тогда и поговорим.

Полковник распахнул дверь и торопливо зашагал к служебной машине, где в ожидании начальства томился молоденький сержант, тоскливо положив русую голову на черный руль.

Подождав, пока машина полковника, сердито резанув сиреной, затеряется в потоке транспорта, Шевцов направился к своей старенькой «Волге».

Через полчаса он подкатил к воротам загородного кладбища. Место было пустынное, если не считать небольшой часовенки у самого входа.

У скромного двухэтажного строения, неряшливо побеленного, сидело четверо мужичков. Наверняка кладбищенские рабочие. Они неторопливо курили и, кисло улыбаясь, рассказывали друг другу похабные байки. Глядя на этих мрачноватых и безликих могильщиков, невольно чувствуешь смятение, замешенное на суеверном страхе: для них ежедневная смерть такая же обыкновенная работа, как для булочника выпечка хлеба.

Вокруг кладбища деньги крутятся немалые, но Шевцова всегда удивлял омерзительно неряшливый облик служителей смерти: в глиноземе, с перемазанными лицами, они напоминали обычных бомжей, проживших половину своей жизни на городских свалках. А церквушка, стоявшая недалеко от входа с небольшим флигельком, больше походила на богадельню, и всякого, кто видел эту картину, подмывало достать припрятанный рубль и с жалостливой физиономией бросить к ногам рабочих.

Единственное, что удерживало от щедрого жеста, так это глаза могильщиков — холодные и очень спокойные, каких не бывает даже у самых заносчивых бродяг. На каждого посетителя кладбища они смотрели как на потенциального покойника, при этом профессионально рыскали взглядом по фигуре, будто уже намеревались брать мерку для будущей ямы.

— Послушайте, ребята, где здесь могила Стася Куликова? — подошел Шевцов ближе.

— Кулика, что ли? — спросил один из них, высохший и черный, как астраханская вобла, так и бросался в глаза мартовский загар.

— Его самого, — ответил Шевцов. — Вместе когда-то парились под Воркутой, хотел могилке его поклониться.

— А-а, — изобразил на лице нечто похожее на сочувствие загорелый и уже бодро, явно принимая Вадима за своего, заговорил: — Пойдешь прямо по этой аллее метров пятьдесят, а там, у бетонного столба, повернешь направо и держись левой стороны. Могила у самой тропы, там увидишь.

— Спасибо, братцы, — с чувством отозвался Шевцов и, не дожидаясь ответного слова, затопал по тропе.

Кладбище было убогим, и такая знаменитость, как Стась Куликов, упокоенная в местном красноземе, значительно поднимала его статус. Таким личностям, как Кулик, пристало быть захороненным не где-то на окраине Москвы, а на Ваганьковском кладбище, вблизи собора, в окружении прочих почивших знаменитостей, а он лежал среди рядовых граждан, ничем особым не проявивших себя при жизни.

Могилу Стася Куликова майор Шевцов увидел сразу. Точнее, каким-то шестым чувством он выделил ее еще издалека среди множества однотипных, густо натыканных крестов. А когда подошел поближе, даже не удивился своему предвидению.

Как ни странно, все очень простенько, без затей. Обыкновенно. Грустный глинистый холмик с дешевеньким, небрежно сваренным крестом, грубоватая пайка выпирала некрасивыми узлами. Если бы не знать, что на глубине двух метров покоится человек, бывший при жизни теневым префектом Юго-Западного округа, чьи возможности распространялись куда шире, чем у его официального коллеги, то можно было бы подумать, что это могила самого заурядного человека, самое большое геройство которого заключалось в том, чтобы не поздороваться со сварливой соседкой на лестничной площадке.

Обычно таких авторитетов, как Стась Куликов, хоронят с большой помпой. На площади перед кладбищем бывает тесно от дорогущих автомобилей, народ на могилу приходит сентиментальный, чувствительный. И никто из присутствующих не осудит, если иной и поморщится плаксиво. Речи на могиле, как правило, всегда короткие, но очень емкие и больше напоминают клятвы, чем слова прощания. Памятники на могилах высокие и капитальные, какие не часто встретишь даже у политических вождей. Иначе нельзя, братва не поймет. Никакая религия не обходится без святых мест, а уголовная и подавно. Ведь должна же куда-то приходить подрастающая молодежь, чтобы совершить обряд причащения и дать клятву на верность братству.

Теперь у Вадима Шевцова не оставалось никаких сомнений по поводу воскрешения Стася Куликова. Не тот он человек, чтобы вот так бездарно сложить буйную головушку и быть упрятанным в сырой осиновый гроб. На кресте даты рождения и кончины. Фотография отсутствовала, что само по себе было очень знаменательно.

Постояв еще немного, майор затопал в обратную сторону. У самого входа ему повстречался все тот же высохший мужичок с несмываемым загаром на впалых щеках.

— Ну как, навестил кореша? — На лице дежурное участие. В умных, слегка прищуренных глазах трудно скрываемый интерес. О нежданном госте он хотел бы узнать побольше.

— Главное наше с ним свидание впереди, — очень серьезно ответил майор Шевцов.

— Это верно, — легко согласился могильщик. — Все мы под богом ходим, кому знать, если не мне. — Ответ майора он принял за глубокую мысль.

По его озадаченному лицу было заметно, что он хотел спросить что-то еще. Но в той среде, где он находился, задавать вопросы было не принято.

Махнув на прощание рукой, Шевцов вышел за ворота кладбища.

Глава 3

— Одна беда: там совершенно невозможно следить. Абсолютно ровное поле с торчащими крестами. Нет ни кустов, ни деревьев, ничего такого, за чем можно было бы укрыться. Я уже думал об этом, — мелко барабанил по столу карандашом майор Шевцов, — так что идея выставить там пост наблюдателей очень неудачная. Если Куликов и в самом деле жив, то сейчас он предельно осторожен, он даже близко не подойдет, едва почувствует для себя какую-то опасность. К тому же я не исключаю, что могильщики могут быть связаны с Куликовым и шепнут ему мгновенно, как только заподозрят что-нибудь неладное. Здесь нужно придумать что-то похитрее. Но вот что?

Вадим в раздражении швырнул карандаш в сторону, и тот зарылся в ворох исписанных бумаг. Тяжело откинувшись на высокую спинку стула, он заложил ладони за голову и устало поинтересовался:

— Может быть, у кого-то есть другие предложения?

— А если устроить на кладбище нашего человека? — предложил капитан Васильчиков.

— Исключается, — после некоторого раздумья от-ветил майор. — Могильщики — это каста, они хорошо знают друг друга, связаны многолетней дружбой, об-щими знакомыми, работа там, хотя и пыльная, но весьма прибыльная, и поэтому к себе они берут исключительно своих. И если мы будем навязывать им нашего человека, пусть даже через подставных лиц и с хорошими рекомендациями, это может вызвать кривотолки. И это еще не самое худшее! — поднял палец вверх Шевцов. — Например, на него случайно может обрушиться стенка свежевырытой могилы, а он, будучи пьяным, не сумеет выбраться со дна и задохнется. Кстати, у нас бывали подобные случаи. Или, еще пример, с края ямы скатится ломик и стукнет его по темечку. Но даже если трагедии никакой не случится, могильщики все равно не допустят его в свой круг. А если Куликов и в самом деле жив, то он в первую очередь узнает о подозрительном пополнении. Нет, здесь необходимо действовать как-то поювелирнее.

И вновь карандаш, оказавшись в его руках, забил беспокойную дробь.

Четыре дня назад майор Шевцов бросил курить. В очередной раз. Для начала он подарил пачку «Бонда» своему водителю и, оставшись без сигарет, сильно страдал. Он мучился даже не от того, что не может закурить, а просто как бывший курильщик не имел права запретить своим коллегам дымить в этой комнате. И сейчас был вынужден испытывать огромные неудобства. Но хуже всего было то, что Шевцов не мог ни о чем думать, кроме как о паре крепких затяжек. Обязательно глубоких, чтобы горячий дым раздирал бронхи и в броуновском движении гулял по лабиринтам легких. Мысль в таком состоянии напоминала хиленького карлика и не желала расти. А следовало придумать что-нибудь нестандартное, отчего даже у хронического скептика полковника Крылова зачесался бы затылок.

Вадим Дмитриевич молча наблюдал за капитаном Васильчиковым. Умеет дымить красиво, стервец! Впрочем, Олег все делает изящно. Этого у него не отнять. Даже если он в присутствии третьих лиц похлопывал хорошенькую секретаршу ниже талии, то это не расценивалось как вульгарное поведение, а больше смахивало на нестандартное ухаживание.

Внимание Вадима привлекла пачка сигарет. Мятая. Некрасивая. Из нее вызывающе торчали три сигареты и словно проверяли майора на прочность. Остальные в комнате, не подозревая о муках майора, вытаскивали из пачки сигарету за сигаретой и лихо, как это делают пацаны в пору взросления, раскуривали и дымили под самый потолок.

Все, хватит самоистязания! Вадим торопливо выудил из пачки сигарету и сунул ее в рот. Зажигалки на столе не оказалось. Майор приподнял газету. Исчезла, зараза! Не было ее и среди вороха бумаг. Понятное дело, он с куревом завязал, но с зажигалкой, купленной в Париже, расставаться не собирался. Память, знаете ли. Сержант Сергей Белов, с выражением блаженного, только что заполучившего в качестве пожертвования золотой червонец, беззаботно поигрывал именной зажигалкой.

— Дай сюда! — выхватил ее Шевцов у сержанта. — Прикурил, положи на место. Не пацан ведь, чтобы баловаться. Опять о бабах думаешь?

— Да так, — чуть покраснел сержант и виновато отвел глаза в сторону.

Пламя выскочило из сопла махоньким дьяволом и мгновенно обожгло конец сигареты, слегка примятой. Майор с наслаждением затянулся. Легкие, позабыв о едва начавшемся посте, с удовольствием приняли в себя табачный дар. Боже, какое счастье, и стоило ли себя так пытать? Вадим даже закрыл глаза, прислушиваясь к собственному организму, который буквально орал от блаженства.

— Ты же, кажется, бросил, — произнес Васильчиков, пытаясь смотреть на майора с сочувствием. Но вместо сопереживания в черных зрачках прыгали бесенята — и ты не удержался!

— Бросишь тут с вами, — аккуратно поставил он зажигалку на стол.

— Так мне как, товарищ майор, пачку сигарет вам возвращать? — безрадостно поинтересовался Алексей.

— Ладно, — отмахнулся Шевцов, — считай это моим подарком. Когда у тебя день рождения?

— Через полгода.

— Считай, это тебе на день рождения от меня.

— Спасибо, товарищ майор, — улыбнулся сержант.

— Пришла кому-нибудь дельная мысль? Ну? — Майор посмотрел на стажера, парня лет двадцати, круглого и холеного, похожего скорее на кондитера, чем на будущего опера.

— Может, завербовать? — предложил тот, неопределенно пожав плечами.

— Словечек-то каких нахватался, — хмыкнул майор. — Мы тебе не абвер… Хотя в твоих словах есть здоровая мысль, — задумчиво протянул он. И уже решительно, видно, отыскав какой-то выход, заговорил: — Нет, не годится. Здесь есть риск. Вдруг этот человек захочет поиграть в двойную игру, тогда мы в провале. А потом, подобная разработка требует всегда очень много времени, а у нас его просто нет. У меня есть другое предложение. Установить на кладбище, в пределах видимости, машину, в ней будет видеокамера, которая станет записывать каждого, кто подойдет к могиле. Установим дежурство, кассету будем менять. Камера должна работать бесперебойно день и ночь. Понаблюдаем с недельку, а там посмотрим, что будет дальше. — Майор неожиданно улыбнулся. — У меня такое ощущение, что нас ждут впереди очень интересные сюрпризы. — И, раздавив окурок о блюдечко, произнес: — Надымили. Надо бы хоть форточку открыть.

Глава 4

— А куда мы едем? — спросила Ольга, не выдержав затянувшегося молчания.

Она так и не сумела выработать свою линию поведения со Стасем. Подлаживаться к нему было бесполезно — он менялся на протяжении дня неоднократно и, как древнегреческий актер, имел за спиной по несколько масок. Подобное лицедейство можно было наблюдать только на сцене. А что касается профессионализма, то даже самым именитым артистам он смог бы преподать неплохой урок мастерства.

Так же молниеносно менялись и его планы. Еще неделю назад они, счастливые, бродили по улицам Парижа, взявшись за руки, и не думали съезжать с Елисейских полей, по крайней мере, с полгода. Но уже вечером Стась объявил о своем решении возвратиться в Москву. Ольга тихо запротестовала, пытаясь объяснить, что они не реализовали даже сотую часть планов, которые задумали, но внезапно наткнулась на жесткий взгляд Стася. Точно такими же глазами он смотрел тогда на хозяйку притона перед тем, как полоснуть ее лезвием по лицу, и Ольга с ужасом подумала, что теперь настал и ее черед.

Но далее голос Куликова прозвучал неожиданно мягко:

— Я очень хочу, чтобы ты понимала меня, моя девочка. Тогда нам с тобой будет хорошо. Ты меня слышишь?

— Да.

— Вот и славно. Знаешь, я просто здесь очень устал. Я соскучился по дому. И потом, в Москве у меня имеются кое-какие дела. Вот выполню их, и мы вернемся, — говорил он так же ласково. — Хорошо?

— Я сделаю все, как ты хочешь.

— Такой ты мне нравишься.

— А что мы там будем делать?

Куликов едва глянул на Ольгу и произнес с улыбкой:

— Скоро узнаешь.

Больше к этой теме они не возвращались.

«Мерседес» аккуратно подрулил к воротам кладбища, потеснив на обочину выехавшую навстречу «девятку», и, не обращая внимания на протестующие звуки клаксона, сделал разворот и занял удачное место на выезде.

— Мне нужно кое-кого здесь повидать. Ты останешься в машине или пойдешь со мной? — учтиво поинтересовался Куликов.

Ольга недовольно фыркнула:

— Это не самое романтическое место для свиданий.

— Возможно. Считай, что я оценил твой юмор по достоинству. Значит, я пойду один.

Стась распахнул дверцу, вылез и чуть косолапой походкой затопал по дороге. Он шел уверенно, не оборачиваясь на кресты, тесным рядком выстроившиеся по обе стороны, как если бы проделал этот путь не однажды. Свернул на нужную аллею и остановился у скромной могилы с просевшим холмиком. На проржавленном убогом кресте некрасиво, по правую сторону, висел пожухлый венок. Кладбище было безлюдным — на аллеях сплошная грязь. Но Куликов не мог отделаться от чувства, будто за ним кто-то настороженно наблюдает. Несколько минут он боролся с искушением, а потом, не выдержав, обернулся. Как и прежде, его молчаливо встретили кресты. И больше никого.

В последнее время он стал чересчур мнительным.

Поправив воротник, Стась неторопливой, но твердой походкой направился к машине.

Ольга, удобно откинувшись на спинку кресла, курила, выпуская упругую серую струйку в полуоткрытое окошко. На спокойном лице блаженство. Было похоже, что кладбищенская благодать начинала ей нравиться.

Куликов, решительно распахнув дверцу, сел на водительское место.

— Ты был долго…

— Знаешь, чью могилу я посетил? — чуть улыбнувшись, спросил Стась.

— Понятия не имею, — пожала Ольга плечами.

— Вот это ты напрасно, — Куликов повернул ключ зажигания. — Ты его прекрасно знаешь.

Ольга щелчком выбросила сигарету в окошко и вежливо удивилась:

— Вот как… Очень интересно. И чью же могилу ты посетил?

«Мерседес» с нахальством светского джентльмена оттеснил грохочущий самосвал и, заняв свободную полосу, прибавил скорости, обгоняя попутные машины.

— Свою, детка.

Куликов бросил взгляд на девушку и увидел в ее глазах суеверный ужас.

— Разве так бывает?

— Как видишь, случается.

Продолжая стойко сохранять спокойствие, Крачковская спросила с деланным равнодушием:

— Ты мне расскажешь, как это произошло?

Стась надавил на газ и не без удовольствия почувствовал, как адреналин, выброшенный в кровь, забурлил:

— Конечно. Теперь от тебя, девочка, у меня не осталось больше секретов.

Глава 5

Майор Шевцов вытащил из сумки кассету и сунул ее в видеомагнитофон. На большом экране «Самсунга», как и раньше, рельефно обозначились свеженасыпанные глинистые холмики, почерневшие кресты и стая ворон, оккупировавших ограду. И больше ничего! Ровным счетом.

Втайне он надеялся, что судьба преподнесет ему ребус, над которым не грешно будет поломать голову целому отделу, но уже седьмые сутки Вадим лицезрел безрадостную картину кладбищенского покоя. На всех кассетах абсолютно одно и то же: кресты, могилы и каркающее воронье, суетливо перелетающее с одной ограды на другую.

Ничего необычного не предвещала и кассета, изъятая накануне. Правда, в отличие от прошлых дней — по-весеннему грязных и сырых, — слегка распогодилось, и из-за серой плесени облаков робко пробилось солнце.

В последнее время Шевцов задерживался допоздна. Здание управления в этот час было полупустым — очень неплохое время, чтобы осмысленно поработать и побаловаться пивком.

Достав из холодильника баночное пиво, он движением мизинца распечатал его и, устроившись поудобнее в глубоком кресле, с азартом любителя фильмов ужасов принялся наблюдать за мрачным унынием.

Шевцов выпил первую и принялся за следующую баночку, как вдруг в кадре появился мужчина в черном длинном пальто, в шляпе, он казался обыкновенным человеком, каких частенько можно встретить, печально бредущих за траурной процессией. Сначала Вадим не обратил на него особого внимания, приняв его за случайного прохожего, и продолжал безмятежно попивать пивко. Но мужчина повернул на аллею, на которой был захоронен Куликов. Внутри заныло от сладостного предчувствия. Тот шел, не оглядываясь по сторонам, как по хорошо знакомой улице. Рядом, обеспокоенная чужим присутствием, взлетела с креста огромная ворона и, недовольно каркая, устремилась в голубую пустоту.

Мужчина остановился напротив злополучной могилы. Стоял неподвижно, как солдат в почетном карауле.

— Обернись!.. Обернись!.. — шептал майор Шевцов, и, словно услышав его мольбу, мужчина посмотрел назад, невольно устремив взгляд прямо в объектив видеокамеры.

Вадим этого очень желал, но психологически не был готов к тому, что увидел на экране: на расстоянии пяти шагов на него в упор смотрел воскресший Стась Куликов. Кулик стоял около могилы еще минуты две. Вот ударил порыв ветра, и он, зябко поеживаясь, поднял воротник и, поддев концом ботинка слежавшийся ком глины, пошел прочь.

Видеокамера еще несколько минут наблюдала за его чуть криволапой походкой, а потом Кулик исчез из поля зрения, затерявшись среди оград.

Шевцов допил пиво, заев его тонким ломтиком осетрины, и перемотал кассету немного назад. И вновь он увидел мужчину в длинном модном пальто, неторопливо идущего к месту своего захоронения. Вадим остановил кадр на том самом месте, где мужчина, развернувшись, смотрел в камеру. Сомнений быть не может. На кладбище был Куликов. Сколько раз он держал в руках его фотографии и, казалось, изучил его лицо куда лучше, чем свое собственное. А может, это вовсе не Куликов, а упырь, уставший от тесного объятия могилы. Покойничек, так сказать, решил нанести визит своим недоброжелателям. От неприятных мыслей по коже пробежался холод.

Подняв трубку телефона, Шевцов снова потревожил начальство.

— Геннадий Васильевич?

— Да, это я.

— Вам звонит майор Шевцов, — Вадим старался не выдать своего волнения.

— Что там у тебя? — Голос прозвучал слегка раздраженно. Полковник не любил, когда ему звонили позднее восьми часов вечера.

— Я нашел Куликова.

— Вот как, — прозвучал интерес. — Где?

— Как вы знаете, на кладбище мы установили видеокамеру, так вот на одной из кассет запечатлен Стась Куликов.

— Дело очень серьезное. Ошибки быть не может? Мало ли похожих людей.

— Похожих людей немало, но ведь не до такой же степени, Геннадий Васильевич.

— Хорошо. Я тебя понял. Ладно, не будем обсуждать это по телефону, поговорим обо всем завтра, — и, не прощаясь, положил трубку.

Вадим почувствовал себя усталым. Неплохо было бы разрядиться после трудового дня и провести остаток вечера в обществе прекрасной дамы.

Шевцов достал блокнот и, внимательно вчитываясь в каждую строчку, принялся перелистывать страницы. Список был внушительный и включал в себя около пятидесяти женщин, с которыми судьба свела его хотя бы однажды. Он любил общаться с прекрасной половиной человечества. И это не всегда были ни к чему не обязывающие разговоры за чашкой чая. В женщинах его привлекала страсть, подчас жесткая, кошачья, способность выгнуть спину и рычать от удовольствия. Вадим был из тех людей, чью жизнь можно было проследить именно по личным блокнотам. Понимая, что связь с женщиной не может оставаться бесконечной, он вписывал их внешние параметры, отмечая особенности темперамента, полагая, что в далекой старости чтение подобных дневников сможет здорово позабавить его. Но тем не менее Шевцов не был циником и женщин любил. Каждая из них трогала в его душе какую-то особенную струнку, о которой он и не подозревал, именно жажда нового толкала его к очередным приключениям.

Вадим Шевцов мог познакомиться с женщиной на улице, на трамвайной остановке, в автобусе, но особенно успешно у него получалось установить с ними отношения непосредственно на службе. Как врач, не упускающий возможности завести шашни с миловидной пациенткой, так и он при случае продолжал более тесное знакомство с той или иной очаровательной свидетельницей. Таких женщин в его коллекции было большинство.

Каких-то года два назад майор мог заводить романы одновременно с несколькими девушками и совершенно не ощущал перегрузки. Такие связи не тяготили его ни морально, ни физически, но с некоторых пор он стал чувствовать усталость. Хотелось какой-то стабильности, душевного покоя, что ли. Количество женщин вовсе не перерастало в качество, наоборот, с возрастом он становился все менее разборчивым, стараясь не обидеть отказом даже самую невзрачную.

Все переменилось полгода назад, когда при раскрытии одного из ограблений ему пришлось допрашивать совсем молодую девушку с красивым именем Виолетта.

Сначала майор затеял небольшой, ни к чему не обязывающий флирт, но кто знал, что обыкновенное дурачество может перерасти в чувство? Красивая, яркая, как фотомодель на обложке столичных журналов, Виолетта привлекала внимание многих мужчин. Редкий из них не оборачивался в ее сторону. В такие минуты Шевцов переполнялся гордостью — вот вы на нее глазками зыркаете, а я сегодня вечерком сброшу с этой красавицы платье и сделаю ее, как хочу.

Уже более не сомневаясь, Вадим набрал номер Виолетты.

Чуть низкий, но очень приятный голос сдержанно отозвался:

— Да.

— Это я, Виолетта. Ты меня ждешь?

— Я тебя всегда жду. Приезжай.

— Я буду через полчаса.

Сложив папки с делами в сейф, Шевцов надел пиджак и, бросив прощальный взгляд в зеркало, вышел.

Нечасто у майора отношения с женщинами развивались столь стремительно. Хотя бы потому, что он не любил, когда они отдаются сразу же после первого свидания. В этом случае напрашивалась обыкновенная мысль, что нечто подобное они проделывают после знакомства и с другим мужчиной. Но Виолетта ворвалась в его жизнь, словно смертоносное торнадо в курортную зону, сумела разрушить и разметать многие его привычки, заставив позабыть прежние, казалось бы, очень устойчивые связи. Несмотря на внешнюю хрупкость, она была очень сильной женщиной и всегда знала, чего хотела, — в этом Шевцов убедился на первом же допросе. Впрочем, именно такой и должна быть подруга главаря банды. Ей светил немалый срок, но майор сделал все возможное, чтобы девушка проходила по делу как свидетельница.

Вадим остановил «Волгу» возле шестиэтажного здания. Широкий парадный подъезд, увенчанный лепниной из каменных колосьев да с голубками, не успевшими расправить крылья, свидетельствовал о том, что построен дом был в эпоху великих свершений; высокие мраморные ступени, сработанные на века, — у всякого, кто поднимался по ним, невольно должна была возникать мысль, что он входит не в обыкновенный подъезд, а взбирается к богу. Некогда элитный дом обмельчал. Хотя во многих квартирах по-прежнему жили потомки тех людей, чьими портретами украшали большие улицы и центральные площади. Ни внешним видом, ни манерой вести себя они совсем не напоминали ушедших титанов. По большей части это были совсем незаметные люди, выгуливающие по утрам собак и терпеливо отбывающие на скучной службе положенные восемь часов. Природа словно посмеялась над усопшими гигантами, превратив их внуков в крохотных карликов. Обмельчавшая порода уныло сидела на протертых скамьях, громко сквернословила и с чекистским прищуром наблюдала за всеми, кто перешагивал порог именитого дома.

Кроме отпрысков бывшей партийной номенклатуры, в доме проживали дельцы всех мастей и представители тонкого прослоя народившейся буржуазии, оперировавшие танкерами с нефтью и эшелонами, груженными цветным металлом, так же легко, как школяр таблицей умножения. Бизнесмены скупали квартиры у стариков, отброшенных на периферию жизни, получая в свое распоряжение целые этажи, устраивали для себя личный коммунизм. И только несколько квартир сдавалось внаем уставшими от одиночества вдовыми бабками, пережившими своих маститых мужей на целые десятилетия

Виолетта жила именно в такой квартире. Ее хозяйкой была бабка восьмидесяти лет от роду. Самодостаточный и обеспеченный божий одуванчик. Глядя на ее всегда улыбающееся лицо, охотно верилось, что все невзгоды проносились мимо ее светящихся жизнью глаз.

Сейчас Виолетта была одна. Хозяйка уехала на недельку погостить к приятельнице.

Виолетта открыла дверь почти сразу. На ней был короткий красный халатик, он выгодно подчеркивал белизну кожи и одновременно демонстрировал ноги профессиональной манекенщицы, сильные и рельефные. У каждого, кто видел такую красоту, непременно возникало желание узнать, а так ли уж совершенна она под платьем, как подсказывает воображение.

— Ты не спросила «кто там». А вдруг это насильник? — ласково пожурил Шевцов девушку, шагнув в комнату, пропахшую дорогими духами.

Губы Виолетты чуть дрогнули, и поди разберись, что прячется за скупой мимикой — сдержанная радость от встречи с любимым мужчиной или коварство озорной амазонки, способной угробить любовника лишь потому, что тот недостаточно ласков был в постели.

— Я бы не растерялась, в этом случае мне бы пришлось расслабиться и получить удовольствие.

Виолетта была шутница, и скучать с ней не приходилось. Шевцов слегка обнял девушку за плечи:

— Тогда ты бы не оставила для меня ничего, и я мог бы обидеться.

Поцелуй был нежный, в самую шею, и озорница от нахлынувших чувств прикрыла глаза.

— Боже, — выдохнула она, — какой же ты все-таки мужчина! Ты даже не разделся, а уже успел довести меня до экстаза.

— То ли еще будет, Виолетта, — многозначительно пообещал Вадим, снимая пиджак. — Насколько я понимаю, у нас с тобой впереди целая ночь. А мы ведь такие выдумщики, и нам будет чем заняться.

— Очень обнадеживающее начало.

Взяв Шевцова за руку, она потянула его в комнату.

— Господи, как у тебя хорошо и как гармонично, — бросил он взгляд на картину, где были изображены в духе позднего ренессанса прародители, изгнанные создателем из рая. — Ты умеешь поддерживать уют.

— Что ты! — махнула рукой Виолетта. — В этом отношении я такая бестолковая, вот моя хозяюшка, это да! Это все благодаря ей. — Виолетта вдруг остановилась. Ее тонкие и прохладные руки лианами оплели его шею, и она горячо зашептала в самое ухо: — Я не дождусь, когда же она, наконец, отправится на тот свет, чтобы это милое гнездышко досталось нам. Ведь у нее никого нет. Может быть, ты мне поможешь в этом, все-таки ты майор милиции.

Шевцов убрал со своей шеи ее тонкие руки — гибкие лианы неохотно расставались со своей жертвой, и он почувствовал некоторое сопротивление.

— Когда-нибудь твои шуточки доведут тебя до следственного изолятора, — мрачно произнес Шевцов.

— Но ведь ты спасешь меня… как и раньше, мой нежный рыцарь! Разве не так? — Виолетта заглянула ему в самые глаза.

— Я не господь бог, и мои возможности ограничены.

— Неужели ты бросишь свою девушку, пускай немножко порочную, но все-таки любимую? — капризно поинтересовалась она.

— Я буду носить тебе в следственный изолятор вкусные передачи.

Виолетта села на мягкое кресло и закинула ногу на ногу. Под халатиком у нее ничего не было, и Вадим почувствовал, как в горле запершило.

— Я ради него так рискую, а он про передачи заговорил. Если бы мой Тима знал, что я связалась с легавым, он непременно подослал бы к моему порогу парочку киллеров, которые, не раздумывая, затянули бы на моей тонкой шее красивую удавочку. Ты когда-нибудь задумывался об этом?

Вадим присел рядом. Подруга обладала одной особенностью — она могла выглядеть очень целомудренно даже в том случае, если лежала с раздвинутыми ногами. Разве можно упрекать в распущенности супермодель, демонстрирующую нижнее белье? А халатик на плечах Виолетты смотрелся так же невинно, как ряса на монашенке.

— Задумывался, — очень серьезно ответил Шевцов.

Отчасти Виолетта была права. Компания, к которой она когда-то имела непосредственное отношение, была очень опасной. Кроме десятка нашумевших грабежей, на их счету было четыре убийства, а изнасилование в их среде считалось детским баловством.

— Так что тебе придется носить не передачки в тюрьму, а цветочки на свежую могилку.

— А ты часом никого из своей прежней компании не видела? — невинно поинтересовался Шевцов.

— Не видела и видеть не хочу, — отрезала Виолетта. — А почему ты об этом спросил?

И вновь в ней невольно проявилась бывшая подружка главаря банды. Шевцов знал о том, что ее побаивались; кроме острого язычка, она имела еще немалое влияние на предводителя, от расположения которого зависело не только материальное благополучие члена банды, но и его жизнь. Именно такие девушки и становились комиссарами во время Октябрьского переворота, а позже, взяв в руки «АКМ», прививали революционную бациллу странам Латинской Америки.

— Я за тебя волнуюсь.

— А вот это слышать приятно, — отозвалась Виолетта.

Девушка прижалась к нему всем телом — мягкая, теплая, и Вадим ощутил прилив желания. В сущности, мужчине для счастья нужно совсем немного: милую понимающую женщину, парочку детишек и чтобы на плите всегда стоял разогретый ужин. Когда тебе за тридцать, потребность в уюте ощущается особенно остро, к тому же как никогда понимаешь, что жизнь быстротечна, а в мошонке несмолкаемым хором продолжает пищать неродившееся племя.

— Выходи за меня замуж, — неожиданно сорвалось с губ Вадима.

— Ты это серьезно? — очень натурально округлила глаза Виолетта. — Ты влюбился в женщину без предрассудков? Порочную и к тому же с криминальными наклонностями? А ты не боишься, что я могу испортить тебе карьеру? Я ведь женщина трудно управляемая.

— Все это так, — согласился майор Шевцов, — но у тебя есть одно качество, которое значительно перекрывает все твои отрицательные стороны. А именно — ты очень сексуальная и, признаюсь, я не встречал более волнующей женщины, чем ты. Так что ты ответишь на мое предложение?

— Мне надо подумать. Решение очень серьезное. Все-таки не каждый день моей руки просит майор милиции.

— Хочу тебе заметить, в твоем замужестве будет масса преимуществ. Если на тебя нападут хулиганы, то тебе не придется звать на помощь милицию, она будет у тебя под боком. В буквальном смысле слова.

— Возможно, это будет самый решающий аргумент перед тем, как я приму окончательное решение.

Сдерживать нарастающую страсть не имело смысла. Шевцов провел ладонью по ее шее, запрокинув голову назад, после чего рука медленно скользнула вниз, поглаживая упругие груди. А пальцы ловким перебором дотрагивались до твердых сосков, заставляя Виолетту дышать все более глубоко. Теперь халат выглядел лишним. Осторожно, чтобы не разрушить возникшую ауру, Вадим расстегнул одну пуговицу, оголив часть груди, и бережно, как если бы хотел испить цветочного нектара, прижался губами к ее соску.

— Боже, — сладостно воскликнула Виолетта, — ты хочешь, чтобы я отправилась на тот свет от счастья?

Шевцов на секунду оторвался от нее и, заглянув в приоткрытые глаза, сказал:

— И это только начало. Представь, что будет дальше.

Ладонь, поигрывая пальцами, поползла ниже и, натолкнувшись на преграду, остановилась в бессилии.

— Как много нужно преодолеть, прежде чем доберешься до любимой женщины, — очень серьезно пожаловался Шевцов.

На низкой тумбочке из красного дерева в маленькой коробочке находилось три вида помады, здесь же лежали небольшие раскрытые ножницы. Вадим свободной рукой дотянулся до них и срезал пуговицу. Она упала на голые колени девушки и весело закатилась в самый угол комнаты.

Ресницы Виолетты протестующе дрогнули, но тут же она сдалась, следуя новой ласке, еще более искушающей, — Вадим с упоением провел языком по ее гладкому животу, одновременно стягивая с ее рук халат. Виолетта поспешно откинула руки назад, помогая ему освободить себя от оков. А когда халат был сброшен и небрежно смят, а Виолетта, уже не стесняясь своей наготы, опрокинулась на спину, Вадим в полной мере дал рукам свободу для фантазии. Он бережно гладил ее упругие бедра, умело выбирая чувствительные места, и Виолетта, откликаясь, вздрагивала и нервно, как рыба, лишенная привычной стихии, открывала рот. За год их знакомства Вадим сумел изучить каждый сантиметр ее кожи и понимал, что большего совершенства ему не приходилось знать. Особенно красивы были у нее бедра, слегка удлиненные, с тонкой и прозрачной кожей, через которую были видны проступающие вены. Он любил поглаживать их внутреннюю сторону, и Виолетта, слегка раздвигая ноги, провоцировала его на новые фантазии и предоставляла возможность для нового маневра.

Небольшой кустик темных волос внизу живота, умело ухоженный, подобно английскому газону перед дворцом сиятельного лорда, не выглядел вызывающим, пальцы сами собой заскользили в его сторону и мягко утонули во влажной ложбине.

— Я тебя хочу. — Виолетта открыла глаза и, ухватив Шевцова обеими руками, притянула его к себе.

Вадим слегка улыбнулся:

— Я успел это заметить, но для того, чтобы у нас все получилось так, как мы хотим, я должен снять брюки. Ты не возражаешь, моя голубка?

— Господи, — ресницы Виолетты задрожали. — Я мечтаю об этом! Думаю, когда же, наконец, он перестанет меня мучить и скинет свои дурацкие портки.

Вадим стянул с себя носки, распоясал брюки и, присев на диван, поочередно стянул с ног штанины.

— Знаешь, — неожиданно прервала молчание Виолетта, — ты очень музыкально раздеваешься. Тебе случайно не приходилось выступать в стриптиз-барах?

— В каких еще стриптиз-барах?

— В тех, где раздеваются мужчины.

Шевцов поморщился:

— Неужели я похож на такого?

— А почему бы и нет, там очень неплохо платят. У меня даже есть знакомые, которые зарабатывают именно таким образом. Мне кажется, что ты имел бы в таком заведении нешуточный успех. Ты прекрасно сложен, а главное, красиво раздеваешься. Для мужчины это всегда важно. Если бы ты занялся подобным бизнесом, то я была бы твоей самой горячей поклонницей. — Виолетта погладила Шевцова по груди, потом капризно надула щеки. — Хотя нет, не надо. Я бы тебя очень ревновала. Мне бы хотелось, чтобы ты принадлежал мне одной. А потом, если ты будешь там работать, тебе обязательно придется побрить на груди волосы, а они делают тебя очень сексуальным, а меня просто возбуждают. Ты такой аппетитный, что мне так и хочется тебя укусить.

Избавившись от последнего лоскута материи, Вадим лег рядом.

— Самое главное, не надо увлекаться, — улыбнулся он, прижимая девушку своим телом.

— Только не торопись, — почти жалостливо попросила Виолетта, — я хочу еще немного полежать. У нас ведь впереди целая ночь.

Вадим неохотно скатился назад:

— Воля дамы для меня закон. Хотя, признаюсь, делаю я это не без сожаления.

— А ты вправду мог бы жениться на мне? — вдруг спросила Виолетта, повернувшись.

От тела девушки исходил жар.

— Да. — К своему удивлению, Шевцов обнаружил, что голос его прозвучал достаточно твердо. — Ты мне нужна. Я часто думаю о тебе и, наверное, даже больше, чем нужно. А может, я просто больной?

— Мне бы хотелось верить, что ты просто влюбленный мужчина.

— Похоже, что это так.

Через синий абажур настольной лампы тускло пробивался свет, и комната, погруженная в морской мрак, давала простор фантазии. Виолетта с распущенными волосами напоминала хорошенькую русалку, а сам он выступал в роли беса-искусителя, пожелавшего воспользоваться ее прелестями.

— А теперь приготовься к самому главному, — прошептал Вадим.

Он нежно обнял Виолетту за плечи. Почувствовав, как она раздвинула ноги, предоставляя ему пространство, Вадим осторожно, стараясь не причинить ей боль, уверенно вошел.

Глава 6

Майор Шевцов выключил видеомагнитофон, изображение, мгновенно смявшись, потухло. Некоторое время в комнате была тишина. Затем полковник Крылов начал нервно стучать пальцами по столу. Сейчас он напоминал фельдмаршала, принимающего генеральное решение.

Дробь раздражала многих, но высказаться по этому поводу не отваживался никто, и все присутствующие с умными физиономиями слушали музыкальную композицию полковника.

— Та-ак, очень интересно, — наконец страдальчески произнес Геннадий Васильевич. — Награды получили, от премий тоже не отказались, а он, стало быть, живехонький по кладбищу разгуливает. Веселенькое получается дельце, нечего сказать.

— Так точно, товарищ полковник, — ввернул майор, собирая со стола разложенные снимки.

— А может быть, все-таки это не он? — не сдавался Крылов. — Мало ли на свете похожих людей?

— Очень сомнительно, товарищ полковник, — упрямо возражал Шевцов, — вы же сами видели его на пленке. А потом, вот эти снимки, — взял он в руки пачку фотографий. — На них он тоже запечатлен. Все сходится один к одному.

Дробь прекратилась, и в кабинете установилась зловещая тишина.

— Забавная ситуация, — вновь выдавил из себя полковник. — Он, стало быть, живее всех живых? Так получается, майор?

— Точно так, товарищ полковник. Так, может, мы все-таки заведем дело?

— Признаюсь, господа офицеры, не приходилось мне сталкиваться с подобными случаями, а тем более заводить дело только по подозрению, что наш покойничек неожиданно воскрес.

— Но вы же сами видите, все сходится в точности, товарищ полковник, — не унимался Шевцов. — Его лицо! Это точно! Второго такого быть не может!

— Вадим, хочу тебе сказать, я специально просмотрел наши оперативные съемки, где был заснят Куликов. Так вот, у человека, который записан на пленке, не только лицо, но даже точно такая же походка, как у Куликова. Дело будем заводить, — слегка хлопнул по столу полковник, — а как доложить об этом начальству, уже моя забота. Все свободны.

Шевцов радостно улыбнулся.

— Спасибо, товарищ полковник.

— А чего ты радуешься-то? — укорил Геннадий Васильевич. — Хорошего от этого мало, тебе только хлопот прибавится. Его ведь еще и ловить нужно.

Шевцов с Васильчиковым поднялись почти одновременно.

— За этим дело не станет, товарищ полковник. Разрешите идти?

— Идите. И без Куликова не возвращайтесь, — напутствовал Геннадий Васильевич.

Глава 7

Шевцов посмотрел на часы. Пора уходить. Через полчаса у него встреча с Афоней Карельским. Сказав дежурному, что появится часа через полтора, майор забрался в свою машину и, повернув ключ стартера, лихо отъехал со служебной стоянки.

Афоня ждал майора неподалеку от Центрального рынка, во дворе пятиэтажного дома. Он явно скучал и лениво, как человек, пресыщенный удовольствиями, пил баночное пиво маленькими глотками. Несмотря на близость автострады и огромный рынок, который гудел озабоченно и сердито, как потревоженный улей, место здесь было спокойное. За гаражами, плотной стеной вставшими возле дороги, собеседников не увидать, а со стороны дома их скрывала мощная крона дерева, нагло заглядывающая корявыми сучьями в окна третьего этажа.

Шевцов едва кивнул и опустился рядом на скамейку, примяв расстеленную газету.

— О Куликове что-нибудь узнал?

— Нет. Как в воду канул, — честно ответил Афоня. — Пришлось выходить на нужных людей, но даже они ничего не знают. Если он и живой, то вращается в собственном кругу, а эти люди его не выдадут. Слишком многое их связывает.

У самой скамьи с надеждой прыгал взъерошенный воробей, явно выпрашивая подношения. Афоня выгреб из кармана какой-то темный сор и щедро швырнул его под ноги. С радостным чириканьем попрошайка ухватил что-то и, отлетев в сторону, принялся усердно поклевывать.

— Может, ты плохо интересовался?

— Ты бы меня, майор, не учил, как спрашивать надо. В нашем деле следует проявлять такт, а то за лишние вопросы можно и без головы остаться. Но меня другое удивляет, гражданин начальник: все его точки работают как часы. Абсолютно никакого сбоя. Мне приходилось наблюдать, как после смерти хозяина точки мирно, безо всякой стрельбы уходили под нового владельца. А тут они работают, как и раньше, и за все это время не было никакого наезда.

— И что это значит?

Воробей доклевал соринки, слетал по каким-то своим делам и уже через минуту вернулся с целой стаей приятелей. Они весело прыгали под ногами, крикливо щебетали, требуя угощения, и, казалось, старались делать все, чтобы на них обратили внимание.

Афоня, порывшись, достал из другого кармана полгорсти семечек, ссыпал их на головы воробьям. На каждый взмах птицы реагировали бурно, мигом отлетая в сторону, словно подозревали, что их хотят ухватить за лапы. Удостоверившись в добрых намерениях людей, озорники вновь собирались к небогатой поживе.

— А то! Никто не верит в смерть Куликова! Слишком уж все это неубедительно. Все-таки Кулик — величина, и таких молчком не хоронят. В пользу моего предположения и еще один примерчик имеется. Тут трое молодых попытались на магазин винный наехать, что под крышей Кулика находится, так их изуродованные тела потом в каком-то овраге отыскали.

— А может, у него в бригаде вырос какой-то лидер, вот и держит всех в кулаке? — предположил Шевцов.

Афоня Карельский ответил не сразу.

— Команда у него сильная, спору нет. Чтобы такие точки удерживать, да еще в центре Москвы, так сказать, в самом хлебном месте, одной наглости будет маловато. Поверь! Но явных лидеров нет. Если бы такой появился, его свои бы заклевали. Никто из них даже близко не стоит со Стасем Куликовым, а он был настоящей фигурой. Всех держал во! — сомкнул пальцы в кулак Афоня. — И попробуй рыпнись. Голову оторвет махом!

— Понятно, — качнул головой Шевцов. — А если попытаться у бригадиров поспрашивать? Ведь кому-то они деньги все-таки отдают?

— Тоже верно, — лениво согласился Афоня Карельский. — Возможно, его братки чего-то и знают, но у них ничего не вытащить и клещами. Это народ тертый.

— И все-таки попробуй к следующему разу узнать, где находятся близкие кореша Куликова. Если он живой, так, может, он у них и отлеживается?

— Попробую, начальник, хотя я тебе уже сказал, что за подобное любопытство и голову могут отвернуть.

Однако расставаться Афоня не собирался. Такое поведение было не в его характере, чаще после подобных встреч он бежал от майора, как черт от ладана. А сейчас, уподобившись красной девице, упер глаза в землю и поднять не хочет.

— Что у тебя там еще стряслось, колись! — в раздражении произнес Шевцов.

— У меня к тебе просьба имеется, начальник, не знаю даже, как и начать.

— Говори без вступлений, в чем проблема?

Афоня обладал талантом влипать во всевозможные истории, и Шевцову приходилось постоянно подключать людей, чтобы выдернуть его из очередного дела. Интересно, что же приключилось в этот раз?

— Понимаешь, начальник, — наконец, осмелился поднять бледно-голубые глаза Афоня, — у нас тут компашка была. Ну, девочек вызвали, все как положено. Посидели, выпили, мне одна телка досталась, вот с такими буферами, — выставил вперед обе ладони вор, — сговорились за сотню баксов. Ну, я ее зажал в уголке и отодрал от души, — глаза его сделались озороватыми. — А потом сунул руку в карман, а у меня там всего двадцать долларов. Я ей их протягиваю. А она возьми и прошипи мне в лицо: если я остальные не отдам ей сейчас же, то заявление на меня в ментовку напишет, что я ее изнасиловал. Хотел я ей по роже звездануть, но, слава богу, удержался. Не мое это дело, с бабами воевать. Расстались как будто бы по-мирному, а потом оказалось, что она на меня, сучка, и в самом деле написала. Еще ее сутенер ко мне приходил, женишком представился, сказал, что процентики накопились. Хотел его по стене размазать, а из-за двери еще три рыла высунулись. Короче, майор, на счетчик меня посадили. И сам понимаешь, если к своим обращаться, тоже объяснять им трудновато будет: раз бабой попользовался, будь добр плати, а если денег нет, так и в дыру нечего было залезать. И расплатись, даже если на счетчик поставили. И потом, майор, пойми меня правильно, какой позор будет, если меня не за дело закроют, а за мохнатый сейф! Меня-то все человеком считают, а тут такое!

Афоня Карельский был расстроен искренне, даже голос его как-то изменился и перешел на страдальческий сип. Ситуация и вправду была нелепой: имея три судимости за грабеж, попасть за решетку по заявлению проститутки об изнасиловании.

— В каком районе заявление?

— В Краснопресненском.

— Ладно, придумаем что-нибудь, — пообещал Шевцов, скрывая улыбку. — У меня в этом районе кое-какие связи имеются, так что, думаю, сработает. С заявлением, правда, придется повозиться, бумага вещь серьезная.

— То есть? — непонимающе заморгал Карельский

— Подход к женщине надо будет найти, чтобы она переписала его, что ли. А может, ты женишься на ней, Афоня? Девушка, видишь, честная, не прощает бесчинства. Из вас очень хорошая пара получится. Да и хватит тебе ходить в холостяках, детишки пойдут, семьянином примерным заделаешься, — подмигнул Шевцов.

— Будет тебе, начальник, изгаляться, — в отчаянии бросил Афоня, явно не расположенный к шуткам. — Да мне допрос братва уже в КПЗ учинит, как это я такие уважаемые статьи поменял. И было бы на что! — в сердцах воскликнул он. — И вообще, как это можно за мохнушку садиться, когда с бабой за стакан вина можно договориться!

— Ну, это смотря какая баба! — возразил Шевцов. — Иная так может раскрутить, что без штанов останешься.

— Знавал я таких, — неожиданно сладко заулыбался Афоня Карельский, вспоминая о чем-то своем, а потом, добавив в голос жалости, продолжил: — Очень тебя прошу, начальник, уважь.

— Попробую помочь. У нас такие бабенки, как правило, на особом учете. Как она себя называла, не припомнишь?

— Марией назвалась… Фамилию ведь не спрашиваешь перед тем, как трахнуть.

— Это верно, — согласился Шевцов.

— Постой, кажется, ее одна из девиц Росомахой назвала. Я тогда сразу подумал, что очень на кликуху похоже, и сама она была такая, с огромной копной, крепенькая, злющая. Когда я ее насадил на хрящ любви, она меня за плечо цапнула, как зверек какой-то. Я тогда даже и не понял, с чего это она, со страха или от удовольствия. Так ты поможешь, майор, обещаешь?

— Сказал же! — чуть раздраженно отозвался Шевцов.

— Только не затягивал бы с этим делом, а то ведь закроют!

Шевцов уже поднялся с лавки и, не ответив более на мольбу Афони, заторопился восвояси.

Глава 8

Майор Шевцов не врал, когда сказал, что в Юго-Западной префектуре у него имеется прихват. Этот человек занимал немалый пост и обладал огромными возможностями, одного его слова было достаточно, чтобы застопорить любое дело. Но обращаться к нему следовало только в крайнем случае, когда иные возможности уже исчерпаны. Такой момент еще не настал, а потому нужно попробовать другие пути, и действовать надо тонко, чтобы не засветить полезного информатора.

В районном отделе у Шевцова работал приятель, учились на одном курсе, не сказать, что были в особо дружеских отношениях, но пиво после экзамена пили частенько. Поздоровавшись с дежурным, Шевцов уверенно направился в кабинет розыска.

Майор Губаев никак не отреагировал на открывшуюся дверь — что-то быстро писал на листе бумаги, при этом его лицо выглядело настолько суровым, словно он черкал предсмертную записку. От этого занятия он оторвался только тогда, когда Шевцов несколько раз кашлянул в кулак.

Губаев не выразил особого удивления. Он повел себя так, будто они расстались всего пять минут назад, словно не было пропасти длиною в несколько лет. Кивнув головой, он показал на стул и поинтересовался:

— Дело есть или как?

Шевцов слегка смутился. Конечно, он не надеялся, что бывший сокурсник кинется ему на шею, но он вправе был рассчитывать на более радушный прием, все-таки их связывала не только совместная учеба, но и вояжи по женским общежитиям, когда они менялись подружками.

— Я слышал, ты идешь на повышение? — поинтересовался Шевцов, желая проверить свое предположение.

И не ошибся. Губаев засветился весенним солнцем, не в силах скрывать распиравшую его радость.

— Уже и до вас дошло! Однако быстро летят слухи, не ожидал.

— МУР, что поделаешь! И куда ты идешь, если это, конечно, не составляет государственной тайны?

— В аппарат. Только тихо об этом. Наши, похоже, не знают, опасаюсь, что козни начнут чинить. Если прорвусь. Можешь не сомневаться, попробую что-нибудь и для тебя придумать.

Губаев надулся мыльным пузырем, и создавалось впечатление, что достаточно дотронуться до него пальцем, как он разлетится на мелкие брызги.

— Я к тебе по делу, Илья. У тебя среди проституток не значится случайно такая Росомаха?

— Томка, что ли? — мгновенно отреагировал Губаев. — Сивкова?

Несмотря на прорезавшуюся спесь, Илья был настоящим профессионалом, этого у него не отнять, и в своей голове, словно в компьютере, держал мельчайшие подробности десятков дел, сотни кличек и еще множество всего, что может пригодиться в оперативной работе.

— Фамилию я не знаю. Известно, что баба очень видная, с большой копной волос.

Губаев махнул рукой.

— Можешь не сомневаться, Сивкова. Только от ее красоты мало что осталось.

— Что так?

Шевцов никак не мог предположить, что Сивкова и Росомаха одно и то же лицо, ведь Томка Сивкова была еще той дамочкой, и в сейфах милиции на нее имелось немало документов.

— А вот сейчас увидишь, она, кстати, здесь, дает показания. Так что ты можешь сам у нее расспросить, что хочешь. Пойдем, я тебя провожу. — Губаев поднялся и, не оборачиваясь, вышел из кабинета. Шевцов послушно заторопился за бывшим приятелем.

В самом конце коридора Илья остановился перед дверью без таблички, вместо нее цифра 4.

— Заходи, — распахнул Илья дверь, приглашая Шевцова вовнутрь.

За небольшим столом, расположенным у самого окна, сидел худощавый скуластый парень лет двадцати семи. Он водил заточенным карандашом по серому листу бумаги и что-то спрашивал у женщины в синей шапочке, сидящей спиной к двери.

— Павлик, это наш человек, майор Шевцов, поработаете с ним вдвоем, у него есть кое-какие вопросы к этой барышне.

— Хорошо, Илья Владимирович, — охотно согласился скуластый и улыбнулся Шевцову, как старинному знакомому. — Присаживайтесь.

— Если будут проблемы, дай знать, — сказал Илья и, махнув на прощанье рукой, вышел из комнаты.

Вот так все просто. Илья молодец, избавил его от ненужных объяснений и, возможно, заполнения разного рода бумаг.

Шевцов пододвинулся поближе, стараясь рассмотреть женщину, но она, будто нарочно, не глядела в его сторону. И только тут Вадим заметил, что из-под шапочки вылезает краешек бинта — голова у проститутки была перевязана.

— Ну что вы на меня все смотрите? — не выдержав, обернулась женщина. — Ведь затылком чувствую.

Шевцов неожиданно смутился.

— Извините, — произнес он, уткнувшись взглядом в кипу книг, возвышающихся на столе.

Закрывая левую щеку, широкой полосой голову женщины перетягивал бинт. Под самым глазом из-под тампона просачивалась свежая кровь.

— Насмотрелись? Теперь у меня от лица ничего не осталось. — Голос ее был совсем не плаксивый, наоборот, она будто злорадствовала над собой.

— А вы не могли бы рассказать, что произошло? — как можно мягче попросил Шевцов.

— Я возвращалась с работы. — Она сделала небольшую паузу и со значением посмотрела на скуластого парня в штатском. Тот ободряюще кивнул, дескать, продолжай, тут все свои. — И у самого подъезда ко мне подскочили двое. Один зажал рот и приставил к животу нож, а другой просто стоял рядом и улыбался. Мне сначала показалось, что это обыкновенные грабители или насильники. Второй, который с улыбкой, сказал первому: «Пускай она говорит, если будет орать, прирежь». Тот отпустил меня, и я стала умолять, чтобы не убивали, начала давать им деньги. В сумке у меня было немного, тысяча долларов. Но они даже не взглянули на них, а потом второй, с улыбочкой, спросил, все ли я свои грехи помню. Я ему стала говорить, что стараюсь жить не греша. А тут он меня как спросит: «Помнишь ли такую Ольгу Крачковскую?» — Росомаха на мгновение запнулась, а затем продолжала: — Я сказала, что помню, она моя подруга, тогда он вытащил из кармана нож и полоснул им два раза по щеке крестом. А потом сказал: «Это привет тебе от твоей подруги». И еще добавил: если я кому-нибудь скажу, они непременно меня убьют. Вы уж не выдавайте меня, товарищи следователи, — всхлипнула Росомаха. Лицо ее при этом приобрело еще большую выразительность, и выглядела она теперь куда моложе, чем это показалось в самом начале разговора.

— Вы успели их рассмотреть? — очень вежливо спросил Шевцов.

— Тот, что резал, все время стоял в тени. К тому же, сами понимаете, в моем положении было не до запоминания. Но когда он шагнул в сторону подъезда, где меня держал другой, мне показалось его лицо знакомым. Но я все-таки не уверена… Дело в том, что одно время я частенько бывала у гостиницы «Россия»… там работала моя подруга, — быстро поправилась она, — и мне показалось, что именно там я видела этого человека, и, похоже, он там за главного. К нему очень уважительно относился персонал, администраторы. А вел он себя по-хозяйски. Может, он из «крыши»? — робко предположила Тамара, бросив на Шевцова быстрый прицельный взгляд.

Даже сейчас, растеряв половину своей красоты, Росомаха оставалась женщиной эффектной. Густые темно-каштановые волосы тяжелыми прядями спадали на плечи. Нос прямой, тонкий. Глаза темно-коричневые, слегка раскосые, что придавало ее облику восточную загадочность. Наверняка в ее жилах было намешано много кровей, но доминировала одна, доставшаяся ей от далеких предков половцев. Каждый, кто познает такую женщину, непременно чувствует себя бесстрашным завоевателем, ворвавшимся в стан врагов и заполучившим самую желанную добычу — жену побежденного царя.

Неожиданно Шевцова ослепила догадка. Она явилась к нему, подобно вспышке молнии в летний погожий день, когда, казалось бы, ничто не предвещает грозу, но что-то подсказывает — быть непогоде! Скорее всего это была интуиция профессионала, выработанная многими годами напряженной работы. И теперь он понял, что эта встреча была далеко не случайной. Уподобившись опытной ищейке, Шевцов продолжал рыскать по тропе, на которой отчетливо отпечатались следы убегающего врага.

Стараясь не выдать волнения, он сглотнул сухой комок и как можно спокойнее, пряча дрожь в пальцах, извлек из внутреннего кармана пиджака пачку фотографий и положил перед Росомахой.

— Посмотрите, пожалуйста, внимательнее на эти снимки, может быть, вы кого-нибудь узнаете?

В глазах Тамары не вспыхнуло ни малейшего интереса. Вяло, как если бы ей предлагали оценить на предмет искусства какое-нибудь непотребство, она взяла стопку фотографий и принялась лениво изучать, откладывая каждый просмотренный снимок на край стола. Всем своим видом она давала понять, что процедура эта ей неинтересна и выполняет она ее только из уважения к майору.

Шевцов напряженно наблюдал за ладонями женщины. Сейчас она держала в руках фотографию Куликова, копию того кадра, который был сделан недавно на кладбище. Фотографы удачно заретушировали покосившиеся кресты. С трехдневной щетиной на лице, с поднятым воротником и втянутой в плечи шеей, Куликов напоминал политика перед решающими выборами, с грустными глазами, в которых просматривалась забота о благополучии и процветании нации.

Сивкова бесстрастно откинула фотографию к остальным, не выказав волнения даже дрожью пальцев, и принялась за изучение очередного снимка.

Майор Шевцов едва сдержал разочарование. Нестерпимо захотелось закурить и отвести душу несколькими глубокими затяжками крепчайшего табака. Вот так всю жизнь — разгребаешь тонны навоза, прежде чем доберешься до чего-нибудь стоящего. Думаешь, подобрался к разгадке вплотную, а она вдруг делает тебе ручкой и удаляется в неизвестность семимильными шагами.

— Постойте, — неожиданно произнесла Росомаха и, потеряв интерес к остальным фотографиям, взяла в руки предыдущий снимок. На лбу появилась глубокая морщина, лицо приобрело осмысленность. — Вот этот как будто похож.

В голосе слышалось сомнение, но Шевцов уже знал, что Тамара не ошибается, таких совпадений не бывает.

— Посмотрите повнимательнее, — мягко настаивал он, — может, вам только показалось, мало ли похожих людей.

Но теперь голос ее прозвучал куда увереннее. Росомаха уже не сомневалась.

— Это он! Теперь я не сомневаюсь! — проговорила она голосом прокурора, читающего обвинительное заключение. — Только здесь он более серьезен.

— Прояснилось? — с улыбкой спросил парень, вертя в руках шариковую ручку.

— Кое-что, — скупо ответил майор Шевцов, стараясь скрыть ликование.

Выходит, Стась Куликов никуда не исчезал. Неосторожно он себя ведет, ой как неосторожно. Так ведь и погореть можно по-крупному.

— Вы его поймаете? — с надеждой спросила Тамара.

— Попробуем, хотя это будет непросто, — признался Шевцов, собирая снимки в аккуратную стопочку.

— Только, ради бога, не называйте ему меня. Вы не видели, какие у него глаза! Он просто меня убьет.

— А второго вы не запомнили?

— Другой был пониже ростом. Крепенький такой.

— Может, какие-то особые приметы вспомните?

На лбу вновь обозначилась тоненькая морщинка, что свидетельствовало об интенсивном умственном процессе.

— Нос у него перебит. И красный шрам… вроде на правой щеке.

Описанное подходило под облик Ковыля, ближайшего друга Куликова. В подобную удачу трудно было поверить.

— У меня к вам еще один маленький вопрос: вы кем работаете?

В глазах Росомахи вспыхнули настороженные огоньки — напрасно расслабилась, с этими ментами всегда следует держать ухо востро.

— Я временно неработающая, — слегка растягивая слова, произнесла Росомаха.

Получилось несколько жеманно, примерно так кинодивы рассказывают о своих многочисленных захватывающих романах на золотых пляжах Лос-Анджелеса приставучим журналистам.

Перехватив взгляд майора Шевцова, скуластый опер скучноватым голосом внес некоторую ясность:

— Тамара у нас человек свободной профессии, я правильно трактую? — чуть улыбнулся парень.

— Именно так, — слегка прикрыв глаза, отозвалась Росомаха.

— Это что-то вроде художницы? — невинно продолжал Шевцов.

— Что-то вроде нее, — охотно согласилась женщина.

«После порезов на лице заниматься „творчеством“ ей станет значительно труднее», — не без жалости подумал Вадим.

— А вы случайно не знакомы со Степаном Григорьевичем Горевым?

Глаза Тамары недоуменно расширились — чего уж она никогда не будет делать, так это спрашивать фамилии своих клиентов.

— Что-то не припоминаю.

— Вот как, — искренне удивился Шевцов. — А мне он рассказывал, что вы с ним были довольно… как это сказать… в близких отношениях. Дело в том, что вы написали на него заявление об изнасиловании. Он очень близко принял это к сердцу и даже немного заболел, оттого просил переговорить с вами, чтобы вы забрали свое заявление обратно.

Свою кличку Росомаха получила не зря. Во всем ее облике ощущалось нечто диковатое. Таким женщинам недостаточно простора следственных камер, даже обыкновенный прогулочный тюремный двор для них мал. Они рождены для свободы, а в скученных затхлых помещениях быстро дряхлеют, превращаясь в неопрятных старух.

С минуту она хлопала ресницами, соображая, оставаться ли в роли целомудренной и обиженной дамы или по полной программе выдать весь красноречивый запас валютной проститутки. Благоразумие взяло верх — ссориться с милицией было не с руки. Росомаха презрительно фыркнула и сказала сквозь зубы:

— Я вижу, милицию совсем не интересует моя поруганная честь.

Шевцов стойко выдержал ее ненавидящий взгляд.

— Послушай, Тамара, ты не такое невинное дитя, каким хочешь выглядеть. Сама пойми, зачем портить карьеру Афоне Карельскому? Право, некрасиво, ему ли идти за насилие на старости лет, когда остальные статьи у него за грабеж да разбой. И не совестно ли тебе на такого серьезного человека наговаривать?

Росомаха покачала ногой и, понимая, что играть роль светской оскорбленной дамы уже не имеет смысла, жестко произнесла:

— Я не из тех баб, что отдаются мужикам ради собственного удовольствия. Я женщина деловая и очень ценю свое время. А потому время, проведенное в моем обществе, должно быть хорошо оплачиваемо. Если он этого не понимает, поверьте, я найду способ вернуть свои кровные.

Дама была настроена решительно. А из ее поведения следовало только одно — у нее очень серьезные покровители, то бишь сутенеры.

Шевцов улыбнулся: именно из таких, как она, со временем получаются строгие мадам, которых побаиваются девочки и уважают клиенты. Чьи притоны являются местом досуга самых влиятельных людей.

— А ведь я с тобой уже знаком — заочно. Я даже знаю многие твои привычки.

— Вот как, интересно послушать, — усмехнулась Тамара.

Несколько лет назад Шевцов занимался делом о тройном убийстве «ночных бабочек», и Тамара Сивкова проходила в нем как свидетельница. Хотя у следствия имелись немалые основания надолго запереть ее в Бутырку. Ведь кто-то навел преступников на квартиру проституток именно тогда, когда у них скопилась значительная наличность. Таким человеком могла быть только близкая подруга. Информация о ней лежала в отдельной папочке на его рабочем столе.

Росомаха вовсе не была похожа на смертельно раненного зверя, верилось, что даже в таком виде ее общество стоило немалых денег.

— Ну хотя бы то, что ты любишь отдыхать на Средиземном море и проводишь на пляжах Кипра по три месяца в году. Теплая вода, солнце, воздух — все там располагает к любви. — Шевцов невольно посмотрел на ее длинные ноги. — И всякий раз ты возвращаешься оттуда состоятельным человеком. Тебя там знают и очень ценят, насколько мне известно, там у тебя есть постоянные партнеры… по бизнесу. Я также знаю, что у тебя на руках уже имеется билет в Грецию. Так вот, я могу пообещать, что визу тебе не дадут, если мы не договоримся. Или пусть даже ты приедешь туда, но станешь объектом интереса местной полиции и тем самым подставишь и своих замечательных клиентов.

— Билет я уже сдала, — раздраженно ответила Тамара, — мне нужно сделать пластическую операцию.

— Кое-что я знаю и о твоем сутенере, — с любезной улыбкой продолжал майор Шевцов.

Тамара едко отреагировала:

— Меня не интересует его сексуальная ориентация.

Шевцов расхохотался:

— Меня тоже. — После чего заговорил жестко, выделяя каждое слово: — Меня беспокоит нечто большее, что может очень сильно осложнить тебе жизнь, если, конечно, об этом узнает твой сутенер.

Майор заметил, как по лицу Росомахи, словно рябь по воде, пробежала мелкая дрожь, и она болезненно поморщилась. У женщины богатая биография, и наверняка в ее жизни найдется немало эпизодов, какие она хотела бы скрыть от сурового милицейского ока.

— О чем вы?

Ресницы Росомахи наивно запрыгали. Теперь она напоминала Мальвину, которой лестны ухаживания хулигана Буратино, и она не прочь бы потискаться с ним в темных уголках кукольного театра, только как на такое поведение отреагирует сеньор Карабас?

— Прежде чем встретиться с тобой, я немного покопался в архивах и натолкнулся на массу прелюбопытных фактов. — Шевцов сделал небольшую паузу, как бы настраивая собеседницу на деловой лад, и, не сбавляя серьезной тональности, продолжал: — Я не буду говорить о том, что в свое ремесло ты пришла в пятнадцать лет. Тяжелое детство, многодетная семья, искуситель-отчим. Все это происходило не только с тобой. Грех говорить, но не ты первая и не ты последняя. Давай остановимся на более позднем твоем периоде. Тебя подкладывали, детка, под очень уважаемых людей, и один твой поцелуй стоит столько, сколько заслуженный профессор не получает за год работы. Это очень серьезный бизнес! Некоторые твои знакомые, например, двадцатилетний Костик, он так и считает, что ты деловая женщина с солидной репутацией. Кажется, вас с ним связывает не только постель, но и взаимные чувства. Верно?

Взгляд у Росомахи потемнел.

— Верно. И что дальше?

— А ты не боишься потерять своего мальчика, когда он узнает о тебе всю правду? Понимаю, это жестоко, но таковы правила игры, Тамара, и их нужно принимать.

Вот уже и нет сильного нагловатого зверька с ощетинившейся рыжеватой шерстью, а есть обычная баба, мечтающая на излете короткого девичьего века заполучить для себя пусть крохотный, но выстраданный кусок счастья.

— Вы хотите, чтобы я забрала заявление. Что для этого нужно?

— Самую малость — подписать разрешение на изъятие заявления.

— И у кого, разрешите вас спросить? — подняла она глаза. Странно, но Шевцову показалось, что он вновь увидел задиристого зверька, готового царапнуть когтистой лапой своего обидчика.

— У начальника отделения, — спокойно ответил майор, подавая Сивковой чистый лист и авторучку.

Ручка быстро заскользила по бумаге.

— Число и подпись не забудьте, — ненавязчиво подсказал Шевцов.

Заявление было написано ровным крупным почерком, несмотря на торопливость, очень аккуратно. Шевцов с интересом посмотрел на Росомаху: если она делает так же качественно и другую работу, то завязавшееся знакомство можно бы и углубить.

— Ведь знала же, что выйдет как-нибудь так. — В гневе она подтолкнула лист бумаги, который, совершив нехитрый финт, успокоился под рукой Шевцова. — И дернуло меня у ментов защиты просить! Пользуйтесь!

Шевцов взял листок, быстро прочел и, одобрительно хмыкнув, сложил и сунул его в карман пиджака.

— Лети, птичка, только не особенно увлекайся полетами, а то там, куда ты воспаришь, слишком жарко, можно и крылышки опалить по неосторожности.

Росомаха поднялась и направилась к выходу.

— Послушай, Росомаха, советую тебе крепко подумать, прежде чем сделать очередную глупость. Твои хозяева, кажется, не догадываются, что у тебя есть клиенты на стороне. Насколько я знаю, это не одобряется. Хотя чисто по-человечески я понимаю твое желание иметь хорошо обеспеченную жизнь. Но ведь денежки текут мимо кассы. Так что предупреждаю тебя: если выкинешь что-нибудь, то о твоем… частном предпринимательстве сутенеры узнают в первую очередь. И еще вот что: если кому-нибудь станет известен наш разговор, то я тебя сдам Стасю Куликову. Да, это тот самый человек, которого ты узнала на фотографии.

Страха в глазах Росомахи Шевцов не увидел, скорее это был взгляд, полный самого настоящего презрения — как вы смеете сомневаться в честности порядочной девушки.

Не ответив на прощальное пожелание майора, она с силой распахнула дверь, и еще с минуту в длинном коридоре отделения раздавался удаляющийся стук каблучков.

Глава 9

— Детка, вокруг меня не так много преданных людей, как кажется. При первой же возможности они продадут меня даже не за тридцать сребреников, а за пятак! И поэтому я очень ценю обыкновенное человеческое общение. И способен многое сделать для людей, которых я люблю и которые, я надеюсь, любят меня, — не повышая голоса, произнес Стась.

— Но зачем нужно было резать этим бедным женщинам лица! — почти закричала Ольга.

— Дорогая моя, я не хочу, чтобы ты расстраивалась. — Люди, близко знавшие Стася, вряд ли могли подумать, что он способен на такую нежность. — То, что я делаю, все это для тебя, и я не хочу слышать, как тебя обижали… пусть даже в прошлой жизни.

Встретившись со Стасем Куликовым, Ольга многое приобрела и в первую очередь — уверенность в себе, чего не замечала за собой ранее. А тряпки, о которых она мечтала в девичестве, виделись ей такой безделицей, что не стоило и говорить. Ольга давно потеряла счет своим нарядам и могла менять по три костюма в день, а на деньги смотрела теперь без всяких эмоций, как кондитер на разноцветные фантики. И вместе с тем она потеряла немало: теперь она не могла бродить по улицам, как бывало раньше, а если все-таки выходила, за ней неотступно и угрюмо следовал широкоплечий белобрысый парень с длинными, как у орангутанга, руками. Он никогда не вынимал ладони из карманов плаща, и, даже не обладая богатой фантазией, можно было предположить, что сжимает он в них далеко не фигу.

Это был человек Стася. Говорили, что он нем. Возможно. Во всяком случае, Ольга ни разу не слышала его голоса и даже не пыталась его разговорить. Поначалу его присутствие смущало ее, это сродни тому, когда дама заходит в туалетную комнату, а галантный кавалер подглядывает за ней через неприкрытую дверь. Потом Ольга привыкла к его постоянному присутствию и даже смирилась с его тяжеловатым взглядом и неулыбчивым лицом, а позже и вовсе перестала замечать его, как это бывает с собачонкой, приставшей на улице и терпеливо семенящей следом.

Поэтому каждую прогулку в обществе Стася она воспринимала радостно.

Нельзя сказать, что последний год она чувствовала себя словно бы под домашним арестом. Были обычные развлечения: рестораны, где не в диковинку голые грации, танцующие между фужерами с шампанским, выезды на природу, где существовал свой традиционный набор — стрельба из автоматов по выпитым бутылкам, купание нагишом и прочие прелести. Но не редкость и походы в театры, до которых, как оказалось, Стась был весьма охоч, а в своей среде даже слыл театральным интеллектуалом.

Этот день стал именно таким, только в этот раз они направлялись на какую-то крупную светскую тусовку, где, как обещал Куликов, в компании дюжины известных политиков будет десятка полтора деятелей искусств: художники, писатели, поп-звезды. Мероприятие было ангажированным, под острый соус и великолепные отбивные нарождающаяся партия с импровизированной трибуны хотела запустить бациллу политики в светлые умы. Вряд ли им это удастся — голодное брюхо к учению глухо.

Куликов хотел пойти на это сборище не потому, что нуждался в общении. По характеру он был малоразговорчив, а если все-таки говорил, то его речь больше смахивала на разговор бравого генерала с необстрелянными солдатами. Ему просто были необходимы свежие ощущения, без них он высыхал. Нечто подобное испытывает наркоман, умирающий от ломки до тех пор, пока в его кровь не попадает очередная доза. Соседство с опасностью наполняло жизнь смыслом, и это был единственный наркотик, к которому Куликов оставался неравнодушен.

Взяв Ольгу под руку, Стась бережно вел ее через длинный коридор в просторный зал, где уже были расставлены столы со всякой снедью. Оттуда, на фоне негромкой мелодичной музыки, раздавалось бренчание металла, звон стекла и обрывки фраз. У самого порога, в дорогих серых костюмах, возвышались великовозрастные мальчики, они жизнерадостно улыбались каждому, будто рассчитывали на щедрые чаевые.

Со стороны Стась с Ольгой представлялись роскошной парой. Прямая осанка Ольги и глубокое декольте на ее бальном платье притянули к ней немало восторженных взглядов. Куликов видел успех Ольги и относился к нему обыкновенно, как человек, привыкший к тому, что ему достается все самое лучшее.

— А этих мальчиков, про которых я тебе рассказывала… ты их убил?

Ольга подняла глаза. Лицо Куликова выражало озабоченность и ни малейшего беспокойства. На нее смотрел человек, уверенный в своей правоте.

— Если я тебе скажу, ты мне все равно не поверишь… Может быть, ты устала от меня? Устала от моей опеки, так и скажи. Крикни, что рядом с тобой убийца… Признаюсь, я не безгрешен. Твои слова найдут должный отклик в сердцах нашей бравой милиции. Благо их здесь много, — показал он на двух молодых людей, стоящих у стены с рациями в руках. — Я сейчас нахожусь в розыске, и милиция будет тебе благодарна за поимку опасного преступника, может быть, даже дадут премию. Например, получишь какие-нибудь часы, а то и вовсе покажут по телевидению. Ты станешь знаменитостью, давай кричи! Я никуда не тороплюсь. Я даже не стану сопротивляться, обещаю тебе, если уж погибать, так по воле любимой женщины.

Куликов остановился в самом центре зала, освободил руку Ольги и застыл в ожидании. Сейчас, несмотря на близость, их разделяла пропасть.

Ольга молчала.

— Я хочу добавить, девочка, я действительно очень опасный человек. Но что бы я ни делал, к тебе это не имеет никакого отношения. Ты нужна мне, как никто из людей. И еще я должен тебе сказать, что дружбу с подобными мне не прощают. А теперь делай выбор и определяйся, с кем ты. Со мной или против меня. А хочешь, я тебе помогу в твоем выборе? — неожиданно любезно предложил Куликов. — Я буду считать до трех, если ты не определишься, то я сам сейчас же расскажу такое, за что меня позже упекут на вечную каторгу. Решай, девочка, — в голосе Стася появилась грусть, — я считаю… Раз… Два…

Крачковская достаточно хорошо знала Куликова, чтобы понять — он не шутит. После счета три он подойдет к милиционерам и, выставив руки для наручников, назовет себя. Такого признания будет вполне достаточно, чтобы в следующую минуту на него обратили взоры все присутствующие, а стражи порядка выволокли бы его из зала через плотную толпу любопытных.

Стась был способен на поступок. На любой. Для него подобное условие было такой же игрой, как для царских офицеров «русская рулетка», когда в барабан вставляется один боевой патрон. Но наган шестизарядный, и шансов уцелеть куда больше, чем в данном случае, когда есть только выбор: сказать «да» или «нет».

— Я с тобой, — негромко произнесла Ольга.

— Мне приятно это слышать, хотя я был готов и к другому повороту.

— Я это знаю.

Ольга коснулась ладонью щеки Стася. Он поймал ее руку и проговорил:

— Какая у тебя мягкая ладонь… Давай уйдем отсюда, мне бы хотелось убедиться, что она не только мягкая, но и очень нежная.

— Я согласна, — прошептала она, освобождаясь.

— Правда, ты не попробовала салатов, говорят, они здесь самые вкусные во всей Москве.

— Но если мы останемся, тогда у нас сократится вечер, а мне бы хотелось, чтобы мы провели его с большей пользой, — прижалась Ольга к Стасю. — Пойдем, — и она, ухватив Куликова за руку, потянула его из зала.

Позади остались звон бокалов, торопливое бренчание вилок о фарфор и двое улыбающихся секьюрити, торжественно замерших у входа в зал приемов, точно атланты у фасада парадных зданий.

* * *

Глубоко вздохнув, Стась опрокинулся на спину и широко раскинул руки. Во всем теле он ощущал успокоенность и благодать, она колючими иголочками начиналась где-то в паху и сладкой волной сбегала по ногам к самым пяткам. Несколько дней воздержания дали о себе знать. Сейчас Куликов чувствовал себя так же, как удалой подводник, вынырнувший из морских глубин прямо в уютную комнатенку какого-нибудь борделя в одной из экзотических стран, где, кроме жесткого секса, будет предложен еще целый спектр изысканных развлечений, и самый изощренный массаж покажется пуританским.

Ольга умела заводить. В этом ей не откажешь. И проделывала это очень искусно и каждый раз по-новому. В ней ощущался класс, какой можно встретить только у буддийских танцовщиц, застывших навечно в соблазнительно-пикантных позах в храме Вагины. Она была из породы жриц, способных радовать своей любовью, и возводила свое умение до уровня искусства. Планка, поднятая ею, была настолько высока, что вряд ли какая женщина сумела бы сравниться с ней.

Ольга лежала счастливая, чуть улыбаясь. Стась знал, что у нее также не было никакого желания двигаться. На несколько минут она как бы умерла, чтобы воскреснуть вновь еще более жаркой, еще более желанной.

— Ты силен! — вымолвила наконец подруга. — Я всегда считала, что разбираюсь в мужчинах, и, как ты знаешь, у меня их было достаточно, но каждому из них, в сравнении с тобой, я поставила бы жалкую троечку.

— Детка, я выполнял не просто механическую работу. Я люблю тебя.

— Ты милый, — уткнулась Ольга губами в шею Стася. — А еще очень сладенький.

— В этом я не сомневаюсь, — растянул губы в довольной улыбке Куликов.

Ольга разговорилась, первая примета того, что скоро начнется второй раунд.

— Как тебе понравилось здание, в котором мы были?

Ольга неопределенно повела плечом. В постели она привыкла откровенничать, ворковать о милых пустяках, а то и вовсе исповедоваться, но она никогда не говорила о скучном, тем более не обсуждала архитектурные излишества какого-то казенного строения.

— Обыкновенно. — И уже с интересом, повернув голову, спросила: — Меня что-то должно было удивить?

Глаза ее были широко раскрыты, в них бесстыдно прочитывалось: а разве на свете существуют более интересные вещи, чем секс?

Куликов невольно улыбнулся.

— Совсем нет. Просто на первом этаже этого здания помещается банк.

— И что с того?

— Я хочу этот банк ограбить.

— Вот как?

— И ты мне в этом поможешь.

— Выходит, ты не случайно был на презентации?

В голосе Ольги прозвучало некоторое разочарование, она продолжала верить, что выход в свет был устроен в ее честь. Как же все-таки мало она знает Стася.

— Ты не ошиблась, девочка, я действительно был там по делу. Разве я похож на человека, который мается от безделья и ищет себе развлечения на бессмысленных сборищах? Думаю, ты все-таки успела убедиться в том, что я человек дела и очень ценю время. Чего молчишь? — посмотрел Стась на Ольгу.

— Так, задумалась… О своем.

— Что ж, это неплохо. Каких-то несколько часов назад ты сказала, что остаешься со мной. Теперь я хотел бы услышать от тебя то же самое, но в более спокойной обстановке.

— Я сделаю все, что ты скажешь, — тихо произнесла Ольга, осознавая, что целиком находится в его власти.

— Вот и отлично, теперь я не сомневаюсь в твоей искренности. Ты поможешь мне и сделаешь все, что я хочу. Я не ошибся в тебе?

— Нет, — обреченно ответила Ольга, чувствуя, что недавнее счастье стремительно тает, как снег под горячими лучами солнца. — Когда ты думаешь ограбить банк?

— Через три дня, детка, — честно ответил Стась. — Через своего человека я узнал, что в этот день будет большое поступление, и мне бы не хотелось терять этот куш. Ты, кажется, как-то говорила, что хотела бы отдохнуть где-нибудь в тропиках и подальше от цивилизации? — посмотрел Стась на Ольгу. Не дождавшись ответа, продолжил: — Там будет денег на сотню экзотических стран, даже если в каждой из них ты захочешь провести по нескольку лет. Тебя устраивает такой уголок, как остров Бали, детка?.. — Ольга подавленно молчала. — Представь себе: синий бездонный океан, желтый песок, пальмы, мускулистые темнокожие мужчины, стройные длинноногие мулатки. Одним словом, рай на земле. И что самое главное, там нет никакой преступности, последнее меня особенно привлекает. Можно чувствовать себя расслабленно, и никто не задержит тебя до выяснения личности: не запрут куда-нибудь в «обезьянник», не станут лупить по почкам и требовать, чтобы ты взял на себя какое-нибудь ограбление. Никто не вытащит у тебя из кармана кошелек, а тем более не пальнет в затылок из револьвера. Признаюсь тебе откровенно, в такой стране я прожил бы всю жизнь, если бы не банковские дела.

— Ты говоришь, как банкир.

— Вот как? Не ожидал! — искренне удивился Куликов. — А я думал, что рассуждаю, как грабитель со стажем. Что-то мы с тобой заболтались, девочка, нужно быть настоящим недотепой, чтобы лежать с такой очаровательной женщиной и не воспользоваться ее беззащитностью. Детка, закрой глаза, я хочу, чтобы все произошло очень волшебно.

— Нет, — неожиданно запротестовала Ольга. — Я хочу видеть, как ты это делаешь. И потом, мне очень нравится смотреть, как ты меня разглядываешь голую.

Ольга обняла Стася, и он бережно, будто снимал с нее ночную рубашку, провел ладонями по ее упругим бедрам.

Глава 10

Как обычно, ровно в полшестого к банку подъехала бронированная инкассаторская машина. Время удобное, на улицах не особенно оживленно, да и в помещении банка не очень много клиентов.

Трое молодых парней бодро взбежали по высокому крыльцу и, решительно распахнув дверь, оказались в зале для операций.

Стась посмотрел на часы:

— Через пятнадцать минут они выйдут… не раньше. — И уже с улыбкой, радостно посматривая по сторонам, добавил: — Так что у тебя есть немного времени, чтобы почитать газетку.

«Мерседес» стоял метрах в ста от входа. Через опущенное тонированное стекло хорошо просматривался бронированный закрытый грузовичок, который больше подходил бы для этапирования арестованных, чем для перевозки валюты. Кузов небольшой, с маленькими решетками по бокам, и вряд ли в нем могло поместиться более пяти человек.

Кроме водителя, в кабине сидел еще один инкассатор. Стась знал, что на коленях у того лежал укороченный «АКМ». В случае нападения ему достаточно будет передернуть затвор, послать патрон в казенную часть, а потом ударом ноги распахнуть дверцу и, не вылезая из кабины, выпустить смертоносный свинцовый рой в грабителей.

А пока он сидел безмятежно, высунув локоть в открытое окно, покуривал сигарету и провожал взглядом каждую хорошенькую девушку, успевшую поменять плащ на короткую юбочку. Явная примета того, что скоро деньки заладятся и установится по-настоящему летняя погода.

Водитель тоже не выглядел невинной овечкой, прямо под сиденьем он держал табельный «макаров» с полным боекомплектом. Такие люди всегда хорошо подготовлены, об этом не следовало забывать, все-таки они перевозят не древесный уголь, а валюту. Не исключено, что шофер способен управлять машиной и одной рукой, второй он может запросто отстреливаться. А следовательно, их боевая мощь увеличивается еще на одну единицу.

На углу здания с букетом алых роз, беспрестанно поглядывая на часы, нервно прогуливался молодой мужчина. Мало кто из проходящих обращал на него внимание. Наверняка мужчина ближайший час проведет в ресторанной тиши с дамой.

На минуту его взгляд задержался на высокой блондинке в темных больших очках, неторопливо толкающей впереди себя цветастую детскую коляску. Вот она остановилась, приподняла полог и с любовью заглянула внутрь. Поправила старательно одеяльце и, качнув дважды коляску, покатила дальше.

Инкассаторы вышли из здания через пятнадцать минут. Двое несли брезентовые опломбированные мешки, в которых, надо полагать, находилась желанная «зелень». В отличие от большинства населения они не испытывали к валюте душевного трепета и, быстро спускаясь по лестнице, непринужденно размахивали ношей, словно дети игрушками.

— Приготовиться, — произнес Стась по рации, продолжая наблюдать за тем, как хранители денег, чуть сбавив шаг, направились к машине.

До фургончика оставалось каких-то десять метров. Третий инкассатор сжимал в руках укороченный «АКМ», поглядывая по сторонам, отыскивая потенциальную цель. Самоуверенное молодое лицо с жестким подбородком. Он даже не мог предположить, что окажется в эпицентре боевых действий, ведь до этого дня все проходило очень мирно. Ему нравилась его работа, она давала ему ощущение собственной значимости, вселяла уверенность.

Обмундирование его было впечатляющим: пятнистая форма, туго обтягивающая мускулистое тело, крепко зашнурованные, короткие сапоги. Вид его мог смутить многих, у Стася же он вызвал лишь улыбку, — сдвинутые к переносице брови и сжатые губы парня не могли скрыть щенячьего восторга от обладания серьезным оружием.

Мамочка с коляской, неторопливо двигаясь, с некоторым любопытством посматривала на проходивших мимо инкассаторов. Последний, тот, что был с оружием, по-юношески улыбнулся и заторопился дальше, оставив для созерцания только широкую спину.

Один из инкассаторов распахнул дверцу бронированного грузовичка.

Первый выстрел прозвучал негромко, такое впечатление, словно какой-то шутник хлопнул в ладоши. Баловство закончилось дурно — парень с автоматом неожиданно споткнулся и оглянулся назад. Некоторое время он стоял неподвижно, будто в шоке от зрелища — милая мамаша, только что беззаботно катившая коляску, теперь сжимала в руках укороченный «узи», — и, уронив оружие, повалился на бок.

Ухажер, стоящий на углу здания, откинул в сторону охапку роз, и из цветастой оберточной бумаги показался «АС» — небольшая красивая игрушка, способная пробивать металлическое покрытие в несколько миллиметров толщиной. Он уверенно развернул автомат в сторону инкассаторов, уже пытающихся извлечь из кобур табельное оружие. Короткая, в три пули очередь разорвала по диагонали бронежилеты, выпотрошив ударопрочный материал; покореженные металлические пластины зловеще торчали из разодранной ткани, словно обломки почерневших зубов из ротовой полости.

— Чего встала, беги! — заорал Сергей, замахав рукой.

Ольга продолжала стоять, будто завороженная страшным зрелищем: три неподвижных тела лежали в луже крови. Потом, отшвырнув в сторону коляску, побежала к машине, в которой сидел Куликов.

Из кабины грузовичка, широко раскрыв глаза, почти одновременно выскочили инкассатор с автоматом и водитель. Инкассатора Ковыль достал сразу, пальнув короткой очередью под самый подбородок; водитель, юркнув за капот, уцелел. В правой руке он сжимал пистолет и с перекошенным лицом дважды пальнул вслед удаляющимся.

Ковыль развернулся только на мгновение. Вскинув автомат, он ответил мимоходом, будто отмахивался от назойливой мухи. Ствол изрыгнул два каркающих проклятия. И водитель инкассаторской машины опрокинулся на спину и, болезненно сжавшись, застыл в нелепой внутриутробной позе.

Ковыль бросил мешки в открытую дверь, подтолкнул замешкавшуюся Ольгу, махом заскочил в салон, сильно стукнувшись при этом лбом, и крикнул сорванным голосом:

— Гони!

«Мерседес» мгновенно набрал скорость и, едва не столкнувшись со встречным грузовиком, свернул в ближайший переулок.

— Дверцу не закрыл! — заорал Куликов.

Дверца автомобиля яростно колотилась, затем, распахнувшись при резком повороте, зацепила фонарный столб, и Стась услышал режущий скрежет металла о шершавую бетонную поверхность.

— Ободрал ведь! — чертыхнулся Куликов.

Высунувшись едва ли не на половину, Ковыль дотянулся до ручки и громко захлопнул дверцу.

— Ничего, — успокоил он Стася, — здесь в мешках такие бабки, что любые затраты компенсируют. Да и чего ты беспокоишься? Машина все равно не твоя. Она же в угоне числится.

Попетляв по переулкам, Куликов заехал в пустынный проходной двор. Дом был нежилой, и разбитые окна зияли зловещими амбразурами.

— Выходить без спешки. Все позади. — Посмотрев на Ольгу, добавил, не разжимая челюстей: — Только не надо слез, девочка, я это не люблю, — и первым вышел из машины.

В противоположном конце двора стояла белая «Волга» с включенным двигателем. Как только подъехал «Мерседес», автомобиль подкатил задом, а затем из открытого окошка показалась довольная физиономия Игната:

— Что так долго, я уж нервничать начал. Случилось что?

— Да так, пустячок, — зло улыбнулся Ковыль, — всего лишь пяток трупов. Но такие деньги стоят жертв. — Он ухватил два мешка и небрежно швырнул их на заднее сиденье.

— Ну, чего застыла курицей! — прорычал Стась, обращаясь к Ольге. — Думаешь, у нас есть время тебя из машины тащить?

Ольга, размазывая слезы по щекам, поднялась и, словно на ходулях, почти не сгибая колен, потопала к «Волге». Ковыль, не тратя время на светские любезности, подтолкнул девушку в салон.

— Поехали! — громко распорядился он и хлопнул дверцей.

— Не торопись! — сказал Стась Игнату. — Не хватает, чтобы нас сцапали за превышение скорости. У нас есть еще минут пятнадцать чистого времени, а потом мы будем далеко. Ну, чего ты все хнычешь? — почти дружелюбно поинтересовался Стась у Ольги, слегка приобняв ее за плечи.

— Он мне улыбнулся, а я в него…

— Ты все сделала правильно, детка, и не надо об этом вспоминать. Во всем виноват он сам. В инструкции у них сказано, чтобы они никому не доверяли и все делали быстро. Быстро поднялся, быстро спустился, а тем более не строил глазки хорошеньким девушкам. — Куликов явно посмеивался над Ольгой. — Ты выдержала экзамен, девочка, и я тобой очень доволен. Хочу тебя обрадовать, твоя пушка была заряжена холостыми патронами, и вся черная работа досталась Ковылю. Я правильно говорю? — посмотрел он на Сергея.

— Надо же кому-то делать и грязную работку, — просто сказал Ковыль, облокотившись на мешок с деньгами.

— Здесь осторожно, — предупредил Стась Игната, — обычно за этим поворотом караулят инспектора. Едем ровно, чтобы не к чему было придраться. Кстати, автомат ты оставил в «Мерсе»?

— Да, — отозвался Ковыль, — у меня на руках только волына.

«Волга», заблаговременно включив правый поворот, свернула с Рублевского шоссе на тихую улочку, засаженную вековыми кленами. В трех километрах отсюда находилась одна из конспиративных квартир Стася, туда он приезжал очень редко, для этого должен быть особый повод. Сегодняшний случай был именно таковым. Место удобное, но главное его преимущество заключалось в том, что дом находился в стороне от основных дорог и терялся среди таких же однотипных строений, напрочь лишенных каких бы то ни было архитектурных излишеств.

— Кажется, все складывается отлично, — заговорил Куликов. — Деньги разделим по справедливости. Ты, Ольга, тоже получишь свою долю. Ничего не скажу, заработала. Как только отвезем деньги, каждый забирается в свою нору и отлеживается как может. — Стась внимательно обвел всех глазами. — Менты таких вещей не прощают, а потому будут зверствовать на всю катушку. Уверен, сегодняшним же вечером они накроют все кабаки, рестораны, и не дай бог тебе сунуться куда-нибудь в казино! — сурово посмотрел Стась на Игната.

— А я ничего, бугор, — обиделся водила. — Все путем, гадом буду, если из хаты высунусь. Не понимаю, что ли?

Глава 11

Старший лейтенант Трошин по-хозяйски вылез из «Эсперы», подрыгал ногами, стараясь разогнать кровь в застоявшихся ногах, и посмотрел на дорогу, по которой дисциплинированно катили автомобили. Дежурство только началось, впереди бездна времени, оно пройдет в поединке с нарушителями.

Трошин исполнял свои обязанности с азартом. В каждом водителе он видел потенциального нарушителя и не стеснялся досматривать даже малолитражки, будто рассчитывал отыскать под водительским креслом сумки с тротиловыми шашками.

Из-за поворота показалась белая «Волга». Двигалась она слишком аккуратно, повинуясь всем выставленным знакам. Улица в этом месте была широкая, дорога гладкая, и двигаться со скоростью семьдесят километров в час было большой радостью, что и делали практически все водители, не обращая внимания на ограничения. Однако этот водитель был большим педантом и даже на километр не позволял себе превысить скорость. С таким дисциплинированным шофером следует познакомиться лично и крепким рукопожатием выразить свое почтение.

Небрежно махнув жезлом, Трошин проследил за тем, как автомобиль, моргнув правым поворотником, покорно прижался к тротуару.

Неторопливо приблизился к машине. Водителем оказался парень лет тридцати. Он издалека заулыбался инспектору, как будто распознал в нем ближайшего родственника, и, подавая документы, заверил:

— Все путем, шеф, ничего не нарушал.

Инспектор изучал права на машину белобрысого и улыбаться не собирался. Документы были в порядке, но возвращать их он не спешил, что-то его настораживало, но вот что именно, ответить себе не мог. Трошин обошел вокруг машины, разглядел царапину на капоте и вяло поинтересовался:

— Знак видели?

— Какой? — оторопел белобрысый. — Это ограничение, что ли? Сорок километров? Так я тащился не более тридцати девяти, шеф.

— В этом плане у меня нареканий нет, я не об этом знаке. Здесь висит еще знак пешеходной дорожки, так вот, вы не пропустили женщину.

Белобрысый выглядел возмущенным.

— В натуре, начальник, я ведь ее видел. Она сама не пожелала дорогу переходить. Я даже скорость погасил, а она как стояла, так и стоит. Не ждать же мне целый час, пока она наконец перейти надумает.

— И все-таки к пешеходам нужно быть повнимательнее, — сдержанно заметил Трошин, задержав взгляд на водителе.

Странно, но белобрысый нервничал, будто, кроме трех пассажиров, он вез еще с полкило героина. Вид у него был слегка заискивающий.

— Откройте багажник, — решился наконец Трошин.

— Зря, начальник, не доверяешь, — обиделся водитель. — Таких честных, как я, по всей Москве днем с огнем не сыщешь.

Он выдернул связку ключей из зажигания и нехотя пошел к багажнику.

— Ну что у меня там может лежать? Кроме запаски и ключей, больше ничего и нет.

Неожиданно дверца машины открылась. Из нее вышел симпатичный шатен с располагающим лицом.

— Что он вам наговорил такое, товарищ инспектор? Кроме наркотиков и оружия, у него больше ничего нет. Так что он не самый опасный человек для общества. И потом, разве настоящие ценности в багажник прячут? Вы, товарищ старший лейтенант, в салоне посмотрите, вот где искать нужно. Мы только что банк выпотрошили, пятерых инкассаторов положили, а деньги в мешках здесь спрятали.

Шатен держался очень дружелюбно. Облокотившись о распахнутую дверцу, он казался воплощением покоя.

Шутка понравилась Трошину. Ясно, что перед ним агнцы.

Улыбнувшись, Трошин вернул документы водителю, который так и не успел открыть багажник.

— Только что-то в салоне у вас я не вижу никаких мешков. Куда вы их поместили?

— А мы прятать умеем, товарищ старший лейтенант, — все так же весело улыбался шатен.

— Езжайте, — разрешил Трошин, — но впредь будьте осторожны.

— Обязательно, начальник, — скороговоркой произнес белобрысый, пряча водительские права во внутренний карман куртки. — Для меня пешеход так же священен, как для индуса священная корова, я его за полверсты пропускаю. Только ведь та бабка в самом деле никуда не торопилась. Ей-то что, она на пенсии, а нам торопиться надо, от милиции убегать. Ха-ха-ха! — неожиданно весело расхохотался блондин.

Смех водителя Трошину не понравился. Каких только чудаков не встретишь на дороге.

«Волга» мгновенно завелась и плавно тронулась, включив левый поворотник.

Она уже скрылась из виду, когда по рации раздался взволнованный голос:

— Всем постам! Ограблен банк на улице Ильинке, убито пятеро инкассаторов. Задерживать все «Мерседесы» темно-серого цвета, подозреваются двое мужчин в возрасте от тридцати до тридцати пяти лет, с ними белокурая девушка лет двадцати. Задерживать все «Мерседесы» темно-серого цвета…

Внутри нехорошо екнуло, шатен из машины тоже говорил об ограблении банка и пяти трупах. Но они ехали на «Волге», к тому же в машине было четыре человека, а по рации передавали про троих.

Трошин включил рацию и произнес:

— Говорит инспектор дорожного поста старший лейтенант Трошин. Несколько минут назад по улице Большой Филевской в сторону Шмитовского проезда проследовала «Волга» тридцать один десять белого цвета с четырьмя пассажирами: трое мужчин и одна женщина. Машина подозревается в причастности к ограблению банка на улице Ильинка.

* * *

— Кажется, отделались, — не скрывая облегчения, выдохнул Стась.

Теперь это уже был не тот доброжелательный шатен, что несколько минут назад. На лбу выступила обильная испарина, лицо бледнее обычного. Губы плотно сжаты. Держался он по-прежнему уверенно, но больше по привычке. Аккуратно положил пистолет рядом с собой на сиденье и, не скрывая раздражения, спросил:

— Ну, чья была идея переложить деньги в багажник?

— Я думал, так лучше будет, — виновато протянул Игнат, не отрывая взгляда от дороги. — Ведь ехал же аккуратно, не должны были остановить. Чем-то мы ему не понравились, коли решил машину осмотреть.

— Это рожа твоя ему не приглянулась, — зло процедил Стась, — скалиться меньше нужно было. И все эти твои ужимки!.. Я же сколько раз тебе говорил, чтобы ты от них избавлялся! А то смахиваешь на какого-то де била!

— А знаешь, Стась, я ведь не на шутку струхнул, когда ты начал про банк-то говорить, — очень серьезно сказал Ковыль. — Кто знает, чем обернется, думал, еще один грех на себя возьму, а он твою откровенность за шутку принял.

Куликов усмехнулся:

— Я органически не выношу ложь, тем более не люблю врать работникам милиции.

— Кстати, около твоего дома паслись какие-то два фраера. На ментов не похожи. У меня большое подозрение, что это люди Назара Колотого.

Куликов нахмурился.

— Откуда такое подозрение?

— Мои люди за ними немного понаблюдали: базар деловых, ведут себя аккуратно и нигде особо не светятся. Побывали на кладбище, спрашивали, когда тебя похоронили и много ли народу было, кто из авторитетов присутствовал. Мы их незаметно засняли, показывал я их фотографии своим, так оказалось, что они и в наших точках побывали, такое впечатление, что тебя пытались вычислить.

Внутри у Стася похолодело, но он сделал над собой усилие и равнодушно произнес:

— Даже если это люди Назара, то ему меня не достать… Честно говоря, жалею, что в свое время я ему руки не обломал.

«Волга» свернула с улицы и, косолапо переваливаясь с одной стороны на другую, проваливаясь колесами в мутную грязную жижу, поехала по разрытому двору к одиноко стоящему дому.

После своего исчезновения Стась отрастил усы и бороду. Облик его при этом изменился до неузнаваемости: приобрел какую-то академичность и основательность, и трудно было признать в мужчине интеллигентного вида, с хорошо поставленной речью, уголовника с почти десятилетним стажем.

С некоторых пор он и сам стал замечать за собой слежку. Нельзя сказать, что Стась слышал за спиной топот и чувствовал, как толпа филеров дышит ему в затылок, но тем не менее он стал ощущать определенный дискомфорт, от которого не мог отделаться даже в абсолютном одиночестве. Он перестал чувствовать себя в безопасности, и на это у него были веские причины.

Первый сигнал прозвучал незадолго до мнимого захоронения. Тогда в своей квартире он обнаружил на ковре чужую расческу. Непримечательная деталь туалета навела Куликова на весьма серьезные размышления. В его жилище побывал чужой. Тот, кто приходил, долго сидел в кресле, основательно примяв его, а когда убедился, что ждать уже не имеет смысла, тихо вышел.

Неаккуратность нежданного гостя обнаружилась и в другой, запасной квартире, где в пепельнице, кроме обычных сигарет «Мальборо», которые он предпочитал всем другим, лежал окурок «Бонда». Но странно, запаха дыма визитер не оставил. Неужели, чтобы не причинить неудобства хозяину, он курил, открыв форточку и выдыхая в нее струйку дыма?

Не менее странным было и то обстоятельство, что человек, проникший в его квартиру, по всей видимости, был талантливым взломщиком. Он сумел избежать множества ловушек, блокирующих дверь при нежелательном вскрытии, шесть усложненных замков на обеих дверях преодолел необыкновенно легко, словно Стась оставил квартиру распахнутой настежь. Куликов знал только одного человека, способного справиться с такой техникой, а именно Назара Колотого. Во многих случаях тот вообще пренебрегал отмычками и орудовал обыкновенным заточенным шилом. Фигура крепкая и очень уважаемая в преступном мире.

Только на тот момент Колотый должен был сидеть в казематах Бутырки, дышать спертым воздухом и каждый обед давиться комьями плохо проваренной перловой каши. Трудно предположить, что начальник учреждения отпускал своего подопечного на час-другой, чтобы тот наведывался к своему другу.

Теперь вот объявились два типа около его конспиративной квартиры. А не многовато ли для одного человека?

Стась не тешил себя иллюзиями и не ждал, что Назар радостно кинется ему на шею, все-таки у вора имелось немало оснований ненавидеть его. И одна из главных причин заключалась в том, что Куликов сумел вытеснить братков едва ли не со всего Юго-Западного округа. Возможно, подобного бы не произошло, если бы Назар находился на воле, а не хлебал лагерную баланду в одной из колоний Печорского края. И что Колотый захочет восстановить справедливость, а заодно и укрепить свой пошатнувшийся авторитет, ни у кого не вызывало никаких сомнений. Не тот человек Назар Колотый, чтобы проносить ковш с похлебкой мимо своего рта.

Подъезжая к дому, Стась ощутил опасность, причем она была настолько реальна, словно он ухватился пальцами за оголенные электрические провода, даже волосы у него на затылке встали дыбом. Сначала он не мог понять, что же его так насторожило, все было по-прежнему: парочка пенсионеров, беседующих в закутке скверика, мусорный бак с требухой, торчащей во все стороны, покосившаяся изгородь вдоль палисадников, окна… Стоп! На третьем этаже во втором окне справа тускло горел свет. Эта квартира пустовала, год назад здесь умерла восьмидесятипятилетняя бабка, а единственный внучок, загремевший на нары за грабеж, уже четвертый год отбывал срок. Малому трудно было рассчитывать на досрочно-условное освобождение, тем более невозможно было предположить, что воскресшая старушка решила проведать оставленное без присмотра жилье.

За тонкими занавесками мелькнула какая-то тень, а потом свет в окне неожиданно погас. Именно сейчас кто-то неведомый и хищный, спрятавшись в темноте, разглядывал приближающийся автомобиль и, приложив приклад к плечу, сосредоточенно всматривался через оптический прицел в людей, сидящих в салоне.

— Погаси габариты! — приказал Стась, и автомобиль окунулся во тьму.

— Что-нибудь не так? — настороженно поинтересовался Ковыль, поглядывая по сторонам.

— Нежели ты не чувствуешь запаха опасности?

Пистолет Ковыль предупредительно снял с предохранителя и, сжав челюсти, готов был отправить ворох пуль в любую мишень.

У самого угла дома мелькнула тень, Ковылев инстинктивно напрягся.

— Фу ты, черт! Кошка. Наверное, так и есть, — протянул Ковылев. — И куда мы теперь?

— Слушай меня внимательно, самое главное — не дергаться. Сейчас ты выйдешь из машины как ни в чем не бывало, подойдешь к подъезду и вдоль стеночки прокрадешься за угол здания. А ты, Игнат, не зажигая габаритов, давай задним ходом.

— Понял, — повернул ключ Игнат.

Ковыль, взявшись за ручку, распахнул дверцу и, натянув на самые глаза темную вязаную шапочку, побрел к подъезду, наблюдая боковым зрением за тем, как «Волга» на малых оборотах трусливо покидает неуютный и тесный двор.

Остановившись у входа, он услышал, как где-то наверху негромко скрипнула дверь. В подъезде было темно, лампы вывернуты — очень неплохая ситуация, чтобы пальнуть в затылок из пистолета. Ковыль громко стукнул дверью, как будто направился к лестнице, и, неслышно шагнув назад, вдоль стены побежал к остановившейся машине.

— Что там? — спросил Стась, едва тот распахнул дверцу.

Ковыль с облегчением плюхнулся на переднее сиденье и проговорил:

— А ты ведь был прав. Только я подошел, как наверху дверь открылась. Кто-то нас там ждал.

— Ладно, поехали, — распорядился Стась, — здесь не самое лучшее место, чтобы светиться. Фрунзенскую знаешь?

— Ну? — Игнат развернул машину, чуть не залезая правым колесом на груду битого кирпича.

— Поехали туда. И чтобы все путем. Мне ни к чему «Формула-1» с пятью миллионами баксов в багажнике. Еще вот что, узнай, как там поживает наш общий приятель Назарушка Колотый.

— Понял, — заулыбался Игнат.

Глава 12

Зрелище было неприглядное. За подобной сценой любопытно наблюдать на экране телевизора, где кровь воспринимается такой же понарошку, как ворох отстрелянных гильз или физиономии копов, озабоченных кучей трупов, нежданно свалившихся на территорию их полицейского участка. И совсем иное дело лицезреть место убийства вживую, когда буквально на пузе ползаешь с измерительной лентой, высчитывая расстояние от одного трупа до другого, тщательно в журнале фиксируешь нелепые позы застывших фигур и помимо воли наталкиваешься на искаженные болью лица. Такое впечатление, что вымазался кровью с ног до головы, противной, пахучей, запекшейся. Жуткое чувство, что чужая кровь свернулась на его теле толстой шероховатой корочкой, не покидало Шевцова.

У места преступления старались два фотографа. Один свой, из управления. А вот кто второй? Да какая разница, пусть фотографирует, если начальство дало «добро».

Фотографы были явными антиподами: один худенький и нервный, смахивающий на гимнаста; другой — огромный и толстый, он больше напоминал тяжелоатлета, покинувшего спорт, слегка оплывший, с крупным довольным лицом. Но оба работали слаженно, по-деловому, никаких лишних движений. У худого от усердия вылезал язык, а толстый, напротив, был сосредоточен. Они снимали со всех ракурсов, заглядывали покойникам в глаза и делали крупный план. Окружавших для них не существовало, и было ясно, что каждый из них не покинет место происшествия до тех самых пор, пока не отснимет с десяток пленок.

Шевцов уныло наблюдал за происходящим. Не похоже, что это сделали какие-то отморозки, операция была проведена по всем канонам гангстерских сериалов, с килограммами расстрелянных гильз, щедро разбросанных по всему кварталу, и грудой трупов, нелепо застывших на самой середине проезжей части. Такое зрелище кого угодно заставит содрогнуться.

Полковник Крылов стоял в сторонке и терпеливо выслушивал сбивчивый рассказ директора банка. Солидный мужчина с густой копной волос и моложавой проседью на висках теперь выглядел потерянным ребенком, у которого отобрали сразу все игрушки и вдобавок наказали за провинность, которую он не совершал.

По растерянной физиономии Крылова было видно, что он думает об ином, а точнее — о дубовом паркете в кабинете начальника управления, где через каких-то полчаса он должен будет доложить генералу о случившемся и предложить несколько рабочих версий.

Место преступления со всех сторон было огорожено обыкновенной бельевой веревкой, за которой, вытянув шеи, многочисленной толпой маялись зеваки. Вот так всегда: все куда-то спешат, торопливо посматривают на часы, но едва происходит что-то экстраординарное, как прохожие мгновенно забывают про свои неотложные дела и, утоляя праздное любопытство, таращатся на чужую беду. Подогнать бы сюда пожарную машину и, открыв брандспойт, хорошим напором отвадить страждущих.

— Неужели он так и сказал? — наконец выдавил из себя Шевцов, не скрывая удивления.

— Так и сказал, товарищ майор, — чуть смущенно протянул старший лейтенант Трошин. — Мне и в голову не могло прийти, что это правда. Только когда через несколько минут по рации сообщили об ограблении, я сразу и передал информацию об автомобиле и пассажирах. Хотя понимал, что дело это безнадежное, наверняка машину они бросили через пару километров, а сами пересели в другую.

— И все-таки ты напрасно не сделал попытки задержать их, — мягко укорил Шевцов.

— Видно, чутье у меня притупилось. Больше и не знаю, как ответить, — искренне сетовал Трошин. — Раньше, бывало, каждую подозрительную машину проверял, а затем понял, что это по большей части напрасный труд. И потом, когда дежуришь на дороге, шутников тоже порядочно встречается, а это расхолаживает. Бывает, спросишь, что везете в багажнике, а хохмачи отвечают: двадцать кило героина. Проверишь машину, разумеется, ничего не обнаружишь. Не тащить же каждого шутника в отдел.

— Знакомо, — согласился Шевцов, он и сам мог бы припомнить с десяток аналогичных случаев. Шутников хватает везде. — И как они выглядели?

— Ничего особенного или настораживающего, скажу честно, я не заметил, — признался Трошин. — Обыкновенные люди. Ни боязливости в глазах, ни трясучки в пальцах. Шофер, правда, был чересчур любезен, но мне и не с такими идиотами приходилось встречаться.

Фотографы продолжали снимать. Толстяк наклонился над одним из убитых, и Шевцову даже показалось, как он горячо что-то зашептал ему на ухо; худощавый тоже не отставал, он работал с покойниками едва ли не в полный контакт и даже вроде бы подвинул руку одного из них, чтобы тот выглядел более реалистично.

В своем деле парни были настоящие художники.

— Может быть, ты разглядел на их лицах какие-нибудь шрамы, бородавки, родинки? Может, наколки какие заметил?

Старший лейтенант задумался, брови его при этом сильно искривились, и на лбу образовалась волнистая неровная складка.

— Да ничего такого не было! — в сердцах воскликнул Трошин. — Никаких особых примет. Первому было лет двадцать пять — тридцать, лицо удлиненное, нос с горбинкой. Второй постарше и посерьезнее, с бородой, с усами, шатен. Ну, что еще?

— Ты бы их узнал?

— Внешность, конечно, трудно описывать, но если бы где-нибудь на улице встретил, то, думаю, узнал бы сразу.

— Посмотри вот сюда. Ты здесь никого не узнаешь?

Шевцов достал из кармана несколько фотографий, среди них был и снимок Куликова. С некоторых пор он таскал его фотографию с собой, как если бы тот был его ближайшим родственником.

Трошин взял пачку снимков и стал тщательно изучать каждый. Дошла очередь и до Куликова, но он равнодушно отправил его вслед за остальными, переложив в другую руку.

— Никого не знаю.

Шевцов взял у него из рук фотографии, потом достал фломастер и на портрете Куликова уверенно подрисовал бороду и усы.

Старший лейтенант изумленно ахнул:

— Это он! — И, вырвав из рук майора фотографию, поднес ее к глазам, будто хотел подробнейшим образом рассмотреть детали его лица. — Это точно он, товарищ майор!

Шевцов вытянул из рук инспектора снимок и бережно сунул его в самую середину пачки.

С воскресением вас, господин Куликов!

Глава 13

В Москве оставаться было нельзя, и Куликов решил затеряться на самой границе зеленого пояса, в массиве дачных строений. Если за ним действительно следили, то внезапным исчезновением нужно было сбить интерес к своей персоне. Отлежаться неделю-другую, может быть, месяц. В общем, сколько потребуется. Прикинуться дачником, которого ничего не интересует, кроме хорошей погоды и урожая, да еще бутылочки пива на сон грядущий. Подобная роль будет не из простых, но чего не сделаешь ради собственной безопасности. Во всяком случае, скромная дача в тридцати километрах от столицы куда предпочтительнее, чем камера Бутырки.

Можно было бы для своего убежища подобрать что-нибудь поприличнее, например, солидный коттедж в пределах Рублевского шоссе, который бы полностью соответствовал его настоящему статусу, или двухуровневую квартиру в центре Москвы, но в таком случае ему вряд ли удалось бы сохранить свое инкогнито более трех дней. Это наивные глупцы считают, что высокие заборы и количество комнат могут уберечь от неприятных сюрпризов. На самом деле все эти люди, располагающие значительными ценностями, заносятся в картотеку ФСБ, и каждый из них, даже не подозревая о том, больше смахивает на микрообъект, на который нацелены окуляры силовых ведомств. Прятаться нужно не среди московской знати, щеголяющей шикарностью особняков, а в толпе обывателей, чьи интересы не распространяются дальше спелой клубники и килограмма карасей, выловленных спозаранку.

Дом, который снял Куликов на лето, находился немного поодаль от дачного товарищества и одной стороной практически примыкал к лесополосе — очень неплохое обстоятельство, чтобы в случае нужды незаметно скрыться. Неожиданно для себя он втянулся в дачную жизнь и частенько, взяв с собой Ольгу, бродил по окрестностям.

В этот раз Куликов был один. Прихватив «макаров», он забрался в лесную глушь, где разрядил целую обойму в гнилую корягу. Мужчина должен отменно делать две вещи — стрелять и управлять машиной, и Куликов старался соответствовать.

Стась не сразу заходил в дом, сначала некоторое время наблюдал издалека, потом, приблизившись, заглядывал в окно, и, только, убедившись, что дом пуст входил в дверь. Так он поступил и в этот раз. Не потому, что чего-то заподозрил, а больше по привычке. Важно не расслабляться, а то хватку потеряешь совсем.

В комнате никого, Ольга ушла на местный рынок. У стены старенький диван, плохонький телевизор — иначе нельзя, сопрут. И ровным счетом ничего настораживающего!

Куликов обошел избу, поднялся на крылечко и, поторкавшись ключом в скважине, распахнул дверь. Едва он перешагнул порог, в нос шибануло опасностью. Все вещи были на своих местах, но вместе с тем в комнате ощущалось нечто зловещее, и Куликову даже показалось, будто завибрировал от постороннего присутствия на самой высокой частоте окружающий его воздух. Он сунул руку в карман и тут же вспомнил, что час назад бездарно расстрелял целую обойму патронов в какой-то глубокой расщелине, заросшей крапивой.

— Если вытащишь руку, вышибу тебе мозги, — веско и очень хладнокровно предупредил чей-то спокойный голос.

— Не надо нервничать, приятель, — Куликов постарался придать своим интонациям как можно больше бодрости, — пушка у меня не заряжена, если хочешь убедиться, посмотри сам.

— Проходи в комнату, — грубовато посоветовал незнакомец, стоящий за спиной, — и не верти башней, если она тебе еще дорога.

В комнате на продавленной тахте, по-хозяйски закинув ноги на гладко струганный табурет, сидел Назар Колотый и, не опасаясь преждевременных морщин, добродушно улыбался во все лицо.

— Ну что же ты застыл, Стась, проходи. Дом этот, как я понимаю, твой.

— Чего ты хотел?

— Неласково ты на гостей смотришь, слишком много в твоих глазах чертей прячется, — укорил Назар, а потом поинтересовался с иезуитской любезностью: — Как дела у тебя, дорогой? Рассказывай, давненько не виделись.

Не далее как вчера вечером к нему на дачу заезжал Ковыль и сообщил, что Назар в бегах. Факт сам по себе очень примечательный, такие люди, как правило, в побегушниках не числятся, они мотают срок в «чалкиной деревне» до последнего звоночка и не порочат свое имя прошениями о пересмотре дела. Зона для них такое же обыкновенное место, как для иного цех, пропахший эмульсией и раскаленным металлом. Для того чтобы сорвать их с родного гнезда, требуются очень веские причины, такие, как смерть или возможное бесчестье. Между какими жерновами Назар Колотый оказался в этот раз?

— И что же ты от меня хочешь услышать? — глухо проговорил Стась.

Назар едва пошевелил пальцем, и мужчина, стоявший за спиной Стася, приказал:

— А теперь медленно, желательно без всяких ковбойских штучек, вытащи из кармана ствол двумя пальцами и положи его на пол. Аккуратно.

Выбор был невелик. Волына была пуста, без начинки это всего лишь кусок железа, самое большее, на что она сейчас сгодилась бы, так это раскалывать лесные орехи.

— Пожалуйста, — охотно откликнулся Стась и медленно выполнил приказ. — Теперь какие будут распоряжения?

— Я смотрю, ты остряк, как бы этот юмор пагубно не отразился на твоем здоровье. А теперь, не оборачиваясь, легонько толкни ногой свою пушку назад.

— Твой напарничек долго жить будет, слишком уж он недоверчивый, — беззлобно посетовал Стась и небрежно пнул пистолет.

Куликов затылком чувствовал, как незнакомец, склоняясь над пистолетом, упустил его из поля зрения на долю секунды. Этого времени вполне достаточно, чтобы с разворота ударить чересчур подозрительного гостя носком ботинка под самый подбородок, а потом со всего размаха прыгнуть ему каблуками на гортань. И услышать, как, подобно яичной скорлупе, затрещит смятая трахея. Такие гимнастические упражнения весьма эффективны в поединке. Но не следовало наивно полагать, что Назар Колотый заявился в его дом без подарка. Наверняка в кармане брюк он приберег какое-нибудь чудо техники с пятнадцатью патронами в обойме. Он способен запросто выпустить пяток пуль в спину хозяина.

— Теперь можешь повернуться, — голос за спиной прозвучал чуть дружелюбнее. Щелкнула пустая обойма. — Однако не обманул!

Куликов повернулся и увидел рослого мужчину лет тридцати. Выглядел он впечатляюще. Судя по широкой грудной клетке и выпирающим мышцам, силы он был немереной. Такому парню совсем необязательно было иметь при себе оружие, неприятеля он способен обезвредить щелчком.

— Мы немножечко отвлеклись, — все тем же вежливым, но одновременно твердым, не терпящим возражений голосом проговорил Назар Колотый. — Хочу тебе сказать, что я очень разочарован твоим поведением.

Обычно таким назидательным тоном родитель разговаривает со своим одиннадцатилетним чадом, вдруг проявившим интерес к противоположному полу и застуканным директором за задиранием платья однокласснице в школьной раздевалке. В голосе слышится упрек, а в душе некое скрытое одобрение. Упрек в том, что отпрыск попался так по-глупому. И одобрение потому, что хитроватый родитель узнает в поступках сына себя раннего и удивляется мудрости пословицы: «Яблоко от яблони недалеко падает».

— О чем ты, Назар?

По лицу Назара невозможно было понять, какая шальная мыслишка посетила его голову, он всегда оставался невозмутим, как идол с острова Пасхи.

— Разве ты не догадываешься? Я всегда считал тебя очень неглупым мужиком, — правый уголок его рта пренебрежительно дрогнул.

— С каких это пор ты меня в мужики записал? Ты же знаешь, что я блатной, — в голосе Куликова прозвучала нешуточная обида. — За такое можно по всей строгости спросить.

Непроницаемое лицо Назара разлепилось в едкую усмешку, полнейшее ощущение того, что вытянутые скулы идола покрылись мелкими трещинками.

— А ты забыл, что тебя Вася Колымский разжаловал?

— А-а, вот ты о чем, — с трудом собрал крохи спокойствия Куликов, лицо его при этом выглядело серым, как у утопленника. Как тут не пожалеть, что не имеешь возможности носить в каждом кармане по здоровенному «кольту». — Это он считает, что меня разжаловал, я же другого мнения. На это нужно разрешение схода. Ты меня можешь убить, но называть «мужиком» не смеешь.

— Под пушкой стоишь и еще права качаешь. Не боязно? — Назар упивался своей властью.

Теперь он напоминал мальчугана, у которого на ладони ползает маленькая безобидная козявка. Он пьянел от собственного всесилия: в его власти было сдунуть в спасительную густую траву или раздавить между пальцами.

Куликов слегка приуныл.

— Чего хотел?

— Как ты думаешь, что заставило меня покинуть милый моему сердцу острог и поспешить на встречу с тобой?

Вот так закавыка! Видно, судьбинушка крепко изогнула его хребет, а затем вывернулась непонятным коленкором, если заслуженного вора потянуло «послушать кукушку».

— И в чем же нужда?

— А в том, дорогой мой, что ты мне крепко задолжал. А должников я помню всегда. Если ты забыл, я могу напомнить. Пока я парился, ты отобрал у моих людей четыре магазина… Раз! — загнул Назар мизинец на правой ладони. — Конечно, не бог весть какие деньги, но в нашем деле и копейка пригодится. Затем ты потеснил моих людей с Павелецкого и Белорусского вокзалов, а это уже, хочу тебе заметить, весьма ощутимые потери. С каждой точки, с каждого лотка нам капала копеечка, в результате получался довольно солидный ручеек. Ты согласен со мной? Ну вот видишь, не возражаешь. Это уже два! — загнул Колотый второй палец, чувствовалось, что арифметика доставляет ему немалое удовольствие. — Потом ты положил свою лапу на гостиничный комплекс. Признаюсь, мне очень не понравилась твоя инициатива, здесь я потерял контроль над девочками, отошли несколько пунктов обмена валют. Но самое обидное заключается в другом: я лишился своего любимого ресторана, в котором встречался с друзьями. Ты на меня не обижайся, Стась, но в этом случае я загибаю не один, а сразу два пальца, — и средний с указательным пальцы тоже оказались прижатыми. — За одно это можно прибить гвоздями твою мошонку к стулу, но это еще не все твои грехи. Ты лишил меня базара, а кроме обычной наркоты, с которой к нам в общак шел немалый процент, я имел свою долю от каждого продавца, согласись, что получается достаточно большая цифра. — Назар поморщился, словно от боли, будто не загибал, а ломал собственный палец. — Ты очень серьезно повредил моей репутации, что само по себе не поддается оценке. И мы потеряли постоянных клиентов. Солидных клиентов! Сюда нужно еще добавить плату за моральный ущерб. Так что получается весьма внушительная сумма.

Лицо Куликова напряглось в язвительной улыбке:

— Знаешь, я в математике не особенно силен, ты бы сказал сразу, сколько выходит.

Губы Назара Колотого брезгливо разошлись, показав подпорченные чифирем зубы:

— Пять «лимонов» баксов! Кажется, ты именно столько снял с банка. — Потом поскреб в задумчивости указательным пальцем широкий лоб и добавил: — Там еще набегают кое-какие денежки, но ради нашей давней дружбы, так и быть, я готов тебе их простить. Я даже прощаю тебе то, что ты работал на моей территории и не спросил моего благословения перед тем, как потрясти банк. А ведь я сам имел на него некоторые виды. Вот опять-таки людей моих пропитания лишил, — скорбно пожаловался Назар, — а ведь им кормиться нужно, у некоторых семьи имеются, детишки малые.

— Заботливый ты, Назар, как я посмотрю, — серьезно заметил Куликов, — о всех обездоленных думаешь. Банк я брал не один, сам в доле! Что я, по-твоему, должен объяснить подельникам?

Назар Колотый нахмурился. Он убрал с табурета затекшие ноги и распрямился. Ему ли, тертому чуть не во всех зонах Сибири, не знать, что Куликов надсмехался над ним, как это может делать только настоящий анархист, не считающийся с устоявшими порядками. Дай им волю, так они своей дурной кровью отравят все сибирские зоны. Такую бациллу следует держать поближе к выходу, желательно у самой параши, чтобы она не смогла ядовитым зловонием распространиться на окружающее пространство.

— Меня это не интересует. Ты обязан отдать долг. Мы так решили. Объяснишь им сам. И вот что я тебе скажу, мы тебе уже сделали предупреждение. Твой дружок в сизо отправился на небо, так что прими к сведению. Даю тебе три дня, если не принесешь деньги в срок, можешь заказывать для себя деревянный бушлат.

Назар Колотый молодцевато поднялся. Он вообще выглядел лет на двадцать моложе своего возраста. Сухощавая, гибкая не по годам фигура могла вызвать зависть у любого из его сверстников. Не зная, что большую часть жизни он провел на открытом воздухе по соседству с лесоповалом, можно было бы предположить, будто он не вылезает из гимнастических залов и несколько часов кряду изматывает себе комплексом растяжек. Его моложавость удивляла. Суровый воркутинский край повлиял на него исключительно благоприятно, иссушил и освежил кожу куда эффективнее, чем какие-нибудь омолаживающие кремы сверхмодных салонов. Колотый словно законсервировался, старели только его руки, покрываясь некрасивыми морщинами.

Неслышно, несмотря на свои огромные габариты, вспорхнул со стула и малоулыбчивый детина и тяжеловато, недобрым взглядом посматривая на застывшего Куликова, направился в черневший проем двери. В кожаной черной коротенькой куртке, туго обтягивающей атлетические плечи, он напоминал неповоротливого грозного жука с крепеньким хитиновым панцирем. В левой руке обыкновенный «макаров», точно нацеленный в лоб.

У самой двери Назар Колотый обернулся, виновато хлопнул себя пальцами по лбу и бодро произнес:

— Да, совсем запамятовал, знаешь ли, в «чалках» вертухаи мне все мозги выбили. Я знаю, тебе девочка одна приглянулась, Ольга Крачковская. С телом бабеночка. Так вот, если ты надумаешь ноги делать, так мои мальчики ее перышком ниже пупа пощекочут. Так-то, — уверенно шагнул в пустоту Назар.

Следом, словно привязанный, затопал сопровождающий, зыркнув напоследок на растерянного Куликова желтоватыми белками, и скрылся в полумраке.

Минуты две Стась продолжал стоять в центре сруба, словно пришпиленный, а когда за воротами негромко хлопнула дверца затворяемого автомобиля, он облегченно вздохнул, понимая, что находился на волосок от гибели.

Глава 14

Банк был ограблен дерзко и очень профессионально. Причем наезд Куликов совершил со своей бандой в тот самый час, когда скопилась значительная выручка. Это не произошло неделей раньше или днем позже, они выпотрошили грузовичок в тот самый момент, когда в банк со всего района стеклось множество долларовых ручейков. В подобные совпадения верить нельзя. Наверняка у Куликова в банке имеется свой человек, через которого он выуживает ценнейшую информацию. Остается выявить этот источник.

Ознакомившись с несколькими десятками дел, майор Шевцов выделил трех вероятных подозреваемых. Именно им было известно о немалом количестве наличной валюты. В день ограбления банка инкассаторы прибыли с пятнадцатиминутным опозданием, что соответствовало договоренности. Об этом знали немногие, но вся троица попадала в их число, потому что «Мерседес» подъехал точно ко времени. И еще один немаловажный пунктик — все трое работали в банке сравнительно недавно, но почти сразу после их появления произошли две значительные кражи.

Первой из списка была женщина. Холеная черноокая брюнетка с гибкой талией и высоким бюстом, который она несла так же торжественно, как опытный официант — поднос с бутылкой дорогого шампанского. Такая женщина может быть желанной любовницей, великолепной собеседницей, если напрячь воображение, ее можно представить даже в роли друга, но агентом Куликова, лихорадочно листающего секретные материалы в отсутствие начальника отдела или директора, — увы, невозможно. Женщины с такими волнительными линиями бедер знают себе цену и продаются редко, но если все-таки подобное случается, то за очень большие деньги. «Интересно, какую сумму отвалил ей Куликов?» — подумал майор Шевцов, когда женщина, слегка изогнувшись, подобрала подол снежно-белого платья и присела на инвентарный, обшарпанный посетителями стул.

— Вы замужем? — неожиданно вырвалось у Шевцова.

Женщина сделала удивленные глаза, при этом он заметил небольшой огрех в макияже — правый глаз был подведен несколько толще левого, и создавалось впечатление, будто она посматривает на собеседника со строгим прищуром. Впрочем, эта мелочь женщину не портила, она не потеряла бы своего очарования, если бы явилась на беседу без грима и без платья.

— А разве это имеет какое-то отношение к предстоящему разговору? — Теперь женщина сурово посмотрела на майора, словно собиралась прочитать нотацию об этике и такте, но в следующее мгновение в глазах осталось только лукавство, подобное вызову. — Или вы хотите со мной познакомиться?

— Я просто подумал, что у такой эффектной женщины обязательно должен быть избранник, и я втайне позавидовал ему. Я говорю очень серьезно. — И, притронувшись пальцами к вискам, мгновенно согнал с лица улыбку. — Я хотел вас спросить вот о чем. Как заместитель начальника отдела вы допущены ко многим секретам, так вы случайно ни с кем не делились эксклюзивной информацией по поводу, скажем, поступления денег, прибытия инкассаторов?

В ее красивых глазах полыхнул искренний гнев, такое трудно изобразить даже при отменной режиссуре.

— Вы спросили, есть ли у меня муж? Так я вам отвечу: мужа нет, но есть любимый мужчина, с которым мы живем вместе уже не один год. Он богат, влиятелен. Занимает неплохой пост, и ему не понравилось бы какое-то мое сомнительное знакомство. Он достаточно зарабатывает и, кроме шикарной квартиры в Москве, имеет недвижимость в Испании.

— Он что, наследный принц?

— Вовсе нет, — мягко разуверила черноокая красавица, — о таких, как он, говорят — олигархи. — Шевцов обратил внимание на то, что последнее слово было произнесено с трудно скрываемой гордостью. Женщина понимала, что значит один из столпов отечественной индустрии в сравнении с рядовым следователем уголовного розыска. Категории явно различались. — Потом, я очень самодостаточная женщина, и моей заработной платы мне хватает не только на вечерние туалеты и дорогие кремы.

— А с кем вы дружите? У вас есть какие-то подруги, друзья, с которыми вы встречаетесь по праздникам, отмечаете дни рождения?

— Разумеется, — невинно ответила женщина, — как у всякого другого человека. Не сидеть же целыми днями, уткнувшись в телевизор. Мы с моим любимым человеком не чуждаемся развлечений, бываем в театрах, ресторанах. Есть у меня и близкие подруги.

— Вы могли бы их назвать?

Черноокая неопределенно повела плечами. Так можно отшивать докучающего ухажера, а в другом случае дать понять, что неплохо бы провести остаток вечера при полыхающих свечах.

— Пожалуйста… Люся Тихонович, моя школьная подруга… Ксения Замова, с ней я училась в институте… Валерия Абрамова, с ней я знакома по прежней работе… Вы что, всех их будете проверять?

— Вы не назвали еще Веру Остроумову, кажется, вы с ней тоже в близких отношениях?

По лицу черноокой пробежала быстрая тень.

— Вы хорошо подготовились к этому разговору. Да, Вера Остроумова тоже моя очень близкая подруга.

— Вы случайно не делились с ней своими служебными успехами?

— А в чем, собственно, дело?

— Дело в том, что ее муж — рецидивист и два последних раза отсидел за грабеж, — просто поведал Шевцов, как будто предлагал ей зажигалку.

На ее сразу побелевшем лице остались одни испуганные глаза, которые стали еще чернее.

— Неужели? — ворохнулось трепещущее сердечко. — Она мне об этом не говорила. Не знала я!.. Только ведь и я им ничего такого не рассказывала. Клянусь!

Девица была раздавлена. Наверняка ей померещился полутемный длинный коридор женской колонии, где молоденькими вертухаями с озороватым хихиканьем будет подмята и раздавлена ее диковинная красота. Трудно представить ее восседающей на почерневших нарах вместе с заматеревшими и напрочь лишенными женственности коблами.

Насладившись победой, он достал фотографии и разложил их на столе.

— Вы узнаете кого-нибудь на этих снимках?

Лицо женщины, малость осунувшееся от переживаний, приобрело осмысленность. Холеная кисть, одетая в непроницаемый белый капрон, потянулась за снимками. Отложив в сторону один снимок, потом второй, она неожиданно воскликнула, натолкнувшись на портрет Куликова:

— Я его знаю!

В ее голосе было столько отчаянной радости, будто она после многих лет разлуки повстречала родное лицо.

— Кто же это? — без нажима поинтересовался Шевцов, ровным мягким голосом погасив ее волнение.

— Этот человек несколько раз делал вклады в нашем банке. Только он был с бородой.

— Вы уверены в этом?

— Абсолютно, у меня очень хорошая зрительная память.

— Вы свободны.

— Что, можно идти? — удивленный взгляд.

Шевцов едва сдержался, чтобы не расхохотаться.

— А вы что думали, я сейчас позову двух милиционеров, и они на вас, бедненькую, наденут наручники и отведут в камеру? Рановато для такого решения. До свидания.

Женщина поднялась и, напоминая породистую лошадку, вышагивающую на плацу, поспешно зацокала к двери.

Следующим в этом списке значился дядька лет пятидесяти с голым темно-коричневым темечком. Он передвигался боком, напоминая хищного краба, нацелившегося на вкусную добычу. Протиснулся в дверь, словно выбрался из расщелины в морском дне, и, неловко протопав до стола, протянул Шевцову костистую, шероховатую, как клешня, ладонь.

— Глеб Егорович, — простуженным голосом представился он. — Да, да, все знаю, вы не стесняйтесь, задавайте любые вопросы, чем смогу, помогу следствию, — сделал он понимающее лицо, при этом его глаза слегка выкатились из орбит, как это бывает у крабов, когда они на каменистом, подернутом илом дне обнаруживают сладкую добычу.

Майор Шевцов с трудом сохранил серьезное выражение лица.

— Мы нуждаемся в таких сознательных помощниках, как вы. Глеб Егорович, вы ничего не заметили странного в тот день? Ну, скажем, какое-то необычное посещение, может быть, настораживающий разговор?

Глаза у Глеба Егоровича активно завращались, будто находились на крохотных щупальцах, выкатившись при это еще больше.

— Знаете, уважаемый товарищ, — доверительным тоном начал он. — Спалось мне в ночь перед этим днем отвратно, так всегда бывает, когда что-то приключиться должно. Ну, думаю, наверняка быть беде, так оно и вышло. А мальчиков положили… Смелые были ребятишки. Но так ничего не заметил. Все было как обычно. Правда, инкассаторы приехали попозже, но это с начальством было согласовано.

— Может быть, вы узнаете кого-нибудь из этих людей, — в который раз за сегодняшний вечер протянул Шевцов фотографии.

Мужчина осторожно взял карточки. Перелистал их без всякого интереса, как это делают малолетние дети, разглядывая книжку с картинками. Но попробуй отними, визг будет несусветный. Вот и Глеб Егорович, несмотря на показное равнодушие, цепко разглядывал фотографии. Поджал подбородок, серый, заросший мелкой щетиной, отчего тот стал напоминать наждачную бумагу, и произнес хрипловато, как будто выражал Шевцову соболезнование:

— Никого не обнаружил, да и не люблю я рассматривать тех, кто в банк заходит. Мое дело бумажки да цифры, а за ними персоналии не разглядеть.

Дальнейший разговор представлялся пустым, время было жаль.

— Если что-то вспомните, то непременно сообщите нам, — сказал на прощанье майор Шевцов.

— Я всегда рад помочь нашим органам, — Глеб Егорович тряс руку Шевцова, будто имел серьезное намерение отхватить у него половину ладони.

Третьим подозреваемым был мужчина лет тридцати. Низенький, угловатый, в огромных черных очках с толстыми стеклами, он производил впечатление типичного банковского работника, чья стихия — ворох неразобранных бумаг и кипа папок, рядком выстроившихся на столе. Подобный экземпляр человеческой породы абсолютно не вписывается в сауну, переполненную голыми девицами, его с трудом можно представить за стойкой бара, потягивающего через соломинку крепкий коктейль, а если удается встретить на пляже, то вдали от основной массы отдыхающих и непременно в серых трусах, прикрывающих коленки.

— Присаживайтесь, — предложил Шевцов, указав на стул. — Насколько я понимаю, вы Сергей Юрьевич Глазков?

— Он самый, — смущенно улыбнулся гость, лицо его при этом болезненно поморщилось, и он стал напоминать махонького дракончика, едва вылупившегося из скорлупы. И робко, словно ноги и впрямь еще не совсем окрепли, протопал к столу. — Чем могу быть полезен?

— Многим, уважаемый Сергей Юрьевич, — с улыбкой заверил Шевцов. — Вы знаете, по какому поводу я вас вызвал?

— Я думаю, по поводу ограбления, произошедшего в банке. — Указательным пальцем он привычно поправил сползающие очки, которые больше напоминали маску аквалангиста.

Через толстые стекла его глаза казались неестественно крупными.

— Совершенно верно. Что вы можете сказать по поводу случившегося?

— А что, собственно, я могу сказать… я ведь не участвовал, так сказать, в ограблении.

— Вы, оказывается, очень остроумный молодой человек, — по достоинству оценил шутку майор Шевцов.

За темными стеклами промелькнуло нечто похожее на обиду — мол, я тебе, уважаемый товарищ следователь, как на исповеди, чистую правду, а ты меня за клоуна держишь!

— Но я действительно ничего не знаю. Целыми днями не вылезаю из своей комнаты и не вижу ничего, кроме отчетов и цифр. За мной числится всякая документация, мне просто голову поднять некогда! — рассерженно захлопал глазами очкарик.

— А вы давно в Москве?

— Недавно. Здесь я живу у дальних родственников, и поэтому мне приходится очень много работать, чтобы начальство по достоинству оценило мой труд. А там, кто знает, может, и квартиру купят.

Даже если общение растянуть на несколько часов, вряд ли можно что-либо вытянуть из Сергея Юрьевича. Такие типы скучны и неинтересны, как серые мыши, и способны вкалывать по двадцать часов в сутки в надежде заполучить пятнадцать квадратных метров в неустроенной коммуналке где-нибудь на окраине города. Шевцов сунул руку в карман, чтобы показать фотоснимки, но раздумал: картина была ясна полностью, до самого последнего мазка.

— Если что-нибудь вспомните, обязательно нам сообщите.

Майор Шевцов поднялся и протянул руку. Эти людишки из провинции — крепкие ребята, своего не упустят, и, возможно, он пожимает ладонь будущему президенту банка. Пальцы Сергея Юрьевича слегка дрогнули, очевидно, от волнения, да и ладонь влажная. Что ж, парня можно понять, не каждый день вызывают в милицию для беседы.

Через несколько минут дверь с шумом распахнулась настежь, в кабинет вошел капитан Васильчиков. Против обыкновения он был слегка взволнован и напоминал борзую, унюхавшую в густой луговой траве свежий заячий след. То же хитроватое выражение, тот же азарт и присущее погоне волнение, отсутствует разве что свесившийся с пасти язык и шумное дыхание.

— Я тут проверил документы у всех троих, паспорта и все прочее, так вот, оказывается, наш Сергей Юрьевич уже пятый год числится в покойниках. Вот так-то.

— Отправь за ним человека.

— Уже отправил группу, а еще «жучок» зацепил на штанину.

— Когда успел?

— Когда в коридоре с ним столкнулся.

— Молодец. Пока он шляется по городу, осторожненько, без лишней суеты, езжайте к нему на квартиру и покопайтесь в его вещах, может быть, отыщете что-нибудь интересное.

— Сделаем, — охотно отозвался капитан Васильчиков.

— Если он кому-то будет звонить, засеките номер. Не исключено, что он захочет сразу связаться с хозяином.

— Понял, — энергично заверил капитан. При этом его сходство с борзой еще усилилось, он слегка выгнулся, словно приготовился к решительному броску, а нос по-хищному заострился.

— Постой, я пойду с тобой, — Шевцов вытащил из стола «макаров».

Глава 15

Разговор со следователем подействовал на Рудольфа Альбертовича угнетающе: и получаса не продолжалась беседа, а такое впечатление, будто успел отсидеть в карцере несколько суток. Ссутулившись, словно принял на плечо неподъемную ношу, он теперь напоминал неуклюжую каракатицу, расползающуюся по морскому дну, а руки, неимоверно длинные, сравнимы были со щупальцами.

Он подошел к телефонной будке, вставил пластиковую карточку и уверенно набрал номер. По этому номеру он мог звонить только при крайней необходимости. Сейчас для него настал именно такой случай.

В ответ раздалось недружелюбное:

— Слушаю!

— Это звонит Рудольф… Тут меня вызывали в милицию… Ну, по поводу ограбления.

— И что? — В голосе абонента послышались тревожные нотки. — Ты зачем сюда звонишь, тебе же сказано.

— Я решил посоветоваться с вами, — робко промолвил Рудольф Альбертович, промокнув рукавом испарину, обильно проступившую на широком лбу. — Я говорил им так, как мы условились…

— Послушай, ты не должен был сюда звонить, — оборвал его резкий голос. — Ладно, где ты сейчас находишься?

— На станции «Кропоткинская», недалеко от своего дома.

— Иди к себе домой и не предпринимай ничего без моего разрешения. Что делать дальше, я тебе сообщу.

— Понял, — убито произнес Рудольф. — Послушайте!..

Вместо ответа в трубке послышались громкие частые гудки.

Рудольф Альбертович был одним из гениев финансовых пирамид. Он умел разглядеть миллионы там, где обыватель видел только придорожную пыль. Рудольф Альбертович играл на финансовом поле так же артистично, как гроссмейстер на шахматном, и словно ребенок радовался, если отыскивался нестандартный ход. Он был создан для финансовых афер точно так же, как хитроумная отмычка — для замка. Финансовые схемы, составленные им в тиши кабинета, мгновенно расходились по банкам, как игральные карты по рукам шулеров. Его мозг фонтанировал самыми изящными комбинациями, где роль пешек исполняли дочерние и подставные фирмы, задействовав еще при этом весь банковский арсенал.

Возможно, он и дальше продолжал бы преумножать собственное немалое состояние, если бы однажды случайный просчет не разорил банк, в который, как выяснилось позже, была вложена изрядная часть общака. Уже на следующий день были взорваны управляющий банка и его заместитель, а еще через неделю исчезли три человека, не разглядевшие досадный просчет. А человек, курировавший неудачную операцию, и вовсе проявил неосторожность — свалился с семнадцатого этажа высотного здания с тремя пулевыми отверстиями в голове. Интуиция подсказывала Рудольфу Альбертовичу, что в ближайшие часы он должен будет закрыть список неудачников, и самое разумное, что оставалось в его положении, так это устроиться егерем в какой-нибудь заповедный сибирский уголок и прокуковать в абсолютном одиночестве года три-четыре.

Он уже уложил немногие вещички в кейс и присел на дорожку на крепкий стул, который приветливо скрипнул под его костистым телом, как дверь неожиданно открылась и на пороге, криво улыбаясь, предстал мужчина лет тридцати.

— Что же ты так уходишь не по-человечески, — поморщился гость, — попрощаться бы желательно.

Возможно, его появление не выглядело бы странным, если бы не три замка, которые незнакомец открыл без малейшего звука, и неизящный «вальтер», ствол которого был направлен в самую переносицу.

Убийцу следовало разговорить, вышибить из его холодных глаз теплую слезу жалости и, мило попрощавшись, исчезнуть из его жизни навсегда. Однако все его красноречие улетучилось мгновенно, едва он заглянул в черное отверстие ствола. Нацеленный в лоб пистолет — весьма существенный аргумент в споре с оппонентом.

Поднатужившись, Рудольф Альбертович выдавил из себя:

— Я ненадолго. Дела…

Разумеется, сказанное не было вершиной ораторского искусства, но на лице незнакомца отразилось подобие улыбки, которая мгновенно смялась в почти болезненную гримасу:

— Жить хочешь?

Язык прилип к горлу, и пришлось сделать немалое усилие, чтобы произнести единственное уместное слово:

— Да.

— Тогда слушай меня внимательно и не перебивай. Повторять не буду, на это просто нет времени. Через полчаса сюда придет человек, чтобы вышибить из «глока» твои умные мозги. Я предлагаю тебе другой вариант. Ты пойдешь со мной, и я гарантирую тебе безопасность. Тебе нельзя будет оставаться под своим старым именем, а поэтому имя и фамилию тебе придется изменить. Если ты согласен, то уже завтра получишь новые документы. С ними ты устроишься в банк, который мы тебе укажем, и будешь делать все, что мы тебе велим, и чтобы при этом не было никакой отсебятины. Впрочем, если ты не согласен, совсем не обязательно дожидаться эти полчаса, — показал незнакомец хищные зубы, — я могу избавить тебя от обязательств значительно раньше.

Незнакомец уверенно смахнул рукой с трюмо расставленные коробочки из-под одеколона и, брезгливо поморщившись, присел на освободившее место. Он чуть выставил ствол, и Рудольфу Альбертовичу показалось, что смерть стала на шаг ближе.

— Я согласен.

— Вот и отлично. Теперь ты работаешь на Кулика, — почти торжественно произнес незнакомец. — Если шепнешь кому-то хоть полслова, тратиться на пулю не станем… Закопаем живого.

Рудольф Альбертович хотел сказать в ответ что-нибудь вразумительное, но из горла лез противный хрип.

— Разговорчив ты, это хорошо, — похвалил незнакомец, — мне такие ребята по душе. Думаю, мы с тобой поладим.

Расположившись к Рудольфу Альбертовичу окончательно, он дружески похлопал его ладонью по щеке, а потом вежливо попросил:

— Покажи зубы, сынок!

И когда Рудольф Альбертович открыл рот, он сунул пропахший гарью ствол в самое горло и с лаской в голосе продолжил:

— Чуть рыпнешься, и нет полчерепа.

И, вволю насмотревшись на расширенные от страха зрачки Рудольфа Альбертовича, вытащил пистолет и с хохотом вышел из квартиры.

На следующий день Рудольф стал Сергеем Юрьевичем Глазковым.

* * *

Стась Куликов колебался недолго. Ковырнув пальцем в ушах, он выдернул из кармана телефонную трубку и быстро набрал номер.

— Слушаю, — раздался знакомый голос.

— Послушай, Назар, у меня к тебе есть дельце.

— Кто говорит? — прозвучало настороженно и чуть торопливо.

— Это Стась.

Продолжительная пауза прервалась каким-то неопределенным кряканьем, после чего раздалось доброжелательное приветствие Колотого:

— Привет, Стась. Про этот звоночек знают немногие. Выходит, ты вычислил, где я остановился. Не спрашиваю, как нашел, но молодец, не каждому такое под силу. Так ты созрел? У тебя в запасе есть еще полтора дня.

— Я могу дать тебе человека, которого ты ищешь уже три года. Но мне бы хотелось, чтобы ты дал мне полный расчет.

— Хочу тебе заметить, Стась, на свете нет таких людей, которых я ищу так долго, — послышалось неодобрительное рокотание. — Если я на кого-то сердит по-настоящему, то он вряд ли протянет хотя бы неделю.

— Здесь я слышу скрытый подтекст, — усмехнулся в трубку Куликов, — но я говорю о человеке, который нагрелся на кассе. Ты помнишь такого кривого заморыша в больших черных очках?

— Продолжай, — заинтересованно раздалось в трубке.

— Так вот, я могу дать тебе его адрес, но мне нужна твоя гарантия, а точнее, мне достаточно будет твоего воровского слова.

На несколько минут их разделило тяжелое молчание. Решение принималось в муках. Назар Колотый как никто знал цену слова, а потому швыряться обещаниями не имел права.

— Много просишь, я его и так сумею отыскать. — И после новой паузы твердо добавил: — Могу сократить должок на треть.

— Хорошо, но в этом случае ты мне должен предоставить еще три недели отсрочки, мне нужно переговорить со своими партнерами.

— Ладно. Адрес?

— Записывай.

Назар усмехнулся:

— Ничего, и так запомню. До маразма мне далековато.

— Щелковская, двадцать четыре, квартира пять. Еще он бывает у своей подруги, она живет в Люблино, на Тихорецком бульваре, дом номер шесть.

— Хорошо. Помни, три недели, ни дня больше.

Стась Куликов небрежно бросил трубку на софу и сказал:

— Вот и поговорили. Славненько. А ты что об этом думаешь, Серега? — посмотрел он на Ковыля.

— Сложно играешь, Стась, — вяло укорил друга Ковыль. — Ведь сумели же вычислить его нору, можно было набраться терпения и подкараулить его у подъезда.

— Не люблю играть на чужом поле, — поморщился Стась. — Но что самое противное — не люблю ждать.

* * *

Трубка, упав на рычаг, коротко дзинькнула, шибанув во все стороны опасностью. Звонок от Стася Куликова Назару не понравился. По давней арестантской привычке он не любил незапланированных встреч, остерегался ни к чему не обязывающих знакомств и шарахался от всего, что навязывают, с отчаянностью молодого отрицалы, избегающего душещипательного разговора с заместителем начальника колонии по воспитательной работе. Кроме душевного расстройства, короткий разговор ничего не сулит.

По внутреннему убеждению Назар Колотый любил порядок, где каждый поступок укладывается в определенную систему, а то, что выходит за ее пределы, нужно рассматривать как нечто нестандартное, к чему следует относиться с особой настороженностью.

В какой-то степени звонок Стася Куликова был неким тревожным сигналом, неприятно отозвавшимся в левой половине груди.

На воле все было не так, многое выглядело сложнее и запутаннее, чем в обычной камере, от пола до потолка забитой заключенными. В хате каждый знает свою роль и исполняет ее безошибочно, как опытный музыкант в большом симфоническом оркестре. А вот первая скрипка всегда единственная, как правило, такой человек обладает абсолютным слухом, он не только задает нужную тональность, но и безжалостно выявляет фальшь, возникающую в гармонии звуков, после чего немедленно привлекает виновного к ответу. Такие люди в камерах и лагерях называются «смотрящими». Именно им, как верховным владыкам, дано неотъемлемое право карать и миловать.

Назар Колотый был одним из таких избранных.

Прожив на воле немногим более полугода, он так и не сумел в полной мере усвоить нестандартные порядки мирского бытия, где все масти перепутаны, словно в бестолковой колоде, а валеты, расставив недружелюбно пальцы, пытаются нацепить на себя красную мантию и, брызжа во все стороны ядовитой слюной, силятся играть роль королей. Обыкновенные шутовские попугаи! Даже «шестерки», нанизав на пальцы золотые перстни, с успехом маскируются под добропорядочных «блатных».

В этом плане камера категорична и абсолютно надежна, трудно представить, чтобы «петух», вспорхнув с параши, вдруг возомнил себя пророком. Если подобное и случится, то поступок воспринимается как умелая клоунада. На воле все обстоит совершенно иначе, и страшно выходить за порог, чтобы случайно не испоганить великокняжеские бармы о поносную сорочку вчерашнего отверженного. Однажды запачкавшись, невозможно будет вытравить приставший запашок даже керосином.

Стась Куликов не подчинялся никому.

Про таких говорят «подпоясанный ломом». Запаха от его куртки не уловишь — масти не той, да и брезглив неимоверно, с «чертилами» водиться не станет, а вот неприятностей от него можно натерпеться немало. На пакости он мастак, с ним и держи ухо востро!

Внутреннее убеждение предостерегало его от возможной неприятности и повелевало сидеть в удобном кресле и, предавшись воспоминаниям, глотать холодное пивко из узенького горлышка. Однако жажда справедливого возмездия не давала Колотому покоя и действовала на него подобно занозе, безжалостно вспоровшей нежную кожу. Рудольф должен быть наказан, это однозначно. Как человек, посмевший своим зловонным плевком осквернить святой источник. Он еще ходил, дышал, возможно, даже смеялся, но участь его была решена, «курносая» уже крепко держала его за тощую задницу.

Отринув от себя последние сомнения, Назар поковырялся заостренной спичкой в зубах, освобождаясь от налипшей воблы, и небрежным тоном произнес:

— Рудольф объявился.

— Вот как? — почти не удивившись, произнес Еникей — детина двухметрового роста.

Судьба Рудольфа его интересовала мало. Как и Назар Колотый, он знал, что час «крысятника» определен, как у больного, прибитого к койке смертельным недугом. А все его потуги спастись напоминают судорожные движения рыбы, выброшенной на берег.

Он даже удивлялся, что Рудольф еще жив, потому что киллеры, заполучив нешуточный задаток, рыскали в поисках его по ближнему и дальнему зарубежью.

— Представляешь, он совсем рядом. Не думал, что судьба отвалит мне такой подарок: мы его по заграницам разыскиваем, а он в Москве решил затеряться, сучонок! — проскрипел зубами Назар Колотый. — В общем, так: собираемся и едем, я хочу быть тем человеком, который плюнет ему в глаза перед смертью!

— А не слишком ли много для него чести? — остудил Колотого Еникей.

Назар задумался. Еникей по-своему был прав, не по чину драка. Не так часто можно увидеть генерала, бегущего впереди цепи атакующих. И совсем не потому, что жизнь командующего куда весомее жизни солдата, просто все роли расписаны: не положено вору выходить на «стрелку» с рядовым «пехотинцем», запомоенному сидеть за одним столом с «мужиками» и валяться на полу даже в том случае, если для него не отыскалось «шконоря». Нарушение неписаных правил вносит в сформировавшуюся систему смуту и наносит ей большой вред.

К Еникею следовало прислушаться еще и потому, что он уже не первый год был его телохранителем — время немалое, чтобы срастись душами, — и, кроме физической мощи, обладал завидной интуицией на опасность. Сейчас она лезла из него, как металлическая стружка из холщового мешка — колюче, неприятно, — грозила оцарапать и навредить.

Назар отбросил в сторону обломанную спичку, поднялся пружинно, будто сделал навстречу судьбе роковой шаг, и произнес улыбаясь:

— Не беспокойся, у него будет не так много времени, чтобы оценить эту честь.

Принятых решений Назар не менял, и поэтому казалось, что он не сомневался вовсе.

— Может, кого-то возьмем еще? — чуть нахмурившись, сказал Еникей, понимая, что препираться с Назаром так же глупо, как упражняться в словесном поединке с глухонемым.

— Я тебя не узнаю, Еникей, — грубовато укорил телохранителя Назар. — Неужели ты испугался финансового мошенника?

Не залезая в толщу прожитых лет, он мог с ходу назвать десятка два малоприятных случаев, когда точно такие же финансовые сморчки встречали плечистых стриженых визитеров, держа в руках автомат Калашникова, нацеленный прямехонько в грудь.

И, разглядев в глазах великана сомнение, добавил с хитроватой улыбкой:

— Здесь все чисто. Надо просто знать Кулика. Если бы он хотел нас грохнуть, то не стал бы звонить по телефону, он сделал бы это совсем иначе. Например, нанял бы пару киллеров, которые пасли бы меня круглосуточно, пока, наконец, не ошалев от безделья, я, лопухнувшись, не спустился бы вниз, приукрасив свою физиономию рыжим париком и наклеенной бородой.

На столе стояла бутылка пива. Недопитая. Хлебнув глоток, он поставил ее на место, брякнув о стоявшее рядом блюдо с воблой.

— Где машина?

— Во дворе, — отозвался Еникей, шагнув в коридор.

Резвана, выполнявшего роль второго телохранителя, во дворе не оказалось. И белая «Вольво», взобравшаяся правым колесом на бордюр, выглядела брошенной невестой.

— Сказано ему, чтобы не оставлял машину ни на минуту, — выругался Колотый. — Ноги оторву, как увижу. Ладно, поехали!

Колотый распахнул дверцу и плюхнулся на пассажирское кресло рядом с водителем, основательно примяв брошенный журнал. Еникей шальной походкой приблизился к автомобилю. Коротко осмотрелся по сторонам и, упруго подбросив свое тело, уверенно занял водительское место.

Машина мягко заурчала, разогреваясь.

— Кулик! — прошептал Колотый, в ужасе распахивая веки.

Из темноты арки, совершенно не опасаясь сидящих в машине людей, вышел Стась Куликов. Лицо располагающее, с доброжелательной улыбкой на капризных губах. Именно так выглядит настоящее злодейство. До сознания Назара Колотого дошло, что где-то в небесах невидимый таймер отсчитывает последние секунды его земного бытия. Он дернул ручку дверцы, но она неожиданно застопорилась, не желая выпускать его из капкана.

Улыбка на лице Стася неприятно застыла, обретя зловещие черты.

— Нет, — прошептал Назар, мольбой отодвигая печальный конец.

Куликов чиркнул большим пальцем по горлу и произнес:

— Прощай! Это тебе за Максима Корикова. Мне будет тебя не хватать, Колотый. Ты был сильный враг.

В руке Куликов держал небольшой прибор из коричневого пластика с черной выпуклой кнопкой в самой середине. Он выпивал свою победу по каплям, наблюдая за тем, как Назар с шофером, напоминая огромных зеленых мух, запертых в стеклянной банке, торопливо пытаются покинуть салон.

Колотый понял, что он обречен. И осознание соб-ственной гибели сделало его необыкновенно спокойным.

— Я не доставлю тебе удовольствия, — проговорил Назар и неторопливо скрестил на груди руки, дерзко улыбнувшись в ответ.

— Ну хватит! — Куликов стиснул челюсти, вдавив указательным пальцем выпуклую кнопку. Сигнал мгновенно домчался до детонатора, электрический разряд активизировал полкило тротила, мирно дремавшего под капотом «Вольво», и тысячи бесов с радостным воплем выскочили из глубины, разорвав машину на части.

Глава 16

Шесть рослых парней в темно-зеленом камуфляже и в черных шапочках — группа захвата — с нацеленными в потолок пистолетами настороженно всматривались через небольшие прорези и терпеливо дожидались команды.

— Входим по моему сигналу, — произнес один из них, что стоял ближе к двери. Очевидно, старший.

Можно было и не уточнять, но так было принято, при этом старшему полагалось дождаться понимающего кивка.

У каждого из омоновцев был свой темперамент, реакция, характер. Отличались они возрастом, телосложением, но при необходимости действовали слаженно, как гребцы на древней галере.

Глаза у всех молодые, дерзкие, — собственную работу парни воспринимали как небольшое приключение, где есть возможность показать молодецкую удаль. Вовсе не беда, что аудитория часто немногочисленна, а в конце операции не всегда удается сорвать сочный поцелуй красавицы. Важно ощущение гуляющего в крови адреналина.

Старший зачем-то посмотрел на часы и констатировал:

— Остановились, зараза! Пошел! — поднял он в готовности руку с «макаровым».

Верзила, стоящий напротив, с разбега опустил пудовый ботинок в стык двери, и она, расщепившись в косяке, накренилась, устояв. Следующий удар был такой же мощный, замок выворотило, и он, отпустив дверь, вывалился на кафельный пол. Дверь с грохотом провалилась в прихожую, и тут же несколько пар ног, безжалостно царапая каблуками дорогую обшивку, вбежали в комнату. Перед глазами омоновцев предстала безрадостная картина: в самом центре комнаты, с полиэтиленовым пакетом на голове, сидел покойник, руки у него были отведены за спину, а запястья стянуты крепким шелковым шнуром. Омоновцы мгновенно рассосались по комнатам, кто-то с размаху распахнул дверь балкона, стекла при этом предостерегающе зазвенели, грозя вывалиться; на кухне взорвалась опрокинутая посуда, а в коридоре послышалась начальственная поступь.

— Никого! — объявил старший, сделав шаг навстречу вошедшему.

Майор Шевцов остановился возле покойника и произнес, обернувшись:

— Опоздали мы с тобой немного. Узнаешь?

Капитан Васильчиков в темно-сером штатском костюме выглядел на удивление моложаво и очень напоминал стажера, впервые выехавшего на убийство, — движения неуверенные, взгляд чуть растерянный.

— Как же, узнаю, — протянул он. — Сергей Юрьевич собственной персоной.

Комната еще дышала присутствием хозяина, ноздри неприятно щекотал запах терпкого одеколона с небольшой горчинкой.

— Только я не пойму, почему он явился к Куликову, ведь, судя по разговору, он должен был идти к себе домой.

— То-то и оно… Странно все это, однако. Мои люди потеряли его на станции «Кропоткинская». Получается, домой он не пошел, а поплелся к Куликову. Трудно объяснить его поведение, скорее всего он хотел как-то объясниться с ним.

— Да, — печально выдохнул майор, заглядывая в посиневшее лицо погибшего, — вот и объяснился.

Омоновцы не торопились избавляться от черных шапочек, и их присутствие только усиливало жутковатую картину.

— Судя по всему, в эту квартиру он возвращаться не собирается. В противном случае он заманил бы нашего банкира в более укромное место.

— Не исключено, что так оно и было, — сдержанно заметил майор. — Ты посмотри сюда! — указал он на царапины чуть выше предплечья.

— Да, вижу, а еще ворот на рубашке разорван.

— Видно, не сразу он усадил своего гостя на стул, ему пришлось с ним изрядно повозиться. Скорее всего, Куликов хотел задушить его по-тихому, но тот почувствовал опасность, вот тогда он решил форсировать события и сделать это прямо в комнате.

— Зачем ему это было нужно?

— Из этого следует единственное: он понимает, что мы дышим ему в затылок, и старается избавиться от свидетелей, которые могли бы вывести нас на него.

Командир отделения стянул с головы шапку и грубовато скомкал ее в руках. Теперь перед Шевцовым предстал совсем мальчишка, решивший поиграть во взрослые игры. В руках он держал черный пакет.

— Товарищ майор, здесь фотографии, нашел за кроватью, завалилось, — чуть смущенно докладывал он.

— Дай сюда, — вытянул небрежно пакет Шевцов. — Вот это да!

На цветных снимках, выполненных любительской фотокамерой, был запечатлен Куликов с очень красивой женщиной. Вот они наслаждаются печеной рыбой, и женщина, показывая изящные зубки, аккуратно откусывает волокнистое белое мясо. Следующая фотография выглядела более интимно, и сняты они были, очевидно, где-то на Москве-реке. Стась Куликов стоял на песчаном берегу в одних плавках: красивая фигура атлета, этого не отнять, руки мускулистые и хорошо знакомые с тренажерами. Рядом с ним, прислонившись к могучему плечу, стояла все та же девушка. Глаза у обоих счастливые. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять — их связывает глубокое и сильное чувство. Дальше — больше. Все тот же пляж, истоптанный желтоватый песок, только в этот раз Куликов держал подругу на руках — в таком виде он напоминал мифического Посейдона, соблазняющего прекрасную нимфу.

— Хороша, чертовка, — веско высказался из-за плеча Олег Васильчиков. — Где они только таких находят.

— Не там ищешь, — скупо заметил Шевцов.

Фотографий было много.

Вот здесь Куликов запечатлен с соратниками, после тяжелых трудовых будней. Неторопливо попивают в компании пивко. Коллеги вполне узнаваемы: один из них, ныне покойный Кориков, сидит по правую руку от босса и что-то нашептывает ему веселенькое, другой — Ковыль с реденькой бородкой, будто подернутой ржавчиной. Дальше ресторан, тоже узнаваем — «Пекин». Куликов, стоя во главе большого застолья, что-то произносит. По обе стороны, по всему видать, бойцы по оружию, внимают наставлению с трепетом, приподняв навстречу полные фужеры. Судя по обстановке, явно не похороны, какое-то нерядовое торжество, не исключено, что отмечают день ангела своего атамана. Такая фотография способна украсить любое уголовное дело. Нужно будет приобщить, и немедленно.

Опять «Пекин», но в этот раз Куликов был все с той же девушкой, бережно, словно хрупкую птаху, способную упорхнуть, держал в своих руках ее узенькую ладонь. Кадр был исполнен мастерски и не лишен художественного новаторства. Скорее всего Стась даже не подозревал о существовании вероломного фотографа.

Фотография удалась, слов нет. Подобный кадр мог бы стать изюминкой любой фотовыставки, около него останавливались бы обделенные сильным чувством посетители и, не скрывая зависти, любовались бы счастьем молодой пары. Особенно привлекателен этот снимок будет для женщин в возрасте, чей последний осенний лист, призывно кружась в воздухе, сорвался с дерева любви много лет назад. Снимок, наполненный содержанием, всегда возвращает в пору юности, когда ночи были необычайно коротки и не существовало более приятного ложа, чем свежескошенная трава на сеновале у любимого.

— Красива, — не без зависти еще раз произнес Васильчиков. — У них любовь, это даже слепой заметит.

Шевцов сложил снимки и опустил их в черный непроницаемый конверт.

— Возьми. Приобщишь их к делу. Вот что я тебе скажу. У меня такое ощущение: как только мы найдем эту женщину, так сразу выйдем на Куликова. Судя по этим фото, у них очень сильное чувство. Завидуй, капитан. Вот что, здесь часто мелькает «Пекин», и похоже, фотографии сделаны в разное время. Следовательно, Стась Куликов тут довольно частый гость, и там наверняка запомнили его девочку. Не думаю, что они могут нам сказать что-то вразумительное по поводу исчезновения Куликова, но опознать ее сумеют. В общем, капитан, возьмешь отсюда парочку фотографий и дуй в ресторан, нам не следует терять время.

— Понял, товарищ майор, — с готовностью курсанта милицейской школы отозвался Васильчиков, улыбнувшись.

— И еще вот что, возьми Алексея, парень толковый. Я на него виды имею.

Омоновцы, потеряв к покойнику интерес, вышли на балкон и глубокомысленно курили, пугая вырезами для глаз безмолвствующих соседей. Похоже, работы больше не предвиделось, но команды собираться еще не поступало. Через несколько минут должны подъехать эксперты и «Скорая помощь», и самоуверенные костоломы среди въедливых кабинетных работников будут выглядеть, как гангстеры на детском утреннике.

— Пускай растет, — по-деловому ответил капитан. — Надо же нам смену готовить. — И, похлопав по плечу Алексея, который стеснительно топтался у порога, бодро произнес: — Ну что, сержант, настроился на серьезную работу?

— Я всегда пожалуйста, — обрадованно протянул Алексей и не без чувства превосходства посмотрел на парней в пятнистой форме.

Глава 17

Афганская борзая, высоко задрав аристократическую голову, с пренебрежением посматривала на мельтешение дворняжек, оккупировавших мусорные баки. Даже когда она справляла нужду, в ней чувствовалась принадлежность к высшей знати. Это присуще собакам, ведущим свою родословную едва ли не со времен царя Соломона. Длинная рыжая шерсть красивыми прядями свисала с тощих боков и живота. Чуть касаясь земли, черная мордочка с короткой шелковистой шерсткой брезгливо подрагивала, принюхиваясь к множеству запахов, а коричневые блестящие глаза смотрели вокруг настороженно и мудро.

Хозяйка этой грациозной собаки, девушка лет двадцати в длинном узком платье в мелкий белый горошек, равнодушно посматривала по сторонам. Красивая. Изящная. Если бы не длинная сигарета, небрежно сжимаемая в пальцах, ее можно было бы принять за египетскую Нефертити, выгуливающую своего любимого пса.

Некоторое время Куликов стоял в сторонке, как бы присматриваясь и к афганской борзой, и к ее славной хозяйке, попыхивающей дымком. А затем, словно отважившись, подошел ближе.

— Красивая у вас собака, — проговорил он, и в его словах послышались завистливые нотки.

Похвала была приятной. Девушка улыбнулась, показав идеальный ряд зубов, и охотно отозвалась:

— Граф у нас чемпион. Три года подряд на международных выставках занимает первые места.

Куликов не однажды замечал, что даже самые неразговорчивые особы превращаются в болтушек, стоит сказать что-нибудь ласковое про их четвероногого друга. И откликаются так, словно похвала адресована им самим.

— Оно и видно, — охотно согласился Куликов. — Достаточно взглянуть на эту собаку. Вон у нее какая царственная стать.

Борзая, будто услышав хвалебные реплики в свой адрес, изогнула спину и показала экстерьер.

— Он у меня молодец, хороший мальчик, — потрепала хозяйка за холку подбежавшего Графа.

— А вы знаете, что борзые — это патрицианские собаки, — объявил Куликов.

— Вот как, очень интересно! — Девушка с любопытством посмотрела на собеседника. — Никогда не думала, хотя, конечно, следовало догадаться: вы посмотрите, какая у этого пса грация.

— Скорее всего афганские борзые — самая древняя порода собак.

— Любопытно, — хозяйка посмотрела на своего питомца совсем иными глазами.

— Дело в том, что изображения афганок встречаются в произведениях древних шумеров и на египетских пергаментах. Как отличные охотники они использовались еще при дворцах египетских фараонов.

— Никогда бы не подумала, — нежно погладила любимца девушка, — он ведь у нас такой домашний. Любит лежать на коврике, забираться на диван.

— А вы бы как-нибудь попробовали, — посоветовал Куликов, — лучшего охотника вам не найти. Вы в этом доме живете? — махнул Стась рукой в сторону величавого здания.

— Да, как вы догадались? — Девушка нацепила поводок на ошейник псу, который со щенячьей тоской наблюдал за тем, как мимо проследовала тощая сучка. В глазах у той был азарт, красивый породистый кобель пришелся ей по вкусу, чувствовалось, что сучка не прочь завести с ним роман, но ее смущало присутствие хозяйки.

— Только в таких домах живут столь красивые девушки, — улыбнулся Куликов. — А вообще, я вас видел с одним моим хорошим знакомым. Можно сказать, даже другом, Вадимом Шевцовым. Вы его невеста? — хитро посмотрел Куликов на девушку.

— Да… Мы с ним очень большие друзья, — девушка слегка смутилась. — А как зовут вас?

— Меня зовут Стась… Куликов. Он случайно не рассказывал вам обо мне?

Граф настороженно посмотрел по сторонам и готов был броситься вдогонку за сексуальной подружкой, мешал кожаный поводок.

— Стась Куликов? — Красивый лобик девушки собрался в напряженные морщинки. Чувствовалось, что она усиленно ковырялась в закромах памяти. — Что-то такое припоминаю, — в голосе послышалась легкая фальшь.

— Неужели всего кое-что? — Куликов удивился искренне. Он почти обиделся. — Наши отношения особенно укрепились в последнее время. Не хотелось бы выглядеть чересчур самоуверенным, но мне казалось, что между нами существует что-то вроде некоторой привязанности. Буду предельно откровенен, в последнее время он занимает очень большое место в моей жизни.

— Так, может быть, вы его подождете? — робко предложила девушка. — Он всегда рад друзьям.

Куликов рассеянно посмотрел на часы и озабоченно протянул:

— О! Время бежит. Мне действительно очень хотелось бы повидаться с Вадимом, но, видно, нашу встречу придется отложить до следующего раза. Обязательно передайте ему привет от меня.

Куликов притронулся к огненной шерсти пса, который, неодобрительно прорычав, показал желтоватые клыки и с немым вопросом посмотрел на хозяйку. Гуттаперчевый вид собаки был обманчив, достаточно Виолетте сказать: «Да», — и пес, брызгая слюной, вцепится в кисть обидчика.

— Непременно, — пообещала девушка и, потянув Графа за поводок, пошла в к дому.

Куликов обошел дом и терпеливо стал ждать, когда в окнах четвертого этажа вспыхнет свет. Для удобства он даже присел на лавочку. Рядом мельтешила детвора, а малышня, едва научившаяся ходить, уподобившись кладоискателям, что-то усердно выискивала в груде серого песка. Неожиданно Куликов подловил себя на легкой зависти — беззаботно и интересно жилось детишкам.

Свет, тускло прорвавшись сквозь плотные бордовые шторы, кроваво окрасил кусок почерневшего асфальта. Поразмыслить было над чем. Как это ни странно, Куликов обнаружил в Шевцове почти родственную душу. Несмотря на впадины и горбатые хребты, что непроходимо громоздились между ними, в чем-то они были похожи. Ровесники, вышли из одного социального круга. Возможно, если бы судьбой было им предначертано встретиться раньше, их накрепко соединила бы дружба, сейчас же им ничего не оставалось, как люто ненавидеть свое перевернутое изображение.

* * *

О том, что дело по обгоревшим трупам передано Шевцову, Куликов узнал практически сразу. Понимающие люди всегда находились среди сотрудников милиции, правда, такое сочувствие стоило недешево, но в данном случае скупиться было грех. Шевцов имел репутацию крепкого следака, с хваткой бультерьера, и если вгрызался в дело, то тащил его на себе до тех пор, пока через пупок не начинала вылезать кишка. Но вместе с тем он не лепил «липовые» дела и беспричинно по казенным домам не рассаживал.

Однако, как ни крепок был Шевцов, подобное дело было не для его слабых клыков. Слишком много вопросов должно было возникнуть во время следствия. Но он сумел ответить на многие из них уже в первую неделю, как бы мимоходом выяснив, что в обгорелой машине «Ниссан» вместо Куликова лежал его прокопченный двойник.

Шевцов дышал в затылок, и от его нестерпимо горячего дыхания потягивало затхлым воздухом камер. Он не сбивался со следа, а только порой слегка отставал, но на следующем витке погони увеличивал темп до такой степени, что от быстрого бега спирало дыхание.

Встреча их была предначертана. По-иному это называется судьба. Они жили в разных концах города, не подозревая о существовании друг друга, чтобы однажды столкнуться лбами и, скрывая обоюдный интерес, лениво встретиться глазами.

Портьеры в окнах четвертого этажа слегка раздвинулись, и Куликов увидел правильный женский силуэт. Что она там делает? Ага, поливает цветы. В ее исполнении обыкновенная житейская процедура очень напоминает эротический танец, нетрудно представить, какие чувства взыгрывают в милицейской душе, когда возлюбленная перешагивает через упавшее к ногам платье.

Его с майором объединяет даже страсть к красивым женщинам. Наверняка в постели он такой же неутомимый выдумщик. Портьера, колыхнувшись, задернулась, оставив белоголовые лилии скучать в одиночестве.

Встреча должна состояться. Но не сегодня. Стась Куликов поднялся со скамьи, бросил прощальный взгляд на знакомое окно и, старательно обходя песочные нагромождения, затопал к машине. Его не покидало ощущение, что через махонькую щелочку между шторами за ним наблюдает пара внимательных синих глаз, и он едва удержался, чтобы не помахать им рукой.

Глава 18

Самый сведущий человек в ресторане — это метрдотель. Ежедневно он видит десятки людей, он большой психолог и солидного посетителя от обладателя тощего кошелька отделяет так же легко, как торговка семечками шелуху от зерен. Настоящий метрдотель всегда серьезен и в меру говорлив.

Григорий Моисеевич был именно таким. С высоты своего роста, сравнимого разве что с буровой вышкой, он смотрел на людей снисходительно, будто на каждого у него хранилось толстенное досье, и всякий, кто встречался с ним глазами, не выдерживал взгляда его вороватых цыганских глаз. Казалось, его глаза, подобно высокотехнологичному сканеру, считывали с закоулков души любую грешную мыслишку.

Родись Григорий Моисеевич на несколько столетий пораньше, он мог бы запросто украсить собой даже великокняжеский двор. С огромной лопатовидной бородой и усами, свисающими на грудь, он словно сошел с полотна старинного художника.

Григория Моисеевича боялись. И было отчего. В изнаночной жизни ресторана он принимал немалое участие, и каждая проститутка, как благодетелю, отдавала ему небольшой процент от своего нехитрого бизнеса. Он умел уважить любого клиента: богатому предлагал красивых провинциалок, еще год назад штурмовавших подиумы всевозможных конкурсов красоты, человеку с более скромным достатком рекомендовал девиц постарше, а по желанию мог открыть цветной альбомчик, где девушки представали в самых завлекательных видах.

С братками Григорий Моисеевич тоже умел дружить и не однажды предупреждал их о рейдах омоновцев в бронежилетах и с автоматами в руках. Эти ребята любили завалиться в ресторан и, угрожающе потряхивая оружием, невзирая на чины и звания, уложить всех присутствующих на паркетный пол.

Капитану Васильчикову стало известно, что с недавних пор его услуги значительно расширились и, кроме барышень, особо доверенным клиентам он предлагал махонькие пакетики с героином, который в последнее время стал необычайно популярен среди «золотой молодежи».

Ресторан был открыт, и Григорий Моисеевич, словно лев, помещенный в узенькую клетку, неторопливо аршинными шагами мерил широкий холл. Он любил вечер за множество огней, за музыку, за веселые застольные разговоры и дожидался позднего часа с таким же нетерпением, как священник Пасхальной проповеди.

— Чего хотели, господа? — спросил Григорий Моисеевич, направляясь к Васильчикову.

Метрдотель двигался быстро и напоминал валун, сорвавшийся с кручи. Первое желание, какое испытал капитан, это теснее прижаться к стене, чтобы громадина не подмяла его своим весом.

— У меня есть к вам пара вопросов, Григорий Моисеевич. — Васильчиков вытащил удостоверение. — Уголовный розыск.

— Ах, вот как! — Прищурившись, метрдотель заглянул в документ. — Таким гостям мы всегда рады, — ответил он, поморщившись, будто слопал зараз полкило лимонов. — У нас ведь такое дело, помогать нужно друг другу. А то, понимаете ли, развелось тут нечисти всякой. Никакой метлой не выгребешь. Вот что я вам, господа, предлагаю: в холле мы с вами не будем разговаривать, давайте пойдем в мою каптерку.

И Григорий Моисеевич, располагающе улыбнувшись, звонко брякнул ключами и важно устремился по коридору. Он напоминал баржу, встречавшиеся на его пути невольно отступали в сторону, словно мелкие суденышки, прибитые к берегу большой волной.

Григорий Моисеевич явно поскромничал, назвав свою комнату каптеркой. Она была обставлена мебелью из красного дерева и совсем не походила на укромный уголок ротного старшины. Здесь же двуспальная кровать с резными спинками в виде парящих ангелочков. В ресторане она пользовалась некоторой известностью — не один десяток путан начинали свою карьеру именно на этом ложе работы итальянских мастеров. Всякий раз Григорий Моисеевич непременно выступал в роли терпеливого и мудрого наставника, причащая каждую из путан собственным семенем. Он был по-солдатски прост и называл ночные проповеди не иначе как «курсом молодой жрицы».

В мини-баре, прижавшись друг к другу фигурными боками, стояли дорогие марочные вина, три бутылки коньяка — судя по наклейкам, метрдотель предпочитал французский.

— Так о чем пойдет речь, господа? — гостеприимно показал на кресла Григорий Моисеевич и, показушно спохватившись, добавил: — Может, желаете винца, водочки?

— Застолье — это всегда надолго, — улыбнулся Васильчиков, проваливаясь в низкое мягкое кресло, — а нам с сержантом хотелось бы побыстрее, — кивнул он на Алексея. — Зададим пару вопросов да разбежимся, я к жене, а он к любовнице.

Толстые пальцы, аккуратно обвившие медную ручку на дверце бара, разогнулись и уже нетерпеливо выбивали рваную дробь на самом краешке стола. Васильчиков едва подавил улыбку — метрдотель и не желал задерживать гостей.

— Я весь внимание. Мой долг — помочь родной милиции, — очень серьезно посмотрел он на Васильчикова.

— Вы знаете эту девушку? — положил капитан на стол фотографию.

Ничто так не выдает характер человека, как его глаза и руки. Но если с глазами у Григория Моисеевича были лады и даже, наоборот, они приобрели равнодушное и сонливое выражение, какое встречается у цыгана, решившего увести племенного жеребца, то руки подкачали — пальцы дрогнули, едва его взор коснулся фотографии. Григорий Моисеевич малость переигрывал — даже у самого незаинтересованного свидетеля не бывает во взгляде такой отстраненности.

— Что-то никак не могу припомнить, — в отчаянии он даже стукнул ладонью себя по колену. — А она бывает у нас?

Олег Васильчиков улыбнулся — этот громила неплохо владел актерскими приемами.

— Думаю, вы ее знаете, посмотрите внимательнее на фотографию.

— С чего вы взяли, что я ее знаю? — после паузы должно следовать недоумение, и Григорий Моисеевич изобразил его вскинутыми бровями. — Ах, да! Интерьер… да, это у нас. Столы, стулья, все как есть, — на мясистом лице гамма чувств, среди которых преобладает досада. — Но я ее не встречал!

— Девушка красивая, такие запоминаются. — Васильчиков выглядел почти обиженным.

Григорий Моисеевич перевел взгляд на кровать, это произошло невольно, но от капитана не укрылась искра в глазах метрдотеля.

— Знаете, молодой человек, сколько здесь бывает красивых женщин, — мечтательно протянул Григорий Моисеевич и уже суше, найдя деловую тональность, продолжил: — Разве всех их упомнишь. Скажу вам по секрету, красивые девушки не запоминаются. Как правило. Все они на одно лицо. Чтобы запомнить женщину, в ней должна присутствовать индивидуальность.

В чем-то старый развратник был прав.

Капитан Васильчиков посмотрел на часы.

— Кажется, наш визит начинает затягиваться.

На широком лице метрдотеля впервые за время разговора промелькнуло нечто похожее на улыбку.

— Жаль, что не сумел вам помочь, — он даже развел руки в стороны и пребольно хлопнул себя по бокам. — А так хотелось бы хоть чем-то облегчить нелегкий труд нашей родной милиции. — Он поднялся и теперь возвышался над сидящими горой, с которой могли скатываться опасные глыбы. — Если я вам понадоблюсь, может, по какому-то другому делу, вы непременно заходите, приятно было с вами познакомиться, молодые люди, — протянул он ладонь величиной с лопату.

— А ты садись, Гриша, чего ты дергаешься. И рано ты нас выпроваживаешь, мы люди служивые, подневольные, когда нужно будет, тогда и собираться начнем. — Тон капитана еще оставался дружелюбным. — Давай поговорим спокойно и эффективно. Тебе нужно куда-нибудь идти, Алексей? — посмотрел он на спутника.

Сержант лениво повел плечом и сдержанно ответил:

— Все свои свидания я перенес на завтра.

Глыба все-таки сорвалась, и слова, словно камни, посыпались на капитана.

— Что вы себе позволяете?! Кто ваш начальник?! — Григорий Моисеевич убрал руку за спину.

— Сядь! — стиснул зубы капитан Васильчиков. В случае необходимости он умел быть жестким. — Я ведь тебе еще не все сказал, Гриша. Ты думаешь, мы не догадываемся про твои шашни с проститутками? Хочешь, я тебе напомню, сколько лично ты кладешь в карман от каждой случки с клиентами? — Григорий Моисеевич обреченно рухнул. Кожаное кресло приняло его в объятия, стойко выдержав нешуточный удар. — Впрочем, ладно, меня это мало интересует. Я хочу тебя спросить, ты знаком с оперативной съемкой? — Чуть задержав взгляд на почти черных глазах метрдотеля, добавил с удовлетворением: — Вижу, что знаешь. Тогда не будем задавать лишних вопросов, — и он высыпал на стол еще несколько фотографий.

Григорий Моисеевич поднял снимки и, едва взглянув на них, глухо застонал, отвернувшись:

— Господи… Это провокация.

Фотографии были цветными, с сочными солнечными красками, на первом плане отчетливо запечатлелась могучая фигура Григория Моисеевича: он передавал махонький пакетик прыщавому хлыщу в джинсовом застиранном костюме. Причем подобную неосторожность он позволил себе едва ли не впервые, уступив желанию клиента, которого уже замучил изрядный трясунчик.

Фотография была выполнена настолько искусно и качественно, что казалось, будто невидимка фотограф стоял на расстоянии вытянутой руки, но Григорий Моисеевич совершенно точно знал, что это не так. Единственное место, откуда он мог быть заснят, так это из окон соседнего здания. Мощный объектив настолько приблизил его изображение, что на крупном носу можно было рассмотреть каждую веснушку.

— Чтобы тебя совсем оставили сомнения, скажу, что тот задрипанный человечек, которому ты продал пару граммов героина, наш агент, а на пакетике оставлены твои пальчики. Ну как, у нас имеется повод, чтобы поговорить обстоятельнее?

Григорий Моисеевич красноречиво взглянул на сержанта.

— Мне бы хотелось, чтобы наш разговор остался в тайне.

— Не стесняйся, рассказывай. Этот человек в курсе.

— Ну если так, — вздохнул Григорий Моисеевич, — вижу, что выбирать не приходится. Эту девушку я знаю. Зовут ее Ольга Крачковская, она подруга очень уважаемого человека в городе.

— Его зовут Стась Куликов?

— Видите, вы и об этом знаете. Да, это Стась Куликов. Пару месяцев назад его обгорелый труп нашли в микроавтобусе на городской свалке. Лично я никогда не думал, что Куликов может так бездарно сгинуть. Он любил появляться в этом ресторане со своей братвой, по вечерам здесь сходилось много уважаемых людей. Я бы сказал, у них здесь было нечто вроде клуба.

— Ты веришь, что Куликова действительно больше нет?

Григорий Моисеевич взгляда не прятал, и к глазам цвета качественного чернозема примешалась искорка лукавства. Сейчас он напоминал конокрада, державшего украденную лошадь под замком, и на обвинение в воровстве, за отсутствием иных доказательств, ему ничего не оставалось делать, как яростно и усердно клясться в собственной невиновности. Наверняка в его роду не обошлось без цыганской крови.

— А при чем здесь мое мнение? Человек я небольшой, спрос с меня тоже невеликий. Только одно я хочу сказать: что-то уж больно тихо его похоронили. Не по чину, таких людей так простенько в сырую землю не закапывают. Если бы Кулик сумел воскреснуть, ему очень бы это не понравилось. Остается предположить, что такая тишь кому-то была нужна.

— Ладно, прояснили, — удовлетворенно качнул головой Олег, — но вернемся все-таки к подруге Куликова. Она приходила сюда одна?

— Без Куликова я ее ни разу не видел. И вообще хочу сказать, как только он исчез, Ольга тоже здесь больше не появлялась.

— Где она живет?

— Как-то совершенно случайно я ее видел около Павелецкого вокзала.

— Как ее можно найти?

— Даже не знаю, — лукавство появилось в глазах метрдотеля вновь, только теперь оно напоминало сноп искр от высокого напряжения. Григорий Моисеевич посмотрел в сторону бара, и стоящие на стойке бутылки блеснули стеклянными боками, будто разряд угодил прямехонько в них. — Впрочем, однажды видел я ее с одной девицей, она у меня в ресторане работает. — Метрдотель опасливо покосился на капитана, подумав, что с этим опером следует быть откровеннее. — И видел я ее в «Праге». Я там подменял своего приятеля, и неожиданно она появилась. Так вот, когда Кулик сидел с Ольгой, в зале к ним подошла эта девица.

— Как ее зовут?

— Зоя, — не без колебаний ответил Григорий Моисеевич. — Потом женщины вышли из зала и долго о чем-то спорили. Делать было нечего, и я наблюдал за ними. Они так ругались, что казалось, еще мгновение — и вцепятся друг другу в волосы. Я еще тогда подумал: что может связывать Ольгу Крачковскую с пусть эффектной, но все-таки проституткой?

— Как ее найти? — по-деловому справился Васильчиков.

— А чего ее искать, — удивление Григория Моисеевича было очень искренним. — Она каждый день сюда приходит. Работа у нее такая. Подойдет минут через пятнадцать. В это время фирмачи появляются яства откушать, а некоторые из них предпочитают блюда погорячее, вот девочки и идут нарасхват.

— Понятно.

Григорий Моисеевич посмотрел на часы.

— Впрочем, она может быть на месте. Пойдемте, я покажу вам ее. — Он бодро встал, а потом, подняв умоляющий взгляд на Васильчикова, произнес: — Только ради всего святого, никому не рассказывайте о нашем разговоре!

— Не думай, что это наш последний разговор. Если ты мне еще понадобишься, я к тебе зайду.

— Ясно, — скривился Григорий Моисеевич, понимая, что увяз по самые уши. Так же беспомощно чувствует себя муха, провалившаяся в жидкий мед. — Прошу вас, господа, — открыл он перед капитаном дверь.

Зал ресторана был полупустым. У окна компания из четырех человек попивала водочку и громко травила неприличные анекдоты, заливаясь жизнерадостным смехом. Ближе к двери, смущенно поглядывая друг на друга, сидели девушка с парнем, скорее всего студенты. Рука молодого человека лежала поверх бледной девичьей ладошки, в центре стола торжественно возвышалась бутылка шампанского. На лицах молодых безмятежность, а желания простые и самые земные. У стены, вблизи танцплощадки, сидела очень привлекательная девушка не старше двадцати двух лет, закинув ногу на ногу. Она производила впечатление на всякого, кто входил в зал ресторана. Короткая юбка слегка задралась, приоткрыв замысловатый узорчатый вензель на черных непроницаемых колготках; острые плечи обтягивала такая же черная кофточка, что добавляло ее облику еще больше таинственности; на пальцах два тонких золотых колечка с прозрачными и темно-зелеными камешками, не броские, но, безусловно, эксклюзив; на шее плетенная змейкой золотая цепочка со знаком зодиака — судя по символике, барышня принадлежала к славному племени Стрельцов. Ни на кого не обращая внимания, она курила темную и необыкновенно длинную сигарету. Взгляд ленивый и сытый, какой бывает у матерой львицы, только что отведавшей ляжку антилопы.

— Это она, — негромко произнес Григорий Моисеевич, показав взглядом на девушку, сидящую в одиночестве. — Ее зовут Зоя.

Олег Васильчиков уловил в голосе Григория Моисеевича несвойственную ему теплоту. Нетрудно было догадаться, что двуспальная кровать в каптерке метрдотеля помнила прелестные овалы роковой красавицы. Григорий Моисеевич что-то хотел добавить, но, посмотрев на сержанта, взиравшего на Зою с открытым ртом, обронил:

— Слюни прибери, а то висят на полметра! Такая баба не про тебя. Одна ее ночь столько стоит, сколько ты за год не зарабатываешь. Желаю успеха, капитан, — спрятал ироничную улыбку в длинные рыжие усы Григорий Моисеевич и, выгнув спину, важно затопал к выходу.

С такими женщинами капитану Васильчикову приходилось встречаться нечасто. Они редко передвигаются пешком и для своих вояжей предпочитают шикарные лимузины. Такие лица можно встретить на рекламных проспектах, в роликах, расхваливающих залежалый товар, на крупных презентациях, но уж никак не на оживленных проспектах с продовольственной сумкой, из которой выглядывает пакетик кефира. Встречаются они и в ресторанах, но реже. И сейчас капитан подумал, что это и есть тот самый случай.

Ощутив малоприятную робость, Васильчиков пошел к столу, потащив за собой сержанта. Рот восторженно распахнут, глаза искрятся, в этот момент он напоминал кобеля перед сучкой.

Капитан уверенно опустился на соседний стул, сержант поступил скромнее — сел поодаль.

Зоя выпустила очередную порцию дыма и, даже не взглянув в сторону нахалов, сдержанно заметила:

— А вам не кажется, молодые люди, что, когда вы садитесь за стол к незнакомым, надо спрашивать у них разрешения?

— Извините, не подумали, — искренне огорчился Васильчиков. — Можно присесть за ваш столик?

— Нет, нельзя, — процедила сквозь зубы красавица.

— Разрешите полюбопытствовать, отчего же нельзя?

— В зале предостаточно мест, вы можете выбрать любое, — перевела на Васильчикова свой взор Зоя. Она не то чтобы посмотрела на него, а как бы сфотографировала его целиком, определив по слегка потертому пиджаку и простоватой рубашке его социальный статус, годовой доход, круг знакомых и еще много чего. И сделала для себя неутешительный вывод — не потянет! И, пренебрежительно улыбнувшись, отвернулась.

— А мы хотели посидеть именно с вами, Зоя.

В этот раз она посмотрела на него внимательнее. Неужели ошиблась и ее подвело профессиональное чутье?

— Вот как, вы даже знаете, как меня зовут. Какая честь. — И, взглянув на Алексея, который лыбился так, словно только что отведал килограмм шоколада, продолжила брезгливо: — У вас ко мне какие-то вопросы?

— Нет, скорее предложение, — невозмутимо ответил капитан.

— Наш разговор начинает приобретать пикантный оборот. — И жестковато, что трудно увязывалось с ее внешностью, произнесла: — Я слишком дорогая для вас девочка, милые мальчики. Если вы все-таки рискнете взять меня на ночь, то вам год придется сидеть на сухарях и молоке. Вас устраивает такой расклад?

— А если все-таки поторговаться? — очень серьезно поинтересовался Васильчиков. — Мы действительно ребята небогатые, но так хочется познакомиться с такой киской, как вы, барышня.

— Мальчики, будете торговаться на базаре. Если у вас нет денег, идите на вокзал, там девушки для удовольствия стоят значительно дешевле.

— Жаль, что придется разделять служебные обязанности и личные удовольствия, — глубоко выдохнул Васильчиков. — Вы хорошо знаете Ольгу Крачковскую?

Зоя неприятно сузила красивые глаза и произнесла, словно окатила ушатом колодезной воды:

— Послушайте, молодой человек, а вам не кажется, что вы сильно злоупотребляете моей любезностью? — Уверенным движением она одернула на бедрах юбку, зло воткнула сигарету в блюдечко и попыталась подняться. Но капитан остановил ее за руку.

— Прошу садиться!

— Это что такое?! — Глаза Зои зловеще блеснули. — Да как вы смеете?!

— Я — капитан Васильчиков. Уголовный розыск. Если ты не хочешь, чтобы мы у тебя отобрали… лицензию на интимные услуги и чтобы ночь ты провела вместе с бомжами, от которых можно подхватить не только лобковых вшей, но и туберкулез, то расскажи о Крачковской все, что знаешь.

— Ах, вот оно что. Этот молодой человек с ехидной улыбкой тоже из ваших? — посмотрела она на Алексея, который откровенно пялился на ее коленки.

— Да. Мы работаем вместе. Но с этим парнем можете быть вполне откровенны, как с врачом. Он сохранит любую вашу интимную тайну.

Зоя презрительно хмыкнула.

— Да уж. Знаю я таких, насмотрелась. Все вы, от сержантов до полковников, красивой бабе норовите в трусы залезть. — Васильчиков откровенно усмехнулся. — А я сразу подумала, что вы из уголовки, едва только порог перешагнули.

— Да вы и не смотрели в нашу сторону, — попытался возразить Алексей.

— Это вам так показалось, молодой человек, а на самом деле я разглядела даже цвет ваших носков. Когда идете в ресторан, не надевайте носки красного цвета, они вам не к лицу, — чуть раздраженно заметила она.

Алексей приподнял одну штанину и с восторгом согласился:

— Действительно, красные! Вы думаете, у меня их целый гардероб? Какие были, такие и напялил.

— А что касается Ольги Крачковской, то здесь нет никакой тайны. Мы с ней вместе работали два года назад. Это сейчас она превратилась в барышню, а тогда работала по звонку и была рада каждой сэкономленной десятке.

— А как она попала в Москву?

— Сюда ее привез какой-то парень, вроде они были из одного района… Отношения между ними были странные. Не понять, не то он друг ее, не то сутенер. Возможно, и то и другое. Кажется, однажды он проигрался в карты и отдал ее в качестве долга. Потом он куда-то сгинул… темная история. По мне, лучше во все это не влезать.

— Вы с ней были подруги?

Зоя неопределенно пожала плечами.

— Что вы подразумеваете под словом «подруги»? — спросила она, еле сдерживаясь. — Если то, что мы спали с одними и теми же мужиками, жили в одной квартире и ели из одних тарелок, то да!

— Вы квартиру снимали?

— Сначала снимали на двоих, а позже она выкупила эту квартиру, меня же выставила.

— А из-за чего вы с ней разругались?

— Хотела у нее денег немного взять. Шубу мне нужно было купить, говорю, попроси у своего фраера хотя бы тысячу баксов, так она мне такого наговорила. — Девушка потянулась за сигаретами, но потом, раздумав, сцепила пальцы в кулак. — Вопросы еще будут?

— Будет. Единственный. Как найти Ольгу Крачковскую? Мы знаем, что вы с ней встречались в последнее время.

— Ах, вот как! А я думала, вы будете меня спрашивать, сколько я зарабатываю в месяц. Что-то глазенки у вас жадные. А о том, что мы с ней встречались, это Григорий Моисеевич вам напел? — И, не дождавшись от капитана подтверждения, продолжила: — Да, виделись мы с ней. Только это трудно было назвать встречей.

— А что, собственно, произошло?

— Сначала поговорили, а потом она мне едва лицо не расцарапала. Конечно, после всего этого видеться с ней мне больше не хочется. Хотя, конечно, чисто по-человечески расставаться с ней было жаль. Пускай пути наши разошлись, но когда-то нас многое связывало. Не все же время мы в золоте ходили. Вот ее адрес. — Зоя вытянула из вазочки узорчатую салфетку и на краешке размашисто начеркала. — Это недалеко от Кутузовского проспекта.

Капитан Васильчиков взял салфетку, прочитал и, аккуратно сложив, втиснул ее в накладной карман.

— Ладненько.

— Только прошу вас, не надо передавать ей от меня никаких приветов.

— Об этом можете не беспокоиться, — вернулся Олег к официальному тону.

— Теперь я свободна?

— Как никогда, — заулыбался капитан.

— Тогда не мешайте мне работать, каждый кормится, как умеет.

Зоя вскинула острый подбородок, отчего тяжелая прядь каштановых волос рассерженно взмыла и волнующе успокоилась на прямой спине.

Она решительно поднялась и поспешила к двери изящной пантерой, будто двигалась не по ресторанному залу, где могли разместиться несколько десятков танцующих. И Олег с Алексеем восхищенными взглядами проводили ее гибкую тренированную фигуру. Оба одновременно подумали, что только крепкая нужда способна спихнуть волевую и красивую женщину на обочину жизни.

Глава 19

На Виолетте был ярко-красный шелковый халат с какими-то кабалистическими знаками. Она любила все броское и таинственное, возможно, это одна из разгадок их странного романа

— Я приготовила борщ, есть будешь? — ласково пропела девушка.

Голос у нее был особенный и обладал завидным сексуальным зарядом. В нее можно было влюбиться, даже не видя ее, скажем, заочно, по телефону; впечатление усиливалось, если заглянуть ей в лицо. Длинные ресницы, правильный аккуратный ротик, большие темно-синие глаза и неправдоподобно белая кожа делали ее похожей на Дюймовочку, только что спустившуюся с цветочного лепестка. И каждый, кто видел ее впервые, невольно поражался скрытой эротической силе, спрятанной за самыми обыкновенными словами. Виолетта спрашивала так, словно приглашала отведать не овощного супа, а вмиг, прямо с порога, окунуться в океан плотского греха.

На губах Шевцова появилась довольная улыбка.

— А может, подождем с борщом, куда он от нас денется-то?

Его рука, видимо, подчиняясь языческим знакам, которыми был расшит домашний халат, потянулась к отвороту, под ним призывно выглядывала верхняя часть груди. Виолетта никогда не носила лифчика, и поэтому при каждом шаге ее телеса возбужденно колыхались.

— Но-но! — запротестовала Виолетта, отстранившись. — Ты даже ботинок не снял.

Улыбка Шевцова сделалась еще шире:

— Для этого совсем не обязательно снимать ботинки. Разве не так?

— Господи, ты невыносим, — нахмурилась Виолетта. — Неужели у вас в милиции все, как это сказать… такие озабоченные.

— Нет, я единственный, — признаваясь, прошел в комнату Шевцов.

Из кухни шибануло запахом борща. Еще пахло разваренным мясом и специями. В Виолетте красивая внешность очень гармонично сочетались с даром обыкновенной домохозяйки.

— Не забудь помыть руки! — строго наказала она.

Наверняка в начальных классах она была санитаркой и перед занятиями придирчиво осматривала руки озорников мальчишек и заглядывала им в уши.

— Будет сделано, — охотно согласился Шевцов, направляясь в ванную комнату, чувствуя, как от усилившегося аппетита рот наполнился липкой слюной.

— Когда я выгуливала Графа, ко мне подошел мужчина и представился твоим старинным другом.

Из-за напора воды слов было почти не разобрать, Шевцов распахнул дверь и поинтересовался:

— Как его звали?

Из кухни раздавался стук кухонного ножа — наверняка Виолетта шинковала какую-то зелень, до которой Вадим был особенно слаб.

— Он сказал, что зовут его Стась Куликов.

Смысл произнесенных слов дошел до Шевцова не сразу. Виолетта по-прежнему стучала ножиком, раза два громыхнула посудой, видно, раскладывая тарелки на столе. Но теперь все это было несущественно, опасность просочилась через порог некогда спокойного и мирного дома и замерла где-то в углу дремлющей гадиной.

В глотке мгновенно пересохло. Он вышел из ванной и намыленными руками ухватился за плечи Виолетты.

— Что ты сказала? — просипел он.

Девушка, не ожидавшая столь разительной перемены, со страхом взирала на побелевшее лицо Шевцова.

— А что случилось? Ты меня пугаешь.

— Да говори же ты наконец, — затряс он ее плечи с такой силой, что голова ее, как у китайского болванчика, зашаталась из стороны в сторону.

— Сказал, что он твой давний знакомый и зовут его Стась Куликов. Что все-таки случилось, ответь ты мне, наконец!

Лицо Виолетты напряглось — теперь прежнюю Дюймовочку напоминали лишь огромные синие глаза. Шевцов обхватил девушку за плечи, прижал к груди и с интонацией, о которой Виолетта даже не подозревала, заговорил:

— Ну прости меня, прости. Я виноват. Я не хотел тебя пугать. Господи, зачем я все это затеял, зачем я тебя втравил в это дело! Но как он узнал?! — Виолетта обмякла и тонко попискивала у него на груди, вытирая тыльной стороной ладони выступившие слезы. Шевцов чуть отстранил ее от себя и все тем же напряженным голосом, заглядывая в мокрые глаза девушки, спросил: — Как он выглядел?

— Молодой… Лет тридцать пять. Немного выше среднего роста. Шатен. Улыбчивый.

— Это он, не продолжай. Чтобы ты знала впредь, это очень страшный человек. Не хочу тебя пугать, но если ты еще раз увидишь его, беги без оглядки. Ты поняла меня?

— Да, — тихо сказала Виолетта.

Дюймовочка повзрослела, в этот раз слез в ее глазах Шевцов не увидел:

— И прошу тебя, сними ты этот халат!

— А халат-то здесь при чем? — вскинула удивленно брови Виолетта, оправившись от шока.

— Да просто он мне не нравится! От него всегда одни неприятности.

Несколько секунд Виолетта безмолвствовала, напоминая изваяние. А потом, скинув пальчиком с плеч злополучный наряд, предстала нагой, готовой для шабаша. Глаза горящие, с металлическим отливом, сейчас она напоминала божество. Некий одухотворенный посредник между добром и злом.

Шевцов едва не задохнулся от увиденного.

— Ну, у тебя всегда был колоссальный дар убеждения, — восторженно воскликнул он, сграбастав Виолетту за плечи.

— Там остынет борщ, — предупредила она, нерешительно уворачиваясь от его настырных и по-кошачьи поспешных мужских ласк.

— Теперь это уже неважно, — ткнулся Вадим губами в шею любимой, выпивая ее до дна.

— Господи, только не на пороге, — не на шутку забеспокоилась Виолетта, слабея в коленях, — иначе крики радости будут раздаваться по всему подъезду.

— Как скажешь, — улыбнулся Вадим. — Пускай о твоем счастье буду знать я один.

И он бережно, будто срывал полевой цветок, поднял ее на руки и понес в спальню.

Глава 20

Поначалу Стась Куликов не был волком-одиночкой.

Он представлялся сильным, уверенным вожаком, ярко выраженным авторитарным лидером и не терпел никакого инакомыслия. Его авторитет был непререкаемым, и всякая его команда воспринималась братками едва ли не как божественное откровение. Многие считали его полубогом. И поэтому, когда по Москве пронеслась весть о его смерти, мало кто поверил в нее, а когда по прошествии времени для многих стало очевидным, что Куликов сгинул всерьез, его мгновенно причислили к лику святых.

И только очень ограниченный круг людей понял, что он обрел новое качество — волк-одиночка.

Одинокий волк — это особый зверь. Он изгоняется из стаи за несоблюдение законов и неприкаянно бродит по окрестностям, не желая вверять свою судьбу чужой воле. По-другому, это неформал, живущий не так, как все.

Лишь очень редко волки-одиночки сбиваются в стаю, и тогда даже медведи уступают им дорогу.

У такого волка кровь замешена погуще, его не страшат загоны и ружейные хлопки, он легко перепрыгивает через красные флажки и, не внимая голосу предков, способен вцепиться в горло одинокому путнику.

Стась Куликов был именно таков. И глупо было бы ожидать от него благородства, когда он чувствует, как от жаркого ментовского дыхания у него на спине начинает потрескивать шерсть.

Куликов зашел за флажки — изящно, красиво, даже с некоторой галантностью, и тем не менее он нарушил табу, негласный уговор, который всегда существовал между следаком и подозреваемым. Ему не следовало этого делать. Поведение Куликова в какой-то степени можно было бы объяснить, если б Шевцов хоть однажды был уличен в мошенничестве, запачкан во взяточничестве или, скажем, попытался спихнуть нераскрытые преступления на какого-то лоха. Но он оставался честен даже к самому заматеревшему преступнику, что порой бывало весьма непросто.

Будь он хотя бы на йоту менее чистоплотным, то любая «шестерка» вправе была бы подойти к нему и с кривой ухмылкой, нахально подмигнув, полюбопытствовать, славно ли он покуролесил с девочками на денежки, полученные из общака.

Значит, Куликов все-таки явился. Нужно быть глупцом, чтобы не понимать — в следующий раз последует более серьезная акция. Вчерашнюю же его выходку можно было воспринимать как некую демонстрацию силы перед законом: вот ты меня ищешь по всей России, а я здесь, в Москве отсиживаюсь, а еще, от нечего делать, в свободное время с бабой твоей любезничаю. И не удивляйся тому, что однажды ты придешь с дежурства и застанешь меня в постели с твоей любавой ненаглядной. Бабы ведь такие, за ними, как за бестолковой скотиной, присмотр нужен.

* * *

Третий день дом Крачковской находился под наблюдением. Недалеко от ее подъезда двое алкашей неопрятного вида, взгромоздившись на детские качели, наливали в жестяную кружку водяру. Со стороны могло показаться, что их ничто не интересует, кроме огненной воды. Но вместо сорокаградусной бутылка была наполнена минеральной водичкой, весьма полезной для обмена веществ, а неприглядные дядьки были не залетными бичами, приехавшими полюбоваться видами столицы, а являлись самыми обыкновенными операми, для которых подобное дежурство было служебной канителью. Возможно, они сейчас и не отказались бы от кружечки прохладного пивка, но опасались из-за собственного удовольствия просмотреть ожидаемый объект. А потом, куда торопиться? Дома в холодильнике стоит бутылочка. Дело за малым — дождаться конца смены, когда точно такие же бичи заступят на дежурство в противоположном конце двора, и, подъев остатки колбаски, аккуратно нарезанной, двинуть в сторону метро, предварительно избавившись от жалкого маскарада.

Жильцы дома с неприязнью поглядывали на алкашей, но вытуривать не решались. Вроде бы лиха от них никакого — сидят себе чинно, словно на каком-то представительском приеме, и без особой жадности попивают водочку.

Никто и не подозревал, что в затертой сумке одного из них, годной разве что для сбора пустых бутылок, лежит рация, настроенная на милицейскую волну.

В соседнем доме Шевцов также установил наблюдательный пункт. За окнами шестого этажа, в маленькой уютной светелке затаились два опера, они контролировали вход в здание с противоположной стороны. Хозяйка квартиры, грудастая барышня лет тридцати пяти, с интересом посматривала на молодых розовощеких оперов, и в зеленовато-серых ее глазах, чуть вытянутых по степному, прочитывалось откровенное желание. Она расположилась в соседней комнате и как бы случайно появлялась в прозрачной ночной сорочке поочередно перед каждым из них, демонстрируя свои прелести. Нетрудно было догадаться, что еще пара дней подобного соседства, и она без обиняков предложит им разделить с ней не только вечернюю трапезу, но и широченную постель.

Ольга Крачковская из дома выходила редко, но когда появлялась, вела себя как добродетельная дама: ни с кем не общалась, а если и открывала рот, то лишь для того, чтобы произнести «здравствуйте». Трудно было угадать в ней подружку одного из самых влиятельных авторитетов Москвы. Такая целомудренная внешность под стать только воспитанницам женских монастырей со строгим уставом. Шевцова всегда удивляла способность девушек выглядеть невинно даже после самой страстной ночи. Взгляд, преисполненный праведной скорби и целомудрия, он встречал даже у самых падших женщин; глядя на такую, с трудом верилось, что эта особа за одну ночь сумела обслужить с десяток клиентов.

Ольга Крачковская была именно из этой породы барышень.

Как бы там ни было, у Стася Куликова вкус был недурной, и охотно верилось, что он принадлежал к узкой прослойке людей, считавших, будто им должно принадлежать все самое лучшее.

Несколько раз Шевцов подъезжал к дому Крачковской и, остановив машину в отдалении, терпеливо наблюдал за подъездом. Интуиция подсказывала ему, что именно он первым заметит Куликова. Но томительное ожидание складывалось в минуты, затем в часы, но, кроме стариков, стремящихся продлить жизнь вечерними моционами, он никого не замечал.

Шел четвертый день наблюдения. Возможно, последний. Полковник Крылов заметно нервничал и грозил объявить выговор, если подозреваемый не появится в ближайшие сутки. Полковника понять можно, у него такие дела поставлены на поток, он ведь отвечает за весь отдел, и его мало интересуют детали, в первую очередь он бьет на результат. А если его не будет, генерал ему холку натрет!

Опустив стекло, Шевцов с видимой ленцой наблюдал за прохожими, старательно изображая из себя беспечного бездельника, у которого впереди предостаточно дней, во всяком случае, больше того, что прожито. А потому можно остановиться, не торопясь поглазеть по сторонам.

Мужчину в темно-коричневом плаще он заметил не сразу. Тот вышел из-под кирпичной арки соседнего дома, по диагонали пересек дорогу и, двигаясь по краю тротуара, направился прямо к подъезду Ольги Крачковской. Эту походку Вадим помнил наизусть. Закрывая глаза, он без особого труда воспроизводил ее в памяти. Прохожий двигался по-хозяйски неторопливо, слегка вразвалочку, чуть расставив стопы. Точно такой человек был заснят на видеокассету на кладбище, для общей картины недоставало только вороватого взгляда через плечо.

И чудо произошло! Секунды две тот смотрел назад, очевидно, проверяя, не увязался ли за ним кто-нибудь. После чего уверенно затопал дальше.

Майор Шевцов видел перед собой одинокого волка Стася Куликова.

Еще несколько секунд Вадим Шевцов рассматривал его спину, все еще не веря в удачу, после чего с торжеством, которого никак от себя не ожидал, проговорил:

— Он приближается. Готовность номер один.

Во дворе встрепенулись два бича, а к ним, усмотрев теплую дружескую компанию, двинулись еще трое бродяг, трогательно сжимая в руке по бутылке дешевого красного вина. По их довольным лицам было заметно, что пьянка надвигалась нешуточная.

В окнах третьего этажа призывно горел свет, и Куликов шел прямо на него, как фрегат на огни маяка.

У самого входа он что-то почувствовал и замедлил шаг. Как бы случайно посмотрел на жизнерадостную пятерку бомжей, которые, чуток придвинувшись друг к другу, уже лихорадочно отвинчивали пробку. Быстрый пронизывающий взгляд настиг Шевцова, когда тот выходил из салона и хлопнул дверцей, после чего нажатием кнопки поставил машину на сигнализацию.

Шевцов не сдержал вздоха облегчения, когда наконец, малость помявшись, Куликов вошел в подъезд. Клетка захлопнулась. Именно сейчас на пятом этаже неслышно отворилась дверь, и на лестничную площадку, сжимая табельный «макаров», вышел еще один сотрудник, отрезая Куликову последний путь к отступлению — через крышу во двор соседнего здания.

Куликова можно было бы попытаться задержать во дворе. Но трудно представить, как он поведет себя во время ареста. Не исключено, что под полами его плаща спрятан целый арсенал. А эти догонялки по городу с пистолетами в руках малопривлекательны. И велик риск зацепить шальной пулей какого-нибудь случайно прогуливающегося бедолагу.

Бомжи, мгновенно потеряв аппетит, метнулись к подъезду, извлекая из прокопченных штанин пистолеты. На всякого, кто наблюдал за этим превращением со стороны, сцена произвела сильнейшее впечатление.

Раздался первый выстрел. Ему в ответ жахнул второй, выколотив стекло в пролете третьего этажа. На серый асфальт брызнули мелкие осколки, Шевцов почувствовал, как что-то колючее царапнуло по щеке и угодило за шиворот. Он рванул на себя дверь подъезда и, преодолевая за раз по три ступени, взбежал на второй этаж. На темном кафельном полу, беспомощно хватая полными губами порции живительного воздуха, лежал человек в плаще. Скрючившись, словно младенец в утробе, он уныло поглядывал на обступивших его людей. Один из «бомжей», придавив его грудь коленом, яростно матерился, другой успел оседлать его ноги, а третий, тот, что еще пару минут назад нетерпеливо откручивал пробку бутылки, теперь поспешно связывал капроновой веревкой запястья поверженному.

Где-то на верхнем этаже раздался скрип отворяемой двери, а затем послышался отважный старушечий голос:

— Это что вы там делаете, безобразники! Я сейчас милицию вызову. Управы на них нет! Как только напьются, так обязательно шуметь начинают!

— Закрой дверь, бабуся, — жизнерадостно отозвался тот, что сидел на ногах задержанного. — Мы сами из милиции.

— Сейчас я посмотрю, из какой вы милиции, — не унималась старушка.

На лестнице послышались шаркающие шаги, а затем сверху раздался грозный голос:

— Это что же вы делаете, окаянные! За что же вы Пашку-то скрутили?!

Человек в плаще повернул голову, и Шевцов увидел незнакомое лицо.

— Где он? — ухватил майор за шиворот Пашку. — Ты с кем был? Где он?

— Что вам надо? — плаксиво пропел Паша. — Я за хлебом пошел, а эти как налетели на меня на лестнице и избивать начали. Не знаю, о ком спрашиваете.

Действительно, в самом углу площадки сиротливо валялась матерчатая сумка, из которой на мозаичный пол высыпалась горстка мелочи.

Еще один призрак? Так не бывает, но Паша был одет точно так же, как Куликов, и напоминал его даже коротко стриженным затылком.

На верхних этажах прогремел выстрел, рваное эхо докатилось до площадки первого этажа и хлипким отзвуком выпало наружу.

— Наверх! Он там! — прыгнул вперед Шевцов и, едва не сбив старушку, рассерженной птицей вцепившуюся в перила лестницы, побежал выше.

Капитан Васильчиков, нелепо лежа на полу, прикрывал ладонями живот. Через толстые пальцы просачивалась кровь.

— Достал он меня, сука! — тоскливо пожаловался Олег. — Ушел на крышу!

— «Скорую»! «Скорую» вызывай! — приказал Шевцов оперативнику, бежавшему следом. — Перевяжите чем-нибудь, только не своими бродяжьими лохмотьями. Держись, — строго прокричал он и ободряюще улыбнулся. Но чувствовал, как губы сковала непонятная судорога, и единственное, что он сумел сделать, так это слегка разлепить их.

Следующий выстрел раздался совсем далеко.

— Торопись, — проговорил Васильчиков, слабея, — он может уйти.

Шевцов подбросил свое легкое тело еще на один пролет. На последнем этаже, уткнувшись металлическими поручнями в потолок, была укреплена лестница, ведущая на чердак. Люк распахнут.

Так и дохнуло с поднебесья погребальным холодом.

Шевцов прыгнул на лестницу и, стремительно перебирая ногами, взобрался наверх. В лицо ударило многолетней пылью, только что потревоженной, под ногами — хруст керамзита. Безобидно дзинькнула у правого уха пуля, чуть опалив жаром, и зловеще шлепнулась в стену.

Пнув дверь, Куликов выскочил на крышу.

Не разбирая дороги, Шевцов устремился следом. Теперь на Куликове не было плаща — вздутым комом он валялся в нескольких шагах. Кулик обернулся в тот самый момент, когда Шевцов ступил на крышу. На лице вора промелькнула недобрая улыбка, какую встретишь разве что у чертей, перед тем как они опустят грешника головой в кипящую смолу. Роль дьявола Кулику удалась вполне. Вадим увидел, как ствол пистолета ужасным неподвижным зрачком смотрел прямо ему в переносицу. До забвения оставались какие-то мгновения — вспышка, полет пули, и все! И бездыханное распластанное тело с огромной дырой в башке застынет на старой проржавленной крыше. Майор Шевцов осознавал, что у него нет времени, чтобы упасть или спрятаться за вентиляционную трубу, и уж тем более нереально нацелить пистолет на врага. Шевцов знал, что он умрет раньше, чем сделает следующее движение. И единственное, что ему останется, так это покорно наблюдать за зловещим полетом пули. В это мгновение у него необычайно обострился слух, и он отчетливо, среди нагромождения шумов, различил даже воркование голубей за несколько кварталов от этого места, а зрение, подобно мощнейшей современной оптике, усилилось многократно и приблизило к нему детали строений за несколько километров, в окнах домов, находящихся от него в пятистах метрах, он различал женщин, поливающих цветы, и целующиеся парочки. В этой общей панораме открывшихся возможностей он увидел, как у Кулика побелели фаланги указательного пальца. «Такое острое восприятие всегда бывает перед смертью», — без особого сожаления подумал он. Щелчок, раздавшийся мгновением позже, напоминал грохот разорвавшегося снаряда, — у Куликова кончились патроны! В долю секунды у того промелькнула гамма чувств, среди них преобладала досада. Уяснив, что проиграл, Куликов брезгливо отбросил оружие в сторону и, потеряв интерес к происходящему, подставив спину, неторопливо пошел по крыше.

— Стоять! — кричал Шевцов. — Стоять, буду стрелять! — Он чувствовал, что еще секунда, и, пуля за пулей, он расстреляет патроны в расслабленную спину преступника.

Похоже, Куликов его не боялся и даже не считал серьезным соперником. Вот здесь он здорово ошибается.

— Не ори, голубей распугаешь, — строго предупредил Куликов.

То, что произошло дальше, не поддавалось анализу: он вдруг подошел к самому краю крыши, сел, свесив ноги вниз, и, достав пачку «Кента», с удовольствием задымил. Куликов проделал это с такой небрежностью, будто специально забрался на двадцатиметровую высоту, чтобы поплевать на далекий асфальт и, подняв лицо к небу, пустить струйку дыма под одеяние пролетающих мимо ангелов.

Шевцовым овладела легкая дрожь. Прежде подобной слабости он за собой не замечал. Майор едва удерживался от желания пнуть нахала концом ботинка в шею и отправить его в свободный полет, чтобы он составил компанию вспугнутым голубям.

— Встать! — закричал Шевцов, приближаясь к опасному краю.

Внизу на карету «Скорой помощи» загружали капитана Васильчикова. Простыня наполовину закрывала тело Олега — значит, живой.

— Ну чего ты разоряешься, майор? — дружелюбно поинтересовался Куликов, сцеживая накопившуюся слюну вниз. — Дай сигарету докурить. А то, если хочешь, рядом присаживайся. — Он вытащил из кармана пачку и, протянув ее Шевцову, проговорил: — Угощаю, майор, не стесняйся! Халява!

— Встать! — вновь настойчиво повторил Шевцов, видя, как два дюжих санитара уже уложили капитана, а врач что-то крикнул стоящим рядом милиционерам и юркнул в чрево машины. Вспыхнул маячок, и «Скорая помощь» тревожно завыла, заставив сжаться его душу.

Остальные оперативники громко топали на чердаке.

Шевцов вдруг осознал, что у него нет власти над этим человеком. И никакая сила не способна согнать его с этого края.

— А ты ведь боишься меня, майор, — удовлетворенно протянул Куликов, с тоской осматривая бездну.

Неожиданно Вадиму пришла мысль, что Куликов — это не что иное, как его собственное искривленное отображение.

— Если этот человек умрет… Я убью тебя, — процедил сквозь зубы Шевцов, чувствуя, что еще одно неосторожное слово Куликова, и он с наслаждением облегчит пистолет на половину обоймы.

— Не надо так волноваться, майор, посмотри на руки, тебя же трясунчик замучил, — мягко укорил Стась. — А тебе ведь еще жить да жить.

За спиной, держа пистолеты наготове, стояли четверо «бомжей». Лица молодые, азартные. В спор не встревали и с любопытством смотрели на человека, бесстрашно сидящего на краю крыши и довольно вежливо разговаривающего с майором.

— Ладно, пойдем, — великодушно согласился Куликов и щелчком отбросил недокуренную сигарету далеко вперед.

Окурок, совершив несложный кульбит, провалился в пропасть и недолго парил в воздушном потоке, пока не приземлился где-то.

Глава 21

Создавалось впечатление, что Куликов лезет из кожи вон, чтобы угодить следствию. О таком красноречии подследственных мечтает каждый оперативник. Например, он без всяких затей рассказал обо всем произошедшем в спортзале, настолько обелив при этом Корикова, что тот представлялся безвинным агнцем, годным разве что для святого жертвоприношения. При этом он упомянул о нескольких собственных подвигах, которые не проходили даже в криминальной хронике, а потому нетрудно было понять, что о состоявшихся налетах Куликов знает не понаслышке.

Отношения завязались почти приятельские. Они лихо выкуривали пачку «Кента». Созерцая подобную картину, трудно было поверить, что каких-то пару дней назад один другого готов был спихнуть с крыши шестого этажа.

Смолили, смеялись, нечасто такое встретишь. И только присмотревшись, можно было понять, что за столом восседают два зверя, прекрасно знающие о собственных возможностях. Нередко такое случается и в природе: сойдутся два одиноких волка, обнюхают задранные хвосты и, пометив свою территорию, разойдутся в стороны, пообещав не тревожить соседа.

— Значит, то, что произошло в спортзале, целиком на твоей совести? — спросил Шевцов.

— Мне не хочется оговаривать мертвых, решение принимал я, — спокойно заявил Куликов.

— Ответь мне тогда на один маленький вопрос. В «Мостранспорте» было убито восемь человек, но нами было обнаружено десять трупов. Кто двое остальных?

— Не спрашивай, майор, не отвечу.

Он умел смотреть прямо и делал это столь выразительно, будто во лбу собеседника хотел просверлить дыру.

— Хорошо, поговорим об этом позже. У тебя есть враги: едва Кориков попал в тюрьму, его сразу убрали. Может, таким образом хотели пригрозить тебе? А если так, то кто эти люди?

Взгляд Куликова был по-прежнему прям и до неприличия откровенен, вот только откуда-то из глубины зрачка появился блик, который мог запросто засветить благоприятную картину.

— Всех своих врагов я знаю наперечет, а что касается Корикова… он может спать спокойно.

— Уж не о Назаре ли Колотом ты говоришь?

— Хм… Я вижу, в милиции не едят хлеб просто так. О нем.

— Ладно, у тебя с Назаром свои счеты. Допускаю. Но ответь мне откровенно, зачем ты убрал Ивашова? Обыкновенный стриптизер. Нравился девочкам, разъезжал из бара в бар, стриг «капусту» и никого не трогал.

— Ты и про это знаешь? — усмехнулся Куликов.

— Как же не знать, когда ты заявляешься туда со всей своей свитой, а через некоторое время находят его остывающее тело.

— Для меня теперь что восемь трупов, что пятнадцать, роли особой не играет. Да, это я его замочил. Разумеется, не своими руками, но приказ исходил от меня. Ты говоришь, никого не трогал? — Глаза у Стася были светло-голубые, словно осколки льда, а тут потемнели, будто отразились в морской бездне. — А если все-таки затронул? Обид я не прощаю. Я и так с тобой, как на исповеди, майор, не пытай ты меня про это, была причина!

— Ладно, хорошо, — неожиданно быстро согласился Шевцов, понимая, что невольно поковырял ножом в развороченной ране. — А ограбление на Кутузовском проспекте твоих рук дело?

— Врать не хочу, моих. Коли меня, майор, на всю катушку, может, тебе еще одну звезду на погоны бросят.

Полтора года назад на Кутузовском проспекте был ограблен ювелирный магазин. Налетчики действовали очень профессионально. Уложили на пол продавцов и выгребли с витрин все золотишко, после чего, вскочив в поджидающую «Волгу», скрылись в лабиринте переулков. Причем они так сумели напугать заскочивших некстати покупателей, что те боялись поднять головы даже после того, как в лавку нагрянула милиция. Как потом выяснилось, денег они забрали не очень много. И вообще грабители вели себя странно, предпочитая украшениям из платины низкосортное золотишко и обыкновенные серебряные безделушки. Вдвойне непонятным было еще одно. Ювелирный магазин на Кутузовском находился под покровительством Назара Колотого, и хозяин, как и полагалось, отчислял именитому вору обговоренный процент. Потревожить хозяина лавки мог только какой-нибудь отмороженный, не подозревающий о том, на чью собственность замахнулся. Подобный наезд Назар Колотый воспринимал как личное оскорбление, и нечего было удивляться тому, что его обидчиков нередко находили на дне Москвы-реки, обутых в чугунные башмаки.

Не следовало забывать и о втором варианте — наезд был совершен не случайно и выглядел неким вызовом могуществу Назара Колотого. На такой подвиг был способен только человек дерзкий и решительный, не привыкший ломать шапку даже перед самыми признанными авторитетами. Позже этот магазин перешел под «крышу» Стася Куликова. Среди уголовной среды подобная метаморфоза не выглядела революционной. Вполне заурядное дело, когда хозяин меняет «крышу».

Таких людей по всей Москве можно насчитать человека три-четыре. Наиболее реальной кандидатурой оставался Стась Куликов, он же Кулик.

— Ты сам принимал участие в ограблении?

— Решил прогуляться. А то уже забывать начал, как кровушка по жилам разбегается, — невесело улыбнулся Стась.

— Сколько человек вас было?

Небольшой японский магнитофон, установленный на столе, беспристрастно фиксировал каждый вздох, отмечал каждую нечаянную паузу.

— Четверо нас было, пятый сидел за рулем. Потом я об этом читал в газете. В общем, все так и было, кроме разве что одного. Цифирки малость не сходятся. В газете было написано, что я за один раз полмиллиона долларов выгреб, только ведь таких денег даже здание не стоит, в котором магазин находится. А потом, деньги для меня были не столь важны, мне хотелось наказать Назара, уж слишком он непочтителен стал.

Ткнув пальцем в магнитофон, Шевцов остановил ленту.

— У меня к тебе есть предложение прогуляться по местам, так сказать, боевой славы. И в первую очередь меня интересует именно ювелирный магазин.

— Понятно, — хмыкнул Куликов, — приятельской беседы теперь тебе недостаточно. Далеко пойдешь, майор.

— Не сомневаюсь, — отозвался Шевцов, — все-таки не каждый день вылавливаешь такую птицу, как ты.

Шевцов поднял трубку, набрал номер и живо поинтересовался:

— Ну как там у вас? Все в порядке?.. Тогда выезжаем.

В комнату, явно стыдясь своих необъятных габаритов, протиснулся молодой парень. Он напоминал борца сумо в пике своей формы. Впрочем, он и был таковым. Но вместе с тем числился в одном из подразделений уголовного розыска. В шкафу даже висел китель с лейтенантскими погонами, который он набрасывал на могучие плечи по большим праздникам. Но, кроме занятий на татами, он имел весьма непыльную служебную обязанность — сопровождать подозреваемых во время следственного эксперимента.

Арестованные, прикованные к руке борца, чувствовали примерно то же, что незабвенный Прометей, прибитый к гранитной скале. На них борец сумо смотрел хмуро. По-другому просто не умел, и создавалось впечатление, что он готовился растереть подследственного между ладонями.

— Не обижайся, но браслетики придется нацепить.

— А чего обижаться, — понимающе передернул плечами Кулик. — Как говорится, не первый день замужем, я к вашим ментовским порядкам давно привык. — Он с уважением посмотрел на вошедшего и добавил: — И потом, я вижу, вы меня уважаете, наверное, не к каждому такого битюга приставляете.

Борец мрачной глыбой стоял в дверях — ни протиснуться, ни подвинуть. Откуда-то из-за рукава он вытряхнул наручники и умело защелкнул замок на правой кисти Кулика.

* * *

Оператор, серьезный парень лет двадцати пяти, старался фиксировать всякий жест, каждый шаг Куликова. Лицо его буквально искрилось художественной значимостью, словно он снимал не обыкновенную ленту с подследственным, которая через пару недель будет пылиться где-нибудь на полке, а создавал шедевр, за который непременно получит «Оскара».

— Я стоял вот здесь, — махнул Стась свободной рукой на витрину, на которой по-прежнему лежало золотишко. Но уже другое. А прежнее, переплавленное и бесформенное, неряшливым комком лежало в одном из сейфов московского банка. — Махнул пистолетом и сказал: «Всем лежать!»

— И что было потом? — буднично поинтересовался майор.

— Кто был в помещении, сразу упали на пол, а продавец, он стоял вот на этом месте, — потянул громилу немного в сторонку Куликов, и тот послушной собачонкой потащился следом, — и хлопал глазами. Его пришлось поторопить.

— И как ты это сделал?

— А чего тут мудрить? — пожал плечами Куликов. — Шандарахнул его рукояткой по башке, вот он и лег.

Кроме них, в комнате находилось еще три человека. В дверях, небрежно облокотившись о косяк, стоял сержант милиции в легком бронежилете, с укороченным автоматом. Он явно скучал. Подобный следственный эксперимент для него был не в диковинку, единственное, что представляло интерес, так это личность самого Куликова. Но за полтора часа, что он провел в непосредственной близости, успел насмотреться на известного бандита, изучив не только малейшие черточки и морщины на его лице, но даже манеру держаться и интонации речи. Причем милицейское воображение играло настолько живо, что ему порой казалось, будто он сам вместе со знаменитым вором штурмовал ювелирную лавку. Но скоро он пресытился следственными подробностями и терпеливо дожидался окончания нудной процедуры.

Вторым человеком был эксперт Балашин, который беспрерывно что-то черкал в блокноте и, поджав подбородок, умно кивал на каждое замечание Шевцова.

Третий — полковник Крылов. Держался он не по чину скромно. Заложив за спину руки, Геннадий Васильевич выглядел посторонним наблюдателем, невесть каким образом оказавшимся в обществе преступника и дотошного следователя. Через день-другой в этом деле нужно будет ставить точку, и он своим личным присутствием хотел подчеркнуть важность происходящего.

— Ты проломил ему череп, — сдержанно заметил Шевцов.

— Да? — искренне удивился Куликов. — Хотя может быть, его голову я особенно не разглядывал. А рука у меня тяжелая, видимо, не рассчитал, — без всякого сожаления произнес Стась. — Лежит себе, не мешает, я на него больше внимания и не обращал.

— Вот тебе этот предмет, — сунул Шевцов в руку Кулику шариковую ручку, — продемонстрируй.

— Он стоял вот на этом месте, — потеснил Кулик корпусом озадаченного Балашина. — Что-то вякал не по делу, ну я его вот так и ударил по темечку.

— Именно такого рода черепно-мозговая травма, — согласился невозмутимо патологоанатом.

— Потом какими были твои действия?

— Дальше все по накатанной. Я зашел с этой стороны прилавка. Майор, ты бы меня освободил хоть на время эксперимента, а то мы с этим бугаем ходим, как два сиамских близнеца. Ну право, неловко! А потом, сам подумай, куда я от тебя такого хорошего денусь? Что мне, грудью на автомат переть? — умоляюще протянул он.

Шевцов вопросительно посмотрел на Крылова, который тоже уже порядком заскучал и сосредоточенно рассматривал платиновую брошь. Цена была аховая. Он мысленно прикидывал, сколько ему лет нужно будет не есть и не пить, чтобы поднакопить на пару камешков из этой броши. Результат получился впечатляющим, и полковник слегка загрустил.

Крылов поймал оброненный взгляд майора и великодушно согласился:

— Хорошо, Вадим, пускай он порезвится, все равно никуда не денется.

Борец недружелюбно зашевелился и неожиданно мягко сказал:

— Хорошо, Геннадий Васильевич. — И, едва притронувшись к наручникам, лейтенант отомкнул замок.

— Если надумаешь выкинуть какой-нибудь фортель, пристрелю! — пообещал Шевцов. — Так что было потом?

Куликов ответил на угрозу майора насмешливым взором.

— Не горячись, майор, побереги свое красноречие для первоходок. А дальше было вот что… Двое моих людей стояли у дверей с пушками и держали на прицеле всех, кто лежал на полу.

— Как их звали?

— Гражданин начальник, ну пойми меня правильно, я видел этих людей от силы три раза. Они назвали свои имена, но я их тут же забыл. Зачем они мне, все равно назвали не свои, а в паспорта их я не заглядывал.

— Что же ты, такой уважаемый человек, и в такую переделку ввязался? Со случайными людьми дружбу завел?

— Это сказочка не про меня, гражданин начальник. Я вор и должен им оставаться. А потом, как ты знаешь, у того льва, что живет на всем готовом, от безделья выпадают зубы и дряхлеют мышцы. Я бы не хотел уподобиться ему.

— Что было дальше? — мрачно перебил Шевцов.

— Я подошел к прилавку, — Кулик уверенно отошел от громилы на несколько шагов, — и остановился на этом месте. Здесь находился еще один человек. Не знаю, кто это был — продавец или менеджер, но на всякий случай я уложил его тоже рукоятью на пол.

— Ему повезло меньше, — констатировал из своего угла Балашин, сделав пометку в своей книжке. — Он скончался через трое суток, не приходя в сознание.

— Жаль, я этого не знал, — огорчение на лице Куликова выглядело искренним. — Но он сам виноват. Ведь как мы вошли, я сразу предупредил всех, чтобы не дергались, иначе худо будет. А он не поверил. Начал руками размахивать. Вот… пришлось успокоить. Я открыл витрину, ну и собрал все, что там лежало.

— А ведь немного взяли вы в тот раз. На витрине оставалось еще золотишко. Что, жадничать не захотели? Или, может быть, жаль было хозяина разорять? А хочешь, я тебе отвечу?

— Ну, попытайся.

— Золото тебе было не нужно, ты не самый бедный человек в России. Ты захотел Назару Колотому досадить, чтобы он понервничал немного, и это у тебя получилось.

— Если знаешь, так чего спрашиваешь, — произнес, будто укорил. — На все про все я отводил своим десять минут. За это время мы должны были взять драгоценности, очистить сейфы и выйти на улицу. Мне показалось, что мы топчемся уже полчаса, я подошел к окну посмотреть, не подъехали ли менты. Может, мы ничего не подозреваем, а они нас уже в кольцо взяли? Вот здесь я стоял и смотрел вот туда, — показал Куликов пальцем на сверкающую неоном вывеску магазина напротив.

Фраза была произнесена таким значительным тоном, будто на перекрестке в опасной близости зависла летающая тарелка. И все, включая сержанта, едва не дремавшего у косяка, с интересом вытянули шею, словно хотели рассмотреть спускающихся по трапу инопланетян.

То, что произошло в следующую секунду, напоминало взрыв разорвавшейся гранаты. Куликов в два прыжка пересек комнату, прыгнул на стул и, подобно пушечному заряду, метнулся в противоположное окно. В полете он каблуками выбил стекло и, уже падая со второго этажа, услышал, как за спиной лязгнуло стеклянное полотно, расколовшееся на мелкие куски. Сгруппировавшись, он приземлился носками на асфальт и, стараясь не замечать боли в голени, побежал к поджидавшей его «восьмерке». Машина находилась в пяти метрах, но этот путь показался ему куда длиннее прожитых лет. Дверца распахнулась, и из салона вынырнуло хорошенькое женское личико.

— Быстрее! — некрасиво искривилось оно в громком крике.

Уцепившись за ручку обеими руками и едва не отрывая ее, он вскочил в кресло и с силой захлопнул дверцу.

— Гони! Как ты вовремя, крошка! Ну бля буду, вовремя! — хлопнул он себя по коленям.

В нескольких сантиметрах от головы просвистела пуля, она пробила заднее и лобовое стекла, оставив после себя паутину трещин. «Восьмерка», поскальзываясь на поворотах, нырнула в ближайший переулок, заставив шарахнуться в сторону грузовик, прижала к обочине мотоцикл с коляской и, чуть зацепив бампером припаркованную «Волгу», скрылась в проходном дворе.

Часть 3

Глава 1

Прозвучавшие выстрелы проникли через перекрытия глухим бухающим звуком. Ольга отбросила в сторону книгу и подбежала к окну. Во дворе несколько человек в пятнистой форме и с автоматами наперевес обегали дом с двух сторон, трое заскочили в подъезд. Раздалось еще два выстрела, прозвучавшие подряд, теперь они слышались откуда-то сверху.

То, что это было не случайно, Ольга поняла сразу. Именно в это время должен был подойти Стась.

— Боже мой, боже мой, что же теперь будет!

Цепляясь носками за ковер, спотыкаясь о стулья, она метнулась к входной двери и с ужасом обнаружила, что руки, такие послушные прежде, теперь не желали повиноваться, а пальцы, скрючившись в морской узел, не хотели разгибаться.

— Успокойся! — властно приказала себе Ольга. — Это все нервы.

Она набрала в легкие побольше воздуха и, задержав дыхание, принялась медленно выдыхать. Кажется, помогает. Трясучка, бившая ее, слегка унялась, а к пальцам вернулась прежняя гибкость. Ольга открыла дверь и, стараясь не выдать своего волнения, обратилась к старушке, которая с молодым задором, шамкая впалым ртом, кричала куда-то в пустоту.

— Валентина Федоровна, что случилось?

Старушка, вообще-то глуховатая, мгновенно отреагировала на вопрос — ей явно не хватало благодарной аудитории:

— Понимаете, Оленька, какое тут дело: я хотела мусор вынести, спускаюсь по лестнице, а тут мимо меня человек проскакивает с револьвером, а за ним другой. Я глядь вниз, а там нашего соседа обижают. Я им грожу, говорю, что милицию вызову, а они скалятся, меня не слушают, говорят, что сами из милиции. Понимаете, что делается-то.

Старушка не растеряла девичьего задора даже на девятом десятке жизни, и вообще, она была из того немногочисленного племени людей, которые даже собственную кончину воспринимают очень активно. Такие люди, ступая на край собственной могилы, непременно интересуются: а глубоко ли вырыта яма, а крепкими ли будут доски, из которых сколачивается гроб.

— Валентина Федоровна, а тот человек… куда он побежал? На чердак?

Не каждый день можно встретить двадцатилетнюю благодарную слушательницу. Эта нынешняя молодежь такая невоспитанная!

— Вот я и говорю, едва не пристрелили, — не унималась старушка. — Из револьверов палят, а ведь так и в человека попасть можно.

На жизнь Валентины Федоровны выпало немало подвигов — ее запросто можно было представить с револьвером в руке, первой врывающейся во вражеский окоп. А эта заварушка в подъезде заставила ее почувствовать себя на самой настоящей передовой, где она в полной мере может продемонстрировать бойцовские качества.

Тягаться с ней характером было бесполезно, а потому самое разумное — натянуть на лицо дежурную улыбку и скрыться за броней собственной двери.

— Я пойду, у меня на плите молоко кипятится.

— Ты права, деточка, — наступала Валентина Федоровна на Ольгу, словно на амбразуру. — Теперь порядочному человеку и на улицу выйти нельзя, обязательно пристрелят. И что же это делается!

Ольга отступила на шаг и живо захлопнула за собой металлическую дверь, будто бы спасаясь от нападения.

С улицы раздавались какие-то крики. Слов не разобрать. Ольга подошла к окну и увидела Стася в сопровождении трех человек в камуфляже, на головах черные маски. Чуть в стороне шел человек в штатском, говорил мало, лишь изредка отдавая какие-то распоряжения, но Ольга безошибочно угадала в нем главного. Вот только его лицо… Он никак не поворачивался в сторону дома и, только когда садился в машину, будто желая сделать приятное Ольге, бросил прощальный взгляд в ее сторону. Следом в автофургон затолкали Стася.

Никогда Ольга не чувствовала себя такой одинокой. А за дверью раздавался голос Валентины Федоровны, она по-прежнему находилась в центре внимания и старческим фальцетом, срывая голос, с энтузиазмом пересказывала произошедшее.

Ольга достала из холодильника мартини и налила себя полный бокал. Выпила в три глотка. Закурила, закинув длинные ноги на мягкий табурет. И понемногу стала осмысливать случившееся. Стась к ней больше не придет, это ясно как дважды два. Она почувствовала себя совершенно беспомощной. Нечто подобное чувствуют малолетние дети, оставшиеся без родителей. Будто бы сразу осиротела.

Нужно что-то делать, как-то жить дальше.

Идея к ней пришла неожиданно — так же враз шальная молния срезает одиноко стоящее дерево, осветив на полверсты сгустившиеся сумерки. На душе полегчало, а черно-белое видение окружающего насытилось спектром красок, оттеснив блеклую картину случившегося.

Ольга едва дождалась вечера. В девять часов открывался ночной ресторан на Калининском проспекте. Место так себе, не из лучших, с заявкой на западный шик.

Огромный зал вбирал в себя едва ли не всю праздную толпу Нового Арбата. Это обстоятельство было существенным — в создавшейся толчее можно почувствовать себя мышкой-норушкой, зарыться куда-нибудь в угол зала, где станешь недосягаемой для десятков блуждающих взглядов.

Ольга критически посмотрела на себя в зеркало. Грустно, подурнела. А что с ней станет, если неприятности посыплются чередой? Оттянула веко — белки подернулись мелкой сеточкой лопнувших сосудов, под глазами синева. Да-с. Впрочем, кое-что можно подправить: маска, французские кремы вернут коже ее цвет. Сейчас, конечно, не до улыбок, но можно поупражняться перед зеркалом, и тогда она будет напоминать себя прежнюю — беззаботное дитя, спешащее проглотить нектар жизни. Сегодня непременно нужно надеть темно-синее платье, любимое. Оно, как никакое другое, подходит к вечернему ресторанному торжеству и в то же время достаточно коротко, чтобы не выглядеть недотрогой. Мужчины всегда обращают внимание на руки, за ними особый уход, потому что пальцы — это визитная карточка женщины.

Ольга вдруг обнаружила, что кожа на ладонях увяла. Еще одна мелкая неприятность. Выжав из тюбика на пальцы смягчающий крем, она привычными движениями стала втирать его в кожу.

Через два часа священнодействия она внимательно посмотрелась в зеркало вновь. Уверенный взгляд темно-карих глаз любого мужика проберет до самой мошонки. Самодостаточная сильная женщина, прекрасно осознающая силу своих чар.

До Калининского проспекта Ольга добиралась на попутке — дряхленькой «шестерке», которая пыжилась, чихала и грозила развалиться пополам после очередного нажатия на газ. Водила, двадцатипятилетний брюнет с глазами ребенка, сконфуженно поджимал губы, будто опасался упрека за насилие над собственной машиной, и простуженно покашливал. Несмотря на кроткую внешность, он без конца бросал алчные взгляды на бедра Ольги, и девушка всерьез беспокоилась, что водитель может захлебнуться слюной и тогда они никогда не доберутся до места.

— Вы живете там? — сделал робкую попытку разговорить незнакомку водитель.

Он все еще не мог поверить, что в его салон, пропахший бензином и дешевым табаком, может влететь столь изящное существо с броским и красивым оперением.

Под ногами Ольги перекатывалась пустая бутылка, которая неимоверно раздражала ее. Она прижала ее каблуком, отчего платье, и без того короткое, поднялось еще выше. Водитель, заприметив интимный узор на колготках, едва не проехал перекресток на красный свет.

— Вовсе нет, — ответила Ольга, даже не взглянув на агнца с жадными глазами. — Я там работаю… Я валютная проститутка, иду снимать жирных клиентов.

Водитель хрюкнул себе под нос что-то невразумительное и, похоже, был готов расхохотаться, но, заметив неестественно серьезное лицо девушки, решил не выражать бурно распиравших его эмоций. Следующую часть пути до Калининского проспекта доехали молчком. Парень хмурился, обидчиво водил носом и разыгрывал мальчишку, у которого увели велосипед.

— Останови здесь, — попросила Ольга, когда «шестерка», отчаянно чихнув, выехала на проспект, освещенный в этот час неоновыми витринами.

Машина, словно на последнем издыхании, послушно сбавила обороты и прижалась к правому краю дороги. От праздника, едва увиденного, в глазах парня родилась тоска — кому-то ресторанная музыка, полный стол всевозможной жратвы, легко доступные девочки, полные карманы башлей, а кому-то гнуться до полуночи за баранкой ради куска хлеба. Несправедливо, бля!

Ольга распахнула сумочку и, вытащив из нее пятьдесят долларов, положила на панель.

— Сдачи не требуется. Купишь своей девочке цветы и коробку конфет. Они это любят. И будь с ней поласковее, тогда она тебе непременно даст. — И, уже закрывая дверцу, зло добавила: — Утри слюни, на меня у тебя денег не хватит.

С минуту водила смотрел Ольге вслед. Так же завороженно мальчишка наблюдает за полетом воробья, упорхнувшего из его ладоней. А потом, окончательно смирившись с дорогой потерей, процедил сквозь зубы:

— Шлюха!

И, прибавив газу, быстро поехал мимо праздника жизни.

Легкомысленная атмосфера ресторана ненадолго расслабила. Как и хотела, Ольга заняла столик в самом углу ресторана и, покуривая дамскую сигарету, стала дожидаться. На нее уже обратили внимание четверо парней, сидящих за соседним столиком, явные любители групповухи, уже мысленно раздели ее и оттрахали по нескольку раз. Все это было не то. В своих фантазиях они могли зайти слишком далеко, а этого ей не нужно. А потом, обслуживать сразу четверых — никакого здоровья не хватит.

Через стол сидели трое: два парня и белокурая девушка. Круглолицый альбинос оказался без пары и усиленно вращал головой в надежде отыскать съемный вариант. Парень уже дважды делал ей знаки, но она, как египетская царица, продолжала смотреть в сторону. Все это не то: во-первых, альбиносы притягивают неудачу, а во-вторых, слишком много свидетелей для предстоящего дела. Нужного ей человека она заметила сразу, как только он вошел в ресторан. Высокий, слегка сгорбленный, как это частенько бывает с людьми баскетбольного роста, с очень короткой стрижкой, отчего волосы топорщились малопривлекательным ежиком, он покрутил на пальце ключи от машины и, споткнувшись взглядом о хорошенькое личико Ольги, направился прямо к ее столику, добродушно улыбаясь.

— Я тут приятелей ищу, договорились вроде бы здесь встретиться, а их все нет, — радостно сообщил стриженый. — Вы позволите, я пока рядом с вами посижу, а то, знаете, одному в ресторане сидеть, это такая тоска смертная.

Ольга перевела взгляд на его руки — мускулистые, нетерпеливые, быстрые. По его хитроватому выражению было видно, что он хоть сейчас готов был потискать сдобное девичье тело.

— Присаживайтесь, я не против, — великодушно разрешила она.

Этот тип мужчины Ольге был понятен. Простота сквозила во всем его облике. Очень осторожное и многочисленное племя примерных семьянинов, не упускающих возможности сходить на сторону. Наверняка его женушка уехала на пару дней навестить захворавшую матушку, и, чтобы супружеская постель не остыла, он решил покувыркаться на простынях со жрицей любви. Взгляд у молодого человека был ищущий, оценивающий, он словно прикидывал, достойна ли Ольга чести быть уложенной на супружеское ложе.

— А как вас зовут, девушка? — жизнерадостно поинтересовался незнакомец.

Боже мой, как все это банально, в этом мире ничего не меняется. Сколько же раз ей приходилось слышать этот вопрос: сто? а может быть, двести? или тысячу?

Стриженый считал преступлением терять время, когда находишься рядом с красивой женщиной. Он так торопился, будто ожидал, что через полчаса может вернуться жена и лишить его праздника.

— Ольга, если это вам доставит удовольствие, — равнодушно протянула Крачковская.

— Какое замечательное имя, — расчувствовался баскетболист. — А меня зовут Семеном. Можно, я вас угощу? — И торопливо, словно опасался, что Ольга может отвергнуть его предложение, спросил: — Что предпочитаете? Шампанское? Вино? — И уже вкрадчиво: — А может быть, водочки?

— Водочки.

— Вот и славно. — Мужчина подал знак, щелкнув пальцами, и официант, гибкий, словно ивовый прут, и очень угодливый, вопросительным знаком застыл над столом.

— Чего желаете?

— Водки! И поесть на твое усмотрение. Ну, чего-нибудь эдакого! — в предвкушении потряс он сжатыми кулаками.

— Сделаем, — черкнул официант карандашиком в блокноте и скоренько удалился, изящно выполнив сложнейший слалом между расставленными столиками.

Ольга делила женатых мужчин на три группы. Принадлежавший к первой из них шуровал направо и налево и всякий раз со стыдливым и покаянным видом возвращалась к верной жене. Вторая группа — вольные отношения в семье, когда супруги, словно наперегонки, пускаются в разгул, меняя партнеров. Семен скорее всего принадлежал к третьей группе, когда мужчина ведет себя, подобно щуке, спрятавшейся в заводи и устремляющейся на поверхность за добычей только в том случае, если в толще воды рассмотрит жирненькую плотву, годную к употреблению. А потом вновь в заводь, в семью, где можно спокойно ожидать следующего греховного совокупления.

Уже через пару минут Семен азартно наворачивал салаты из трех тарелок одновременно, пачкая при этом губы щедро политым майонезом. Смотреть на него было смешно. Казалось, что он задался целью за один раз уничтожить все блюда меню. И в довершение картины не хватало корочкой хлеба подтереть с тарелки размазанный соус.

Аппетита никакого. Ольга клюнула раз, щипнула другой, затем, подцепив вилкой ломтик помидора, задумчиво пожевала. Ресторанная музыка уже не забавляла. Все это она видела и слышала не однажды.

От выпитой водки мужчина немного охмелел. Взгляд его становился все более откровенным. Дважды он, как бы невзначай, дотронулся своими загребущими паль-цами до ее коленки. Ольга сумела сделать вид, что ничего не произошло, обыкновенная слабость подвыпившего мужчины. Отрешенно, словно египетский сфинкс, смотрела в никуда через плотную толпу танцующих.

— Послушай, а чего мы тут, собственно, делаем? — неожиданно встрепенулся Семен. — Пойдем ко мне, посидим, выпьем. Продолжим наше знакомство в более тесной, так сказать, обстановке.

Ольга, надругавшись над сигаретой, с силой воткнула ее в блюдечко. Кажется, наступила вторая стадия знакомства, когда отношения между мужчиной и женщиной значительно упрощаются, и первый признак — они перешли на «ты». Дальше он по-приятельски должен обхватить ее за плечи. Третья стадия тоже до банальности проста — он спросит, сколько стоит час удовольствия, а потом, взвесив свои возможности, поинтересуется: а не останется ли она на ночь?

— Куда ты меня поведешь, к себе?

На лице Семена отобразилась мука и нечто похожее на угрызения совести. Все ясно, значит, действительно придется топать не в холостяцкую квартиру.

— Да, к себе.

— Тогда чего же мы теряем время? Ты ведь на колесах?

— Да. — Семен с сожалением посмотрел на расставленные салаты и, отчаянно махнув рукой, проговорил: — Пойдем.

Вопреки ожиданию, прикосновение Семена оказалось мягким, он ненавязчиво и в то же время уверенно поддерживал Ольгу под локоток. В его поведении усматривалось обыкновенное притязание самца. Ему важно собрать на себе кричащие мужские взгляды и с достоинством, одними глазами, заявить: «Это мое!» Ольга умело подыграла его тщеславию — подхватив со стола сумочку, вскинула голову и величаво покинула зал.

Постель у Семена оказалась немалой и больше напоминала поле для игры в гольф. Семен и сам был ничего, и вообще в этих мужчинах баскетбольного роста что-то есть. Задрав нос кверху, он усиленно сопел и чмокал губами, как будто бы выискивал в темноте мамкину сиську. Доза снотворного, вбуханная в бокал шампанского, не даст ему проснуться.

Ольга сгребла в охапку свою одежду и направилась в ванную комнату. Как ни странно, бессонная ночь не отразилась на ее личике. Теперь она поняла, что инстинктивно искала сильных впечатлений, чтобы вытравить из своего сознания нелегкие переживания последних часов.

Подправила помадой губы, слегка подвела карандашом брови. Внимательно всмотрелась. Понравилась себе. Нечасто к ней в последнее время приходит подобное ощущение.

В прихожей на кривом лосином роге висела куртка Семена. Ольга чуть стукнула по ней — в правом кармане что-то забренчало. Она уверенно сунула руку — ага, так и есть, ключи от машины.

Семен успел перевернуться на живот и, уткнувшись носом в подушку, заливисто храпел. Ольга прошла на кухню, секунду поколебалась, а потом открыла все конфорки, и газ радостно зашипел, заполняя помещение тлетворным запахом. Семен, уподобившись мальцу в люльке, дрыхнул крепко, не подозревая о том, что костлявая уже щекочет его пятки.

Теперь, кажется, все. Можно обойтись без прощального поцелуя.

Закрыв дверь, Ольга вышла на лестницу. Белая «восьмерка», подмигивая красной лампочкой, стояла у самого подъезда. Нажала на кнопку сигнализации — машина отозвалась двойным писком, сняв охрану. Уверенно, как если бы это был ее собственный автомобиль, она завела двигатель и выехала со двора…

* * *

Время текло неумолимо, уже третий день Ольга разъезжала по городу. Набравшись терпения, подолгу поджидала в тех местах, куда Стася могли привезти на следственный эксперимент. Ее действия облегчало то, что он уже не делал секретов из своих занятий, и о Куликове с некоторых пор она знала почти все.

Однако все напрасно — Стась Куликов пропал.

Ольге удалось выяснить, что делом Куликова занимается майор Шевцов, а он, как ей растолковали, педант и не любит оставлять хвосты; следовательно, его нужно ожидать в ближайшие часы в одном из тех мест, где Стась прошелся мамаем. Предчувствия подсказали, что это будет банк или ювелирный магазин.

Остановив машину недалеко от банка, Ольга стала ждать появления милиции. Наверняка Стась будет идти в сопровождении плотного конвоя и, ввиду особой опасности, на его руках будут наручники.

Уже заканчивался обед, но к дверям банка так никто и не подъехал. Ольга, откинувшись на спинку, нервно курила. Настроение — дрянь. Возможно, впереди не один день ожидания, но для себя она уже решила — нужно до конца пройти отмеренный судьбой путь.

— Девушка, ты не нас ждешь? — раздался сбоку любезный голос.

Крачковская повернулась и увидела трех парней в джинсовых куртках. Без труда определила — особый сорт людей, спешащих найти приключения на собственную голову. В их веселых, протравленных хмелем глазах откровенный интерес. Скорее всего Ольга для них лишь разминка перед марафоном развлечений, если кто-то не остановит их прежде.

— Не вас, — неприязненно процедила Ольга.

— Боже мой, она нам грубит! — обрадованно воскликнул один из них, тот, что повыше. — Люблю темпераментных женщин, — мечтательно протянул он. — Мужики, представляете, как она будет биться, когда я вкачу ей под кожу своего дурачка! От одного только вида этой соски у меня на штанах расходится «молния».

Он дернул за ручку, но дверца не поддалась.

— Давай с тобой покатаемся, киска, я тебе преподам такой урок любви, что у тебя захватит дух. Да ты никак боишься меня, такого примерного мальчика — и боишься. Знаешь ли ты, что в школе у меня были пятерки по поведению.

Один из парней встал впереди машины и, опершись руками о капот, принялся беззастенчиво рассматривать Ольгу.

— А ты недурна, — веско заметил он, растягивая слова, — с таким личиком и с такими глазками только на панели работать. — Все трое дружно расхохотались. — Хочешь, мы замолвим за тебя словечко, будешь на Тверской стоять, башли снимать.

— Отвалите от меня, — не скрывая брезгливости, произнесла Ольга.

— Я сказал тебе — не грубить, — стукнул он кулаком в стекло, — если не хочешь, чтобы мы тебя за волосы вытащили.

— Эта сучка, видно, себя крутой считает, раз на «восьмерке» разъезжает, — предположил третий, низенький брюнет с широкими плечами. — Давай ее из машины выдернем, отведем в парк, пускай прощения у нас попросит. Вон, посмотри, какой у нее ротик красивый, наверняка губками неплохо работает. А ну открывай, сука, — прошипел брюнет, — пока мы тебе машину не раздолбали. Ключи давай!

Ольга улыбнулась.

— Я вижу, вы очень настырные парни. Мне с вами не справиться, вам лучше поговорить с моим парнем, может, вы найдете общий язык.

— Ключи, мочалка!

— Будут вам ключи. — Ольга открыла дамскую сумочку, небольшую, но вполне достаточную для того, чтобы там поместился автоматический «глок» — подарок Кулика. Нажатием кнопки она опустила стекло и, выставив ствол в окно, небрежно поинтересовалась: — А может, для начала ты у меня что-то полижешь? Вон как рот приоткрыл, и язык у тебя очень возбуждающий. Прощения проси, козел!

Парень стоял с вытаращенными глазами, рот в испуге распахнут. Трудно было ожидать от такой милой дамочки, столь ухоженной, как домашняя болонка, подобной неприятности.

— Извини, — безрадостно просипел коротышка.

Не опуская пистолета, Ольга повернула ключ стартера. Машина мягко заработала.

— Не мешало бы тебе яйца отстрелить, — словно в задумчивости протянула она, а потом добавила: — Да скорее всего у тебя их и нет.

Ольга нажала на газ, и машина, рванувшись с места, выехала на середину проспекта. Отъехав на значительное расстояние, она посмотрела в зеркало заднего вида. Троица стояла на том же месте. Крепыш словно прирос к асфальту — озадаченный, потерянный. А двое приятелей хохотали над его конфузом.

Судя по настроению троицы, веселье понемногу набирало нужные обороты.

Покрутив немного по городу, Ольга подъехала к ювелирному магазину, о котором Стась вскользь упомянул в разговоре с Игнатом. Странно, но в этот час он был закрыт. Ольга вышла из машины, подергала за ручку, в глубине помещения показалась мужская фигура. Это был дядька средних лет в пятнистой робе. Приблизившись, он не признал в Ольге свою и отошел безучастно. Она с минуту постояла у магазина, а потом, передернув плечами, заторопилась к машине. Едва сев в кресло, она заметила подъезжающий милицейский автофургон. Нахально просигналив клаксоном, он заставил притормозить ярко-красный «Фольксваген» и, едва не цепляя его при повороте бампером, вырулил на площадку перед магазином.

Замерев, она наблюдала за тем, как крепенький старшина отомкнул фургон и выпустил из металлического студеного чрева Стася. Он с готовностью выставил вперед руку, и огромный мужчина, больше напоминающий дрессированного медведя, сковал его и собственное запястье наручниками.

Взгляд, брошенный в сторону Ольги, не был случайным, в этом она была глубоко убеждена. Кулик повернулся прямо навстречу исходящим от нее сигналам. Наваждение продолжалось мгновение, но как много оно значило для обоих. И, ничем не выдав своих переживаний, Куликов уныло отвернулся в сторону и затопал вслед сопровождающему — бугаю с литыми плечами, который тащил его за собой, словно строгий хозяин провинившуюся собачонку.

Ольге не однажды приходилось бывать в этом ювелирном магазине, и она без труда мысленно проследила весь путь, который им предстояло пройти. Сначала они пересекут небольшой холл с зеркалами, где находятся ювелирная и часовая мастерские, а потом по узорчатой ковровой дорожке поднимутся на этаж выше, где располагается сам магазин. Именно здесь и будет проводиться следственный эксперимент. Скорее всего, учитывая любовь милиции к операторским эффектам, он будет продолжаться не менее часа, и нужно быть готовой в любую секунду.

Ольга посмотрела на окно второго этажа, где должен размещаться магазин, и стекла стерильной чистоты доброжелательно блеснули, подхватив упавший с неба лучик. Весьма хороший признак.

Прогретый мотор завелся с полуоборота, частоты низкие, деловые и напоминали утробное урчание матерого зверя, готового к действиям. Так оно и было в действительности. Ольга посмотрела на часы: странно, прошло каких-то десять минут, а ей показалось, что минула уже уйма времени. Она ткнула пальцем в приемник, и из динамиков обволакивающе поползли хрипучие звуки. И в этот момент под удары басов со зловещим звоном разлетелись стекла на втором этаже, и в опасный проем выпрыгнул Стась. Упав на асфальт, он мгновенно поднялся и, спотыкаясь, побежал к машине. Ольга распахнула дверцу и, не слыша своего голоса, отчаянно торопила:

— Быстрее! Быстрее!

В окнах второго этажа возникла фигура того самого громилы. Сонливое выражение сменилось недоумением, какое бывает у малолетних детей, когда они смотрят на лопнувший шарик. А из-за плеча хищно выглянуло дуло автомата. Ольга увидела, как дернулся ствол, пыхнув огнем, и в Стася полетели асфальтовые крошки.

— Быстрее! — вопила она.

Ольга чуть отпустила сцепление, машина тронулась прямо навстречу бегущему, и Стась, уцепившись за дверцу обеими руками, подобно тому, как это делает утопающий, что хватается за соломинку, резво юркнул в салон.

— Гони! Гони! — орал он. — Не останавливайся! В переулок! Быстрее! Ну ты молодец, детка! Бля буду, молодчина. Я знал, что ты у меня бой-баба, но чтобы до такой степени, даже не мог подумать! Девочка, ты непременно получишь свою награду.

Ольга, не сбавляя скорости и не теряя при этом бдительности, лихо вращала руль, наводя ужас на пешеходов.

— Для меня самая большая награда быть с тобой рядом, — прошептала она.

Стась ее услышал.

— Господи, если бы ты знала, как давно я жду от тебя этих слов.

Глава 2

Белая «восьмерка» отыскалась лишь на третий день.

Уже никто не верил в благоприятный исход, как вдруг раздался звонок из отдела по угонам автотранспорта и мужской голос сообщил, что недалеко от Балашихи найдены интересующие их «Жигули». Уже через час Шевцов был на месте. Трудно было назвать автомобилем прогоревший и почерневший остов. Машина напоминала участника боевых действий после прямого попадания снаряда. Но причина была более прозаической: машину отогнали в лесочек, где ее могут отыскать не сразу, после чего подожгли, уничтожив улики. Надо думать, машина простояла здесь пару дней, потому что были видны грязевые разводы и следы дождя, который прошел здесь позавчера. Если бы господин Куликов прикатил на ней прошедшим вечером, то на земле обнаружилась бы сажа. А так, увы! Все сгинуло в дождевых потоках.

В какой-то степени Шевцову повезло. Возможно, он никогда бы и не узнал, где покоятся бренные останки искомой машины, если бы не парочка влюбленных, углубившаяся в лес. Можно себе представить, в какой переполох они пришли, когда их голые тела вдруг осветил столб зловещего пламени. Два дня парочка находилась в раздумье, стоит ли сообщать об увиденном властям и тем самым раскрывать собственное инкогнито, но гражданский долг толкнул их на исповедь.

Как следовало из их объяснений, машин было две, второй был «Мерседес», за рулем сидел мужчина лет тридцати пяти. Двое мужчин загнали белую «восьмерку» чуть ли не под тот куст, где происходило совокупление, и, облив ее из канистры бензином, подожгли. Вместе с ними была и женщина, но участия не принимала. Картинно стояла в стороне, покуривая сигарету. Какая из себя? Молодая, красивая, не старше двадцати. На поселковую барышню не похожа. Такая штучка очень органично смотрится в казино или ресторане.

Выслушав свидетелей, Шевцов отпустил их с миром. Обошел вокруг обгорелой машины, задумчиво ковырнул ногтем отслоившееся железо и поинтересовался у лейтенанта, который стоял здесь же:

— Машина в угоне?

— Так точно, товарищ майор. Мы уже все проверили, номера на кузове и двигателе полностью сходятся. К тому же в нескольких местах мы обнаружили пулевые отверстия, такое не скроешь.

— В каких местах пулевые отверстия? — спросил Шевцов, уже предугадывая ответ.

— Две пули в багажнике и одна в дверце машины.

— А кому принадлежит машина, выяснили?

— Да, выяснили, некоему Семену Кораблеву. Он пользуется машиной по генеральной доверенности. Заходил к нему домой, никого нет. У соседей спрашивали, никто не знает, где он.

— Ладно, хорошо. Это я беру на себя. Выставлю своих людей, может быть, проявится.

Место было тщательно осмотрено, но, кроме упаковок от презервативов, валявшихся под кустом, ничего существенного. Вряд ли троица забралась в лес, чтобы заняться плотскими утехами. Скорее всего эти сомнительные находки не имеют к ним никакого отношения.

Следующий звонок прозвучал в четырнадцать ноль-ноль и настиг Шевцова перешагивающим через порог — он собирался проведать раненого Васильчикова. Как выяснилось, с парнем ничего страшного, а пуля, по неведомым физике законам, проделала хитрую орбиту, не зацепив при этом жизненно важных органов, и успокоилась на витках тонкой кишки. Врачи, привыкшие ко всевозможным чудесам, в этом случае не скрывали своего удивления и, показывая на небо, говорили, что здесь не обошлось без помощи создателя.

Шевцов поднял трубку и коротко произнес:

— Слушаю.

В ответ раздался спокойный и размеренный голос Алексея.

— Товарищ майор, водитель «восьмерки» нашелся.

— Вот как, веди его сюда.

— Понял.

Через полчаса в сопровождении двух омоновцев и Алексея в кабинет шагнул мужчина высокого роста.

— Ну вот и здрасьте! — вымолвил он.

По страдальческой гримасе великана было понятно, что он скорее расстроен, чем обрадован.

Шевцов не сумел сдержать улыбки. Несмотря на свой рост, мужчина напоминал подростка, впервые попавшего в милицию. Кроме обыкновенного страха, запечатлевшегося на его лице, в расширенных глазах просматривалось любопытство.

— Здравствуйте. — И после паузы, сполна налюбовавшись растерянностью гостя, произнес мягче: — Присаживайтесь… вот на это место, — показал он на единственный мягкий стул, стоящий в кабинете.

Даже сидя, тот казался необыкновенно высоким.

— А в чем, собственно, дело, почему меня арестовали?

— Вас не арестовали, а задержали, — уточнил майор, присаживаясь за стол. — Может, вы нам сами все расскажете, без наводящих вопросов?

— Я ничего не понимаю, — искренне возмущался Семен. — Я шел домой, и тут ко мне подходят вот эти люди и говорят, что я должен идти в милицию. Как тут им откажешь, стоят в бронежилетах, с автоматами. Такие даже слона уговорят.

— Да, действительно, — согласился Шевцов.

— А что, собственно, рассказывать? В последнюю неделю у меня вообще все наперекос пошло. Познакомился я с одной молодой бабой в кабаке, так она меня чуть газом не отравила. Жена ушла, потом машину у меня угнали, а тут еще и вы со своим арестом. Не много ли всего этого на одного человека?

— Да, многовато. А вы не могли бы поподробнее рассказать о своих злоключениях?

Семен недоброжелательно хмыкнул.

— Значит, вас детали интересуют, поиздеваться решили?

— Вы не переживайте так. Если вы ни в чем не виноваты, то вам ровным счетом ничего не грозит. Давайте начнем с того, каким образом у вас украли автомобиль.

— Вопрос можно задать?

— Задавайте.

— Почему кражей моего авто занимается не ГИБДД, а уголовный розыск?

Шевцов сделал доброжелательное лицо.

— Все очень просто. На вашем автомобиле «Жигули» восьмой модели скрылся опасный преступник во время следственного эксперимента. Здесь можно предположить следующее. У вас угнали машину, и на ней впоследствии было совершено преступление. Или, — Шевцов развел руками, явно сожалея о том, что приходится говорить нелицеприятные вещи такому замечательному человеку, как Семен Кораблев, — вы были в сговоре с преступником и добровольно отдали свою машину.

— Но ведь ее сожгли! — почти выкрикнул Кораблев, слегка привстав.

Два омоновца, стоящие в дверях, заметно напряглись, а один из них как бы ненароком чуть повернул ствол автомата в сторону Семена.

— Все верно, сожгли, — согласился Шевцов с полуулыбкой, — но за это вы могли получить комиссионные, которые с лихвой покроют потерю. Тем более, его остов был обнаружен по чистой случайности. Если бы не милая парочка, занимавшаяся в кустах любовью, мы бы никогда и не узнали, что сгорел именно ваш автомобиль. Так что все могло быть шито-крыто.

— Боже мой! — обхватил голову руками Кораблев, нешуточно страдая.

— Так что в ваших интересах помочь следствию.

— Но чем я могу вам помочь! — в бессилии вскричал Семен.

— А вы как считаете? Ведь это не мой автомобиль был на месте преступления, а ваш! Начните вот с чего: расскажите, что вы делали накануне исчезновения вашего автомобиля.

— Дурной день! Ой дурной! — закачал головой Кораблев. — Даже и вспоминать не хочу… Ладно, если для дела. Короче, за день до этого у меня отбыла в командировку благоверная. Как в анекдоте получается, только там, как правило, муж уезжает в командировку, а здесь жена. Ночь я проспал один. Ну я и подумал, что я, не мужик, что ли, в конце концов, надо же как-то активизироваться, чтобы время зря не пропадало. Жизнь и так тоскливая, а небольшая интрижка на стороне добавит тонуса браку. В общем, в тот вечер я пошел в ресторан на Калининском проспекте. Сам не знаю, что меня туда потянуло. Вот я пришел туда, в полной готовности снять какую-нибудь телку. Ну вы меня поймете, все-таки тоже мужики, — обернулся Семен назад, где стояли омоновцы. Теперь их вид был не столь суровым, на губах промелькнули сочувствующие улыбки. — Едва я вошел, смотрю, в самом углу сидит девушка, лет двадцати, не больше. Красивая, ну сущий ангел во плоти! С такой девицы только иконы писать. Я еще подумал: как это такая крошка залетела в такое греховное место? Тут я сигаретку у нее в руке заметил. И понял, что баба наша, вполне земная! У меня на душе отчего-то легко так сделалось, ну я прямо к ней и подрулил. Нес какую-то чушь, сейчас и вспоминать стыдно.

— Ну, а потом что было?

— Выпил я. Но самую малость. Если меня и есть за что укорять, так это за то, что на грудь немного принял. Но старался не увлекаться, все-таки я за рулем был. На той самой злополучной «восьмерке» приехал, — в голосе прибавилось грусти, словно заговорил о покойнике. — Потом я пригласил ее к себе, она не отказалась.

Шевцов открыл папку и, выудив из нее небольшую любительскую фотографию, положил перед Кораблевым.

— Это случайно не она?

Глаза верзилы округлились, и он в удивлении распрямил спину, отчего сделался еще выше.

— Точно, она! Ну вы даете!

— Так что дальше было?

— А что дальше? Все обыкновенно было. То, что у мужика с бабой случается, извините меня за откровенность. Вот здесь я был благодарен, она просто показала класс. Я даже не подозревал, что девка на такое может быть способна, — в голосе Семена послышались теплые нотки, глаза слегка повлажнели. — Мне даже показалось, что она сама всего этого желает! Как будто чего-то хочет забыть, вот и ударилась в разгул. Не помню, как и уснул. А проснулся от того, что меня кто-то по роже колотит. Открываю глаза, а это жена. Башка трещит неимоверно, в глазах туман. Оказывается, жена вернулась раньше времени под утро. Открыла дверь своим ключом, а в комнате газом воняет, подбежала ко мне, думала, что я уже покойник, а я зашевелился. Открыла двери, балкон, проветрила комнату. Вот так меня и спасла. Конечно, потом с ней был разговор неприятный. На столе пара бутылок шампанского, бокал со следами губной помады, простыни перепачканные. Даже волосы нашла на подушке. Прикинулся, что ничего не знаю, ничего не помню. Потом начал врать, что, как только она уехала, к нам зашел мой приятель со своей подружкой, вот они и перепихнулись на нашем супружеском ложе. Но она так и не поверила мне, и правильно сделала, — махнул рукой Кораблев. — Собрала свои вещички и отбыла в неизвестном направлении. Звонил ее матери, но та говорит, что Марины у нее нет. Вот такая неприятная история.

— А эта девушка, Ольга Крачковская, не могла вас отравить?

— Точно! Ее так и звали, Ольга, — радостно воскликнул Семен. — Отравить меня? А какой ей смысл в этом? Вроде бы я ей ничего плохого не сделал. Мне кажется, даже, наоборот, спасибо должна была сказать, — недоумевал Семен Кораблев. — Все-таки я потрудился на славу, и она должна была остаться довольной. Извините за подробности, мне как-то неловко говорить, но она так кричала от удовольствия, что у меня перепонки лопались.

— А где ваши ключи от машины?

— Понятия не имею! — искренне посетовал Семен. — У меня нет привычки ими бросаться, я их все время держу в кармане. А утром сунул туда руку, а там их нет. Может быть, обронил где?

— А это не ваши ключи? — Шевцов сунул руку в карман и брякнул связку на стол.

— Мои. Но как они у вас оказались?

— Ничего сложного в этом нет. Ваши ключи мы обнаружили в салоне обгорелого автомобиля. Скорее всего их вытащила из куртки та самая девушка, она же и включила газ. Так что вы должны быть очень благодарны супруге за то, что она явилась раньше времени.

Глаза у Кораблева возбужденно забегали, грудь раздулась колесом, казалось, через секунду он разразится проклятиями, но он неожиданно тонко выдохнул:

— Во-от сука! Да я сегодня же пойду в ресторан и за волосы оттаскаю ее как следует! Она же меня убить хотела!

— Чего я не советую делать, так именно этого. А потом, она вряд ли будет в ресторане.

Кораблев успокоиться не мог, голова его, напоминающая мяч, дергалась из стороны в сторону.

— Ну сука так сука! Это надо же додуматься до такого. Кто бы мог знать, — в досаде ворочал он своим огромным телом, стул при этом трещал, казалось, еще одно неловкое движение, и посетитель развалит казенную мебель.

— Не надо так расстраиваться. Может быть, вспомните что-то еще?

— А чего тут вспоминать. У меня до сих пор башка трещит от этого газа, будто целый месяц пьянствовал.

Горе его было искренним, хотя в этом он видел некую житейскую мудрость: за каждое удовольствие приходится расплачиваться.

— У меня к вам такая просьба: если вы ее все-таки встретите, то, пожалуйста, не предпринимайте никаких шагов и обязательно сообщите нам.

— Непременно, — выговорил Семен многообещающе, в голосе услышалась готовность ухватить ее за волосы и немедленно волочить в милицию.

Глава 3

Генерал Прохоров по обыкновению нервно барабанил костяшками пальцев по столу и молчал. Скверная привычка. Надо отдать ему должное — он умел нагонять на подчиненных жути. Даже самые закаленные в присутствии генерал-полковника чувствовали себя солдатами-первогодками. Особенно тягостно было затянувшееся молчание. Антон Игоревич хмурился, округлял глаза и так болезненно морщился, будто с него снимали скальп. Хуже всего было то, что при этом он поочередно рассматривал соратников, и редко кто из них способен был выдержать угрюмый взгляд генерала.

Оборвать барабанную дробь даже нечаянным чихом было бы куда большим святотатством, чем нагадить в святом месте, а потому, уподобившись ценителям прекрасного, офицерский состав слушал рваные ритмы, выходящие из-под генеральских пальцев.

— Та-ак, — наконец произнес он. — Что скажете в свое оправдание? Я за вас всех буду думать? Тогда на хрена мне такие работнички нужны.

Генерал говорил отрывисто, а глуховатый голос напоминал удары баскетбольного мяча, Шевцову же казалось, что это перекатываются по кабинету полковничьи головы, срубленные генеральским гневом.

— Ну вот ты, Крылов, что мне скажешь? — строгий генеральский взор остановился на начальнике отдела уголовного розыска.

Геннадий Васильевич и прежде не был златоустом, а сейчас потерялся совсем. Поднявшись, он напоминал нерадивого сына, попавшегося на глаза отцу в тот самый момент, когда начал стирать в дневнике злополучную двойку.

— Делаем все возможное, товарищ генерал-полковник.

— Ты вот мне что скажи, полковник: как это так получилось, что Куликов сумел удрать от вас четверых? А?

Геннадий Васильевич не один раз пожалел о том, что решил участвовать в эксперименте, будто, кроме этого, у него не было никаких дел. А виной тому было плановое совещание, на котором он хотел доложить о результатах. Не случись этого, сейчас сидел бы с невинным лицом поблизости от генеральского стола, а не жался бы в углу кабинета, как нашкодивший школьник.

— Все произошло как-то неожиданно, мы даже толком не успели среагировать, — признался полковник.

— А автомат-то у вас для чего? — продолжал распекать Крылова генерал.

Присутствующие прятали улыбки. Дело было даже не в Крылове, а в манере Прохорова делать внушение своим подчиненным. И наглядным примером доказать, что путь от полковника до генерала такой же сложный, какой бывает у гусеницы, прежде чем она превратится в легкокрылую бабочку. К таким вещам стоило относиться философски — сегодня не повезло Крылову, завтра в роли мальчика для битья может оказаться любой другой из присутствующих.

— Сержант стрелял, попал в стекло… — уныло оправдывался полковник.

— Да не в стекло надо было стрелять, а бить на поражение, если уходит. И не одному сержанту, а всем, кто там был. В тир надо почаще ходить, тогда таких промахов не будет!

Крылов скосил взгляд на Шевцова, сидящего у противоположной стены кабинета. Мрачноватый вид майора вроде бы говорил о полном сочувствии непосредственному начальству. Но Геннадий Васильевич прекрасно осознавал — Шевцову приятно было увидеть его, сидящим в центре огромной лужи.

— Виноват, товарищ генерал-полковник!

— Ладно, садись, — махнул устало кистью Прохоров. — Ну а где другой отличившийся? — взглядом разгневанной гюрзы обвел он присутствующих. — Ах, вот ты где затаился, сразу и не отыщешь. Рассказывай, майор, чем занимаешься?

Шевцов мгновенно поднялся.

— Судя по нашим оперативным данным, Куликов по-прежнему в Москве. Скорее всего он просто залег на дно. Со своими старыми знакомыми пока не встречается и, видимо, выжидает. Во всех местах его возможного появления мы установили пункты наблюдения.

— И как долго нужно ждать от вас результатов?

— Думаю, что недолго, товарищ генерал, — отчеканил майор. — Куликов очень деятельная натура и вряд ли захочет так долго оставаться в бездействии. К тому же нам стало известно, что за время его отсутствия в команде появились лидеры, которые хотели бы, чтобы Куликов не возвращался вовсе.

— Смотри, майор, я не девка, обещаниями меня кормить не нужно. Если слово не сдержишь, считай, что нажил в моем лице крупного недоброжелателя. Тебе все понятно?

— Так точно, товарищ генерал-полковник! — выдохнул Шевцов, силясь выдержать его взгляд.

— Ладно, добро, садись, — смилостивился генерал.

Глава 4

Огромный бильярдный стол, обтянутый зеленым сукном, больше смахивал на футбольное поле без игроков, на которое, по чьему-то злому умыслу, было высыпано неизмеримое количество мячей. Вся комната погружена была в полумрак, только стол, стоящий в самой середине, освещен был мягким дневным светом.

Стол был старый, карамбольный и, по уверению хозяина, доставлен из Парижской бильярдной академии, куда в начале двадцатого столетия съезжались сильнейшие мастера игры как Старого, так и Нового Света. Игра на таком столе велась нешуточная, где за одну партию проигрывались имения, а наиболее удачливые присовокупляли к своему состоянию парочку вилл где-нибудь на Лазурном побережье или недвижимость в Европе. Раритетный, больше смахивающий на хищную рептилию из палеозойской эры, стол мгновенно притягивал взгляды. Толстые резные ножки из красного дерева, сделанные в форме расставленных лап свирепого животного, впечатляли; доски аспидные, идеально полированные, да и сам камень, из которого была выполнена поверхность стола — непростой, редкий, из месторождения, затерянного где-то на юге Италии; борта слегка выпуклые — из черного дерева.

Невольно, будто желая успокоить рассерженное животное, Стась притронулся к богатому бильярдному сукну и почувствовал на подушечках пальцев ласкающую шероховатость.

— Нравится? — довольно протянул Клетчатый. — Не ты первый на такое купился. Красивую вещь, как и красивую бабу, хочется потрогать. А хорошая штучка! — протянул он с выдохом, как будто запустил загребущую ладонь под девичью блузку.

— Вещь знатная.

— Если бы ты, Стась, знал, в какую цену она мне обошлась! За такие бабки можно в Европе дом купить! Но, знаешь ли, люблю всякие такие вещички. Ты даже не представляешь, в каком виде мне достался этот стол! Как говорится, не приведи господь. Я нашел специалистов, они где-то зачистили, где-то отполировали, а вот здесь, — показал он на бортик, — черное дерево пришлось заменить и, как видишь, даже незаметно. В Париже на этом столе играл весь цвет российской эмиграции: все эти Голицыны, Толстые, Куракины, Юсуповы, Нарышкины… Вот так-то! Не люблю, когда наше русское находится в чужих руках, — с любовью провел он ладонью по гладкому отливающему дереву.

Куликов слегка улыбнулся. Подобные рассуждения звучали бы естественно из уст человека, обремененного академическими знаниями и учеными степенями, денно и нощно пекущегося о наследии российской культуры. Но странно их было услышать от уголовного авторитета, который едва ли не половину жизни провел за колючей проволокой.

— И не жалко тебе было денег? — подначивал приятеля Куликов. — Поехал бы с какой-нибудь киской в экзотические места, потратил бы в удовольствие все деньги. Может, слетал бы в Таиланд, местные проститутки знают толк в любви, было бы что вспомнить.

Клетчатый укоризненно посмотрел на Куликова.

— Ты ли это говоришь, Стась? Мне даже кажется, что я разговариваю с каким-то бакланом, едва отмотавшим срок. Они только выходят за порог зоны, так сразу начинают трахать баб направо и налево, не вылезают из кабаков. И в целом жизнь для них — это перепихнуться как можно с большим количеством блядей и выжрать как можно больше винища. А спросишь у них, что же они видели в жизни, так окажется, что, кроме кабаков, они ничего и не знали. А я, в отличие от них, еще кое в чем разбираюсь.

В углу бильярдной в специальных ячейках располагались кии. Клетчатый вытащил один из них и бережно погладил поверхность из благородного палисандра.

Клетчатый был признанным мастером игры, таких, как он, во всей Москве было не более пяти человек. Про себя он говорил, что не играет в бильярд только в одном случае — когда спит, а если он обнимает бабу, то непременно одной рукой, потому что в другой у него находится кий.

В его словах была изрядная доля правды. Даже на зонах он умудрялся организовывать бильярдные комнаты, где играл на интерес и с надзирателями. Для него не было более сурового наказания, чем отстранение от бильярдного стола. А однажды в пятнадцати изнуряющих партиях он сумел обыграть начальника колонии, такого же мастера, как и он сам, за что получил неофициально три дня отпуска, и за это время он обогрел чуть ли не всех одиноких женщин поселка. Колонии, куда он попадал, быстро превращались в филиал бильярдного клуба, и бацилла соперничества поражала даже самых неискушенных.

О бильярде он знал все, от зарождения игры и забавных историй до мельчайших нюансов в тактике ведения партии.

— Хочешь сыграть? Возьми вот этот кий, ему лет сто двадцать, не меньше. Ты посмотри, какое дерево! Это же палисандр. А рукоять — настоящая слоновая кость. Не хочу тебя интриговать, но еще два года назад этот кий украшал один из музеев Европы, а сейчас он у меня. — Голос его размяк и звучал гордо.

— Давай сыграем, — неожиданно согласился Куликов. — Просто так ведь ты не играешь?

— Это ты верно сказал, — заулыбался Клетчатый. — Без интереса только дураки играют, а мы ведь с тобой при делах. Путевые!

Губы его при этих словах раздвинулись еще шире, показав резцы, слегка подпорченные кариесом.

В последний раз они чалились вместе и разошлись как друзья, что редко бывает у двух сильных личностей, вынужденных находиться на ограниченном пространстве. Это была одна из главных причин, по которой Куликов решил искать укрытия именно у него.

Вор оказался щедрым — в приеме не отказал и тихими вечерами, за бутылочкой красного винца, проводил экскурсы в историю бильярда.

Куликов взял кий за утолщенную рукоять, на которой красивым вензелем были проставлены инициалы владельца, чуть в стороне двуглавый орел. Похоже, что один из великих князей скрашивал этой знаменитой игрой унылое бремя эмиграции.

— Почем?

В глазах Клетчатого появилась хитринка, это не понравилось Кулику.

— Откровенно? — почти с вызовом поинтересовался Клетчатый, видно, решившись.

— Да не мямли ты, говори как есть.

— Хорошо. Если ты проиграешь, отдашь мне на ночь свою бабу.

Во взгляде Клетчатого ничего зловещего — обыкновенный шаловливый парень, всегда готовый к куражу. Женщина, по его разумению, не представляет особой ценности, впрочем, как и положено считать вору. Она для него всего лишь объект наслаждения, который при желании можно подарить или поменять на что-то более существенное.

Кий в руках Кулика дрогнул. Он едва удержался, чтобы не ткнуть заостренным концом прямо в лоб Клетчатому и, как бильярдный шар, откинуть его в самый угол, а там, расставив над поверженным ноги, методично бить его по темечку слоновой рукоятью. Шуму он при этом наделает много, и еще через пару минут в комнату ворвется охрана Клетчатого, от которой придется отбиваться раритетной вещицей.

— А если я все-таки выиграю?

Кулик стойко справился с искушением и бережнее, чем следовало бы, положил кий на стол.

— Я не исключаю такой возможности. Чего ты хочешь? Денег?

Куликов отрицательно покачал головой.

— У меня их достаточно. Ты выполнишь мое желание.

— Согласен, если оно не пойдет вразрез с моими понятиями. Не забывай, я все-таки вор.

Куликов слегка нахмурился.

— Ты беспокоишься за свой авторитет, словно барышня перед соитием. Никто тебя подставлять не будет. Ты должен будешь делать то, к чему привык.

Клетчатый заулыбался вновь.

— Это что же такое, сходить в сортир, что ли?

Пришел черед скалиться Куликову.

— Угадал, подобные дела для тебя, как два пальца.

— Если так, то я согласен.

— Ты даешь слово вора?

— Даю.

— Здесь нет свидетелей, но я его ценю, поскольку ты сам знаешь, что случается с теми, кто его нарушает.

У Клетчатого было прекрасное настроение, и он был из тех людей, кому не обязательно пересказывать анекдот.

— Уж не к параше ли ты меня подталкиваешь? Слово я дал! Я лучше себе в башку пулю пущу, чем его нарушу, — почти торжественно произнес он.

Куликов пожал плечами.

— Как знаешь, я тебя за язык не тянул. Так в какую игру предпочитаешь? — он поднял кий и потрогал пальцами наклейку.

Как и сам кий, она была отменного качества, скорее всего из кожи буйвола. Сделано с умом — твердая по самым краям и очень эластичная в центре. Шары наверняка будут постанывать от удовольствия, когда по ним станут лупить такой кожей.

— Давай карамболь, — невинно посмотрел Клетчатый на Стася. — Скажем, до ста очков.

В этом виде игры Клетчатый был особенно силен.

— Хорошо. Давай карамболь. Прямой карамболь, — согласился Куликов, сделав вид, что не заметил хитрости Клетчатого.

И, уже устыдившись своего явного преимущества, Клетчатый добавил:

— Принимается. Могу дать тебе двадцать очков форы.

Куликов брезгливо поморщился:

— Не будь так великодушен, это может когда-нибудь погубить тебя.

— Как знаешь, — дернул плечом Клетчатый и шагнул к стеллажу, где рядком, словно новобранцы на параде, были укреплены кии. Клетчатый выбирал основательно: он пробовал их на вес, смотрел наклейку, приглядывался к рукояти, пока, наконец, не остановился на красивой игрушке из бука. Проверив центр тяжести, удовлетворенно хмыкнул.

— Кажется, нашел. — Он установил посередине бильярда пять кеглей, где самая большая была король, и выставил на зеленое сукно три бильярдных шара: два белых и один биток оранжевого цвета, после чего великодушно разрешил: — Начинай.

Стась удобно оперся о стол. Впереди — две кегли и король, они принесут семь очков. Удар получился резкий, сухой щелчок, и шар позорно выскакивает через короткий борт.

На лице Клетчатого нечто, напоминающее сочувствие.

— Ты переволновался, так бывает.

Уверенно, совершенно не напрягаясь, он сбил четыре кегли, заработав восемь очков, при этом Клетчатый так страдальчески вздыхал, будто это ему сегодняшним вечером предстоит подкладывать свою женщину под другого.

Кроме точного удара, в карамболе нужны крепкие нервы. Стась закрыл глаза, расслабил мышцы лица, мысленно погнал потоки крови к отяжелевшим конечностям. Благодатное тепло медленно расплывалось по телу, наполняя его клетки энергией.

— Ты колдуешь, что ли? Или порчу какую на меня наводишь? — полюбопытствовал Клетчатый. — Давай бей, теперь твоя очередь.

Он улыбался, уже видя Ольгу поставленной на четыре точки.

Руки твердо сжимали кий, рукоять была удобная, под самую ладонь. Фишка-король величественно возвышалась над своей свитой. Удар. Щелчок, и шар, разметав всю эту компанию, величаво откатился к бортику. Есть тридцать очков!

В этот день у Стася получалось все.

Он вспомнил, что некогда сам был искусным мастером, и теперь, словно наверстывая упущенное, проводил такие изысканные удары, какие нечасто можно встретить даже в пособиях по бильярдной игре.

Последний удар был отвесным — биток последовательно коснулся двух прицельных шаров, значительно растревожив их, они бестолково потолкались о резиновые борта и приблизились к первому шару в правильном треугольнике.

— Ваша партия закончена, сэр, — почти лениво объявил Куликов.

— Вижу, — согласился Клетчатый. — Может, сыграем еще одну?

— Желания нет, а потом — ты дал слово… вора.

— Было дело, — неохотно подтвердил Клетчатый, скривившись.

В руках он по-прежнему сжимал кий. Искусно отполированный, он собрал весь свет бильярдной, отчего стал напоминать длиннющую рапиру. Широко размахнувшись, Клетчатый рубанул кием о стену. Крепкое дерево звонко хрустнуло, и тонкий конец, проделав сложную траекторию, отлетел в противоположный угол комнаты, а остаток ощетинился острой щепой.

— Зря ты вещи портишь. При чем здесь инструмент-то?

— Я редко проигрываю, может, раз в два года, — признался Клетчатый, — и никогда потом не беру в руки кий против человека, которому проиграл. Ты не можешь мне сказать, что ты от меня хочешь? — обреченно спросил он.

— А зачем тебе это?

— Ну, чтобы я хоть как-то подготовился к этому.

— Клетчатый, я пока сам еще не знаю. Но ты не беспокойся, я не забуду, — дружески похлопал Стась вора по плечу. Настроение было отменное, можно было и пошутить. — Видно, сегодня тебе придется спать в одиночестве. А знаешь, это, может, не так и плохо, женщины в какой-то степени расслабляют. Не дают сконцентрироваться. А у тебя с этим не все в порядке, тебе еще многому нужно поучиться.

Стась издевался откровенно, не понять этого мог только глупец, а Клетчатый был человеком умным. Неожиданно щепа обломилась в его руках и упала под ноги. Что-то в Клетчатом переменилось, не в его характере было проглатывать ядовитые насмешки. Так и отравиться можно. Похоже, он нашел противоядие: вяло улыбнувшись, бережно поставил кий на стеллаж.

— Да, это я знаю. Ну что ж, отдыхай со своей кисонькой, не буду тебя тревожить. А мне тут еще кое-какие распоряжения сделать нужно. — А затем, показав на обломки, разбросанные по полу, добавил: — Да вот еще кий отреставрировать. Все-таки вещичка неплохая и денег стоит. Да, кстати, Стась, — он подошел к шкафу, открыл его своим ключом. — Вот возьми это шампанское, — вытащил бутылку из глубины. — Французское. Скажешь своей киске, что это от меня.

— Что это ты вдруг?

— Характер у меня такой, люблю делать людям приятное, — начищенным самоваром засиял Клетчатый.

Стась улыбнулся в ответ, узнавая в нем старинного приятеля.

Коттедж Клетчатого располагался в излучине Москвы-реки, неподалеку от Хорошева. Место во всех отношениях достопримечательное — Серебряный Бор. Можно было только предполагать, сколько он отвалил денег, чтобы вдыхать кислород в заповедной зоне. Глядя на сосны, плотно обступившие со всех сторон коттедж, верилось, что вор всеми фибрами своей тончайшей души тянется к прекрасному и каждую субботу бродит по лугам, чтобы послушать чарующие трели жаворонков.

Даже среди соседских строений особняк Клетчатого выделялся не только своим масштабом — был огромен, в четыре этажа, и островерхая крыша с задиристым флюгером в облике Георгия Победоносца решительно протыкала небо, — но и своей аскетической архитектурой, напоминая замок воинствующих монахов. И у всякого, кто подходил к строению ближе чем на километр, невольно возникало ощущение, что каждый его шаг фиксируется бдительными сторожами. Кто знает, может, так оно и было в действительности.

Вряд ли кто догадается искать его здесь, в этом рассаднике капитализма, где метр земли стоит примерно столько же, сколько килограмм золота. Да и соседи, как объяснил Клетчатый, все при делах — банкиры, политики, чиновники самого высокого уровня. По существу, отстроенный поселочек был неким закрытым клубом, вход в который без золотой карты был заказан. Клетчатого же они встретили с распростертыми объятьями, принимая его за нефтяного магната. Отчасти они были правы, потому что Клетчатый со своими ребятками курировал «Сибнефть». И ни один крупный проект не проходил без его личного благословения. А это большие деньги. Вот в таких ухоженных поселках, отгороженных от мира шлагбаумами, у которых бдят молодые офицерики, и происходит сращивание преступного капитала с государственным. Несмотря на некоторые странности в общении, Клетчатый, в общем, был приветливым хозяином, для своих гостей выделил две комнаты на втором этаже, одна из которых была спальней.

— Вот, — поставил Куликов бутылку шампанского на стол. — Выиграл у хозяина в бильярд, он мне и презентовал от своих щедрот.

Ольга взяла в руки бутылку и уважительно протянула:

— О! Французское. — И, прочитав этикетку, добавила: — Эта марка одна из лучших. Только стоит ли пить? — капризно поморщила Ольга крохотный носик.

— Отчего же не выпить?

— Мне мама рассказывала, что мужчина, прежде чем затащить женщину в постель, обязательно напаивает ее шампанским. Уж слишком оно действует на женщин.

— Возбуждающе?

— Да. Вот сейчас мы выпьем его, а потом ты ко мне приставать начнешь.

Роль невинной девочки необычайно подходила к ее облику. Стась сам готов был уверовать, что повстречался с десятиклассницей. Избавиться от нежданного наваждения помогли вчерашние воспоминания. Тогда Ольга, подвязав сорочку наподобие греческой туники, играла роль искушенной жрицы. И надо сказать, несмотря на достаточно юный возраст, ей удавалось очень многое, а он сам себе казался чистым мальчишкой, впервые перешагнувшим храм любви.

Теперь Ольга была иной. В коротеньком махровом халатике белого цвета она напоминала маленького ягненка, которого хотелось потискать.

Стась бережно обхватил девушку за плечи и зашептал:

— Не только приставать, но еще начну говорить всякие глупости тебе на ушко.

Ольга восторженным ребенком захлопала в ладоши:

— Какая прелесть! Я так хочу услышать какие-нибудь глупости.

— Но для начала я должен снять с тебя вот этот пушистенький халатик, — рука Куликова уверенно скользнула по ее плечу, обнажая мраморную кожу, — и положить вот на эту широкую кровать.

Куликов небрежно отодвинул ногой упавший на пол халат и легко поднял девушку на руки. Аккуратно уложил ее между подушек.

— А как же шампанское?

Куликов снял рубашку, на спинку стула повесил брюки и серьезно признался:

— Если бы ты знала, какое это удовольствие — соблазнять трезвую девушку.

— Ты эстет!

— О! Еще какой, — охотно согласился Куликов, подкатываясь к Ольге под бочок.

Что-то было не так. Даже несмотря на полумрак, интимности не чувствовалось вовсе. И тут Куликов осознал, что его так беспокоило. В картину «Мадонна с младенцем», висевшую на противоположной стене, был встроен объектив. Возможно, он и не заметил бы стеклянный глазок, если бы не зеркальный блеск. Как бы ни была величественна мадонна, вряд ли она сумеет сверкать глазами, словно пенсне.

К лицу Куликова прихлынула кровь. Выходит, не далее как вчерашним вечером Клетчатый любовался его импровизациями на этой постели. Уж не от этого ли у него проснулся интерес к Ольге? Если у него спросить про глазок, то он скорее всего правды не скажет. Нетрудно догадаться, чем он будет занят в следующую минуту. Устроится в мягком кресле перед телевизором с бутылочкой пива в руке и под легкую лирическую музыку будет наблюдать за любовными кульбитами.

— У тебя есть губная помада? — неожиданно спросил Стась.

— Это что, новая форма обольщения? — с нескрываемым интересом полюбопытствовала Ольга. — Возьми там в сумочке, я сгораю от нетерпения!

Глазки у нее и впрямь загорелись.

Куликов набросил одеяло на Ольгу и, упершись ладонью в край кровати, легко поднялся. И, абсолютно не стесняясь собственной наготы, направился к комоду, где лежала небольшая сумочка из черной кожи. Куликов представил кривоватое выражение лица Клетчатого: вместо ожидаемых женских прелестей он вынужден рассматривать мужские причиндалы. Порывшись, он отыскал коробочку и, ковырнув пальцем темно-красную помаду, густо залепил объектив.

— Что ты делаешь, это ведь «Живанши», — ласково укорила Ольга.

— Очень не люблю, когда кто-то наблюдает за моей колыхающейся задницей. А губную помаду мы тебе купим.

* * *

На следующий день Клетчатый вел себя так, будто ничего не произошло. Был дружелюбен, много шутил. Но играть в бильярд более не предлагал. И только сухие громкие щелчки, доносившиеся из соседней комнаты, напоминали о вчерашнем разговоре. На Ольгу Клетчатый тоже не смотрел, удостоив ее лишь легким кивком во время завтрака. Подобным образом ведут себя коты, сознательно не замечающие куска мяса, лежащего на самом краю стола.

Поймав один из таких невинных взглядов, Куликов отозвал Клетчатого в сторону и спокойно, с дружелюбной улыбкой на устах произнес:

— Пойми, Клетчатый, эта девочка для меня очень много значит. Я бы не хотел ее терять, и мне бы не понравилось, если бы ты однажды захотел нарушить наш договор.

— Не гони пургу, Кулик, — доброжелательно отозвался тот, — уж не за падлу ли ты меня держишь? Я своему слову хозяин. Только и ты пойми меня правильно: не для тебя эта девочка, глазки у нее нехорошие. Попомнишь мое слово, подведет она тебя под статью, а то и того хуже. Расстанься с ней, пока не поздно.

— А ведь это она меня из ментовки спасла, и ты мне говоришь после этого, что я ей доверять не должен.

— Темная она у тебя лошадка, смотришь на нее и ровным счетом ничего не видишь. Словно пустышка какая-то. Бросай ее, пока душой не прикипел, вот тебе мой совет.

— Поздно, Клетчатый, — невесело улыбнулся Куликов, — уже прикипел.

— Ну смотри, я тебя предупредил, — равнодушно протянул Клетчатый, — как бы потом худо не было. Да, кстати, это, конечно, не мое дело, но в народе ходят слухи, что это ты Колотого убрал.

— А тебе-то что за дело?

— Я тебе не судья, а только многим это может не понравиться. Сам знаешь, кто на вора руку поднимает, тот долго не живет.

— Спасибо за предупреждение, Клетчатый, только я знаю, что нужно делать.

Как будто дохнуло холодом у распахнутого окна и вместе с теплом выдуло былое дружеское расположение.

Несмотря на разный статус, они были одной крови и понимали друг друга с полуслова.

— Отсюда можно звонить? — показал Куликов на телефонный аппарат.

— Можно. Здесь вмонтированы кое-какие штучки, так что номер не определят.

Хозяин дома вообще имел слабость к техническим эффектам. Его дом со всех сторон просматривался видеокамерами, а по всему периметру ограды он установил что-то вроде контрольной полосы, и каждый, кто ступал на неприметные пластины, мгновенно замыкал электрическую цепь, и бедного нарушителя била такая трясучка, что можно было смело утверждать — даже на пороге могилы он будет вспоминать свое незадачливое вторжение. А кроме того, в доме срабатывала сигнализация, которая позволяла достойным образом встретить неприятеля.

Куликов благодарно кивнул.

— Прослушать разговор тоже невозможно, — продолжил Клетчатый, — в линию встроена хитрая система. И если кто-то действительно окажется чересчур любопытным, то услышит в трубке одно хрюканье. Ну, не буду тебе мешать, секретничай, — на прощанье сказал Клетчатый и мягко прикрыл за собой дверь.

Номер телефона Шевцова Стась помнил, и когда трубку подняли, он произнес:

— Мне, пожалуйста, майора Шевцова.

— Я вас слушаю, — отозвался бодрый голос.

— С тобой говорит Стась Куликов.

На минуту в трубке воцарилось молчание, Куликов даже представил, как майор нервно переложил телефонную трубку в другую руку и, очевидно, в эту самую минуту дает команду, чтобы включили запись. Остается надеяться, что кореш не обманывал его, когда говорил про систему защиты.

— Это не розыгрыш?

Голос треснул фальшью, майор не сомневался в том, кто его собеседник, и скорее всего просто тянул время, надеясь засечь его номер.

— Послушай, майор, разве я когда-нибудь говорил тебе неправду?

Куликов улыбнулся, представив, какое недоумение появилось на лице Шевцова, когда ему сообщили, что не могут выловить номер абонента.

— Не припомню.

— Вот видишь.

— Последний раз ты ушел, не попрощавшись.

— Извини, так получилось.

— А не вернуться ли тебе?

— Ты это серьезно?

— Вполне, тебе просто некуда деться, я знаю о тебе очень многое.

— Например?

— Ну, например, то, что в белой «восьмерке», так лихо умчавшей тебя от нас, сидела женщина. Хочешь, я назову ее имя?

Куликов помрачнел.

— Попробуй, — нарочито бодрым голосом произнес он.

— Это твоя любовница Ольга Крачковская. Так?

Пальцы невольно вцепились в пластмассовую ручку.

— На пушку берешь, начальник, — стараясь быть беспечным, проговорил Куликов.

— Я не буду тебе доказывать очевидного. А хочу предложить следующее. Я знаю, что ты прикипел к Ольге, а она уже ходит под крепкой статьей. Так вот, если ты придешь сам, обещаю, что я забуду про ее грех. Если же ты не согласен, тогда ей придется с десяток годков посидеть рядом со всякими «ковырялками». Ответь мне, Кулик, неужели тебе совсем не жалко красивой женщины?

Стась крепко стиснул зубы.

— Не впутывай в это дело девочку, гражданин начальник. Мы так с тобой не поладим. Она и вправду мне очень дорога.

— Рано или поздно ты попадешься мне, Кулик. И тогда разговор у нас примет совсем иной оборот. Вот что я хочу тебе сказать: даю три дня, не больше. Если за это время ты ко мне не явишься, то берегись! И не сверни шею раньше времени, мне лично хочется надеть на тебя наручники.

— Ты больше ничего не хочешь мне пожелать?

— Я все сказал.

— Тогда я тебе хочу сказать: держи ноги в тепле, чтобы не простудиться, насморк — это скверная вещь, — Куликов яростно нажал на кнопку, отключив телефон.

С минуту Стась смотрел на трубку, а потом что есть силы швырнул ее об стену.

Клетчатого Куликов нашел на самом верхнем этаже в тренажерном зале. Голый, раскинув руки в стороны, он лежал на низеньком столике и тихо постанывал от удовольствия под длинными и крепкими пальцами белокурой массажистки. Девушка была обнажена. Но, похоже, ее нисколько не смущало отсутствие одежды. Ей было что показать. Заметив Куликова, она любезно улыбнулась ему и, позабыв о нем, через мгновение с новым усердием впилась наманикюренными пальчиками в загривок Клетчатого.

— А-а, это ты, — чуть оторвал тот голову от кушетки. — Что-то у тебя вид безрадостный. Такое впечатление, что тебе крепко досталось.

— Нет, просто я разбил твой телефон.

— Уронил, что ли? — безразлично поинтересовался Клетчатый, продолжая покрякивать под серией мелких ударов. Дамочка весело лупила его ребрами ладоней по продольным мышцам, как будто хотела сделать из Клетчатого отбивную.

— Нет. Он ударился о стену и раскололся на мелкие осколки.

— Не переживай, — отмахнулся Клетчатый. — Все это мелочь, я так поступаю после каждого неприятного разговора. Было бы чего жалеть. Пластмассу! Если хочешь, эта девушка поднимет тебе настроение. Она это умеет, можешь не сомневаться. Пока твоя краля спит, а?

Массажистка многообещающе посмотрела на Стася.

— Как-нибудь в другой раз, — постарался согнать с лица хмурость Куликов. — Я к тебе вот с чем: ты не забыл о своем обещании?

— Ты уже надумал?

— Мне бы не хотелось говорить об этом при посторонних.

Клетчатый восторженно охнул под новым нажимом сильных пальцев и тяжело выдохнул:

— Хорошо!.. Только ведь Клавочка не посторонняя, она моя личная массажистка. Ну да ладно, вижу, что ты не в настроении. Чего только не сделаешь для желанных гостей. — Клетчатый тяжеловато устроился на кушетке, завязал на пояснице полотенце и похвалил: — Тело так и горит, хорошо работаешь, Клавочка, считай, что ты разбогатела еще на сотню баксов. Ладно, иди погуляй, мне тут перетереть кое-что нужно.

Клава мило улыбнулась и направилась к двери. Вела она себя естественно, как будто всю жизнь вышагивала нагишом в чужом доме под взглядами незнакомых мужчин.

Куликов перехватил взгляд Клетчатого: цепкий, азартный. Наверняка в этот момент он представлял Клавочку совсем в иной ситуации.

Как только дверь прикрылась, он поделился:

— Массаж должна делать женщина и непременно голая. И именно вот такая киска, как моя Клавочка: поджарая, стройная, сильная. Вот она делает массаж и своим животиком мне бочок натирает. А на душе от этого радостно становится, и кровушка от такого волнительного момента не застаивается. Так что рекомендую. Знатная бабенка! Ладно, ладно, не морщись. Знаю, что ты однолюб. — И, приняв серьезный вид, осведомился: — Так чего ты хотел?

— Ты должен убрать одного человека.

Клетчатый не выразил удивления, весь его облик свидетельствовал о том, что он по нескольку раз в день получает аналогичные предложения.

— Кто такой?

— Мент, майор Шевцов.

— Та-ак, — в задумчивости протянул Клетчатый, — не хило.

Кожа у него была красной, словно он только что вышел из сауны в предбанничек. Куликов не торопил, и в этот раз пауза переросла в утомительное молчание. Швырнув в угол полотенце, Клетчатый медленно стал одеваться. Застегнув на рубашке последнюю пуговицу, вежливо поинтересовался:

— И чем же он тебе не угодил?

— Это мое дело.

— Понятно, — неопределенно проговорил Клетчатый, прикуривая от газовой зажигалки в форме дамского пистолета. Затянувшись, он пустил тонкую струйку в потолок.

Куликов не случайно обратился со своей просьбой именно к Клетчатому. Обоим это было понятно и совсем не требовало каких-то дополнительных разъяснений. Кроме своей основной деятельности — куратор Северо-Западного региона, — Клетчатый занимался еще тем, что выполнял работу киллера, и, как считали многие, делал он это для души. Что-то вроде небольшой разрядочки после тяжелого трудового дня. Так сказать, маленькое хобби большого человека. Но одно дело убрать свидетеля, о котором мало кто и вспомнит, совсем другое — завалить мента, человека казенного, наделенного властью. С милицией воюют, как правило, беспредельщики и явно отмороженные, те, кто живет одним днем и не заботится о последствиях. В конце концов каждый выполняет свое дело, такая работа у ментов — жуликов ловить, и сам виноват, если угодил в расставленные сети. Впредь ротозейничать не будешь. Как говорится в народе, на то и щука в реке, чтобы карась не дремал.

— Он работает в уголовном розыске, ведет мое дело.

Клетчатый поморщился:

— Надеюсь, это не главная причина, почему ты его хочешь замочить.

— Нет. Его уберешь, назначат другого, только и всего. Есть вещи посерьезнее.

— Он замаран? — с надеждой посмотрел Клетчатый на Куликова.

Продажный мент презираем не только своими, уголовники тоже относятся к нему с брезгливостью. Как к крысе, пожирающей собственный помет. В этом случае убийство может восприниматься как богоугодное дело, а человек, совершивший его, может именоваться санитаром; в противном случае это злодейство.

— Чист, как младенец в утробе матери, — усмехнулся Куликов.

— Соврал бы хоть, мне легче было бы, — вздохнул Клетчатый, выпустив очередную струйку дыма. — Видно, придется на свечку разориться за упокой его души.

Глава 5

— Я-то думал, что встречу развалину, а ты вон как улыбаешься, — с самого порога заявил Шевцов, увидев лежащего на койке друга.

— Это я тебе улыбаюсь, а так не очень-то порадуешься с дыркой в боку.

— А тебя здесь, я смотрю, кормят хорошо, вон как щеки торчат.

— Ты еще скажи, что здесь и поспать можно. Вот этого, признаюсь, предостаточно. Наверное, на двадцать лет вперед выспался.

К капитану Васильчикову в больнице отнеслись с пониманием — он лежал в отдельной палате, пусть небольшой, но с холодильником, в самом углу стоял крохотный цветной телевизор.

Шевцов присел на край кровати, и пружины скрипнули, растянувшись.

— Ты, наверное, здесь не скучаешь, — подмигнул Шевцов, — я, пока по коридору проходил, обратил внимание на то, что тут такие классные сестрички ходят! Ты заметил, что женщины в белых халатах выглядят очень сексуально? А ты представляешь, какое у них богатство под этими легкими нарядами? — подзадорил Шевцов приятеля. — Еще не успев отбросить копыта, ты умудрился попасть в рай! Скажи мне откровенно, скольких сестричек ты соблазнил, пока здесь лежал?

Васильчиков вздохнул:

— Для этого нужен целехонький живот, а мне, как ты знаешь, его изрядно исковыряли. — После небольшой паузы он признался: — Есть здесь одна сестричка, только она больше по другой части… всю задницу мне уколами истерзала. А тут еще два дня назад клизму делала. Теперь даже и не знаю, как смотреть на нее, а ведь я имел на ее счет определенные виды, — с грустью заметил он.

— Ладно, не переживай, — сказал Шевцов. — Все образуется, в конце концов ты для нее герой, который получил ранение при выполнении боевого задания. А женщины всегда тянутся к героическим личностям. Да, вот здесь сухой паек, — освободился Шевцов от объемного пакета, поставив его на низенькую тумбочку, — апельсины, яблочки. Поправляйся.

— Это ты зря себя утруждал, — отмахнулся Олег. — У меня вся тумбочка фруктами забита, да что-то в горло ничего не лезет, — пожаловался он, — дерет, будто ежей глотаю. Видишь, как исхудал.

— Это бывает, — посочувствовал Вадим. — Главное, чтобы зажило, а там и вес наберешь, да еще такой, что женщины под тобой попискивать будут.

— Кстати, а как там Куликов?

— Пока ничего, ищем, — озабоченно ответил Шевцов. — Он затаился, о себе не дает знать, и мы даже не знаем, с какого бока к нему подступиться.

— Мне здесь нечего делать. Ну, книжку почитаешь, телевизор посмотришь. Осточертело все на свете. В голову разная ерунда лезет, думается черт знает о чем.

— Ладно, что хотел сказать, не тяни!

— Между Ольгой Крачковской и Куликовым чувство. Если нам трудно зацепить Куликова, то нужно добраться до Ольги, и он сам на нее выйдет.

Шевцов горько усмехнулся:

— Тоже мне, сделал открытие. Только как ты это себе представляешь?

— Помнишь, мы тогда по притонам ходили, выявляли подружек Ольги?

— Помню, — невесело отозвался Шевцов. — Тогда мы еще и на мадам вышли.

— Верно. Ты заметил, что те девочки, кто с ней не в ладах были, зарубки на лице имеют? А ведь это так мафия своих недругов метит, что-то вроде предупреждения. Если человек не внял советам, то в следующий раз перышко под ребро угодит.

— Так что?

— Ты согласен, что мафия, как правило, свои дела доводит до конца? Для них это дело чести. А Куликов — самая настоящая мафия, действует и живет по ее законам. Так?

— Допустим.

— У меня было время пообстоятельнее поговорить с мадам, и от нее я узнал, что Ольга долго дружила со своей землячкой. Надеждой зовут. С полгода они даже вместе снимали комнату. Так вот однажды на них поступил заказ от одного кавказца. Он заплатил «крыше» хорошие деньги, сказал, что все будет как полагается. И повез к себе. А там у него на квартире оказалось еще пять рыл. Ну, сам понимаешь, они народ темпераментный, набросились на халяву и поимели их, как могли. Подружке удалось удрать, а Ольга там провела еще пару дней. Вернулась оттуда истерзанная, месяц восстанавливалась. Самое удивительное было в том, что та напарница никому не сказала про Ольгу, где она находится, — ни «крыше», ни мадам. Когда Ольга объявилась, кавказцев пытались разыскать, но так и не нашли. Они скорее всего были какие-то залетные. Разумеется, дружбы прежней между девицами уже не было, они разъехались.

— К чему ты все это говоришь?

— А к тому, Вадим, что щеки порезали всем девочкам, которые ее обидели, а до Надежды не добрались. А если мы незаметно понаблюдаем за ней, может быть, объявится и Ольга.

— С чего ты взял, что она объявится?

Васильчиков чуть приподнялся, подложив под спину подушку. Теперь разговаривать было удобнее.

— А дело в том, что она присутствовала практически на всех этих акциях, — продолжал он с жаром. — Это с виду наша девочка ангелочек, а на самом деле внутри такой дьявол сидит, что не приведи господи!

— А ведь ты прав, — повеселел Шевцов. — Наша дамочка очень мстительная особа. Я допускаю, что она может притащить за собой и Куликова.

Олег покачал головой:

— Вряд ли! Ему сейчас нужно затаиться, просто так он высовываться не станет. Скорее всего, отправит своих дружков.

— А ты молодец, — похвалил капитана Шевцов, — не зря в больнице отлеживаешься. А где сейчас живет ее бывшая подруга, знаешь?

— Знаю. Честно говоря, я в тот день хотел к ней наведаться, да вот видишь, не судьба, — с горечью проговорил он, кивнув на свой живот. — Она живет неподалеку от Введенского кладбища, где-то у Госпитального вала. Кстати, адресок-то ее у меня с собой. Будь добр, Вадим, подай мне пиджачок. Он на плечиках висит.

— Однако ты разжился, даже пиджачок в больницу приволок, — шутливо произнес Шевцов, протягивая его Олегу.

— Ага, нашел! — Васильчиков выудил из кармана темно-коричневую книжицу. Она выглядела настолько потрепанной, что производила впечатление современницы Ветхого Завета. Послюнявив, он полистал блокнот и черкнул на бумажке несколько строк. — Место там неуютное. У меня там одно время подруга жила, так я однажды у нее ночевать остался, а машину под окнами поставил. Утром прихожу, колес нет, а машина на стопках кирпичей стоит.

— А сигнализация что? — с интересом спросил Шевцов, пряча адресок в карман брюк.

— То-то и оно, что сигнализация не сработала! — почти обрадованно воскликнул Васильчиков. — А она у меня сильная, с несколькими степенями защиты.

— А не проще ли им было в таком случае угнать твою машину и раздеть где-нибудь в лесу?

— Я думал об этом, скорее всего дело обстоит проще, — охотно поддакнул капитан. — Закавыка в том, что у этой подруги был дружок, который специализировался на угонах. Я наводил о нем справки, так говорят, что он мог угнать машину с любой сигнализацией. И проделывал это, даже не отключая сигнальной лампочки. А здесь он просто хотел надо мной подшутить, дескать, топай домой без колес, его моя «девятка», думаю, мало интересовала. Он охотился за иномарками. Надо сказать, расстроить меня ему удалось, создал он мне тогда проблему. Едва ли не все свои накопления на колеса выгреб.

— Ладно, учту, — кивнул Шевцов. — А почему же тогда они не порезали эту девицу сразу? — задумался он.

— Я так полагаю, Ольга Крачковская просто решила оставить ее на десерт.

— Логично.

В комнату негромко постучали, и тут же через порог перешагнула миленькая сестричка с убранными под белую шапочку волосами. Поймав на себе заинтересованный взгляд майора, она отвернулась. Личико у девушки было ангельским и чем-то напоминало портрет Моны Лизы. Такой аккуратный носик творец создал для того, чтобы он вдыхал аромат полевых цветов, а миндалевидные глаза — чтобы они любовались разнообразием цветов и оттенков, а вовсе не для того, чтобы лицезреть голые мужские задницы.

— Я пришла сделать вам укольчик, — ласково сообщила она, вытащив из-за спины руку со шприцем.

Ее улыбка была столь очаровательной, что ей грех было отказать, и Васильчиков, тяжко вздохнув, принялся стаскивать с себя полосатую пижаму.

Наблюдать страдания товарища было бы в высшей степени делом бестактным. Оставалось единственное — раскланяться.

— Ну, я оставлю вас наедине, — многозначительно протянул майор, поднимаясь.

— Всем привет, — безрадостно протянул Васильчиков, уткнувшись лицом в подушку.

— Непременно, — обернулся на голую задницу капитана Шевцов.

Глава 6

Шевцов чертыхнулся. Перед самым домом, загораживая проезд, припарковался старенький «Фольксваген». Владельцем его был тридцатилетний мужчина — спесивый, с очень большим самомнением. Никакие уговоры не могли его убедить прижиматься как можно ближе к бордюру, и он с завидным упорством ставил автомобиль чуть ли не на середине проезжей части. Единственное средство отучить его от этой безалаберности — забрать на пару недель в следственный изолятор. Воздух там не самый свежий, но тем не менее быстро прочищает даже самые дурные мозги. А еще лучше договориться с кем-нибудь из клиентов, чтобы отогнали тачку недоросля куда-нибудь за город да раздели ее. Но это уже криминал.

Стараясь «Волгой» не задеть боковину «Фольксвагена» и в то же время не поцарапаться самому о металлический забор с другой стороны дороги, Вадим осторожно принялся протискиваться в узкий коридор. Он проехал с метр, прежде чем понял, что ему не хватит всего сантиметра полтора, чтобы не ободраться о выступающий бампер. Теперь так же осторожно надо продираться назад. Нет, с этим кретином нужно определенно что-то делать, если не понимает человеческого языка. Лучше всего натравить на него налоговую полицию, у этого недоумка наверняка не в порядке бухгалтерия. Впрочем, одного взгляда достаточно, чтобы понять — камера по нему плачет горючими слезами.

Матерясь и обливаясь потом, Шевцов понемногу принялся сдавать назад. «Фольксваген», поставленный на сигнализацию, несколько раз предупреждающе пропищал. Помимо него, во дворе стояло еще четыре машины, владельцев которых Шевцов прекрасно знал. Все понимающие люди и автомобили паркуют так, чтобы проезжающим не осложнять жизнь. Стоп! В самом углу двора стояла еще одна машина, «Пежо» светло-серого цвета. Прежде этого автомобиля он здесь не встречал. Стекла затемненные, салон не рассмотреть, но внутри определенно кто-то есть: машина не поставлена на сигнализацию — это раз, а во-вторых, чуть приоткрыто стекло, и похоже, что за ним наблюдают. Шевцов чувствовал на себе тяжелый враждебный взгляд, так матерый хищник посматривает на парнокопытного, обреченного на гибель. Шевцов отогнал машину на свободное место и быстро вылез из салона. Между ним и серой незнакомкой находилось еще две машины. Как бы невзначай он продолжал держать в секторе обзора подозрительный автомобиль и двигался в сторону дома так, чтобы оставаться под защитой припаркованных машин. Через несколько шагов он выйдет из-за укрытия и вынужден будет пересекать метров пятнадцать открытого пространства. Очень удобная ситуация, чтобы шмальнуть ему в спину короткой, но прицельной автоматной очередью. На мгновение Шевцова пробрал самый настоящий страх — а не уйти ли отсюда совсем, от греха подальше?

Под левой рукой у него прятался пистолет Макарова, модернизированный под высокоимпульсный патрон. Вещь убойная, способная поразить даже человека в бронежилете. Теперь Шевцов понимал, что натаскивал себя именно к этому дню. А эти мальчишеские кривляния перед зеркалом с попыткой в доли секунды извлечь пистолет теперь выглядят не так дурашливо, как это казалось раньше. Достать пистолет в стрессовой ситуации гораздо труднее, чем в спокойной обстановке, излишняя спешка оборачивается лихорадочным дерганьем застежки, с нелепой попыткой выхватить другой рукой из кобуры пистолет. Подобная судорожная торопливость многим стоила жизни. В свое время Шевцов разорился на легкую плетеную кобуру. При должном навыке торчащую рукоятку можно в одно мгновение зацепить двумя пальчиками и стрелять навскидку.

Как бы совершенно случайно он провел пальцами по пуговицам, расстегнув кожаную куртку, и вышел из-за укрытия. Стекло в салоне со стороны водителя медленно поползло вниз. В следующую секунду должен показаться ствол автомата. Фактора внезапности не получится, у Шевцова будет преимущество ровно в секунду, чтобы выхватить пистолет, отправить в образовавшийся проем три пули и, перекатившись, укрыться за «Фольксвагеном», в данном случае оказавшимся кстати. Стекло сползло до середины и остановилось, а рука Шевцова невольно скользнула к поясу. «Макаров» был заряжен экспансивными пулями. Главное их свойство заключалось в том, что, даже если свинец угодит в мягкие ткани, человека мгновенно парализует болевой синдром.

Неожиданно дверца распахнулась, и из салона показалась физиономия Афони Карельского. Подобные сюрпризы были не в характере Степана Григорьевича, следовательно, произошло нечто такое, что заставило его пренебречь элементарными правилами конспирации.

Дверца тут же захлопнулась, а стекло уверенно поползло вверх, отгораживая от внешнего мира человека, сидящего в салоне.

Майор Шевцов изменил траекторию, неторопливым и уверенным шагом направился к «Пежо».

Распахнув дверцу, Шевцов плюхнулся в кресло рядом с водителем. Афоня Карельский выглядел озабоченным. В таком состоянии Вадим видел его чуть ли не впервые.

— Что случилось? — спросил он, даже не пытаясь скрыть тревогу.

— Скверные дела, майор, — протянул Афоня, — во всяком случае для тебя.

— Ага, понимаю, ты свои деньжата спустил в казино и сейчас явился сюда за добавочкой, — с иронией отозвался майор.

— Тут не до шуток, — оборвал Афоня Карельский, серьезно посмотрев на Шевцова. — Тебе говорит что-нибудь такое погоняло, как Клетчатый?

Шевцов кивнул, все еще не понимая, о чем пойдет речь.

— Предположим. Он вор в законе, по нашим оперативным данным, курирует нефтедоллары. Только какое отношение это имеет ко мне?

Афоня Карельский загадочно улыбнулся. Он вообще обожал все таинственное. И скорее всего стал сексотом не из-за любви к деньгам, а по велению души. Встречаются такие экземпляры в людской породе, которым нужно непременно рисковать. Очевидно, в их крови есть какой-то ген авантюризма, заставляющий совершать самые невероятные поступки. Свои услуги Афоня предложил Шевцову не случайно, ему нравилась двойная игра, вор обожал риск, он свыкся с ним настолько, что это стало его второй натурой. Так же органично чувствует себя опытный сапер на минном поле, но при этом всегда помнит о том, что один неверный шаг может стать для него последним.

— А самое непосредственное, — хмыкнул Афоня. — Ему заказали тебя замочить.

Шевцов тяжело откинулся на спинку кресла.

— Вот как, интересно. И кто же это?

— Сказать трудно, это ты сам должен знать. Восстанови список своих недоброжелателей, проанализируй, может, что-то и прояснится.

— Да уж, список действительно получится изрядный, но почему именно Клетчатый? Он же вор и не должен заниматься мокрухой.

— Все верно. Но ты пойми, майор, у каждого свое хобби: кто-то собирает значки и марки, а кто-то в свободное время отстреливает ментов.

— Насколько мне известно, прежде за ним не наблюдалось таких наклонностей.

— Случалось, — безнадежно махнул рукой Афоня. — За ним такое дело с самой «чалкиной деревни» ведется. Рассказывали, он одного мужика запинал только потому, что тот на него не так посмотрел, а ведь уже тогда был вором и себя поганить не должен был.

— Значит, ты считаешь, что это все серьезно? — погрустнел Шевцов.

— Абсолютно. Честно говоря, я удивлен, что ты до сих пор еще жив.

— А что тебе беспокоиться? Может, для тебя было бы и лучше, чтобы меня убрали. Глядишь, избавился бы от моей опеки. А может, тебе от денег неохота отказываться, что я тебе за информацию скидываю?

Лицо Афони Карельского приняло оскорбленное выражение.

— Не дело ты говоришь, начальник. Разве дело здесь в деньгах? Я всегда найду способ их заработать. Откровенный ответ хочешь услышать?

— Ну, валяй! — легким кивком головы разрешил Шевцов.

— Привык я к тебе. Парень ты неплохой. Службу свою тянешь верно, людей не подставляешь, а для нашего брата это немаловажно. Да и жаль тебя чисто по-человечески. Достаточно?

— Хм… Не зная тебя, я бы воспринял твои слова как объяснение в любви. Ладно, ладно, — слегка похлопал вора по коленке Шевцов, — не гоношись, пошутил я. Да, кстати, а откуда у тебя такая информация? Насколько я понимаю, Клетчатый не с Лобного места объявил, что хочет меня завалить, верно?

— У тебя ведь есть свои секреты, майор, так? Вот и у меня имеются какие-то свои оперативные источники. Так что не обессудь.

— Ты пойми меня правильно, Афоня, я тебе доверяю целиком, но и ты мне должен довериться. Ведь твое заявление мне сразу осложнит жизнь, и я должен знать, во имя чего терплю такие лишения.

Афоня Карельский призадумался.

— Ладно, майор, колюсь. Но если наш разговор уйдет дальше этих стен, мне конец! — без интонации произнес он, заставив поверить.

Прежде Афоня так не божился, следовательно, дело было серьезное.

— Мог бы и не говорить. Где это видано, чтобы опер своих агентов сдавал.

Афоня откинулся на спинку кресла и, что-то усердно разглядывая вдали, произнес:

— У него в доме есть баба одна. Она ему массаж делает. Клетчатый ведь человек с барскими замашками, без такой процедуры из дома не выходит. Так вот, она пару дней назад случайно услышала, как он разговаривал с каким-то хмырем, который связал его обещанием. И из этого разговора следует, что он дал согласие на то, чтобы тебя замочить. Прошу отнестись к этому очень серьезно, Клетчатый из тех людей, которые никогда не нарушают обещания.

Последние слова оптимизма не прибавили. Шевцов почувствовал, как у него враз отнялась спина. Незавидная будет ситуация, если он не сумеет выбраться из уютного салона иномарки, пропахшего дорогими благовониями. Попробовал пошевелить ногой — по телу неприятными колющими иголочками разбежалась застоявшаяся кровь. Облегченно вздохнул — все в порядке.

— Та-ак, прямо тебе скажу, невеселую новость ты мне сообщил, — протянул Шевцов. — И что ты мне посоветуешь?

Афоня Карельский пожал плечами, дескать, замочить хотят тебя, вот сам и соображай.

— Ну, наверное, дома не надо появляться. Если тебя не пристрелят через окно, так непременно подложат взрывчатку под дверь. Сделать это будет нетрудно.

— Кстати, а как ты на эту его бабенку вышел?

Афоня Карельский неожиданно широко улыбнулся:

— А ты думаешь, один Клетчатый массажи любит? Мне тоже нравится, когда меня голенького крепкая бабенка тискает. Мы с ней разговорились, вот она и ляпнула не к месту. Потом просила меня забыть об этом. Я обещал, но разве позабудешь такое. Так что, гражданин начальник, если кому-то по пьяни сболтнешь, то сразу две души безвинные загубишь. — И, заметив разгневанный вид Шевцова, проговорил: — Ладно, ладно, вижу, что всерьез прочувствовал. Кстати, гражданин начальник, ежели сам желаешь массажем побаловаться, так я тебе рекомендую, девочка она видная во всех отношениях.

— Ничего, как-нибудь переживу, — вяло отмахнулся Шевцов. — А насчет квартиры ты верно говоришь, видно, придется конуру искать где-то в другом месте.

— Про Куликова ты не узнал? Где он может прятаться?

— Все очень непросто. Все свои связи он обрубил. Кого на тот свет отправил, а кто вместе с ним в глубоком подполье сидит.

— А как он руководит делами?

— У него отлажен механизм. Наверняка действует через Ковыля. Ему достаточно появиться раз в месяц, чтобы потом вся его система работала, как заведенная. Он умеет организовать процесс.

Шевцов распахнул дверцу.

— Ладно, меня не ищи, я сам тебя найду, когда будет нужно.

— Гражданин начальник, — жалостливо протянул Афоня Карельский, — я, конечно, бессребреник, но все-таки не до такой степени. Может быть, деньжат подбросишь?

— Я с тобой должен расплатиться через неделю.

— Ну, понимаешь, гражданин начальник…

— Ах да, ты боишься, если меня грохнут, ты так и не получишь своих деньжат. — Шевцов порылся в карманах. Достал несколько крупных ассигнаций и протянул. — Жадный ты становишься, Афоня, расписочку бы с тебя взять, да уж ладно, не будем заниматься бюрократией. Что с деньгами-то делать будешь? — равнодушно поинтересовался Шевцов. — Пропьешь?

— Что я, молодой, чтобы так дурить? — почти обиделся Афоня Карельский. — Схожу с подругой в ресторан, посидим, поговорим немного, потанцуем. А потом приглашу к себе, а там отжарю как следует! — Вадим не без улыбки посмотрел на ладони Афони, которые непроизвольно сжались. — И я удовольствие получу, и ей будет хорошо.

— А ты романтик, — не то похвалил, не то упрекнул Шевцов, выходя из машины. — Про цветы не забудь. — И усмехнулся, представив долговязого Афоню Карельского, стоящего на углу Тверской с букетом нежных мимоз.

* * *

Потоптавшись около порога, Шевцов сделал над собой усилие и уверенно нажал на кнопку звонка. За дверью послышалась длинная мягкая трель канарейки. И почти сразу же задорный звонкий голос поинтересовался:

— Кто там?

— Это я, Виолетта… Вадим.

На минуту установилась тишина, и Вадим невольно почувствовал себя букашкой под взглядом микробиолога. За дверью звякнула цепочка, дважды щелкнул замок и под конец шаркнул засов.

— Вот это новость, — распахнула девушка дверь. — Признаюсь, я тебя не ожидала, — отступила она в глубь комнаты. — Что-нибудь случилось? — зажглись глаза тревогой.

— Случилось, — шагнул в комнату Вадим. — Я хотел тебя видеть.

— А почему ты меня не предупредил об этом? Можно было хотя бы позвонить, — в глазах запрыгала хитринка, — я ведь могла быть не одна.

— Вот как? — простовато спросил Шевцов. — Ты думаешь, я бы вызвал его на дуэль? Ничего подобного, я просто выкинул бы его в окно с шестого этажа.

— Да? Но ведь я живу на четвертом!

— Тогда мне пришлось бы вместе с твоим любовником подниматься еще на два этажа.

— Безобразник, — ласково дотронулась Виолетта до кончика его носа. — Ты бы сел в тюрьму, а мне пришлось бы таскать тебе передачи. Давай уж лучше обойдемся без трагедий.

Виолетта взяла Шевцова за руку и уверенно повела за собой в глубину комнаты. Пальцы у девушки оказались прохладными, словно струи дождя, и мгновенно остудили его кровь.

Уже второй год Виолетта жила самостоятельно, ее отец — крупный московский адвокат — был убежден, что его девочка вполне созрела для свободного плавания, и потому отделил ее от семейного пирога. В качестве компенсации он ежемесячно подкидывал ей немалую копейку, что позволяло Виолетте чувствовать себя очень комфортно в жестком и неустойчивом мире.

Отца Виолетты мало интересовало окружение дочери, но время от времени она обнаруживала около своего дома молодых людей, которые посматривали в ее сторону. Кроме широких связей в органах власти, отец Виолетты пользовался абсолютным доверием преступных групп, и девушка подозревала, что около ее дома неустанную вахту несут благодарные клиенты известного московского адвоката. Наверняка, кроме бескорыстных доброхотов, Виолетту оберегала парочка самых настоящих секьюрити, и еженедельно на адвокатский стол ложилась тоненькая папочка с отчетом, где до минут были расписаны ее нехитрые ежедневные женские дела. Если это не так, тогда откуда эти глуповатые папенькины вопросы о новых романах своей доченьки?

— Присаживайся рядышком и рассказывай все как есть. — Виолетта села на диван, освободив рядышком с собой место.

На ней был домашний клетчатый костюм. Коротенькая фланелевая фуфайка на двух больших пуговицах — бугры Венеры волнительно колыхались при малейшем ее движении. Интересно, тело Виолетты сейчас так же прохладно, как и ее пальчики?

— Ты меня не выгонишь, если я у тебя немного поживу? Понимаешь… с некоторых пор моя квартира стала непригодной для жилья, — признался Вадим.

— Как это понимать, белобрысый ты мой, ты мне делаешь официальное предложение? — очень серьезно спросила Виолетта, чуть отстранившись.

— Почти.

— Ты меня огорчаешь, милый мой, предложения не делаются почти. Вижу, что ты смущен, ладно, не будем заострять на этом внимание. Живи, сколько угодно.

— Хочу тебе сказать, Виолетта, что мне никогда не доводилось встречать более понимающей девушки, чем ты.

— Уж тебя-то я понимаю! — всплеснула она по-бабьи руками. — Мне останется только сделать несколько звонков своим ухажерам, чтобы они не вломились ко мне ночью без предупреждения.

— Ах ты, хулиганка! — Шевцов обнял Виолетту за плечи.

Девушка не отстранилась, даже напротив, прильнула к нему, как хиленькая былинка в непогоду.

— Ты хочешь меня соблазнить? Обмануть хрупкую доверчивую девушку, а потом оставить ее ни с чем у разбитого корыта? — прищурила Виолетта хитроватые глаза, какие бывают у маленькой девочки, рассчитывающей получить от папеньки на мороженое.

— Ты не выглядишь жертвой. — Вадим уверенно расстегнул верхнюю пуговицу на фуфайке и, не скрывая азартного блеска в глазах, заглянул в глубину.

Как он и предполагал, Виолетта не обременяла тело дополнительной одеждой — бледно-алые соски налились соком и напоминали зрелые вишенки. Сейчас самое время попробовать их сладковатый вкус. Поглаживая плечи подруги, он осторожно приник губами к соску. Вторую пуговицу Виолетта расстегнула сама, движения ее были несколько поспешными, и эта невольная суета доставила Шевцову нечаянную радость.

— Ты меня щекочешь, все, я не могу более сопротивляться твоему обаянию, — призналась Виолетта и, мягко опустившись на диван, закрыла глаза.

Приподнявшись на руках, Вадим с восторгом изучал ее стройное упругое тело, лишенное недостатков. Заметно, что немалую часть времени девушка проводила на тренажерах. Гладкое личико возбуждало неимоверно; полноватые губы приоткрыты, а чистый лобик без конца морщится в сладостной неге. Длинные заточенные ногти когтями впились в его спину, и Вадим догадался, что сейчас женщине было особенно хорошо. Уверенно и ритмично Виолетта вращала бедрами, сначала в одну сторону, потом — в другую, стараясь попасть в такт. Ее руки, мягкие и нежные, поглаживали спину и плечи Вадима. А губы тревожили его воображение сладостными нашептываниями.

— Господи, ты бесподобная женщина, — признал Вадим, ткнувшись влажными губами в полуоткрытый рот Виолетты.

— Не останавливайся, прошу тебя, — взмолилась она, не размыкая век.

Опершись на пятки, она приподнялась, заставив Вадима замереть от нового приступа наслаждения. Несколько секунд он боялся пошевелиться, чтобы раньше времени не брызнуть соком. Виолетта тоже как будто прониклась его желанием, держала крепко за плечи, нашептывая в ухо милые несуразности. А потом ритмичными движениями вверх-вниз заставила его застонать в сладостной муке.

— Боже, ты великолепна! — И, окончательно лишившись сил, плюхнулся на мягкие подушки. — Открой мне свой секрет, как тебе это удается?

— Глупенький, здесь нет никакого секрета, просто я очень люблю тебя и хотела сделать все, чтобы тебе было хорошо, — трогательно улыбнулась Виолетта.

— У тебя это получилось, — приобнял девушку Вадим, поцеловав ее в жаркие губы.

Виолетта мгновенно отозвалась на его ласку. Поцелуй получился нежный и даже трогательный, скорее всего это была благодарность за его недавнее старание. Мягкая, податливая, с легкими и в то же время дружескими прикосновениями, она совсем не похожа была на себя прежнюю, какой казалась всего час назад — дерзкую и даже напористую. Тогда Виолетта с жадностью хватала его губы, чуть покусывая их зубами, втягивала его язык с таким наслаждением, как если бы хотела проглотить его целиком. И теперь этот осторожный и законченный поцелуй. Приятно, однако.

— Может быть, ты мне сейчас расскажешь все? — повернулась Виолетта к Вадиму.

После такого секса следуют обоюдные откровения. Вадим переживал это не однажды, но кажется, что это было где-то в другой жизни, а может быть, даже и не с ним.

— А что ты хочешь услышать? — хмуро поинтересовался Вадим.

— Правду, дорогой, — обезоружила она его доброжелательной улыбкой.

Виолетта была умна и проницательна не по возрасту. Если говорить откровенно, с ней все было по-иному, не так, как с другими женщинами. Даже ласки она поднимала на такую отчаянную высоту, от которой закружилась бы голова у самого искушенного мужчины.

— Правда может быть нехорошей, Виолетта.

— Всякий раз убеждаюсь, какими все-таки вредными могут быть эти белобрысые! — с нескрываемой досадой протянула Виолетта. — Вот скажи мне откровенно, Вадим, перед кем тебе еще раскрываться, как не передо мной? Я же не только твоя любовница, кстати, очень темпераментная, если ты заметил…

— Я обратил на это внимание, — с улыбкой отозвался Вадим.

— …но еще и твой друг.

— Ты хочешь правду? Изволь! Меня желает грохнуть один тип, и поэтому несколько дней я решил отсидеться у тебя.

Сказанное Виолетта восприняла совершенно спокойно.

— Давно ты об этом узнал?

— Три часа назад.

— И что же ты будешь делать, тебе ведь нужно ходить на работу?

— Мои дела обстоят серьезно, и поэтому я попрошусь в отпуск. Думаю, начальство мне не откажет, если не хочет, чтобы на одного ценного сотрудника у них стало меньше.

— Я могу поговорить с отцом. У него большие связи в криминальном мире. Думаю, он мог бы это уладить. Он вообще не оставляет меня своей заботой. Мы вот с тобой лежим, занимаемся любовью, и я не исключаю, что где-то здесь в комнате встроен глазок видеокамеры и мой добренький папаня слышит каждый наш вздох.

— Веселенькая у тебя жизнь, — бесцветным тоном посетовал Вадим. — Только заступничество твоего папаши не для меня. Некрасиво это смотрится, когда опер прячется за спину адвоката.

Главная причина была в ином — отец Виолетты, действительно, был крепко связан с ворами, и в управлении на него лежало огромное досье, пополнявшееся новыми бумагами при каждом выигранном деле. Уголовка имела на него немалый зуб — благодаря своим выдающимся способностям он порой перечеркивал работу целых отделов, вытаскивая законных из следственного изолятора. Отец ее был из тех людей, кто не делает ничего просто так. Не исключено, что после улаживания его вопроса он явится как-нибудь в час «икс» и потребует от майора существенную услугу, за которой может запросто последовать служебное несоответствие.

Подумав, Шевцов добавил:

— И потом, твой отец просто не в состоянии решить этот вопрос. Здесь задействованы очень серьезные люди. И знаешь… я уже жалею, что пришел к тебе, ведь я подвергаю и тебя опасности.

— Пустяки, — вяло отмахнулась Виолетта, — мне ничего не грозит. Не нагоняй понапрасну страха.

— Может быть, ты все-таки побереглась бы, дело-то серьезное, — мягко продолжал настаивать Вадим.

Хотя он был убежден, что Виолетте ровным счетом ничего не грозит. Ее устранение было бы просто не по правилам. Как ни странно, у киллеров тоже существует определенный кодекс чести. Зачем ему убивать двух человек вместо одного, тем более что за второго ему никто не заплатит. И в какой-то степени такая инициатива даже чревата. Заказчик любит, чтобы все было исполнено в точности, в противном случае результат воспринимается как брак, и в следующий раз он просто воспользуется услугами другого профессионала.

— Нет, я остаюсь с тобой. И все-таки странные эти мужчины. Как только им грозит какая-нибудь неприятность, они ищут спасения у женщины… Ты нахмурился?… Ну что ты, что ты! — Теперь ее поцелуй был извиняющимся. Кто бы мог подумать, сколько душевных оттенков может нести в себе обыкновенное касание губами. — Я ведь пошутила. Я же такая баловница.

Глава 7

Надежда с отвращением поморщилась, вспомнив потное тело клиента, собранное в мелкие отвратительные складки. При малейшем движении оно тряслось, напоминая застывший свиной бульон. Пожалуй, единственной положительной стороной в их общении было то, что он платил не скупясь, и втайне от мадам она сумела сколотить две тысячи баксов. Подобное воспринималось сутенерами как крысятничество, и если они узнают про ее дополнительные заработки, то без наказания не обойтись. Например, могут продать своим землякам, торгующим на рынке, и тогда двадцать случек за ночь покажутся лишь миленькой забавой.

Кроме этих денег, у Надежды в загашнике имелось еще тысяч тридцать. Но этого явно недостаточно, чтобы прекратить любовный промысел. В новую жизнь нужно вступать с солидным капиталом, чтобы купить себе квартирку где-нибудь поближе к центру и прикинуться эдакой светской дамой, помешанной на нравственности. Еще лучше было бы приобрести недвижимость за границей, например, в Чехии или на Кипре, но затраты в этом случае будут куда более значительными, а для этого нужно работать с клиентами по три смены, превращаясь в эдакую многостаночницу. Впрочем, так тоже долго не наработаешь, уже через пару лет можно превратиться в такую дохлятину, что даже бомжи начнут воротить нос. Тело любой путаны должно быть ухоженным и красивым. Кроме массажа и омолаживающих кремов, которые подпитывают кожу и не дают ей состариться раньше времени, необходимы постоянные упражнения на тренажерах, занятия в бассейне. А на все эти удовольствия уходит куча денег, и нужно быть по-настоящему прижимистой, чтобы сохранить хоть какие-то запасы.

Надежда взглянула в зеркало. На нее смотрело красивое холеное лицо молодой женщины. Взгляд слегка наивный, в глазах вопрос, она напоминала примерную выпускницу школы, стоящую на пороге большой жизни. Надежда тяжело вздохнула. Если бы учителя знали, какой выбор сделает золотая медалистка, наверняка классную руководительницу хватил бы удар.

Девушка глубоко затянулась и выпустила струйку дыма. Разбившись о зеркальную поверхность, дым рассеялся, оставив легкое пятнышко пара, быстро таявшее. Хороша чертовка, нечего сказать. Посмотрит кто-нибудь на такую да и влюбится до беспамятства. Неплохо, если бы этим человеком был молодой, красивый, разумеется, богатый, а еще из благополучной семьи. Такому нетрудно будет внушить, что она непорочна, как мадонна.

С такими данными только вышагивать на подиумах, иметь богатых покровителей, а тут приходится ложиться под всяких потных и лысых, готовых удавиться за десятку баксов. Нет, нужно выбираться из этой клоаки, и чем раньше, тем лучше, пока уличная жизнь не затянула ее окончательно.

Ольга сумела устроиться, заполучила в покровители самого Стася Куликова. Странно только, что он в ней нашел? Ни титек, ни задницы, правда, у нее ноги хороши, ну мордашка еще неплохая, а так обыкновенная баба, каких на Тверской можно встретить не один десяток.

Комната у Надежды была небольшой, но аккуратной, и теперь все ее потуги были направлены на то, чтобы расширить, наконец, жилище. На такую акцию следует поднапрячь толстяка. Три дня назад он обмолвился о том, что где-то под кроватью прячет сто тысяч «зелеными», пускай поделится со своей маленькой киской.

«А не навести ли на него парочку отчаянных ребят, обговорив при этом с ними свой процент?» Надежда улыбнулась своему отражению. Вряд ли кто из клиентов подозревал, что в такой симпатичной головке копошатся столь крамольные мысли. А ведь она не однажды давала наводку на квартиры «новых русских», чем значительно пополнила свои сбережения.

— А ты хороша, стервочка, не стареешь, — услышала Надежда за спиной насмешливый голос и, обернувшись, оцепенела.

В нескольких шагах от нее в темно-синем облегающем костюме, держась рукой за косяк, стояла Ольга.

— Как ты вошла сюда? — едва пошевелила она одеревеневшим языком.

— Похоже, что ты мне не рада, подруга, — лицо Ольги было почти оскорбленным. — А помнится, мы с тобой жили и работали вместе. Ведь так?

— Так, — тихо произнесла Надежда.

Она неплохо знала свою подругу и прекрасно понимала, что заявилась Ольга в квартиру совсем не для того, чтобы предаваться воспоминаниям.

— А вошла я сюда очень просто, через дверь. Странно, что ты ничего не заметила.

Крачковская уверенно прошла в комнату, взяла со шкафа флакончик духов и, понюхав, с отвращением отшвырнула в сторону, вовсе не озаботившись тем, что пузатый пузырек, отрикошетив от стола, угодил в фарфоровую вазу, расколотив ее на несколько огромных кусков.

Надежда посмотрела на черепки и, старательно скрывая обреченность, произнесла:

— Дверь была заперта.

— Ну и что, — безразлично пожала плечами Ольга, — разве мне это может помешать, если я очень захочу увидеть свою лучшую подругу? К тому же замки у тебя несерьезные, я бы посоветовала укрепить их, а еще изнутри закрываться на засов. Тогда это уже кое-что. Что-то ты совсем загрустила, Наденька, у меня такое впечатление, что я тебя расстроила своим визитом.

— Нет, что ты, — попыталась выдавить из себя улыбку Надежда, — просто это как-то неожиданно. Если бы ты мне сообщила, я бы тебя сумела принять. Что-нибудь организовала бы…

Ольга представляла собой живое воплощение добродетели. Всплеснув руками, она протянула извиняющимся тоном:

— Ты же знаешь, я такая рассеянная. И потом, я всегда предпочитала сюрпризы.

Надежда внутренне поежилась, заметив улыбку Ольги. Подруга изменилась до неузнаваемости, по крайней мере внешне. Трудно сказать, куда исчезла прежняя закомплексованная простушка, но та, что расхаживала в ее комнате, как в своей собственной, была умна, расчетлива и очень холодна. От нее веяло опасностью, как от заряженного пистолета. Пистолет… В верхнем ящике стола у Надежды лежал бельгийский малогабаритный пистолет «колибри», даже для женской ладошки он был мал, но пуля, калибром немногим более двух с половиной миллиметров, могла причинить немалые неприятности даже Гулливеру. Надежда поправила ладонью волосы. Как бы невзначай ее рука оказалась на ручке ящика. Еще один рывок — и маленькая огнедышащая игрушка будет в ее пальцах.

— Ай-я-яй, как нехорошо, Надежда, — с чувством укорила Ольга, — ты совсем не меняешься. Если дернешься, я прострелю тебе башку.

В руках Крачковская сжимала пистолет, причем делала это уверенно, словно регулярно упражнялась в тире.

— Ольга, ты меня не так поняла, — предприняла хозяйка робкую попытку оправдаться.

— Я тебя поняла правильно, сучка ты эдакая, — с ядовитой лаской протянула гостья. — Что же ты там такое прячешь? — Ольга, не опуская ствол, сделала два уверенных, но коротеньких шага и потянула ящик за эбонитовую ручку.

Пистолет лежал среди множества дамских пустячков — кремы, губная помада, разваленная косметичка, все вперемешку! — и выглядел невиннее, чем коробок спичек.

— Это зажигалка, — натянуто улыбнулась Надежда, пытаясь выдержать немигающий взгляд зеленых глаз.

— Давай мы это проверим, — Ольга подняла пистолет, совсем игрушечный. — Я приставлю тебе его ко лбу, если будет выстрел, считай, что тебе просто не повезло.

Во рту у Надежды сделалось сухо. Крачковская превратилась в сущую психопатку. Язык едва умещался во рту и напоминал бревно. Она почувствовала на горячей коже холодное прикосновение стали.

— Не надо, — едва выдохнула она. — Это настоящий. Мне его подарил… друг. Ты не думай, что я хотела в тебя…

Ольга уверенно сунула пистолет в карман брюк. Мелкое, обтекаемое, без малейших угловатых выступов оружие провалилось словно пятак и затерялось в складках материи.

— Ладно, не будем о пустяках, — отмахнулась Ольга, продолжая сжимать свой пистолет, только в этот раз ствол был направлен в левую половину туловища. — Помнишь наших последних клиентов?

— Признаюсь, не очень, — побледнела Надежда.

— Я тебе напомню… Это были шесть кавказцев, которые обещали нам по пятьсот долларов… за удовольствие.

— Что-то припоминаю, — едва пошевелились губы Надежды.

— Так вот, деньги они дали тебе, а потом ты ушла раньше времени, оставив общаться с ними меня. Я бы хотела получить свои честно заработанные деньги.

В среднем ящике стола лежало двенадцать тысяч долларов, перетянутых тоненькой резиночкой. Вряд ли кто знал об этой заначке. Можно было сделать вид, будто у нее нет таких денег, но Крачковская все равно не поверит.

— Хорошо, — чуть отодвинула ящик Надежда.

— Но предупреждаю, я не люблю сюрпризов и пальну в тебя из твоего же малюсенького пистолета, а потом еще вложу тебе его в ладонь. Выйдет все очень натурально.

Надежда поморщилась.

— Такие ухищрения тебе не понадобятся, я сделаю все как нужно.

Она выдвинула ящик. В глубине, спрятанная под листом плотной бумаги, лежала пачка денег. Откинув бумагу, Надежда выудила ее. Вытащив резинку, она уверенно отсчитала пять сотен и протянула Ольге.

Крачковская взяла деньги почти с брезгливостью и небрежно сунула в тот же карман, куда несколькими минутами раньше отправился пистолет.

— Наденька, дорогая моя, а ты не подумала о том, что с того дня прошло очень много времени? Набежали проценты. А моральная травма… Сама понимаешь. Сколько здесь? — кивнула она на пачку в руках Надежды.

— Одиннадцать с половиной, — глухо отозвалась та.

— Не беспокойся, меня это устраивает, — уверенно вытянула деньги из ее ладоней Ольга и продолжила: — Я ведь тебе не успела рассказать о том, как непросто мне пришлось. Сама представь, хрупкая девочка и полдюжины кавказцев, которые имели меня как хотели. А потом подошли еще два их приятеля и тоже мимоходом, как бы между прочим, поимели меня.

— Это ужасно! — всплеснула руками провинившаяся.

— Я решила тебе помочь в полной мере прочувствовать всю эту неприятную процедуру. — Ольга неожиданно повернулась к двери и произнесла: — Гиви, заходи, дорогой!

На зов Крачковской, явно стесняясь своего огромного роста и веса почти в полтора центнера, в комнату шагнул сумрачный кавказец. У него из-за спины, привстав на цыпочки, выглядывали еще двое детей гор.

— Ты уж извини, что их не восемь, но даже этих троих джигитов тебе хватит сполна, чтобы ощутить все прелести группового совокупления. Чего же ты ждешь? — ласково проговорила Крачковская, убирая ствол в кожаную дамскую сумочку. — Раздевайся. Раздвигай ноги. Неужели ты сторонница насилия и хочешь, чтобы грубые мужские руки срывали с тебя одежду?

— Сейчас… сейчас… — заторопилась Надежда, расстегивая фуфайку, обнажая крепкую девичью грудь.

— Наденька, это еще не все, — торжественно улыбнулась Ольга. — Ты ведь провинилась. А ты знаешь, что мы делаем с такими?

— Что? — еле выдохнула Надежда. И услышала жесткое:

— Личико режем, чтобы такую сволочь, как ты, издалека видно было! Ну чего встали. Приступайте, — зло приказала Крачковская. — Что я тебе хочу сказать: ты ведь ушла не сразу и с минутку наблюдала за нашей любовной игрой через щелочку в двери. Так что я здесь тоже на стульчике посижу и за вашей обоюдной радостью понаблюдаю.

Ольга села в глубокое кресло и, закинув ногу на ногу, несколько расслабилась. Медведеподобный верзила, неторопливо снимая с себя пиджак, стал приближаться к Надежде. Перепуганная женщина, вытаращив от страха глаза, медленно отступала в угол комнаты, цепляясь за попадавшиеся на ее пути предметы. Неловко повернувшись, она задела локтем вазу, стоящую на красивой резной тумбочке, та, пошатнувшись, слетела с постамента и взорвалась множеством колючих осколков.

Отпихнув носком туфли кусок фарфора, Ольга одобряюще хлопнула в ладоши.

— Браво! Это так замечательно, секс среди разбитой посуды. Может быть, девочка, ты еще что-нибудь расколешь?

Отступать дальше было некуда. Надежда в бессилии опустилась вниз, превратившись в маленький пульсирующий ком ужаса. Двое худеньких мужиков ухватили ее за шиворот и, не церемонясь, уволокли на широкую кровать.

— Ноги держите! — басовито руководил верзила, медленно распоясываясь. Скинув штаны, словно примеряясь, он зашел сбоку и посмотрел в лицо Надежды.

Она не вопила от неизбежного кошмара, даже не пыталась сопротивляться — раскинув ноги в стороны, покорно ожидала своей участи, как жертва под занесенным топором.

— А товарец что надо, — верзила отдернул фуфайку, поглядывая на низ живота.

И как-то неуклюже, встав коленями на край кровати, стал примериваться к телу девушки. Движения у него были неторопливыми. Весь его вид свидетельствовал о том, что для него предстоящее насилие заурядное мероприятие, какими он себя тешит едва ли не по нескольку раз в день.

Удар в дверь был сильнейший. Петлицы, не выдержав натиска, раскурочили дубовый косяк, ощетинившийся колючими щепами. Дверь с грохотом рухнула, разбивая мозаичный паркет, и в комнату, сжимая в руках короткоствольные автоматы, ворвалось шесть омоновцев в черных масках. Ударом ноги один из них опрокинул стоящего на коленях верзилу, двое, спешащие следом, прикладами автоматов тюкнули в лоб двух ассистентов, стоящих по обе стороны кровати, и устремились к кухне. Один из бойцов рывком рванул дверь ванной и разочарованно повернул назад.

Произошедшая перемена как будто бы не затронула Ольгу. Она безмятежно покуривала и даже не особенно обиделась, когда один из пробегавших милиционеров мимоходом зацепил стволом ее блузку. Всем своим видом она демонстрировала, что происходящее не имеет к ней никакого отношения. Она зашла сюда случайно и вот так некстати угодила на групповуху. Уходить было как-то неловко, вот она и решила до конца посмотреть это противоестественное действо.

Следующим вошел белобрысый молодой человек. Посмотрев на разбитую физиономию верзилы, он грустно произнес:

— Вы меня огорчаете, право. Говоришь вам, что не следует бить человека по роже ботинками, во всяком случае, в присутствии дамы, а вы опять за свое. Мы же с вами культурные люди. Как-то неудобно получается. Ну да бог вам судья, — почти в отчаянии махнул он рукой. — Что с вами поделаешь, костоломы вы эдакие. Нацепите на них наручники, да лица им, что ли, оботрите мокрым полотенцем, а то опять будут говорить, что милиция бесчинства творит. А я пока с милой дамой побеседую, — посмотрел он на Ольгу Крачковскую, продолжавшую невозмутимо покуривать. — А то я вижу, что ей очень одиноко среди таких мужланов, как вы. Слава богу, в этой комнате имеется хоть один интеллигентный человек. Ведь кому-то же надо отвлечь девочку от дурных мыслей. Хотел в отпуск отправиться, да разве с вами отдохнешь? — Шевцов поднял валявшийся стул, сел на него задом наперед и, опершись локтями о спинку, вежливо спросил: — Сигареткой не угостите, барышня?

Даже не взглянув на Вадима, она произнесла:

— На столе лежит пачка сигарет. Она в вашем распоряжении.

Шевцов достал свои, побрезговав.

— Что же ты, сучка, делаешь-то? — добавив в голос меда, сказал Шевцов. — Подружка-то твоя чем виновата?

Надежда, запахнув фуфайку, негромко всхлипывала в углу. Операция прошла без истерик, что само по себе отрадно.

— Просто я привыкла возвращать долги, — глухим эхом отозвалась Ольга, наконец повернувшись.

Шевцов увидел ее взгляд, слегка надменный, холодный. Нет, эта девочка определенно знает, что хочет. Тепленькую ее не взять, придется придумать что-то похитрее, чтобы расколоть ее.

— Видно, беседа у нас сегодня затянется, — разочарованно произнес Вадим. — Я предлагаю перенести ее на более благоприятное для обоих время. — Он резко поднялся, зло ткнул сигарету в чашку и приказал: — Вот что, мальчики, наденьте браслеты на эту девочку и будьте с ней, пожалуйста, построже.

Во дворе уже собралась толпа любопытных. Небольшая, конечно. Но даже эти несколько пар глаз действовали на нервы. Такие наблюдатели находятся в любое время и при каждой власти. Возникни сейчас перестрелка, так даже забившись по щелям, с риском для собственной жизни, они следили бы за разворачивающейся трагедией.

Первым, не слишком церемонясь, затолкали верзилу, помогая ему прикладом, вторыми были чернявые ассистенты, третьей — Ольга. К «воронку» она шла павой. Эдакая непонятая боярыня Морозова. Шевцов дал знак молодому юркому лейтенанту, чтобы поторопили арестованную, как вдруг в одном из окон пятого этажа соседнего дома увидел блеск. Так сверкать могли только линзы снайперской винтовки. Не заботясь о костюме, он плюхнулся на сырой асфальт и услышал, как глухо разбил кирпич кусочек рассерженного свинца.

В следующую секунду он взметнул свое тело и спрятался за машину. Краем глаза Вадим видел, как омоновцы ошарашенно наблюдали за его телодвижениями, один из них даже уныло повел плечом, но Шевцов уже бросился к подъезду, увлекая за собой двух милиционеров, стоящих рядом.

— Он там! Вперед в подъезд, на пятый этаж. Остальные на месте.

Пригнувшись, Шевцов юркнул в подъезд, и в нескольких сантиметрах от его лица хищно дзинькнула пуля, едва не опалив кожу. За спиной ойкнул омоновец. Оглянувшись, он увидел, как у того из плеча густо засочилась кровь, перепачкав зеленую робу. Ничего страшного! Шевцов в два прыжка преодолел пролет и, не останавливаясь даже на мгновение, устремился вперед, преодолевая раз за разом по три ступеньки.

— Пятый этаж, правая дверь, — крикнул он через плечо спешащим омоновцам. — Один остается на лестнице.

— Есть!

Дверь была металлическая, обшитая темно-коричневой рейкой, с претензиями на некоторый аскетизм. Такую преграду плечиками не сокрушишь.

— Гранату! — потребовал Шевцов, выставив ладонь.

Лейтенант сориентировался мгновенно.

— Понял, — он отсоединил от пояса гранату «РГД-5» и подал ее Шевцову.

— Предупредить, чтобы никто не выходил. — И уверенно, не обращая внимания на звонки, раздававшиеся в соседних квартирах, принялся вворачивать запал.

— Ах, бандиты? Ну да, конечно, — понимающе и вежливо захлопывались двери.

Неумолимым оставался только ветхий дедок, судя по его облику, он был участником всех войн и конфликтов минувшего столетия. Он не желал возвращаться в скучную квартиру с опостылевшим телевизором и настроен был весьма решительно.

— Это наш долг — помогать милиции. Вы только скажите. Так я сразу!

И двум дюжим омоновцам пришлось приложить немалые усилия, чтобы запихнуть его обратно в квартиру.

Шевцов пристроил гранату под замок.

— Всем отойти! — И, дождавшись, пока последний боец скроется из виду, отпустил спусковой рычаг.

В его распоряжении было не более трех секунд. Несколькими прыжками он пробежал коридор и спрятался за выступ стены. А ударник уже расплющил бойком капсюль-воспламенитель. Шевцов невольно прикрыл глаза, представив, как разнесло детонатор и брызнувшее пламя перекинулось на пороховой замедлитель. Неожиданно дверь на площадке отворилась, и из нее, угрожающе сомкнув брови на переносице, выскочил тот самый старичок. Вид его был бравый, с такой решимостью только в штыковую атаку ходить.

Шевцов с ужасом представил, как с тихим шипением огонь поедает порох. Выскочив, он сделал два больших прыжка и в падении сбил старика, накрывая его своим телом.

Майор яростно заматерился, понимая, что сейчас металлический корпус брызнет во все стороны уничтожающими осколками, попутно выдернув из блока дверь.

Ахнуло так, что заложило уши. Сверху посыпалась штукатурка, под майором покрякивал от ушибов дедок.

— Ты живой?

— Живой, кажись, только поясницу шибко ломит. Больно уж ты прыток, милок. Так ведь и кости раздробить можно.

— Чего ты, дед, выскочил?

— А как не выскочить-то, если здесь такая каша заваривается, — очень серьезно объяснил старик.

Покореженная дверь, перекосившись, встала на пути труднопроходимой преградой. Бойцы, преодолевая ее и гремя коваными ботинками, ринулись в образовавшийся проем. Шевцов устремился вслед за ними. Прыгая через дверь, поцарапал ботинок о торчащее железо, на душе занозой скребанула досада, и тут же позабыл об испорченной обуви. Ударом ноги распахнул дверь в комнату, где увидел трех омоновцев. Здесь же, на подоконнике, установлена австрийская снайперская винтовка «ССГ-69». Красивая, ничего не скажешь. Считается одной из лучших винтовок мира. Неизвестный киллер решил грохнуть наверняка и поэтому не поскупился на оружие.

— Его здесь нет, — виновато объявил лейтенант. — Все осмотрели. Не прыгнул же он с балкона, а если бы и прыгнул, то мы бы сейчас соскребали его с асфальта.

Шевцов вышел в коридор, заглянул в ванную, кухня также пуста, невесело осмотрел комнату. Не мог же он раствориться в воздухе. Что-то здесь было не так.

— Ковер! — ткнул Вадим пальцем в стену.

— Что? — не понял лейтенант. Он небрежным движением сорвал маску, скомкав, вытер ею вспотевшее лицо.

Он напоминал мальчишку, которому уже наскучила игра в догонялки, пришло время перевести дыхание и выкурить втайне от строгого родителя припрятанную сигарету.

Лейтенант с удивлением пялился на ковер ручной работы, занимавший почти всю стену, не понимая, что в нем может быть особенного.

Шевцов, крепко ухватившись за самый край, дернул ковер на себя. Тот с треском сорвался с петель и неряшливым комом застыл на полу. В стене была встроена потайная дверь, сообщающаяся с другой квартирой, попасть в нее можно было только через соседний подъезд. Дверь была приоткрыта, а это означало одно — хозяин винтовки настолько был уверен в своей неуязвимости, что не пожелал запереться.

Шевцов бросился на балкон. Двор был пустым, не считая сгорбленного старичка с тростью в руке, неловко пробиравшегося через развороченный на тротуаре асфальт. Вот он дошел до самого угла, остановился. Суетливо извлек из кармана платок и громко высморкался. После чего аккуратно сложил платок вчетверо и сунул его в карман пиджака. Стоп! Старик посмотрел вверх, но не так, как это делает сторонний наблюдатель, поглядывая на окна соседнего дома без всякого интереса, а с умыслом, который отчетливо просматривался в его глазах. Точно так же лесная пичуга посматривает на гусеницу, отважно карабкающуюся по поверхности листа. Да и глаза у старика чересчур молодые, наполненные неиссякаемой энергией. Нет, показалось. Взгляд у старика вдруг померк. Он сгорбился еще более и, надломленный тяжестью лет, зашаркал дальше.

— Все, — объявил Шевцов, — можете больше не искать, сегодня он нам уже не встретится.

Глава 8

Ольга была видной девушкой. Лицо, волосы, фигура — все при ней. Встретишь такую на улице и поневоле обернешься, и будешь на нее пялиться до хруста в шейных позвонках. Такие девушки рекламируют шампуни и губную помаду, а на таких ножках даже дырявые колготки смотрелись бы изысканно и воспринимались бы как новое направление в мире моды.

Трудно было поверить, что еще не все из них перепорхнули на экраны телевизоров и оккупировали обложки модных журналов, а продолжают встречаться на улицах и даже порой забредают в отделения милиции, чтобы мило пообщаться со следователем. Ее можно разглядывать, не опуская глаз, не опасаясь, что попадешь в какое-то неловкое положение, при желании можешь задать вопрос, в полной уверенности, что она непременно ответит.

Ольга была в черном костюме: пиджачок нараспашку, обтягивающая блузка подчеркивала небольшую, но красивую грудь, юбка в меру короткая, длинные ноги сплелись гибкими лианами. В глазах отрешенность и холод. Страха не видать. Такая мадам может сыграть роль роковой женщины в судьбе любого мужчины.

— Ну что, насмотрелся? — откинулась Ольга на спинку стула. — Может, теперь мне объясните, почему в обезьянник заперли?

Она неприязненно поморщилась.

Шевцов невольно усмехнулся:

— Однако это вам не помешало одежду справить.

— Мир не без добрых людей, принесли, — настороженно проговорила Ольга.

— Вам знаком Стась Куликов? — спросил Шевцов, не отводя взгляда.

Девушка чуть качнула ступней, а потом, не скрывая брезгливости, ответила:

— Первый раз слышу. И какое он имеет отношение к моему задержанию? Я оказалась в этой квартире случайно. И в общем, там ничего такого не произошло, за что можно было бы наказать, — произнесла Крачковская, слегка улыбнувшись.

— Значит, говорите, не знаете точно?

— В первый раз слышу, — приподняла Крачковская подбородок.

— А по нашим данным, он покровительствовал вам. И даже более того, вы были его любовницей.

Губы Крачковской дрогнули и застыли в холодной улыбке.

— Интересное наблюдение, а мне казалось, я помню всех своих любовников.

Взгляд Шевцова помрачнел:

— Не надо строить из себя леди, мы знаем о вас больше, чем вы думаете. Ну, например, что у вас была нелегкая жизнь и собственное благосостояние вам приходилось улучшать, работая обыкновенной девочкой по вызову.

— Ну и что? — безразлично повела плечом Ольга. — Сейчас, кажется, за это не сажают. Да и было это очень давно, теперь я совершенно другая. Как вам должно быть известно, люди меняются.

— Да, вы правы, — охотно согласился Шевцов, — мы не собираемся наказывать вас за проституцию. Для вас это слишком мелкое наказание. То, что мы вам инкриминируем, выходит далеко за рамки обыкновенного штрафа.

— И что же это такое? — в голосе послышалась откровенная издевка.

Крачковская совершенно не боялась его. Что неудивительно, общество такого человека, как Кулик, закалило ее.

— Первое — это угон машины, второе — соучастие в убийстве, — уверенно загибал Шевцов пальцы, стараясь отыскать в ее глазах хотя бы что-то, напоминающее обычный человеческий страх, — третье — нанесение телесных повреждений. Вас это не смущает?

— Абсолютно. У вас нет доказательств.

— Вот здесь вы ошибаетесь, кроме доказательств, у меня есть еще и свидетели. Вы сильная женщина, но хочу сказать, что это далеко не полный перечень. То, что сейчас имеется за вашими плечами, вполне потянет на десять лет тюрьмы. — Шевцов нажал на кнопку и, когда в дверях возник дежурный, спросил: — Свидетель подошел?

— Уже дожидается.

— Зови его сюда.

Вошел мужчина баскетбольного роста. Несмотря на свои габариты, в кабинете следователя он чувствовал себя неуверенно. Наверное, так себя ощущает нашкодивший школьник в кабинете директора.

— Вы знаете эту женщину? — кивнул Шевцов в сторону Крачковской, которая, едва взглянув на великана, заинтересовалась мелкой пичугой, прыгнувшей на подоконник.

— Да, — смущенно протянул великан, — я с ней в ресторане познакомился. Она мне представилась Ольгой. Ну, я вам рассказывал уже, — посмотрел он потерянно на майора. — Потом ко мне пошли. Она у меня еще ключи от машины из кармана вытащила.

Ольга пренебрежительно смерила великана взглядом с ног до головы, отчего тот значительно потерял в росте, и процедила сквозь зубы:

— Первый раз вижу этого идиота, где вы его отко-пали?

— Она у меня и восемьсот баксов сперла, они в шкатулке лежали, и еще брошь алмазную, а она на самом видном месте была.

— Кстати, брошь эту мы обнаружили в вашей сумочке, и жена этого господина ее узнала. Но кроме этого, вам инкриминируется покушение на убийство. Вы будете говорить?

Крачковская демонстративно отвернулась.

— Вот сучка, это же надо! Если бы не жена, так я бы сейчас на том свете куковал, — глухо выговорил Семен.

— Спасибо вам, Семен Петрович, вы нам очень помогли.

Он ушел, но его злобное ворчание еще некоторое время раздавалось из-за плотно прикрытой двери.

— Я вижу, что вас ничем не проймешь. А вы не боитесь, что вы, такая красивая, со стройной фигурой, превратитесь в тюрьме в обыкновенную телку, и от вашей красоты останется только воспоминание? Да и не все в тюрьмах так ладно, как об этом любят писать журналисты, там встречается немало надзирателей, которые захотят вас просто иметь. Так недолго превратиться в предмет общественного пользования. В тюрьмах это происходит везде: в кабинете начальника, в закоулке коридора, простите меня, даже в туалетной комнате. А на зоне таких девочек, как вы, обычно присматривают матерые коблы, эдакие мужеподобные женщины. Вам приходилось о них слышать? — Крачковская молчала, но на этот раз в ее глазах появился незнакомый прежде огонек. — Они ходят в штанах, носят рубашки, курят, даже бреются. Такая женщина станет вашим супругом на время заключения, вы обязаны будете ее слушаться. Это совсем не те романтические лесбийские игры, которые бывают на воле, законы там куда суровее. Ваш так называемый муж может избить вас за непослушание, унизить, ему это ничего не стоит, а сами вы все это должны стойко терпеть. Конечно, вы можете пожаловаться на нее начальнику колонии, какой-нибудь сорокапятилетней бабе, с которой брызжет сок, стоит притронуться к ней. Так вот, она непременно будет защищать вас и даже возьмет под свое покровительство, но за это вы должны будете ублажать ее, извините за интимную подробность, вашим чувствительным язычком. И в сущности, для вас практически ничего не изменится. Вы такой участи для себя хотите?

Птичка за окном уже давно улетела по каким-то своим делам. Небо заволокло серой плесенью. Все затихло в ожидании затяжного холодного дождя.

Крачковская повернулась и с вызовом спросила:

— Что вам от меня нужно?

— Немного, — положил Шевцов руки на стол. — Мы хотим знать, где находится Куликов.

Крачковская отвернулась и презрительно произнесла:

— Вы этого никогда не узнаете.

— Кажется, у вас к нему чувство? — Ольга продолжала молчать, только губы ее сжались еще сильнее. — А вам не будет жалко, если его убьют? Ну что ж, вы можете не отвечать, я вижу, что вы переживаете. Вам знаком этот человек? — вытащил Шевцов из стола фотографию.

Ольга с пренебрежением фыркнула.

— Первый раз вижу.

— Я так и думал. Впрочем, нет ничего удивительного. И вам совершенно неинтересно узнать, кто это?

Взгляд Крачковской сделался настороженным, она почувствовала какую-то игру, смысла которой пока не понимала.

— Ну хорошо, и кто же это?

— Убийца вашего жениха.

Крачковская держалась стойко, хотя видно было, что сотворена из того же самого материала, что и прочие женщины. Вот и глазки блеснули, уж не слезы ли намечаются?

— С чего вы взяли?

— У нас есть свои оперативные источники. Хочу сказать, что информация достоверная. Почему же вы меня не спрашиваете, отчего его хотят убрать? Или вы и без меня уверены, что у него предостаточно грешков, за которые его можно уничтожить?

Шевцов насмешливо смотрел на нее. Крачковская сделала вид, что не замечает его взгляда.

— Почему же его хотят убить?

— Отвечаю. Он убил вора в законе, а за такие вещи спрашивают очень серьезно.

— Если вы знаете все, почему не арестуете этого киллера?

— За что? — удивился Шевцов. — У нас нет против него никаких улик. А потом, он еще не убил вашего жениха.

Крачковская недовольно сморщилась:

— И вы решили дождаться, когда он его, наконец, убьет, чтобы потом сцапать обоих.

— А вы очень умная женщина! — рассмеялся Шевцов. — Именно это я и сделаю, если вы мне не поможете его поймать. Если он попадет ко мне, у него будет хотя бы шанс выжить, а так нет никакого. Вот вы предлагаете арестовать киллера. Но зачем? Это ровным счетом ничего не даст. Появится другой, который пожелает подстрелить Куликова. В этом случае нужно избавляться не от исполнителя, а от заказчика. Что в принципе невозможно! Его приговорил воровской сход, это не один человек, а организация. Так ты хочешь, чтобы он жил? — перешел Шевцов на «ты».

— Да.

— Тогда сдай нам его! Я не буду с тобой хитрить, Ольга. — Теперь перед ним сидела не роковая женщина, движением бровей способная вершить мужские судьбы, а обыкновенная девчонка, беспокоящаяся за жизнь своего возлюбленного. — Его положение действительно очень серьезно. Такие вещи не имеют сроков давности. Даже если я его арестую, я и то не могу дать тебе стопроцентной гарантии, что он останется в живых. Но у него появится хоть какая-то надежда. На зоне его убьют. У меня же есть возможность спрятать его, изменить фамилию. Думай побыстрее. Может быть, сейчас, в это самое время, человек с фотографии целится в твоего дружка из снайперской винтовки.

— Хорошо, я согласна, — тяжко выдохнула Крачковская.

— Теперь я вижу, что вы его любите по-настоящему, — перешел на официальный тон майор. — Где в последнее время прятался Куликов?

— Мы с ним были вместе… Жили у какого-то его приятеля в Серебряном Бору, — заметно волнуясь, продолжала Ольга.

— Как его звали?

Узкие ладони девушки коснулись лба. Шевцов обратил внимание на то, что фаланги ее пальцев слегка подрагивали. Видимо, это была не самая приятная беседа в ее жизни.

— Стась называл его Клетчатый. Я так и не могла понять, почему он обращается к нему по фамилии, если они такие близкие приятели.

Из рук Шевцова выпала зажигалка и, звонко отскочив от стола, брякнулась на пол. Помешкав, Шевцов поднял ее, не упустив возможности полюбоваться под столом гибкими ровными ножками Ольги. Ясно, что колготки куплены не в галантерейном магазине, где привыкли затариваться обыкновенные сельские тетки. Здесь качество, достойное самых лучших ножек Европы. Странно: Ольга не могла не догадаться, что Клетчатый — это не фамилия. Или она наивная до неприличия — что мало на нее похоже, — или ведет какую-то свою игру, смысл которой до конца пока не ясен.

Вадим положил зажигалку на стол и попытался улыбнуться, что далось нелегко.

— Клетчатый — это не фамилия, это погоняло. Теперь следующий вопрос. Где сейчас может быть Куликов?

Дамочка крепкая, не без удовольствия отметил Шевцов, умеет держать удар, смотрит по-мужски, не отводя взгляда, словно хочет просверлить во лбу огромную дыру. В зрачках вспыхнул еще один неизвестный огонек.

— Сейчас он обитает на Калининском проспекте, дом восемь.

— Кто живет по этому адресу? — жестко спросил Шевцов, стараясь развить успех.

— Я там была всего один раз, — ответила Ольга, вильнув взглядом.

— Хорошо, я вам верю, но если вы меня обманули, признаюсь, у меня будет скверное настроение.

Крачковская фыркнула:

— Мне знаком такой тип мужчин: в следующий раз вы мне не предложите даже стакана чаю.

Глава 9

В сумке приятно позвякивали шесть бутылок пива, здесь же, на самом дне, неплохая закусь: большая жирная чехонь и пара баночек черной икры.

У самого дома Ковыль приостановился, сделал вид, будто его заинтересовала брюнетка с короткой стрижкой, и, одобряюще посвистывая, проводил ее взглядом. На самом деле его больше интересовало другое — не плетется ли за ним кто следом. Если верить словам Кулика, то едва ли не вся милиция мечтает о том, чтобы уложить его на шконку. Ему и самому начало казаться, что почти у каждого подъезда на него таращится внимательная пара глаз. Если и дальше об этом думать, то можно просто вольтануться. Не далее как два дня назад он долго не решался войти в подъезд, приняв двух мужичков на лавке за оперов. В действительности ничего не произошло, они дождались третьего, который появился с бутылкой водки, а потом чинно, как это частенько бывает у алкоголиков со стажем, претендующих на некоторую культурность, выпили по стакану «Столичной» и разошлись.

Даже на бабулек Ковыль стал смотреть предвзято, принимая их за тайных осведомителей.

Девушка, почувствовав заинтересованный взгляд неизвестного мужчины, обернулась и, показав язык, заторопилась к троллейбусной остановке. Девчонка была мила и, судя по ее понятливой мордашке, готова была продолжить знакомство. Еще секунду Ковыль размышлял, но перспектива посидеть с приятелем за бутылочкой пива и потешить душу откровенными разговорами все-таки взяла свое, и он, прибавив шаг, заторопился к дому.

У самого подъезда стоял автофургон, за рулем, как это часто бывает, скучающий шофер. Единственное его развлечение — это девушки в коротеньких юбочках, которых он провожал горящим взглядом. Обыкновенное племя водителей, узнаваемое в любой части света.

Кажется, ничего настораживающего. Ковыль облегченно вздохнул, в сумке ободряюще звякнули бутылки с пивом, напомнив о предстоящем пиршестве.

Неожиданно занавеска в фургоне вздрогнула, и Ковыль увидел пару наблюдающих глаз. А еще через мгновение, колыхнувшись, она приняла прежнее положение. Но этого было достаточно, чтобы понять: то не праздное любопытство скучающих людей, а взгляд хищника, терпеливо поджидающего в засаде свою добычу. Его ждали! Он сумел рассмотреть даже радужку глаз — светло-коричневую с темно-серыми махонькими пятнышками. Именно в такие минуты срабатывают неведомые внутренние механизмы, до предела обостряя все чувства.

Под рукой по-прежнему побрякивали бутылки. Однако они его более не интересовали. Он был уверен, что в автофургоне его знают в лицо и с нетерпением дожидаются, когда он юркнет в подъезд, чтобы подмять на грязной лестничной площадке и, нацепив на запястья браслеты, швырнуть чурбаном на пол автофургона.

Мелькнула бесшабашная мысль, а не дать ли деру, метнув под ноги преследователям баварское пиво? Пожалуй, не стоит, в фургоне сидят не агнцы божьи и не упустят возможности пальнуть по убегающему короткой очередью.

Единственное, что оставалось, так это с безмятежным видом войти в подъезд. Ковыль бодро повернул к нему, словно случайно оступился, посмотрел в ту сторону, где вновь дрогнула ткань, и, поймав пронзительный взгляд, распахнул дверь.

Как ненужный предмет Ковыль отставил в сторону бутылки с пивом; они, обиженные таким пренебрежением, досадно дзинькнули; и, помогая себе маховыми движениями, в одно мгновение домчался до третьего этажа.

Два длинных звонка и один короткий. Наверняка сейчас Стась пялится на него изнутри, предусмотрительно сжимая в руке любимый «глок», готовый к любым неожиданностям.

— Открывай! — шипел Ковыль, и едва щелкнул замок, навалился плечом, чуть не опрокидывая человека, стоящего внутри.

Он даже не понял, что произошло. Нечто огромное и тяжелое навалилось ему на плечи, сбило с ног, чьи-то острые коленки уперлись ему в затылок и не давали подняться. Кто-то резко, совсем не беспокоясь о целостности его плоти, потянул его за ворот, и он бессильно захрипел от недостатка воздуха, и когда Ковыль уже начал подумывать о безвременной кончине, хватка ослабла, и он, как воскрешенный, втянул в себя порцию прохладного воздуха.

Грубым движением его перевернули на спину, и он увидел четверых мужчин, двое из них сжимали в руках новенькие «вальтеры» — странный выбор для оперативных работников милиции. Не добавило оптимизма и то обстоятельство, что их стволы были нацелены ему в грудь, — в нос шибануло запахом оружейного масла. Совсем не нужно было обладать даром предвидения, чтобы понять: одно резкое движение, и автоматическая игрушка выплюнет в его скрюченное тело полкило расплавленного свинца.

Среди четверки выделялся один: горбоносый, с густой черной шевелюрой и колючим взглядом. Сунув руки в карманы, он застыл памятником, минуты две любовался поверженным, после чего его каменные уста разомкнулись в презрительной улыбке, и он поинтересовался:

— Где Кулик?

— Я не знаю.

Один из стоявших без замаха ткнул ботинком, Ковыль болезненно скривился, догадавшись, что парень разбирается не только в футболе — острый носок угодил в самую печень.

— Послушай, мы не любим вести долгих диалогов, это не наш стиль. Мы специализируемся на другом. Не заставляй нас прибегать к зверствам, лично я не испытываю от этого удовольствия. Спрашиваю тебя еще раз, где Кулик?

Лицо не выражало ничего. С таким же безразличием он мог бы спросить, как добраться до ближайшей станции метро или, например, попросить сигарету.

— Я понятия не имею, — взвыл Ковыль. — Я вышел на полчаса за пивом, он был здесь, а сейчас его нет.

Дела обстояли гораздо хуже, чем он предполагал. Менты могут избить, если будут в очень расстроенных чувствах, способны даже отбить палками почки, но по сравнению с тем, что ему предстоит, это цветочки. Ребятам, стоящим перед ним с неподвижными взглядами, ничего не стоит разрубить его на куски и останки, словно хлам, уложить в мешок из-под картошки и выбросить куда-нибудь в пруд.

Лицо брюнета застыло, похоже, он усиленно соображал, прибить своего клиента сразу или сделать это немного погодя.

— Хорошо, я тебе верю. И знаешь почему? Я очень доверчивый человек. И верю всему, что мне говорят. Но я очень не люблю, когда меня обманывают. Потом обманщики жалеют об этом. Мне бы не хотелось, чтобы ты пополнил их прискорбный список. Итак, мой вопрос: где сейчас может находиться Кулик?

— Где-нибудь на пути к кладбищу, вы ведь хотите его убить? — с сарказмом ответил Ковыль.

На лицах присутствующих промелькнуло нечто вроде улыбки. Отрадно. Поначалу он принимал их за истуканов, а они не только могут слушать, но еще и выражать свои чувства.

Лицо чернявого приняло оскорбленное выражение, и он проговорил:

— Ты плохо о нас подумал. Мы просто хотели немного поговорить с ним в неформальной обстановке, а потом растворить его в бочке с кислотой.

Ковыль с трудом проглотил колючий ком. Вне всякого сомнения, перед ним был Носорог, человек, находящийся на содержании общака и выполнявший приговоры «сходки». По-иному, это был штатный палач, которому не предусмотрено дополнительное вознаграждение. Впрочем, такие люди не рассчитывают на поощрение, чаще всего они работают за идею, глубоко убежденные в том, что выполняют благую миссию, отрезая от здорового тела гниющую ткань.

Свое погоняло Носорог получил не случайно. Ради достижения цели он не останавливался ни перед чем и шел рогом на самое труднопреодолимое препятствие. И если Кулик был заказан именно Носорогу, то можно было не сомневаться, что этот парень не остановится, пока не разделается с ним!

— Дайте подумать, — выдавил из себя Ковыль. — В Москве не так много мест, где он мог бы спрятаться. Да отпустите вы ради бога, ну задушите же!

Носорог кивнул. Ковыль почувствовал, как кто-то сильным движением выдернул его вверх и поставил перед горбоносым. Они были одного роста, одного возраста, наверняка их объединяло пионерское прошлое, а если покопаться пообстоятельнее, то непременно можно отыскать немало общих знакомых. И все-таки во всем облике Носорога было нечто зловещее, что не позволяло рассматривать его как обыкновенного смертного.

— Слушаю.

— Есть один адрес… но туда я могу привести вас только в том случае, если вы мне гарантируете полнейшую безопасность.

— Хорошо, считай, что ты получил мое слово, — просто объявил чернявый.

— Но с кем я разговариваю?

— Носорог. Слыхал о таком?

Худшие опасения оправдались. Ковыль невольно поежился: все ясно, в живых его не оставят, в противном случае раскрываться не имело бы смысла. Киллеры особый народ — они очень ценят конфиденциальность.

— Приходилось.

— Мне бы не хотелось иметь дело с тобой в разобранном виде, поэтому внимательно выслушай мои инструкции. Не стоит тебе дергаться понапрасну. Ты выйдешь с этими ребятишками из подъезда и безо всяких ковбойских штучек сядешь в машину. Проверь, есть ли кто-нибудь за дверью, — кивнул Носорог парню лет двадцати пяти.

Команду тот выполнил расторопно и, проявив инициативу, даже поднялся на верхний этаж. Вернувшись, доложил:

— За дверью чисто, можно выходить. Носорог, а может, не стоит с ним особенно возиться, вогнать ему под ногти весь сапожный арсенал, так он сам нас будет просить, чтобы мы сделали милость и разрешили ему показать, где прячется Куликов.

— Ну что ты такое говоришь. — Носорог выглядел не на шутку обиженным. — Мы же с вами интеллигентные люди, ну как мы можем причинить такое неудобство нашему компаньону, как две дюжины иголок под ногтями. Он хороший мальчик и прекрасно сам понимает, что к чему. Пошел! — раздраженно подтолкнул Носорог к выходу Ковыля.

Спускались осторожно, будто преодолевали минное поле. Парни выглядели беспечными и даже как бы не смотрели в его сторону, но сам Ковыль прекрасно осознавал, что их карманы распирают наставленные в его спину «вальтеры».

У самого крыльца, счастливо жмурясь на выглянувшее из-за туч солнце, сидел старик в нелепой желтоватой шляпе с широкими полями. Огромная борода, сбившись в сторону, затерялась под воротником. Он напоминал разнеженного мартовского кота, послушного зову крови и надеявшегося встретить последние денечки в обществе прехорошенькой старушки.

Фургон находился на прежнем месте, пестрые занавески плотно задернуты.

— Вперед, — процедил сквозь зубы один из парней, ткнув стволом в спину Ковылю.

Плотно, плечом к плечу, словно сиамские близнецы, втроем направились к стоящему у самого дома «Фольксвагену», двое поотстали на несколько шагов, руки в карманах, как у беззаботных прогуливающихся денди.

Последним, в значительном отдалении от остальных, двигался Носорог.

Неожиданно вспорхнула занавеска, звякнули стекла, трескуче забарабанил автомат, и рой пуль застучал в спину сопровождающих. Ковыль оторопело оглянулся и увидел, как старичок, взгромоздившись на скамейку и выставив вперед руку с миниатюрным «узи», поливал отставших парней. Автомат в его руках лихорадило, и раненые, словно марионетки в руках неумелого артиста, судорожно дергались и, свалившись на землю, замирали в несуразных позах.

Носорог оказался проворнее автоматной очереди — выхватив «вальтер» и выпустив несколько пуль в сторону автобуса, он в два прыжка оказался уже у самого угла здания. Ковыль успел заметить выразительный оскал опасного зверя — следующая очередь предназначалась ему. Ковыль это почувствовал мгновенно, едва встретившись с Носорогом взглядом. Рухнув на землю, он услышал, как в нескольких сантиметрах от головы зло просвистели пули и зарылись в асфальт, больно брызнув в лицо крошкой. Обхватив голову руками, Ковыль втиснулся всем телом в землю, рассчитывая пролежать так бесконечность! Но уже через минуту рядом раздался знакомый голос, который возбужденно сожалел:

— Ушел! Ладно, у нас еще будет время найти его! Ну, чего разлегся?! В машину!

Ковыль продрал глаза и увидел над собой старика. Сейчас он был без бороды, она отлетела в сторону и седой заплаткой приклеилась на асфальте. Это был Кулик — глаза его блестели молодо и азартно, как у игрока в покер, только что сорвавшего нешуточный куш.

— Понял! — рванулся Ковыль в автобус вслед за Куликом.

Едва они приблизились, дверца распахнулась, и две пары рук, сграбастав Ковыля за шиворот, втянули его в фургон.

Ковыль задрал голову и увидел Александра Шебалина, смотрящего района, рядом Сидор — его телохранитель и шофер. Нужно было найти очень веский аргумент, чтобы уговорить такого человека, как Шебала, палить из автомата. Очевидно, Кулик обладал не только организаторскими способностями, но еще и завидным даром убеждения.

Рванув на себя ручку, Сидор с грохотом захлопнул дверцу, погрузив сидящих в автофургоне во мрак.

— Я не хочу дальнейших неприятностей, — жестко заговорил Кулик. — Машину отгоните куда-нибудь в лес и разберите на части.

Голос у него был командный, таким разговаривают с людьми, привыкшими на каждое замечание вытягиваться в струнку и орать: «Будет сделано!»

К большому удивлению Ковыля, Шебала не возражал. На лице его появилась болезненная гримаса, скомкавшись, она переродилась в понимающее выражение.

— Сделаем все, что скажешь, — выдавил он не без труда, словно ломал свой характер. — Теперь, надеюсь, мы с тобой в расчете, Кулик?

Стась великодушно хлопнул смотрящего по плечу и бодро произнес:

— Какой базар может быть между своими, Шебала? Я же дал тебе слово. Послушай, я давно у тебя хочу спросить: а правда, что ты к Ольге клеился?

Вопрос Шебале не понравился.

— Не было этого. У меня такое ощущение, что ты на этой бабе помешался.

Автофургон выехал на Ярославское шоссе, уверенно обогнул хвост автомобилей, собравшихся у желез-нодорожного полотна, и, проследовав впритирку с «КамАЗом», устремился к шлагбауму.

— Ладно, замнем для ясности. Он не забыл? — многозначительно посмотрел Кулик на Шебалу, сидящего в полумраке в самой глубине и, может быть, поэтому растерявшего часть своего величия.

— Не думаю. Остановим там, где нужно.

Фургон тряхнуло на колдобине, под самым ухом Кулика лязгнули зубы Ковыля, и машина величаво застыла, вплотную притиснувшись к шлагбауму.

— Все, выхожу! — объявил Кулик.

Он уверенно распахнул дверцу, впустив внутрь запах выхлопных газов, плутовато перекрестился, словно десантник перед прыжком, и соскочил на дорогу. Следом, присев на корточки, спустился Ковыль.

Автофургон, освободившись от половины пассажиров, последовал дальше и вперевалку, старательно преодолевая рельсы, миновал железнодорожное полотно. Машина уже отъехала на значительное расстояние, когда Кулик достал из кармана маленький прибор в черном эбонитовом корпусе. В центре — огромная красная кнопка, очень напоминающая глаз циклопа. Где-то под днищем грузовика был заложен мощнейший фугас. Секунда — и грузовик взорвется белой молнией, осыпав проезжающие машины жестяными листами. Пламя огня раздвинет поток машин, и автофургон застынет на середине дороги и будет догорать в одиночестве.

Поколебавшись, Кулик отшвырнул пульт далеко в сторону.

В полном молчании подошли к темно-красной «Ауди», стоявшей у обочины. Дважды пискнула сигнализация, приглашая в салон. Размашисто, с видом хозяина, Кулик плюхнулся на сиденье.

— Чего ты от меня хотел?! — заорал он в скорбное лицо Ковыля. — Да, я такой! Я никому не доверяю и другим становиться не собираюсь. Где гарантии того, что завтра они не предадут меня? Ну?! Только не надо молчать!

— Послушай, Кулик…

— А может, ты меня хочешь пристрелить? — Куликов сам не подозревал, насколько он страшен в гневе: губы его в этот момент белели, а глаза, наоборот, увеличивались неимоверно, наливаясь кровью. Он сунул руку в карман, извлек оттуда «глок» и, вложив его в ладонь Ковыля, приказал: — Ну, стреляй, стреляй! Чего же ты медлишь? Только, пожалуйста, вот сюда прошу, в самую середину лба, — ткнул пальцем в голову Кулик. — Не дрожи, не надо. Или ты думаешь, он не заряжен? Напрасно, — Кулик взял у Ковыля пистолет, вытащил обойму и произнес: — Полная! Держи. Хочешь, я облегчу тебе задачу, я могу даже закрыть глаза и буду считать до десяти. Ну? — Действительно, Кулик закрыл глаза и медленно, растягивая слова, принялся считать: — Ра-аз!.. Два-а!.. Три-и!.. Че-ты-ре!..

— Ты ненормальный, — Ковыль бросил пистолет на колени Кулику.

— Дура! Пистолет на предохранитель ставить нужно, так ведь людям и яйца можно отстрелить, — беззлобно укорил Кулик. Теперь он был совсем другим, в нем ничего не осталось от того безумца, каким он был всего несколько минут назад. — Может, ты не знал, что с трупом делать? Чего молчишь? А делать тут ничего и не нужно, сбросил бы куда-нибудь в овраг и поехал бы себе дальше. А потом бы тряпочкой протер салон от мозгов. А если уж очень неприятно было бы, продал машину на худой конец. Ладно, поехали, нечего тут рассиживать, еще, чего доброго, менты заметут, а у меня на сегодня совершенно иные планы.

Казалось, машина завелась от одного прикосновения, ненасытно заурчала, поглощая высококачественный бензин, и, оттолкнувшись колесами от асфальта, мягко покатила.

— А ты не боялся, что я в тебя все-таки выстрелю? — неожиданно спросил Ковыль.

«Ауди», нахально оттеснив капотом «Волгу», вклеилась в стройный ряд машин. Позади протестующе прогудел клаксон, на что Кулик лишь усмехнулся. В зеркале заднего вида можно было увидеть, что «Волга» смирилась с ролью аутсайдера и покорно плелась следом.

— Нет, не боялся.

— Отчего такая уверенность? Хочешь сказать, что я тебя очень люблю?

— Ладно, не трепись, — угрюмо пробасил Кулик. — Правильно сделал, что не стрелял. А то не тебе, а мне пришлось бы вывалить труп в овраг, и мне же пришлось бы соскребать мозги в салоне.

— Почему?

— Пушка-то моя с секретом, она не со ствола палит, а с казенной части. Заказал по случаю, думал, что пригодится, да вот пока лежит без надобности.

— Ну ты даешь, — выдохнул Ковыль, благодаря себя за то, что сумел справиться с искушением.

— Струхнул? На белый свет по-новому посмотрел? Вот так-то! Никогда не знаешь, где находишь, где теряешь.

— Куда мы теперь едем?

— Есть одно тихое местечко на Калининском проспекте, — проговорил Куликов, нагло вырулив на встречную полосу под протестующие звуки клаксонов.

Ковыль от страха вжался в кресло, прочитав про себя спасительную молитву. Стась водил машину так же, как и жил, — дерзко, лихо. Он был из той категории водителей, для которых правила существовали, чтобы их можно было нарушать. И существование на грани фола для него было такой же необходимостью, как для наркомана очередная доза.

— Тоже мне нашел тихое местечко, — буркнул Ковыль, но возражать не посмел.

Пятиэтажный дом, спрятавшийся в глубине двора, с огромными встроенными колоннами на фасаде, был возведен с расчетом на помпезность и выглядел осколком античной эпохи. Миролюбиво, неподвижными атлантами, сидели на скамеечках бабульки и с высоты прожитых лет посматривали на тусующуюся в подъездах молодежь.

Кулик заглушил мотор. Выходить не торопился.

— Что-нибудь не так? — тревожно поинтересовался Ковыль.

— Тебе когда-нибудь приходилось видеть бегущих бомжей? — очень серьезно спросил Куликов.

Шутки у Стася были особенные, к ним нужно было привыкнуть, как и к его личности.

— Нет, а что? — спросил Ковыль, готовый хохотнуть.

— Мне тоже, до сегодняшнего дня. Посмотри в ту сторону, — показал Кулик на угол здания.

Невысокого роста мужчина с узенькими, почти мальчишескими плечиками, на которых болталось что-то, очень напоминающее овечий тулупчик, проявляя завидную прыть, бежал в сторону входной двери. Громко скрипнула растянутая пружина, а следом хлопок, и чумная фигура исчезла в проеме.

— Ну? — заморгал глазами Ковыль.

— Единственные, кто никуда не торопится в этом мире, так это бомжи. Заметь, даже к пустой бутылке они движутся не бегом, а идут с достоинством, словно собираются поднять не грязную посуду, а слиток золота.

— Это ты верно заметил, — рассмеялся Ковыль. — И что это значит?

— А то, что это не бомж. Наверняка на квартире меня ожидают менты. Но как они узнали о ней?

Ковыль озадаченно хмыкнул.

— Может быть, Ольга сказала?

— Ты что лепишь, чертила? — Куликов собрал в горсть отвороты рубахи приятеля. — Она не может меня предать, — тряхнул он Ковыля так, что у того лязгнули зубы.

— А если все-таки предала? — спокойно возразил Ковыль, сделав слабую попытку освободиться. Но Куликов держал крепко.

— Я не переживу этого, — неожиданно мягко произнес Стась, отпуская Ковыля. Ковыль неопределенно пожал плечами, не найдя что ответить. — Последние месяцы неприятности посыпались на меня, как из рога изобилия. Помнишь, когда это началось?

— Нет, — честно ответил Ковыль.

— С того самого козла, что въехал в Корикова на своем старом «Москвиче», — стукнул он обеими руками о руль.

— Мы его так и не нашли, он куда-то исчез, — произнес Ковыль, чувствуя за собой вину.

— Встретится он нам еще, не последний день на земле живем. Ладно, поехали. Заявляться нам туда не стоит. Они только и ждут, что мы выйдем из машины.

«Ауди» рванулась с места, набирая обороты, зацепила задним колесом сваленный на дороге гравий и, пальнув им в стороны, распугала снюхивающихся псов рыжей масти.

— Ждут меня?! Что ж, пускай пождут, — яростно крутил баранкой Стась. — Они заперли Ольгу, бля буду, заперли! Она должна была позвонить мне еще вчера. Я не верю в такие случайности. Они заперли ее! Ломали ей пальцы, выкручивали руки! Она не могла меня выдать, не могла! Только она знала об этой квартире. Она меня любит. Вы ищете меня? Что ж, я дам вам о себе знать!

— Успокойся, — мягко посоветовал Ковыль.

— Пошел ты!

— Напрасно ты это, — всерьез обиделся Ковыль.

— Извини меня, ты единственный человек, который меня по-настоящему понимает. Больше у меня никого нет. Была Ольга, и ее нет! Они меня обложили! Обложили, суки, со всех сторон!

Незаметно сгустились сумерки, высветив неоновыми огнями вывески магазинов и многочисленные витрины. Ночная жизнь города уже шла вовсю: из просторных ресторанных залов звучала развеселая кабацкая музыка, фасады ночных заведений, серые и невыразительные днем, теперь залитые ярким светом, преобразились, в них хотелось непременно попасть и откушать сладкого запретного плода. Обольстительными выглядели ночные бары, вроде некоего непотопляемого корабля порока, не спеша разрезающего гладкие воды мирской суеты.

Стась уверенно принял вправо и произнес:

— Сядь пока за руль. Я сейчас приду, сигареты кончились. Тебе что-нибудь взять?

Ковыль неопределенно пожал плечами:

— Возьми какой-нибудь водички. Ну, кока-колу, что ли.

— Хорошо, — Кулик хлопнул дверью и, не оборачиваясь, направился к ближайшему магазину.

Ждать пришлось недолго. Едва Ковыль пересел на водительское кресло, раздался выстрел. Лопнуло витринное стекло, огромное трехметровое полотно рухнуло на асфальт и во вспышках неоновых огней разбилось многоцветной радугой.

А из магазина, словно сатана из ада, походкой праздного гуляки выходил Стась Куликов. В одной руке он держал блок «Кэмела», а в другой двухлитровый баллон кока-колы. Уверенно распахнув дверцу «Ауди», он с размаху плюхнулся на пассажирское место и прикрикнул:

— Ну, чего хлебало разинул?! Поезжай, или, может быть, тебя стволом поторопить?

Машина сорвалась с места и, меняя полосы, устремилась к левому краю.

— Что там произошло? — спросил Ковыль, в очередной раз уводя машину от лобового столкновения.

— Ничего особенного, просто мне захотелось покурить. Наставил на нее пушку и приказал дать мне блок сигарет.

— У тебя что, не хватало денег?

«Ауди», просвистев тормозами, въехала в затемненный переулок, где счастливая ночная жизнь города казалась почти нереальной.

— Хватало, — принялся разминать сигарету Кулик, — просто у меня с собой были крупные купюры, а менять их мне не хотелось.

— Ну ты даешь! А что там были за выстрелы? — по коже пробежали неприятные мурашки.

— Не бери в голову, ничего особенного. Я вспомнил, что ты попросил водички, вот я и взял баллон, а один тип пытался мне помешать. Кажется, я его замочил. Во всяком случае, он лежал на полу с раздробленным черепом. Тьфу ты! — неожиданно чертыхнулся Куликов. — Останови вот здесь.

Ковыль послушно притормозил.

— Что случилось?

— Кажется, я начинаю стареть, — пожаловался Кулик, ища у собеседника понимания. — Представляешь, я позабыл спички. Склероз! А что со мной будет лет через двадцать, это просто подумать страшно! Пойдешь со мной, — открыл дверцу машины Кулик. — Поможешь мне донести коробок спичек, боюсь, один не справлюсь.

И твердым шагом направился в сторону магазина, сверкающего неоном.

— Постой, Кулик, может, не стоит горячиться? — не решался догонять его Ковыль.

Вдруг Куликов развернулся. Взгляд его был совершенно спокойным, даже безжизненным, и именно это внушало ужас. Карман топорщился, так торчать мог только наставленный ствол.

— Ты не хочешь помочь своему другу, который очень хочет курить? — удивленно поинтересовался Стась.

— Нет, но… Я просто как-то к этому не готов.

Стась подошел к Ковылю, дружески обнял его за плечи и с трогательной теплотой произнес:

— Ну вот видишь, я так и знал, что ты не откажешь мне в такой маленькой любезности.

Сунув руки в карманы, Стась уверенно направился к магазину, прекрасно понимая, что Сергей Ковылев топает за ним следом, как цирковая собачонка за своим хозяином.

У прилавка три человека образовали куцую очередь, а продавщица с кислым усталым лицом, явно делая одолжение не только тем, кто перешагнул порог ночной забегаловки, но и всему белому свету, отпускала покупки.

— Господа, вы позволите мне отовариться?

Порой Кулик умел быть образцом любезности, и сейчас это был тот самый случай.

— Послушай, как там тебя? — возразил из очереди коренастый парень с короткой стрижкой. — Мы тут все стоим, и очередь небольшая, а ты из себя крутого, что ли, строишь?

— Поймите, господа, — прижал ладони к груди Куликов, — мне немного нужно, я хотел купить только коробок спичек, уж больно курить хочется, сигареты есть, а огонек забыл.

Ковыль остался в дверях и в ожидании посматривал на Куликова. Со стороны Стась выглядел сельским недотепой, впервые перешагнувшим изысканный порог цивилизации.

Возвысил свой голос даже седенький старичок — взгляд бедовый, шаловливый, наверняка явился в бутик, чтобы приударить за молодой продавщицей.

— Это что вы себе позволяете?! — Его подбородок так трясся, что еще секунда, и изо рта выскочит вставная челюсть. — Хам! Совсем нас за людей считать перестали.

— Может быть, вы войдете в мое положение, — взмолился Кулик, вытаскивая из брюк аккуратный «глок».

Глаза продавщицы округлились и стали напоминать теннисные шарики. Уныло примолкла за спиной очередь.

— Пожалуйста! Все, что хотите. Только, ради бога, не убивайте! У меня дома маленькая дочь! — Трясущимися руками она вытащила из кассы пачку денег и положила ее перед Куликом.

— Господи, какая отзывчивая женщина, — в восторге всплеснул руками Стась Куликов. — А говорят, что все женщины стервы. Это совершеннейшая неправда. Я непременно всем буду рассказывать о вашем благородстве. Незнакомый мужчина попросил у нее коробок спичек, а она без промедления выкладывает ему целое состояние. Есть еще женщины в русских селеньях! — восторгался Кулик. — А только спичечки мне бы совсем не помешали.

Лениво, только чтобы угодить обаятельной женщине, принялся распихивать деньги по карманам. Ковыль, закрывший изнутри дверь, сверлил покупателей колючим взглядом. Игра Куликова доставляла ему удовольствие, и он скупо кривился, показывая испорченные табаком клыки.

— Берите, — положила продавщица перед Куликовым зажигалку.

— Бог ты мой! Зажигалка! — возликовал Стась, как ребенок, которому наконец-то подарили долгожданную вещь. Он повертел ее в руке, два раза щелкнул, полюбовался на голубоватый огонек и сунул ее в карман. — Так даже лучше. Мне бы еще чипсы, а то целый день на колесах не жрамши, сами понимаете, тяжеловато, — взял он с прилавка два пакетика.

Снаружи кто-то дернул за ручку, затем, приложив лицо к стеклу, с прищуром пытался рассмотреть, что делается в глубине помещения, и, прочитав на двери табличку о перерыве, разочарованно отошел в сторону.

Крепыш увял и цветом лица напоминал опавший сентябрьский лист. Взгляд Кулика обратился в его сторону.

— Тебе никак плохо, милый, — сочувственно протянул он, — пятнами какими-то покрылся. А может быть, ты заразный? — покосился он на него с подозрением. — Ты бы, милок, анализы сдал, а то так от дистрофии помереть можно. А что это у тебя под глазом? — Ствол пистолета был нацелен в самую переносицу крепыша. — Кажется, синяк?

— Нет.

— Это тебе кажется, — с иронией произнес Кулик и с размаху ударил коренастого рукояткой в лицо.

Раздался неприятный хруст, и парень опрокинутой кеглей отлетел в противоположный угол.

— Похоже, тебе я тоже не очень понравился, батя, — грустно сказал Куликов старику, — а ведь я же хотел по-хорошему. Ты же знаешь, что молодым у нас дорога, а ты нарушил это правило. Тебя придется оштрафовать. Ну что ты застыл, столбняк, что ли, хватил? — угрюмо торопил Стась, что сулило деду немалые неприятности. — Деньги выкладывай!

Старик расторопно застучал себя по карманам, суетливо рылся в недрах пиджака, пока на божий свет не извлек толстый бумажник. Куликов вытянул портмоне двумя пальцами, почти брезгливо, и, открыв его, воскликнул не без удивления.

— А ты, однако, у нас богатенький дедуля. Бабка-то у тебя есть?

— Вдовец, — печально протянул старик.

— Значит, богатенький женишок из тебя получается. Сколько же здесь баксов будет? Никак не меньше пятнадцати. Спасибо за подарок, дед, не ожидал. Признаюсь, даже тронут. Да ты никак расстроен, дедуля? Да не бери ты в голову! Все будет о\'кей! С твоей фигурой и твоим обаянием бабы к тебе и без денег липнуть будут! Вот, кажется, и все. А это что такое? Презервативы? — радостно выдохнул Стась. — Да ты у нас, оказывается, баловник. Ну ладно дедуля, гондоны я оставляю тебе, пользуйся на здоровье, сегодня они мне без надобности, тоска гложет, — сердечно пояснил он, — знай мою доброту. — Стась Куликов посмотрел на продавщицу, которая, застыв у прилавка с открытым ртом, больше напоминала памятник. — А вас, девушка, я буду помнить долго и, поверьте мне, буду очень переживать, что мы расстались. — Снаружи кто-то дернул за ручку, потом послышалась раздраженная дробь. — Кажется, к вам просятся покупатели, не стану и дальше навязывать вам свое общество, но о нашей встрече в своей душе я оставлю самые теплые воспоминания.

Кулик отступил назад, сделав три коротеньких шага, цепким взглядом окинул хмуро застывшую очередь — парня, отплевывающего в углу кровь, испуганную кассиршу, и, не забывая о том, что он все-таки джентльмен и имеет дело с дамами, улыбнулся и даже изобразил что-то вроде прощального кивка, добавив при этом:

— Если кто дернется, убью!

Ковыль поспешно распахнул перед Куликовым дверь, продолжая сжимать в правой руке «вальтер», и зловещей угловатой тенью направился вслед.

Движением пальца Кулик указал Сергею на водительское место. Сам удобно устроился рядом. Машина стремительно отъехала от круглосуточной точки, и в открытое окошко успели долететь рассерженные крики, кто-то выбежал на улицу и, размахивая руками, пытался остановить проезжающую машину. Куликов узнал в нем коренастого парня. Достав пистолет, практически не целясь, выстрелил и, оглянувшись, увидел, как тот, согнувшись, неуверенно засеменил в сторону бара.

— Я же сказал, что убью, — устало протянул Стась. — Сворачивай с больших дорог и, смотри, езжай поосторожнее, я не люблю приключений на улице, еще не хватает, чтобы ты кого-нибудь сбил.

Вытащив сигарету, сладко затянулся горьковатым дымом. Глядя на него, охотно верилось, что как мало нужно человеку для счастья, даже крохотная порция никотина способна доставить глубочайшее удовлетворение.

— Тормози! — неожиданно ожил Куликов, выбрасывая в окно недокуренную сигарету. — Ничего не видишь? Да не туда смотри, а в конец улицы… Видишь, стоят два инспектора, «Ауди» задержали такого цвета, как у нас. Быстро сработали, нас ищут. Габариты погаси, пока не засекли, а сейчас осторожненько, без паники, выходи и не вздумай побежать, если дернешься, я тебя лично пристрелю, — взглянул он в напряженное лицо Ковыля. — Сейчас они на нас не смотрят.

Без суеты выбрались из машины.

— Куда сейчас? — вяло поинтересовался Ковыль.

— Есть у меня одно местечко, — важно обронил Куликов, — но это в противоположном конце города.

Незаметно Стась ускорил шаг, и Ковыль, едва поспевая за ним, готов был сорваться на бег.

— Понятно, ты решил добираться туда пешком? — чуть скривил губы Сергей.

Кулик вдруг резко обернулся, отчего Ковыль чуть не ударил его лбом, и бросил жестко в самое лицо:

— Я сегодня не в настроении шутить. — Сергей никогда не видел так близко глаза Стася, сейчас они казались слегка навыкате, и, может, поэтому взгляд был особенно страшен. — Ты меня хорошо понял?

— Да, Стась.

— Вот и отлично, — слегка хлопнул он его по плечу и дружеским тоном, словно и не было секундой раньше гневного рычания, произнес: — Не отставай. У нас еще масса дел на сегодняшний вечер.

— Куда мы идем? — чуть прибавил шаг Ковыль.

— Скоро узнаешь.

Пренебрегая множеством магазинов, встречающихся на пути, не замечая фланирующих дам, которые жаждали развлечения, не обращая внимания на грохот музыки, что вырывалась из динамиков, Куликов уверенно забирался в глубину московских кварталов, напрочь лишенных освещения. Наконец он остановился и грустно пожаловался:

— Сигареты забыл. — Постучал себя по карманам и как-то невесело объявил: — Зажигалку тоже. Ладно, придется потерпеть, далеко от центра отошли. Если менты машину и опознали, то вряд ли станут искать здесь, — подытожил Куликов.

Жизнь за пределами Садового кольца протекала значительно медленнее, а глухие московские дворики с выбитыми фонарями выглядели островками небытия среди веселого хаоса. И только в отдельных окнах, очевидно, в квартирах самых заядлых полуночников, горел желтый свет.

— Пивка бы, — мечтательно протянул Ковыль. — Надо было вместе с зажигалкой и пару баночек «Богемского» у нее прихватить.

— Не подумали, — согласился Кулик. — Ничего, потом наверстаем.

На дороге блеснули огни. Машина ехала осторожно, водитель, вероятно, не забывал о русской традиции рыть ямы в середине проезжей части. Дважды останавливался перед большими рытвинами и, реально оценивая перспективы сгинуть в преисподней, предусмотрительно давал задний ход.

Стась Куликов поднял руку, и водитель, явно ищущий легкого заработка, моргнул правым поворотником.

— Куда вам? — гостеприимно распахнул он переднюю дверцу.

Водила был молодой. Из тех, что строят жизненную перспективу не менее, чем на пятьдесят лет вперед, не подозревая о том, что очень большие неприятности их могут подстерегать в следующий момент. Физиономия его была беззаботной и доброжелательной, наверняка в эту минуту он думал о ночном тарифе и по одежде случайных пассажиров пытался угадать, какую сумму можно запросить у них.

— На тот свет не подвезешь? — улыбнулся Куликов, заглянув в салон.

Сказанное вполне можно было бы воспринять, как нескладную шутку, если бы не ствол, нацеленный прямо в лоб.

— Э-э, — не сразу нашел слова водила, понимая, что перед ним далеко не самые лучшие клиенты в его жизни и, уж конечно, ему не стоит рассчитывать на дополнительную плату за быструю езду.

— Ха-ха, краснобай ты эдакий! Вижу, мы отлично понимаем друг друга. Ну-у, живее! — ткнул стволом в подбородок водителю Кулик. — Иногда я очень быстро теряю терпение.

Водитель лихорадочно пытался открыть дверцу, но та не поддавалась.

— Сейчас!.. Я сейчас!.. — торопился он. Расстраивать сердитого господина было опасно. Наконец дверца распахнулась, и он неловко вывалился на дорогу.

Стась Куликов, не опуская пистолета, обошел машину со стороны капота, с веселой улыбкой посмотрел на парня, таращившегося на пистолет, словно на живое воплощение костлявой. И задумчиво поинтересовался:

— Убить тебя, что ли? Ладно, пошел отсюда! Живи! Сегодня у меня настроение хорошее. И не вздумай кому-нибудь про нас вякать. Найду и убью! — безо всяких эмоций пообещал Куликов. — Считай, что мы взяли твою машину покататься.

Рывком юркнув в салон, он бодро отжал сцепление, зло воткнул первую передачу и, дождавшись, когда рядом устроится Ковыль, рванул с места.

— Так куда мы едем?

— Скоро узнаешь. И вообще, что ты спрашиваешь, Серега? Смотри по сторонам, любуйся вечерней Москвой. В последнее время она очень похорошела. Единственное, что меня огорчает, так это то, что преступность растет. И непонятно, почему. Не то милиция плохо работает, не то честные люди перевелись.

Минут через пятнадцать Куликов подъехал к обыкновенному панельному дому, такие пятиэтажки широкой поступью должны были войти в коммунистическое завтра. Видно, не дано. И их плотно обступили шикарные коттеджи — плоды капиталистических преобразований.

Но нажитое добро научились ценить и в каменных трущобах, и вход в каждую квартиру был заделан такими стальными листами, как будто за каждой из них хранилась полная коллекция Фаберже.

Куликова заинтересовала дверь похлипче, дощатая, обитая крепкой жестью, наверняка в глубине проема пряталась вторая, а следовательно, хозяину было что скрывать по сусекам. Большим пальцем уверенно вдавил кнопку звонка. Послышалась радостная мелодия из гимнов совкового прошлого, а еще через минуту за дверью раздался шорох и отомкнулась внутренняя дверь.

— Кто там? — спросил неприязненный голос. Похоже, хозяин квартиры не любил приваживать гостей.

— Конь в пальто! — грубо отозвался Кулик. — Ты глаза продери да посмотри как следует.

Минуту стояла напряженная тишина. Сергей Ковылев зябко поежился. Он кожей ощущал, как через махонький глазок пытливо и настороженно всматривается чей-то зрачок. Наконец звякнула цепочка, и дверь неохотно распахнулась.

— Не ожидал? — протянул Кулик, перешагивая порог квартиры, невольно оттесняя хозяина от двери.

— Признаюсь, ждал кого угодно, но только не тебя, — честно поведал Афоня Карельский. — Тебя же всюду ищут.

— Это я знаю, — сдержанно заметил Куликов, входя в прихожую, и коротким взглядом полоснул по стенам. — Вот поэтому я здесь. Надо же где-то прятаться. Или ты откажешь мне в гостеприимстве?

Затылок у Афони зачесался не то от нежданной радости, не то от забот, что обязательно появятся с их появлением.

— Отказать я тебе не могу. Но вряд ли это самое безопасное место в Москве. Ты же знаешь, меня менты пасут. Не ровен час, и сюда могут наведаться.

Руку для приветствия Стась не протянул, по-свойски прошел в гостиную, заглянул в другую комнату, осмотрел туалет и, кинув взгляд на Ковыля, который безучастно болтался у порога, объявил:

— А знаешь, мне здесь нравится, у тебя очень мило. Уютно. Вижу, что мужик ты чистоплотный. А может, ты бабенку какую завел, а? Ты так и скажи, мы уйдем, — испытующий взгляд остановился на переносице Афони. Тот не отвел глаз. Выдержал.

— Не гони порожняк. Живи, сколько хочешь, знаешь ведь, что не выгоню.

— А за себя не боишься? Ведь под срок попадаешь за укрывательство. — Куликов снял пиджак и повесил его на вешалку.

Визит его затягивался надолго. Афоня Карельский негромко крякнул — подобное соседство сулило мало приятных минут.

Ковыль сел на продавленный диван, который, взмолившись, протяжно скрипнул. Он почти не знал хозяина и сейчас с интересом посматривал на его худое лицо, смахивающее на щербатое высохшее полено, пролежавшее за раскаленной печью не один десяток лет. Кожа у него почернела, чем напоминала экваториальный загар. Только зек, прокантовавшийся с десяток лет в лагерях, мог безошибочно признать в нем бродягу. Людей с подобным загаром можно встретить далеко за Полярным кругом, где снег задерживается на сопках до середины июля. И ультрафиолетовые лучи, обламываясь о сверкающую наледь, остаются на коже в виде темного несмывающегося налета. Об Афоне Карельском можно было сказать одно — побывал, навидался.

— Водки хочешь? — открыл он холодильник, вытягивая запотелую бутыль.

— Не откажусь, — обронил Куликов.

— Ты уж извини, у меня здесь не кабак, и я не рассчитывал на твое появление, так что могу предложить только соленые огурчики… Ну вот еще сала шматок, — заглянул он еще раз в холодильник.

На столе брякнули рюмки, стукнуло несколько раз лезвие ножа о доску, и сладкоголосой симфонией полился тоненький ручеек горячительного напитка.

— По первой чокаться не будем, — объявил Куликов и махом опрокинул небольшую рюмку в рот. И, горько поморщившись, удовлетворенно объявил: — Как вода прошла.

— А у меня горло садануло, будто йодом, — пожаловался Сергей Ковылев, двумя пальцами забирая с тарелки кусочек огурчика.

— Это бывает, — подхватил Афоня Карельский, — особенно, когда отвык. Ты небось больше на благородные напитки напираешь да на пиво?

— В основном на пиво, — согласился Ковыль, — немецкое. Оно послабже нашего будет, да и помягче.

— Во-от, — удовлетворенно протянул Афоня, — а мы свое горло спиртягой закалили. Все как есть прожгли. Так что ты дальше-то делать думаешь, Стась? — Глаза у Афони блеснули, первый признак того, что желудок требовал продолжения.

— А может, ты что посоветуешь?

Лицо Афони Карельского отражало усиленную работу мысли. Судя по его выражению, он обладал возможностью переправить Куликова в любую точку планеты в опломбированном вагоне. И сейчас просто прикидывал, в какую именно.

— Трудно сказать. Хотя можно попробовать кое-что. Но на вокзалы и в аэропорт соваться не стоит. Наверняка там у каждого мента твое фото, а потом, мне сдается, тебя не только мусора ищут.

— С чего ты взял?

— Ты на меня обиду не держи, говорю то, что слышал: будто бы ты Назару Колотому помог в иной мир уйти, а такое воры не прощают. И поэтому я даже удивлен, почему ты до сих пор живой разгуливаешь. Водку со мной пьешь.

— Ты что, водку мне пожалел? — беззлобно укорил Кулик. — Я ведь могу заплатить… за удовольствие.

— Напрасно ты к словам цепляешься, Стась, я говорю то, что слышал.

Налили еще по одной. Небрежно, как если бы вместо водки была обыкновенная вода. На гладкой полированной поверхности остались небольшие круги.

— Не хотел бы трепаться тебе в отместку, Афоня, но про тебя тоже мало приятного говорят.

— Например? — насторожился Афоня Карельский.

— Не держи на меня обиду, но будто бы ты с операми снюхался.

Пить водку Афоня не стал. Аккуратно поставил рюмку на стол, чуть расплескав прозрачное содержимое. Кровь мгновенно схлынула с лица Афони, и кожа, через темный слой загара, выглядела неприятно желтой.

— Что за базар, Кулик? За такое и перо в бок получают!

От угощения Стась не отказался — выпил махом, едва закусив, усмехнулся уголками губ и примирительно произнес:

— Ну что ты пургу гонишь. Никто на тебя не наезжает, я же сказал, что просто слушок такой циркулирует. Ладно, ты не напрягайся, не держи зла. Лучше скажи, куда нас спать уложишь.

— У меня не люкс, диван свободный, вот здесь и устраивайтесь.

— Ты бы, Афоня, здоровьице свое поберег, а то ручки у тебя подрагивают. Что-то ты нервничаешь больно. Может, ждешь кого-то? Ты так и скажи.

— Никого я не жду, — отмахнулся Афоня Карельский и перевел взгляд на телефон.

— Ну и ладненько.

Резкое неприятное дребезжание телефонного звонка заставило вздрогнуть. Звенел звонок так, будто подергивал оголенные нервы.

— Что же ты стоишь, родимый, — неожиданно ласково обратился Куликов к хозяину, — трубочку бы взял да переговорил, а то товарищ беспокоится, услышать тебя хочет. Или тебя что-то тревожит?

Гепатитовая желтизна густо выступила на лице Афони. Подчеркнуто равнодушно он поднял телефонную трубку.

* * *

Шевцов уже хотел положить трубку на рычаг, как услышал несколько настороженный голос Карельского.

— Да.

— У меня к тебе есть дело, Афоня, встретиться нужно.

— Нет, — коротко произнес вор.

В этот раз в голосе промелькнули какие-то резкие нотки.

— Ты знаешь, кто с тобой разговаривает?

— Да.

— В чем дело, ты не можешь отвечать?

После некоторой паузы последовал категорический ответ.

— Да… Можно и так сказать.

— Нужна моя помощь?

— Не думаю, — слова прозвучали несколько растянуто.

— Чем сейчас занимаешься?

— Веду светские беседы.

— Значит, ты не один. Сколько их? Двое? Трое?

— Да.

— Ладно, расскажешь завтра, я тебе позвоню.

Шевцов небрежно положил трубку. Странно, однако, все это.

Глава 10

Едва Шевцов положил трубку, как телефон зазвонил вновь.

— Ты еще не спишь, Шевцов? — услышал Вадим голос Крылова.

— Нет, товарищ полковник. А в чем дело?

— Вот что, майор, — грубоватыми интонациями пропели встроенные мембраны, — на улице творится черт-те что. Бар на пересечении Краснопресненской набережной и Нового Арбата знаешь?

— Знаю, — ответил Шевцов, вспомнив, что три дня назад он неплохо провел там вечер с Виолеттой. Особенно удачным было парное мясо с острыми специями.

— Там произошло ограбление, есть жертвы. Так что быстро двигай туда, разберись во всем. Может, это кто-то из твоих бывших клиентов начудил.

— Есть!

— Ну и денек сегодня! Да, я к тебе отправил «уазик», так что дождись его.

— Хорошо.

Через несколько минут к подъезду дома подрулил «луноход». Дверца отворилась, и сержант Козырев весело выкрикнул:

— Куда ехать, товарищ майор?

— Валяй на Краснопресненскую, и с музыкой.

— Понял! — с готовностью отозвался Алексей и, включив сирену, выехал на улицу.

Автомобили, ехавшие в это позднее время, проявляя уважение к милиции, сбавляли скорость, уступая дорогу, и «уазик», отбрасывая синий мерцающий свет на витрины магазинов, с воем торопился дальше.

Площадка перед баром по всему периметру была огорожена белой лентой. С двух сторон фланировали два молоденьких сержанта. На лицах решимость, и, глядя на их выразительные физиономии, охотно верилось, что кобура, болтающаяся у пояса, не пуста.

— Что-то серьезное произошло? — подошел Шевцов к одному из них, показав удостоверение. — Я веду это дело.

— Ограбление, товарищ майор. Есть жертвы.

— Понятно. Свидетели имеются?

— Да. Они находятся в баре, — кивнул сержант в сторону входа.

— Понятно. — Шевцов, нагнувшись, прошел под белой лентой.

Внутри бара на вращающемся кожаном табурете сидела миловидная девушка в форменном синем платье; на полу лежало неподвижное тело, прикрытое серой простыней, из-под нее выглядывала правая кисть, на безымянном пальце узкое золотое колечко, а у головы натекла кровавая лужица.

Осторожно, словно опасаясь разбудить спящего, Шевцов приподнял простыню за самый краешек. Чуть повыше переносицы — аккуратная круглая ранка.

— Н-да, — скорбно протянул Шевцов.

За спиной кто-то невесело хмыкнул.

Убитому было не более тридцати. Еще недавно его можно было назвать крепким парнем. Он лежал на боку. Правая рука была нелепо скрючена, левая — откинута далеко в сторону; ноги немного согнуты в коленях, будто он собирался пробежаться, но достаточно было посмотреть на голову, залитую кровью, чтобы понять — он более не сделает и шагу.

— Что здесь произошло? — подошел Шевцов к девушке, которая успела утереть слезы и посматривала на вошедших с некоторым ожиданием.

— Минут за десять до этого… случая, — подобрала она нужное слово, — у меня началась смена. Я была в хорошем настроении, ни о чем таком не думала. Да и как думать, если такого здесь прежде не случалось. Обслуживала вот этого парня, — легким кивком головы показала она на неподвижное тело, — он заказал апельсиновый сок и пирожное. Я уже начала вынимать апельсины, как в бар вошел мужчина лет тридцати пяти и, оттеснив плечом клиента и наставив на меня пистолет, сказал, чтобы я ему дала блок сигарет «Кэмел». Я дала. Он пошел к выходу. Взял еще бутылку кока-колы. А этот человек, — вновь показала она на убитого, скорбь в ее глазах усилилась, — бросился за ним, когда тот уже выходил из бара. Что-то такое сказал ему вслед.

— Не помните, что именно?

— Кажется, он его обозвал.

— Так, продолжайте.

— Тот повернулся и выстрелил в него. Парень мгновенно упал. Я закричала. А стрелявший спокойно вышел из бара и направился к машине.

Шевцов слегка поддел носком осколок стекла и спросил:

— А почему у вас разбита витрина?

Девушка только отмахнулась:

— Даже не знаю. До того ли!

— Ладно… Поподробнее, пожалуйста, расскажите, как он выглядел.

— Сейчас, соберусь, — нервно потерла она пальцами виски.

— Вы только, пожалуйста, не волнуйтесь. Главное, чтобы вы ничего не пропустили. Важна любая мелочь, — как можно мягче сказал Шевцов. — Выпейте водички, успокойтесь.

В помещение бара вошел Балашин. Как всегда, он был озабочен и очень огорчен. С такой физиономией уместно ходить на поминки. Но дело свое он знал крепко и едва ли не ползал на коленях, совершая нужные замеры. Эксперт умел работать и делал это с таким чувством, словно находился в помещении наедине с покойником.

Девушка взяла со стойки бутылку с водкой, лихо плеснула в высокую рюмку и тремя глотками, как если бы это была обыкновенная минералка, выпила до капли, не поморщившись.

— Как будто ничего особенного, — голос ее зазвучал спокойнее. — Немного выше среднего роста. Худой немного. Шатен. Да у меня не было времени его разглядывать, — махнула она рукой. — Запомнилось то, что взгляд у него неподвижный, словно он проглотить меня хотел.

— Во что он был одет?

В душу Шевцова неприятными и скользкими нитями, подобно щупальцам гидры, вползли первые подозрения.

— Костюм у него был темно-серый в белую полоску, — уверенно сказала продавщица. — Очень дорогой. Немецкий. На днях точно такой же моя сестра своему мужу купила на день рождения.

Майор Шевцов невольно улыбнулся: если это действительно Куликов, то он не изменяет своим привычкам. Помнится, в их последнюю встречу на нем был такой же костюм. Странно, что он решил его надеть, ведь он пропах стенами следственного изолятора.

Шевцов порылся в карманах, достал записную книжку, в которую было вложено несколько фотографий, и, вытащив одну из них, протянул девушке.

— Вам случайно не знаком этот человек?

Девушка осторожно взяла снимок из пальцев Шевцова, и глаза ее мгновенно налились ужасом.

— Он самый! Так вы его уже поймали?!

Теперь в голосе девушки прозвучали нотки уважения. На ее лице было написано: «Кто бы мог подумать, что в милиции работают такие Пинкертоны».

— Пока еще нет, — спрятал фотографию майор. — Но можете не сомневаться, поймаем. Вы не заметили, может быть, его кто-то ожидал на улице?

Она наморщила свой крохотный носик и честно призналась:

— Не заметила.

— Если что-нибудь вспомните, позвоните мне, пожалуйста, вот по этому телефону, — черкнув, он вырвал листок из блокнота.

— Непременно позвоню.

Эксперт Балашин, всматриваясь в рану покойного, унылым голосом вещал:

— …отверстие круглое, ровное. Заметны вкрапления. Скорее всего следы пороха. — Рядом сидела девушка лет двадцати и аккуратным ровным почерком записывала наблюдения Балашина. На лице полнейшая непроницаемость. Она была стажеркой у Кирилла Олеговича, который использовал ее на всю катушку. Возможно, вне работы она была задорной хохотушкой, но чувствовалось, что от учителя она не только набирается навыков в работе, но и точно копирует линию поведения — тот умел держаться с равнодушной холодностью, будто его окружали сплошные покойники.

— Опять трудитесь? — подошел Шевцов и чуть тиснул протянутую руку.

— Глупости! Все больше развлекаюсь, — убедительно заверил Балашин с кислым выражением на лице.

— Ну-ну.

— Просто я люблю выезжать по ночам к покойникам, особенно мне нравится, когда это происходит во время званого ужина. И еще лучше, если несчастных будет двое или, скажем, трое. Сегодня у меня как раз такой великолепный день, отсюда мне надо будет ехать еще в одно местечко, там вроде обнаружилась парочка трупов. И совсем замечательно, что во всей Москве не нашлось ни одного эксперта, чтобы обследовать эту пару жмуриков. Взгляды начальства почему-то всегда устремляются в мою сторону. Радость от предвкушения настоящей работы была настолько велика, что на место убийства я решил захватить и вот это очаровательное создание, — показал взглядом эксперт на девушку, которая выглядела очень серьезной и взирала на разговаривающих с таким интересом, словно хотела на лбу у каждого разглядеть пулевое отверстие.

— И куда вы собираетесь дальше? — с сочувствием поинтересовался Шевцов, продолжая смотреть на девушку. Помощница Балашина была хорошенькой. Кроме ровных ножек, она имела еще аппетитную грудь, а тонкие длинные пальцы были предназначены для того, чтобы вручать Адаму греховное яблоко. И уж совсем не для того, чтобы распахивать сомкнутые веки покойников и констатировать преждевременную смерть.

— В магазин на Смоленской.

Шевцов задумался. Это было совсем рядом, и от догадки внутри у него все похолодело.

— Значит, там тоже покойники?

— Да. Один.

— А в какое время там произошло убийство, случайно не знаешь?

Голос Шевцова прозвучал несколько взволнованно. Балашин посмотрел на майора с некоторым укором, как если бы тот принялся распевать похабные частушки в помещении морга.

— Послушай, Вадим, я не занимаюсь расследованием, мое дело трупы, повреждения, пороховая гарь и прочие неприятные вещи. — Кирилл Олегович был явно не в настроении и, видно, с тоской вспоминал о том, что на столе им был оставлен домашний пирог, а в чашке остывал сладкий чай с лимоном. — Мое дело вскрывать, потом зашивать. А ваше дело анализировать, строить версии. — Он посмотрел на стажерку (Шевцов не без улыбки подумал о том, что покойники у него вызывают куда больший интерес) и сообщил: — Пожалуй, на этом все.

— Вы куда сейчас едете?

— Разумеется, на Смоленскую.

— Мы вас подвезем, нам по пути.

— Не буду возражать. В компании как-то веселее.

Оказавшись между капитаном и майором, девушка не выглядела снежной королевой, и теперь было понятно, что, кроме работы, ей интересны обычные здоровые мужчины с чувством юмора. За бойкими разговорами время пролетело мгновенно.

— Приехали! — объявил Алексей со злорадством, подрулив к магазину, где наблюдалась примерно та же картина: место преступления огорожено лентой, вот только убитый в этот раз лежал, подломив под себя руки.

Шофер бесстыже пялился на девушку и мечтал о том, что, как только господа офицеры скроются по своим служебным надобностям, он непременно попробует углубить знакомство. Губы Алексея капризно дернулись, когда майор, подав руку стажерке, помог ей выбраться из служебного «уазика». Начальство всегда слизывает пенки.

Шевцов подошел к лейтенанту, молча тосковавшему в оцеплении, и поинтересовался:

— Кто здесь свидетели?

— Они находятся в магазине, товарищ майор, их несколько человек.

— Ладно, посмотрим, что там произошло, — поднялся по ступенькам Шевцов.

Следом торопился Алексей. Видно, сержант не в полной мере получил порцию страшилок. Приподняв покрывало на покойнике, он посмотрел в лицо убитого — судя по его сморщившейся физиономии, это было не самое приятное зрелище.

В магазине царило уныние. Молодая продавщица сидела за столиком и что-то объясняла сердитому мужчине. С первого взгляда в нем можно было угадать хозяина заведения. Рядом, за соседним столиком, сидел старик и всем своим видом показывал, что в три часа ночи его место в пансионате для престарелых, но уж никак не в центре Москвы, в качестве свидетеля. Компанию ему составлял мужчина средних лет с красным лицом, перед ним на небольшом пластиковом подносе стояла бутылка недорогого вина. Было похоже, что он единственный человек, довольный произошедшими событиями, и с его лица не сползала довольная улыбка. Можно было, никуда не торопясь, распить бутылочку винца и знать при этом, что не встретишь недоброжелательного взгляда продавца из-за того, что принес угощение с собой.

— Что здесь произошло? — подошел Шевцов к продавщице.

— Я хозяин заведения, — чуть выступил вперед сердитый мужчина.

— Вы были при случившемся?

— У меня три такие точки, я находился в другом месте.

Шевцов попытался скрыть возникшую неприязнь и проговорил, чуть растягивая слова:

— Я позже возьму ваши объяснения. А сейчас дайте мне поработать.

Мужчина предупредительно выставил ладони вверх и покинул торговый зал.

За соседним столиком сержант уже брал показания (инициативная смена растет, черт возьми!). И краснощекий дядька, радовавшийся нечаянному развлечению, размахивал руками, описывая произошедшую сцену.

— Так что все-таки здесь случилось? — спросил Шевцов у продавщицы.

— Понимаете, преступник зашел в магазин и попросил спички. Очередь была небольшой, и люди начали возмущаться…

— Ага, понимаю, сначала ему нужны были сигареты, потом он попросил спички. Нечем, значит, было прикурить.

— Что вы сказали? — растерянно произнесла работница бутика.

— Нет, это я не вам, продолжайте.

Девушка сделала попытку улыбнуться. Получилось кисловато.

— А он наставил на меня пистолет и начал требовать спички. Я так испугалась, что он убьет меня, у меня ведь малышка дома. Ну… я вытащила все деньги, что были в кассе… А спичек у меня не оказалось, я дала ему зажигалку. Он ее взял и деньги тоже, кажется, даже поблагодарил меня. А когда уходил, сказал, что выстрелит в каждого, кто будет его преследовать.

— Понятно… Он был один?

— Их было двое. Второй стоял у порога. Он закрыл дверь и наблюдал.

— Второй что-нибудь говорил?

Продавщица отрицательно покачала головой.

— За все это время он не произнес ни единого слова. Потом в дверь постучали. Тот, который был с пистолетом, пошел к выходу. Дверь открылась. Они вышли.

— Как произошло убийство, вы не видели?

— У меня не было сил даже двигаться, — призналась продавщица. — Я просто услышала выстрелы, а потом раздались выкрики.

— Понятно, — чуть разочарованно произнес майор Шевцов. — Значит, не видели.

Шевцов посмотрел на краснощекого мужчину, который что-то живо объяснял, размахивая во все стороны руками. Дважды его ладони прошлись в опасной близости от лица сержанта.

— Так вы свидетель произошедшего? — приблизился Шевцов к столику, потеснив немного Алексея.

Дядька развернулся к Шевцову и, угадав в нем старшего, церемонно поклонился и твердо заверил:

— Самый что ни на есть.

Он сделал два глотка, одобрительно засопел и продолжил:

— Когда эти бандиты-то выходили, тот, что был с пушкой, сказал, чтобы его не догоняли. А этот малый прыткий оказался, упокой его душу, сразу за ним побежал. Он ведь ему крепко наподдал. Я-то рядом был, около окна, и видел, как преступник оглянулся, когда уже в машину сел, и выстрелил в него.

— Куда он сел, на водительское место?

— На водительском месте сидел другой, а этот рядом сел. Ну, машина тут же и уехала.

— А вам случайно не знаком этот человек? — Шевцов в который раз извлек уже достаточно потертую фотографию Куликова.

Дядька разглядывал недолго.

— Он самый и есть, — вернул карточку. В голосе его сквозила трудно скрываемая гордость за отечественных сыскарей. — Ну, вы даете! — в полной уверенности, что преступник уже пойман, воскликнул он.

— Пока еще рано радоваться, — признался Шевцов. — Вы не помните марку машины?

— Почему не помню? — оскорбился дядька. — Очень даже хорошо помню, «Ауди» у них была красного цвета. Именно такая, только белого цвета, у моего соседа.

— Хорошо. Не можете сказать, что же заставило побежать этого парня?

Дядька усиленно поскреб пятерней седой затылок и в недоумении поднял тощие плечи.

— На героя он мало походил. Такой же, как все. Видно, какой-то порыв был. Может, за своими дружками побежал, чтобы помогли реванш взять, а может быть, за милицией. Теперь-то уж не спросишь. В общем, пожалеть его стоит.

В последнем он был прав.

Между двумя убийствами прошло не более получаса. И в этой точке Куликов оказался случайно, лишь потому, что ему понадобились спички. Следовательно, в планах Куликова был и какой-то конечный пункт назначения. Он куда-то торопился. Но вот куда именно?

Шевцов посмотрел вокруг.

— Молодой человек, может быть, вы и со мной поговорите? — посмотрел старик на майора. — А то у меня такое ощущение, что мне придется здесь заночевать.

Вадим подсел к старику и вежливо спросил:

— Вы слышали наш разговор?

— Ну, разумеется!

— Вы могли бы добавить что-нибудь существенное? Скажем, запомнили того человека, что стоял у дверей?

— Не запомнил. Для меня все эти подонки на одно лицо! Я вам хочу сказать вот что, по вашей милости у меня сорвалось очень важное свидание, и я буду жаловаться вашему начальству. Скажите мне, как ваша фамилия.

Майор невольно усмехнулся: знакомая песня.

— Шевцов моя фамилия, можете жаловаться, — он потерял интерес к старику.

Стоп! Шевцов почувствовал, как лицо обожгло жаром, а в висках застучала кровь. Ну, конечно же! Почему он не подумал об этом раньше? Наверняка Куликов торопился к Афоне Карельскому. Они ведь не просто знакомы, помнится, Афоня рассказывал, что однажды они целый месяц прожили на пересылке в одной камере. А этот его странный ответ — такое впечатление, будто во время разговора кто-то сжимал ему горло пальцами. Обычно он более словоохотлив.

— Алексей, срочно едем по одному адресу.

Вышли из магазинчика и быстро направились к машине.

— Значит, это наш старый знакомый, — сказал Козырев. — Похоже, у него начинает съезжать крыша, если он убивает из-за коробка спичек.

— Он нервничает, и знаешь, почему? Потому что Ольга Крачковская у нас. Он не может с этим смириться. Ему сейчас нужно разрядиться. Он хочет залечь куда-то на дно, но у него не получается. Ему просто не лежится.

— Вы так считаете? — сержант уселся на свое место.

— Да.

— Куда мы едем?

— Рули в Хамовники, — приказал Шевцов.

— А куда именно?

— Я тебя сориентирую.

— Понял, — радостно боднул головой Алексей.

Машина, косолапо переваливаясь из стороны в сторону, умело преодолела вскопанный газончик и подъехала к неброскому панельному дому.

— Он живет на четвертом этаже. Пойдем вместе.

Алексей не возражал.

В подъезде был полумрак. На втором этаже тускло горела лампа, и желтоватый свет скупо падал на площадку, порождая длинные уродливые тени.

— Не торопись, — предупредил Шевцов, — что-то мне здесь не нравится.

— Понял, — послушался Алексей, прижавшись к стене.

Интуиция у майора была почти волчья, и следовало ей доверять. Следующие два этажа поднимались молча, лопатками шлифуя стены. Вокруг было тихо, если не считать приглушенные вопли двух котов, раздававшиеся сверху. Где-то во дворе прозвучала сигнализация и смолкла через несколько секунд.

Поднявшись, Шевцов увидел, что дверь Афони Карельского слегка приоткрыта. Очень дурной знак. Проем не разглядеть — чернота.

— Не нравится мне это, — сдержанно заметил Шевцов.

— Заходим, товарищ майор? — спросил Алексей.

— Не торопись, — попридержал тот сержанта, — у меня такое ощущение, что за мной идет охота и некто приготовил мне сюрприз. — Он щелкнул зажигалкой и осветил пламенем вход. — Ага! Не ошибся! — победно проговорил он. — Видишь?

Теперь и Козырев увидел: на уровне колен от самой двери, в глубину комнаты, тянулся тонкий коричневый провод. Выглядел он безобидно, и только если поднапрячь воображение, можно было понять, что подобная вещица может быть злой.

— Разглядел, — стараясь скрыть подступивший к горлу страх, произнес Козырев.

Где-то на том конце металлической проволоки находилась смерть. Не та, что известна нам из сказок, а конкретная, даже осязаемая. На нее можно посмотреть. Даже осторожно потрогать руками.

Но лучше этого не делать.

Шевцов внимательно осмотрел провод и не торопился его перешагивать. В самой середине он имел небольшую слабину, провисая сантиметра на два, и уходил во взрыватель, торчащий из-за косяка округленной головкой. Майор достал карманный нож, извлек из него ножницы и, придерживая шнур, осторожно перерезал эластичный провод.

Шевцов взял в руки мину. Она была чугунной и ощутимо тяжелой, корпус ребристый. Взрывчатого вещества вполне хватило бы на то, чтобы разрушить половину подъезда. А следовательно, у него был очень серьезный недоброжелатель.

— Посвети.

Козырев щелкнул зажигалкой, и тьма высветила обшарпанные поцарапанные бока, с первого взгляда было понятно, что мина кустарная, отсутствовал лоск, присущий заводским игрушкам. Но человек, что сотворил эту адскую машинку, неплохо разбирался в подрывном деле. Насмотревшись, Шевцов аккуратно отложил ее. Неизвестный, приготовивший такой сюрприз, знал, что он заявится сюда непременно, и, возможно, откуда-то со стороны злорадно наблюдает за окнами четвертого этажа. Вероятнее всего, из машины.

Алексей уже прошел в комнату, включил свет.

— Погаси!

Сержант пожал плечами и надавил большим пальцем на выключатель — комната вновь погрузилась во мрак, напоминая преисподнюю.

Шевцов подошел к окну и осторожно приоткрыл край занавески. В дальнем конце двора стояла темная «восьмерка», цвета не разобрать — ночь. Словно почувствовав его заинтересованный взгляд, автомобиль, не включая габаритов, тихо выехал за угол дома.

Похоже, сюрпризов больше не будет, вот только куда подевался хозяин квартиры?

Афоня Карельский обнаружился в смежной комнате. Он сидел на дощатом табурете, расслабленно прислонившись спиной к стене, на шее длинное полотенце, стянутое на самом кадыке двумя бесхитростными узлами. Афоня Карельский был мертв, на его лице, сухом и обожженном полярным солнцем, застыла болезненная гримаса, которую вполне можно было принять за лукавое выражение, будто он сумел разгадать таинство бытия, не подвластное живым. На кухне не было следов погрома. А следовательно, удавку набросили неожиданно. Афоня Карельский не из тех людей, кто добровольно подставляет свою шею. И скорее всего их было как минимум двое: пока один душил, второй придерживал руки.

Шевцов внимательно осмотрел кухню. Абсолютный порядок, что и говорить, хозяин был известный чистюля, даже пустые бутылки он складывал в какие-то щеголеватые ящики, выкрашенные под хохлому. И совсем ничего такого, что свидетельствовало бы о присутствии нежданных гостей.

А вот это уже интересно. Шевцов наклонился и поднял небольшой кусок проволоки. Именно из такой была изготовлена растяжка. Трудно представить, что неизвестный умелец сооружал мину в присутствии Афони. А значит, вор тогда был уже мертв. Афоня Карельский был чрезвычайно осмотрителен и открыть дверь мог только человеку, которого хорошо знал и которому доверял. Если предположить, что им был Стась Куликов, то все укладывается в схему. Прежде за Куликом не наблюдалось игры в терроризм, и совсем не потому, что он имел репутацию гуманиста, просто у него был другой профиль. А следовательно, после ухода Кулика появился кто-то еще, сумевший угадать действия майора и подготовить неожиданную ловушку.

Шевцов поежился, думая о том, с каким хладнокровием киллер вворачивал взрыватель, поглядывая при этом в остекленевшие глаза убитого. Такие люди расчетливы и трезвы.

Вадим подошел к раковине и увидел махонькую пустую чашку с коричневыми подсохшими пятнами на самом донышке. Воспитанный, стервец, посуду за собой убрал, а вот вымыть поленился. Да, наш таинственный недруг большой оригинал. Трудно, конечно, ожидать, что он оставил на чашке отпечатки пальцев. Судя по грамотным действиям, профессионал.

— О чем вы думаете? — потревожил майора сержант.

— О том, что заявись мы сюда чуть раньше, то, возможно, столкнулись бы нос к носу с убийцами.

— Вы знали этого человека?

Подумав, Шевцов ответил как есть.

— Он был моим осведомителем.

— Интересная подробность.

— Ладно, вызывай группу, надо же что-то делать с этим покойником.

Неожиданно Шевцов улыбнулся.

— Чему вы радуетесь?

— Радоваться действительно нечему, но я вспомнил эксперта Балашина. Для него тяжелый день еще не закончился.

Глава 11

Шевцов всегда удивлялся тому, как это женщины в любой ситуации могут выглядеть так достойно. И это при том, что камеры напрочь лишены какого бы то ни было гардероба, а в наличии минимум косметики и всего лишь кусок хозяйственного мыла.

Но вот Ольга перешагнула порог следователя, и кажется, что она вышла не из стен сизо, а спустилась с высоты подиума: глаза подкрашены, брови подведены, губы искусно тонированы бледно-малиновым цветом, короткая юбка едва достигает колен, а темно-серые колготки вызывающе обтягивают плотные икры, тем самым подчеркивая стройность ножек. Верхняя пуговица на блузке небрежно расстегнута, что подталкивает мысль на самую буйную фантазию.

— Садитесь, — сухо произнес Шевцов.

Взгляд вопреки воле остановился на уровне колен, и потребовалось немало усилий, чтобы заставить себя поднять глаза. И только для того, чтобы увидеть лукавую усмешку: «Знаю я вас, мужиков. Все вы одним миром мазаны, стоит вам увидеть красивую бабенку, как тут же начинаете пускать слюни».

Чуть приподняв и без того короткую юбку, Ольга села, обнажив красивые ляжки. От юбки осталась только узкая полоска, больше смахивающая на пляжные бикини.

— Я слушаю вас.

Шевцов невольно улыбнулся. Еще немного, и он поверит в то, что именно он на допросе.

— Забавное начало. Это я вас слушаю и хочу задать вам первый вопрос. Вы знали такого человека — Ивашова Геру?

Крачковская заметно приуныла.

— Ах вот оно что. Да, я его знала.

— Можно вам задать один нескромный вопрос?

Ольга с легкостью приняла предложенную игру и ответила почти с кокетством.

— Смотря насколько он нескромный.

— Вы были с ним близки?

— Да.

— А вы знаете, что его нет в живых?

Неожиданно лицо Крачковской смялось в жалкую гримасу.

— Знаю.

— Вы кого-нибудь подозреваете в его убийстве?

Девушка неопределенно пожала плечами.

— Абсолютно никого. Подозревают только в вашем ведомстве.

— Хорошо, согласен, не буду спорить. У меня к вам есть еще вопросы.

— Пожалуйста, — великодушно снизошла Крачковская.

И любезно-разрешающий тон подследственной заставил Шевцова улыбнуться вновь: занятная она все же бабенка.

— А в каких отношениях вы были с Игорем Игоревичем Протасовым?

— В самых что ни на есть интимных, если вас интересует такая пикантная подробность. Послушайте, вы меня заперли сюда для того, чтобы установить круг моих сексуальных партнеров? — сказала она с раздражением. — Предупреждаю вас, их много. Я не веду их список, а следовательно, не могу помнить всех. И чтобы составить полный отчет, вам придется изрядно потрудиться.

Щеки Крачковской слегка порозовели от благородного гнева, что прибавило ее облику еще больше очарования.

— Вы знаете о том, что его тоже нет в живых?

Последние слова чувствительно затронули одну из ее душевных струнок, и губы ее болезненно дрогнули.

— Предположим, знаю, и что из того?

Ладони девушки обхватили коленные чашечки. Теперь она напоминала примерную лицеистку, трепетно внимающую наставлениям строгого педагога. Единственное, что разрушало этот образ, так это чрезмерно коротенькая юбочка.

— У нас есть серьезное основание полагать, что их убил один и тот же человек. Вы не догадываетесь, кого я имею в виду?

Ольга закрыла лицо руками.

— Боже мой! Боже мой! Это я во всем виновата! — неожиданно разревелась она.

Плечи ее мгновенно ссутулились. Наверняка где-нибудь в углу камеры, вооружившись осколком зеркала, она наводила макияж, который сейчас был безжалостно размыт.

— Я не должна была ему ничего рассказывать! Я не знала, что получится именно так. Он меня очень ревновал, — судорожные движения сотрясали плечи, делая ее еще более жалкой. — Не смотрите, пожалуйста, на меня, я сейчас очень некрасивая.

Шевцов про себя улыбнулся: вот уже и нет опасной преступницы, о которой еще утром заикался полковник Крылов. Перед ним сидела обыкновенная девчушка, не желавшая выглядеть перед мужчиной скверно.

— Хорошо, даю вам несколько минут, чтобы вы привели себя в порядок.

Шевцов отвернулся и с интересом принялся разглядывать паука на противоположной стене. На редкость забавные членистоногие обладают поразительной просачиваемостью: их можно встретить даже в абсолютно герметичных помещениях. Неизвестно, чем они там питаются, но паутиной обвешают все углы.

Крачковская зашуршала материей. Неожиданно Шевцова обожгла мысль: а что, если в это самое время его подследственная стаскивает с себя колготки? Занятная будет ситуация, когда он обернется и увидит, что она сидит на том же самом месте, в точно такой же позе, без одежды. Майор пожалел, что не закрыл дверь, понимая: если подобное произойдет, ему трудно будет объяснить происходящее вошедшему некстати начальству.

— Я готова, — сдержанно произнесла Ольга.

Шевцов повернулся и не нашел в подследственной никаких перемен. Он уже хотел было сделать ей комплимент, как увидел, что она вскинула руку. В ее ладони оказался газовый баллончик. И прежде, чем он успел что-либо предпринять, упругая ядовитая струя ударила ему в лицо. И он, опрокинувшись со стула, ударился виском о стену. Сильные спазмы перехватили горло, не давая дышать, Шевцов хотел встать, но, к своему ужасу, обнаружил, что ноги стали совершенно неподъемными, и запоздалая мысль, словно укор самому себе, прошила мозг: «Раньше надо было думать!»

Отворилась входная дверь, а затем злорадно дважды щелкнул замок.

* * *

Дом на Тимирязевской в Северном административном округе был единственным местом, куда могла пойти Ольга. Небольшая двухкомнатная квартира принадлежала ее бабушке, умершей в прошлом году. Отношения с ней не заладились с самого начала, и поэтому даже в самые трудные минуты Ольга предпочитала проводить время у своих подруг.

Комнаты, заполненные старыми вещами, вызывали у нее грусть по ушедшему детству. А еще в комнате пахло нафталином, которым, казалось, пропиталась не только мебель, но и каменная кладка. Порой Ольга ощущала, что ей не хватает именно этого запаха, с которым у нее была связана масса детских воспоминаний. Искать ее здесь не должны: с бабушкой у них были разные фамилии, а в последние годы они практически не общались.

Ольга Крачковская открыла дверь и шагнула в полумрак. На стене с правой стороны находился выключатель, он был там все время, сколько Ольга себя помнила. Обои вокруг него обтерлись настолько, что просматривался белый камень. Пальцы скользнули по гладкой прохладной поверхности.

— Стоять! Лицом к стене! — дохнуло в лицо чье-то теплое дыхание.

— Только не убивайте! Прошу вас, — взмолилась Крачковская.

Неожиданно вспыхнул свет, заставив ее зажмуриться до боли в глазах.

— Господи, это ты, — с облегчением произнесла Ольга, увидев Куликова, и ноги ее бессильно подкосились.

Сейчас Стась выглядел на редкость по-домашнему: крупный мускулистый торс прикрывала рубашка с длинными рукавами, надетая наспех. Он даже не застегнул ее на пуговицы, и кустики черных волос неряшливо торчали из распахнутого ворота. На ногах обыкновенное спортивное трико, особенно трогательно смотрелись ступни, лишенные какой бы то ни было обувки. Облокотившись о дверной косяк, он казался расслабленным, словно только что проснулся. Обычный муженек, терпеливо дожидающийся женушку.

— А кого ты думала увидеть на моем месте? — Лицо Куликова приобрело лукавое выражение.

— Знаешь, я ведь чуть не описалась от страха, — придя в себя, проговорила Ольга. — Всякое могло быть. На твоем месте мог оказаться насильник.

— Только не надо мечтать.

Девушка обиженно поджала губки.

— Ты смеешься, а мне минуту назад было не до шуток.

Куликов приблизился и, выставив вперед руки, поймал ладони Ольги в свои и мягко ее притянул к себе. Ее язык, податливый и одновременно сильный, шуровал у него во рту заблудившимся разбойником. Он едва не задохнулся от нахлынувшего желания.

— У меня кружится голова, — призналась Ольга, чуть отстранившись.

— Тогда я тебе завидую, — очень серьезно ответил Стась, — я уже давно потерял голову. И знаешь, отчего?

— Даже не подозреваю.

— Я тебе открою секрет. Моя причина — это ты!

— Но как ты оказался здесь? Я тебя не ждала.

— Ты забыла, ведь мы с тобой полгода назад провели здесь два прекрасных дня.

— Да, действительно, вспоминаю. Что поделаешь, девичья память коротка, — смущенно протянула Ольга. — Ты тогда был очень нетерпелив и овладел мною прямо в коридоре.

— Звучит с упреком, — чуть обиделся Куликов, — но тогда мне показалось, что тебе очень понравилась моя инициатива. — Ольга презрительно фыркнула. Куликову осталось только улыбнуться. — Во всяком случае, ты не возражала… активно.

— Надеюсь, эта сцена сейчас не повторится и для продолжения беседы мы выберем двуспальную кровать? Кстати, она находится в той комнате, — потянула Крачковская Стася в глубину квартиры. — Надеюсь, ты не осквернил ложе посторонним присутствием? — строго посмотрела Ольга на него. — Только не нужно оправдываться! Я этого не выношу.

— И не собираюсь. Ты просто прелесть! — Куликов притянул к себе Ольгу и почувствовал под ладонями крепкое и горячее, готовое к любви тело.

— Почему ты меня не спрашиваешь, где я была?

— Я это знаю.

— Вот как? Мило. Тогда почему не интересуешься, как я выбралась?

— Если бы ты знала, сколько мне стоило твое освобождение.

Ольга с удивлением посмотрела на смеющееся лицо Куликова.

— Значит, это ты устроил, чтобы мне передали баллончик?

— Не только устроил, но и подсказал через своего человека, как тебе удачнее им воспользоваться, и вижу, что ты не оплошала. Почему же ты не спрашиваешь, как тебя из здания выпустили? Там ведь тоже охрана стоит.

Ольга растерянно заморгала глазами:

— Как-то не подумала.

— Зато я подумал обо всем, детка, — без бахвальства, но с едва заметным превосходством протянул Куликов. — Этот милый мальчик, что стоял у входа и не спросил у тебя пропуск, за подобную любезность получил столько, что ему хватит на самую дорогую иномарку.

— А что ему за это будет? — не без интереса спросила девушка.

— Вот оно, женское начало. Жалеешь. Даже если его уволят из милиции, он может считаться вполне состоятельным человеком, — успокоил Куликов.

— Хватит. Давай забудем обо всем на свете. Я больше ничего не хочу слышать, — призналась Ольга.

Она чуть отстранилась от Куликова, потом обхватила ладонями его лицо и прижала к себе. Жадными сухими губами впилась в его рот. И, чуть покусывая его губы, протолкнула глубоко свой язык, стараясь отыскать десны. Поцелуй был страстный, даже агрессивный. Весьма впечатляющее начало. Куликов почувствовал, как внутри его вспыхнул тлеющий уголек, и он ответил ей таким же горячим поцелуем. Их языки встретились, на секунду остановились, будто бы для знакомства, а потом завели хоровод, от которого обоим сделалось жарко.

Глава 12

Полковник Крылов умел держать паузу. Вызовет к себе в кабинет и молчит минут пять, нагоняет жути. А потом начинает стучать пальцами по столу, уподобившись генералу Прохорову. Получается что-то вроде барабанного боя, некая прелюдия перед основательной поркой. Такое действо выдерживали немногие и, потупив глаза, винились перед полковником, словно несмышленые ягнята перед волком, оскалившим зубастую пасть.

Явная ошибка!

Нарушение тишины воспринималось полковником как бестактность, сравнимая разве что с поведением солдата-первогодка, посмевшего прервать высокое начальство на полуслове.

В порыве гнева полковник мог стукнуть кулаком по столу и одним взглядом испепелить дерзкого. По собственному опыту Шевцов знал, что самое благоразумное в этой ситуации — полнейшее молчание, причем его нужно довести до высочайшего мастерства и не делать вид, что интересуешься интерьером в комнате, а с унылой физиономией рассматривать истертый линолеум. И вид кающегося грешника не должен вызывать сомнения. В то же время полезно не предаваться особой печали, а наслаждаться внезапно свалившейся тишиной с таким же чувством, какое испытывают жители мегаполисов, случайно оказавшиеся в лесу.

Наконец полковник развел руками и произнес колючие слова, вкладывая в них гамму интонаций.

— И что дальше, майор?

Шевцов только пожал плечами. Что тут ответишь, когда вопрос звучал как утверждение: «Ну и дурак же ты, майор!»

И, не дождавшись ответа, полковник продолжал:

— Сплоховал ты, Шевцов. Когда мне об этом доложили, я даже не поверил. С твоим опытом — и вляпаться, как обыкновенному стажеру. Что скажешь в свое оправдание?

Ответить и в самом деле было нечего. Это был тот самый случай, когда полковник был прав.

— Ну что тут сказать, товарищ полковник, крепко лопухнулся. Только ведь ей кто-то передал газовый баллончик. А каким образом она из здания вышла? Как ее пропустили?

Крылов махнул рукой.

— Здесь уже разбираются. Один из тех, кто дежурил на вахте, сказал, что живот прихватило, говорит, едва в штаны не наложил. Вот этих пяти минут ей вполне и хватило, чтобы из здания выскочить. Ладно, там все проверят. Смотрят его связи, тут у него тоже не все чисто. Но вот газовый баллончик действительно серьезная вещь. Не исключено, что в камеру ей переслали записочку с инструкциями, где он будет лежать и как им воспользоваться. Перед тем, как войти к тебе в кабинет, она посетила и туалет. Кто знает, может быть, там она и обнаружила подарочек. Вот так-то! Ладно, с этим мы тоже как-нибудь разберемся. Меня интересует, как ты будешь действовать дальше.

— Круг знакомых Куликова уже обозначен. Во всех местах его возможного появления мы выставили своих людей. Так что, думаю, на воле ему оставаться лишь несколько дней.

Крылов вновь застучал пальцами по столу, что выдавало его высокое напряжение.

— А тебе не кажется, что он может просто куда-то скрыться? Ну, скажем, уехать?

Шевцов отрицательно покачал головой, на такой вопрос у него был ответ:

— По оперативным данным, за ним ведут очень серьезную охоту воры в законе. Он приговорен! Самое разумное для него сейчас — это затаиться, что, я думаю, он и сделает. Если он появится на вокзале, то может быть опознан и задержан. В этом случае он попадет в сизо, и до суда ему просто не дадут дожить.

— И все-таки, на чем основан твой оптимизм?

Похоже, объяснения майора не произвели на Крылова должного впечатления.

— Вчера вечером наши люди в районе Нового Арбата засекли Сергея Ковылева, ближайшего друга Куликова.

— Что он там делал?

— Этот район является сферой его влияния. Часть ресторанов и магазинов находится под его «крышей». Пробыл он там недолго, переговорил с владельцами магазинов, видно, давал им понять, что не стоит строить иллюзии относительно собственной свободы. А потом неожиданно ушел.

— Он был один?

— Абсолютно! Из разговоров с хозяином ресторана мы поняли, что тот предлагал ему в сопровождение боевиков, но Ковыль категорически отказался.

— Что это он так не ценит свою жизнь?

— Скорее всего, просто опасался засветить своего хозяина. Наши люди проследили за ним до самого его дома и установили за его квартирой наблюдение.

Стук прекратился. Очень ободряющий признак.

— Хорошо.

— Так или иначе, он непременно выведет нас на Куликова. А потом, может быть, не так и плохо, что Крачковская сбежала. Особа она эксцентричная, непредсказуемая. Наверняка она нам не все сказала и обязательно будет искать встречи с Куликовым. А двоим куда труднее скрыться, чем по отдельности.

Крылов, казалось, успокоился окончательно.

— Ладно, действуй, это твой последний шанс, — покачал указательным пальцем полковник.

Глава 13

— Ты уже поднимаешься? — обиженно спросил Куликов, когда Ольга откинула одеяло и босиком зашлепала к стулу, на котором лежала ее одежда.

Странно, однако. Вчера он сумел раззадорить ее так, что, казалось, Ольга в страсти будет швырять вещи направо и налево, но сегодня каждый элемент ее одежды лежал на месте, аккуратно, как будто был выставлен на продажу.

Ольга накинула на себя прозрачную рубашку, которая очень выгодно подчеркивала ее овалы, и, вдев стопы в тапочки, направилась на кухню. Куликов подметил за Ольгой еще одну приятную особенность: прежде чем заняться любовью, она заправляла кофеварку водой и молотым кофе. А потом ей было достаточно только нажать на кнопочку, и через пять минут она подавала ему в постель дымящийся и завораживающе пахнущий напиток. А если добавить туда ложечку коньяка, то получается просто божественно, а для поднятия тонуса незаменимо.

Порой Куликову казалось, что его подруга состоит из одних добродетелей, и он улыбался при мысли о том, как далеко это от реальности.

Через несколько минут Ольга принесла кофе на маленьком цветастом подносе и, чуть поклонившись, поставила на столик возле кровати. При этом она так изящно изогнулась, что он едва удержался, чтобы не погладить выставленное вперед бедро. Едва пригубив, он обнаружил в кофе присутствие чудодейственного «Наполеона» и остался доволен, что в своих ожиданиях не ошибся. Ольга умела угадывать его желания.

Теперь завершающий поцелуй, спокойный, без прежнего азарта, и непременно в щеку. Ольга оставалась верна себе, и Стасю Куликову это нравилось.

Выпив кофе, Стась подошел к окну. Уже рассвело, но утренние сумерки продолжали цепко держать в своих объятиях город, скрадывая очертания зданий. Под самыми окнами соседнего дома он увидел «восьмерку». В салоне два человека, лиц не рассмотреть. Удивительно, но у него было такое ощущение, что он уже видел и эту машину, и людей, сидящих в ней. Водитель повернул голову и, как показалось Стасю, даже посмотрел на его окна. Странные, однако, ребята, что они могут делать в пустынном дворе в такую рань? Нормальные люди либо еще дрыхнут, либо занимаются любовью.

Новый поцелуй вывел его из задумчивости. Ольга мягко ткнулась ему в шею, уснувшее желание пробудилось вновь. Стась повернулся с намерением обнять Ольгу покрепче, но она стояла уже одетая: в черных узеньких брюках, красивую грудь обтягивала кофта розового цвета, застегнутая на все пуговицы.

— Ты куда-то уходишь? — Рука, готовая к нежности, успокоилась на талии девушки.

— У меня нет абсолютно ничего в холодильнике, — чуть капризно пожаловалась Ольга. — А мне моя мама говорила, что сытый мужчина — это всегда добрый мужчина. Я хочу, чтобы ты был не только добрым, но и мягким, как плюшевый мишка, и постараюсь сделать для этого все. В общем, не скучай, дорогой, я скоро приду.

Она развернулась на каблуках и направилась к двери. У самого порога она обернулась, послала на прощание воздушный поцелуй и распахнула дверь.

То, что произошло в следующую секунду, можно было сравнить с ударом неба о земную поверхность, когда оно не только разлетается на мелкие куски, но и мегатоннами своего веса раскалывает землю до самых недр. Взрыв был оглушительный, он заставил содрогнуться стены, выдул окна на асфальт, а Ольгу, словно тряпичную куклу, швырнул о противоположную стену с такой силой, что Стась услышал треск ломаемых костей, неприятный, будто кто-то раздавил яичную скорлупу.

Вышибленная дверь, крутанувшись два раза в воздухе, сокрушила на своем пути шифоньер и опрокинулась на Куликова, разодрав расщепленным деревом грудь. Боли он не чувствовал, из возникшего хаоса его глаза выделяли только Ольгу. Поднявшись, подошел к ней, распластанной. Лицо девушки было гладкое, без всяких порезов, только в уголках губ тоненькая струйка крови.

— Оленька, — тихо позвал Стась. — Нет… Нет! — И, осознав весь ужас случившегося, он обхватил голову руками, словно от нестерпимой боли, и закричал: — А-а-а-а!! — но голоса своего не услышал.

Ольга безмолвствовала. Неживые глаза смотрели в никуда. От соседнего дома бесшумно отъехала «восьмерка».

Часть 4

Глава 1

Бильярдный клуб — не просто место, где загоняют шары. В первую очередь это общение и большая игра, тут крутятся немалые деньги. По воскресеньям в клубе собираются профессионалы высочайшего класса, так сказать, высшая лига, люди почтенные, те, кто дружит с кием не одно десятилетие. Они угадывают настоящего игрока с первого взгляда, им достаточно было взглянуть, как держит партнер кий, чтобы определить его возможности по десятибалльной шкале.

Несмотря на внешнее спокойствие, страсти здесь бушуют серьезные. Это тот самый случай, когда за внутренним напряжением, способным свернуть в клубок стальную пружину, не рассмотреть на лице даже тени волнения. Если оно и проявляется, так это в ленивых движениях. Лишь иной раз в порыве страсти может разлетаться кий, да и то его ломают не о голову соперника, а об стену.

Одним словом, бильярд — игра интеллигентная.

Клетчатого Куликов увидел сразу, едва вошел в клуб. Опершись обеими руками о борта стола, он давал ценные наставления длинноволосой блондинке.

— Так ты до шара не достанешь, ты ножку на борт поставь, чтобы упор был. Пальцами обопрись о стол, а большой отставь, на нем кий лежать будет. Хочешь, я тебя за попку пока подержу, чтобы тебе удобнее было? — очень серьезно предложил свою помощь Клетчатый.

Женщины в бильярдном клубе были нечастыми гостьями. Они не приходили в одиночку и, как правило, были подругами некоторых завсегдатаев. Лишь немногие из них со временем превращались в достойных партнеров, но мужчины не отказывали себе в удовольствии давать им дельные советы, как если бы это был не игровой зал, а двуспальное ложе.

— Ничего, как-нибудь справлюсь, — довольно твердо заверила девушка и поставила колено на борт.

Юбка была короткая, очень удобная для игры в бильярд, и взгляды всех присутствующих невольно обратились к ее ногам, чтобы по достоинству оценить выбранную позицию. На лицах игроков появились понимающие улыбки, каждый из них думал об одном и том же — ничто так не украшает бильярдный стол, как красивые женские ноги. Длинные волосы каскадом спускались с хрупких плеч и едва касались зеленого сукна, но, похоже, золотистая россыпь не мешала девушке в игре. Махнув головой, она отправила пряди за спину, открыв для обзора красивое тонконосое лицо с гладкой и белой кожей, на скулах мягкий румянец смущения.

Бесспорно, девушка была очень недурна и заглянула в клуб прямехонько с финала конкурса красоты.

Чуть поджав губы, она уверенно обхватила правой рукой кий, а левую выставила для упора, сильно отогнув в сторону большой палец. Секунду она примеривалась, а потом быстрым и одновременно мягким ударом отправила «оттяжку». Шар, получив ускорение, мгновенно опрокинулся в лунку, а биток, завращавшись, откатился назад.

В зале одобрительно загудели, отчего румянец на щеках девушки стал насыщеннее. Не сдержал улыбки и Куликов. Кроме внешне красивого эффекта, «оттяжка» считалась одним из самых трудных ударов, здесь требовалось мастерство, которое вырабатывается многочасовыми тренировками.

— Ты можешь не сползать со стола, — ненавязчиво посоветовал Клетчатый, — это тебе идет. Да и удар от этого получается хорошим.

— Я учту твой совет, — пообещала блондинка и, чуть распрямив гибкую спину, встала обеими ногами на пол.

Девушка напоминала красивую ухоженную болонку, которую очень хотелось приласкать, а то и взять на руки, но всегда следовало помнить о том, что эта маленькая мохнатая тварь способна вцепиться в палец.

— Я вижу, у тебя появились ученики, — произнес Куликов, пожимая вялую руку Клетчатого.

— Ты зря сюда явился, тебя могут найти, — безучастно заметил Клетчатый. — И вообще, нужно иметь отчаянную смелость, чтобы вот так расхаживать по улицам, когда знаешь, что твоей физиономией оклеены в городе все углы.

— Здесь ты прав. Я становлюсь популярным.

Девушка приготовилась к следующему удару. На этот раз ее ожидал прямой шар в среднюю лузу, и, судя по ее стиснутым губам, она была полна решимости забить и его. Куликов посмотрел на ее ноги, на ситуацию, создавшуюся на столе, и не без сожаления подумал, что в этот раз блондинка не будет залезать на стол. Достаточно взглянуть на ее ноги, чтобы понять: бильярд — не только интеллектуальная игра, но и очень красивая. Чем-то неуловимым эта девушка напоминала ему Ольгу.

— Видно, твои дела не так уж плохи, если ты умудряешься шутить, — попытался улыбнуться Клетчатый.

— У меня к тебе есть разговор, ты уделишь мне пять минут своего времени?

Клетчатый внимательно посмотрел на Кулика и спокойно ответил:

— Отчего ж не уделить. Пожалуйста.

Девушка тем временем перегнулась через стол — крепкие груди зависли над зеленым полем огромными кеглями, а ее фигура при этом приняла пикантную позу. Клетчатый не без изящества провел ладонью по ее отставленной назад попке и сладко проговорил:

— Обожди меня, красотуля, я скоро вернусь.

На грубоватую ласку девушка отозвалась лишь легкой улыбкой. Было похоже, что подобное обращение для нее не в диковинку и она привыкла к мужланским выходкам своего кавалера.

— Хорошо.

Удар был выполнен безукоризненно, накатом. Шар провалился в лузу и, пару раз качнувшись в сетке, затих.

— Где у тебя здесь можно поговорить?

— Пойдем в комнату отдыха. Там нас не побеспо-коят.

Среди играющих Куликову померещилось знакомое лицо. Он хотел повнимательнее всмотреться в его черты, но мужчина, словно заметив интерес к своей персоне, неожиданно отвернулся.

Комната и впрямь оказалась уютной. Вдоль стен кожаная мягкая мебель. Диван широкий, вполне пригодный для того, чтобы не только отдохнуть самому, но и предложить рядышком место приятной собеседнице. Вот в такой комнате и можно давать квалифицированные уроки бильярдной игры. Наверняка длинноволосая блондинка идеально вписалась бы в интерьер с мягкой мебелью цвета молочного шоколада.

Клетчатый устроился на диване, опершись локтями о валик. Куликов сел в кресло и мгновенно провалился вниз. Их разделял небольшой журнальный столик, на котором стояла пустая бутылка из-под пива и пепельница с окурками. В остальном полнейший порядок.

От Куликова не укрылась настороженность, с какой Клетчатый на него посматривал, однако вопрос тот сумел задать с полнейшим безразличием.

— О чем базар будет?

— Ты на какой машине катаешься?

— Хм… Неожиданное начало. Я-то думал, что у тебя и впрямь что-то серьезное. У меня машин целый автопарк: четыре джипа, два «мерса», «БМВ» стоит, потом «Вольво» последней модели, про отечественные я не говорю, их просто навалом. Я их даже не считаю.

— Меня интересует «восьмерка», — улыбнулся Куликов, получилось кисловато, — цвета «мокрый асфальт». За последнюю неделю она мне встречалась дважды, и в обоих случаях я едва не лишился головы.

— Послушай, Кулик, что-то я тебя не понимаю. Какое отношение это имеет ко мне? — Голос Клетчатого звучал обыкновенно, но это был тот самый случай, когда он мог лопнуть звенящей угрожающей нотой. — Ты мне что-то предъявить хочешь?

— Сейчас объясню. — Кулик сунул руку в карман и извлек из него свой любимый «глок». Ствол был нацелен прямо в лоб Клетчатому. — Эту машину я первый раз встретил у тебя во дворе. Левое крыло у нее чуть поцарапано. Последний раз я видел точно такую же машину, когда она отъезжала со двора, где ты заложил фугас. Как видишь, я остался в живых, но погибла девушка, которая мне очень дорога. Я не прощаю таких вещей.

В левой руке у Куликова оказался глушитель. Не опуская пистолета, он торопливыми движениями стал наворачивать его на ствол.

— Послушай, Стась, давай поговорим начистоту. Как-никак мы с тобой бывшие подельники, а это много значит. Мы должны доверять друг другу. Ты мне заказал убрать того мента, я это и делаю. Если не веришь, можешь проверить, — голос Клетчатого дрогнул.

— Да. Я это знаю. Тем более странно, почему ты вдруг изменил своему слову. На это нужны веские причины. — Куликов навернул глушитель. — Или тебя кто-то очень хорошо попросил об этом?

— Но почему ты думаешь, что это именно моя машина?

— Все очень просто, Клетчатый: в последний раз я сумел рассмотреть номер «восьмерки». Кстати, именно такая машина стоит у входа в клуб.

В этот раз улыбка выглядела зловещей. Куликов не шутил.

Клетчатый побледнел, и на крупном его носу отчетливо обозначились темно-красные прожилки.

— Не торопись, Стась, ты делаешь ошибку. Ты же знаешь, нас связывает многое. Представь себе, эта машина не моя, ну бля буду, не моя! — стукнул себя в грудь Клетчатый. — Давай я тебе сейчас все объясню… Ну, ты положил бы волыну, а то ведь разговаривать так невозможно. Пальнешь, и тогда не узнаешь, кто твою подругу замочил.

Губы Куликова болезненно дрогнули.

— Так ты и об этом знаешь? — Поколебавшись, он положил пистолет на край стола. — Слушаю тебя.

— Тебя действительно пасут уже несколько дней, странно, что ты этого не замечал, — с жаром принялся рассказывать Клетчатый. Он даже подался вперед, будто надеялся, что в этом случае его слова зазвучат более проникновенно. — Оказывается, ты многим перешел дорогу…

Неожиданно он пнул ногой журнальный столик, который, перевернувшись, опрокинулся прямо на сидящего Кулика. Пистолет грохнулся на пол и скользнул под ноги Клетчатому. Тому хватило доли секунды, чтобы поднять его и направить толстый хищный ствол в лицо Куликова.

— Кажется, мы поменялись местами. А ты, Кулик, глупец, не ожидал я, что ты пушку на стол положишь. Хотя, если разобраться, ничего в этом удивительного нет, ты всегда любил остро разложенные пасьянсы.

— Ты не выстрелишь.

— Почему же? — удивился Клетчатый.

— Что ты будешь делать с трупом? Ведь все видели, что мы зашли вместе.

Клетчатый торжествовал:

— Вот здесь ты ошибаешься, никому и в голову не придет интересоваться твоей персоной. Думаешь, я буду проделывать подобное в первый раз? — Клетчатый кивнул на соседнюю дверь и продолжал: — Ту комнату я называю разделочной. Когда я пальну в тебя из этой штуки и ты станешь неподвижным, я оттащу тебя за ноги туда, где тебя разберут на части, аккуратно упакуют в полиэтиленовые мешки, а затем похоронят на мусорной свалке. Прямо скажу, незавидные перспективы.

Клетчатый наслаждался своим превосходством и не собирался скрывать этого. Поневоле почувствуешь себя полубогом, когда знаешь, что от легкого усилия твоего указательного пальца зависит жизнь человека.

— Ты мне так и не скажешь, кто тебя перекупил.

— А какая тебе разница, если через полторы минуты тебя не станет? — скривились губы Клетчатого.

— Это Назар Колотый не решился сам пачкаться и поэтому нанял тебя.

Клетчатый явно заскучал, зевота растянула его рот, и ствол пистолета слегка качнуло в сторону. Скорее всего он уже причислил своего собеседника к покойникам, и ему жаль было терять время на мертвеца.

— Возможно, у тебя с Колотым и были какие-то трения, но здесь ты ошибаешься, он не заказывал тебя. Меня перекупил другой человек, которому ты очень насолил.

Лицо Куликова болезненно поморщилось, теперь он понимал, что ему не померещился человек, которого он повстречал в бильярдном клубе, и наверняка тот сейчас припал к двери, чтобы насладиться впечатляющей сценой расправы.

— Вот оно что.

Клетчатый заулыбался.

— Ага, вижу, ты догадался.

— Почему он обратился именно к тебе?

— Здесь все просто, Кулик: любовь к бильярду. Посещаем один и тот же клуб. Каким-то образом он узнал про мое увлечение (ах, уж эти разговорчивые клиенты!) и заказал тебя. Расправившись с тобой, я снимаю сразу две головные боли: мне не нужно будет, во-первых, выслеживать этого майора, который неожиданно поумнел, а во-вторых, бояться за собственную шкуру. В этой ситуации есть еще один занятный момент — острота ощущений, очень люблю растерянные физиономии в финале.

Клетчатого и Куликова разделяли каких-то три метра. А что, если сейчас оттолкнуться ладонями от подлокотников, подбросить свое тело вверх, а затем, вцепившись пальцами в горло Клетчатого, держать его за кадык до тех пор, пока он не испустит дух? На это потребуется несколько секунд. Не выйдет — на курок Клетчатый надавит гораздо быстрее, и скорее всего сам Кулик дотянется до него уже мертвым.

Видно, на лице Куликова уже отразилось какое-то решение, и Клетчатый поспешно проговорил:

— Но-но, даже и не думай об этом!.. А ты знаешь, я никогда не подозревал, что ты очень хороший собеседник, а как ты можешь держать паузы — просто заслушаешься!

Рука Куликова скользнула к правому карману брюк. Удобно расположившись в складках подкладки, лежал малогабаритный пистолет. Однако крохотный калибр легко пробивал кевларовую ткань мягких бронежилетов.

— Послушай, Клетчатый…

— Руку назад! Назад!..

Негромко треснул выстрел, и, видно, расстроившись от такого непослушания, Клетчатый откинулся на спинку дивана, выронив пистолет.

Куликов поднялся и не без интереса посмотрел в мертвое лицо Клетчатого, которое сейчас было необыкновенно удивленным. Пистолет лежал здесь же и выглядел невинно, как младенец в купели. Длинный глушитель казался нелепым и уродливым. Пистолет имел маленькую хитрость, стоившую Клетчатому жизни: выстрел производился с тыльной стороны ствола. Куликов взял пистолет, несколькими резкими поворотами открутил глушитель, после чего положил оружие во внутренний карман куртки, сюда же спрятал глушитель.

В бильярдном клубе страсти накалялись. Это Куликов понял, едва открыл дверь. Блондинка, опершись правой коленкой о борт и высоко подняв рукоятку кия, намеривалась провести отвесный удар. Судя по ее решимости, она не желала разочаровывать собравшихся, которые взирали на нее почти с восхищением. Замок комнаты отдыха сухо щелкнул, оставив Клетчатого в полнейшем одиночестве.

На Куликова никто не обратил внимания. И среди присутствующих не обнаружилось человека, который показался Куликову знакомым. Приняв вид праздного гуляки, он уверенно прошел через зал, взялся за ручку двери. Прозвучал сухой и звонкий щелчок, а следом раздался взрыв восторга — у дамочки получился дубль.

Куликов вышел из клуба. В лицо пощечиной ударил порыв ветра. Осмотревшись, Куликов «восьмерки» не увидел.

Глава 2

Зрелище было не из приятных. Взрыв вырвал кусок стены и раскидал обломки кирпичей по всему подъезду. В квартире тоже было неладно — полнейший хаос, и только по коврам, заваленным штукатуркой, и по добротной мебели, почти антикварной, можно было предположить, что некогда здесь был уют и порядок. У дальней стены комнаты, среди поваленных и разрушенных стульев, лежала девушка лет двадцати. Глаза удивленно распахнуты, они с наивной грустью свидетельствовали о том, что она не успела насмотреться на окружающий мир. Смерть пока не исказила ее черты, и единственное, что отличало ее от живых, так это неестественная белизна кожи.

Кроме оперов, у трупа хозяйничал и вездесущий Балашин. Унылое выражение его лица было под стать случившемуся. В этот раз он был без практикантки.

Ноги у покойной были неестественно надломлены, но что особенно удивило Шевцова, так это то, что в руке она продолжала сжимать сумочку. Интересно, куда она могла торопиться в столь ранний час?

Шевцов осторожно вытянул сумочку из неживой руки, щелкнул замком. Ничего особенного: косметичка, помада, мелочь, две фотографии, на одной из них — женщина средних лет, правильные черты лица, и очень напоминает Ольгу Крачковскую, очевидно, мать, на другой — она с Куликовым. Фотография выполнена красиво, на фоне одиноко стоящей березы (очень нехороший знак — к расставанию). Оба счастливые, определенно между ними была любовь. Добрая, искренняя фотография.

Шевцов положил снимки в карман, покойнице они больше не понадобятся, а дело значительно обогатят.

— И что ты обо всем этом думаешь? — спросил Шевцов у Балашина, который с лентой в руках скорее напоминал могильщика, снимающего мерку, чем обыкновенного эксперта.

— Два проникающих ранения, одно — в брюшную полость, другое — в грудную клетку, в область сердца, — буднично констатировал Кирилл Олегович, будто за сегодняшнее утро он осмотрел целый десяток покойников. — Что еще можно сказать? Смерть наступила мгновенно. Жаль. Красивая была девушка.

— Это уж точно.

На лице патологоанатома отразилось едва заметное любопытство:

— Вам приходилось встречаться, когда она была живой?

— И не только встречаться, мне довелось ее допрашивать.

— Кто же она?

Любопытство Балашина усилилось. Подобное с ним происходило крайне редко. Иногда Шевцову казалось, что медэксперта, кроме трупов, ничего не интересует. Однако поди ж ты, не чужды самые что ни на есть человеческие эмоции.

— Она подруга Куликова.

— Ах во-от как, — протянул Кирилл Олегович и посмотрел на Крачковскую вновь, как если бы увидел ее впервые. — Красивая.

— Кстати, а где ваша практикантка?

— Сказала, что сегодня не может. Заболела. Ничего удивительного, какое девичье сердце выдержит целую кучу покойников?

Стараясь не наступать на обломки штукатурки, в комнату прошел Алексей и чуть тронул Шевцова за плечо.

— Товарищ майор, там к вам какой-то старик пришел.

— А в чем дело? — насторожился Шевцов.

— Говорит, будто бы видел, как произошел взрыв.

— Интересно. Пойдем, где он там? — повернулся Шевцов, зацепив каблуком кусок кирпича, и вышел на лесничную площадку.

Старик оказался колоритным: высокий, неимоверно худой. Длинные седые волосы белыми сосульками спадали на плечи. У каждого, кто его видел, невольно закрадывалась мысль, что он не стригся с самого рождения. Знатная была и борода: широкая, лопатой, и создавалось впечатление, что росла она от земли. От старика веяло лешими, дремучими лесами и колдовскими травами, вот сейчас распрямит спину, упрет жилистые руки в бока да начнет волховать.

Однако, вопреки ожиданию, старик заговорил без былинной вычурности.

— Это вы здесь главный? — обратился он к Шевцову.

— Пока я, — честно ответил майор. — А что вы хотели?

— Я тут свою таксу обычно по утрам выгуливаю, — с мягкой лаской в голосе сообщил старик.

Шевцов чуть заметно улыбнулся. Все-таки странно наблюдать былинного волхва в сопровождении самого обыкновенного пса. Такого старикана легче представить в каком-нибудь заснеженном языческом лесу с филином на плече, сжимающим в правой руке суковатый посох.

— Я что-нибудь не так сказал? — забеспокоился старик. При этом на его благородном лице появилась виноватая улыбка.

— Нет, что вы, — слегка смутился Шевцов. — Просто подумал о своем. Продолжайте, пожалуйста, я вас очень внимательно слушаю.

Старик заметно приободрился.

— Так вот, гуляем мы с ней. Поводок я отпустил, она у меня бегает по двору, территорию метит. У меня кобель, знаете ли, — не без достоинства произнес он. — Время раннее, от нечего делать я дома разглядываю. Смотрю, кто спит, кто не спит. Светящихся окон уже много было, народ потихонечку пробуждался. Я поднял голову, и тут как грохнет! — энергично взмахнул руками старик. — На асфальт стекла посыпались. Весь дом без окон остался. Но что мне особенно странным показалось, так это то, что машина во дворе стояла, «Жигули». Ну, такая, что с двумя дверцами. Знаете?

— «Жигули» восьмой модели, — уточнил майор Шевцов.

— Так вот, — продолжал дальше старик, воодушевленный вниманием. — Прежде я ее здесь не заметил, а они ведь у нас все на виду. Я еще до взрыва обратил внимание, что в машине кто-то сидит, но виду не подавал. И странно мне как-то было: раннее утро, а они сидят себе без дела, ни о чем не разговаривают, а только по сторонам посматривают. А когда взрыв прозвучал, они со двора уехали.

— Номер вы запомнили? — поинтересовался Шевцов больше по привычке, чем в надежде услышать утвердительный ответ.

Старик выглядел оскорбленным.

— Я же знаю, что в таком деле важна любая мелочь. А номер я запомнил сразу, как только подозрительную машину увидел. А потом, уже после взрыва, даже записал, чтобы не забыть. Где же это он у меня? — похлопал он себя по карманам. — Ах вот, нашел. — Старик вытащил из брюк смятый листок и протянул его майору. — Записал вот, а то совсем памяти не осталось… Склероз, будь он неладен!

Шевцов осторожно вытянул листок, все еще отказываясь верить в свалившуюся удачу, и, прочитав, вернулся в комнату.

Телефон был покрыт слоем белой пыли, на трубке неровные следы от пальцев — кто-то уже пытался звонить. Смахнув пыль ладонью, майор взял трубку и набрал номер.

— Это майор Шевцов говорит. За кем записана машина с номером… М… Да, да. Мария. Семьсот девя-носто три… — Несколько секунд он ожидал. Глаза невольно скользнули по неподвижному телу. Теперь Крачковская была накрыта, белая запыленная простыня выполняла и роль савана, из-под которого трогательно выглядывали крохотные ступни. — Хорошо… Да… Я записываю. — Он вытащил из кармана ручку и на этом же листочке записал адрес. — Все, спасибо, — бросил он трубку на рычаг. — Ну, чего стоишь? — кивнул он сержанту, находившемуся рядом. — Сейчас едем на Волгоградский проспект, обнаружился хозяин «восьмерки».

Сев в машину, Шевцов распорядился, закрывая за собой дверцу:

— Давай в темпе, времени в обрез.

— Значит, с музыкой! — объявил Алексей и, включив сирену, выехал на проспект.

— Кто живет по этому адресу? — полюбопытствовал он чуть погодя.

— Ни за что не догадаешься! — хмыкнул майор. — Помнишь Кобылью пядь и трупы в микроавтобусе?

— Разве такое забудешь, — невесело отозвался сержант. — Полковник в те дни у личного состава все жилы вытянул. До сих пор это дело вспоминают.

— А помнишь директора, из-за которого все тогда завертелось? Ему во время аварии тачку сильно расколотили.

— Конечно, помню. Он еще свою охрану отправил разбираться.

— Так мы к нему и едем.

— Интересные дела, — присвистнул Козырев.

«Уазик», набирая скорость, стремительно врезался в поток транспорта, заставляя машины-попутчицы в страхе прижиматься к обочине.

— Подрезаешь, — вяло укорил Шевцов, — не хватало кого-нибудь зацепить.

Даже солидные «Мерседесы» шарахались от милицейского «уазика», словно плотва от разгневанной щуки. Физиономия Алексея лучилась самодовольством, очевидно, он втайне жалел, что ехать не так долго, как хотелось бы.

— Приехали, — разочарованно объявил сержант, выключая двигатель.

Петр Павлович Осянин проживал в пятиэтажном реконструированном доме и занимал двухуровневую квартиру. Здание огорожено невысокой оградой с декоративной решеткой, за которой томился крепкий охранник в пятнистой форме. Вид у него был скучающий.

Заметив приближающихся мужчин, охранник посуровел, предчувствуя небольшое развлечение.

— Вы к кому?

Шевцов выудил удостоверение и показал его. Парень уважительно крякнул и с интересом посмотрел на майора, ожидая.

— Осянин здесь живет?

— Здесь.

— И где он сейчас, не знаете?

Парень неопределенно пожал плечами.

— Понятия не имею… Хотя постойте, сегодня ведь пятница? Обычно в это время он находится в бильярдном клубе. Уходит туда едва ли не утром. Возвращается очень поздно. Наверное, и сейчас там, — почти не сомневаясь, произнес он, — дело-то барское.

— Где находится клуб?

— Это дальше, за Волгоградский проспект, а там у Крестьянской заставы… — принялся объяснять охранник.

— Знаю, — не дослушал Шевцов и, поблагодарив, бодрым шагом направился к машине.

Глава 3

Такая же гнетущая тишина бывает в больничном морге, когда в объявленное время собрались все родственники и друзья и печально смотрят на каменный постамент, где будет лежать покойник, уже выпотрошенный, напичканный благовониями, одетый в парадный костюм для последнего публичного выхода. Под стать подобному событию выглядели и собравшиеся в кабинете полковника, у каждого на физиономии высвечивалась такая непроглядная тоска, будто он отправлялся в последний путь.

Шевцов смотрел на коллег и в каждом из них видел собственное отражение. Опера, будто соревнуясь между собой, своими угрюмыми лицами давали понять, что осознают удручающую суть момента.

Игра была знакома до последней буквы, и каждый из присутствующих знал отведенную ему роль.

— Это просто какой-то анекдот, — наконец проговорил Крылов. — Где бы ни появился Шевцов, обязательно обнаруживает пару трупов. Это его умение значительно снижает нам общие показатели. Скоро он в курилку станет выходить, а там его уже будет ожидать холодненький, — усмехнулся полковник. — Вот ты скажи, майор, как это у тебя получается такое?

На лицах собравшихся озоровато, но чтобы не особенно заметило рассерженное начальство, промелькнули улыбки. Хоть какое-то развлечение.

Шевцов выглядел обиженным.

— Товарищ полковник, вы так говорите, будто я сам этих покойничков организую.

Пришла очередь улыбнуться и начальнику отдела, а следом за ним, уже не в силах скрывать свое настроение, блаженно растянули губы и остальные. У дверей кто-то мелко, почти по-мышиному, хихикнул.

Крылов посмотрел на подчиненных, остановил свой взгляд на Шевцове и со злым смехом продолжил:

— О тебе, Шевцов, уже по всей Москве дурные слухи ходят. Несчастье ты приносишь. Тут мне недавно звонил генерал, спрашивал, как идет расследование. Ну, я ему доложил как полагается, про два трупа рассказал. И тут он у меня, представляете, что спрашивает: наверное, опять Шевцов обнаружил? Он, говорит, у вас как могильщик, где трупы, там и ваш майор. Слушай, майор, а может, тебе и в самом деле переквалифицироваться? — донимал полковник. — Опыта ты уже поднабрался.

— А я-то здесь при чем, товарищ полковник, если так получается.

— Да не трупы нужно констатировать, дорогой ты мой, — ласковым тенорком пропел полковник Крылов, — а преступников выявлять. Не следом за ними идти, а опережать их на несколько шагов. А ты являешься ко мне и с веселой такой физиономией сообщаешь, что обнаружилась еще парочка трупов.

На лицах оперов снова появились улыбки. Полковник умел развлекать.

Постучав по столу, он впился в него крабьими глазами и предложил:

— А может, тебе отпуск на время взять? Съездишь куда-нибудь на месячишко, отдохнешь как следует, и у нас показатели за это время улучшатся. Ладно, вижу, что тебя не исправить, что у тебя там по делу?

— Клетчатый был убит Куликовым, это подтверждают все. Они прошли в комнату отдыха, а через пятнадцать минут Куликов вышел один. Свидетели, кто обратил на него внимание, говорили, что вел он себя обыкновенно, ни на кого не смотрел, и вообще никто не слышал даже звука выстрела. А когда еще через несколько минут в комнату вошла подруга Клетчатого, то увидела на диване труп. В общем, так получилось, что мы подъехали туда раньше, чем они надумали вызывать милицию.

— А вам не кажется странным, что Осянин и Клетчатый знали друг друга?

— Сначала мне действительно это показалось странным, — согласился майор, — потом через свои оперативные источники мне удалось выяснить, что Клетчатый знал Осянина очень давно, практически с детства. Они жили на одной улице у Красных ворот. А когда Осянин раскрутился и занялся бизнесом, тот просто предложил ему свою «крышу». И поэтому нет ничего удивительного в том, что Осянин при встрече с Кориковым вел себя очень уверенно. Кроме личной охраны, у него была еще поддержка в лице вора в законе. — Шевцов не отрывал взгляда от Крылова, и по мере того, как он рассказывал, на лице полковника появлялась все большая озабоченность. В отделе поговаривали, что он идет на повышение, и поэтому в последнее время он опасался малейшего прокола. — Однако тогда Клетчатый почему-то его не поддержал, а может быть, просто искал удобного случая, чтобы поквитаться. С этим Клетчатым странные дела происходили, товарищ полковник. Сразу в тот день мы поехали к нему на квартиру, произвели обыск и обнаружили у него четыре ствола. И что интересно, на трех из них имеются трупы.

— Любопытно. Ваши версии?

— У меня есть подозрение, что он был киллером. Знаете, встречаются такие экземпляры. Вечером играет с приятелями в бильярд, а ночью постреливает граждан.

Крылов напрягся.

— Странно, однако. Он же вор в законе, а ими подобные подвиги как-то не практикуются.

Шевцов пожал плечами.

— У каждого человека есть свои слабости — одни собирают марки, другие — дворцы, а третьи в свою копилку складывают убитых конкурентов. Все пистолеты находились в идеальном состоянии.

— И где сейчас, по-вашему, может находиться Куликов?

— Трудно сказать, но не думаю, что он где-то отлеживается. Мне кажется, он будет разыскивать Осянина. На всякий случай мы у него на квартире и в офисе выставили засаду, будем надеяться, что получится.

— Не надеяться нужно, а действовать, — буркнул Крылов. — А как там, кстати, насчет покушений на тебя?

— Тьфу-тьфу-тьфу, — улыбаясь, постучал по деревяшке Шевцов, — больше не тревожат. Наверное, догадались, что меня бесполезно убивать, вот и отстали.

— Хочется верить, что это так. Ну, чего сидите, господа офицеры, — строгим взглядом обвел Крылов присутствующих, — или у вас дел больше нет? Поднимайтесь и идите ловить преступников.

Глава 4

Вечер складывался удачно. Гена разъезжал по городу какой-то час, а карманы уже оттопыривались от наличности. Он даже не смог бы сказать, сколько успел «набомбить» за это время.

Первый же клиент отдал ему сразу пару сотен, и это при том, что он провез его всего лишь два квартала. Явно из крутых. Один его костюмчик потянет не менее чем на пару тысяч «зеленых». Наверное, шел к какой-нибудь завидной телке, в кейсе что-то гремело, похоже, это была бутылка шампанского. Вот ведь как бывает — одним все, а другим ничего, и нужно целый день крутить баранку, чтобы наскрести на достойный прокорм.

Затем была молодая пара. Они дали рублей сто пятьдесят. Парень просто сунул руку в карман, вытащил ворох мелких купюр, среди которых было два полтинника, и спросил:

— Столько хватит?

Гена едва не расхохотался над наивностью паренька, он бы не обиделся, если бы даже получил вдвое меньше. Оставалось сделать серьезное лицо и великодушно согласиться на предложенную сумму.

Потом был мужик, который сунул пятьсот рублей, затем подвез женщину, расплатившуюся баксами. Масть перла дуром, но Гена был уверен, что его главный клиент впереди и надо только разглядеть его среди голосующих.

Следующий клиент стоял на самом краю дороги, выставив вперед ладонь. Одет безукоризненно, а начищенные ботинки сверкали так, что выглядели отражателями. Увидев его издалека, Гена угадал в нем человека денежного, такие люди шага не делают без того, чтобы не заработать с десяток тысяч баксов.

Рука у мужчины вялая, живыми были только пальцы, умеющие приостановить даже самую лихую машину. Гена не удержался и ударил по тормозам.

— Куда? — приоткрыл он дверцу.

— На «Тимирязевскую» подбросишь? — вежливо осведомился мужчина.

До «Тимирязевской» ехать было минуты три. Но мужчина был из тех, что не привыкли ходить пешком и тем более обтирать дорогие пиджаки в общественном транспорте.

— Сколько дашь? — поинтересовался Гена.

— Сотня устроит? — серьезно пообещал мужчина.

— Садись, — не сумел сдержать улыбки Гена.

Он был рад, что не ошибся в клиенте.

Мужчина слегка поморщился, прекрасно осознавая, что кашемировому костюму явно не место в потертом салоне старой «шестерки».

Машина тронулась, и Гена почувствовал, как в бок уперлось что-то твердое. Он хотел отстранить свободной рукой мешающий предмет, но услышал жесткий приказ:

— Езжай прямо! И не дергайся, если не хочешь получить в бок пулю!

— Куда мы едем? — прохрипел от страха Гена, испытывая глубочайшее разочарование в клиенте.

— На меня не смотреть! Вот так-то! Езжай на Смоленскую.

— Хорошо.

— Девятиэтажный дом на перекрестке знаешь?

— Да.

— Довезешь меня туда.

— А потом вы меня отпустите?

— Как вести себя будешь. Прибавь газу, терпеть не могу медленную езду.

— Хорошо, — просипел Гена, нажимая на газ, стараясь не отстать от старенькой «Вольво», ехавшей впереди.

— Кстати, ты деньгами не богат? — хмыкнул клиент. — Я, конечно, человек не бедный, но в последнее время что-то сильно поиздержался. Реформы, мать их в душу! Хочется немного поправить свое финансовое положение. Вот он дом, остановись у этого подъезда. Вот так! А теперь вытряхивай все из карманов. На меня не смотри, падла, — строго предупредил пассажир, — пока я тебя вот этой штукой по темечку не угостил! Погаси габариты. Вытряхивай. Подкладку выворачивай. Не жмись! Вот так! О-о, сколько здесь у тебя… Да никак почти тысяча! — радостно воскликнул клиент. — Баксы даже есть. Ладно, они нам тоже пригодятся. Я вижу, ты неплохо зарабатываешь. Я немного подумаю да тоже скоро начну бомбить.

— На бензин оставь, — глухо выдавил водитель, — на нуле почти.

— Я же тебе сказал, что у меня финансовый кризис… Ладно, держи сотню и на большее не рассчитывай.

— Что дальше-то делать?

— У тебя на сегодняшний вечер есть какие-то планы? — хмыкнул клиент.

Гена неопределенно пожал плечами.

— Ладно, я тебе устрою развлечение, у меня есть в этом доме кое-какие дела. Дай ключ от машины, вот так-то надежнее будет. А теперь давай к тому подъезду и не вздумай дергаться, не то будешь с дырой в затылке. Двигай!

Гена вышел из машины и, стараясь не оборачиваться, направился к указанному подъезду. Ситуация очень напоминала сказочную, когда удалой царевич не должен был оглядываться из боязни оставить в дремучем лесу буйную голову. Теперь он прекрасно понимал его положение, с той лишь разницей, что вместо колдовских сил в спину ему смотрел ствол пистолета.

— Поднимайся на второй этаж, первая дверь направо, — подсказал клиент, и Гена в который раз чертыхнулся, вспомнив про легкие деньги. Надо же так лопухнуться!

Ноги были деревянные, едва сгибались, на одной из ступенек он поотстал и тут же почувствовал, как в плечо уперся ствол пистолета, это должно было свидетельствовать о самых серьезных намерениях владельца оружия.

Гена остановился перед дверью, раздумывая, и тут же ощутил поторапливающий толчок в спину.

— Звони. Спросят, от кого. Скажешь, пришел от Ковыля, знаешь, как найти Кулика. Понял?

Гена молчал кивнул, понимая, что влип в скверную историю.

— Вот и отлично.

Раздался звонок. Резкий, неприятный. И через полминуты послышался приглушенный раздраженный голос:

— Кто?

Гена испытывал большое желание броситься бежать от опасной квартиры вниз, и лишь животный страх удерживал его от безумного поступка.

— Я от Ковыля, знаю, где находится… Кулик, — не без труда вспомнил Гена ключевое слово.

На минуту за дверью установилась тишина. Каждой клеткой кожи он ощущал, что за ним наблюдают, внимательно разглядывая его лицо. Видно, не усмотрев опасности, дверь слегка приоткрыли.

Неожиданно из-за спины выскочил клиент. Ударом ноги он распахнул дверь, опрокинув стоящего за ней, не позабыв при этом втолкнуть внутрь Геннадия, и, ткнув в лицо хозяина квартиры стволом пистолета, дико засопел:

— Где Носорог?

Поверженный оказался крепким мужчиной с хмурым взглядом, в глазах ни намека на страх, а это значило: или он верил в бессмертие, или ему каждый день совали ствол в губы — привык.

— Убери волыну, Кулик! Так ведь и доиграться можно! У меня на эту жизнь предусмотрены еще кое-какие планы.

Хозяин квартиры лежал, уткнувшись лицом в пол.

— Ты меня знаешь, Шебала, я шутить не умею. А потом, мне нечего терять. Сделаю в твоей башке дыру и уйду.

— Дай подняться, — произнес Шебала. В этот раз в его голосе появились просительные нотки.

— Лежать, — строго предупредил Куликов, и носок ботинка воткнулся лежащему в бок.

— Что тебе надо от меня? — Голос Шебалы сделался еще более тусклым. Похоже, он поверил в серьезность намерений Кулика.

— А ты ловко все устроил: меня с Ковылем под Носорога подвел, а потом сам же помог выпутаться. Чистеньким всюду хотел быть? Только так ведь не бывает. За все надо платить.

— Послушай, Стась…

— А, понимаю, тебе интересно знать, как я догадался? — качнул головой Кулик. — Только я не забыл, что с Носорогом ты был подельник. Во всей этой истории есть еще один нюансик. Ты уж извини, но на твою машину я прикрепил «маячок», и все твои уверения, что ты с ним не знаешься, полетели к черту.

— Ты меня подозреваешь, что это я отдал приказ замочить тебя? Пойми, Кулик, ты слишком крупная фигура, чтобы я единолично отдавал такие приказы. Убрать тебя решили на сходняке.

— И ты хочешь сказать, что тебе от этого ничего бы не перепало?

Губы Шебалы слегка дернулись, теперь он выглядел несколько смущенным.

— Понятно, о чем ты… Про Арбат говоришь? Это тоже не я решал, на сходе постановили, что Арбат передадут мне.

— И откуда такая немилость?

— Последние несколько месяцев ты не делал отчислений в «общак», сам знаешь, такие вещи считаются недопустимыми. Кое-кто начал говорить, что ты вообще забыл про закон, к бандитам переметнулся.

— Приговор должен вынести Носорог?

— Да.

— Я тебе даю шанс. Где мне его найти?

— Сложный вопрос, он может быть везде и одновременно нигде. Если проедешь по всем казино, наверняка его отыщешь. Есть у него такая страстишка — спускать за один вечер по пятьдесят тысяч баксов. Но советую быть осторожным, он грозился пристрелить тебя, как только увидит. Сам знаешь, если он не выполнит приказ сходняка, то уберут его самого. Ты меня не убьешь?

Кулик едва заметно улыбнулся.

— Не буду пачкаться.

Кулик посмотрел на Геннадия, застывшего в дверях манекеном. Его лицо приобрело восковой цвет, в глазах стоял откровенный страх.

— Ты же знаешь, у меня в каждом кармане по стволу.

Он сунул руку в карман и действительно извлек из него потертый револьвер.

— Возьми, — вложил он его в ладонь Геннадию, — пристрели вот этого господина. И тогда можешь валить на все четыре стороны. А если этого не сделаешь, то я убью тебя!

Геннадий непослушными руками взял револьвер и отупело, вероятно, мало что соображая, посмотрел на лежавшего Шебалу. Ему и в голову не могло прийти, что хозяином квартиры был смотрящий района. Скорее всего он не имел никакого представления о рангах.

Кулик предусмотрительно отступил к порогу. Очень удобная позиция: находишься всего в шаге от двери и в то же время расстояние достаточное, чтобы держать на прицеле обоих. Геннадий чувствовал, что ствол пистолета нацелен ему прямо под лопатку. Несмотря на доброжелательные интонации, зловещий пассажир выпустит в него пару пуль без всякого колебания.

— Я не могу, — сказал Гена, не рискуя обернуться.

— Это только кажется, — мягко убеждал Кулик, — такое упражнение я проделывал неоднократно. Не могу сказать, что подобная процедура доставляет мне удовольствие, но я встречал и таких, которым приятно палить в упор. Знаешь ли, развороченные черепа, брызжущая кровь — говорят, это возбуждает. Впрочем, тут дело вкуса. Ты можешь закрыть глаза… Считаю до трех, я не намерен ждать…

— Послушай, Кулик, — простонал Шебала, — давай договоримся. Ты же разумный человек, с понятиями…

— О понятиях заговорил, — хмыкнул Кулик, не опуская пистолета, — ты же знаешь, что я не вор. И думаешь, я не догадывался, чьих это рук дело?.. Давно хотел поговорить с тобой об этом. Да как-то все случая не было… Лежать!.. — закричал Кулик, приблизившись на шаг. — Вот так-то оно лучше будет, пресмыкающимся жил, пресмыкающимся и сдохнешь. Ведь это ты «малявы» отправил на сход. Что ты там писал? «Душой не чист»? Куда же ты меня зачислил, сучара, в крысятники, что ли?

Шебала побледнел, побелели даже его губы.

— О чем базар, Кулик?

— Ты думаешь, я не знаю, что ты Резаного грохнул, а на меня стрелки перевел? Думал, он на твое место сесть хочет. Несерьезным ты меня считал соперником, — усмехнулся Кулик. — Вот видишь, ты ошибся дважды: Резаный не хотел сесть на твое место, а я оказался не таким слабеньким, как тебе представлялось.

— Послушай, Стась, давай с тобой договоримся, я не злопамятен. У меня есть кое-какие деньжата, готов поделиться с тобой.

— Вот он кто настоящий крысятник, — процедил сквозь зубы Кулик. — И потом, ты зря со мной договариваешься, деньги у тебя наверняка где-то здесь, под рукой. Грохну тебя и заберу все. Ну что стоишь? — злобно крикнул он на остолбеневшего Геннадия. — Стреляй, пока я тебя самого не зашиб!

Ахнул выстрел. Тело Шебалы дернулось, и через секунду его ноги мелко задрожали — очищенная душа с усилием освобождалась от скверного тела.

— Ты никого не убивал? — с сомнением посмотрел Куликов на ссутулившегося водителя.

— Нет. Первый раз.

— Странно, а стрелял так, как будто всю жизнь чистильщиком работал, — не то похвалил, не то обругал Стась. — Вон какую дыру во лбу сделал. Так только киллеры стреляют. Так что с крещением тебя. Как звать-то?

— Гена.

— Все начинается с первого раза, Гена. А игрушку ты забери себе, я не жадный. Считай, что подарок. О патронах ты сам позаботишься, в обойме их больше нет, — зашагал в комнату Кулик, подставляя спину. — Правда, на этой «пушке» еще с пяток трупов висит. Но ты не переживай, если тебе не понравится мой револьвер, можешь его подбросить в любой подъезд. На тебя не подумают, а я тебя не выдам. Подельников сдавать не в моих правилах, — широко улыбнулся Куликов. — Ну чего ты стоишь, как пень! У него здесь добра на миллион баксов, поискать только нужно. Проходи, не обижу! Тебе тоже перепадет.

Геннадий на деревянных ногах прошагал в глубину комнаты и безучастно стал наблюдать за тем, как Куликов по-деловому и без лишней суеты принялся распахивать дверцы шкафов, выгребая на пол вещи. На одной из полок обнаружил жестяную коробку из-под чая. Открыл.

— Золото. Одни серьги! — изумился Кулик. — Он что, с ушей их, что ли, сдирал? Хотя такой человек, как он, мог пойти и на эдакое, ничем, сучара, не брезговал. — Стась горстями рассовывал золото по карманам. — Ты как, золотишко-то уважаешь? — очень серьезно спросил он у Геннадия, который еще не оправился от шока и безвольной куклой взирал на происходящее. — А! Вижу в глазах алчный блеск. Уважаешь, значит. А ничего тут особенного нет, дружище, золото, оно и не таким, как ты, голову способно замутить. — Куликов выбрал из коробки большие серьги с темно-зелеными изумрудами и сунул их в ладони Геннадию. — Бери, бери, не стесняйся. Заработал честно. Подруге своей подаришь или жене, кто там у тебя?

— Жена.

— Вот видишь, — обрадованно воскликнул Куликов. — Ты ведь ей сроду таких подарков не делал, она от радости, наверное, сразу тебе в прихожей отдастся. Скажу тебе откровенно, я в женщинах это особенно ценю. Признаться, обожаю в них тягу к риску. Особенно, когда это происходит где-нибудь в поезде при незапертых дверях купе, и при этом знаешь, что в любую секунду может войти проводница и предложить чаю… Я думаю, это не последние его накопления. Ну-ка, потряси тот шкафчик, — показал Куликов в самый угол, — а я в ванну загляну. Может, он где-то по углам «зеленые» попрятал.

Действуя скорее автоматически, чем сознательно, Геннадий вытряхнул из шкафа вещи, на пол полетели какие-то пакеты, сумки. Неожиданно за спиной он услышал одобрительный возглас.

— Есть у тебя чутье! Ты точно никогда не грабил?

— Нет. — Геннадий посмотрел на убитого. У самой головы уже расползлась лужица крови.

— Ничего, не отчаивайся, — как мог утешал Куликов, — у тебя все впереди. Главное попробовать, а дальше все пойдет, как по накатанной. Что здесь у нас? — поднял он с пола пакет. — Тяжелый, однако. — Уверенным движением он надорвал его. Внутри был еще один пакет, такой же прочный. Чтобы надорвать его, потребовалось усилие; справившись, Куликов невольно ахнул. Он был забит стодолларовыми купюрами, уложенными аккуратными стопочками.

Похоже, хозяин к наличности относился трепетно, почти как к живому существу, если это не так, то как объяснить присутствие дорогого дезодоранта среди пачек? Подняв, Куликов тряхнул его. Внутри что-то обнадеживающе зазвенело. Теперь понятно, что это такое — обыкновенный тайник. Размеренными движениями Куликов отвернул крышку и едва сдержал вздох восхищения — более чем наполовину он был заполнен изумрудами и бриллиантами, которые из-за огромного количества не воспринимались как драгоценности, а больше напоминали обыкновенные речные камешки.

Куликов с подозрением посмотрел на Геннадия.

— Что-то ты, браток, неровно задышал, — укорил он подельника. — Может, хочешь меня по башке стукнуть, а камешки выгодно продать? Не надейся! Если что неладное замечу, пришибу, — пообещал Куликов, и, глядя в его безжизненные глаза, можно было не сомневаться, что он так и сделает. — Ладно, возьми еще пару камешков. — Куликов выбрал пару крупных бриллиантов и протянул их Геннадию, безмолвно стоявшему. — Не в обиде? Ну и отлично. А то потом претензии начнешь предъявлять, а я этого не люблю. Доллары тебе ни к чему, с ними у тебя хлопот только прибавится, — мрачно заверил он. — Ну, кажется, все, делать нам здесь больше нечего. К выходу, подельник, или у тебя ноги к полу приросли?

— Нет, но… — сжал в ладони Гена два прозрачных камня.

— Вот и отлично.

У самого подъезда повстречался старик с палочкой, каких немало можно встретить возле каждого дома. Взгляд у старика заинтересованный, изучающий. Случайных прохожих он разглядывал так, будто знал о них самое сокровенное и готовился свидетельствовать в зале суда.

На лице Куликова промелькнуло что-то похожее на искушение, но, махнув рукой, он направился дальше, к одиноко стоящей «шестерке».

Геннадий сел на водительское место и, стараясь не смотреть на Кулика, глухо произнес:

— Ты меня отпустишь?

Куликов желчно усмехнулся:

— А тебя никто и не держит. Иди.

— Но машина…

— А-а! Машину стало жалко. А ты позабыл, что у тебя в кармане такая сумма, что ты можешь купить десять машин. Не таких, а новых! То-то и оно! — назидательным тоном проговорил Куликов. — В нашем деле скупиться не приходится. Есть такая фраза — «жадность фраера сгубила». Если бы ты только знал, насколько она соответствует истине.

— Куда мы теперь? — повернул ключ зажигания Геннадий.

— Я вижу, ты прогрессируешь, Гена. А знаешь, из нас получился бы очень неплохой тандем. Кстати, где ты все время пропадал? Почему я тебя встретил только сегодня? Давай, гони на Ямскую, у меня там кореш живет. Не дрейфь, все будет путем, ты ему понравишься. А знаешь, я начинаю к тебе привязываться.

Машина, набирая скорость, отправлялась в неизвестность, удаляясь все дальше от злополучной квартиры. Мимо проносились дома, залитые светом вывески. Совсем другая жизнь. Что поделаешь, существует категория людей, которая живет в абсолютном празднике, и не нужно им завидовать, у каждого своя жизнь.

— Стоп, притормози у того киоска, — потребовал Кулик, — купи мне пару бутылочек пива. Без него что-то не в кайф, — сознался он, — живу словно на автопилоте. Хочу сказать тебе откровенно, для меня сейчас жизнь не в радость. Хожу, двигаюсь, что-то делаю, а как будто бы и не я. Ну да ладно, это тебя не касается. Так ты чего сидишь?

— У меня нет денег даже на бензин, — признался водитель.

— Ну и жмот ты, Гена, — беззлобно укорил Куликов, — в кармане носишь целое состояние, а полтинник на пиво жалеешь. Ладно, бери, жалую тебе от своих щедрот, — сунул он комок смятых десятирублевок водителю. — Скажи, чтобы попрохладнее дала, не помои же лакать!

Геннадий молча взял деньги и потянулся за ключами.

— Ключ оставь! — строго предупредил Куликов и усмехнулся, глядя на мгновенно ссутулившуюся спину. — Так целее будет.

Гена передвигался невесело, едва волочил ноги. Так тяжело люди идут к плахе, на которой возвышается палач в красном колпаке и с завидной мускулатурой. Обреченно постоял у киоска, как будто ожидал, что вместо бутылок получит от очаровательной продавщицы смертный приговор. И, обнаружив, что его опасения не оправдались, неожиданно повеселел и, ухватив бутылки за горлышко, заторопился к машине.

Пиво Кулик пил не спеша, и вместе с тем с жадностью человека, изголодавшегося по этому напитку. Про соседа Кулик тоже не забывал, левая рука находилась в кармане — грела рукоять пистолета. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять — он был из тех людей, что не доверяют даже собственной матери.

— На дорогу смотри, — грубо произнес Куликов, — не люблю, когда пялятся.

Гена отвернулся. Кулик выглядел безмятежным и казался человеком, которого не способно огорчить даже известие о собственной скорой кончине. Он был ровен и спокоен, каким бывает солдат, привыкший к постоянному соседству со смертью. На его лице было написано пресловутое — «сегодня ты, а завтра я». И к небытию он относился с философским пониманием. Но вместе с тем в колючем взгляде прочитывалось нечто большее, чем обычное безразличие, и эта затаенная думка, видимая только внимательному наблюдателю, выворачивала его наизнанку. Гена сделал для себя открытие — Кулик страдал и, возможно, его сегодняшнее приключение не что иное, как способ заглушить прорвавшуюся тоску.

— Ты пойми меня правильно, — вдруг заговорил Кулик, теперь голос его звучал несколько виновато. — Просто тебе не повезло. Знаешь, мне сегодня очень плохо, — сознался он. — Хотелось, чтобы кто-то побыл со мной рядом, вот ты и подвернулся. А потом, я обязан был вернуть должок, иначе со мной никто не стал бы считаться. А вдвоем ведь веселее, правда? Ну вот видишь, я знал, что ты со мной согласишься.

— Ты меня отпустишь?

— Не дергайся преждевременно, — строго предупредил Куликов, превращаясь в себя прежнего. — Притормози здесь. А теперь давай туда, в тот двор. Сильно только не гони. С правой стороны яма есть, не хватало только, чтобы колесо отвалилось. Даже если застрянешь, у меня нет никакого желания тебя выталкивать.

«Шестерка», сбавив обороты, въехала во двор, аккуратно прижалась к правой стороне и, стараясь не цеплять шинами высоких бордюров, проследовала в противоположный конец. На лице Гены прочитывалась озабоченность — наверняка сейчас он гадал, какой сюрприз приготовил ему господин Куликов, судя по его действиям, фантазия была у него через край.

— Ну? — неопределенно протянул Гена. — А что дальше?

Куликов беззлобно заулыбался.

— Вижу, ты начинаешь ко мне привыкать, и это неплохо. Еще какой-то час назад ты глаза боялся поднять, а теперь вон даже права качаешь. Посмотри в окно четвертого этажа, ты ничего не видишь? — кивнул Куликов на противоположный дом.

Гена пожал плечом.

— Ничего как будто.

Его терзала мысль — какая нелегкая понесла его на ночь глядя навстречу злоключениям? Наверняка тут не обошлось без нечистого.

— Мне тоже так кажется, — подтвердил Куликов.

Окно горело желтым светом, в проеме ни одной зловещей тени. И вообще на фоне абсолютно темного дома светящееся окно выглядело особо гостеприимным.

— Тебе видней.

Последняя фраза водителя заставила Куликова улыбнуться вновь.

— Если так пойдет и дальше, ты совсем разучишься меня бояться. — Затем лицо его изменилось, приобретя зловещие черты. — А мне это может не понравиться. Так что советую держать дистанцию. Я не сторонник слишком близких отношений. Усвоил? — И, не дожидаясь ответа, добавил: — Вот и хорошо. Сейчас я выйду, ты останешься здесь с включенным двигателем. Будешь ждать меня до тех пор, пока я не вернусь. Думаю, тебе не надо напоминать о том, что я не приветствую разного рода глупости. Если дернешься с места раньше, то и умрешь раньше положенного срока, и обещаю тебе, никакая милиция тебя не спасет.

Куликов знал, о чем говорил. Геннадий проглотил спазм и, стараясь выглядеть как можно бодрее, что явно не шло к его напуганной физиономии, с бравадой пообещал:

— Базара нет. Жду.

Вот она, судьба. Еще утром Гена был обычным водилой, который был рад любой подвернувшейся десятке, а теперь его карманы оттягивает запятнанный револьвер, в спичечном коробке схоронились драгоценные камешки, а он сам успел замочить хозяина квартиры и, что самое удивительное, уже основательно забыл об этом событии.

Куликов распахнул дверцу и быстро зашагал к дому. У самой лестницы со злобным урчанием мимо него пробежала черная кошка. Скверная примета. Секунду он сомневался, стоит ли двигаться дальше, но, заметив на лапах белое пятнышко, уверенно перешагнул порог. Интересно, однако, — кто заставил кошку так шарахнуться? Не иначе, в подъезде кто-то есть. Пальцы по-прежнему сжимали рукоять пистолета. Некоторое время Куликов вслушивался в тишину и, убедившись в ее надежности, стал подниматься наверх.

Дверь была обита аккуратной и ровной рейкой. Это была одна из квартир Осянина, и, как сообщил Ковыль, тот дожидался в этот час сводника, который предлагал ему из альбома девочек. Оказывается, он никуда не исчезал, а просто умело затаился. Немного поработал над своей внешностью — отрастил усы, бороду — и стал практически неузнаваемым.

Подумав, Кулик трижды надавил на звонок. Это был условный знак. Обычно после него Осянин отворял практически сразу, а здесь Кулику пришлось прождать долгие минуты две, прежде чем, наконец, за дверью раздалось какое-то шевеление.

— Кто там? — послышался голос. Безусловно, он принадлежал Осянину.

— Свои.

Куликова никогда не обманывали его предчувствия, тем более худшие из них. В этот раз он считал, что ему не следовало появляться здесь.

Долгое бряканье цепочкой, будто вместо рук у Осянина были культи, а уже затем в проеме предстала растерянная физиономия мужчины.

Куликов среагировал прежде, чем дверь распахнулась. Ударом ноги он вогнал Осянина внутрь, тот опрокинулся на спецназовца в черной маске; не целясь, надавил на курок и со злорадством увидел, как он, взмахнув руками, повалился на спину. С верхнего этажа, передергивая затвор автомата, сбегал милиционер с перекошенным от злобы лицом. Куликов знал, что парень опоздает всего лишь на полсекунды. Ему следовало палить Куликову в спину в тот самый момент, когда он давил на кнопку звонка, или, во всяком случае, спуститься хотя бы на несколько ступенек вниз. Подобные пробелы в выучке всегда очень дорого стоят. Приподняв пистолет, Куликов дважды выстрелил и, не оборачиваясь, побежал вниз. Несмотря на крепкие зубы, парень подавился свинцовым орешком — пуля пробила ему небо и утонула в черепной полости.

Еще один, кому не повезло.

Сверху раздались выстрелы, и отколовшийся кусок кирпича угодил за шиворот. На площадке между вторым и третьим этажами Куликов обернулся и увидел в пяти метрах от себя Шевцова: выставив руку, тот готов был нажать на спусковой крючок. Куликов видел, что ствол был направлен ему в лицо. Обидно, у него уже не оставалось времени сделать следующий шаг, пусть даже нагнуться, и, прежде чем он совершит движение, свинцовые пули роем вгрызутся в его тело и, как тряпичную куклу, отшвырнут в самый угол лестничной площадки.

Взгляды их встретились, как это бывает у двух соперничающих самцов. И первый, кто опустит глаза, признает над собой чужую волю. И, вопреки собственному желанию, веки Куликова сомкнулись, и он отвернулся, надеясь, что пуля не обезобразит лицо. Так случается у волков, когда менее слабый самец подставляет победителю незащищенное горло, надеясь на его великодушие. Выстрела не последовало, а Куликов метнул свое тело вниз, удаляясь от опасной зоны.

Машина стояла на том же месте, где он ее оставил. Тихо и сердито урчала. Чертыхнувшись, вспомнил про кошку, что так некстати перешла ему дорогу. Надо было сразу догадаться, что промедление за дверью связано с неприятностями.

Куликов с размаху распахнул дверцу и влетел в салон автомобиля. «Жигули» рванулись с места, неловко правым колесом заехали в песочницу и, пульнув горсткой гравия в сторону высыпавших во двор спецназовцев, понеслись по дороге.

Лопнуло заднее стекло, треснуло боковое, и Куликов увидел в нем аккуратные дырочки от пуль. Спецназовцы били на поражение. Неожиданно Геннадий вздрогнул, издал непродолжительный стон и, потеряв интерес к машине, устремившейся прямо в ограду соседнего дома, с глухим звуком ткнулся лбом в панель.

Оттолкнув безвольное тело, Куликов крутанул руль, машину развернуло и со скрежетом бросило на металлические прутья. Лобовое стекло, словно паутиной, покрылось трещинками, после чего мелкой россыпью осыпалось на капот. Мотор недовольно буркнул, потом еще разок и, убедившись, что это его последняя остановка на сегодня, смиренно затих.

Куликов вышиб ногами заклинившую дверь и, не разбирая дороги, пригнувшись, побежал прочь от этого места. Позади грохотало, похоже, расстреливали примолкшую машину. А еще через мгновение раздался взрыв, осветив пожарищем близлежащие дома. Дважды совсем рядом свистнули пули и, не отыскав цели, обиженно шлепнулись в стену. Образовавшийся дым плотно заслонил беглеца, окутав его зловонными клубами. Куликов прыгнул в палисадник и, царапая в кровь лицо и руки о колючие ветки шиповника, устремился дальше. Сзади снова раздались автоматные очереди, но на этот раз они звучали глуше и уже не слыхать было царапающего звука пуль. Перемахнув трехметровый каменный забор, Куликов оказался в проходном узком дворике, по обе стороны — глухие стены. Пробежав метров пятнадцать, он вышел на соседнюю улицу и размеренно, как если бы покинул близстоящий дом, направился к бровке тротуара. Вяло махнул рукой, и тотчас навстречу клиенту, обгоняя друг друга, заторопились два потертых «жигуленка», даже не подозревая о таившейся опасности.

Куликов сделал два шага к машине белого цвета, выглядевшей чуть посвежее, и вежливо поинтересовался:

— До Таганки подбросишь, шеф?

«Шеф» был молодой парень лет двадцати двух и наверняка ночной бомбежкой зарабатывал своей девочке на мороженое.

— Сколько? — спросил водитель, стараясь придать своему голосу степенности. А в глазах щенячий восторг — безусловно, он прикидывал в уме возможную прибыль.

— Не бойся, дам больше, чем ты думаешь, — многообещающе сказал Куликов, распахивая дверцу.

Парень неопределенно пожал плечами, что, очевидно, должно было означать — ну раз так, тогда дело другое!

Интересно, ему приходилось разъезжать с сатаной? Куликов улыбнулся собственным невеселым мыслям. Заметив добродушное настроение клиента, парень отреагировал скупой улыбкой. Определенно ему в эту ночь везло.

Ночной город продолжал жить по своим законам, и вообще, мир развлечений имел очень короткую память. Даже машины с мигалками и вой сирен воспринимались в этой обстановке как некая часть культурной программы.

Уже перед въездом на Таганскую площадь Куликов небрежно распорядился:

— Останови здесь, мне позвонить нужно.

— Знаю я вас, приходилось таких подвозить. Скажешь — позвонить, а сам через проходной двор улизнешь.

— Не беспокойся, братан, я не занимаюсь такими вещами, не мой стиль. Да и несолидно как-то! — очень серьезно заверил Куликов. — Я рассчитаюсь с тобой полностью, когда вернусь.

— Хорошо, я подожду.

— Ну уж будь добр, дождись, — усмехнулся Кулик и пошел к телефонной будке.

Трубку подняли после третьего гудка, и красивый звонкий голос сказал:

— Я вас слушаю… Говорите… Я вас не слышу.

Куликов наслаждался поющими интонациями. С таким сопрано не грешно петь со сцены Большого театра, а она, видите ли, обыкновенная домохозяйка. Теперь он знал, куда следует идти, возможно, это было единственное место во всей Москве, где его не ждут.

Возвращался Куликов почти с улыбкой. Теперь он знал, что делать. Это как в дремучем лесу: сначала со всех сторон обступает непроходимый бурелом, а потом понемногу чаща редеет, и ты выходишь к реке с надеждой на скорое освобождение из лесного плена.

— Поехали на Симоновский вал, — распорядился Куликов, ввалившись в салон, прочно вжившись в роль хозяина.

Парень недоверчиво посмотрел на клиента и, пряча раздражение, поинтересовался:

— А денег у тебя хватит?

Куликов внимательно взглянул на водителя, а потом заверил по-доброму:

— Ну что ты беспокоишься, я с тобой щедро расплачусь.

Парень только передернул плечом и плавно отпустил сцепление.

На углу Крутицкого переулка водитель притормозил. Стась Куликов порылся в карманах, вытащил камешек и проговорил:

— Я же обещал, что расплачусь с тобой по-царски?.. Вот возьми, денег у меня нет, но эта вещичка на пару тысяч баксов потянет. — И, заметив в глазах парня алчные искорки, добавил, чуть усмехнувшись: — Сдачи не надо.

Парень с немым удивлением посмотрел вслед уходящему клиенту, не догадываясь о том, что находился всего лишь на волосок от смерти.

Куликов уверенно вошел в дом. На его удачу, поблизости никого не оказалось, не было и полуночников, выгуливающих в этот час бойцовских псов. Куликов еще раз осмотрелся — никого. Поднялся на всякий случай на верхние этажи — тоже пусто: никто не стоял, затаившись с автоматом в руках, не было и целующихся парочек. Сюрприз мог ожидать его внутри, а это самое скверное — во-первых, в замкнутом пространстве трудно активно обороняться, а во-вторых, может быть мгновенно блокировано отступление.

Куликов сунул руку в карман. Сняв пистолет с предохранителя, он мгновенно обрел былую уверенность, как если бы принял дозу сильного успокоительного. Если в дверном проеме покажутся люди в пятнистом камуфляже, с масками на головах, Куликов решил действовать молниеносно — отправить рой пуль в корпус и, не дожидаясь ответной реакции, бежать вниз.

Он позвонил нахально, как если бы возвращался к себе домой. Его ждал маленький сюрприз — в ответ на звонок прожурчал миленький женский голосок.

— Ну что ты так долго! Я тебя уже устала ждать!

И в следующую секунду безо всяких предосторожностей дверь широко распахнулась и на пороге показалась девушка лет двадцати. В ее глазах застыло недоумение, которое через миг сменилось отчаянным страхом. Она хотела закричать, даже сделала при этом попытку и широко открыла рот, но вопль ужаса застрял в грудной клетке и не желал выходить наружу. Сил у нее хватило ровно настолько, чтобы толкнуть дверь, но нога, выставленная Куликовым, не позволила двери затвориться. Он вошел в квартиру не спеша, как это делает после тяжелого трудового дня хозяин, рассчитывающий найти в родных стенах отдых и понимание. Аккуратно прикрыл за собой дверь, которая мгновенно щелкнула двумя замками, и, повернувшись к девушке, замершей от страха, сдержанно спросил:

— Узнаешь меня?

Слов не отыскалось, девушка обреченно закивала головой.

Где-то в глубине комнаты залаял пес.

— Ну вот и отлично, — почти с облегчением выдохнул Стась, — не нужно будет объяснять. Ну что же ты стоишь, думаешь, я тебя сразу убивать буду? — весело усмехнулся Куликов. — Это не в моих правилах, сперва я с тобой поговорю, кое о чем поспрашиваю, а потом уже, — он сделал характерное движение большим пальцем по горлу, — и на покой. Отнесу тебя в ванную, раздену, пускай все выглядит как настоящее самоубийство, — жизнерадостно улыбался Куликов. — Наверняка у тебя были какие-то трудности, так ведь? У кого их не бывает в наше время, так что твой уход сочтут вполне объяснимым.

Виолетта задрожала, словно мокрый щенок на холодном ветру.

— В это не поверит Вадим.

Куликов лишь махнул рукой:

— Какие глупости; если ему принесут результаты экспертизы, то он не сможет возразить. А потом, я узнавал, у тебя была подобная попытка лет в пятнадцать. Кажется, несчастная любовь? — Брови Виолетты дрогнули. — Так что особенно никто не удивится. Вспомнят тот случай, сопоставят, — словно бы нехотя говорил Куликов, — так что никого особенно убеждать не придется. Наверное, очень жалеешь, что открыла, даже не спросив?

Виолетта слегка успокоилась; казалось, ровный голос Куликова действовал на нее куда эффективнее, чем седативные препараты.

— Неужели все то, что о вас говорят, правда?

Глаза у девушки были красивые, большие, слегка миндалевидные. Она смотрела так, будто ставила под сомнение слова собеседника.

Стась Куликов чуть задумался. Он очень напоминал учителя, которому отличник задал каверзный вопрос. Наконец он согласился:

— Говорят много. Это правда. Только всему верить не обязательно. Во всяком случае, я не наделал и половину тех бед, которые мне приписывают.

— Но вы же не собираетесь… убить меня? — Виолетта даже попыталась улыбнуться. Ее щеки понемногу обретали прежний цвет.

— Ну что ты здесь стоишь, присядь что ли, право, — доброжелательно попросил Куликов. — Квартира, в конце концов, твоя!

На Виолетте была просторная джинсовая рубашка, на ногах — широкие пестрые брюки, очень напоминающие пижаму. Под рубашкой, как догадался Куликов, абсолютно ничего не было. Уж слишком волнительно откликались груди даже на самую легкую поступь. Интересно, под брючками у нее так же нет трусиков? — задержал взгляд Куликов на длинных ногах девушки. Заметив заинтересованность в глазах Стася, Виолетта села на стул и положила ладони на колени, напомнив примерную первоклассницу.

Куликов подсел немного ближе и с чувством посмотрел на хозяйку. Девушка стойко выдержала испытание и даже не попыталась отодвинуться. Скорее всего она просто опасалась расстроить своего нежданного гостя.

— Я тебя не собираюсь убивать, — наконец признался Стась Куликов, — я даже хочу попросить прощения за то, что так жестоко разыграл. Не надо больше ни о чем беспокоиться, девочка, самое страшное для тебя позади. Только прошу тебя, прежде чем открывать дверь, посматривай в глазок.

Виолетта попыталась улыбнуться, и, надо сказать, у нее это получилось.

— Я вам верю.

— Я очень рад.

Куликов неожиданно поднялся, подошел к телефону и, не теряя из виду примолкшую Виолетту, набрал несколько цифр.

— Все готово?.. Так… Хорошо… Я и не сомневался. Ну, спасибо. — Он аккуратно положил трубку и обратился к девушке: — Теперь ты меня не боишься?

Ответ получился сдержанный:

— Кажется, нет.

— Вот и славно. Мне очень не нравится, когда меня боятся женщины, — его слова звучали искренне. — Прежде чем уйти… Ты можешь выполнить одну мою просьбу? — Как это ни покажется странным, в голосе Куликова послышались умоляющие нотки.

— Попробую…

— Передай Шевцову вот что, не надо меня больше искать. Он меня просто не найдет. Я исчезну. Растворюсь. Пусть лучше потратит свои силы на что-то более стоящее.

— Хорошо. Как скажете, — сдержанно заверила Виолетта.

— Как-то в нашу последнюю встречу он меня спросил: откуда взялись еще два трупа? Так вот, я хочу сделать ему подарок и рассказать, что же случилось на самом деле. Возможно, это ему поможет в карьере, я буду даже рад за него. Парень он неплохой. Один труп принадлежал капитану милиции из седьмого управления, они занимаются оперативной разведкой. Второй — моему дублеру. Капитан работал недалеко от нашей конторы в винном магазине, под видом грузчика. Все бы ничего, но однажды один из наших людей увидел его в полной форме пьяненького и очень довольного. Очевидно, отмечал Рождество в кругу сослуживцев. А на следующий день «грузчик» заявился по-приятельски к нам в тот самый момент, когда мы пристреливали в тире новенькие автоматы. В живых его было оставлять нельзя, уж слишком неприятный свидетель… Ну, чего ты на меня таращишься, думаешь, мне нравится людей убивать? Что я тебе, маньяк, что ли?! Пока мы его скручивали, он зарезал моего двойника. Крепкий, сволочь, оказался. Хотел похоронить обоих, а тут следующая неприятность случилась. Еще восемь трупов! Вот так. Расскажешь Шевцову? — с надеждой спросил Кулик.

Виолетта в согласии нервно закивала головой:

— Да.

— Кажется, и все, — шагнул к двери Куликов. Окинув долгим взглядом комнату, вернулся. Поднял с тумбочки телефонный аппарат и с размаху запустил им в стену. Множество осколков рассыпалось на цветастый палас, раскуроченная трубка завалилась за диван, мелко дзинькнув. — Вот теперь, кажется, все, — удовлетворенно произнес Куликов. — Я, конечно, тебе доверяю, но, сама понимаешь, береженого бог бережет. Я обещал тебя не убивать, но на всякий случай свяжу. Так мне будет спокойнее.

Куликов сдернул с дивана покрывало, полоснул его ножичком, вырезая тонкую полоску, и учтиво, как если бы приглашал даму на танец, произнес:

— Прошу… Ваши ручки! — Сильными резкими движениями он стянул запястья. Проверил на прочность и довольно хмыкнул, что должно было означать — попалась, птичка! — Вот так тебе будет ладненько? Ну и славно! Немного режет кожу, ну ничего, это можно перетерпеть, во всяком случае, это лучше, чем лежать на полу с простреленным лбом. А теперь давай ноженьки, — ласково попросил Куликов. — Вот так. Присядь поудобнее. Боже мой, ведь кто-то дотрагивается пальцами до этой кожи. Какая несправедливость, — ахал Куликов, — почему этот человек не я? Я искренне завидую твоему избраннику. — Ухватив пальцами лодыжки, Стась уверенно стянул ей ноги и оставшийся конец привязал к стулу. — Ты даже себе представить не можешь, как я жалею о том, что мы так мало общались.

Потушив свет, Кулик прошел в прихожую. Раздавил попавший под каблук осколок от телефонного аппарата и закрыл за собой дверь.

Быстрым шагом идти было минут пять. Но спешить тоже не следовало. В эту ночь милиция особенно нервная, даже в любителях вечерних моционов будет усматривать потенциальных террористов. И двигаться следовало в тени строений, чтобы иметь возможность для маневра, да и не так заметно из кармана пиджака выпирает ствол.

На Новоспасском проезде, близ железнодорожного полотна, стояла белая «четверка». Одна из самых скромных машин, что-то вроде мини-грузовичка для серьезного мужика. Чаще всего на такой марке разъезжают главы семейств, обремененные хозяйством. Просторный багажник удобен для перевозки мешков с картошкой, а если затеялось строительство, то не грех загрузиться дюжиной досок. Поэтому инспектора к таким машинам относятся с пониманием, зная, что за рулем сидит трудяга, озабоченный предстоящим летним сезоном и перевозящий в своей машине мешки со свежим навозом.

Она была одной из немногих машин, удобно расположившихся в этот час у тротуаров. Но вот огни автомобиля дважды коротко мигнули, и Куликов догадался, что его ждут.

Забираться в салон он не торопился. Еще раз убедившись, что никого нет поблизости, он подошел к машине, дверца гостеприимно распахнулась, и Куликов уверенно юркнул на водительское кресло.

В машине оказался Ковыль.

— Почему так долго? — несколько угрюмо спросил Сергей Ковылев.

— Прошелся немного пешком… Были кое-какие сложности, рисковать не хотел. Наверняка они сейчас действуют по плану «Перехват».

— Ладно, все понятно, — быстро отозвался Ковыль, не желая вдаваться в подробности. — Тогда тебе нужно будет поторопиться и как можно быстрее выбраться из города. — Он порылся в сумке, лежащей на коленях, и вытащил из нее небольшую кожаную папку. — Это все твое. Здесь паспорт на имя Оскара Валентиновича Гришина.

— Ну и имечко же мне досталось, — недовольно буркнул Стась Куликов.

Эта реплика заставила Ковыля улыбнуться.

— Извини, какое есть. Привыкай. Главное, что документы не вызывают подозрений. Они подлинные. С такими можно хоть в Кремль идти.

— Кого вам на этот раз пришлось… уговорить избавиться от своих документов?

— Не забивай себе голову чужими проблемами. Насколько я понимаю, у тебя своих хватает.

Куликов невесело хмыкнул.

— Пожалуй, ты прав.

— Здесь же, в этой папочке, имеется еще один приятный сюрприз.

— А именно?

— Теперь ты гражданин Греции.

— Вот как? — Куликов не без интереса потянул за тесемку, развязывая папку. — Где же он?.. Ах, вот этот, любопытная книжечка, ничего не понятно, — повертел он в руках паспорт. — Ладно, потом разберемся. Второе гражданство еще никому не мешало.

— Здесь же документы на машину. Техпаспорт и генеральная доверенность. Самое лучшее ехать сейчас на север, там тебя встретят и переправят в Литву. Все обговорено, деньги заплачены, а оттуда можешь выезжать куда угодно, с такими-то документами.

— Понятно. Значит, эти люди надежные?

— Можешь им верить, как мне, — веско заявил Ковылев. — С одним из них я «чалился». Проколов за ним никогда не наблюдалось, — заверил он.

— Золотишко с бриллиантами они на баксы могут поменять?

— Большая сумма? — осведомился Ковыль.

— На полмиллиона, не меньше, думаю.

— Большая, — раздумывая, согласился Ковыль.

Мимо, посигналив, проносилась милицейская машина. Одному богу известно, куда она могла мчаться в такую темень. Не иначе как без криминала не обошлось. Режущий вой до предела натянул нервы, и Ковылев заговорил уже после того, как машина скрылась в ближайшем переулке, на прощанье бросив в зеркала мерцающий синий отблеск.

— Здесь надо кое с кем перетереть, сам понимаешь, деньги не карманные. Но думаю, ответ будет положительный. В том районе смотрящий Володя Груша, человек он понимающий и лишнего себе не возьмет. Так что можешь рассчитывать. Вот его телефон, — черкнул он на листе бумаги несколько цифр. — Позвони сразу, как только выберешься из города.

— Спасибо тебе, Ковыль, — взял клочок бумаги Стась. — Жаль расставаться, но по-другому никак нельзя.

— Как остановишься, дашь знать?

— Обязательно, можешь не переживать. Я тебя вытащу отсюда. Как только я уеду, мне кажется, за тебя возьмутся. У меня слишком много недоброжелателей, так что постарайся быть осторожен.

— Не беспокойся, буду.

Куликов сунул руку в карман, развернул бумагу с бриллиантами.

— Подставляй ладонь.

Ковыль, не скрывая интереса, спросил:

— Что это такое?

— Сейчас увидишь, — и высыпал ему в ладонь несколько прозрачных камушков, сверкающих надломленной радугой.

— Бриллианты?!

— Угадал, — растянул губы в довольной улыбке Куликов, — это тебе. Так сказать, прощальный подарок.

— Этого много, — засомневался Ковыль.

— Нет, — сжал его пальцы в кулак Куликов, — как раз столько, сколько нужно. Я и тебе многим обязан. Мне хочется, чтобы ты вспоминал меня добрым словом.

— Я и так тебя не буду проклинать, — усмехнулся Ковыль.

— И все-таки возьми, сделай мне приятное, — почти умолял Кулик.

— Ну хорошо, — не без усилия сдался Ковыль. — Беру. Ладно, тебе пора ехать. Прощай, — протянул он ладонь.

— Пока, — пожал руку Куликов. Крепко и одновременно сдержанно. — Первый, кому я сообщу о себе, будешь ты.

— Спасибо, — растрогался Ковыль, открывая дверцу. Осторожно захлопнул ее, как если бы это был не лист железа, а хрупкое стекло.

— У меня к тебе есть еще одна просьба.

— Говори, выполню любую.

— Мне уже не успеть на могилу к Ольге…Ты бы вместо меня поклонился и принес ей роз…. Она их любила.

— Обещаю.

Машина мягко заурчала и, включив левый поворотник, двинулась по проспекту.

Некоторое время Куликов видел в зеркале заднего вида одиноко стоящую фигуру. А потом тьма медленно скрыла очертания.

* * *

Ковыль подождал, пока машина скроется из виду, и, подняв воротник от ветра, пошел в сторону дома.

В кармане у него лежал авиабилет, завтра утром он собирался вылететь в Питер. Очень удобное место, чтобы переждать надвигающуюся бурю, да и город неплохой, а по части развлечений мало чем уступает Москве. Многолюден — тоже плюс, в нем можно незаметно раствориться. Отыскать какую-нибудь бабенку да и залечь на самое дно, как жаба в вязкое болото.

На самом углу миловалась молодая пара. Парень крепко держал девушку за плечи и, уткнувшись в ее шею жадным ртом, хотел выпить ее до капли. Девушка была более сдержанна, но чувствовалось, что откровенная ласка доставляет ей немалое удовольствие. В левой руке она держала букет алых гвоздик, правой обхватила голову парня. Касания их были искренними, какие встречаются только у любящих людей. Наверняка им некуда было идти, чтобы продолжить свидание в более интимной обстановке, и Ковыль по-доброму пожалел молодых.

Парень чуть отстранился от девушки, очевидно, намереваясь основательнее приладиться к ее лебединому горлышку, и тут заметил приближающегося Ковыля.

— У вас закурить не будет?

— Найдется, — тот охотно сунул руку в карман, где лежала распечатанная пачка сигарет. — Не спится?

— Не до сна, — честно отозвался парень, не без интереса посмотрев на Ковыля, как это бывает, когда встречаются в поздний час совершенно незнакомые люди. — Тут такое дело, ну сами понимаете.

— Как не понять, — не без зависти протянул Ковыль, — в свое время я столько подъездов пообтер, что и не сосчитать!

Парень с извиняющимся видом отошел от девушки — он явно сожалел, что пусть на минутку, но приходится прерывать такое приятное занятие, но при этом его взгляд был многообещающим и сулил немало радостных мгновений.

Ковыль уже выудил сигарету и предложил ее парню, тот потянулся за ней двумя пальцами, но неожиданно его левая рука резко подалась вперед, и Ковыль почувствовал удар в живот. Острая боль немного выше паха на миг парализовала все тело, не давая возможности пошевелить ни рукой, ни ногой. Не было сил даже выкрикнуть проклятие, а когда он, наконец, сумел собрать уходящие силы, то прошипел, превозмогая боль:

— Кто?

Парень щелкнул зажигалкой и шумно закурил:

— Это тебе подарок от Носорога. Впрочем, какая теперь разница?

А еще через мгновение сил не осталось вовсе.

— Неужели это все? — просипел Ковыль, брызнув кровавой слюной.

— Представь себе — это так, — грустно вздохнул парень, скривив красивые губы. — Этот мир очень жесток — сегодня ты, а завтра я. Хотелось бы, чтобы на твоем месте оказался Кулик, но, видно, с ним придется поговорить в следующий раз.

Зажав рану на животе, Ковыль еще некоторое время боролся со слабостью, а когда сил осталось ровно столько, чтобы сделать один-единственный вздох, он медленно опустился на колени и, не удержавшись, шмякнулся лицом в асфальт.

Девушка вытянула из рук кавалера сигарету, сделала две глубокие затяжки и, выпустив дым через тонкие чувствительные ноздри, сдержанно заметила:

— Наверняка у него должны быть при себе какие-то деньги, не пропадать же добру, все равно менты до исподнего все вытрясут.

Парень нагнулся, перевернул Ковыля на спину, мельком глянул на его застывшее лицо и сунул руку в карман замшевой куртки.

— Ага, есть! — вытащил он небольшой бумажный пакетик.

Бережно развернул. Бриллианты замерцали в дрогнувшей руке, они напоминали нетающие льдинки. Дивное зрелище, однако ж.

— Заверни, — распорядилась девица, — еще рассыплешь!

Парень послушно сложил бумагу вчетверо и спрятал в карман.

— Кажется, все. Ладно, пойдем, пока никто не объявился.

Девушка бросила букет гвоздик на неподвижную грудь Ковыля и, подхватив кавалера под руку, заторопилась в сторону.

Глава 5

Куликов ехал всю ночь, за это время его остановили только однажды, почти у самого выезда из города. Круглолицый старшина с безразличным видом посмотрел его права, видно, выполняя инструкции, спросил фамилию и так же равнодушно вернул, пожелав счастливого пути.

В одном месте он остановился надолго. Плотно пообедал, взял пару бутылок воды и даже немного подремал на разложенном кресле. До запланированной встречи оставалось несколько минут.

В назначенное время в пятнадцати метрах от него остановился «БМВ», и из задней дверцы вышел темноволосый мужчина лет тридцати. Этого парня Стась Куликов знал — звали его Ёрш, при Груше он выполнял роль телохранителя. И, как ему было известно, тот одинаково хорошо стрелял с обеих рук. Вот и сейчас под курткой у него топорщилось не менее двух стволов.

— Тебе от Володи Груши привет, — доброжелательно произнес он.

— Он в машине?

— Нет. Ему появляться не резон, он будет ждать тебя на месте и обменяет твои камешки, как и договорились.

— Хорошо.

— Тут еще вот что, тебя один господин в машине дожидается. Хотел переговорить с тобой наедине.

— Кто такой? — насторожился Стась Куликов.

Парень добродушно пожал плечами:

— Понятия не имею. Знаю только, что он вышел на Володю Грушу. Я лишь выполняю его распоряжение.

— Хорошо, выхожу, — прогнал Куликов от себя последние сомнения. Если бы его хотели убрать, то сделали бы это немедленно, лучшего места не придумаешь. Но у Груши очень хорошая репутация, вряд ли он захочет ввязываться в сомнительные дела.

Как бы невзначай Стась притронулся к поясу, где у него была запрятана волына. Ерш заметил этот жест, но виду не подал и, демонстративно повернувшись к нему спиной, затопал к темно-синему «БМВ».

— Я останусь снаружи, вы должны поговорить с ним наедине. — И, поймав недоуменный взгляд Куликова, сдержанно добавил: — Так хотел Володя Груша.

Почти церемониально распахнул перед Куликовым заднюю дверцу, и Стась, пригнув голову, влез в салон.

На широком заднем сиденье располагался крупный мужчина. Правильные черты лица выглядели слегка оплывшими, но породу не скроешь — она выпирала из него. При взгляде на него у Стася возникло ощущение, что он уже знаком с ним.

— Мы не встречались раньше?

В ответ мужчина протянул широкую крепкую ладонь и сдержанно представился:

— Меня зовут Илья Семенович… Крачковский.

— Понятно, почему мне показалось знакомым ваше лицо, — глухо проговорил Стась. — Она никогда не рассказывала мне про вас.

— Я ее не осуждаю за это. С ее матерью мы расстались давно.

— Ольга очень похожа на вас… была. Вы хотите узнать, как погибла ваша дочь? Я был с ней в тот момент, это произошло утром, когда она…

Илья Семенович отрицательно покачал головой:

— Не надо… как-нибудь в следующий раз. Важно, не как погибла, а кто это сделал. — Он немного помолчал, а потом продолжил: — Я знаю, что вы любили Ольгу и по-своему старались ее опекать. Я вам благодарен за это… Получилось так, что я был для нее плохим отцом, слишком рано мы расстались, а наверстать упущенное мне не удалось. Во многом я сам виноват, за что наказан. Вы знаете, кто ее убил?

— Да… Этот человек охотился за мной.

— Кроме Ольги, он убил вашего друга, Сергея Ковылева.

— Не может быть, я с ним расстался вчера вечером, — похолодело внутри у Куликова. А ведь ему казалось, что со смертью Ольги у него атрофировались все чувства.

— Его зарезали через полчаса после того, как вы уехали.

Кулик с силой распахнул дверцу:

— Я убью его!

— Стойте, — придержал Крачковский за плечо Кулика, — вам не следует показываться! Если вас не обнаружит милиция, то достанут воры. — Он посмотрел на часы. — Хочу вам сказать, что Носорога уже четыре минуты, как нет в живых. Это вам от меня подарок за то, что вы до самого конца были с Ольгой. Теперь у вас на одну проблему стало меньше.

— Кто вы? И какое отношение имеете к Володе Груше?

Губы Ильи Семеновича растянулись в невеселой улыбке:

— Если я вам скажу правду, вы все равно не поверите. Пускай лучше это останется тайной. Скажем так, с Володей меня связывают некоторые дела. А теперь прощайте, через три часа мой самолет улетает в Лондон.

Куликов пожал протянутую руку и вышел из машины. Молча, очень привычно, за руль иномарки уселся Ёрш. Пятнадцать секунд — и «БМВ» вне пределов видимости.

Стась Куликов побрел к своей «четверке».

Когда он уже собрался отъезжать, его внимание привлекла группа монахов из пяти человек. Они смиренно стояли с ящичками в руках и терпеливо ожидали пожертвований. Приобщиться к святому делу решил и Стась Куликов. Выудив из кармана остатки мелких купюр, он сунул их в руку седобородому старцу с длинными спутанными космами, неприбранно торчащими из-под шапочки.

— Помолись за меня, — неожиданно для себя произнес Куликов.

Старик привычно и без эмоций пообещал, подняв на прохожего чистые, почти юношеские глаза. На мгновение их взгляды встретились, и лик старца омрачился едва заметной печалью.

— В монастырь тебе к нам надо, мил человек, — произнес старик мягким обволакивающим голосом. — К отцу Серафиму, он у нас святой. Любую душевную болезнь снимет.

— С чего ты взял? — насторожился Кулик.

— Глаз у тебя дурной, — бесхитростно, словно пятилетний ребенок, отвечал старик. — Очиститься тебе надо. Если этого не сделаешь, сам пропадешь и еще многих за собой потянешь.

По коже Кулика пробежал холод — вот и не верь после этого тому, что существуют пророчества. Старик сказал так, словно всю жизнь рядом протопал.

— Вот как монахи говорят, чтобы копейку у обыкновенных мирян выцыганить, — отшутился Стась Куликов, пытаясь за робкой улыбкой спрятать суеверный ужас.

Глаза монаха сохраняли прежнюю серьезность.

— Не все монахи так говорят, а только те, кто в чужую душу заглянуть способен. Да и ты не так прост, как хочешь выглядеть, — сдержанно заметил старец.

Возможно, Куликов нашел бы что ответить — на языке даже крутилась подходящая фраза, но его удержал благочестивый облик монаха, взиравшего на него смиренным агнцем.

— Ладно, прощай, монах, — слегка насупился Куликов.

— До свидания, сын мой, у жизни все пути короткие, да и те ведут к храму. Вот там и встретимся, — не без лукавства ответил старик.

Куликов ушел, но спиной чувствовал кроткий взгляд монаха. Это какую жизнь нужно прожить, чтобы до самой старости сохранить наивность во взгляде.

Не совладал с собой, обернулся. И тут же углядел легкий кивок чернеца. Странный, однако, старик, даже попрощался с таким видом, как будто они расстаются не навсегда, а лишь на несколько дней.

Куликов зло захлопнул дверцу и, уже не оборачиваясь на монахов у обочины, заторопился в новую жизнь. Дорога проходила через большое богатое село, где каждый дом напоминал мурованный детинец. И немного в стороне, взобравшись на возвышенность, стоял монастырь, обнесенный высоким каменным забором. Он выглядел старым, но не ветхим, и, видно, тот, кто выкладывал его стены, заранее полагал, что творение с легкостью перешагнет многие столетия и без труда отыщет себе место даже среди повального безбожия.

Совершенно неожиданно для себя самого, вероятно, подчиняясь какому-то внутреннему позыву, Куликов крутанул руль и съехал на грунтовую дорогу, что ненавязчиво уводила к храму. Минуту Стась еще колебался, не решаясь выйти, а потом, когда понял, что это не просто какой-то каприз воспаленного сознания, решительно покинул машину.

Ворота были закрыты. Дважды стукнул в кольцо — видно, такое же древнее, как и сам монастырь, — и когда в окошечке появилось озабоченное лицо привратника, сказал:

— Мне бы к отцу Серафиму попасть.

Очевидно, подобная просьба для служителя была не в диковинку, в глазах ни удивления, ни радости — дело-то обыкновенное. Резанула слух скрежетом задвижка, и дверь бесшумно открылась.

— Его келья на второй клети справа, — бесцветно уточнил монах и, как на посту, замер у ворот.

Дорогу Куликов не знал, но, что было неожиданно, у него вдруг возникло ощущение, будто он не однажды топал этой тропой. И если бы его попросили описать келью монаха, то он сумел бы сделать это в мельчайших деталях.

Постучавшись в тяжелую железную дверь, он услышал молодой голос, приглашавший его войти. Перешагнув порог кельи, Куликов не без удивления отметил, что звонкий тенорок принадлежал старику лет восьмидесяти. Что ж, видно, и такое бывает на свете.

На приветствие отец Серафим ответил с достоинством, чуть наклонив голову. И, оказавшись рядом со стариком, Стась Куликов вдруг непривычно оробел под его пронизывающим взглядом. Он молчал, но внутренне ощутил, что диалог их уже начался.

— Что скажешь, сын мой? — просто произнес Серафим, ладонью указав Куликову на место рядом с собой.

На лавку сели почти одновременно: Стась немного торопливо, монах неспешно. Чуть скрипнули сосновые доски, но гнуться не стали — выдюжили.

— Исповедуй меня, отец Серафим, — взмолился Куликов, — грешен я.

— Знаю, — просто ответил старик.

Внутри у Куликова что-то ворохнулось. Не слишком ли много пророков ему встретилось за последние полчаса?

— Откуда?

— Святые сюда не приходят, — улыбка у старика получилась доброй. — Давай я тебя укрою, сын мой, монашеская ряса хоть и не епитрахиль, но святости у нее не отнимешь. — И невольно, как будто ему не впервой исповедаться, Куликов опустился на колени. — Что тебя мучит, сын мой, рассказывай.

— Убийца я, святой отец, — заговорил, словно задышал, Куликов, — кровь на мне.

Серафим не удивился откровению. Лицо его стало печальным.

— Велик твой грех, сын мой. Приходилось мне исповедать душегубцев… тяжкий это крест. Что ж делать, и они христиане, разве откажешь в помощи заблудшим? Как же это произошло, сын мой, в сердцах или по корысти?

Куликов не спешил подниматься с колен, смотрел вниз, чтобы не встретиться взглядом со старцем. И, к своему немалому изумлению, обнаружил, что монах бос.

— По корысти, — произнес Куликов, не в силах оторвать глаз от большого пальца правой ноги. Почерневший ноготь был уродливым, будто спотыкался о каждый придорожный камень.

— Это хорошо, что ты пришел, сын мой, другие таят грех в себе, а потому спасения им не узнать. Рассказывай дальше, облегчи свою душу.

Горький комок подкатил к самому горлу и не желал проглатываться.

— Хорошо, отец, отвечу как на духу, — пообещал Стась Куликов. И слезы, стыдливо выступившие в уголках глаз, неожиданно сорвались с ресниц и медленно поползли по щекам, натыкаясь на жесткую щетину.

Куликова прорвало. Слова полились из него неудержимым потоком. Он вспоминал себя прежнего, когда впервые вытащил из кармана у зазевавшейся бабульки кошелек, рассказал о первом сроке и об унижениях, что пришлось испытать в камере для малолеток. Старик не перебивал, лишь иной раз качал красивой седой головой, давая тем самым понять, что слушает с большим вниманием. Только однажды он крякнул, когда Куликов поведал об Ольге, и вновь его глаза, наполненные невысказанной печалью, продолжали смотреть на него спокойно и глубоко.

— Этот монах был последний, кто встретился в моей жизни, — признался Куликов. — Вроде бы ничего особенного не сказал, а вывернул мою душу наизнанку. Вот поэтому я здесь, отец.

Прошло четыре часа. К монастырю Стась подъехал днем, а сейчас — глубокий вечер. Звезд не видать. Только в самой черноте сквозь белесые облака проглядывал тусклый месяц.

— Да, растревожил ты меня своим покаянием, — честно признался чернец. — И простить трудно, и грехи не отпустить не могу. От самого сердца слова идут, не каждому подобное удается. Видно, крепко тебя приперло. Я-то тебя прощу, сын мой, как могу облегчу твои страдания, только ведь есть и другой суд — божий, а он пострашнее будет.

Минуты две стояла мертвая тишина, ни шороха, ни дуновения ветерка, будто время остановило свой бег, давая шанс подумать — что дальше. Прошли минуты, а показалось — целая вечность. Осторожно, чтобы не напугать старца, Кулик решил нарушить молчание и побеспокоить его необычной просьбой.

— Отец Серафим, позволь мне в монастыре остаться, — сжал ладони игумена Стась Куликов.

— Это как?! — ахнул от неожиданности монах.

— Кем скажешь! Согласен на любую работу!

— Вот как… У меня, братец, монастырь, а не тюрьма, к этому делу призвание нужно, не каждый в его стенах остаться может.

Куликов сильнее сжал ладони старца, затрещавшие, словно куриные косточки.

— Всю жизнь я грешил, отец Серафим, позволь хоть остаток дней праведником побыть.

Почти сердито монах вытянул свою ладонь, но ответил спокойно:

— Монастырь не самое надежное место, чтобы скрываться от милиции.

— Некуда мне идти, отец Серафим, — в отчаянии воскликнул Куликов. — Родителей моих уже давно нет в живых, дома у меня никогда не было. Друзей я тоже лишился по злому року и по собственному недомыслию… Нет теперь у меня и любимой женщины. К вере хочу прийти, чтобы остаться с ней до конца жизни.

— По своим ли плечам ношу взваливаешь, сын мой? — по-отечески полюбопытствовал отец Серафим. — А потом ведь не пустынник я, с братией живу, как они скажут, так тому и быть. А чтобы они тебя в семью приняли, тебе нужно будет раскрыться перед ними, как передо мной. Согласен ли ты пережить свой грех еще раз?

— Разве у меня есть другой путь? — Куликов сжал губы, и лицевой нерв неприятно сократился.

— Пожалуй, что и нет, — не без раздумья согласился монах. — Знаешь ли ты, какое тебя ожидает послушание, сын мой?

— Не представляю.

— Твоя душа, сын мой, это авгиевы конюшни, что не расчищались тридцать лет. И одним покаянием от смрада не освободиться. Тебе придется всю оставшуюся жизнь простоять на коленях в молитвах и отбивать по тысяче поклонов в день. И это всего лишь сотая часть испытаний, которые тебе предстоит пройти. Не оступишься ли, вот в чем вопрос?

— Не оступлюсь, отец Серафим, только помоги мне, не дай окончательно погибнуть душе.

Старик будто не слышал, продолжал говорить дальше.

— И молиться ты будешь не только о своей собственной душе, но и о тех безвинно убиенных, что сгинули по твоей милости.

— Я согласен.

— Готов ли ты терзать свое тело без любви, а утробу без сытых яств?

— В моей жизни были и худшие испытания, — честно ответил Куликов. — Слишком сытно я ел и слишком сладко пил, и время, отведенное мне богом, я хотел бы провести в аскетизме.

Наконец Куликов осмелился поднять голову. Отыскал взглядом глаза старца, чистые, словно родниковый ключ.

— Хорошо, — согласился старик, — я поговорю с братией, надеюсь, они прислушаются ко мне.

— Спасибо, отец Серафим, — произнес Кулик и ткнулся губами в сухие ладони старца, признав в нем старшего.

— Полноте, — проговорил монах, поднимаясь. — Я распоряжусь, чтобы тебе постелили в келье. У нас не гранд-отель, но жить можно и здесь.

— У меня есть бриллианты, золото, я бы хотел их пожертвовать монастырю.

— Выкинь их в воду, — застыл старик в центре комнаты и, обернувшись, добавил: — Вода, она все примет. Вот тебе послушание… будешь собирать на дороге милостыню для храма с отцом Еникеем, ты его уже встречал. А то купола у нас обветшали, надо бы маковки медью обшить, а денег у нас для этого нет.

И, не прощаясь, вышел, оставив послушника в стылой келье.

Content

Евгений Сухов
Делу конец — сроку начало

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Часть 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Часть 3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть 4

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5