Александр Арсаньев

Инфернальная мистификация

Дмитрий Михайлович Готвальд, довольно известный в столичных научных кругах этнограф, прибыл в Тобольск изучать тюремный фольклор. Нежданно-негаданно изменчивая фортуна улыбнулась ему одной из своих очаровательнейших улыбок: в руки к нему попало подлинное сокровище, тем более, бесценное для исследователя, каким Дмитрий Михайлович и являлся. Бродяга Гурам, знаменитый своими песнями, продал Готвальду целый сундук с записями масона, разрешенного мастером от силанума – священного обета молчания.

Дмитрий Михайлович отложил в сторону только что прочитанную тетрадь, на первой странице которой, в правом верхнем углу каллиграфическим почерком было начертано следующее название:

«ДНЕВНИК ЯКОВА КОЛЬЦОВА, ДВОРЯНИНА, ОТСТАВНОГО ПОРУЧИКА ПРЕОБРАЖЕНСКОГО ПОЛКА, ИМЕВШЕГО НЕСЧАСТИЕ СКОМПРОМЕТИРОВАТЬ СЕБЯ УЧАСТИЕМ В ИЗВЕСТНЫХ СОБЫТИЯХ ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА И СОСЛАННОГО НА ПОСЕЛЕНИЕ В ГОРОД ТОБОЛЬСК».

Сундук Гурама весь был наполнен такими рукописями.

Дмитрий Михайлович склонился над ним и извлек на свет Божий еще одну бархатную тетрадь в темно-лиловой обложке. Она так же, как и остальные, была исписана все тем же знакомым почерком и кое-где изрисована странными знаками, имеющими, на взгляд Готвальда, символически-мистический смысл.

– Так, так, посмотрим, – возбужденно проговорил Дмитрий Михайлович. Он раскрыл тетрадь, перевернул страницу и пробежал ее воспаленными, вследствие бессонной ночи, глазами.

«Я, Яков Андреевич Кольцов, девятнадцати лет от роду, вступивший в орден „Золотого Скипетра“, считаю для себя возможным оставить эту рукопись…»

– Так и есть, – обрадовался Готвальд, – очередной дневник масона Якова Кольцова, поручика Преображенского полка, вышедшего в отставку из-за ранения, полученного им в битве под Лейпцигом! И что же он отважился изложить на этих страницах?!

Дмитрию Михайловичу уже было известно, что на плечи Кольцова в ордене «Золотого скипетра» были возложены обязанности полицейского рода. Якову Андреевичу одному было ведомо, сколько загадочных дел ему довелось распутать, сколько злодеев разоблачить и сколько преступлений предупредить…

«Я всегда, образно говоря, сжимал в руках обнаженный меч, призванный защищать закон и карать предателей. Мне, посвященному в одну из рыцарских степеней, предстояло всю жизнь преследовать воров и убийц, посягнувших на человеческое счастье…» – вспомнились Дмитрию Михайловичу строки из уже прочтенного дневника.

Готвальд уселся в кресло красного дерева, держа в руках заветную тетрадку. Ему не терпелось вернуться в первую четверть девятнадцатого столетия…

I

Этой ночью мне не спалось, какие-то смутные предчувствия терзали меня. Измученный бессонницей, я ворочался с боку на бок на своей оттоманке, когда тайная дверь в моем кабинете, скрытая с глаз за коричневым гобеленом, тихонечко приоткрылась, и кто-то зажег фонарик под сводчатым потолком.

– Доброй ночи, – улыбнулся Кутузов, у которого вошло в привычку появляться в моей комнате в доме на Офицерской улице непременно таким вот образом.

– Charme de vous voir, – не слишком искренне ответил я, усаживаясь на оттоманке, потому что на самом-то деле не особенно рад был видеть Мастера в столь поздний час.

Визит Ивана Сергеевича, моего Мастера и наставника в масонской ложе, скорее всего не предвещал собой ничего хорошего, а только свидетельствовал об очередном преступлении, которое уже свершилось или должно было вот-вот свершиться. Должен признать, что отношение мое к нему было в некотором роде предвзятым и попахивало черной неблагодарностью, потому как именно Кутузов показал мне вход в тайную храмину масонской ложи, протянув мне в трудную минуту «братскую» руку помощи. И если бы не Иван Сергеевич, то вряд ли мне удавалось бы вести в Пальмире Финской безбедное и, я бы даже сказал, блистательное, существование, потакая всем своим прихотям и утоляя свою неистребимую потребность в роскоши. Чего стоил один только мой выезд! Я имел в те времена четырехместную карету, запрягаемую шестью лошадьми, кабриолет, дорожный дормез и крытые зимние сани.

Витражное стекло в моей келье заиграло всеми цветами радуги. Блики от фонарика словно вдохнули жизнь под стрельчатые своды комнаты, выстроенной в мрачноватом готическом стиле. Правда, ее слегка оживляла шелковая, нежно-розовая обивка на стенах. Но сегодня на шелк легла тень от высокой фигуры Кутузова. Вопреки тому, что к этому времени я уже мог смело именовать себя рыцарем белой ленты, то есть быть посвященным в одну из высших степеней в шведской системе строгого послушания, которой придерживался наш Орден, я все еще вздрагивал, когда тень Наставника появлялась у меня за спиной.

– Что привело вас ко мне? – осведомился я и тут же добавил: – Присаживайтесь!

Я никогда не позволял себе единственной роскоши – забывать о приличиях! Кутузов уселся на круглый стул с изящной позолоченной спинкой.

– Как вы сами, наверное, понимаете, – хмуро проговорил Иван Сергеевич, бросив на меня проницательный взгляд, – я ни за что не осмелился бы нарушить ваш сон, если бы на то меня не толкнули заслуживающие внимания, весьма веские обстоятельства…

Я согласно кивнул в ответ, сгорая от любопытства. Мне не терпелось услышать продолжение сказанного!

– Итак… – вкрадчиво начал я.

Кутузов хитро улыбнулся, словно угадал мои мысли.

– Вы, верно, слышали о смерти графа Александра Андреевича Оленина? – Иван Сергеевич выжидающе уставился на меня.

– Да, кажется, кое-что, – постарался припомнить я. – Но разве?.. – Мне было трудно вообразить, что смерть графа была насильственной. Александр Андреевич также числился в рядах нашего Ордена.

– Нет, нет, – поморщился Иван Сергеевич и замахал руками, будто прочитал мои мысли на расстоянии, как граф Калиостро, который, как считается, также принадлежал к одной из масонских лож. – Вы неправильно меня поняли!

– Тогда что же вы хотите сказать? – удивился я.

– Вероятно вы это узнаете, Яков Андреевич, если дадите себе труд выслушать меня до конца, – начал сердиться Кутузов. Он механическим движением поправил на своем пальце перстень с адамовой головой.

– Молчу, молчу, – улыбнулся я, оставаясь верным второй Соломоновой добродетели, которая заключалась в повиновении.

– Ну так слушайте, – смилостивился Иван Сергеевич. – У Оленина остался сын и две дочери, и, кажется, одна из них на данный момент подвергается смертельной опасности, – заметил он. – Ее брат утверждает, что она… как бы это сказать поделикатнее, – Кутузов замолчал, подыскивая подходящее слово. Я не осмелился в этот раз нарушить тишину, воцарившуюся под стрельчатыми сводами моего потолка. Наконец, Иван Сергеевич тихим голосом продолжил после недолгой паузы, – сходит с ума…

– Но я не совсем понимаю, причем здесь… – осмелился заговорить я. – Возможно, разумнее было бы обратиться к какому-нибудь врачу…

– Позвольте мне решать, что было бы разумнее, – раздражено проговорил Кутузов. Его впалые щеки залила пунцовая краска. Я же мысленно сотню раз пожалел о том, что сказал.

– Почему вы так печетесь об этом семействе? – с интересом спросил я. – Только потому, что их отец принадлежал к нашему братству? – я пытливо уставился на собеседника.

Я встал с постели, набросил на себя домашнее платье и зажег свечу в медном шандале, которая отбрасывала тень на литую чернильницу с торчащим из нее гусиным пером. Я невольно бросил взгляд на бисерный шнур сонетки, однако оставил идею позвать камердинера.

– Не только, – мрачно проговорил Кутузов в ответ, поправляя обильно украшенную жемчужинами и бирюзой булавку на своем шейном платке. – Разве вы не знаете, что и Владимир Оленин принадлежит к нашему тайному братству?

– Признаться, нет, – с сожалением проговорил.

У меня действительно до сих пор не было свободного доступа к орденскому архиву. Если не считать истории с братом Алавионом и Иерусалимским ковчегом, то я не переступал порога этой священной обители! Однако я был знаком с Владимиром Александровичем Олениным, подпоручиком лейб-гвардии Семеновского полка, вопреки тому, что даже не подозревал о его принадлежности к масонской ложе.

– Впрочем, это не имеет ровным счетом никакого значения! – воскликнул Кутузов, вскочил со стула и зашагал по комнате. – Оленин был мне другом, – признался он, – да и Владимир «брат» нам, – многозначительно изрек Иван Сергеевич. – А от вас требуется лишь разузнать, не угрожает ли юной Елене судьба более страшная, чем помешательство! Оленин говорил, будто его сестра все время чего-то остерегается и иногда поговаривает о том, что будто бы кто-то хочет ее извести. Нечисть какая-то, что ли?! Если все дело только в болезни… – Иван Сергеевич махнул рукой, – соберем лучших докторов, отправим ее куда-нибудь на воды. Исцелим мы ее, я не сомневаюсь! Но чует мое сердце, что здесь что-то не так!

– Вы стали очень подозрительны, Иван Сергеевич, – заметил я.

– Владимир тоже так считает, – неожиданно усмехнулся Кутузов, натягивая палевые перчатки.

– Вы уходите? – искренне удивился я. – Но…

– Яков Андреевич, переговорите с Олениным, – велел Кутузов, – и разберитесь, вы, наконец, во всей этой чертовщине! Считайте, что это моя личная просьба, – сказал он мне на прощание и скрылся за темно-коричневым гобеленом.

Я дернул за шнур сонетки, но вместо камердинера на пороге появилась моя прекрасная Мира в кисейном капоте с розанами. Она встревожено смотрела на меня глубокими, вопрошающими глазами, черными, как индийская ночь.

– Снова этот ужасный человек приходил? – догадалась индианка. Я так и не сумел убедить ее в том, что обязан Кутузову всем, едва ли даже не жизнью! – Почему ты не отвечаешь? – встревожено осведомилась она.

– Приходил, – я согласно кивнул.

Мира была одной из самых прелестных женщин, каких мне только доводилось видеть и знать на свете. На своей родине она слыла целительницей и гадалкой. Я по сей день благодарю Господа Бога, позволившего мне спасти ее от той жуткой участи, что ей уготовили соотечественники в Калькутте. У меня все еще стоит перед глазами картина того жертвенного костра… Я все еще чувствую запах того горького дыма, смешанного с дурманящими парами опиума!

Мира добровольно взяла на свои хрупкие плечи обязанности управительницы и экономки в моем петербургском особняке. После того, что случилось в имении князя Титова, я предлагал ей даже обвенчаться в тайне от света, но индианка так и не вняла моим мольбам. Она лишь ссылалась на отсутствие в Санкт-Петербурге истинного брахмана, который связал бы нас священными узами брака, согласно ее обычаям. Я не стал допытываться настоящей причины ее нежелания стать моей женой. К стыду своему, я был должен признать, что мне такое положение вещей даже удобно. А белые женские перчатки, которые передал мне обрядоначальник при посвящении меня в масонское братство, те самые, которые я должен был вручить избраннице моего сердца, остались пылиться в ларце, хранившемся в тайнике, устроенном мной в кабинете за картиной Гвидо Ренни.

– Снова кого-то убили? – поинтересовалась она.

– Нет, – покачал я в ответ головой.

– Странно, – протянула она, зябко кутаясь в капот.

Я заметил, что мою индианку знобило. В моем кабинете было довольно прохладно. Я все еще не успел приказать затопить камин. Домашние дела с каким-то завидным постоянством ускользали от моего пристального внимания!

– Иди же ко мне, в мои embrassement! – улыбнулся я. – Я согрею тебя, – и протянул к ней руки.

Она послушно шагнула ко мне, и я почувствовал под своей ладонью, как жарко забилось ее сердце в груди. Дыхание индианки опалило меня. Мало того, что Мира была несказанно хороша собой и питала ко мне искреннюю привязанность, ко всему этому она была еще и искусной любовницей, что нисколько не умаляло ее достоинств…

Утром я, как и полагалась столичному франту, провел около часа за зеркалом, позаботившись о красоте ногтей и прически. Мира некоторое время иронично наблюдала за мной, а потом собственноручно изящно повязала мне галстук.

– Вы отправитесь сегодня гулять на Невский проспект? – поинтересовалась она. – Или на бульвар вдоль Адмиралтейства? Возьмете меня с собой?

– Нет, – вынужден был я ее разочаровать.

– Как это нет?! – всплеснула руками моя индианка. Обычно я всегда брал ее с собой на прогулки, разумеется, если обстоятельства позволяли.

– Нет и все, – коротко бросил я. – Я потом тебе все объясню!

– Мне и так все расскажут карты, – нахмурилась Мира. – Впрочем, Бог с вами! Идите! – капризно повела она плечами. – Вы хотя бы к обеду вернетесь?

– Нет, – снова покачал я головой. – Я сегодня обедаю во французском ресторане на Мойке.

Мне было известно, что именно там зачастую утолял голод Владимир Оленин, с которым я намеревался сегодня же переговорить.

– А-а… – протянула Мира. – Петербургская золотая молодежь, – горько усмехнулась она и вышла из комнаты.

Я отправился в ресторан пешком. Мне хотелось прогуляться по Невскому, тем более что погода выдалась на редкость хорошая. Потом я зашел в ресторан на Мойке и начал искать глазами Оленина, который, как мне было известно, считался здесь завсегдатаем. Я заметил его уже издали, среди столь же блистательных офицеров, сверкающих своими мундирами, крестами и эполетами.

Оленин тоже узнал меня. Он встал из-за стола и пошел мне навстречу, не дожидаясь того момента, когда его приятели в мундирах заметят меня.

– Иван Сергеевич сказал мне, что вы желаете со мной переговорить о некоем деле весьма деликатного свойства, – многозначительно начал я.

– Я рад, что вы согласились принять в этом участие, – тихо отозвался Оленин. – Однако мне бы хотелось переговорить с вами наедине, – добавил он и направился к выходу.

Мне не оставалось ничего другого, кроме как распроститься с надеждами на сытный обед и отправиться вслед за ним.

Мы вышли на проспект, где пешком прогуливались молодые люди в военной форме и франтоватые штатские, разглядывающие в лорнеты модно одетых женщин. Взад и вперед по мостовой сновали экипажи и дорожные коляски.

– Итак?.. – я вопросительно уставился на Оленина. Это был приятный молодой человек с красиво уложенными светло-русыми волосами, прозрачными голубыми глазами, тонкими чертами лица и изящными манерами. – Что стряслось с вашей сестрой? – осведомился я.

– История очень неприятная, – поморщился граф Владимир. – По-моему, она возомнила, что кто-то собрался сжить ее со свету, – Оленин пожал плечами. – Я рад, что мы с вами оказались причастными к общему делу, – добавил он.

– Вы недавно в братстве? – осведомился я. – Мне не разу не доводилось видеть вас на собрании ложи.

– Да, – кивнул граф Оленин. – Я и не ожидал, что капитул ложи примет в нашей беде столь деятельное участие, – смутился он. – Я полагаю, что это в основном обусловлено заслугами нашего отца…

– Отчасти, – ответил я. – Но давайте все же вернемся к нашему делу. Вы считаете, что у вашей сестры нет оснований думать подобным образом?

– О чем вы говорите?! – возмутился Оленин. – Кто может желать смерти моей сестры? Она прекрасная девушка с чистой душой и искренним сердцем! Или мы с вами живем не в цивилизованном обществе?! – Он бросил на меня убийственный взгляд светлых глаз. Судя по всему, граф не вполне был осведомлен о роде моих орденских обязанностей. Впрочем откуда ему было знать о том, сколько ужасных преступлений совершается в мире? – Я скорее склонен считать, что она больна, – настойчиво проговорил Владимир.

– Не могли бы вы, граф, подробнее рассказать мне все обстоятельства вашего дела? – осведомился я.

– Ну, разумеется, – кивнул Оленин. – Элен с месяц назад стала странно себя вести, – задумчиво проговорил он. – Она все время твердит про какую-то фамильную легенду. Сколько я ни старался, но так и не сумел убедить ее в том, что все это вздор, бабьи сплетни и вымысел! Это древнее родовое проклятие… – граф осекся и замолчал.

– О чем вы говорите? – удивился я. – Какое еще родовое проклятие? Что еще за легенда?

– Ну, – протянул Владимир, – признаться, я не особенно вдавался в подробности. – Бросалось в глаза, что графу не слишком хотелось посвящать меня во все это. Однако он сделал усилие над собой и произнес: – Кажется, речь идет о каком-то упыре, вампире, который раз в несколько поколений выбирает себе невесту в нашем роду, – Оленин невесело усмехнулся, скулы на его лице нервно задергались. – И как будто чаще всего эта нечисть преследует старшую дочь обычно почившего к этому времени главы семейства… – граф бросил на меня отчаянный взгляд, который совсем не вязался с его воинской выправкой и офицерским мундиром. – Эта легенда еще с незапамятных времен передается в нашей семье из уст в уста, – с некоторой неловкостью заметил он.

– И кто же наложил на ваш род это проклятие? – заинтересовался я. Наша беседа с каждой минутой становилась все любопытнее. Теперь я уже не удивлялся тому, что Иван Кутузов занялся всерьез этим делом.

– Ну… – протянул Оленин, – вряд ли кто-нибудь сумеет дать хотя бы мало-мальски достоверный ответ на этот вопрос, – вновь усмехнулся он.

– Но в вашей легенде наверняка есть на этот счет какие-нибудь указания, – отозвался я с невольной иронией.

– Да, – кивком головы подтвердил Владимир, – в ней речь идет якобы о каком-то отвергнутом возлюбленном, который наложил на себя руки по вине одной из дочерей нашего рода, – уточнил Оленин. – Он будто бы превратился то ли в оборотня, то ли в вампира и проклял всех женщин в нашем роду…

– Итак, ваша сестра утверждает, что она и есть именно та женщина, на которую пал перст вампира, – подытожил я.

– Вот именно, – кивнул Оленин. – Поэтому-то я и полагаю, что Элен душевно больна!

– А у вас не возникло мысли, что вашу сестру кто-нибудь разыгрывает? – прагматично осведомился я, поигрывая цепочкой своих часов.

– Нет, – коротко отрезал Оленин. – Это был бы слишком жестокий розыгрыш!

– Но тогда почему вы обратились ко мне, а не к какому-нибудь известному и хорошо зарекомендовавшему себя доктору? – удивленно полюбопытствовал я. – Раз вы, monsieur le comte, всерьез полагаете, что графиня больна?

– Увы, – вздохнул Владимир. – Но Елена не считает себя больной, – развел он руками. – К тому же мне самому хотелось бы быть уверенным, что все это всего лишь плод ее экзальтированного воображения…

– Значит, вы все-таки в этом сомневаетесь, – проговорил я задумчиво.

– Нет, – возразил Оленин. – Но мне не хотелось бы ошибаться!

– Итак, когда я могу приступить к расследованию? – У меня не было желания терять драгоценное время.

– Когда только сочтете нужным, – пожал плечами Оленин.

– Тогда мне хотелось бы как можно скорее встретиться с вашей сестрой, – отозвался я.

– Приходите к нам около восьми, – пригласил Оленин. – Сегодня все наши собираются на бал, который состоится у Вяземских, – тепло улыбнулся он. – Я думаю, вы успеете расспросить Элен перед отъездом… Она все равно не отправится на бал раньше одиннадцати.

– Это удобно? – осведомился я.

– Вполне, – кивнул головой Оленин.

* * *

Когда я вернулся домой, моя милая Мира уже дожидалась меня в английском парке, примыкавшем к особняку с античным колонным портиком. Индианка все еще обижено поджимала губы, но я видел, что она уже готова сменить гнев на милость, потому как успела по мне соскучиться.

– Я раскладывала карты Таро, – заговорчески сообщила мне Мира, кутаясь в кашмирскую шаль. – Одной девушке, с которой вы, Яков Андреевич, познакомитесь в самом ближайшем будущем, – пророчествовала она, – угрожает опасность! Я видела смерть в перевернутом положении, перевернутую императрицу и короля мечей!

– Я догадывался об этом, – заметил я.

– О том, что я видела в раскладе? – изумленно осведомилась Мира.

– В некотором роде, – усмехнулся я и с нежностью обнял ее за плечи. – Кстати, а где Кинрю? – вдруг вспомнил я о моем Золотом драконе, добровольно возложившем на себя обязанности моего ангела-хранителя.

– Юкио Хацуми читает мои книги в библиотеке, – усмехнулась индианка, поправив гранатовый браслет на своем изящном запястье, который изумительно сочетался с ее струящимся темно-вишневом сари. – Он значительно преуспел в непальском, – весело сказала она.

Кинрю я привез с собой из Японии, где в свое время выполнял особой важности тайное поручение Ордена. Золотой дракон, так переводилось это имя на русский, выручил меня из беды, поплатившись видным положением при дворе. Ему не осталось ничего другого, как покинуть вместе со мной Японию. Он не любил, когда кто-то называл его Юкио Хацуми, кроме меня.

В столовой стараниями Миры был уже сервирован стол, накрытый накрахмаленной скатертью. Он был украшен на французский манер фарфоровой группой, которая называлась «сюрту де табль».

– И где ты только всему этому научилась? – дивился я.

Мира только загадочно улыбалась. Она схватывала на лету все принятые в свете хозяйские тонкости.

Кинрю, тем временем, заканчивал свой обед. Лакей в парадной ливрее уже подал ему фрукты на серебряной этажерке и теперь как раз наполнял его рюмку вишневым ликером.

– Яков Андреевич! – обернулся японец. – И где же вы пропадали? Мира сказала мне, что вас вновь навещал Кутузов. Неудивительно, что вы стали страдать бессонницей!

Я промолчал в ответ, потому что устал объяснять моим домочадцам, в чем именно заключалась моя работа.

– Очередное ужасное преступление? – Кинрю еще больше прищурил свои и без того узкие глаза.

Я заметил, что он весь напрягся. Мой Золотой дракон предпочитал никуда не отпускать меня одного. Поэтому во избежание недразумений я представлял его всем в качестве своего преданного слуги.

– Еще не знаю, – откровенно признался я. – По крайней мере, я надеюсь, что мне удастся его предотвратить, – проговорил я задумчиво и пересказал Кинрю историю, услышанную мною от молодого графа.

– Определенно здесь попахивает какой-то жутковатой мистификацией, – заключил Юкио Хацуми.

* * *

К семи часам я облачился в парадный черный нанковый фрак с узкими рукавами с рядом перламутровых пуговиц на внутренней стороне от локтя до ладони, с манжетами и бархатным воротником, а также в длинные черные брюки. Низкий воротник моей сорочки Мира повязала белоснежным галстуком, к которому я приколол булавку с женским портретом, в окаймлении мелких бриллиантов. Булавка эта делалась на заказ и, должно быть, поэтому в женском лице, изображенном на ней, угадывались черты моей индианки.

Над бархатным фрачным воротником выдавался высокий воротник шелкового жилета. Мой костюм довершал цилиндр с прямыми полями и высокие сапоги. Поверх фрака я набросил темный бурнус.

– Вы снова не возьмете меня с собой, – расстроено проговорила индианка.

– Милая моя Мира, я же отправляюсь не на журфикс и не на бал, – оправдывался я. – Я обязательно должен расспросить Элен Оленину о ее вампире! Пока не случилось беды, – мрачно добавил я.

– Понимаю, – прошептала Мира почти беззвучно. Она завистливым взглядом проводила Кинрю, который забирался в мою карету, запряженную четверкой гнедых лошадей.

* * *

Трехэтажный особняк Олениных располагался на Обуховском проспекте. Его фасад был украшен портиком из четырех коринфских колонн, поднятых на аркаду первого этажа. Двор, обнесенный чугунной решеткой, ограничивали с двух сторон боковые одноэтажные флигеля. Ярко освещенный парадный вход был украшен пилонами, поддерживающими арку.

Графский дом невольно напомнил мне дворец великого князя Михаила Павловича в миниатюре.

Я велел лакею в парадном дезабилье доложить обо мне Олениным. Кинрю остался дожидаться меня в карете. Лакей проводил меня в вестибюль, и я поднялся вслед за ним на второй этаж по мраморной лестнице. Дверь с галереи открывала вход в хорошо освещенную гостиную.

Лакей попросил подождать меня здесь, а сам отправился сообщить обо мне хозяевам.

Через несколько минут дверь приоткрылась, и на пороге появился Владимир Оленин. На нем лица не было.

– Яков Андреевич! – взволнованно воскликнул он. – Если бы вы только знали, как я рад вас видеть!

– Что-то случилось? – насторожился я.

– Элен заперлась в своей комнате и не желает никого видеть, – проговорил Оленин. – Идемте в мой кабинет!

Владимир устремился в гостиную. Я покорно последовал за ним сквозь анфиладу комнат. Гостиную сменила буфетная, следом за ней – столовая, затем – диванная и, наконец, бильярдная. На стенах красовались шелковые обои, комнаты были обставлены изящной позолоченной мебелью, повсюду сверкали огромные зеркала, красовались фарфоровые вазы и бронзовые канделябры.

У дверей графского кабинета я столкнулся с двумя очаровательными особами женского пола. Судя по всему, одна из них другой приходилась матерью. Они были сильно похожи между собой: обе черноглазые, черноволосые, блещущие какой-то цыганской, вычурной красотой.

– Позвольте вам представить, Яков Андреевич, – проговорил Оленин, – графиню Наталью Михайловну, мою приемную матушку.

Я удивленно уставился на Владимира. Так значит…

– И мою сводную сестрицу Мари, – продолжал он представлять своих родственниц. – Мой друг, Яков Андреевич Кольцов, – в свою очередь отрекомендовал меня подпоручик.

– Очень приятно, – кивнула черноглазая барышня с высокой прической.

Ее милую головку обрамляли у висков чудесные локоны цвета вороного крыла. На ней было милое платье из нежно-бирюзового флера с завышенной талией на голубоватом чехле. По краю оно было украшено гирляндой из атласных цветов такого же зеленоватого оттенка цвета персидской бирюзы в тон ее невесомому платью. Смуглую шею девушки украшало ослепительное жемчужное ожерелье, еще две крупные морские жемчужины покачивались в ее очаровательных ушках.

Наталья Михайловна еще не успела переодеться к балу и была облачена в темно-сливовый салоп, из-под которого выглядывало нижнее темное платье с оборками. Однако и в салопе эта моложавая женщина выглядела восхитительно. Она церемонно кивнула мне вслед за дочерью.

– С сестрой творится что-то неладное, – нежным глубоким голосом проговорила Мари.

– Идите к себе, – приказал Оленин двум женщинам.

– Ты пылу-то поубавь! – воскликнула Наталья Михайловна. – Поди, не с холопами разговариваешь, – усмехнулась она. – Выискался тут распорядитель!

Белокожее лицо Владимира вмиг сделалось пунцовым.

– Я прошу вас, идите к себе, – устало продолжал настаивать он.

– Я хочу присутствовать при вашем разговоре, – возразила Наталья Михайловна. – А ты, Машенька, можешь пока отправляться к себе, – кивнула она младшей Олениной.

– Да, матушка, – неохотно послушалась девушка и скрылась за одной из дверей, которая вела на парадную лестницу.

Будуар Елены Александровны располагался по соседству с кабинетом графа Владимира. Наталья Михайловна постучала кулачком в дверь комнаты, которая была заперта изнутри.

– Элен! – позвала она. – К вам пришли!

– Мне нездоровится, – слабым голосом отозвалась графиня.

Наталья Михайловна пожала плечами.

– Вот так всегда, – раздраженно проговорила она. – Что только позволяет себе эта девчонка?! Во всем волю взяла! А всего-то двадцатый год пошел, – вознегодовала Оленина.

– Пройдемте в мой кабинет, – сдался, наконец, Владимир. Он шагнул в едва приоткрытую дверь. Его мачеха и я последовали за ним.

Обстановка графского кабинета была достаточно строгой. На паркетном полу стояло несколько дубовых круглых стульев и кресел. Здесь же располагался диван, обитый зеленым штофом. У самого окна, занавешенного кисеей – секретер красного дерева, на нем – два бронзовых канделябра и трубка с чубуком, обшитым бисером. Здесь же находилась фарфоровая табакерка. На одной из стен – стеллаж, заставленный книгами. В углу возле камина примастился маленький столик с кофейным «дежене» на две персоны.

– Присаживайтесь, – Владимир кивнул в сторону дивана. – Нам предстоит решить, что делать с моей сестрой!

– Я не понимаю, – вкрадчиво проговорила Наталья Михайловна, – почему в этом деле должен быть замешан совсем посторонний человек! – Нетрудно было догадаться, что вдовствующая графиня имела в виду меня.

– Этот человек – мой друг, – повторил Оленин. – К тому же он немного сведущ в делах такого… Как бы это сказать? – Владимир обхватил двумя пальцами подбородок, – Такого деликатного рода!

– Так вы доктор? – Наталья Михайловна бросила на меня пристальный взгляд.

– В некотором роде, – неопределенно ответил я.

– Что это значит? – не поняла графиня. – Что вы хотите этим сказать?

– Да прекратите же этот допрос! – раздраженно воскликнул подпоручик. – Вы ведете себя не лучше какого-нибудь квартального надзирателя!

Наталья Михайловна обиженно поджала тонкие губы и замолчала.

– Что происходит с вашей дочерью? – как можно мягче осведомился я.

– Мне самой хотелось бы это знать, – резко проговорила графиня. – Она стала сама не своя и ведет себя как умалишенная с того самого дня, как состоялась помолвка Мари!

– Что еще за помолвка? – с неподдельным интересом спросил я и взглянул на Оленина.

– Моя сестра помолвлена с поручиком Кузнецовым, – ответил Владимир. – Он служит в том же самом полку, что и я. Добрый малый, – Оленин пожал плечами, – красив, богат. Что еще надо светской столичной девушке?!

– Вы не могли бы рассказать мне о вашей фамильной легенде? – обратился я к Наталье Михайловне, когда мое любопытство относительно помолвки Мари было удовлетворено. – О древнем проклятии, якобы нависшем над прекрасной половиной вашего рода?

– О! Снова этот бред! – всплеснула руками графиня. – Мне кажется, что сейчас весь Петербург только об этом и говорит! – воскликнула она раздраженно.

– Ну, вы весьма преувеличиваете, – попытался я утешить ее. Однако графиня становилась все мрачнее с каждой минутой.

– Я полагаю, что вы и так уже обо всем достаточно хорошо осведомлены, – Наталья Михайловна бросила грозный взгляд на своего пасынка. – Так что именно вас интересует? – она прищурила свои бархатные глаза. Ей не терпелось прекратить этот разговор.

– Как давно об этом предании стало известно Элен? – поинтересовался я, рассматривая свое отражение в пузатом графине рубинового стекла на небольшом столике для завтрака.

– О, Господи! А мне-то откуда знать? – Наталья Михайловна перекрестилась. – Да, судя по всему, с малолетства, – пожала она плечами. – Ей, верно, об этом няньки рассказывали! Что с деревенских баб возьмешь? – графиня возвела глаза к потолку. – Граф Александр Андреевич слыл в обществе известным либералом. Нет, чтобы для родной дочери француженку какую-нибудь выписать из-за границы. Только мне не понятно – к чему я вам все это рассказываю?!

– Так, значит, вы утверждаете, что Элен знала об этом едва ли не с самого рождения, – с удивлением констатировал я.

– Вот именно, – Наталья Михайловна закивала в ответ головой. – А все эти ее чудачества начались, ну… – графиня ненадолго задумалась, – где-то около месяца назад, когда Кузнецов сделал Мари предложение! Я уж подумываю о том, не была ли она в него влюблена. Может, из-за этой любви она рассудком-то и помутилась!

– Матушка! – возмущенно прервал ее Владимир. – Как вы можете говорить об Элен в таком тоне?! Какая вы после этого…

– Coute que coute, – развела руками Наталья Михайловна и уже по-русски добавила: – Уж какая ни есть.

В этот момент у меня зародилось подозрение, что Елена Оленина, скорее всего, не приходится вдовствующей графине единокровной дочерью. Но я сделал вид, что только что услышанные слова не произвели на меня ровным счетом никакого неприятного впечатления.

– А что за чудачества Элен вы имели в виду? – осведомился я, поправляя булавку на галстуке.

– Ну, – Наталья Михайловна задумалась, – к примеру, Элен любит уединяться днем, а ночью требует, чтобы с ней в ее комнате обязательно ночевала горничная! – Графиня плотнее запахнула салоп.

– Ну, в этом еще нет ничего криминального, – пожал я плечами. – Возможно, Элен, как и многие другие, всего лишь боится темноты, – высказал вслух я свое рациональное объяснение.

– Возможно, – согласилась графиня. – Но тогда почему она всю свою комнату обставила вазами с розами?

– Что странного в том, что девушка любит цветы? – деланно удивился я.

– Ничего, – в очередной раз не стала возражать Наталья Михайловна, – если не считать того, что Элен никогда не выходит из своей комнаты без ветки шиповника. И потом, она зачастила в церковь, привечает каких-то странниц… На днях я видела, как Элен купила себе осиновый крестик! Вам это ни о чем не говорит?

– Ваша дочь решила, судя по всему, бороться с нечистой силой, – ответил я.

– Вот именно, – закивала Наталья Михайловна. – И мне это очень не нравится, – скривилась она.

– Ее будуар весь пропах чесноком, – грустно вставил свое слово Владимир, который до сих пор молчал.

– Все бы было ничего, – расстроено проговорила Наталья Михайловна, – но Элен утверждает, что ее пытались убить! В свете уже поползли самые нелепые слухи, – сокрушалась она. – И это почти перед самой свадьбой Мари!

– Очень жаль, что я не могу переговорить с Еленой, – заметил я.

– Я вообще не понимаю, зачем вам все это надо?! – поморщилась Наталья Михайловна. Она поднялась со штофного дивана. – Прошу меня извинить, – церемонно проговорила графиня, – но мне надо переодеться к балу.

Я невольно взглянул на часы. Они показывали около десяти. Наталья Михайловна величественно вышла из комнаты.

– Мне, наверное, в скором времени тоже станет мерещиться всякая нечисть, – сокрушенно проговорил Оленин и опустился на темно-зеленый диван. Потом он резко встал, налил себе рюмку коньяка из графина, одним глотком опорожнил ее и отчаянно воскликнул: – Как здесь не спятить?!

Я только в этот момент заметил на стене саблю с ременным темляком в виде петли.

– Не правда ли, хороша? – проследил граф за моим взглядом. – Только вот бессильна она против вампиров, – Оленин с гомерическим смехом развел руками.

– Элен ваша единоутробная сестра? – догадался я.

– Да, – Владимир кивнул. Он предложил мне коньяк, но я отказался. Что-то подсказывало мне, что я должен иметь непременно трезвую голову. – Наша мать умерла, когда мы еще были совсем крошечными, – проговорил Оленин, помолчал, а потом продолжил: – Спустя пару лет отец снова женился.

– Как Наталья Михайловна все это время относилась к Елене? – полюбопытствовал я. – Мне показалось, что…

– Нет, – Оленин покачал головой. – Она, конечно, не смогла заменить нам родную мать. – Но стоит ли ее в этом винить? Мы с сестрой никогда не видели от нее ничего плохого, – Владимир пожал плечами. – Она старалась относиться к нам ровно, так же, как и к Мари. Но, к сожалению, у нас не могло сложиться с ней доверительных отношений! Теперь графиня очень переживает, что из-за этой истории с нечистой силой брак ее дочери с Кузнецовым может расстроиться, – добавил он.

– Я непременно должен сам переговорить с Элен, – заявил я Владимиру.

– Вероятно, Яков Андреевич, вам в скором времени представится такая возможность, – отозвался в ответ подпоручик. – Я не удивлюсь, если Элен все же пожелает поехать на бал, – улыбнулся он.

– Но ведь вашей сестре нездоровится, – заметил я.

– Да, – подтвердил Оленин. – Однако в последнее время она особенно боится оставаться одна! Поэтому, чем многолюднее общество, тем…

– Тем лучше себя чувствует ваша сестра, – догадался я.

– Совершенно верно, – невесело отозвался Оленин.

* * *

Кинрю терпеливо дожидался меня в четырехместной карете. Мне показалось даже, что он задремал, откинувшись на спинку сиденья, обтянутого бархатистой темно-вишневой тканью.

– Яков Андреевич, ну, наконец-то! – обрадованно воскликнул японец. – А то я уже начал волноваться, не случилось ли что?! Хорошо еще, на поиски не отправился, – он подмигнул мне слегка раскосым глазом. – Представляю, что себе навоображала Мира! Вам удалось что-нибудь узнать? – осведомился Кинрю с нескрываемым любопытством. – В этом особняке и впрямь какая-то нечисть завелась?

– Не знаю, – усмехнулся я, удобно усаживаясь на сиденье. – Странно все как-то! Возможно, что юная графиня и в самом деле больна, – я пожал плечами. – Или кто-то намеренно сводит ее с ума.

– Но если это так, – вкрадчиво произнес Кинрю, – то должны же быть у этого кого-то какие-нибудь мотивы, – справедливо заметил он. – Вам удалось переговорить с Еленой Олениной наедине?

– Мне вообще не удалось переговорить с Элен, – констатировал я.

– Досадно, – причмокнул Кинрю. Он велел кучеру трогать и вновь обратился ко мне: – Кстати, а куда мы теперь направляемся?

– В Вяземскую лавру, – усмехнувшись ответил я. Так нарекли этот дом в народе.

– Куда? Куда? – переспросил Кинрю.

– К князю Вяземскому, – пояснил я. – Его особняк находится здесь неподалеку! Он выходит двумя большими флигелями на Обуховский проспект и на Фонтанку. – Кажется, князь дает бал сегодня…

Карета остановилась прямо у парадного входа. Здесь уже расположились несколько экипажей.

– Ну, вот мы и на месте. Подожди меня здесь, – попросил я Кинрю, а сам отправился к коринфским колоннам, предварявшим парадный вход.

Мне удалось миновать вестибюль, не привлекая к себе пристального внимания. Однако у дверей танцевального зала мне пришлось все-таки отрекомендоваться камердинеру, который представил меня хозяевам дома, самим Вяземским, после чего я вошел в белоснежный зал с высокими мраморными колоннами. Навощенный паркет сверкал в свете множества канделябров, в центре зала в шотландском экосезе кружились пары. Возле стен стояла мебель из серебристого тополя, обтянутая нежно-голубым бархатом.

– Кузен! – услышал я у себя за спиной знакомый голос Божены Феликсовны.

– Сестрица! – обернулся я. – Признаться, я никак не ожидал тебя здесь увидеть!

– Так-то ты обо мне печешься! – усмехнулась она.

Божена Зизевская, как всегда, была восхитительна. Ей удивительно шел ее почти невесомый наряд – полупрозрачная зеленоватая муслиновая туника на золотом чехле, отделанная искусной вышивкой. Две изящные броши на ее хрупких плечах сверкали бриллиантовыми брызгами в свете сотни свечей. Платье было перехвачено под грудью широким поясом. Все пальцы Божены были унизаны кольцами, левую руку украсили несколько жемчужных браслетов. Ее золотистые волосы, завитые в кудри, были стянуты шелковой сеткой, роскошное тело источало дурманящий аромат пачули, за который в свете сестрицу мою Божену Феликсовну и прозвали Цирцеей.

Божена была дочерью моей ныне покойной тетушки по отцу Софьи Романовны Кольцовой, которую не пощадила чахотка, и польского дворянина Зизевского, который погиб где-то в районе Дербентского ханства.

Сестрица была обладательницей весьма неспокойного нрава, огромного состояния и массы поклонников, курила гашиш, держала светский салон; могла дать ценный совет и с легкостью вступить в какое-нибудь тайное общество… Злые языки поговаривали, что она была в любовной связи с самим императором Александром Павловичем, во что, впрочем, я не особенно верил!

– Ты приехал развлечься? – Божена сверкнула сине-голубыми глазами. – Или?.. – Она одарила меня красноречивым взглядом, потому как была немного осведомлена о роде моих занятий в ордене «Золотого скипетра».

– Или, – не стал отпираться я. – Меня интересует Елена Оленина, – прошептал я ей на ухо.

– Ах, вот оно что, – Божена прикусила губу. – А ведь я могла бы и сама на этот счет догадаться, – усмехнулась она.

В этот момент двери бального зала вновь распахнулись, и камердинер объявил о прибытии семейства Олениных.

Первым в танцевальный зал вошел мой знакомый подпоручик Владимир. Следом за ним появились Наталья Михайловна, Мария и Елена Оленины.

Старшая Оленина была в масаке винного цвета, отороченной черными ажурными блондами из французского шелка. Ее высокую прическу венчала венгерская тока, усыпанная брильянтами, переливавшимися светло и жарко в пламени позолоченных канделябров.

Мари – в невесомом розово-сиреневом платье из флера на тончайшем чехле. Ее ослепительной красоты плечи были прикрыты одним только муслиновым шарфом, стянутым на груди. К балу она вновь успела переодеться.

Наконец, я впервые увидел Елену Оленину. Это была высокая светловолосая девушка с теми же чертами лица, что и у Владимира, с живыми, серо-голубыми глазами, кружевными иссиня-черными ресницами и милой улыбкой на прелестных устах. На ней был бальный длинный белоснежный роброн со шлейфом, затканным серебром; на плечах – такой же муслиновый шарф, что и у сестры; в волосах – белая широкая лента, приколотая золотой шпилькой к шиньону; на шее – колье из нескольких рядов жемчуга.

– Красавица! – на ухо мне восхищенно прошептала Божена. Я знал, что комплимент из уст моей кузины – это многого стоит!

Владимир едва заметно кивнул мне, тогда как Наталья Михайловна, приняв чопорно-неприступный вид, проплыла мимо меня, будто бы не заметила.

– Ты уже знаком с Еленой? – осведомилась Божена. Она с искренним любопытством рассматривала наряд из лионского шелка на юной Олениной.

– Нет, – я отрицательно покачал головой. – Но я надеюсь, что ты, кузина, все-таки соблаговолишь ей меня представить!

– Ты, милый братец, как всегда, в своем амплуа, – усмехнулась Зизевская, легонько хлопнув по краю платья крошечным веером. – Возможно, – сложила она свой ротик в очаровательной улыбке, тем самым, якобы, подавая мне крошечную надежду. Аналогичным образом кузина, судя по всему, забавлялась со своими многочисленными поклонниками.

В этот момент какой-то молодой человек пригласил Элен на гроссфатер. Как только зазвучал старинный немецкий танец, Оленина оказалась в самом центре бального зала. Я не мог оторвать взгляда от этой экзальтированной особы, которая, казалось, жила фамильным преданием и излучала его флюиды. У нее на лице было написано, что ей уготована какая-то инфернальная участь!..

– Яков! Это даже неприлично, в конце-концов, – прошипела Божена.

– Ты заметила, как она бледна? – отозвался я.

– Да, – тихо подтвердила Божена. – В свете ходят слухи, что Оленина не в себе, – многозначительно добавила она.

– Кто с ней? – осведомился я.

– Не знаю, – Божена пожала плечами. – Какой-то повеса. Во всяком случае, не жених! Это уж точно!

– У Элен есть жених? – насторожился я.

– Теперь уже нет, – Божена снова щелкнула веером. – Был, – пояснила она.

– А ты не могла бы рассказать поподробнее?

– Отчего же? Могла бы! – соблаговолила кузина. – Только не сейчас, разумеется, – усмехнулась она.

Я перевел взгляд на Мари, которая тоже оказалась в гуще танцующих. Она была в паре с офицером Семеновского полка.

– Это еще кто? – осведомился я.

– Чаще надо в свете бывать, – ядовито заметила Божена Феликсовна. – Константин Кузнецов, собственной персоной! Блестящая партия!

– Ах, да, – припомнил я, – будущий супруг Марии Александровны!

– Вот именно, – подтвердила кузина.

Это был высокий брюнет с нафабренными усами, красавец, под стать своей очаровательной спутнице.

Когда музыка смолкла, Элен и Мари вернулись в общество матушки, а Константин присоединился к группе других офицеров и вместе с ними направился в сторону парадной лестницы.

– Куда это они?

– В буфет, наверное, – пожала плечами Божена, бросив на меня какой-то блуждающий взгляд. Я должен был признать, что в своих мыслях моя кузина была где-то совсем далеко отсюда.

Ко мне подошел Оленин.

– Я рад, что вы, Яков Андреевич, меня послушались, – улыбнулся Владимир. – Как только представится удобный момент, я познакомлю вас с Еленой, – пообещал он мне.

В эту секунду я заметил, что Элен движется к окну. У нее был такой вид, словно ее очень занимало то, что в этот час происходило на улице. Она приоткрыла раму, комкая в руке тончайший платок с вензелями.

– Что это она делает? – вслух удивилась Божена Феликсовна.

Девушка отшатнулась от окна, будто бы увидела привидение. Она отпустила раму, и в танцевальный зал ворвался поток осеннего холодного ветра. Рама с грохотом захлопнулась, стекло разбилось, и осколки со звоном посыпались на пол. Элен, кажется, повредила руку.

– О, нет! – всплеснула руками Наталья Михайловна.

– Mon dieu! Боже мой! Что же это такое?! – простонала Зизевская. – Что она там увидела?

Елена Оленина вскрикнула и лишилась сознания. Падая, она задела шарфом свечу, и муслин вспыхнул факелом у нее на плечах. Штофная гардина тоже заполыхала.

– Помогите же кто-нибудь! – взмолилась Наталья Михайловна.

Когда оцепенение, длившееся какую-то долю секунды, наконец, миновало, все бросились на помощь Элен, которая и в самом деле подвергалась серьезной опасности.

Владимиру Оленину самому удалось сбросить с плеч Элен злополучный шарф, который тут же был затушен расторопным лакеем в парадном дезабилье. Несколько рук сорвали с окна гардину. Ее тут же залили водой.

Девушку уложили на широкую низкую оттоманку с подушками и позвали врача. Танцевальный вечер Вяземские объявили законченным. Мне так и не удалось досмотреть до конца, как Элен приводили в чувство.

– Что же явилось причиной обморока?! – недоумевала Божена, спускаясь вниз по мраморной лестнице. – Что Оленина могла увидеть на улице? – говорила она, пока лакей набрасывал ей на плечи бархатное пальто. – Да еще в такой темноте?

– Мне бы самому хотелось знать ответ на этот вопрос, – отозвался я, усмехнувшись, – больше, чем что-либо еще!

Не успели мы выйти на улицу из особняка, как ударила молния, и разразилась гроза.

– Вот это да! – воскликнула Божена Феликсовна, устремляясь к своему экипажу. – Завтра увидимся! – на прощание прокричала она.

Я побежал к своей карете, где меня должен был дожидаться мой верный ангел-хранитель.

– Скорее! Яков Андреевич! Скорее! – торопил Юкио Хацуми. – Вымокнете же все! Вновь лихорадку схватите! – Он намекал на болезнь, подкосившую меня, когда мы разыскивали с ним затонувшую наполеоновскую казну.

Наконец, наши лошади тронулись с места в сторону Офицерской улицы. Дождь лил как из ведра.

– Вот за что не люблю я вашу страну, так это за то…

Я предпочел проигнорировать его выпад, а потому перестал слушать.

– Как прошел раут? – наконец перешел на другую тему Кинрю. – Удалось что-нибудь узнать? Что-то бал сегодня закончился раньше обычного, – японец бросил на меня пытливый взгляд прищуренных глаз. – Похоже, что и до мазурки-то не дошло, не то что до котильона! Только полночь наступила…

Я перевел взгляд на часы. Золотой дракон был прав, стрелки показывали четверть первого.

– Бал закончился раньше обычного, – подтвердил я задумчиво.

– Почему?

– С графиней беда случилась, – проговорил я в ответ.

– С молодою Олениной? – догадался японец. Он словно читал мои мысли.

– Да, – я кивнул, – с Еленой Александровной! А ты откуда знаешь?..

– Это она в окно выглядывала? – осведомился Кинрю, щелчками оправляя манжеты на рукавах своей белой рубашки.

– А ты что же, за окнами следил? – не поверил я собственным ушам.

– Ну, не из праздности же я с вами по балам разъезжаю, – искренне возмутился мой Золотой дракон. – Или вы думаете, что у меня и дел других нету? Непальский язык, к примеру, с Мирой разучивать…

– Ну и ну! – подивился я. – И что же еще ты видел?

– Будто вспыхнуло что-то, – сказал Хацуми. – Я уж было подумал – пожар! Чуть было из беды выручать вас не бросился.

– Это Элен задела шарфом свечу, – объяснил я японцу. – Ну, вот гардина-то вместе с шарфом и вспыхнули! К счастью, дело закончилось легким испугом!

– А как Элен? С ней все в порядке? – поинтересовался Кинрю.

– Не знаю, – развел я руками в ответ. – Надеюсь на это, во всяком случае! Когда я уходил, Оленину, как раз, пытались привести в чувство. Ума не приложу, что же могло ее так напугать! Она с самого начала бала была сама не своя, бледная, будто призрак!

– Так, может, графиня и увидела призрак, – задумчиво проговорил японец.

– О чем ты? – не понял я. – Ты что-то видел?

– Да, – подтвердил Кинрю.

– Ну, не томи же! Говори! – Я с трудом подавил в себе желание потрясти его за грудки. – Чего ж ты медлишь?! Мытарь!

– Что-то вы сегодня, Яков Андреевич, не в себе тоже, как и графиня, – усмехнулся Кинрю, словно намеренно выводя меня из себя.

– Итак… – настаивал я. Не хватало еще, чтобы мой японец надо мной издевался!

– За несколько минут до до того, как штофная гардина запылала в бальном зале особняка, – таинственно начал Кинрю, – с черного входа вышел какой-то господин в белом бурнусе. Его провожал лакей, по крайней мере, одет этот человек был в ливрею, – оговорился Юкио.

– Что еще за господин? – насторожился я. На какое-то мгновение мне показалось, что завеса тайны стала немного приподниматься!

– Ну, откуда же мне знать?! – усмехнулся Кинрю. – Я его в первый раз видел, – нахмурился он. – К тому же, черты его лица скрывал капюшон…

– И что же он делал? – продолжал допытываться я.

– Да ничего особенного, – развел руками Кинрю. – Под окнами танцевального зала прохаживался. Потом в окне появилась графиня. Он, кажется, ей рукой помахал. В этот момент гардина и вспыхнула, а когда я взгляд от окна сумел оторвать, незнакомца и след простыл!

– Вот так история! – проговорил я взволнованно. – Вряд ли Елена могла бы так испугаться при виде какого-нибудь незадачливого поклонника, – заметил я. – Кстати, я так до сих пор и не выяснил ничего касательно ее личной жизни…

– Промашка вышла, – отозвался Кинрю. – Ведь если вы имеете дело с барышней, – японец пожал плечами, – то…

– О чем это ты? – усмехнулся я. – На что это ты намекаешь, мой дорогой Юкио?

– Сами знаете, – японец мне подмигнул. – Но здесь, кажется, дело в чем-то совсем ином, – его лицо сделалось серьезным. – Вряд ли речь идет об амурных шалостях!

– В этом-то я с тобою согласен, – протянул я разочарованно. – Только вот знать бы еще, кого же именно она так боится!

– Так узнаете, – уверенно заявил Кинрю. – Не впервой!

– Узнаю, – эхом отозвался я в ответ, хотя пока у меня в этом не было совсем никакой уверенности.

Мира, вся промокшая и продрогшая, встречала нас у самого входа в тонком полупрозрачном спенсере на лебяжьем пуху. На фоне мраморных колонн античного портика, в отсвете молний индианка сама казалась каким-то фантастическим существом.

– Ты совсем с ума сошла! – всполошился я. – Схватишь какую-нибудь грудную болезнь!

– Вас слишком долго не было, – проговорила она. – К тому же, разве вам неизвестно, что я вполне сумею сама о себе позаботиться?! – Индианка намекала на свою способность к целительству. От холода у нее зуб на зуб не попадал. – Согласно моим астрологическим таблицам над вами нависла какая-то опасность, – мрачно пророчествовала Мира.

– Это на тебя гроза так действует, – ответил я.

– Впечатлительная натура, – проговорил Кинрю с плохо скрываемой иронией в голосе.

Индианка ничего не ответила.

– Да ведь бал закончился раньше обычного, – начал я поневоле оправдываться. – Раньше половины третьего по домам никогда и не разъезжаются.

– Предчувствия обычно не обманывают меня, – промолвила Мира и шагнула в дверь, предварявшую коридор.

Она нечаянно задела локтем сальную свечу, которая стояла на столбике широких перил и почти стекла на ветру. Свеча, погаснув, упала на мраморную лестничную ступеньку. От слов индианки у меня мороз пробежал по коже. Я невольно начинал верить в мистическую природу происходящего. Тем более что, будучи масоном, я был посвящен в некоторые церемониальные тайны. А кое-какие обряды нашего братства имели мистический смысл! Но слова древней клятвы связывают меня, чтобы я мог упомянуть о большем.

В столовой уже был накрыт стол, из супницы доносился аппетитный аромат бульона, на тарелках красовались пышные пирожки к супу, графинчик был полон тенерифа – излюбленного мною сорта яблочного вина.

Мира скрылась в своем будуаре, чтобы переодеться к столу. Я тоже отправился прямиком в свою комнату, чтобы облачиться в домашнее платье, прежде чем приступить к горячему ужину. Я только удивлялся, как Мира умудрялась со всем этим справляться. Лучшей экономки я себе и вообразить бы не смог!

Мира вернулась из своей комнаты в длинном индийском сари золотисто-янтарного цвета. Запястья индианки были унизаны золотыми браслетами, перстни на тонких пальцах переливались обилием драгоценных камней, в ушах раскачивались массивные кольца, на лбу она нарисовала тикку – красную точку, которая должна была защищать ее от злых духов. Я подумал, что Мира решила напомнить мне о том, что она – дочь раджы.

Волосы индианки влажными завитыми змейками спускались ей на плечи и спину. Их прикрывала тончайшая оранжевая вуаль, расшитая золотом. Она неслышно ступала сафьяновыми туфлями по навощенному паркету.

Мира поставила на стол несколько шандалов со свечами и фарфоровую вазу с цветами, только что срезанными в теплице.

– Яков Андреевич, вам удалось познакомиться с юной графиней? – с искренним интересом осведомилась она.

– Нет, – я покачал головой, – потому как возникли некоторые совсем непредвиденные обстоятельства. – После этого мне пришлось пересказать Мире историю, приключившуюся с Еленой Олениной у Вяземских на балу.

– Все это очень странно, – проговорила Мира в ответ.

* * *

Не успел я проснуться на следующее утро, как в дверь заглянула Мира. На ней был батистовый пеньюар, отделанный французским нежно-розовым кружевом. Она обычно вставала намного раньше меня. Но сегодня в ней никто бы не узнал дочки индийского магараджи. Это была необыкновенно красивая европейская женщина с точеной фигурой и копной иссиня-черных волос, высоко убранных в косы и украшенных локонами с живыми розанами. Несколько завитков игриво покачивались у нее у виска, там, где, просвечивая сквозь смуглую кожу, пульсировала голубоватая жилка.

– Что стряслось? – спросил я, вальяжно потягиваясь на турецком диване с шелковой обивкой.

– Божена Феликсовна пожаловали, – сообщила Мира с ядовитой улыбочкой. – Так что, Яков Андреевич, поторопитесь спуститься в гостиную! – приказала она.

– За что ты ее так не любишь? – осведомился я.

– А за что мне ее любить? – в свою очередь поинтересовалась Мира и захлопнула дверь у меня перед носом.

Увы, но с Боженой они невзлюбили друг друга с первого взгляда. Я должен был признать, что они обе ревновали меня друг к другу.

* * *

– Я смотрю, братец, ты неплохо устроился, – Божена кивнула на Миру, сверкнув сапфировыми глазами.

– Грех жаловаться, – усмехнулся я, усаживаясь в кресло возле камина, в котором потрескивало красновато-рыжее пламя.

Божена последовала моему примеру и присела на оттоманку, возле Мириных клавикордов. Она во все глаза рассматривала золотую статуэтку индийского божка, стоявшую на столике напротив.

– Я хотела поговорить с тобой, – заявила Божена, снимая перчатки с изящных рук.

Выглядела моя сестрица, как обычно, божественно. Темно-синий атлас восхитительно шел к ее необыкновенным глазам, золотистые локоны соперничали с новомодной прической моей индианки, роскошная кашмирская шаль спускалась до пят.

– О чем же ты хотела поговорить? – спросил я заинтересованно, в то время как Мира послала в столовую горничную за фруктами.

– Разумеется, об Олениной, – повела плечами Зизевская. – Я поняла так, что ты, братец, – она бросила пытливый взгляд в мою сторону, – принимаешь самое непосредственное участие в ее судьбе. Или я ошибаюсь?

– Нет, моя милая, ты, как всегда, права, – согласился я. – Кстати, ты могла бы оказать мне одну неоценимую услугу…

– Кажется, я догадываюсь, какого рода будет эта услуга, – усмехнулась Божена.

Я молитвенно сложил руки у себя на груди.

– Разве я смогу тебе отказать? – Божена Феликсовна все еще продолжала улыбаться. – Элен всегда слыла несколько странной девушкой, – лицо моей кузины приняло серьезное выражение. – Этакой меланхоличной особой, – пояснила она. – Наталья Михайловна опасалась, что не сумеет… Как бы это сказать поделикатнее? Пристроить ее! По крайней мере, в свете ходили такие слухи.

– За ней и раньше водились какие-либо странности? – поинтересовался я.

– Ну, не так чтобы очень, – протянула Божена. – Я бы сказала, что Элен временами грустила, временами мечтала…

– Разве это так уж необычно для светской барышни? – нахмурилась индианка.

– Нет, – пожала Божена плечами. – Ей и жених подходящий сыскался. Поэт, кажется. К тому же, он офицер того же Семеновского полка, в котором служат Оленин и Кузнецов, – пояснила она.

– А вот об этом женихе, милая Божена, вы не могли бы рассказать мне подробнее? – принял я охотничью стойку.

– Да я о нем ничего особенного не знаю, – смутилась Божена. – Хотя… Дайте-ка припомнить! Кажется, он однажды выступал у меня в салоне на рауте. Андрей Раневский, – наконец, вспомнила она. – Да и Елене он, насколько я помню, нравился. Дело шло к свадьбе, но неожиданно помолвка расстроилась.

– Из-за чего? – в гостиной появился Кинрю.

– Кузнецов уличил его в чем-то недостойном, – нахмурилась кузина. – Кажется, он оказался всем должен, – Божена брезгливо передернула плечиком. – В свете шептались, что они даже стрелялись с ним из-за этого! Разумеется, Наталья Михайловна отказала ему от дома. Ох уж эти молодые люди! – Божена картинно возвела глаза к потолку, украшенному лепниной. – Потом Раневский уехал. Не знаю, правда, куда!

– Неужели это он сейчас преследует и пугает бедную девушку? – удивился Кинрю.

– Все может быть, – пробормотал я задумчиво. – Хотя, в этом случае разгадка оказалась бы неправдоподобно легкой! Значит, все дело было в его долгах, – заметил я после короткой паузы.

– Похоже, что так, – пожала плечами Божена Феликсовна, оправляя тюлевые ажуры на рукавах. Длинные серьги отбрасывали причудливые тени на ее шею и белоснежные плечи.

– Ну что же, – протянул я задумчиво, – надо бы подробнее разузнать про этого Андрея Раневского!

– Не сомневаюсь, Яков Андреевич, что вы эту попытку непременно предпримете, – усмехнулся Кинрю. Он переглянулся с Мирой, которая в ответ кивнула ему.

– А вам не кажется, что Оленину кто-то жестоко разыгрывает? – неожиданно спросила Божена, накручивая на палец короткие колечки золотистых волос, ниспадавших на плечи.

– В этом мире возможно все, – отозвался я.

– А вы?.. – в этот раз Божена обратилась к моей индианке. – Разве вы не в силах предсказать Якову, кто морочит наивную голову бедняжке графине? Вы ведь, кажется, у нас ясновидящая? – Божена в упор уставилась на нее. – Или вы всерьез полагаете, что участь Элен решают темные силы?

– Ну, я не столь могущественна, как могло показаться с первого взгляда, – парировала Мира с ехидной улыбочкой на устах. – Хотя, я могла бы предсказать судьбу лично вам! – Мира сказала это таким тоном, будто бросила Божене вызов.

– Ну, если вы настаиваете, – пожала плечами Божена, и я заметил, что моей индианке удалось ее заинтриговать.

– Тогда я должна позвать Сварупа и сделать кое-какие приготовления, – сказала Мира. – Вы не могли бы пока прогуляться в библиотеку?

– О! – Божена зааплодировала. – Я вижу, что вы, моя дорогая, настроены весьма решительно!

* * *

– Кто такой Сваруп? – поинтересовалась Божена Феликсовна, когда под руку со мной по просьбе Миры покинула гостиную. – Что за чертовщина творится под крышей этого дома? Яков, я не удивлюсь, если тебе тоже в скором времени начнут являться какие-нибудь вампиры и оборотни! – округлила глаза Божена.

– Вам ли об этом говорить? – покачал я головой в ответ. – Не вы ли, кузина, одно время сдружились с госпожой Буксгевден и зачастили на собрания ее секты в Михайловский замок? Не вы ли всегда были увлечены всякой мистикой и оккультизмом? Вам ли осуждать прихоти Миры?!

– Ты не ответил на мой вопрос, – сухо пробормотала Божена.

Я пожалел, что вовремя не прикусил свой длинный язык. После того, как моя кузина рассорилась с графиней, эта тема для нее оставалась весьма болезненной.

– Сваруп – это старый слуга Миры, которого она привезла с собой из Индии, – объяснил я.

– Мне кажется, братец, что ты забыл об одном одолжении… – Божена прищурила свои ледяные глаза.

Я понял, что она имела в виду историю с Варей Костровой, которую она пристроила в Михайловский замок по моей просьбе, когда мы с Кинрю боролись за наполеоновскую казну. Только одному Богу известно, чего стоил Божене ее разговор с графиней!

– Не горячитесь, Божена Феликсовна, – смиренно попросил я кузину. – Мне не хотелось вас обидеть, моя несравненная очаровательница, – я поцеловал ее руку, источавшую аромат вербены, пачули и римских свечей.

– Ну, хорошо, – смилостивилась моя Цирцея. – Тебе удалось уже что-нибудь узнать? – почему-то шепотом спросила она.

– Кинрю видел какого-то человека в белом бурнусе под окнами Вяземских как раз в тот момент, когда юная графиня лишилась сознания, – ответил я.

– Только и всего? – вздохнула Божена.

– Только и всего, – отозвался я, разводя руками.

В этот момент по лестнице со второго этажа спустилась Мира в сопровождении Сварупа, несшего ее заветный ящик, обклеенный разноцветной бумагой. В этом ящике моя индианка прятала свои волшебные индуистские принадлежности. При виде Сварупа я невольно коснулся ладонью груди – под рубашкой скрывался пентакль – оберег в виде двойного ромба, с выгравированной на нем древнееврейской буквой Алеф. Старик-индиец сам выплавил его по приказанию своей госпожи в ее комнате «демонов», где Мира хранила все свои тайны и баловалась колдовством.

Вообще же, Мире в нашем доме принадлежали три комнаты на втором этаже, слева по коридору. Одна из них была отведена под спальню, другая – под будуар, ну а в третьей, как сказала бы моя экстравагантная кузина, презирающая мнения света, творилось черт знает что такое.

– Еще пару минут, – пообещала Мира, – и все будет готово! – С этими словами она скрылась за дверью гостиной.

– Яков, а почему ты не женишься на ней? – вдруг спросила меня Божена Феликсовна. – Это было бы вполне в твоем духе, – усмехнулась она.

Я просто не нашелся, что ей на это ответить.

Спустя несколько минут появился Кинрю.

– Мира велела позвать вас в гостиную, – сообщил японец с заговорщическим видом.

– Ну, раз Мира велела, – Божена развела изящными ручками – тогда мы уже идем.

* * *

В комнате царил полумрак. Окна были задрапированы бархатными гардинами, круглый стол накрыт черным бархатным покрывалом, расшитым золотыми пятиконечными звездами. Пентаграммы всю жизнь преследовали меня, едва я, будучи всего девятнадцати лет от роду, переступил порог «храмины тайной».

Мира была облачена в европейское платье из черного крепа, украшенное золотой тесьмой, с косынкой, перекрещенной на груди. На шее индианки красовалось ожерелье в виде змеи. Ее голову с распущенными черными волосами венчал тюрбан из черной кашмирской шали, украшенный эгреткой.

Сваруп подал Мире из ее разноцветного ящика палочки с благовониями, которые она немедленно жгла. Гостиная сразу наполнилась ароматами стиракса, ладана и можжевельника.

Индианка зажгла две свечи, натертые сандаловым маслом, и поставила их в бронзовые подсвечники. Потом она прошептала какие-то заклинания на языке марахти и извлекла из ящика колоду карт.

Божена внимательно следила за индианкой, старясь не пропустить ни единого ее движения.

– По-моему, она собирается соперничать с девицей Анной-Аделаидой Ленорман, – прошептала мне на ухо кузина, продолжая следить за руками индианки, которая священнодействовала с козырями колоды Таро. – Той самой, что предсказала корону Жозефине де Богарне, ставшей через некоторое время женой императора Бонапарта.

– Тсс, – Золотой дракон прижал палец к губам.

Тем не менее Божена продолжила:

– Между прочим, Наполеон изгнал гадалку из Парижа в 1808 году, после того, как она предсказала ему падение, – кузина бросила на меня многозначительный взгляд.

– К сожалению или, может быть, к счастью, я не Наполеон Бонапарт, – отозвался я шепотом.

Мира оторвала взор черных глаз от своего расклада.

– Судьба отказывается отвечать вам! – воскликнула она. – Здесь речь явно идет о чем-то совсем другом, – взволнованно проговорила индианка. – О чем-то неизмеримо более важном!

– Ну вот, – усмехнулась Божена, – теперь и судьба от меня отвернулась, – разочарованно проговорила она.

– Нет, нет! Дело совсем не в этом! – замахала индианка руками. – Просто карты пытаются предупредить нас о какой-то опасности, – задумчиво проговорила она. – Опасности, которая напрямую касается вас, Яков Андреевич!

– Милая моя Мира, – улыбнулся я ей, – и не надоест тебе каждый раз предсказывать мне одно и то же!

Индианка на меня не обиделась, так как знала, что где-то в глубине души я всегда безоговорочно верю ее предсказаниям. Она кивнула Сварупу, и он поднял гардины. Сноп яркого света сразу ворвался в гостиную. Мира велела отнести свои принадлежности в комнату «демонов», и все мы сразу почувствовали какое-то облегчение.

– Итак, братец, – осведомилась Божена Феликсовна, – что же ты теперь собираешься делать? – Она поправила сережку с брильянтами, которая едва не вылетела у нее из уха.

Я понимал, что она беспокоилась за меня. Мне также было известно, что Божена сильно ко мне привязана, несмотря на то, что кузина пыталась всеми силами это скрывать.

– Прежде всего навестить прислугу Вяземских, – ответил я. – Ведь кто-то же, кроме Кинрю, должен был видеть подозрительного господина в бурнусе, – уверенно заявил я. – К тому же, мне бы очень хотелось расспросить горничную, приводившую в чувство Элен, не обмолвилась ли графиня какой-нибудь фразой в беспамятстве, которая смогла бы меня навести на какие-либо размышления.

– Я с вами, Яков Андреевич, – тут же промолвил мой ангел-хранитель.

– Тогда собирайся! – велел я ему.

– Ну, значит, и мне пора честь знать, – нервно улыбнулась Божена. – Держите меня в курсе событий, – попросила она.

II

Я выехал из дома в собственном экипаже. Мой Золотой дракон, как и обещал, сопровождал меня. До Обуховского проспекта мы добирались около получаса.

– Вряд ли лакей станет с вами разговаривать, – нарушил молчание Юкио, разглядывая из окошка кареты прохожих.

– Это почему же? – осведомился я. Японец иногда своими фразами ставил меня в тупик.

– Если этот таинственный господин действительно имеет какое-то отношение к обмороку Элен Олениной, то он наверняка в сговоре с лакеем, который его сопровождал. Иначе и быть не может! – уверенно заявил Кинрю.

– В этом, пожалуй, ты прав, – согласился я. – Но попробовать-то стоит! Чем черт не шутит? А? Попытка – не пытка!

– Я не верю ни в бога, ни в дьявола, – покачал головой Кинрю.

– А в предсказания Миры? – усмехнулся я.

– Ну, если только самую малость, – отозвался мой Золотой дракон. Механическим движением он поправил булавку для галстука.

Наконец, я вышел из экипажа и направился к особняку. В этот раз японец настоял на том, чтобы сопровождать меня.

Я несколько раз постучался в двери парадного входа. Наконец, на пороге появился человек в лакейской ливрее и во все глаза уставился на японца.

– Эко диво! – пробормотал он себе под нос.

Кинрю ткнул меня локтем в бок, давая понять, что это и есть тот самый человек, который сопровождал таинственного незнакомца в бурнусе в то самое мгновение, когда в танцевальном зале особняка случился пожар.

– Господа-то еще почивать изволят, – развел руками лакей. – Я и доложить о вас не могу, – добавил он с кислой миной на рябом, испорченном оспой лице.

Я не мог оторвать взгляда от висящего мешочка кожи под его подбородком.

– Ты лучше мне, милый, скажи, что за человек здесь под окнами околачивался, когда в бальном зале штофная гардина зажглась, – велел я ему, протягивая империал.

– Какой еще такой человек? – насторожился лакей и попятился к двери. Он даже деньги не взял. – Не видел я никого! Не знаю!

– Ну что ж, – не стал я настаивать, – тогда проводи нас к горничной, которая приводила в чувство графиню Оленину.

– Отдыхает она, – испуганно пробормотал лакей.

– А ты разбуди! – сказал я уже в приказном тоне.

– Ну, хорошо, – наконец согласился лакей. – Подождите немного, господа! Анфиску я вам на крыльцо, так уж и быть, уговорили, выведу!

– Ну, что я говорил, – самодовольно изрек Кинрю, когда лакей скрылся за дверью. – У этого-то рыльце тоже в пушку!

– Завидная проницательность, – ответил я полусерьезно-полушутя. Японец покосился в мою сторону, насупился, но ничего не ответил.

Наконец на пороге особняка показалась молоденькая горничная в бесхитростном темном платьице, ситцевом крахмальном переднике и в белой косынке на голове.

– Так ты и есть Анфиса? – осведомился я, смерив ее с ног до головы придирчивым взглядом.

– Я и есть, – девчонка захлопала ресницами и залилась краской, как наливное яблочко. – А вы кто будете? – спросила она.

– А мы хотели у тебя справиться о здоровье графини Елены Александровны Олениной, – осторожно ответил я.

– Отчего же у меня? – удивилась горничная.

– Так ты же ее в чувство-то приводила? – спросил я, протягивая ей империал, отвергнутый неподкупным лакеем.

Анфиса начала испуганно озираться по сторонам.

– Бери, бери, – я вложил ей в руку монету. – Когда расскажешь все, как было, заплачу вдвое больше, – пообещал я.

– Ну, хорошо, – нехотя согласилась девушка. Она была такая худая, что походила на тонкую спичку с белой головкой. – Я скажу, что к обедне пошла свечку поставить, а сама в кофейню пойду. Знаете, в ту, которая здесь, на берегу Мойки ближе всего? Так вы меня в ней и дожидайтесь!

На этом мы с ней и условились. Анфиса скрылась в господском особняке с флигелями, а я вместе с Кинрю отправился к своему экипажу.

– Вы полагаете, Яков Андреевич, что горничная расскажет вам что-нибудь стоящее? – поинтересовался Золотой дракон, щурясь от солнца.

– Не знаю, – я в ответ только пожал плечами. – Остается надеяться!

Анфиса долго ждать себя не заставила. Она назначила встречу в той самой кофейне, где я когда-то встречался с княгиней Полянской, возлюбленной бальи Мальтийского Ордена. Поэтому обстановка в кофейне волновала меня и будила воспоминания, которые я считал глубоко похороненными в глубине души.

– Ну вот и я, – запыхавшись проговорила горничная. – Что вы хотите знать? – осведомилась она, сглотнув ком в горле.

– Графиня Оленина что-нибудь говорила в беспамятстве? – задал я первый вопрос.

– Да, – кивнула горничная, – что-то про свадьбу, флердоранж и чеснок, – сказала она.

– Про что? Про что? – удивился японец.

– Ну, я же сказала, – Анфиса надула пухлые губки, которые ярким пятном выделялись на ее истощенном лице. – Мне и самой показалось странным, что… – горничная умолкла, но потом продолжила: – Я заметила у барышни на груди осиновый крестик, – сказала она после короткой паузы и часто-часто заморгала ресницами. – Видно правду говорят про графиню, что она умом повредилась! Или и вправду ее нечисть замучила? А? Как вы думаете?

– Имена она какие-нибудь называла? – осведомился я, отпивая из севрской чашки глоток горячего шоколада.

– Называла, – кивнула Анфиса. – Дайте-ка вспомнить, – девушка наморщила лобик. – Она все время Андрея звала, – при упоминании этого имени мы с японцем переглянулись, – и еще какого-то Алекса.

– Что еще за Алекс? – насторожился я.

– Вам, господам, виднее, – развела руками малахольная горничная.

– И скоро графиня в чувство пришла после печального инцидента? – в свою очередь полюбопытствовал мой ангел-хранитель.

– Спустя час, – проговорила Анфиса в ответ. – После этого мать с братом ее домой увезли. Но она была все еще в горячке, – оговорилась горничная. – Твердила, что душа ее проклята на вечные адские муки! Уж и не знаю, что за грех такой на графине, – пожала девушка хрупкими плечиками.

Я сполна расплатился с горничной, поблагодарив ее за ценную информацию.

– И что же такого важного она вам поведала, Яков Андреевич? – усмехнулся Кинрю, когда дверь за Анфисой закрылась. Знатные дамы в кофейне проводили ее удивленными взглядами.

– Еще не знаю, – отозвался я в том же тоне. – Пока ее слова только подтверждают то, что нами уже было услышано!

– И что же теперь вы собираетесь делать? – японец пытливо уставился на меня.

– Отправиться домой пообедать, – проговорил я в ответ.

* * *

Мира встретила нас на у входа в дом.

– Яков, тебя дожидается подпоручик Оленин, – встревоженно проговорила она. – Кажется, он хочет, чтобы ты срочно нанес визит его приболевшей сестрице. Он взволнован, как никогда! – Мира устремила на меня взгляд своих черных бархатных глаз, и я устыдился собственных воспоминаний о княгине Полянской.

Когда мы вошли в гостиную, я заметил, какой восхищенный взгляд бросил граф на мою индианку в темно-лиловом муаровом платье, которое заканчивалось внизу атласным бие. Ее волосы были сколоты черной бархатной токой со страусиными перьями. Мира сжала мою руку, и я почувствовал, что пальцы у нее ледяные.

Граф Владимир сидел в круглом кресле, обитом темно-зеленым штофом.

– Но где же вы пропадали, Яков Андреевич?! – воскликнул он. – Моя сестра, наконец, изъявила желание переговорить с вами, – проговорила Оленин взволнованно. – Я намекнул ей, что вы сведущи в некоторых… Как бы это сказать? В некоторых вопросах эзотерического знания, – наконец, выговорил подпоручик.

– Les affaires l'ont retunu – ответила индианка. – У него действительно было много дел, – добавила она.

– Как себя чувствует ваша сестра? – осведомился я.

– Ни жива, ни мертва! – в отчаянии махнул рукой Владимир Оленин. – Я всерьез обеспокоен состоянием ее психического здоровья, – тяжело вздохнул граф. – Мне бы не хотелось, чтобы это все закончилось умопомешательством. – Он обхватил свою голову руками, и из его груди вырвался стон.

– Не волнуйтесь, – попробовал я утешить его. – Я сделаю все, что только будет возможно!

– Если еще не поздно, – тихо отозвался Оленин.

– Кстати, – неожиданно вспомнил я, – вам о чем-нибудь говорит имя Алекс?

– Откуда!? Вы-то откуда узнали его?! – воскликнул Владимир. – И до вас уже слухи дошли?

– Какие слухи? – насторожился я.

– А разве я или матушка называли вам имя вампира, преследующего мою сестру в ее бредовых фантазиях? – отозвался Оленин.

– Нет, но… В общем, я навел кое-какие справки, – мне не хотелось рассказывать графу Оленину, что я мучил расспросами горничную из дома Вяземских.

– Ну, ну, – пробормотал граф, кусая губы. – Итак, вы едете?

– Да, разумеется, – согласился я и направился к выходу, чувствуя на себе обжигающий взгляд черных глаз индианки.

– Я прошу вас, – шепнула она на прощание, – ведите себя осторожнее!

Я с нежностью улыбнулся ей и вместе с японцем вышел из дома.

* * *

Карета остановилась у дома Олениных. Почти у самого входа я столкнулся с человеком, который прогуливался под окнами. Незнакомый мне господин и Оленин молча расскланялись, после чего незнакомец скрылся за оградой особняка.

– Кто это? – спросил я у графа, провожая человека настороженным взглядом.

– Господин Раневский вернулся, – сухо ответил он, наглухо застегивая воротник.

– Бывший жених Элен? – полюбопытствовал я.

– Мне бы не хотелось вдаваться в подробности, – поморщился граф. – Этот человек низко обошелся со всеми нами, – глухо добавил он и замолчал.

Я не стал настаивать на ответе, решив, что всему свое время, и обратился к Кинрю:

– Это его ты видел под окнами Вяземских, когда загорелась гардина?

– Нет, – покачал головой японец. – Я не уверен. Лицо того человека скрывал капюшон, но мне кажется, что он был гораздо выше.

– О чем это вы? – удивился Владимир.

– Кинрю видел под окнами бального зала какого-то незнакомца в бурнусе, – ответил я, – как раз в тот момент, когда Элен лишилась сознания. Мне показалось справедливым предположить, что именно появление этого незнакомца так ее напугало. Или… – я помолчал на пару секунд, – может быть, взволновало! Разве этим незнакомцем не мог быть ее жених? Она была влюблена в него?

– Кажется, да, – раздраженно ответил Оленин. – И если именно он маячил под окнами, то ему еще придется за это ответить! – угрожающе проговорил граф Владимир. – Он и так принес слишком много несчастий нашей семье! Но если это был не Раневский, то кто?

От этого вопроса у всех мороз пробежал по коже.

– Если Элен не сумасшедшая, – продолжил граф, – Следовательно…

– Следовательно, есть некто или нечто… – подхватил я взволнованно.

– Что сводит ее с ума, – закончил за меня подпоручик. – Намеренно или не намеренно! И нам предстоит выяснить имеет ли этот незнакомец какое-либо отношение к мистике или…

– Или легенда вашего рода – всего лишь обстоятельство, умело используемое для того, чтобы свести с ума бедную девушку, – резюмировал я.

– Или, по крайней мере, выдать ее за сумасшедшую, – вставил свое слово Кинрю.

– Но кому могло понадобиться делать такое? – ужаснулся Оленин.

– Вот это-то я как раз и собираюсь выяснить, – ответил я, переступая порог графского дома.

Мы снова поднялись на второй этаж. В этот раз Юкио Хацуми и здесь сопровождал меня, а не стал, как в прошлый раз, дожидаться в карете.

Наталья Михайловна, завидев его, едва не задохнулась от возмущения. Однако ей удалось пересилить себя, и она промолчала.

«В этом доме только еще азиатов и не хватало!» – было написано на ее лице.

– Элен сама изъявила желание с вами переговорить, – сказала она, приглашая меня в гостиную, обставленную красивой мебелью из какой-то дорогой мастерской, вероятней всего, от Гамбса. – Сейчас я велю пригласить ее, – величественно произнесла она и дернула бисерный шнур сонетки.

– Я сам за ней схожу, – опередил ее Владимир и скрылся в полумраке длинного коридора.

Сегодня графиня Наталья Михайловна выглядела не так великолепно, как в прошлый раз. Похоже, что она переживала за свою падчерицу или за репутацию семейства, которая могла в этот раз пострадать. Мало ли чем мог быть вызван обморок графини Элен?!

Она устало присела в глубокое кресло, оправив пышные атласные юбки.

– Наталья Михайловна, – обратился я к ней, – что вы можете сказать мне о вашем несостоявшемся зяте Раневском?

– А, вы уже и про этого прохвоста успели пронюхать, – сквозь зубы процедила она. – Мошенник, каких еще свет не видывал, – вспыхнула графиня. – Наделал в Петербурге долгов, а платить-то и нечем! Хорошо еще, что мы узнали вовремя! И то благодаря Машенькиному жениху, – добавила Наталья Михайловна, тяжело вздохнув. – Вот истинно благородный человек, – прослезилась она. – Взял это дело в свои руки, с кредиторами расплатился. И все ради Машеньки! Но довольно об этом!

В этот самый момент на пороге появилась Элен в сопровождении Владимира. Она выглядела утомленной в своем бледно-голубом кисейном капоте, отделанном искусственными камелиями и лионскими кружевами. Ее кожа казалась мертвенно-бледной и какой-то обескровленной. Она на свету будто просвечивала. Я и впрямь разглядел у нее на груди осиновый крестик. Элен проследила за моим взглядом.

– Я его у богомолки купила, у божьей странницы, – тихим голосом объяснила она, кутаясь в шаль. Юную графиню знобило. Ее бросало то в жар, то в холод – это было сильно заметно.

– Но зачем? – В свою очередь осведомился Владимир с выражением сострадания на лице. – Ты прилегла бы на оттоманку, – попросил он ее.

– Все блажь! – всплеснула руками Наталья Михайловна. Она возвела глаза к потолку и перекрестилась.

– На осине Иуда повесился, – невозмутимо сказала Елена, – она всякую нечесть отпугивает, – юная графиня сложила тонкие руки у себя на груди.

– А чеснок-то у тебя в комнате для чего? – простонала Наталья Михайловна. – Весь дом провонял уже!

– Матушка! – шикнул Владимир. – Выбирайте, наконец, выражения.

– Не смейте мне указывать, молодой человек, – сверкнула на него черными глазами вдова.

Подпоручик осекся и замолчал, уставившись в пустоту.

– Чеснок – это символ очистительного огня, в котором сгорает вся нечисть, – с лихорадочным блеском в глазах проговорила Элен.

– Ну вот! Вы слышали? – Наталья Михайловна в отчаянии развела руками. – Ты же в могилу себя сведешь своими бреднями! – обратилась она к Элен.

– А кто такой Алекс? – поинтересовался я, внимательно вглядываясь в лицо Елены.

– Так вы, стало быть, уже все знаете? – не притворно удивилась она. – Значит, верно о вас говорил Владимир, что вы в какие-то там тайные обряды посвящены? – Она медленно опустилась на круглый стул с высокой спинкой.

– Что? Что? – уставилась на меня Наталья Михайловна. В этот момент я понял, что она принадлежала как раз к тем людям, которые думали, будто масоны хотят погубить Россию, считая нас проводниками французского влияния на Россию, сторонниками вольности и революции… – Так вы масон, – прошептала она. – Как же я сразу не догадалась?! Как ты мог?! – накинулась Наталья Михайловна на графа Владимира.

Из ее слов я заключил, что она ничего не знала о принадлежности своего покойного мужа и пасынка к вольному братству свободных каменщиков.

– Вы не ответили на мой вопрос, графиня, – напомнил я.

– Алекс – вампир, – тихо сказала Элен. – Тот самый, что преследует женщин из рода Олениных, – объяснила она. – Он выбрал меня своей нареченной женой.

«Так вот, значит, откуда этот горячечный бред про свадьбу и флердоранж! Но кто же сыграл с ней такую кошмарную шутку?! Неужели, отвергнутый жених? Как-то все это странно», – размышлял я, вглядываясь в ее измученное лицо.

– И когда должна состояться свадьба? – как можно, спокойнее осведомился я.

– Алекс сказал, что как только я буду готова, – прошептала Елена, глотая слезы. – Он мучает меня уже больше месяца, является мне по ночам, оставляет какие-нибудь знаки, рассказывает о своей несчастной любви, предательстве и женском коварстве. – Графиня заплакала и закрыла лицо ладонями.

– Какие такие знаки? – поинтересовался Кинрю.

– Всякие надписи, – сказала Елена, – на стенах. Не верите? Если хотите, то я покажу!

– Очень хотим, – ответил я.

– Тогда идемте со мной, – поднялась Елена со стула.

– Снова эти чудачества, – вздохнула Наталья Михайловна. Однако и она все же последовала за приемной дочерью.

– Эта надпись на стене в моей комнате, – дрожащим голосом проговорила Элен. Она едва держалась на ногах, и Владимиру пришлось взять ее под руку.

– И в самом деле будто кто из нее кровь сосет, – угрюмо проговорила вдова.

Стены в комнате графини Елены Александровны Олениной были расписаны цветочным орнаментом по китайскому шелку. Комната была обставлена изящной мебелью. Два зеркала в узорных рамах стояли друг против друга. На них – бронзовые светильники. На шифоньерке лежали пяльца с незаконченной вышивкой; рядом – «бобик»; на секретере – изящный альбом; кровать у окна застелена несколькими белоснежными покрывалами. Два мягких кресла стояли на паркетном полу, а чуть поодаль от них – диванчик, прикрытый цветным покрывалом. Здесь же был низкий столик перед киотом, на котором стояла и едва-едва теплилась свеча, рядом с которой лежал молитвенник. Вся комната была уставлена фарфоровыми вазами с высокими роскошными оранжерейными розами на длинных ножках. Половина из них увяла, но в будуаре стоял удушающий розовый запах, от которого начинали кружиться даже самые трезвые головы.

– И где же ваша надпись? – осведомился я.

Графиня Элен растерянно озиралась по сторонам, словно попала в какую-то чужую страну.

– Здесь же была, на шелке, – прошептала она.

– Это только доказывает, что ты все выдумала! – вскричала Наталья Михайловна. – Или что ты… – вдова не договорила до конца своей фразы, но все поняли, что она хотела этим сказать.

Владимир закрыл лицо руками.

– Вы думаете, что я сумасшедшая, – пролепетала Элен и снова заплакала. Она выглядела такой жалкой, что даже мне стало как-то не по себе.

– Вы, по крайней мере, можете хотя бы сказать, что там было написано? – Я старался говорить с Еленой как можно мягче, чтобы по нечаянности не усугубить ее и без того плачевное состояние.

Элен на какое-то время перестала рыдать, вытерла слезы батистовым белым платком и подняла на меня свои светло-голубые глаза.

– Рок, – дрогнувшим голосом проговорила графиня Оленина, – На стене моей комнаты всегда появляется слово «рок», – убежденно повторила она. – Его пишут кровью.

– Или красными чернилами, – вставил свое слово Кинрю.

– Если его, вообще, пишут, – скептически заметила Наталья Михайловна.

– Вы можете с Лушей переговорить, – всхлипнула Елена Оленина. – Она тоже видела эту надпись.

– Что еще за Луша? – обратился я к мачехе Элен.

– Горничная, – пожала плечами Наталья Михайловна.

– Хорошо, хорошо, – согласился я. – Вашу горничную я обязательно расспрошу.

– Мне надоело, что все в этом доме, – сверкнула глазами молодая графиня, – включая даже моего брата, считают меня за сумасшедшую! Я еще не лишилась рассудка!

Она одарила Владимира укоряющим взглядом,

– Луша! – крикнула Наталья Михайловна. В этот раз она даже не воспользовалась шнуром от сонетки. – Луша!

И минуты не прошло, как в дверях появилось худенькое личико горничной с лисьими темно-карими глазками. На ней было платье из темно-синего ситца и длинный белый передник, уложенный складками. Толстая каштановая коса спускалась ниже пояса и была перевязана бирюзовыми лентами.

– Звали, барыня? – осведомилась горничная, обводя комнату пристальным взглядом. Особенно ее удивили гости, которых она без какого-либо стеснения в упор рассматривала.

– Звала, – подтвердила Наталья Михайловна, поджав тонкие губы. – Видела ли ты какие-нибудь надписи на стенах в комнате Елены Александровны? – сурово осведомилась она.

Горничная смутилась и опустила глаза, комкая руками края передника.

– Смотри мне в глаза! – крикнула Наталья Михайловна. – В глаза! – гипнотизирующим тоном повторила она. Графиня Оленина напомнила мне удава, которого мне однажды довелось повидать на Востоке, когда я предпринял путешествие в Индию, повинуясь тайному поручению Орденского начальства. – Итак! – повелительно проговорила она. – Я тебя очень внимательно слушаю.

Луша прикусила губу, бросила взгляд сначала на Елену Александровну, потом на вдову и отчетливо проговорила:

– Да, видела!

– Ну вот, я же говорила! – воскликнула Элен. – Я же говорила! – она залилась звонким нервным смехом. Ее щеки вспыхнули лихорадочным румянцем, таким, какой обычно бывает у женщин, неизлечимо больных чахоткой.

– Это правда? – спросила Наталья Михайловна инквизиторским тоном, прищуривая непроницаемые глаза. – Если ты лжешь… – она поднялась и медленно пошла на встечу к насмерть перепуганной Луше.

– Вот вам крест, барыня, – горничная неистово начала креститься.

– И что же это была за надпись? – безжалостно продолжала допрашивать Наталья Михайловна.

– Я не понимаю по-гречески, – смутилась горничная. Она часто-часто заморгала глазами.

– А откуда тогда ты знаешь, что эта надпись была сделана на греческом?! – с торжествующим видом воскликнула Наталья Михайловна.

– Барышня мне сказала, – развела руками несчастная горничная.

– Так, может, и про надпись тебе тоже она сказала? – не отступала вдова.

Элен замерла, устремив отчаянный взор светлых глаз на Лушу, словно в ней только видела для свое спасение.

– Нет, я ее сама видела, – уверенно заявила горничная. – Вот здесь, на стене! – она ткнула пальцем в шелковые обои. – Вы мне не верите?

– Странно все это, – заметил я. Горничная Луша с ее хитрой улыбочкой и лисьими глазками вовсе не внушала никакого доверия.

– А куда же тогда подевалась надпись? – недоверчиво прищурилась Наталья Михайловна.

– А мне-то откуда знать? – пожала плечами Луша. – Нечистый, – уверенно заявила она. – Его проделки!

Елена благодарно ей улыбнулась.

– Вы больше верите моей горничной, чем мне самой, – с укором проговорила она. – Вы не хотите признать неизбежное. Печать древнего проклятия коснулась меня…

– Ну, хорошо-хорошо, ступай, – велела Наталья Михайловна прислуге.

Луше только того и надо было. Она опрометью выскользнула из комнаты, только качнув кисейную занавесь.

– Бедная моя сестра, – вздохнул Владимир. – Я даже не знаю, как мне помочь тебе, – сказал он расстроено. – Что творится в этом проклятом доме?!

– И не только в этом, между прочим, – мрачно заметила Наталья Михайловна. – Если бы только в этом, – она бросила убийственный взгляд на падчерицу, – то это было бы еще полбеды!

– На что вы намекаете? – жалобно спросила Элен. Она снова была готова расплакаться. Уголки ее рта опустились вниз, губы задрожали.

– На пожар в доме Вяземских, – с плохо скрываемым раздражением ответила Наталья Михайловна. Она рассматривала обстановку в комнате падчерицы, словно впервые ее видела.

Елена опустила глаза.

– Я же не виновата, что… – она осеклась и не договорила свою мысль до конца.

– Так что же вы увидели в окне бального зала? – задал я вопрос, который волновал меня больше всего.

Елена Оленина вздрогнула.

– Ег-го, – заикаясь, выговорила она. – Алекса! – Графиню Элен била дрожь.

– Сестрица, успокойся, пожалуйста, – ласково проговорил граф Оленин. – Мы что-нибудь с Яковом Андреевичем придумаем обязательно!

– С масоном! – хмыкнула Наталья Михайловна.

– Елена Александровна, – снова обратился я к юной графине, – так, значит, вы не ожидали его там увидеть, если его появление произвело на вас такое сильное впечатление!

– Напротив, – печально улыбнулась Элен, – я его как раз ожидала увидеть. Алекс предупреждал меня, что придет. – Глаза Олениной лихорадочно заблестели. – Он обещал мне явиться сразу после немецкого танца, – прошептала она. – Алекс всегда сдерживает свои обещания…

– Это был тот самый человек в белом бурнусе? – осведомился я.

– Откуда вам это известно?! – взволнованно воскликнула графиня Елена. – Так, значит, вы его тоже видели! – торжествующе проговорила она.

– Но я не уверен, что видел именно вампира, – осторожно заметил я, усаживаясь на мягкий диванчик. – Зачем вам столько роз в вашей комнате. – От аромата этих цветов я уже чувствовал какую-то дурноту. И впрямь немудрено с ума-то сойти!

– У роз есть шипы, – ответила девушка. – Вампиры боятся колючих растений, – пояснила она. – Боярышник, флердоранж, шиповник… Терновый венец Христа!

– Ах, так вот оно что, – отозвался я. – Я должен был догадаться! Ветка акации…

Елена кивнула.

Акация – символ духовного возрождения и обновления в нашем братстве…

– Так, значит, вы видитесь с вашим вампиром? – осведомился я.

– Да, – Елена Оленина снова кивнула. – Хотя я стараюсь никогда не оставаться одна, особенно по ночам. Вы, наверное, уже знаете, что Лушенька спит в моей комнате? Однако иногда Алекс улучает момент, – голос девушки снова дрогнул. – Мне так страшно, – с расширенными от ужаса глазами прошептала она.

– Нет! Я не могу больше этого слышать! – воскликнула Наталья Михайловна и вышла из комнаты. Дверь громко хлопнула, от чего все присутствующие в комнате вздрогнули.

Елена снова поникла, словно один из ее увядших цветков. Ее белокурые волосы в беспорядке рассыпались по плечам.

– Так на какое же время ваш вампир назначил вам очередную встречу? – деловито осведомился я. – Мне бы очень хотелось увидеть его хотя бы одним глазком! Признаться, я ни разу в жизни не встречал живого вампира… То есть, пардон, – настоящего!

– Вы тоже смеетесь надо мной, – вздохнула Елена Александровна. – Но он же выбрал меня своей невестой, – взвинченно проговорила она. – Неужели вы не понимаете, что это значит?! Я тоже стану какой-нибудь нечестью, упырем, кровопийцей.

– Да, это в самом деле ужасно, – согласился я, желая хоть как-то ее успокоить. – Но я же сказал, что мы сделаем все возможное и невозможное, чтобы это предотвратить!

– Значит, вы мне поверили? – недоверчиво осведомилась Элен, поднимая свои нежные глаза на меня.

Я кивнул.

– Разумеется, да! – чем окончательно вывел графиню Елену из равновесия. – Итак, где и когда вы должны увидеться с вашим Алексом?

– Я гляжу, вы настроены решительно, Яков Андреевич, – усмехнулся Кинрю. – Мне бы тоже очень хотелось изловить эту нечисть! – добавил он, потирая руки.

– Изловим, не беспокойся! – заверил я моего Золотого дракона. – Дай только срок!

– Он сегодня ночью должен прийти, – побелевшими от ужаса губами прошептала Элен. – Во флигель, – пояснила она, – в тот, где сейчас ремонт идет, где не живет никто… Он велел мне, чтобы я явилась к нему одна, – глаза графини сделались темными от волнения. – Алекс будет мне про свою утраченную любовь рассказывать. Только я предупредила его, что с осиновым крестом приду, – оговорилась Оленина.

– И что вампир? – поинтересовался я. – Испугался?

– Посмеялся только, – прошептала Элен.

– Как же ты живешь со всем этим? – подпоручик Оленин снова схватился за голову. Потом он поднял со стула шаль и подал ее сестре. – Ты же продрогла вся, – проговорил он сочувственно.

– Так вы пообещали ему, что придете? – продолжал допытываться я у Элен, которая теперь зябко куталась в кашмирскую шаль, скрывавшую осиновый крестик на груди.

– Н-нет, – вздрогнув, прошептала Елена. – Я отказалась приходить к нему, но он грозил мне, что уничтожит все наше семейство, весь наш род изведет, – пролепетала она со слезами в голосе. Сказал, что брата убьет!

– Ну, это мы еще посмотрим, кто кого изведет, – пробормотал Оленин себе под нос. После слов Луши он окончательно уверился в искренности и душевном здоровии своей сестры. – Я тоже на эту встречу приду, – пообещал он.

В этот момент скрипнула дверь и всем стало как-то не по себе. Когда вошла Луша с серебряным подносом, полным бисквитов, все мы вздохнули с видимым облегчением. На подносе также стоял пузатый графинчик, в котором радугой искрился пунш.

– Так когда точно должен явиться ваш Алекс? – решил уточнить я.

– Обещал в полночь, – развела руками Элен.

– Так, значит, в полночь мы и будем дожидаться его во флигеле!

* * *

До полуночи еще оставалось предостаточно времени, поэтому мы с Кинрю отправились прямиком в особняк на Офицерской улице, чтобы передохнуть перед свиданием, которое предстояло нам грядущей ночью. Мне еще ни разу не приходилось охотиться на вампиров, так что я немного волновался.

– О чем вы думаете, Яков Андреевич? – поинтересовался мой Золотой дракон, выбираясь из кареты на парковую дорожку.

– О том, чем нам вооружиться сегодняшней ночью, – усмехнувшись, ответил я. – Нечисть все-таки, – развел я руками.

– Ну, ну, – Кинрю похлопал меня по плечу. – Думаю, что пистолета от Кухенрейтера, да нательного креста будет вполне достаточно! – усмехался он. По всей видимости, мой самурай совсем не верил в вампиров.

– Ты забываешь, что у меня еще есть пентакль Миры, – в тон ему отозвался я.

– О! Ну тогда с вами никакому вампиру не справиться! – продолжал иронизировать мой ангел-хранитель.

– Ну что? Как?.. – едва я появился на пороге, бросилась ко мне с вопросами Мира.

Я позволил ей вместе со мной подняться в мой кабинет. Она снова была в моем любимом изумрудно-зеленом сари. Мне, вообще, нравилось, когда Мира одевалась как индианка. Национальные наряды удивительно шли ей, открывая все новые стороны ее красоты.

– Яков, ты и впрямь веришь, что Элен преследует какой-то вампир? – спросила она, когда мы остались наедине.

– Не знаю, – пожал я плечами, удобно устраиваясь в кресле. – Скорее нет, чем да, – ответил я. – Мне кажется, что кому-то очень выгодно свести с ума Елену Оленину. Правда я еще не понял, кому именно, – добавил я. – Но мне ничего другого не остается, как уповать на то, что сегодня же ночью все прояснится!

Мира забралась ко мне на колени.

– Я боюсь за тебя, – прошептала она. – Снова приходил твой ужасный Кутузов!

– Почему ты сразу мне не сказала?

– Не знаю, – пожала Мира плечами. – Забыла, наверное. Он считает так же, как ты, что Елену кто-то жестоко разыгрывает.

– Значит, я не одинок в своем мнении, – отозвался я. – Кутузов больше ничего не велел передать?

– Нет, кажется, – Мира пожала плечами, – но он был не в настроении. Мне показалось, что его угнетают какие-то мысли.

– У него слишком много забот, – невесело усмехнулся я.

Однако уже в следующий момент пламя любви моей индианки опалило меня, и я позабыл обо всем на свете.

* * *

Ровно в полночь насмерть перепуганная Элен, которую била дрожь, вышла из дома и пошла в сторону пустовавшей боковой пристройки особняка. Мы наблюдали за ней из кареты. Владимир все порывался пойти следом, а Кинрю придерживал его за полу шинели.

– Да что же такое происходит, в самом деле? – шептал Оленин, кусая губы.

– Сейчас узнаем, – пообещал я ему. – Немного совсем осталось!

– Вашими бы устами, Яков Андреевич… Вон и Наталья Михайловна извелась совсем, – не к месту прибавил он. У меня сложилось странное впечатление, что старшая Оленина была бы только рада погибели своей не в меру экзальтированной приемной дочери.

Элен была в белом роброне и в спенсере на лебяжьем пуху. В одной руке девушка держала букет кипенно-белых роз, в другой – свечу, от чего казалось, что среди ночи по улице передвигается бледное, печальное привидение.

– Девица под стать вампиру, не хватает только цепей, – неуместно пошутил мой Золотой дракон, из-за чего едва не схлопотал вызов на дуэль от подпоручика. Мне едва удалось их урезонить.

– Ну, господа, что будем делать? – осведомился я, как только Елена скрылась во флигеле. – Ждать, кажется, не имеет смысла, – я взглянул на часы, стрелки на которых показывали за полночь. – Если вампир пришел, то нам надо встретиться с ним лицом к лицу!

– Верно говорите, Яков Андреевич, – отозвался японец и первым вылез из экипажа.

Следом за ним на землю спрыгнул гвардеец, ну а потом и я, чтобы не отставать от общества. Оленин, так же, как и я, держал в руках дуэльные пистолеты.

Мы, один за другим, медленно поднялись по скрипучим ступеням. Я распахнул дверь, которую Элен оставила приоткрытой. Граф Оленин первым перешагнул через высокий порог. Я направился вслед за ним, сжимая в руках оружие.

– Вам бы сейчас осиновый кол, – прошептал японец. – Вот бы тогда лихо смотрелись!

Однако во флигеле, кроме Элен, никого больше не было. Девушка лихорадочно сжимала в руках свечу, пламя которой плясало на сквозняке.

– Ну и где же нечисть? – осведомился Юкио.

– Не знаю, – с видимым облегчением прошептала Элен. – Кажется, Алекс оставил меня в покое, – обрадовано проговорила она.

* * *

– Ну и что вы обо всем этом думаете? – снова обратился ко мне Юкио. – Надо же, какими дураками нас эта девица выставила! – усмехнулся он.

– Девица ли выставила? – с сомнением отозвался я. – По-моему, ее кто-то довольно ловко вокруг пальца обвел, а заодно и нас вместе с нею! Горничная-то ее слова подтвердила.

– Это Луша-то? – скривился мой Золотой дракон. – Да у нее же на лбу написано, что она – мошенница!

– И где же ты, мой дорогой Юкио, научился так здорово по лицам читать?! – осведомился я с искренним интересом.

– А то вы сами не видели? – пожал плечами японец. – Мне бы не хотелось разочаровывать вас, Яков Андреевич, но что-то вы в последнее время стали гораздо хуже разбираться в этих людишках, – протянул он презрительно.

– Ну, мне кажется, ты хватил, – усмехнулся я.

* * *

Мира, как всегда, не спала, но в этот раз она была встревожена больше обычного.

– Ну, как ваш вампир? – набросилась она на меня, едва ли не с самого порога. – Вы видели его? Кто это был? – голос индианки дрожал. Она смотрела на меня глазами доверчивого, насмерть перепуганного ребенка. – Вы не ранены? – Мира, по своему обыкновению, готова была всегда прийти на помощь.

– Никакого вампира не было, – ответил я, позволяя камердинеру снять плащ с моих плеч. – То ли это выдумки мадемуазель Олениной, то ли это ее горячечный бред, то ли наш упырь прознал каким-то образом, что во флигеле его поджидает ловушка!

– Ну и ну, – покачала головой Мира. – Дело-то, верно, еще серьезнее, чем я думала. Знакомы ли вы с каббалой? – неожиданно спросила она.

– Мира, мне сейчас, ей-богу, не до твоих магических сеансов, – отмахнулся я, чувствуя смертельную усталость, буквально сваливающую меня с ног.

– Не будет никаких сеансов, – пообещала Мира. – Я надеюсь, вам, Яков Андреевич, известна хотя бы древнееврейская азбука? – поинтересовалась она.

Я устало кивнул, присаживаясь в кресло возле камина. Золотой Шива непроницаемым взглядом уставился на меня. Еще бы я не знал, что такое каббала?! Однако, глядя на огонь в камине, я невольно вспомнил, что собирался сегодня сесть за дневник. Я не открывал свою бархатную тетрадь уже около двух недель. Дневник я начал вести с некоторых пор с целью исповедания, как советовал Иоанн Масон.

– Мира, – сказал я, отрывая взгляд от камина, – эзотерическое знание начинается с изучения двадцати двух букв древнееврейского алфавита и их нумерологического значения, ибо в них и заключена вся тайна мироздания! Как я, масон, могу об этом не знать?! Ты меня удивляешь…

– Ну, тогда тебе, Яков, – Мира хитро прищурилась, словно Лилит – супруга дьявола и повелительница ночи, – наверное, известна пятнадцатая буква под названием «самех»?..

Я вздрогнул. Индианка назвала как раз ту самую букву, которая символизировала дьявола.

– Яков, да на тебе лица нет, – прошептала моя индианка, глядя мне прямо в глаза. – Кажется, мы поменялись ролями, и теперь я буду тебя утешать, – она обвила мою шею руками и склонилась над самым лицом. – Каббалисты утверждают, – шепнула индианка, – что истинное имя Сатаны есть перевернутое имя Иеговы. Боги и демоны, тени и свет…

– Так что ты хотела мне сказать? – опомнился я.

– Что буква «самех» выпала трижды, когда я решила погадать на Оленину! Только и всего, – пожала плечами Мира. – Какой-то змий искушает ее…

В этот момент в дверь громко застучали.

– Что происходит? – в гостиную вышел сонный Кинрю. Он был в своем национальном японском платье. – Почему вы еще не спите?

– Рассуждаем о сущности мироздания, – отозвался я.

Наконец, в дверях гостиной появился мой камердинер.

– Барин, к вам граф Оленин пожаловали, – доложил он, – говорят, что у них к вам неотложное дело!

– Зови! – велел я ему.

– Змий, – развела руками индианка.

– Что? Что? О чем это ты? Какой еще змий? Вампир, ты хотела сказать? – недоумевал Юкио Хацуми. – Объявился, наконец, – констатировал он.

В гостиную подпоручик Оленин не вошел, а буквально влетел подобно урагану.

– Элен, – простонал он. – Элен подожгла флигель! Вы не могли бы срочно явиться к нам? Мы не можем ее успокоить! Матушка грозится запереть ее в больнице для душевнобольных! Я не знаю, что делать! Пожар все еще не потушат никак, – граф продолжал сбивчиво перечислять все бедствия, обрушившиеся на их семейство, пока я одевался.

Кинрю тоже не терял времени даром. За пять минут он оделся, а еще через три минуты мы все уже сидели в экипаже Оленина.

– Да объясните же вы наконец толком, как все произошло! – воскликнул я, когда лошади тронулись с места. – Ваша сестра выглядела такой счастливой, когда мы уходили…

– Да, – кивнул головой Владимир, – и нам всем тоже так показалось. – Сначала она была в такой экзальтации… Все время твердила, что проклятие снято, что она спасена! А потом Элен погрустнела, говорила обо всем случившемся как о случайности. Сестра утверждала, будто Алекс узнал, что она не одна, а потому он обязательно явится снова! Мы отвели ее в комнату, и она снова позвала с собой спать эту отвратительную Лукерью, – поморщился граф. – Потом вроде бы стихло все, успокоилось… Я только глаза сомкнул, как вдруг слышу крик! В окно выглянул, а флигель огнем горит! Жарко так полыхает! Елена же в одном капоте ходит вокруг него кругами, молитвы какие-то читает, а в руках у нее свеча… Насилу ее со двора увели!

– Она призналась, что поджог – это ее рук дело? – осведомился я.

– Нет, – отрицательно покачал головой граф Оленин. – Она клянется, что выбежала из дома, только когда в окне увидела всполохи!

– А может, это и впрямь сделал тот, кого мы не дождались? Вы такой мысли не допускаете? – посмотрел я на подпоручика.

– Не знаю, – пожали Оленин плечами. – Я теперь, вообще, не берусь ничего утверждать! – воскликнул он и откинулся на бархатную спинку сиденья.

* * *

Когда мы подъехали к особняку Олениных, деревянный флигель уже догорал. Остатки почерневшей кровли обвалились прямо на наших глазах. Мужики все еще сновали по двору с ведрами, перекрикивая друг друга, но пожар в основном уже был потушен. Пламя даже не перекинулось на сам дом. Инцидент можно было считать исчерпанным!

– Словно Москва в двенадцатом году, – невольно заметил я. – Никто не пострадал? – осведомился я, озираясь по сторонам. Женщин на улице не было.

– Нет, слава Богу, – вздохнул Оленин. – Опасность миновала, еще когда я уезжал. Матушка увела Елену в спальню к Мари, от греха подальше… Лукерье она больше не доверяет!

– Разумная женщина, – вставил Кинрю свое веское слово.

– Мужики уже шептаться начали, что барышня спятила, – расстроено проговорил Оленин. – Куда уж дальше?

– Я хочу еще раз переговорить с Элен, – объявил я Оленину.

– Для этого я вас и позвал, – отозвался Оленин. – Я хочу, чтобы вы уговорили мою сестру показаться доктору. Кажется, вы имеете на нее какое-то влияние, – заметил граф с невольной ревностью в голосе.

– Вы не будете возражать против моего личного врача? – осведомился я.

– Разумеется, нет, – ответил граф.

* * *

Элен все в том же бледно-бирюзовом капоте утопала в глубоком темно-вишневом кресле. По правую руку от нее стояла отверженная Луша, которую Оленина потребовала-таки привести; по левую – сидела на круглом стуле сестра Мари; напротив – разгневанная графиня Наталья Михайловна и еще одна горничная с русой косой, в несколько рядов уложенной у нее на затылке.

На Елене Александровне лица не было. Она дрожала и все время шевелила губами, шептала какие-то одной ей ведомые молитвы. Я обратил внимание на то, что в правой руке Елена Оленина сжимала свой нательный осиновый крестик. Причем крестик этот сильно исколол девушке пальцы, от чего с рук ее на платье скатывались крошечные ярко-красные капельки крови.

– Яков Андреевич? – увидев меня, вскинула голову Елена. Она перестала шептать молитвы, но по-прежнему вздрагивала, словно тело ее пронизывал леденящий холод. – Вам тоже обо мне Бог весть что наговорили?! Все смерти моей хотят! – Она гневно сверкнула голубыми глазами на мачеху, которая не нашлась, что ответить. – Кругом одна нечисть.

– Элен, дочь моя, вы нездоровы, – наконец, нашлась Наталья Михайловна. – Вы могли сжечь весь дом, – проговорила она сквозь зубы, с трудом сдерживаясь от того, чтобы не надавать своей падчерице пощечин. Ее чувства были написаны у нее на лице, и Елена отчетливо их читала.

– Я ничего не поджигала, – упрямо повторила она. – Вы всю жизнь возводите на меня напраслину, – сказала Элен после чего пустилась в какие-то детские воспоминания, которые только еще больше наводили остальных на мысли о душевной болезни говорящей.

– Вы не могли бы вернуться к дню сегодняшнему? – робко осмелился я вмешаться.

– Что вы хотите знать? – нервно воскликнула Элен. – Я же уже сказала, что не поджигала этот проклятый флигель!

– Тогда что же произошло? – как можно мягче поинтересовался я.

– Не знаю, – Элен развела руками, и слезы задрожали на ее ажурных длинных ресницах. – Во сне мне показалось, что кто-то смотрит на меня, – проговорила она. – Я открыла глаза, позвала Лушу, но ее не оказалось в комнате.

– Я за водой ходила, – тотчас объяснила горничная, – пить очень захотелось, – виновато улыбнулась она. – Барышня-то и уснули в это время.

– Я очень испугалась, – продолжила Элен. – Этот вечный страх, он вечно меня преследует. Не спасает ничто – ни молитвы, ни капли… Так вот, я подошла к окну, – снова заговорила Оленина после короткой паузы. – Я уже не сомневалась, что Алекс теперь придет повидать меня и… – Элен запнулась на полуслове.

– И что? – не удержался я.

– Я увидела его, – прошептала Элен с широко раскрытыми от ужаса глазами. – Он звал меня.

– Как вы это поняли? – осведомился я.

Теперь Наталья Михайловна посмотрела на меня так, будто это я был сумасшедшим.

– Я надеюсь, вы не воспринимаете всерьез эти россказни? – пожала плечами графиня.

– Как знать, – откликнулся я и снова обратился к Элен. – Вы не ответили на мой вопрос!

– Алекс манил меня за собой рукою, звал во флигель, – объяснила девушка.

– И вы пошли? – изумился я. – Какое безрассудство! Вы же подвергли себя серьезной опасности!

– Сомнамбула! – гневно проговорила графиня Наталья Михайловна.

– Вам бы только ругать меня, – отозвалась Элен. – Да, я пошла, – подтвердила она. – Я не могу больше противиться его зову!

– Завтра об этом случае весь Санкт-Петербург будет говорить! – схватилась за голову графиня Наталья Михайловна. – Ты же расстроишь помолвку своей сестры! – сокрушалась она.

– Ну так вы же расстроили мою помолвку, – зло проговорила Елена с искаженным лицом.

Мари бросила на нее затравленный взгляд.

– Элен, ну зачем ты так? – с неподдельной болью в голосе вымолвила она. – Зачем? Ты же знаешь, что во всем этом нет нашей вины! Раневский оказался мошенником, должным всем… – Мария беспомощно развела руками.

– Я вам не верю! – Елена вновь разрыдалась. – Не верю, – как загипнотизированная повторила она. – Вы это все подстроили!

– Он хотел только завладеть твоим наследством, – настаивала на своем Мари. – Твоим имением!

– Довольно об этом! – воскликнула Наталья Михвйловна.

– Да, – усмехнулась Элен, – теперь мне только и осталось выйти замуж за упыря!

– Итак, вы вышли на улицу, – продолжил я. – Что было дальше?

– Дальше? – Елена подняла на меня свой небесно-голубой взгляд. – Я почти не помню, что было дальше!

Оленин бросил на меня отчаянно-выразительный взгляд. Он, судя по всему, теперь нисколько не сомневался в том, что его родная сестра лишилась рассудка. Меня же все больше занимала мысль о ее наследном имении и об охотниках, которые могли на него найтись… Я бы отдал несколько лет своей жизни, чтобы хотя бы одним глазком взглянуть на графское завещание.

– А вы постарайтесь вспомнить, – стоял я на своем.

– Когда я вышла на улицу, Алекса уже не было, – проговорила Елена, немного успокоившись, – его поглотила ночь. Он как будто растаял в тумане. Но флигель уже горел…

Я заметил, что даже мой неверующий Кинрю слегка поежился.

– Так, значит, флигель поджег вампир?! – закончил я за нее.

– Выходит, что так, – отозвалась Елена.

– Сестрица, ты не откажешься показаться доктору? – вкрадчиво начал Владимир, сжимая руку сестры в своих ладонях.

– О, да! – Елена выдернула свою руку из его пальцев. Она снова надела цепочку на шею и спрятала свой окровавленный крест у себя на груди. – Вы все обо мне печетесь! Все беспокоитесь о том, как бы упрятать меня в лечебницу для умалишенных и поделить между собою мое наследство!

– Не слушайте ее, Яков Андреевич, – пробормотала Наталья Михайловна, – Она сама не понимает, что говорит!

– Так пусть уж я лучше стану женой упыря, если мне это уготовано! – воскликнула несчастная девушка.

– Елена Александровна, – вновь обратился я к ней, – я очень прошу вас самым внимательным образом прислушаться к моим словам.

– Я вас слушаю, – жалобно проговорила Елена.

– Врач может не только поставить какой-то диагноз, но и опровергнуть его…

– И вы туда же! – Элен возвела глаза к лику божьей матери на иконе.

– На что вы намекаете? – спросил Оленин.

– Я хотел бы показать вашу сестру одному моему знакомому врачу, которому я очень доверяю, – ответил я. Если он решит, что Элен больна, тогда вы отправите ее подлечить расшатавшиеся нервы куда-нибудь на воды! Но если же он решит, что она здорова…

– Соглашайся, Элен, – ласково попросила Мария. Она взяла руки своей сводной сестры в свои. – Ты холодна, как лед! – воскликнула Мари встревоженно.

– Ну, хорошо же, – сдалась Елена, – у меня больше нет сил сопротивляться. Когда явится ваш врач? И кто он такой? У него есть какие-нибудь рекомендации?

– О, я вижу, милая моя Элен, что ты возвращаешься к жизни, – улыбнулся Владимир.

– У него самые лучшие рекомендации в этом городе, – отозвался я. – Это мой друг, вытащивший меня с того света после ранения под Лейпцигом, доктор Лунев.

– Ах, вот оно что, – Елена, как будто, снова успокоилась.

В этот момент Луша встала со своего места, сказала, что ей надо сменить постель в комнате барышни Елены Александровны, и тенью выскользнула из будуара графини.

– Я надеюсь, что он будет у вас уже завтра, то есть… уже сегодня, – оговорился я, посмотрев на часы.

– Ну что же, на все воля Божья, – отрешенно проговорила Елена.

* * *

В слабо освещенном коридоре я столкнулся с Лушей, которая как будто намеренно дожидалась меня возле шифоньерки красного дерева.

– Луша? Что ты здесь делаешь? – обратился к ней граф Оленин, который сопровождал меня к выходу вместе с Кинрю. – Что происходит?

– Я признаться хотела, – проговорила Луша, комкая в руках край передника.

– В чем? – искренне поинтересовался я.

Луша замялась. Ее маленькие глазки хитро смотрели на меня.

– Ну, говори же! Чего же ты медлишь? – Владимир был вне себя от негодования, он чувствовал, что горничная скрывает что-то, напрямую касающееся его сестры.

– Не было там на стене никаких надписей, – выговорила, наконец, запинаясь, Луша. – Барышне это все пригрезилось, – пролепетала она.

– Так чего же ты тогда врала?! – ахнул Оленин. – Да я тебя…

– Подождите, подождите, возможно, Луша сможет нам рассказать еще что-нибудь интересное, – я в упор уставился на смущенную девушку. – Потрудитесь, голубушка, объясниться!

– Я не могла подвести свою госпожу, – невинным голосом пролепетала горничная. – Она у нас такая впечатлительная особа!

– А сейчас почему осмелилась? – поинтересовался Кинрю, который очень внимательно прислушивался к нашему разговору.

– Так мне за ее здоровье страшно, – сказала Луша, – а уж как графинюшка флигель-то подожгла!

– Вот! Я же говорила!

Я обернулся.

Словно из-под земли за нашими спинами возникла фигура Натальи Михайловны.

– Я же говорила, что она сумасшедшая!

* * *

Когда мы с Золотым драконом вернулись домой, Мира все еще не спала.

– Ну, что там стряслось? – взволнованно спросила она. – Все живы?

– Все, – ответил я. – Только горничная призналась, что не видела на стене никаких надписей. Вот так-то! Выходит, что вампир и в самом деле существует только в болезненном воображении графини Элен. К тому же теперь есть все основания предполагать, что именно она подожгла деревянный флигель и что…

– Ты в это веришь? – перебила меня индианка, удивленно приподнимая дуги черных бровей.

– Нет, – покачал я головой, присаживаясь на низенькую оттоманку. – Совсем не верю. Все это кажется мне более чем странным. Я, конечно, уговорил ее показаться Луневу, но мой внутренний голос подсказывает, что кто-то намеренно хочет свести Элен с ума или, по крайней мере, выдать ее за сумасшедшую.

– Но для этого должны быть причины, – заметила Мира, наливая мне в бокал яблочного вина. – Веские причины, – уточнила она.

– То-то и оно. Мне кажется, что все упирается в ее наследство, – проговорил я задумчиво, потягивая вино.

– Вы кого-нибудь уже подозреваете, Яков Андреевич? – Мира снова почему-то обратилась ко мне на «вы». – Разглядели уже Самеха – искусителя?

– Откровенно говоря, нет, – признался я. – Хотя в этом доме, как мне кажется, все могут быть заинтересованы в том, чтобы свести с ума бедняжку Елену… Разве что, кроме брата?

* * *

Утром я распорядился отправить человека за Алешкой Луневым. Я знал, что он в городе вот уже как неделю. Однако я так и не удосужился по причине постоянной занятости навестить его.

Мире было неприятно, что я послал за Луневым, но она старалась не показывать этого. Они с моим лучшим другом почему-то не ладили, и причина была вовсе не в Мире. Это Алексей ее и на дух не переносил. Хотя по складу своей души мой друг готов был помочь первому встречному, да и Мире бы последнюю рубашку отдал, случись в этом какая-нибудь нужда. Однако Лунев считал себя истинным патриотом и не понимал моей связи с иностранкой, да при всем при том еще и иноверкой.

Лунев застал Миру за клавикордами. Она намеренно переоделась в национальный костюм дочери магараджи и наигрывала на инструменте какую-то свою этническую мелодию. Сочетание и впрямь было экзотическое.

– Яков! – обрадовано воскликнул доктор, обнимая меня, словно после долгой разлуки. – Что случилось? – осведомился он, как только я пригласил его присесть за карточный стол. Я намеревался перекинуться с ним в фараон по старой памяти и ввести в это время в курс дела относительно графини Олениной.

– С чего ты, собственно, взял, что что-то произошло? – вкрадчиво поинтересовался я.

– Ну так у тебя же никогда не бывает времени на то, чтобы встретиться со старым другом без особенной на этот случай причины, – добродушно упрекнул он меня. – Или я ошибаюсь?

Мне даже стало как-то неловко под его пристальным взглядом.

– Не ошибаешься, – отозвался я и пересказал ему историю мадемуазель Елены.

– Ну, о ее помешательстве в свете слухи ходят уже около месяца, – ответил Алешка.

– Ты сможешь определить, больна ли она? – напрямую спросил я.

– Думаю, да, – ответил Лунев, хотя в голосе его слышалась неуверенность. – В таких случаях никогда не знаешь наверняка. Но, так или иначе, я обязательно постараюсь тебе помочь!

* * *

– Где Элен? – спросил я у графа Оленина, когда мы вместе с Кинрю и доктором Луневым около трех часов дня прибыли в особняк на Обуховском проспекте.

– Она вновь заперлась в своей комнате, – хмуро ответил хозяин дома. – Ни увещевания, ни уговоры, ни упреки Натальи Михайловны не возымели должного действия. Так это и есть ваш знаменитый доктор? – граф Владимир кивнул на Лунева.

– Он самый, – подтвердил я кивком головы.

– Ну что же, идемте, – протянул Оленин, – пока Елена не передумала. Вы, наверное, уже в курсе того, что творится под крышей этого дома? – осведомился граф у Лунева.

– В некотором роде, – ответил доктор уклончиво. – Но мне бы очень хотелось поближе познакомиться с пациенткой, – признался он.

– Скоро ваше желание исполнится, – заверил его Оленин.

Граф постучал в дверь сестры.

– Елена! Открой! Пришли Яков Андреевич и доктор! – Владимир снова несколько раз ударил кулаком в дубовую дверь.

В комнате послышались шаги, и через мгновение дверь открыла все та же горничная.

В будуаре Элен ничего и не изменилось. Только запах роз стал как будто еще острее, головокружительнее и приторнее. В комнате царил полумрак. Создавалось такое впечатление, словно мы попали в склеп, а не в спальню к молоденькой и очаровательной девушке.

– Как вы можете здесь находиться?! – взорвался Лешка. – Немедля откройте форточки! Раздвиньте шторы!

– Кто вам дал право здесь распоряжаться? – слабым голосом осведомилась Элен, сидя на постели и наблюдая за нами. – Кто вы такой?

– Алексей Лунев – доктор, – с поклоном представился мой давнишний приятель. – Вы изволили пожелать, чтобы я осмотрел вас.

– То была не моя воля, – со вздохом отозвалась девушка.

– Посещал ли вас Алекс? – осведомился я.

– Да, – кивнула Элен. – Он приходил, когда все разошлись.

– И как же он проник к тебе? – встревоженно осведомился граф. – Комната-то на втором этаже.

– Через окно, – развела руками графиня.

– Ну, на второй этаж-то и смертному человеку забраться не так уж трудно, – заметил я. – Кстати, – я выглянул в окошко, – тут и лесенка винтовая имеется, словно специально сделана на этот случай!

– Ну вот, и вы туда же, – вздохнул Оленин.

– Позвольте вам напомнить, Владимир Александрович, что вы сами попросили меня поучаствовать в этом деле, – отозвался я.

– А, делайте что хотите, – махнул рукой подпоручик.

– И что же он вам говорил? – снова обратился я к Елене.

Девушка теперь уже лежала на постели ни жива, ни мертва. Она, кажется, осознала, что сегодня может решиться ее судьба. На прикроватном столике я заметил связку отборного чеснока.

– Что скоро заберет меня из этого мира, – сказала Элен в ответ.

– Ну, ну, – попробовал ее утешить Лунев, – уж этого-то мы ему сделать ни в коем случае не позволим. – Вы разрешите мне остаться с больной, то есть… с графиней наедине? – обратился он ко мне и графу Оленину.

– Разумеется, – Оленин кивнул, и мы с ним покинули ее комнату.

– А где Наталья Михайловна? – вскользь поинтересовался я, оказавшись за дверью комнаты Элен.

– С визитами уехала, – ответил Владимир. – И Мари с собой взяла.

– Ах, вот оно что, – отозвался я, рассматривая лепнину на потолке. – А вы не могли бы рассказать мне о завещании вашего батюшки? – Наконец я осмелился задать графу Владимиру вопрос, который волновал меня больше всего.

– Вы думаете, что… – начал было Оленин и осекся. Его лицо залилось краской. Но в следующий миг он испуганно замахал руками и забормотал: – Нет, этого не может быть! Елену все так любят в нашей семье! Никто бы не осмелился.

Я понял, что заронил в душу Владимира въедливое семя сомнения.

– И все-таки, – настаивал я, – вы бы могли посвятить меня в некоторые подробности!

– Пройдемте в мой кабинет! – сдался, наконец, Владимир. Он открыл соседнюю дверь. Я поторопился за ним последовать. – Отец не обидел в своем завещании ни одного из нас, – произнес задумчиво граф Оленин, когда я уселся напротив него в глубокое кресло. – Но свои доли мои сестры должны получить только после замужества, – оговорился он. – Помолвка Элен расстроилась… И все-таки я не верю, что кто-то намеренно пытается… Нет, у меня даже язык не поворачивается! Как вы могли такое подумать?

– Я могу пока только предполагать, – развел я руками.

– Елена была у отца любимицей, – отозвался Владимир. – Ей он завещал наше родовое имение. Если с ней что-то случится, оно должно отойти в равных долях мне и Марии!

– Но тогда вы тоже можете подвергаться опасности, – заметил я.

– Да, – кивнул граф. – Если, конечно, Алекс из семейного мифа – это я не, – усмехнулся он.

– Ну, это кажется мне весьма сомнительным, – похлопал я его по плечу. – Во всяком случае, вряд ли вы тогда стали бы обращаться ко мне за помощью!

– Но не думаете же вы, что это Мари, – возмутился Владимир.

Мне невольно представилась эта черноглазая девушка, карабкающаяся по отвесной стене особняка с окровавленным ртом, и в болтающемся на ней белом бурнусе. От такой воображаемой картины я невольно поежился.

– Конечно, не думаю, – успокоил я графа. – Но ведь у нее, кажется, есть жених. По-моему, я видел его на том самом балу у Вяземских, когда Элен…

– Не напоминайте! – прервал меня граф Оленин. – Кстати, Константин – порядочный человек! – заметил он. – Мы служим с ним в одном полку. Он вне всяких подозрений! Я еще удивляюсь, как он до сих пор не отказался от свадьбы с Мари…

– Но ведь он же порядочный человек, – пожал я плечами. – Разве благородному человеку могут помешать сплетни?

– Пожалуй, вы правы, – согласился Оленин. – Только вот матушка на этот счет сильно переживает. Наталья Мхайловна не особенно верит в благородство!

Я невольно подумал: «А не расстаралась ли графиня для дочери?! Ну прямо злая мачеха из какой-нибудь сказки».

– О чем это вы думаете, Яков Андреевич? – насторожился гвардеец, глядя на мое лицо.

– Я подумал о том, кому может быть выгодно свести с ума вашу сестрицу, – ответил я.

– И кому же? – отозвался Оленин.

– Пока не знаю, – пожал я плечами. – А что, если это месть? Вдруг ваша сестра увела у какой-нибудь знатной девицы поклонника?

– И что? – невольно усмехнулся Владимир. – Эта девица теперь вампира изображает?

– Нет, – задумчиво покачал я головой, – Но эта самая девица могла для этого какого-нибудь актера нанять!

– Тогда у этого актера обязательно должны быть в этом доме сообщники, – вставил свое веское слово Кинрю.

– Верно, – ответил я. – Не мешало бы всех слуг опросить! Вдруг кто-нибудь что-нибудь да и заметил подозрительное?!

– Ну так опросите, – развел руками Оленин.

– Этим мы чуть позже непременно займемся, – пообещал я. – А пока хотелось бы выслушать вердикт Алексея Вениаминовича Лунева!

* * *

К тому времени как Лунев осмотрел девицу Оленину, вернулись домой Наталья Михайловна и Мария со своим женихом.

– Ну что? – первым делом осведомилась графиня, снимая перчатки. – Как наша больная? Дом, вроде, цел, – язвительно проговорила она.

– Матушка, зачем вы так? – досадливо проговорила Мари, которой стало неловко из-за слов матери.

– Я правду говорю, – резко отозвалась Наталья Михайловна. Сегодня она была в парадном лиловом роброне со шлейфом, отделанном античной каймой. На голове ее возвышался бальный султан из разноцветных роскошных перьев.

– Надо же иметь к Элен сочувствие, – трогательно отозвалась Мари. Ее стройная фигурка была задрапирована в изяшное муаровое светло-серое платье с короткими пышными рукавами, из-под которых выглядывали узкие рукава нижнего платья, которое у самых лодыжек заканчивалось оборками. На ней почти не было никаких украшений, но выглядела Мари безусловно очаровательно. Темные локоны кольцами спускались ей на виски.

– Мы с вами не знакомы, – заметил Кузнецов, вошедший в гостиную под руку со своей нареченной невестой.

– Яков Андреевич Кольцов, – отрекомендовал меня Оленин, – поручик Преображенского полка в отставке.

– Очень приятно, – кивнул Кузнецов, блеснув офицерскими эполетами.

В этот момент в гостиную явился сам Лунев со своим докторским чемоданчиком.

– А это кто? – поинтересовался поручик.

– Алексей Лунев, – отрекомендовался мой друг без посторонней помощи.

– Ну, ну, – бесстрастно проговорила Наталья Михайловна, – тот самый доктор! Итак, вы можете нам ответить, что случилось с Элен? – поинтересовалась она, щелкнув красочным веером.

Веер невольно напомнил мне о Японии, где мне доводилось видеть подобные аксессуары, которые представляли из себя скорее истинные произведения искусства, нежели дамские безделушки. Мне показалось, что Кинрю подумал о том же.

– У нее несомненно расшатаны нервы, – сухо ответил Лунев. – Я прописал ей успокоительное.

– Ну вот, что я говорила! – торжествующе воскликнула Наталья Михайловна. – Она больна и нуждается в помощи и, возможно, даже в изоляции.

– Я только сказал, что у Элен расшатаны нервы, – заметил Лунев. – Но это не значит, что она сумасшедшая!

– Что-то я не поняла, – захлопала густыми ресницами Наталья Михайловна.

– У меня такой ощущение, – отозвался Алешка, – что кто-то намеренно сводит ее с ума! Мне кажется, что ей, по меньшей мере, потребуется смена обстановки, для того чтобы прийти в себя.

– На что вы намекаете? – изумилась Мари.

– Этот доктор сам невменяемый, – безэпеляционно заявила Наталья Михайловна.

Лунев в ответ только развел руками, как будто давая понять, что он всего лишь выполнял свои обязанности.

– Вы не могли бы мне уделить несколько минут? – обратился я к Кузнецову.

– Я?! – в свою очередь изумился он. – А впрочем, как вам будет угодно!

Мы условились с ним встретиться у Готье, в ресторане на Мойке, поближе к вечеру.

* * *

– Что ты думаешь обо всем этом? – спросил я Кинрю, спускаясь по лестнице.

– Что не мешало бы горничную Лушу с пристрастием расспросить, – отозвался японец. – Врет она. Это ясно, как Божий день.

– Так она же во всем призналась, – усмехнулся я в ответ. Мне самому казалось странным поведение этой девушки, но хотелось услышать, что на это скажет Кинрю. Иногда замечания японца приходились как нельзя кстати.

– Темнит она что-то, – замялся мой ангел-хранитель. – Уж не в сговоре ли она со злоумышленником?

– Мне и самому эта мысль в голову приходила, – признался я. – У меня сложилось такое впечатление, будто она всеми силами старается выставить свою барышню сумасшедшей…

– Вот, вот, – закивал Кинрю, – мне тоже так показалось. – Вот только как ее заставить во всем признаться?

– Не знаю, – вздохнул я. – Вряд ли она во всем перед нами признается как на духу. – Не из тех она, видно, баб, что каются… Или злоумышленник ее страхом взял, или Луша, корысти ради, барышню свою предала? А может быть, и еще что-то тут есть.

– Яков Андреевич, вы сейчас говорите прямо как Мира, – усмехнулся мой Золотой дракон. – Все гадаете! Вам бы еще Мажор Аркана или чашку с кофейной гущей!

Я только рукой махнул. Шуточки Кинрю давно перестали выводить меня из терпения.

На улице я снова заметил со спины знакомый силуэт.

– Смотри, Раневский, – ткнул я японца в бок. – Снова здесь околачивается. Подозрительно это как-то…

– Как говорится, любовь зла, – усмехнулся Кинрю.

– Не к месту ты это как-то, – заметил я, продолжая наблюдать за Раневским, который явно пытался что-то высмотреть в окне спальни Элен.

– Готов поспорить, Яков Андреевич, что вряд ли удача улыбнется сейчас тому, кто свяжется с графиней Элен, – проговорил японец задумчиво, – а заодно с ее милой семейкой. Я имею в виду maman…

– Ну, Наталья Михайловна – это случай особый, – позволил я себе чуть-чуть позлословить. – Хотя, она по-своему печется о собственной дочери, то есть, о дочерях! Господин Раневский! – окликнул я прохожего.

Андрей Раневский обернулся. Нетерпение отчетливо читалось на его красивом лице. В этот момент мне показалось, что за нами кто-то наблюдает из окон дома. Я обернулся и увидел, что в окне на втором этаже мелькнуло чье-то лицо. Занавеска тут же была задернута. Мне почудилось, что за нами следила женщина, однако я не мог сказать этого с полной уверенностью.

– Кажется, за нами кто-то следит, – пробормотал Кинрю. У моего самурая прекрасно был развит инстинкт самосохранения.

– Кто вы? Чего вы хотите от меня? – осведомился Раневский, бросая на меня настороженный взгляд. – Мне кажется, мы не знакомы.

Что-то подсказывало мне, что этот господин провел не одну ночь без сна и отнюдь не за чтением Бема…

– Я должен поговорить с вами, – ответил я коротко.

– Со мной? – изумился Раневский. – Но кто вы такой? Я вас не знаю! Хотя, постойте-ка, – он прищурился. – Кажется, я припоминаю… Вы накануне сопровождали графа Оленина. Не так ли?

– Вот именно, – в ответ отозвался я. – Вы совершенно правы!

– Тогда нам не о чем с вами разговаривать, – брезгливо передернул плечами Раневский. Похоже, что его вражда с семейством Олениных зашла уже слишком далеко. – Эти господа не числят меня за благородного человека!

– Но я хотел расспросить вас о графине Элен… – начал я осторожно. Мне казалось, что волшебное имя юной графини заставит Андрея разговориться.

– Что с ней творится? – воскликнул Раневский. – Я слышал, что Елена больна… Вы в курсе этих событий? – Его темные глаза лихорадочно заблестели.

– Это я от вас бы хотел узнать, – ответил я. – Не вы ли собирались на ней жениться? – Мне показалось, что этим вопросом я поставил его в тупик.

– Да, – нервно усмехнувшись, согласился Раневский. – Однако вы опоздали с расспросами! – Он резко развернулся и зашагал по направлению к Английской набережной, даже не попрощавшись.

– Ну, что вы на это скажете, Яков Андреевич? – спросил Кинрю, провожая его глазами.

– Придется к нему искать какие-то другие подходы, – невозмутимо ответил я.

Затем мы расстались с Луневым, который все это время нас молча выслушивал.

– Как надобность появится, зови! – велел он мне на прощание.

* * *

Дома, к моему удивлению, меня вместе с Мирой ожидала моя несравненная Божена Феликсовна.

– Bonjor, ma cousine. Здравствуй, моя милая – улыбнулся я. – Чему обязан вновь лицезреть вас?

– Mais, mon cher, ты должен понимать, что история с графиней Элен меня заинтриговала, – проговорила моя светская родственница и изящным движением руки оправила заменявшие ей манжеты лионские кружева на запястьях.

– Разумеется, понимаю, – продолжая улыбаться, ответил я.

Сегодня Божена была одета в костюм для визитов из английского золотистого газа, который изумительно сочетался с нижним изумрудно-зеленым перкалевым платьем. Ее великолепные волосы были зачесаны наверх и закручены на затылке в пышный узел, сколотый атласной зеленоватой токой с золотыми булавками.

– Так что же за нечисть терзает Елену Оленину? – поинтересовалась она.

– Ну, мне кажется, что эта нечисть вполне материального происхождения, – неопределенно проговорил я в ответ. – Вряд ли она имеет какое-то отношение к упырям, вурдалакам, оборотням или вампирам…

– И это все? – откровенно изумилась Божена. – Яков, я о тебе была лучшего мнения. Мне-то казалось, что ты в два счета распутаешь весь этот узел!

– Мне жаль, дорогая кузина, что я тебя разочаровал, – усмехнулся я. – Лучше расскажи мне, были ли у Элен враги в высшем свете?

– Враги? – Божена изумленно округлила свои сапфировые глаза, мерцавшие на свету, словно драгоценные камни. – Ты имеешь в виду соперниц?

– Да, да, – закивал я головой. – Именно это мне и хотелось сказать! Я просто немного неправильно выразился. Возможно, вся эта история с Раневским имеет какую-то неприглядную подноготную? Сам Андрей со мной разговаривать наотрез отказался!

– История с Раневским! – Божена возвела глаза к потолку. – Сделали из мухи слона. – Ну, совершил молодой дворянин несколько необдуманных шагов, запутался… И что, его сразу казнить за это? Яков, ты, что ли, в свое время карточных долгов не делал? Не ставил свою жизнь и батюшкино состояние валетом на «пе»?! Если бы не Кутузов, скакать бы тебе сейчас игривым меринком в какой-нибудь захолустной чиновничьей конторе. Это ты теперь без проигрышей выучился играть, – она намекала на некоторые мои таланты, обретенные вашим покорным слугой в ордене «Золотого скипетра», но используемые им исключительно в целях борьбы со всеми мыслимыми м немыслимыми силами зла.

– К чему вы клоните? – сухо осведомился я, заметив, что Мира, затаив дыхание, слушает Божену Феликсовну с несвойственным для нее вниманием. Нет, я вовсе не думал, что Мира разлюбит меня, узнав обо мне более того, чем ей следовало бы знать. Однако мне все равно было неприятно от того, что моя индианка выслушивает из уст Божены не в меру откровенные излияния на мой счет.

– К тому, что грешки-то за всеми водятся, – отозвалась Божена. – Только не всех нас за них казнят!

– Что ты хочешь этим сказать? – Я все еще не понимал мою обожаемую Божену Феликсовну. Мне казалось, что индийский бог укоризненно взирает на меня с шифоньерки.

– Только то, что помолвка Элен Олениной с Раневским, на мой взгляд, намеренно кем-то была расстроена, – откликнулась она.

– То есть, не было никаких долгов, способных увлечь незадчливого жениха в пропасть, вместе с невестой? – проговорил я задумчиво.

– Ну, наконец, ты начинаешь кое-что понимать, – облегченно вздохнула Божена Феликсовна.

– Но, если мне не изменяет память, – вкрадчиво начал я, – ты сама говорила, что Раневский… – Я даже не заметил, как перешел на «ты», чего себе обычно не позволял.

– Да мало ли что я говорила, – сердито перебила меня Божена Феликсовна. – Не верю я в его страшные преступления, – заявила она. – Нет такого греха, который нельзя было замолить перед любящей женщиной…

– Вот как? – искренне удивился я. – Вы, Божена Феликсовна, меня удивляете! Уж не связана ли такая перемена во мнении с каким-нибудь вашим новым романом? А?

– Не твое дело! – Божена игриво щелкнула меня веером по руке, но глаза ее при этом блеснули весельем, из чего я сделал вывод, что у моей сестрицы появился какой-то новый интересный поклонник.

– Но вы мне так и не сказали, были ли у Элен соперницы, – напомнил я.

– Конечно, были, – повела плечами Божена Феликсовна, – Елена Оленина довольно милая девушка.

– Я питаю надежды, что вы назовете мне ее имя, – проворковал я ей на ушко, чем окончательно вывел Миру из равновесия.

– Я, собственно, за этим к вам и пришла, – кокетливо призналась Божена.

– Ушам своим не верю! – схватился я за голову. – Моей сестрице захотелось поиграть в полицейского. – Мира! Вели пунша подать! – обратился я к моей индианке. – За это надо обязательно выпить!

Мира бросила на меня укоризненный взгляд, но все-таки дернула за шнур от сонетки.

– Я страсть как люблю всякую каббалистику, – с загадочным видом проговорила Божена, привычным движением убирая золотистый локон со лба.

– Итак… – я уже начинал терять терпение.

– Яков, ты слышал о Кити Карпушевой? – поинтересовалась Божена.

– Признаться, нет, – пожал я плечами.

– Так вот, за ней ухаживал Андрей Раневский, прежде чем сделать предложение графине Элен, – многозначительно произнесла Божена.

– О! Мне уже не терпится с ней познакомиться! – воскликнул я.

В этот момент в дверях появился лакей, которому Мира что-то шепнула на ухо, и тот в мгновение ока скрылся в полумраке прихожей.

– Я велела ему идти за пуншем, – мрачно проговорила Мира в ответ на удивленный взгляд моей дорогой сестры.

– Ну, Яков, это уже лишнее, – усмехнулась она, обмахиваясь веером. Я почувствовал, что в гостиной и в самом деле стало душновато. Жарко горел камин. В бронзовых канделябрах таяли воском свечи.

– Так ты представишь меня своей Кити? – снова спросил я. – Вдруг это она подстроила эту мистификацию!

– Ну, это-то вряд ли, – Божена сложила свои очаровательные губки в трубочку. – Эта девица не способна даже на ажитацию! Но знать что-нибудь этакое она может, пожалуй. Что ж, милый братец, я принимаю сегодня, как всегда, после трех, – она лукаво подмигнула мне. – Я думаю, что Кити непременно осчастливит меня своим присутствием. Так что жду тебя у меня!

* * *

Итак, мне предстояло сегодня вновь навестить Божену Феликсовну, чтобы познакомиться с Кити, бывшей невестой господина Раневского, и выведать у нее все обстоятельства этого дела. Я вполне представлял, какая сложная и деликатная задача стояла передо мной. Я должен был умудриться во время разговора не затронуть ее чувства и одновременно узнать все, что мне было необходимо.

После встречи с Карпушевой меня ожидало еще одно весьма важное свидание с Кузнецовым, который, якобы, спас Олениных от бесчестья и в самом ближайшем времени должен был венчаться с графиней Мари.

– Ты снова уезжаешь? – грустно спросила Мира, когда я примеривал перед зеркалом фрак. – Это дело отнимает у тебя все больше и больше времени. А что это еще за история с карточным долгом?

Я мысленно отметил, что слова моей кузины произвели на индианку должное впечатление.

– Я же говорил тебе, что обязан Ивану Кутузову своим добрым именем, честью и состоянием, – ответил я.

Мира нахмурилась.

– Не нравится мне все это, – протянула она, поправляя мне галстук. – Фамильная легенда прямо на глазах обрастает все новыми именами и персонажами.

– Я найду этого вампира! – заявил я уверенно. Я сам чувствовал, что начинаю входить в азарт.

– Наверное, – ответила Мира и махнула мне рукой на прощание.

Кинрю спустился за мной следом по лестнице. Он на ходу набросил себе на плечи фризовое пальто.

– Яков Андреевич, – осведомился японец, – вы на самом деле думаете, что эту мистификацию подстроила какая-то отвергнутая девица?!

– Не знаю, – пожал я плечами в ответ. – Даже если Кити не имеет к этому отношения, она может устроить мне встречу с Раневским. Что-то мне подсказывает, что молодой человек может искать у нее утешения.

– Вам виднее, – коротко ответил Кинрю.

* * *

Божена вся лучилась от счастья, когда я вошел в ее роскошно обставленную гостиную. Она, как всегда, была в центре внимания и купалась в лучах своей светской славы.

Два господина вели какой-то важный разговор о политике. Божена то и дело вставляла какое-нибудь веское слово, которое каждый раз принималось на «ура». Она постоянно сыпала фразами на французском. Наконец, Божена Феликсовна заметила мое появление и поспешила ко мне на встречу.

– А я уже думала, что ты не придешь, – шепнула она. – Кити в буфете. Хочешь я тебя провожу?

– Был бы вам весьма и весьма признателен, моя Цирцея, – признался я.

– Пойдем! – повелительно сказала Божена, увлекая меня за собой сквозь анфиладу комнат.

* * *

Особа лет девятнадцати сидела одна на кожаном диванчике и попивала из полупрозрачного бокала ледяной лимонад. На ней было шелковое платье цвета слоновой кости греческого покроя с высокой талией, которое только подчеркивало ослепительную белизну ее кожи. На плечах ее покоилась длинная индийская шаль. Волосы цвета вороного крыла были зачесаны кверху, разделены пробором и спускались вдоль висков по плечам длинными локонами, а на темени они были соединены в несколько пучков, перехваченных нитками жемчуга. Несвойственная юным летам печаль оттеняла ее лицо. В ее взгляде было столько нерастраченной нежности и какой-то необъяснимой романтической грусти, что мне невольно сделалось ее жаль.

– Кити, – живо обратилась к незнакомке Божена, – позволь представить тебе моего кузена. Яков Кольцов – объявила она, – поручик в отставке!

Карпушева едва заметно кивнула мне.

– У него к тебе есть разговор… – интригующе проговорила Божена. – Я оставлю вас на пару минут, – она лучезарно улыбнулась и скрылась в ярко освещенном бронзовыми канделябрами холле.

– Что за разговор у вас? – нахмурилась Кити. – Я слышала, что вы принимаете участие в судьбе Олениной. Так что же вы хотите услышать от меня?

– Ох уж эти слухи, – отозвался я, – в Санкт-Петербурге они распространяются хуже чумы!

– Ну, ну, – кивнула Кити. – Вы, как я полагаю, собираетесь расспрашивать меня о Раневском! Ну так вот, знайте, я вам ничего о нем не скажу!

– Вы меня, верно, не так поняли. Я не собираюсь причинить вашему Раневскому зла, – как можно искреннее проговорил я.

Однако Кити мне не поверила. Она бросила на меня убийственный взгляд и залпом опустошила бокал с лимонадом.

– Вы схватите простуду, – резонно заметил я.

– Так вы доктор? – деланно изумилась Кити. – Вот уж никогда бы и не подумала!

– Раневский ухаживал за вами? – не обращая внимания на ее иронию, спросил я.

– Я же сказала, что… – Екатерина Карпушева гневно сверкнула глазами. В этот момент она сильно напомнила мне мою индианку.

– Ну, хорошо, хорошо, – проговорил я примирительно. – Мне бы только хотелось, чтобы вы уговорили его повстречаться со мной. Поверьте, я желаю ему только добра! – в эту минуту я сам искренне верил своим словам.

– С чего вы взяли, что я поддерживаю с ним отношения? – возмутилась Екатерина. – Почему вы вообще…

– Но вы же должны испытывать хоть каплю сочувствия к страдальцу! Вы ведь любили его… С вашим-то великодушным сердцем! Где еще искать ему утешения?!

– Кузнецов – подлец! – неожиданно заявила Кити. – Он оклеветал Андрея перед Элен! Мне неизвестно точно, – Карпушева заговорила тише, – но дело в каких-то там векселях…

– Так вы устроите нам встречу? – я умоляюще заглянул ей в глаза.

– Постараюсь, – пообещала Карпушева. – Не понимаю, зачем я вообще все это делаю.

* * *

– Ну, как успехи? – поинтересовалась Божена, когда я снова вернулся в ее голубую гостиную. – Она тебе о чем-нибудь рассказала?

– Ничего определенного, – покачал я головой. – Все вертится вокруг каких-то неоплаченных векселей и карточного долга.

– Больная тема? – уколола меня Зизевская.

– У каждого есть своя Ахиллесова пята, – отозвался я.

– Что верно, то верно, – проговорил один из молодых господ, подходя к нам.

Этот франт весь вечер увивался возле Божены. Я догадался, что это и есть ее новый поклонник. Николай Николаевич Орешников – я тут же узнал его. Мне несколько раз приходилось встречаться с ним за ломберным столом.

– Николай тоже знаком с Раневским, – вкрадчиво проговорила Божена.

– Раневский – игрок? – осведомился я у него.

– В какой-то мере, – немного замешкавшись, кивнул Орешников. – Но все же что-то нечисто в этой истории с помолвкой.

– Мне и самому так кажется, – согласился я. – Вот только я еще не слышал версию Кузнецова. Отзывы-то об этом человеке просто блестящие! Не в пример вашему Раневскому!

– Так значит, Яков, ты подозреваешь, что это он изображает из себя вампира?! – изумилась Божена. – Так сказать, невестке в отместку!

– Как знать? – развел я руками. – Мало ли на что может толкнуть человека оскорбленное самолюбие?!

Божена только пожала плечами.

– Qui vivra verra, – ответил я. – Поживем увидим.

Когда я вернулся в наш экипаж, где меня дожидался Кинрю, стрелки часов уже показывали половину седьмого.

– Пожалуй, Кузнецов у Готье нас заждался, – заметил я. – Как бы не ушел уже. Мне не терпится с ним побеседовать!

– А что вам Карпушева сказала? – поинтересовался Кинрю. – Признания вам у нее выпытать не посчастливилось?

– Да что ты! – протестующе замахал я руками. – Единственное, что я смог понять из ее слов, так это то, что Раневский невинен, как ангел, а вот жених Марии Олениной – совсем другое дело!

– Так что же Кузнецов? – полюбопытствовал мой Золотой дракон.

– Исчадие ада, – ответил я.

– Вы это всерьез? – не поверил японец.

– А то… – усмехнулся я.

* * *

Кинрю настаивал на том, чтобы сопровождать меня и в ресторане. Я нехотя дал свое согласие, чтобы избежать споров, которые я очень не любил, особенно если они происходили в неподходящее время.

Кузнецов ожидал меня в одиночестве за низеньким столиком, заставленным всевозможными французскими яствами.

– Что-то вы запаздываете, Яков Андреевич, – проговорил поручик лейб-гвардии, отправляя в рот ломтик соте. – О чем вы хотели говорить со мной? Речь, должно быть, пойдет о Раневском?

Он намеренно игнорировал Кинрю, что мне совсем не понравилось. Но Юкио как будто не замечал пренебрежительного к себе отношения, таким беспристрастным оставалось его лицо.

– Да, – я не стал отрицать очевидного. – Говорят, вы даже стрелялись с ним?

– Ну, было такое дело, – признал поручик, отпивая из рюмки глоток французского коньяка. – Я выкупил его векселя, расплатился по ним, а он до сих пор отказывается вернуть мне долг, мерзавец! И при этом имел еще наглость свататься к родной сестре моей обожаемой Мари.

– А Раневский давно приехал? – поинтересовался я. – Сколько времени он уже под окнами бродит?

– Не знаю, – нахмурился Константин Дмитриевич, – не нравится мне все это. Скоро я его, наверное, снова к барьеру…

– Ну, ну, успокойтесь, – проговорил я примирительно. – Зачем же сразу к барьеру? Вдруг вас убьют или, того хуже, в результате противоположного исхода еще и к смертной казни приговорят? Как же тогда Мария Александровна? О ней вы подумали? Или вам свою невесту нисколько не жалко?

– Что-то вы, Яков Андреевич, иронизируете, – заметил Кузнецов. – Непонятно даже с чего. Вы за меня не беспокойтесь. В крайнем случае разжалуют в рядовые и сошлют на войну. А уж там я вновь выслужусь в офицеры! – уверенно заявил он.

– Ну, в этом-то я не сомневаюсь, – протянул я в ответ. – Так вы полагаете, что Елену Александровну разыгрывает Раневский? Таково ваше мнение?

– Что? – Константин Дмитриевич поморщился. – Разыгрывает? Ну, это вряд ли. Скорее, он просто-напросто подрывает ее здоровье! То, что она больна, ясно, как Божий день. Что бы там ни напридумывал себе ваш доктор! Как это не печально, но я с горечью вынужден констатировать, что Елена сошла с ума, – Кузнецов удрученно развел руками.

– Ну, у меня-то другое мнение на этот счет, – заметил я.

Кузнецов не стал со мной спорить, и на этом мы и расстались.

* * *

– Что-то подсказывает мне, Яков Андреевич, что ваше расследование зашло в тупик, – мрачно заметил Кинрю, усаживаясь в карету. – Или я ошибаюсь?

– Ну, – засомневался я с ответом, – я бы не сказал, что ты совершенно прав.

– Но ведь все, с кем вы разговаривали, противоречат друг другу, – продолжал доказывать японец. – И свет истины, по-моему, так и не забрезжил в этом тоннеле тьмы. И что вы теперь предпримете?

– Коронный вопрос, – усмехнулся я. – На этот случай у меня есть один ход в запасе!

– Какой такой ход? – в глазах японца загорелся искренний интерес. – Что вы имеете в виду?

– Неужели ты думаешь, мой дорогой Кинрю, что я не вожу знакомств со столичными ростовщиками?! Между прочим, по роду своих занятий мне не раз приходилось сталкиваться с представителями этого класса, – ответил я. – Мне кажется, я сумею навести кое-какие справки.

– А, – Кинрю хлопнул себя по низкому лбу, – вы имеете в виду некого господина Карповича, – догадался он. – Того самого, с кем вы разбирались в прошлом году.

– Да, было такое дело, – признался я, не желая вдаваться в подробности.

– Прямо сейчас к нему и отправимся? – поинтересовался Кинрю. Ему не терпелось узнать, что же происходит на самом деле.

– Час уже поздний, – ответил я. – Завтра прямо с утра к нему и поедем. Карпович – человек сословия неблагородного, так что, думаю, застанем его уже на ногах! А сейчас нам нужно ехать, Мира уже заждалась.

– И то правда, – согласился Кинрю. – Да и спать очень хочется!

* * *

– Ну, как успехи? – спросила Мира. – Звезды подсказывают мне, Яков Андреевич, что вы топчетесь на одном месте, – улыбнулась она.

– Твои звезды, как всегда, правы, – я обнял ее за талию. Только сейчас я понял, как сильно по ней соскучился, словно не видел несколько дней.

– Что с тобой, Яков? – удивилась моя индианка. Она осторожно отстранилась от меня под пристальным взглядом продолговатых глаз моего японца.

Я редко проявлял к ней свои чувства в открытую.

– Ничего, ничего, – улыбнулся я.

Я поднялся к себе в спальню, где через несколько минут появилась Мира. Она принесла с собой серебряный поднос с ужином.

– Что-то не так? – осведомилась она. Моя индианка была в бирюзовом капоте, расшитом серебряными нитями. В ушах у нее раскачивались серьги в виде колоколов, усыпанные брильянтами. Волосы были сколоты костяным гребнем, отделанным золотом и эмалью. Гребень был украшен розовой камеей с изображением античного воина.

– Нет, – я покачал головой. – Самое главное теперь успеть до тех пор, пока не случилось несчастье. Я боюсь, что злоумышленник одной только мистификацией не ограничится…

– Ты полагаешь, что… – с ужасом осведомилась Мира.

– Он может довести ее до самоубийства, – ответил я. – Или сам принять непосредственное участие в ее смерти.

– Нет, – отшатнулась Мира. – Не говори так! Мне делается страшно!

* * *

Деревянный флигель вспыхнул, как пороховая бочка, доски с гулом и треском посыпались вниз. Одна из стен обвалилась. Огонь неистово вырывался из отверстий окон и из-под крыши.

Графиня Элен отбросила в сторону бутыль с керосином и закричала истошным голосом:

– Par ici! Par ici! Сюда! Он здесь! – она ткнула пальцем в объятый пламенем, почерневший флигель графского дома.

– Нечисть боится огня! – вскрикнула Елена и громко захохотала. – Я спалила вампира! – обрадовано сообщила она.

– Елена Александровна! – позвал я ее. – Идите сюда!

– Бросте ваши масонские штучки, – отозвалась Элен голосом Натальи Михайловны и шагнула прямо во флигель, из которого вырывались столпы желтого пламени.

Обуглившаяся крыша обрушилась.

– Элен! – Я бросился за ней. Но стена пламени выросла передо мной, и я ничем не смог помочь Олениной.

Мне навстречу устремилась огненная волна, сметая все на своем пути.

* * *

– Яков Андреевич! – Мира трясла меня за плечо. – Что вам приснилось? Вы кричали во сне! – Индианка была не на шутку встревожена.

– Я спал? – проболрмотал я, все еще не в силах поверить в то, что этот кошмар закончился, будучи всего лишь плодом моего больного воображения.

– Вам снилась молодая графиня? – вкрадчиво поинтересовалась индианка. – Вы все время звали ее по имени! – Она уставилась на меня в упор черными словно ночь глазами.

– Прекрати звать меня на «вы»! – раздраженно перебил я ее, утирая со лба холодный пот батистовым платком с вензелями.

– Вы не ответили на мой вопрос, – обиженно проговорила Мира, убирая со лба непослушные волосы.

– Неужели ты ревнуешь меня? – удивленно поинтересовался я.

Мира отвела свой взгляд в сторону.

– Да, мне снилась графиня Элен, – ответил я. – Снилось, что она подожгла деревянный флигель, снился пожар, столпы огня…

– Не продолжай, – попросила Мира. Индианка прижалась ко мне разгоряченным плечом. – Этот кошмар и ночью не оставляет тебя.

– Увы, – глухо откликнулся я.

* * *

Когда я вышел в гостиную, Кинрю был уже готов отправляться к Карповичу. Оделся он по-европейски и франтом расхаживал по комнате.

– Ну так что, Яков Андреевич, мы едем к ростовщику? – бодро осведомился он. – А то я уже велел лошадей запрягать! Что-то вы неважно выглядите, – нахмурился мой ангел-хранитель.

– Сон страшный приснился, – ответил я. Перед моим мысленным взором вновь предстала картина разбушевавшегося пожара. Я невольно поежился.

– Ах, вот оно что, – понимающе отозвался японец. – Неудивительно. Вампир или оборотень?..

– Графиня Оленина, – проговорил я в ответ.

– Не иначе Наталья Михайловна, – усмехнулся мой Золотой дракон, водружая себе цилиндр на голову. Он все еще был под впечатлением от знакомства со старшей графиней Олениной.

– Поехали! – велел я ему. – А то не застанем Карповича!

Мы вышли на порог, где нас уже ожидала запряжка цугом.

– При всем параде, что ли, поедем? – весело усмехнулся я.

– А почему бы и нет? – отозвался в ответ Кинрю.

Однако мы так и не успели отъехать от дома, потому что на дороге появилась карета графа Оленина.

– К чему бы это? – проговорил я испуганно. – Неужели, в их доме и правда беда стряслась? Неужели, Элен снова что-нибудь подожгла?

– Беду не накликайте, Яков Андреевич, – мрачно сказал японец, наблюдая за каретой, приближающейся к подъезду.

В этот момент карета остановилась, и из нее выбрался граф Владимир Оленин в военной форме.

Я направился к нему.

– Что стряслось?

На Оленине лица не было, будто он только что сам с нечистью повстречался. Светлые глаза поблекли, вокруг них пролегли коричневые круги.

– Вы не поверите, Яков Андреевич, – пробормотал он чуть слышно.

– Поверю, – невесело отозвался я.

– Лушу убили, – ответил гвардеец дрогнувшим голосом, – осиновый кол у нее в груди!

III

– О чем это вы говорите, граф? – Я почувствовал, что меня охватывает какой-то панический суеверный страх.

Однако больше всего меня волновала судьба Элен. Неужели эта хрупкая девушка могла вонзить деревянный кол в грудь своей преданной горничной?!

– Это действительно ужасно, – выдохнул граф Оленин. – Страшнее и быть не может! Вина Элен почти не подлежит сомнению. Она же целыми днями твердила о нечисти, которая ее, якобы, преследует! – он обхватил руками русоволосую голову, при этом на пальце у него сверкнул перстень с адамовой головой.

– Но, если мне не изменяет память, – заметил я вкрадчиво, – ваша сестра говорила о мужчине, о ее каком-то мистическом женихе, к браку с которым она готовилась.

– Все так, – согласился граф. – Но разве это объяснишь полицейским?

– Но Луша ведь была вашей крепостной? – осведомился я. – Или я ошибаюсь?

– Так-то оно так, – согласился Оленин, – но наша репутация в свете погублена окончательно. Да и кто теперь поручится, что моя сестра не опасна для общества?! Кто-то уже распорядился вызвать полицию, – сообщил он.

– Но кто? – удивился я. Неведение графа Владимира показалось мне несколько странным.

– Я и сам не знаю, – пожал плечами гвардеец. – Очевидно, кто-то из дворни…

– Когда вы обнаружили тело? – осведомился я, забираясь в графский экипаж.

Кинрю тут же последовал за мною, как брат-близнец. Оленин бросил на него недоумевающий взгляд, но ничего не сказал.

– Тело Луши обнаружила сама Елена, – отозвался гвардеец. – После этого с ней случилась истерика, – голос Оленина задрожал. – Она так кричала, весь дом сбежался! Неудивительно, что никто так и не понял, кто же все-таки послал за полицейскими!

– Мне бы хотелось взглянуть на тело горничной, – заметил я, когда наш экипаж тронулся с места. – Мало ли какие могут подробности обнаружиться?! Если, конечно… – Мне пришла в голову мысль, что полиция в графском особняке и так все уже перевернула вверх дном.

– Если вам Медведев позволит, – развел руками Оленин.

– Кто? Кто позволит? – едва не поперхнулся я.

– Лаврентий Филиппович, – пояснил граф Владимир, – так его кажется величают. Он квартальный надзиратель, если не ошибаюсь…

– А земля-то все-таки круглая, – глубокомысленно изрек мой Золотой дракон, глядя в одну точку. Мне даже показалось, что он медитирует. Мой японец сосредоточенно вдыхал и выдыхал воздух ноздрями по методике дзадзен, словно собирался достичь внезапного озарения.

– Это вы о чем? – Оленин удивленно приподнял брови.

– Ну, – протянул я, улыбаясь, – просто мы немного знакомы с Лаврентием Филипповичем.

– Что это значит?

– Владимир Александрович, вы забыли, чем ваш покорный слуга занимается в Ложе? – заметил я.

– Ах, вот оно что, – отозвался в ответ Оленин.

Квартальный надзиратель Лаврентий Филиппович Медведев представлял собой довольно интересную личность. В нашем Ордене он не состоял, да и в других тайных франкмасонских организациях тоже, насколько мне, разумеется, это было известно, но оказывал нашему Ордену «Золотого скипетра» услуги полицейского рода за кое-какое вознаграждение. Не скажу, что оно было очень уж щедрым, но, в общем, Лаврентий Филиппович на жизнь не жаловался. Я бы даже сказал, что совсем наоборот!

Но наши личные взаимоотношения с Медведевым носили сложный, я бы даже осмелился заметить, напряженный характер. Лаврентий Филиппович меня, мягко говоря, недолюбливал, да и я не мог не ответить ему той же монетой. Так что порой это накладывало своеобразный отпечаток на характер совместно проводимого нами расследования.

До некоторых пор Медведев даже заискивал передо мной, скрывая свое истинное ко мне отношение под маской беспристрастной благопристойности. Однако в имении князя Титова, где волею случая мы оказались запертыми в одной усадьбе, расследуя дело о мнимом человеческом жертвоприношении, подстроенным польским оппозиционером – масоном, замаскированная неприязнь Медведева ко мне вскрылась, как назревший нарыв, и я, наконец, узнал его подлинную сущность.

Экипаж Владимира Александровича Оленина остановился аккурат перед графским особняком с одним обгорелым флигелем. Вокруг него сновали рабочие со стройматериалами. Деревянный флигель был похож на улей, в котором гудела работа. Я не сомневался, что через пару дней на месте обгоревших развалин будет красоваться новенький флигель ничуть не хуже старого.

– Приехали, – не слишком весело проговорил Оленин и начал выбраться из экипажа.

Мы с Кинрю отправились вслед за ним по ступенькам парадного крыльца. Уже в холле на первом этаже я увидел Лаврентия Филипповича, с задумчивым видом о чем-то разговаривающего с расстроенной Натальей Михайловной, которая всем своим видом давала понять, что жизнь ее разбита и разрушена навсегда!

– Добрый день, Лаврентий Филиппович, – поздоровался я с Медведевым.

Тот с растерянным видом обернулся на звук моего голоса.

– Яков Андреевич?! – Какую-то долю секунды квартальный надзиратель не верил своим глазам. – Да быть не может! – воскликнул он, захлопав своими золотисто-оранжевыми ресницами.

– Еще как может, – заверил я своего давнишнего знакомого. – Это нас с вами, верно, сама судьба нос к носу сталкивает.

– Ну, если какая чертовщина где, – он развел руками, – так там сам Бог велел нарисоваться Якову Андреевичу Кольцову! Вы, любезнейший, как черт из табакерки! Неужели ваш Орден интересуется горничными? – При последних словах он склонился к моему уху.

– Нет, – покачал я головой в ответ, – только вампирами!

– А! – Медведев махнул рукой. – Что с вами разговаривать! Только нервную систему расстраивать!

– А мне-то казалось, что мы с вами сработаемся, – невозмутимо ответил я, поигрывая цепочкой от карманных часов.

– Сработаемся, сработаемся, как обычно! – усмехнулся он, обнажив желтоватые прокуренные зубы. – Неужели вас сюда сам Кутузов направил? Так надо понимать, что все эти россказни про фамильное проклятие – правда?!

– О чем это вы? – К разговору внимательно прислушивалась Наталья Михайловна, облаченная сегодня в черное креповое платье, которое только подчеркивало ее моложавость. – Ведь Элен кричит, что сама виновата во всем! Это ее недуг… – Лицо вдовы исказила гримаса страдания, и слезы заблестели в темно-карих глазах.

– Вы полагаете, что ваша падчерица проткнула осиновым колом сердце своей служанки?! Помилуйте! Да это даже звучит нелепо! – заметил я.

– Но тогда кто же это сделал?! – воскликнула Наталья Михайловна. – Кто поджег флигель? Кто третирует нашу семью?! – патетично вопрошала она. – Или вы полагаете, что Луша и вправду была вампиром?!

– По-моему, речь все время велась о каком-то Алексе, – заметил я.

На этот раз пришел черед удивляться Медведеву.

– Яков Андреевич, вы на самом деле верите в эту нечисть? – осведомился он, моргая светло-голубыми глазами.

– Нет. Признаться откровенно, не верю! Однако я также не верю в то, что графиня Елена способна убить свою горничную, да еще таким варварским способом! Лично мне кажется, что Луша что-то узнала, и ее тут же убрали, чтобы тем самым выставить преступницей графиню, – ответил я. – А еще более вероятным мне представляется, что горничная Елены Александровны с самого начала была связана с этим горе-мистификатором!

– Так, значит, – протянул Медведев в ответ, – вы, Яков Андреевич все-таки полагаете, что все это – мистификация…

– На девяносто девять процентов! – решительно отрезал я.

– А почему не на сто? – удивился Кинрю.

Я усмехнулся в ответ и сказал:

– Я же масон, а значит, все-таки мистик!

– А почему вы считаете, что Луша была связана с этим… – граф Владимир Александрович на минуту задумался, прежде чем выговорить нужное слово, – вампиром?

– Потому что она всегда в нужное время исчезала из комнаты вашей сестры, – ответил я. – Луша была доверенным лицом графини Елены, что очень удобно. К тому же, помните историю с той надписью на греческом языке?

– Ту надпись, которая означала «рок»? – переспросил Оленин.

– Вот именно, – кивнул я. – Луша об этой надписи сначала говорила одно, потом абсолютно противоположное. Она словно специально стремилась представить свою барышню сумасшедшей. К тому же, именно ей самой легче всего было написать это слово на стене, а потом стереть его, – подвел я итог моей версии.

– Уж не хотите ли вы сказать, Яков Андреевич, – усмехнулся Медведев, – что крепостная девка владела греческим языком?

– Ну, уж одно-то слово она вполне могла написать, – заметил я. – И этому слову Лушу мог выучить ее сообщник!

– Пожалуй, вы правы, – немного подумав, согласился Оленин.

– Вы рассуждаете так, – задохнулась от возмущения Наталья Михайловна, – словно в нашем доме вокруг Элен плетется какой-то заговор! Тайны мадридского двора какие-то, честное слово! – Она рухнула в штофное кресло, обхватила руками подбородок и стала нервно теребить его тонкими пальцами с безукоризненно подпиленными ногтями.

– А где сама Элен? – осведомился я.

– Заперлась в малой гостиной, – ответила Наталья Михайловна. – Никого к себе не пускает! Криком кричит! Если она и была еще в здравом уме, то теперь за ее рассудок никто и полушки не даст! – заявила она.

– Так надо же что-то делать! – взорвался я. – Неужели вам не жаль бедную девушку?!

– Что именно делать-то? – Наталья Михайловна подняла на меня свои огромные глазищи.

– Да хотя бы дверь выломать! – воскликнул я.

– Ну так ломайте! – позволила Наталья Михайловна. Ее лицо в свете свечных люстр отливало болезненной желтизной, хотя она не выглядела от этого ни на полгода старше. – Я так надеялась, что это все не затронет Марию и Константина, – всхлипывала графиня. – Теперь же я ни за что не могу ручаться!

Граф Оленин тут же созвал лакеев и дворников, для того чтобы они выломали дверь гостиной, где заперлась Елена. Через несколько минут со второго этажа графского особняка послышался страшный шум.

– Грохот, как на войне, – заметил мой Золотой дракон, который, судя по всему, вышел из своего «просветленного» состояния. – Не правда ли, Яков Андреевич, будто осадная артиллерия задействована?

– Главное, чтобы с молодой графиней ничего не случилось, – напряженно ответил я. – Кстати, а где тело горничной? – Мне не терпелось самому осмотреть место происшествия. У меня просто, грубо говоря, руки чесались.

– В спальне Элен, – глухо ответила Наталья Михайловна. – Она выходила в столовую, а когда вернулась… Елена выбежала из своей комнаты, будто ошпаренная, – взволнованно проговорила она. – Кричала, била себя в грудь и во всем себя обвиняла! Это было жуткое зрелище. Я было подумала, что с Элен случился припадок! А когда вошла в ее будуар… – графиня Оленина схватилась за сердце. – Это было жуткое зрелище!

– Комнату Елены Александровны заперли? – осведомился Лаврентий Филиппович.

– Разумеется, тут же, – подтвердила Наталья Михайловна. – Я вообще к ней приближаться боюсь.

– Ну что же, – протянул Лаврентий Филиппович, потирая медвежьи ручищи, – пора и место преступления осмотреть! Да и покойную тоже не мешало бы подвергнуть досмотру!

– Вот именно, – согласился я.

– А Иван Сергеевич в курсе, что вы в этом участвуете? – засомневался Медведев, имея в виду Кутузова как мое непосредственное орденское начальство.

– Разумеется, да, – процедил я сквозь зубы.

Медведев начинал меня раздражать. Надзирателя еще можно было терпеть, пока он не чинил мне препятствий.

– Ну что же, – нехотя заговорил Лаврентий Филиппович. – Воля ваша, Яков Андреевич. Если вы желаете во всем этом участвовать, – он скорчил брезгливую физиономию. – Вот я бы, если бы только не долг перед Отечеством…

«И не солидное вознаграждение от Ивана Кутузова», – отозвался я мысленно. У меня уже не оставалось сомнений, что мой мастер успел-таки приложить свою благородную руку к тому, чтобы Медведев во всем этом также лично принимал непосредственное участие. Я уже к этому времени достаточно хорошо изучил характер Ивана Сергеевича, а потому знал, что он всегда предпочитает держать все дела и события под собственным контролем. Даже после того, как я стал рыцарем белой ленты, мало что изменилось. А ведь это была одна из высших орденских степеней.

– Не сомневаюсь, – ответил я. – Так мы идем, наконец, осматривать комнату?

– Разумеется, – кивнул Медведев.

В этот момент граф Оленин вывел из малой гостиной несчастную Элен, которая явно снова была не в себе. На ней была одна только кипенно-белая батистовая сорочка, плечи прикрыты пуховой шалью, на груди раскачивался все тот же осиновый крестик. Длинные белокурые волосы Элен рассыпались по плечам и спине, губы едва различимо шептали слова молитвы.

– Это все из-за меня, – как заклинание повторяла она. – Из-за меня, – Ее глаза, как у умалишенной, блуждали по комнате. – Это дело рук Алекса.

– И осиновый кол? – удивился я. – Мне всегда казалось, что вампиры убивают как-то иначе.

– Надо послать за доктором, – благоразумно заметил японец.

Я, кстати, тоже невольно в этот момент подумал об Алешке Луневе.

– Да, – отрешенно отозвалась Елена Александровна, – и осиновый кол. Наверное, Алекс уже успел превратить нашу Лушу в вампира, и кто-то узнал об этом. – Элен обвела глазами присутствующих.

– Логично, – с иронией в голосе заметил Лаврентий Филиппович и тут же скомандовал: – Велите же, наконец, послать за врачом!

– Владимир Александрович, – обратился я к графу, – я пошлю за Луневым.

– Делайте, как считаете нужным, – вздохнул подпоручик. Он уже не знал, что и думать.

В этот момент в гостиную вбежала Мари, за которой едва поспевал ее будущий муж, помолвка с которым была, кажется, уже окончательно решена.

– Элен, милая моя девочка, – Мари бросилась в объятия к сестре. – Представляю, что тебе пришлось пережить! – воскликнула она, уткнувшись черноволосой головой ей в плечо.

В этот момент я велел Кинрю ехать за доктором. Японец нехотя повиновался, хотя я видел, что ему смертельно не хочется оставлять меня одного в этом доме.

– Как бы не пришлось созывать врачебный консилиум, – задумчиво проговорил Медведев.

Ему была известна история с одним весьма высоким в государстве лицом, который был признан сумасшедшим и оказался фактически посажен под домашний арест с Высочайшего на то соизволения.

Я догадывался, что на врачебном консилиуме речь могла пойти об опеке над графиней Еленой. А кому это опекунство было выгоднее больше всего? Вот над эти вопросом как раз и предстояло подумать…

– Вы по-прежнему мните меня больной! – вспыхнула графиня Елена. – Но я ведь видела Алекса собственными глазами. Я слышала его голос, чувствовала его дыхание, – Елена Александровна содрогнулась при воспоминании об этой встрече.

– И как же он выглядел? – вкрадчиво осведомился Лаврентий Филиппович. Я заметил, что его эта история даже несколько забавляет.

– Ну… он никогда не показывал мне своего лица, – замялась девушка. – Алекс всегда прятал его под капюшоном.

– А вы не задумывались о том, что вам могло все это привидеться? – в упор посмотрел на девушку Лаврентий Филиппович.

– Так, значит, вы полагаете, что это я Лушу… – ужаснулась графиня Елена. – Нет, это вы все очевидно посходили с ума! Вы представляете меня с осиновым колом в руках?!

– Мы оставляем Елену Николаевну на ваше попечение, – обратился Медведев к Олениным – Мари и Наталье Михайловне, – Сами же отправляемся осматривать комнату. У кого ключи от будуара графини? – спросил он.

Наталья Михайловна протянула ему связку ключей, которую держала после случившегося исключительно при себе.

– Вот, – проговорила она насупившись. – Однако мне бы не хотелось, чтобы об этом деле по городу поползли всякого рода слухи, – нервно добавила она.

– Мы будем предельно деликатны, – искренне пообещал Лаврентий Филиппович.

Однако Наталья Михайловна бросила на него из-под нахмуренных бровей недоверчивый взгляд. Похоже, Медведев совсем не внушал ей никакого доверия.

– Надеюсь, что так и будет, – недовольным тоном отозвалась она.

– Пойдемте! – в этот раз Медведев обращался ко мне.

Я себя дважды уговаривать не заставил и тут же устремился вверх по лестнице.

* * *

Комната Елены Александровны, как на грех, оказалась тщательно запертой. Медведев пыхтел, обливался потом, но никак не мог справиться с замком. Мне он ключей не доверял, и в итоге один из них обломился и застрял в замочной скважине. Я невольно пожалел о том, что отослал своего Золотого дракона с его легандарным кольцом со спицей, которой он мог проделывать просто виртуозные вещи. Ему позавидовал бы любой «медвежатник»…

– О чем это вы задумались, Яков Андреевич? – мрачно осведомился Медведев. Он смотрел на меня так, как будто это я намеренно сломал ключ в замке.

– О том, что надо бы плотника позвать, – отозвался я. – Бог даст, поможет нам дверь открыть!

– И то верно, – согласился Медведев, утирая носовым платком пот со лба. – Ждите меня здесь! – приказал он мне, а сам поспешно спустился вниз за плотником.

Минут через десять плотник – приземистый мужик лет пятидесяти, в коричневой чуйке с какими-то инструментами в руках – показался на лестнице. Через пару мгновений проблема с замком была решена.

– Это правда, что Лукерью убили? – осведомился плотник, почесывая в затылке.

– Правда, – с важным видом подтвердил Лаврентий Филиппович, перешагивая через порог комнаты.

– А правда, что она ведьмой была? – прищурившись, полюбопытствовал мужичок.

– Это ты с чего взял?! – воскликнул Медведев. – Какая еще ведьма!? Мне здесь ведьм только и не хватало!

– Ну, – протянул плотник. – Слухи-то всякие ходят. И что барышня умом тронулась, и что Лушку осиновым колом того…

– Ты бы шел по своим делам, – велел плотнику Лаврентий Филиппович.

– Постой-ка, – попридержал я плотника за плечо. – А Лукерья по лавкам каким-нибудь ходила? Ну, может, ей барышня что-то купить поручала?

Медведев недоуменно покосился в мою сторону, но промолчал.

– Да чуть ли не каждый день, – отозвался плотник. – Вон, видите? – он ткнул пальцем в окно. – Вон к тем сидельцам Лушка ходила!

– К каким еще сидельцам?! – не выдержал Лаврентий Филиппович.

– Да к лавочникам, что торгуют сукном и всякими прочими дамскими товарами, – объяснил плотник. – У них лавка через дорогу, по договоренности от дома хозяина!

– Ах, вон оно что, – кивнул я. Ответ плотника навел меня на кое-какие мысли, которые я пока решил держать при себе. – Ну, ладно, братец, ступай! – отпустил я плотника, заметив, что тот все время намеревается заглянуть за кисейную занавеску, которая прикрывала вход в комнату.

– О чем это вы с ним речь вели, Яков Андреевич? – осведомился Медведев. – Что-то я в толк никак не возьму!

– О лавочниках, – невинно пожал плечами я.

– Ну, ну, – усмехнувшись, закивал рыжеватой головой Лаврентий Филиппович. – Не хотите говорить, так и не надо! Дело ваше. Сами дознаемся, если будет на то нужда!

– Нисколько не сомневаюсь, – в тон ему ответил я и шагнул в комнату графини Элен.

Едва я отодвинул в сторону кисейную занавесь, как мне в нос ударил тошнотворный аромат розовой эссенции, смешанный с запахом крови и специфическим амбре чеснока. Я тут же почувствовал легкое головокружение и дурноту.

– Ну и аромат, – застонал Медведев, зажав пальцами нос.

Все окна и зеркала в будуаре Елены Александровны оказались завешанными черным штофом.

– Эта комната больше смахивает на склеп, – справедливо заметил Лаврентий Филиппович, – чем на девичью спальню!

Прямо на паркетном полу лежало тело Лукерьи. Девушка даже после смерти сохранила лисье выражение блестящих глаз. Ее грудь была окровавлена, и прямо из сердца торчал огромный осиновый кол.

– Господи Иисусе Христе, – перекрестился Лаврентий Филиппович. – Да как же можно его было сюда втащить незаметно-то?

– Да разве ночью кто чего разглядит? – пожал я плечами. – Что-то мне подсказывает, что убийцу в этом доме хорошо знали… То есть знают, – помедлив, добавил я.

– Конечно, – отозвался Медведев. – Особенно если убийца – это сама графиня Элен!

– Ну что вы, – замахал я руками. – Такая хрупкая девушка, к тому же измученная нервным расстройством, никак не могла совершить такое убийство! У нее и сил-то на такое не хватит!

– И впрямь, – согласился Медведев. – Воткнуть кол с такой силой, – он снова бросил взгляд на покойную Лушу, – не всякий мужик сумеет!

Лицо Лукерьи было искажено гримасой боли. Однако на нем лежал отпечаток скорее удивления, нежели страха. У меня невольно сложилось впечатление, что горничная хорошо знала убийцу и не ожидала от него никакого подвоха. Вокруг тела Лукерьи растеклась лужа крови. Весь ее передник был покрыт коричневато-бурыми пятнами.

– Вы мне, наконец, объясните, что здесь происходит? – осведомился Медведев, с трудом справляясь с приступом дурноты. – Почему здесь вся комната заставлена увядшими розами? О каком таком семейном предании твердят все в этом доме, от хозяйки и до последней кухарки? Что еще за проклятие? Какие еще вампиры? – вопросительно посмотрел он на меня.

– А разве вас еще не ввела в курс дела Наталья Михайловна? – искренне удивился я.

– Только в самых общих чертах, – коротко бросил Медведев.

Тогда я пересказал ему все то, что мне было известно о родовом проклятии Олениных.

– Вот так штука! – Медведев схватился за голову и опустился в глубокое кресло. – Все указывает на то, что графиня Елена окончательно спятила.

– Или на то, что кто-то пытается воспользоваться ее состоянием, – проговорил я уклончиво.

– У меня тоже мелькнула такая мысль, – признался Лаврентий Филиппович и, пытливо посмотрев на меня, спросил: – Вы уже кого-то подозреваете?

– И да, и нет, – пожал я плечами, рассматривая медальон, лежащий на этажерке.

Эта вещь напомнила мне медальон Кинрю, который японец носил на груди. На его медльоне был изображен портрет Вареньки Костровой, добровольно заточившей себя в стенах Михайловского замка. Мне казалось даже, что Кинрю испытывал к Варваре Николавне какие-то нежные чувства.

– Что это? – поинтересовался Лаврентий Филиппович, подходя ближе.

– Медальон с портретом Раневского, – ответил я.

– Так, значит, отвергнутого жениха Елены Александровны все еще любят и ждут? – удивился Лаврентий Филиппович.

– Выходит, что так, – отозвался я, стараясь обращать внимания на тошнотворный запах. – Придется сообщить обо всем Кутузову. Он должен решить, что делать с бедной девушкой, пока мы будем заниматься поисками преступника.

– Да и я говорю, – кивнул Лаврентий Филиппович, сцепляя пальцы в замок у себя на коленях, – что без консилиума, пожалуй, не обойтись! К тому же, изоляция графини Элен в ее же собственных интересах. В целях, так сказать, ее же собственной безопасности, – уточнил он.

– Ну, об изоляции-то пока речь не идет, слава Богу, – заметил я.

Потом мы с Медведевым внимательнейшим образом осмотрели всю комнату молодой графини Олениной, но ничего примечательного так и не обнаружили.

– А этот Алекс, однако, тот еще плут, – досадливо констатировал Лаврентий Филиппович. – Ни единого следочка не оставил.

Едва я спустился в гостиную, как камердинер доложил хозяйке о том, что вернулся господин Юкио в сопровождении военного доктора.

– Ну, наконец-то, – сухо проговорила Наталья Михайловна. – А я-то уж, грешным делом, подумала, что вашего японца только за смертью посылать можно, – язвительно констатировала она.

Элен к этому времени уже стало значительно лучше. Я заключил, что сама тошнотворная атмосфера ее будуара действовала на девушку удручающе. Чего только стоил запах увядших роз с опавшими липестками, которыми была усыпана вся ее комната!

– Алексей Вениаминович, – графиня Элен посмотрела на доктора и даже нашла в себе силы улыбнуться.

– Ну, я вынужден временно вас оставить, – откланялся я.

Обитатели графского дома попрощались со мною, и я направился к выходу. Вслед за мной поспешил мой ангел-хранитель. Я все еще надеялся застать сегодня Карповича в его доме.

– Итак, мы едем к ростовщику? – осведомился Юкио уже на улице. – Надо бы экипаж поймать.

– К ростовщику, – согласился я. – Только экипаж нам пока не понадобится. Сначала мы в одну лавку зайдем!

– В какую еще лавку? – удивился японец, тем не менее беспрекословно отправляясь вслед за мной.

Лавочник-сиделец со стриженой бородой, в длинной чуйке, кафтане до пят, с живыми глазами цвета переспелой коричневой вишни встретил нас, расплывшись в подобострастной улыбке, обнажившей его желтоватые зубы.

– Чего изволите, господа? – поинтересовался он.

Выбор тканей в его лавке действительно был отменный. Здесь было все, начиная от ситца и фриза, кончая лионским муаром, флером, муслином, грезетом и бархатом всевозможных оттенков. Здесь же продавались обивочные ткани для стен – английский штоф и китайские расписные шелка.

Я потрогал рукой бархатистый зеленоватый штоф оттенка персидской больной бирюзы.

– Гардины приглядываете? – осведомился сиделец. – У вас отменный вкус, – похвалил он меня. – Лучшего штофа вы нигде и не найдете!

– И то верно, – откликнулся я. – У вас, наверное, и постоянные покупатели уже имеются?

– Имеются, – согласился лавочник. – С выбором-то вам помочь или как? – вопросительно уставился он на Кинрю.

Японец молчаливо пожал плечами. Он все еще не догадывался о цели моего посещения этого заведения. Тогда лавочник удивленно перевел свой взгляд на меня. А я к этому времени примеривался уже к обивочному шелку с китайским орнаментом. Эта ткань как две капли воды походила на ту, что я видел на стенах в будуаре Элен.

– И из соседних домов приходят, наверное? – предположил я, поглаживая ладонью струящийся под пальцами шелк.

– Да, – закивал головой сиделец. – Одна горничная так и вовсе зачастила за шелком, к которому вы примеряетесь, – ответил он. – Не знаю только, к чему ей столько материи?

– Может, непрочный? Рвется часто? – стараясь не показывать своего интереса, предположил я.

– Да вы что?! – возмутился лавочник. – У нас товар самого отменного качества.

– А горничная как объясняла свои частые приходы к вам? – поинтересовался я.

– Да, говорит, барышня у нее с причудами, – пожал плечами лавочник. – Любит, мол, она на стенах всякие аппликации делать!

– А-а, – вспомнил я. – Кажется, я эту барышню знаю! Уж не Луша ли у нее горничная?

– Кажется, да, – пожал плечами сиделец. – Она еще говорила, что барышня у нее – графиня! То ли Калинина, то ли Оленина?

Я попросил лавочника отрезать мне добротного штофа для гардин в кабинете, аккуратно его упаковать в оберточную бумагу, и отправился вместе с Кинрю ловить извозчика.

– Так вы думаете это Лукерья специально делала все эти надписи? – удивился японец, когда нам все-таки удалось остановить приличный экипаж. – Но зачем это графской горничной?

– Ну, неспроста же ее убили, – проговорил я. – Да еще таким, как бы это сказать, весьма экзотическим способом. Наверняка Лучше или приплачивали, или она была в любовной связи с убийцей!

– Или и то, и другое вместе, – нахмурился мой Золотой дракон, судя по всему, припомнив историю с англичанкой мисс Браун, которая помогла польскому масону Гродецкому инсценировать в усадьбе Титова приношение в жертву ведийским богам ее титулованного хозяина!

Наконец, мы оказались в районе Бердова моста через реку Пряжку, на Мясной улице. Здесь-то и располагалось неприметное жилище ростовщика Пахома Эрастовича Карповича.

– А что вы собираетесь выяснить у него? – поинтересовался Кинрю, когда мы приблизились к деревянным свежевыкрашенным воротам четырехэтажного домика, в котором Карпович снимал пять комнат на втором этаже. – Вы полагаете, что он вам охарактеризует Раневского?

– Ну, – протянул я задумчиво, – по крайней мере, я уточню кое-что о его карточном долге!

Я несколько раз постучал в ворота. Дверь нам открыла немолодая женщина-служанка в длинном темно-коричневом капоте и стареньком, видавшем виды платке.

– Мы к Пахому Эрастовичу пришли, – сообщил я ей.

Старуха кивнула и отправилась доложить, а уже через пару минут она проводила нас по старой расшатанной лестнице на второй этаж, где меня должен был дожидаться Карпович. Передняя в домике, аккуратном на вид, оказалась неприбранной, дурно пахнущей, и можно было даже сказать, безобразной. Здесь любого человека мог свести с ума запах лампадного масла и кухонных объедков.

– Ну и место, – недовольно поморщился Кинрю, зажимая пальцами ноздри своего восточного носа.

– Придется потерпеть, – отозвался я, заглядывая в полуоткрытую дверь, ведущую в комнаты.

Карпович встретил нас в старомодном кафтане и охотничьих сапогах. С каждой нашей встречей он как будто опускался все больше, хотя на самом деле состояние его день ото дня только множилось.

– Яков Андреевич! Какими судьбами? – деланно обрадовался он. – Давненько вы что-то в наших краях не бывали!

– Да, вот миловала судьба, – улыбнулся я добродушно.

– Присаживайтесь! Присаживайтесь! – заботливо хлопотал хозяин маленькой комнаты, вся обстановка которой заключалась в крохотном кожаном диванчике, столике на низких ножках с пузатым графином, стоящим на нем, да фаянсовой конфетницей, претендовавшей на «роскошь», заполненной копеечными сухарями.

Кинрю остался глух к гостеприимным словам ростовщика. Он молча уставился в окно, демонстрируя тем самым полное отсутствие такта и пренебрежение к светским приличиям. Однако унылый пейзаж за окном только еще больше испортил ему настроение.

Карпович обижено нахохлился, но потом сделал вид, что ему все равно, чем там занимается японец.

«Азиат он и есть азиат!» – было написано на лице ростовщика.

Карпович буквально сверлил меня своими маленькими черными глазками. Я же, в отличие от Юкио, присел на краешек замусоленного дивана, стараясь не обращать внимание на хозяйские взгляды. Пахом Эрастович крикнул прислугу:

– Марфушка, ты бы нам чайку, что ли, заварила!

– Как поживаете-то Пахом Эрастович? – ради элементарного приличия осведомился я.

– Да не жалуемся, – ответил Карпович. – Курочка-то, она по зернышку клюет. Итак, с чем пожаловали, Яков Андреевич? – снова осведомился он.

– Вам известна история, которая приключилась с Раневским и Кузнецовым? – поинтересовался я, пододвигая к себе чашку с чаем, которую мне на замызганном подносе принесла Марфуша.

Кинрю в это время обернулся ко мне и бросил такой взгляд, что у меня мороз пробежал по коже. Мне даже показалось, что Юкио готов сбежать от меня в свою родную Японию.

– А разве есть еще в Петербурге хоть кто-нибудь, кому эта история не известна? – удивился Пахом Эрастович.

– Вы не могли бы посветить в суть и меня? – усмехнулся я, отпивая солидный глоток из чашки.

– Раневский проигрался поручику в карты, понаделал долгов… – начал объяснять Карпович.

– Постой, постой! Какому поручику? – удивился я.

– Как какому? – воскликнул Карпович. – Так вы разве не знаете? Кузнецову, конечно же. Мне, вообще, кажется, что он это сделал намеренно, чтобы Раневского разлучить с молодой графиней Олениной, которая, как сейчас поговаривают в свете, рассудком тронулась.

– А зачем ему это понадобилось? – недоумевал я. – Говорят, они даже стрелялись.

– Так ведь Кузнецов сначала за Еленой ухаживал. Однако она ему Раневского предпочла, – сообщил мне Пахом Эрастович. – Это потом Кузнецов Марией увлекся, когда Оленины Андрею отказали от дома. Элен ведь и после этого на него не польстилась, вот он на сестру ее и перекинулся.

– А откуда такие подробности? – не удержавшись, подал голос Кинрю.

– О! Если бы вы только знали, сколько за этим столом обсуждалось сплетен, принесенных из высшего общества, – произнес Карпович, затягиваясь дымом из длинного чубука.

– Представляю себе, – весело отозвался я. – Но я слышал, что, якобы, Кузнецов оплатил все долги господина Раневского. По-моему, это как-то не вяжется с вашим рассказом…

– Да он просто скупил все его векселя! И теперь Раневский должен только ему! А проценты-то капают, – усмехнулся Пахом Эрастович. – Кузнецов вашего Раневского в любой момент в долговую яму определит! Так-то вот. Из-за этого-то они и стрелялись, да видно оба целы остались, раз никакого скандала не вышло!

– Значит, Раневский целиком и полностью у Кузнецова в руках, – отозвался я.

– Так точно! – закивал Карпович головой. – Не хотите в вист перекинуться?

Выходит, и Раневский, и Кузнецов вполне могли иметь виды на родовую усадьбу Олениных. Так кто же из них вампир? Или есть еще и третье лицо?

– Что-то неладное в последнее время творится у меня с памятью, – проговорил я задумчиво. – Забыл у Олениных адрес Кузнецова узнать.

– Так я подскажу, – с улыбкой отозвался Пахом Эрастович.

– Это было бы так любезно с вашей стороны, – обрадовался я. – Мне известно только, что поручик лейб-гвардии проживает где-то в Адмиралтейском районе в одном из домов с бельэтажами.

– Да, да, – снова закивал головой Карпович, – на Гороховой улице, – и Пахом Эрастович назвал мне точный адрес Кузнецова.

Теперь я мог смело отправляться к будущему мужу Марии Олениной, чтобы побеседовать с ним по душам. Данные мне прежде Кузнецовым ответы никак не удовлетворяли моего любопытства.

Я распрощался с Карповичем и отправился на поиски Кузнецова, который, вероятно, к этому времени должен был вернуться домой от своей невесты Олениной. По крайней мере, я собирался его дождаться там или на следующее утро отправиться разыскивать его в Семеновский полк. Что-то не нравилась мне эта история с намеренно расстроенной свадьбой!

– Яков Андреевич, – обратился ко мне Кинрю, когда мы уже сидели в экипаже. – Вы всерьез полагаете, что господин Кузнецов мистифицирует свою несостоявшуюся невесту? Или, может быть, попросту сводит ее с ума? – задумчиво добавил он.

– Не знаю, – пожал я плечами в ответ. – Я и сам во всем этом запутался! Если эта гипотеза окажется верной, то кто-то должен подтвердить связь Кузнецова с покойной горничной Лушей, которая, судя по всему, стала ему чем-то мешать…

– Кто же подтвердит-то эту связь? – удивился японец.

– Надо в людской в графском особняке поспрашивать, – ответил я. – Думаю, этим мы с тобой в скором времени и займемся!

Кинрю пожал плечами, но промолчал в ответ. Я заметил, что ему не особенно нравится мой план, но не стал уточнять, чем же именно. У моего японца всегда имелось собственное мнение на любой счет. Именно эта черта мне больше всего и нравилась в моем необыкновенно благородном Золотом драконе.

Спустя полчаса мы с Кинрю оказались на Гороховой улице. Я расплатился с извозчиком и выбрался из кареты. Юкио, как всегда, отправился вслед за мной.

Я постучался в парадную дверь величественного особняка, поражавшего воображение своими стройными античными формами. Но слова лакея, который через секунду открыл мне дверь, изумили меня.

– Какой такой Кузнецов? – нахмурился он, но тут же добавил: – А-а, кажется, припоминаю. Это бывший хозяин дома! Так он этот дом заложил давно барину моему Петру Григорьевичу. И расплачиваться, похоже, не собирается, – сообщил нам лакей с заговорческим видом.

– Ах, вот оно что, – с трудом выдавил я из себя. – И где же сейчас проживает Константин Григорьевич Кузнецов ты случайно не в курсе?

Задавая этот вопрос, я не особенно надеялся на положительный ответ. К счастью, мои ожидания не оправдались.

– От чего же не в курсе? В курсе, – пожал плечами лакей. – Кваритиру снимает в Полторацком переулке. Кажется, на третьем этаже, – протянул он, поправив на голове фуражку, – Где квартиры подешевле.

– Вот тебе и блестящий аристократ, – усмехнулся я, усаживаясь в экипаж, который в очередной раз остановил мой Золотой дракон.

– Никогда бы не подумал, – отозвался Кинрю.

Наконец, мы достигли нужного дома. Квартира поручика Кузнецова действительно оказалась достаточно высоко, как и сообщил лакей в парадном платье. Она находилась на третьем этаже. Про не слишком-то обеспеченных постояльцев таких квартир в высшем свете обычно говорили с иронией. Считалось, что к ним не ходят, потому что те живут слишком высоко. Я подозревал, что Наталья Михайловна не знала, на каком этаже обитает ее будущий зять, которого она не уставала нахваливать.

Я попросил хозяйку, молодую женщину лет двадцати пяти, отвести нас в апартаменты поручика Кузнецова.

– Но господина поручика нет дома, – пожала плечами женщина.

– Ничего страшного, – отозвался я. – Мы его подождем!

– Как знаете.

Хозяйка впустила нас в одну из комнат, заставленную штофной темно-зеленой мебелью.

– Его уже один гость дожидается, – сообщила она. – Только напрасно он ждет.

– Какой еще гость? – насторожился я. Мне эта новость совсем не понравилась, да и тон квартирной хозяйки тоже!

– Он не представился, – вновь пожала худыми плечами женщина. – Господин в белом бурнусе…

– Что? Что? – воскликнули одновременно мы с Кинрю, а японец добавил, четко проговаривая слова: – В каком бурнусе?

– В белом, – испуганно пролепетала женщина, почувствовав неладное. – Вы, пожалуйста, присаживайтесь, – лихорадочно проговорила она, а сама скрылась в затемненной прихожей, сделав вид, что кухня ее интересует гораздо больше, чем визит двух незваных гостей. – Кстати, я забыла сказать, – обернулась она у самой двери, – господин Кузнецов уже с неделю как съехал отсюда…

– Как?! – снова воскликнули мы с Кинрю в один голос. – А кто же его тогда дожидается?

– Не знаю, – ответила странная женщина. – Этот господин заверил меня, что Константин Григорьевич забыл здесь какие-то вещи и должен с минуты на минуту прибыть. – Он, якобы, условился с ним здесь о встрече! А вы-то кто такие?

– Приятели по Английскому клубу, – ответил я первое, что взбрело мне на ум.

– А… – с понимающим видом ответила женщина и, наконец, оставила нас с Кинрю в одиночестве.

– Черт знает что такое! – воскликнул мой ангел-хранитель.

– Тсс, – я приложил палец к губам. – Надо бы поближе познакомиться с гостем!

Я на цыпочках направился к занавеске, закрывающей вход из узкого полутемного коридора в соседнюю комнату. Она едва-едва колыхалась от легкого ветерка, который дул в приоткрытую форточку.

Я отодвинул занавеску, вошел в комнату и заметил человека, роющегося в книжном шкафу. Он уже обыскал комод и вывернул все ящики письменного стола. Хрустальная чернильница с медной крышкой была перевернута, ореховое дерево залито чернилами. Повсюду белели перья для письма. В углу валялся перевернутый пюпитр. Возле него на паркетном полу лежал пресс в виде книги из белого мрамора. Песок из хрустальной песочницы был варварски рассыпан по полу.

– Господин Раневский? – окликнул я его удивленно. – Что вы здесь делаете? Что намереваетесь здесь найти? Ведь, кажется, постоялец-то этой квартиры уже съехал.

– Уж не векселя ли? – в тон мне предположил Кинрю.

– Да как вы смеете! – воскликнул Раневский дрогнувшим голосом.

Я заметил, что Раневский действительно был в белом бурнусе.

Я бросил пытливый взгляд на японца, но он отрицательно покачал головой мне в ответ. Итак, мне оставалось положиться только на его острое зрение.

– Это не ваше дело! – Подбородок Андрея Раневского задрожал, черты лица исказились, и он стал похож на какого то бездарного опереточного актера. – Вы наслушались этих сплетен! Да, я попал в сложную ситуацию, но, – он поднял вверх указательный палец, – я никогда не опустился бы до того, чтобы красть свои долговые расписки!

– Охотно верим, – ответил я, чтобы хоть как-нибудь его успокоить. Раневский выглядел отвратительно. На какой-то миг мне показалось, что он тоже сошел с ума и с минуту на минуту начнет рассуждать о вампирах и оборотнях или бросится на нас с Юкио Хацуми с бронзовым канделябром в руках.

– Кузнецов съехал с квартиры, – зло проговорил Раневский, – но он еще не перевез отсюда все свои вещи!

– И чего же вы все-таки ищете? – вкрадчиво поинтересовался я. – Вы не боитесь, что вам придется отвечать за этот погром перед квартирной хозяйкой?

– Я и сам не знаю, что ищу! – в отчаянии махнул рукой Андрей Раневский. – И ничего я не боюсь, – решительно добавил он, как мне показалось, несколько опрометчиво.

– Вы в своем уме? – холодно осведомился Кинрю, щелчком своих узловатых пальцев оправляя манжеты на рукавах.

– Вы думаете, что я тоже помешался, как бедняжка Элен, – горько усмехнулся Раневский. – Так вот, вы ошибаетесь! На моем роду нет никаких проклятий, – Андрей произнес это с такой грустью в голосе, словно жалел об этом.

– И все-таки, почему вы перевернули эту квартиру вверх дном? – продолжал я стоять на своем.

Раневский проигнорировал мой вопрос.

– Вы в самом деле верите, что Елену Александровну преследует какой-то вампир? – скептически поинтересовался он.

– Нет, – покачал я головой, – не верим. Но мистификатором может оказаться любой. Кто угодно! И вы в том числе! – Я ткнул ему пальцем в грудь.

– Ну уж нет! – воскликнул Раневский. – Чтобы я изводил любимую женщину!? Да за кого вы меня принимаете на самом-то деле?!

– За отвергнутого влюбленного, – ответил я. – А еще за человека, промотавшего свое состояние!

– Но чем же тогда Кузнецов лучше меня? – затравленно взглянул на меня Раневский. – У него у самого за душой нет ни гроша! Вы можете навести о нем справки у полкового начальства!

– Но граф Владимир Оленин… – прервал было его я, но Раневский не дал мне договорить.

– Граф Владимир Оленин – слишком внушаемая особа! Он верит каждому слову поручика Кузнецова, потому что тот внушил ему, что они преданные друзья! Я вообще не понимаю, как Кузнецова еще держат в полку!

– Но ему верит не только Владимир, – заметил я. – Ему доверяет и Наталья Михайловна!

– Графиня верит во все, во что хочет верить ее родная дочь, – невесело усмехнулся Раневский. – Она под каблуком у Мари, как иной муж находится под каблуком своей не в меру властной жены!

– Но если сама Маша верит ему?.. – все же продолжил говорить я. – К тому же что-то я не замечал в Марье Александровне особого своеволия и властности!

– Просто вы ее не достаточно хорошо знаете, – отмахнулся Раневский. – Хотя я сам не очень-то понимаю, как она может верить человеку, который сначала ухаживал за ее сводной сестрой, а потом перевел внимание на нее.

– Ну, женская душа – загадка! – ответил я, невольно вспомнив о графине Полянской.

Насколько мне было известно, графиня до сих пор жила в Петербурге затворницей и не выезжала в свет. И это с ее-то изумительной красотой и русалочьими глазами! Злые языки утверждали, что она до сих пор влюблена в мальтийского бальи, изгнанного своими же иоаннитами с родины.

– Воистину, – нервно отозвался Раневский. – Я не понимаю Элен! Как она-то может терпеть этого мерзавца под крышей своего дома?! Ведь ей-то известно наверняка, что это Кузнецов с легкой руки Мари расстроил нашу с ней свадьбу!

– Мне показалось, что к мнению Елены Александровны в доме Олениных не слишком-то прислушиваются, – заметил я. – Но о Мари вы говорите действительно странные вещи!

– Ничего странного, – пожал плечами Раневский, – уязвленное женское самолюбие.

– Ну так что же вы ищите? – не выдержал, наконец, Кинрю.

– Доказательства, – невозмутимо ответил Раневский. Он устало облокотился о стену, обитую шелком.

– Какие еще доказательства? – поинтересовался я.

– Доказательства вины Константина Григорьевича Кузнецова, – сухо ответил Андрей Раневский.

– Ничего себе вы загнули! – воскликнул я. – И в чем же этот человек виноват?

Нет, и у меня порой закрадывались кое-какие мысли на его счет. Но чтобы вот так в открытую обвинять перед мало знакомым человеком поручика лейб-гвардии Семеновского полка в…

– В ифернальной, адской мистификации! – прервал мои мысли Раневский. – Он заставил поверить Элен, что вампир существует, а всех ее родственников – в то, что она сумашедсшая! И я это докажу! Должны где-то быть какие-то вещи, костюмы, чернила какие-нибудь специальные… Где-то же должен он их держать!

– А вы не подумали, что и вас можно было бы обвинить в том же самом? – осторожно заметил я. – Ведь вы могли мистифицировать Элен из мести…

– За что мне мстить Елене?! – ужаснулся Раневский.

– Она отказала вам, – невозмутимо заметил я. – А вместе с любимой женщиной вы потеряли еще и наследство – родовое имение, доставшееся Элен в наследство…

– Вы с ума сошли! – схватился Раневский за голову. – Нет, определенно, в этом городе все посходили с ума!

* * *

Когда мы покинули бывшую квартиру Константина Григорьевича Кузнецова, Андрей Раневский по-прежнему оставался там. Мы условились с ним о встрече этим же вечером у него на квартире. Раневский все еще продолжал искать какие-то мнимые доказательства… Или, может быть, не такие уж и мнимые? У меня до сих пор не было стройной версии относительно того, кто же все-таки разыгрывал из себя вампира! Вина поручика Кузнецова была вполне допустима, но не доказана!

– И куда же мы сейчас отправимся? – осведомился Кинрю.

– Есть у меня один хороший знакомец. Может, именно он и прольет свет на кое-какие вопросы.

Я намеревался навестить прапорщика артиллерийской бригады Боброва, с которым познакомился еще в битве под Лейпцигом. Это был человек «маленький», но исключительно честный.

Кинрю остался ждать меня в экипаже, я же попросил вызвать мне из казармы Матвея Боброва.

Спустя полчаса Бобров вышел ко мне в новеньком мундире, хорошенькой шинели с франтоватым шарфом, в серебряном высоком кивере на голове с серебряными кишкетами, в сияющих ботфортах и, конечно, при шпаге.

– Глазам своим не верю! – воскликнул он. – Яков! Сколько лет, сколько зим! Что тебя ко мне привело?

– Дела, к сожалению, – ответил я. – Не хочешь проехаться со мной на Английскую набережную? Нам переговорить не мешало бы… – Мне не хотелось обращаться непосредственно к начальнику гвардейской бригады Великому князю Михаилу Павловичу, хотя я нисколько не сомневался в том, что он меня обязательно выслушает ввиду моей принадлежности к Ордену и близкой дружбы с Иваном Кутузовым.

– Какие такие дела? – осведомился Бобров, усаживаясь в экипаж. – Что случилось-то? Уж не касаются ли они поручика Кузнецова? – он пытливо уставился в упор на меня своими светло-голубыми глазами.

– А что, ходят какие-то тревожные слухи? – осведомился я. – Ты, видимо, мысли мои читаешь на расстоянии…

– Да, ходят слухи, что он разорился совсем, стрелялся с кем-то, промотал батюшкино наследство и… Тьфу! – Матвей Бобров досадливо махнул рукой. – Все это – бабьи сплетни! И чего это я только тебе их выкладываю?

– Ты не договорил что-то… – осторожно заметил я.

– Жениться он выгодно собирается, на сводной сестрице своего ближайшего друга, – сдался Бобров.

– Ты Оленина имеешь в виду? – догадался я.

– Вот именно, – подтвердил Бобров, кивнув головой. – И он совсем не в курсе истинного положения дел.

– Так что же вы ему глаза не откроете? – вмешался в разговор молчавший до сей поры японец. – Он же друг вам? Товарищ боевой? Или как?

– Да кто же такие вещи в глаза станет говорить?! – возмутился прапорщик артиллерийской бригады. – К тому же граф Оленин и нравом горяч. Кто же захочет стреляться-то с ним? Ему же жизнь и испортишь. А тебе, Яков, – он подмигнул мне, намекая на мою принадлежность к франкмасонскому братству, – думаю, и самому вполне по силам разобраться с поручиком! Только что там еще за история с вампирами?

– Что ты имеешь в виду? – недоуменно вскинул я брови. Неужели слухи о родовом проклятии графини Олениной распространились столь широко?!

– Ну, вроде как сестрица Владимира спятила, – пожал плечами Матвей. – А ведь прежде поручик на ней намеревался жениться!

– Сплетни все это, – отрезал я.

На Английской набережной мы вновь встретились с Раневским. Бобров догадался по нашему виду, что у нас намечается с ним занимательный разговор, раскланялся с нами, взял извозчика и уехал.

– Ну так что? – поинтересовался я. – Нашли вы свои доказательства?

Андрей понуро опустил голову, словно рассматривал полы короткого сюртука.

– Ничего я не нашел, – ответил он. – Остается только признать, что Елена на самом деле больна и нуждается в сильнодействующем лечении. Идемте у меня дома поговорим, – пригласил он нас к себе в квартиру.

Оказалось, что Раневский служит в каком-то мелком правительственном департаменте Петербурга, имеет какое-то мизерное жалование и беден, словно церковная мышь. И все это после своих многочисленных проигрышей!

Квартира Раневского не сильно отличалась от бывшего жилища Константина Григорьевича. Она представляла из себя две небольшие комнаты на втором этаже с передней и кухней.

Мы присели за стол, в центре которого стояла красивая лампа на высокой бронзовой ножке.

– Послушайте, – обратился я к господину Раневскому, – если ваш враг Кузнецов находится в столь же бедственном положении, что и вы, то почему же он не потребует от вас оплатить векселя, которые выкупил у Карповича? Ведь проценты к этому времени порядком уже выросли.

– Я сам ломал голову над этим вопросом, – усмехнулся Раневский. Он устремил взгляд светло-голубых глаз на репродукцию картины Гвидо Ренни, подлинник которой украшал стены моего кабинета в особняке на Офицерской улице. – Но у меня появились кое-какие мысли на этот счет…

– И какие же? – полюбопытствовал Кинрю, который, судя по всему, ломал голову над тем же вопросом.

– Мне кажется, что его уговорила Элен, – грустно проговорил Раневский. Мне невольно вспомнился медальон, который я нашел в ее комнате, где аромат цветов смешивался с запахом пролитой крови. – Она, наверное, вынуждена была отказать мне, полагая, что тем самым спасает меня, – тихо добавил он.

– А разве это не так?

– Наверное, так, – Раневский опустил голову. – Мне тяжело говорить об этом.

* * *

– Мне кажется, что Раневский вряд ли изображал из себя вампира в будуаре Элен Олениной, – задумчиво проговорил Кинрю, когда мы уже покинули квартиру ее бывшего жениха. – Он показался мне искренним.

– Знаешь русскую поговорку? – осведомился я.

– Какую еще поговорку? – нахмурился Кинрю. Ему не нравилось, что я, на его взгляд, говорю загадками.

– Когда кажется – креститься надо, – ответил я.

– Любите вы иронизировать, Яков Андреевич, – еще больше помрачнел Кинрю. – А я ведь с вами серьезно разговариваю. И вообще, я – буддист, так что креститься мне не положено!

– Ну, ну, я же только пошутил, – примирительно проговорил я в ответ. – Мне хотелось немного развеселить тебя. Сейчас поедем к Олениной, узнаем, как ее самочувствие, и не случилось ли чего еще в графском доме?!

– Не ожила ли горничная? – оживился Кинрю. – Не бродит ли она по этажам графского дома? Не сосет ли кровь у его обитателей?

– Ну вот и ты развеселился, – с улыбкой проговорил я. – Наконец-то! А то я уж стал думать, что мне тебя подменили!

– Ага, – усмехнулся японец. – Кто же тогда вам будет ловить извозчика?

Вскоре мы вернулись на Обуховский проспект. Уже стемнело, и графский особняк выделялся на улице огромным белым пятном. Меня удивила царившая здесь тишина, словно все обитатели дома неожиданно вымерли.

– Кинрю, тебе ничего не кажется странным? – осведомился я, оглядываясь по сторонам.

– Кажется, да, – согласился он. – Мертвая тишина.

Я постучал в дверь парадного подъезда, освещенного фонарями. Через несколько минут двери открылись, и на пороге появился сам граф Оленин в домашнем платье. Он тер кулаком покрасневшие глаза, воспалившиеся от постоянного недосыпания.

– Как поживает Елена Александровна? – соведомился я прямо с порога. – Какие действия предпринял Медведев в мое отсутствие?

– Яков Андреевич, я должен сказать вам одну не очень приятную новость, – вкрадчиво начал граф. – Мы на семейном совете решили, что Элен все-таки нуждается в лечении… и в уединении! Поэтому мы отправили Елену в наше родовое имение! А Лушу мы вскорости похороним, – скорбно добавил он.

– В то самое имение, из-за которого и разгорелись страсти?! – Воскликнул я. – Да вы с ума сошли!

– Какие такие страсти? – переспросил Оленин. – Я вижу, как права была Наталья Михайловна, не желавшая, чтобы вы, Яков Андреевич, принимали в этом деле участие! Вы и впрямь возомнили, что кто-то позарился на имение сестры и разыграл из себя вампира?! Елена больна, и ей нужен покой! – отрезал Оленин. – И боюсь, что ее репутация теперь погублена. Кто решится связать свою жизнь с сумасшедшей?

– Я должен осмотреть это имение и еще раз переговорить с вашей сестрой! – воскликнул я возмущенно. – Вы напрасно так рано ставите крест на Элен! Я более чем уверен, что в этой мистификации была замешана горничная. Она делала надписи на стене, а потом меняла обивочный шелк! Лавочник запомнил ее!

– Нет, – отрицательно покачал головой граф Оленин. – Мы не желаем больше, что вы принимали во всем этом участие! Пощадите нервы моей сестры! Они и без того нуждаются в особом лечении! Лавочники, бывает, и ошибаются! Мало ли девиц скупают у них шелка?!

– Но вы хотя бы позволили Луневу сопровождать Элен? – воскликнул я. – Ей может понадобиться его срочная помощь!

– Нет, – снова покачал головой Владимир. – Мари порекомендовала ей своего врача. Ваш Лунев полагает, что Алекс – вовсе не плод ее больного воображения, а человек из плоти и крови! А я не желаю больше слушать, что кто-то из моих близких позарился на наследство моей сестры!

– А у вас нет опасения, что вашу сестрицу сведут в могилу? – мрачно осведомился я. У меня еще оставалась надежда, что мне удастся переубедить графа Оленина.

Однако тот все же продолжал стоять на своем.

– Вы сами сведете ее в могилу, – отозвался Оленин. – Ваше назойливое внимание совсем истощило ее!

– А вам известно, что Кузнецов, которым вы все время восхищаетесь, наравне с вашей мачехой, разорен совершенно? – попытался предостеречь я Владимира. – Вам не страшно за будущее вашей другой сестры?

– Вы намекаете, что… – побледнел граф, но тут же нахмурился и решительно отрезал: – Размер его состояния я оговорю с Кузнецовым лично. Вас же, Яков Андреевич, я настоятельно попрошу больше не вмешиваться в эти дела! – и он, развернувшись, хлопнул дверью прямо перед моим носом. Такого поворота событий я вовсе не ожидал!

* * *

– Ну и как вам это понравилось, Яков Андреевич? – осведомился Кинрю уже в экипаже. Его тонкие губы улыбались, а в темных глазах застыло холодное недоумение. Его мой японец, как ни старался, не сумел скрыть за своей картинной иронией. – Граф Оленин сам обратился к вам? Или я что-то понял не так? – Золотой дракон в упор уставился на меня. Мне не нравилось, когда Кинрю так смотрел, его глаза будто пронизывали насквозь.

– Не совсем, – отозвался я. – Подпоручик Оленин обратился ко мне через Кутузова. Мне самому не особенно была понятна столь резкая перемена в настроении графа Оленина. Словно кто-то очень хорошо потрудился в наше отсутствие. И потом, куда же подевался Лунев? Неужели ему нечего мне сказать?! Хотя Алешка мог уже дожидаться меня в нашем особняке.

– Тогда я тем более ничего не понимаю, – ответил Кинрю. – Ведь если к вам обратился лично Кутузов, значит сам Орден заинтересован в том, чтобы вы выяснили, что творится в этом семействе?!

– Не делай людям добра… – начал было я и задумался.

Что заставило графа Владимира резко переменить решение? Я был уверен, что его переубедил кто-то из близких! Но кто? Неужели графиня Наталья Михайловна имела на него такое неограниченное влияние?! Но если под именем Алекса скрывался Константин Кузнецов, тогда… Карета резко остановилась. Я не успел додумать свою мысль до конца.

– Что там стряслось? – раздраженно крикнул Кинрю извозчику. Он озирался по сторонам, словно борзая, почуявшая добычу. Ему все время мерещилась опасность, от которой надо было меня непременно оберегать.

– Колесо отвалилось, – отозвался извозчик, выругавшись.

Он сплюнул через плечо, спрыгнул с козел на мощеную мостовую и стал что-то прилаживать к своему покореженному, видавшему виды, дырявому тарантасу.

В результате оставшуюся часть пути до дома нам пришлось добираться пешком. Тем временем совсем стемнело, и лунный свет окутал все вокруг сверкающим серебром.

– Что-то день сегодня выдался не очень, – заметил Кинрю, открывая калитку в английский парк, предварявший мой особняк на Офицерской улице. – И Мира почему-то нас не встречает.

– Звезды не так легли, – отозвался я, усмехнувшись.

Так всегда говорила Мира. Все события в этой жизни она была склонна объяснять движением небесных светил. Все свое свободное время индианка проводила обычно за составлением астрологических таблиц, корпя над астрономическими атласами и халдейскими рукописями.

Дома меня уже дожидался Иван Сергеевич вместе с Луневым, а Мира наигрывала им какую-то веселенькую мелодию на клавикордах розового дерева, стоявших возле камина. Индианка была напряжена, будто натянутая тетива. Присутствие Кутузова, как всегда, выводило мою Миру из состояния внутреннего равновесия. Я заметил, что ее пальцы, усыпанные перстнями, немного дрожат, от чего звуки, извлекаемые из клавикордов, слегка вибрируют.

– Ну, наконец-то, – улыбнулся Кутузов краешком губ.

Сегодня он был в темном коротком фраке с необыкновенно узким воротником и с выпуклыми золотыми пуговицами; в белом жилете, обшитом золотым галуном, и в сапогах в обтяжку с отворотами из желтой лакированной кожи. На его правом плече на голубой шелковой ленте красовался крест ордена Андрея Первозванного. Я был свидетелем того, как в особо торжественных случаях Иван Сергеевич носил этот орден на нагрудной цепи.

Серебряную восьмиконечную орденскую звезду, в центре медальона которой помещался крест на фоне двухглавого орла, Кутузов носил на левой стороне груди, поближе к сердцу.

Мира резко перестала играть и обернулась. Она была в необыкновенно красивом платье из серебристого муара на жемчужно-сером парчовом чехле. Живые оранжерейные розы украшали ее корсаж.

– Яков Андреевич, – облегченно выдохнула индианка.

Я невольно подумал о том, что постоянное нервное напряжение, которое она испытывает, рано или поздно выльется в какое-нибудь заболевание. Общение с графиней Элен сумело к этому времени наложить на ход моих мыслей весьма своеобразный и неприятный отпечаток.

– Яков, ты представляешь, – кинулся ко мне Алешка Лунев. – мне отказали от дома! Да эти Оленины все с ума посходили, а не только бедняжка Элен, возомнившая себя жертвой какого-то упыря! В доме произошло убийство! А им все…

– Успокойтесь, Алексей Вениаминович, – мягко попросил его мой наставник. – Нам с Яковом Андреевичем надо бы парой фраз наедине перекинуться. Как раз относительно этого дела.

– Прошу, – кивнул я и проводил Мастера в коридор, который вел к дверям моего личного кабинета.

– А как же я? – обиженно проговорил Лунев. – Я что-то не пойму… – Он бросил вопросительный взгляд на Миру. Она утешительно кивнула ему.

– Я сейчас вернусь, – пообещал я своему боевому другу и скрылся за тяжелой дубовой дверью вместе с Кутузовым.

– Это тот самый? – услышал я таинственный голос Лунева, который донесся нам вслед.

Во мраке длинного коридора я готов был поспорить, что Кутузов улыбнулся в ответ. Хотя я не мог видеть его лица.

– А что же решил Медведев? – осведомился я, когда дверь моей кельи закрылась за нами. – Ведь это же все-таки убийство! Луша погибла, кто-то воткнул ей в грудь осиновый кол!

– Мы посчитали, что это – семейное дело, – тихо проговорил Кутузов. – Горничная была крепостной Олениных, так что посредством некоторых влиятельных особ это дело удастся-таки замять… А Медведев, – Иван Сергеевич усмехнулся, – не особенно-то рвется расследовать это странное преступление! На это, Яков Андреевич, у нас есть вы! Кстати, вы плохо осмотрели Лушино тело, – как будто невзначай добавил он.

– Что вы имеете в виду? – удивился я.

– Лаврентий Филиппович рассмотрел маленькую ранку у Лукерьи на шее, якобы от зубов, – тихо отозвался Кутузов. – Так что выходит, что горничная легко могла обратиться в вампира, если ее, конечно…

– Вы шутите? – усмехнулся я. – Неужели, Иван Сергеевич, вы всерьез полагаете, что упырь существует?!

– Разумеется, нет, – отмахнулся Кутузов. – Но кто-то же нанес эту ранку, прежде чем воткнуть кол в бедную девушку.

– Но почему вы не позволили Луневу сопровождать графиню Элен в имение?! – я не переставал задавать интересующие меня вопросы.

– Ну, – Кутузов развел руками, – это была воля Натальи Михайловны!

– Тогда я и вовсе ничего в этом деле ничего не разумею, – признался я. – Ведь вдова с самого начала была против расследования! К тому же она особенно противилась тому, что в этой истории принимают участие масоны! Я полагал, что это была воля ее пасынка графа Владимира, а в итоге он сам выставляет меня за дверь!

– Граф Оленин сделал это с моего дружеского благословения, – отозвался Иван Сергеевич.

Я ошеломленно опустился на оттоманку.

– С вашего благословения?

– Да, – кивнул Кутузов. – Наталья Михайловна давила на графа. Да и Мария Александровна настаивала на том, что сестре нужен новый доктор. Я посоветовал Владимиру согласиться с доводами своей семьи. Но вам-то ничего не помешает отправиться за ними следом в усадьбу!

– Но мне же было ясно сказано…

– Вы заметили, как громко говорил с вами граф? – осведомился Иван Сергеевич.

– Да, – согласно кивнул я. – Признаться, мне и самому это показалось несколько странным!

– Так вот, – начал объяснять Кутузов. – В то время, когда граф Владимир разговаривал с вами, его очень внимательно слушала находящаяся в холле Наталья Михайловна! Но если вы нанесете визит в усадьбу, вряд ли вдова Оленина отважиться на открытый скандал, учитывая мой, да и ваш, Яков Андреевич, вес в высшем обществе!

Я наконец начал осознавать, что в словах моего наставника имелся смысл.

– Но врачебный консилиум состоялся? – осведомился я. – В каком состоянии была графиня Элен?

– Елену Александровну признали больной, – невесело усмехнулся Кутузов. – Боюсь, что если вы не поторопитесь, то над ней, скорее всего, учредят опеку и лишат ее какого бы то ни было состояния!

– Кузнецов руку свою приложит, – протянул я задумчиво. – Это ясно, как белый день! – Я с досадой хлопнул себя по бедру ладонью.

– Я гляжу, у вас уже и подозреваемые имеются, – подмигнул мне Иван Сергеевич.

– Имеются, – улыбнулся я. – Ну а Лунева-то я с собой в Отрадное взять могу?

Отрадным, насколько мне было известно, называлось родовое гнездо Олениных.

– Берите, – согласился Иван Кутузов, – Если, конечно, считаете, что это необходимо!

IV

Лукерью схоронили на Васильевском острове тихо и незаметно. Однако несколько человек все же знали об этих не совсем обычных похоронах. Я наблюдал за скромной процессией из-за чугунной ограды Смоленского кладбища, где лоб в лоб столкнулся с Боженой Феликсовной. Она была в черном муаровом платье и в такой же траурной шали, которая только подчеркивала ее какую-то инфернальную красоту. В руках моя сестрица сжимала миниатюрный зонтик, ее золотистые локоны озорно выглядывали из-под берета с эгреткой.

– Яков Андреевич, – засмеялась она. – Что-то мне подсказывало, что я, мой дорогой, обязательно здесь тебя встречу! – Кузина легонько ткнула длинным и узким концом черного зонтика в мой кожаный сапог.

– Как вы узнали?! – воскликнул я.

– Слухами земля полнится, – развела руками Зизевская, – Неужели тебе, Яков, неведомо, что моя камеристка дружит с кучером Олениных?! А? Мне-то казалось… – Божена бросила на меня проницательный взгляд головокружительных глаз. В этот момент гроб с телом девушки как раз опускали в могилу. – Ее и впрямь закололи осиной? – с искренним любопытством поинтересовалась Божена.

– Ресницы у вас, кузина, очаровательные, – я наслаждался произведенным эффектом. Божена так и застыла с открытым ртом, придерживая другой рукой в лайковой перчатке свой зонтик. – Яков, ты надо мной издеваешься? Признайся честно! Как на духу! Ведь издеваешься?

– Да, – кивнул я. – Вам ведь, Божена Феликсовна, и так все должно быть известно от графского кучера… или от камеристки.

– А я-то еще новостями поделиться хотела, – обиженно надула губы Божена. – Вот теперь не дождешься! – пригрозила она мне пальчиком.

– Тогда вы так и не узнаете, милейшая, – усмехнулся я, – торчал ли в сердце у Лушеньки осиновый кол.

– Ну так торчал или не торчал? – капризно осведомилась Божена.

– Торчал, – признался я. – И самый что ни на есть настоящий! Вот бы еще узнать, кто ей его воткнул?! Не бедняжка Элен – это точно! У нее и силы-то такой отродясь не бывало…

– Ну, – Божена Феликсовна нахмурила очаровательные бровки, – говорят, что душевнобольные обладают иногда недюжинной силой…

– И вы туда же! – не выдержал я. – Да здорова она! Здорова! Только взвинчена до предела! Кто-то очень ловко заморочил ей голову! Представляете, как бы вы себя, моя милая кузина, чувствовали на ее месте?!

– Вот в этом я с тобой, Яков, согласна, – кивнула Божена Феликсона, сверкнув золотым завитком волос у виска. – В том, что Элен взвинчена до предела, – уточнила она. – Только вот я бы на ее месте ни за что бы не позволила никому, даже самому черту, так заморочить себе голову!

– Ну, в этом-то я, конечно, не сомневаюсь, – протянул я уверенно. – И все-таки что же вы хотели мне рассказать? – Мне не терпелось услышать, что скажет Божена, обычно ее рассказы не бывали пустыми. В них всегда присутствовало некое рациональное звено, способствовавшее раскрытию преступлений.

– Моя горничная призналась мне, что покойная Луша нередко секретничала с Машей Олениной и была даже какое-то время ее компаньонкой!

– С Машей?! – Я ушам своим не поверил.

– Вот именно, – подтвердила Божена. – Мне тоже это показалось несколько странным, учитывая презрительное отношение к Луше младшей Олениной. Но, оказывается, Маша с Лушей крепко поссорились, по крайней мере так утверждает кучер, неизвестно даже из-за чего! И тогда Маша якобы подарила свою горничную сестре, именно тогда, когда Елена Александровна остро стала нуждаться в доверенном человеке!

– Но в этом мне пока не видится ничего подозрительного, – отозвался я немного разочарованно.

– Ты бы лучше дослушал меня до конца, прежде чем делать умные выводы, – усмехнулась Божена.

– Я – весь внимание…

– Так вот, – Божена Феликсовна уже перешла на шепот, – этот самый кучер, ну… друг моей камеристки, признался ей, что нередко видел Машу в обществе Луши по вечерам, и при этом они всегда о чем-нибудь да шептались! В общем, довольно странно себя вели! Заметь, Яков, это бывало уже после их ссоры, о которой в доме знали все до последней девчонки с кухни, и которая вылилась в настоящий скандал! Мария Александровна заявила тогда, что Лукерью видеть больше никогда не желает! И если бы не несчастье с Элен, то вовсе продала бы ее, как часто это проделывала с другими девушками…

– Что? Что? – удивился я. – Машенька торговала крепостными?! Вот уж никогда бы не подумал…

– Вот именно, милый братец, – подтвердила Божена. – У Марьи Александровны пристрастия-то те еще. Впрочем, в них нет ничего особо предосудительного или, тем более, преступного для общества… Но, так или иначе, они наводят на некоторые размышления, особенно в свете последних событий! Впрочем, в них тебе самому разбираться. Ты у нас бравый сыщик, а я всего лишь слабая женщина!..

– Ну-ну, – усмехнулся я, возведя глаза к небу, которое казалось особенно хмурым в этот ненастный день. «Слабость» Божены Феликсовны представлялась мне… Как бы это сказать? Сомнительной!

– Как мне понимать этот тон? – фыркнула Божена Феликсовна. – Это комплимент или оскорбление? – лукаво улыбнулась она.

– Разумеется, комплимент, – отозвался я, провожая глазами скромную похоронную процессию, которую возглавлял граф Оленин. – А кому Марья Александровна продавала девушек? И, собственно говоря, зачем? Оленины, кажется, не бедствовали…

– Ну, не знаю, – отозвалась Зизевская. – Ты, милый Яков, слишком много от меня хочешь. Хотя, должна заметить, ходили слухи, что за каждую из своих девушек хозяйка получала не менее пятисот рублей ассигнациями…

– Да это же больше иного чиновничьего годового оклада! – воскликнул я.

– Вот так-то, – закивала Божена. – И Наталья Михайловна, поверь мне, была в курсе событий!

– Ну, сестрица, – дивился я, – ты просто кладезь совершенно бесценной для любого сыщика информации, – я почтительно поцеловал ручку Божены, источавшую изумительный аромат.

– Машеньке нравилось готовить девушек в горничные, – Божена Феликсовна снова пожала плечиками. – Она учила их танцам, шитью, парикмахерскому искусству, музыке, языкам, латыни, французскому, греческому…

– Греческому? – Мне невольно вспомнилась настенная надпись в будуаре Элен. К тому же, если учесть, что Лукерья постоянно покупала одну и ту же настенную ткань с китайским рисунком в лавке у сидельцев напротив хозяйского особняка, и принять во внимание, что греческому ее обучила Мари…

– Да, у Машеньки обнаружилась страсть к преподаванию, – с загадочным видом проговорила кузина. – У нее вообще было множество всякого рода страстей… Особа весьма разносторонняя! Я бы на твоем месте пригляделась к ней повнимательнее!

– А поподробнее? – осведомился я. Разговор принимал неожиданно занимательный поворот. – Что еще тебе известно о Марии Олениной?

– Ну, к примеру, – протянула Божена, – Марья Александровна нередко посещала и мои салонные вечера, особенно когда речь на них заходила об оккультизме и всякого рода каббалистике! У Машеньки глазки так и блестели! Если бы ты только видел, Яков, как она была хороша в такие минуты!

– Ах, вот оно что, – я задумчиво обхватил подбородок руками. Слова Божены наводили меня уже на кое-какие нелицеприятные для графини Мари размышления. Каббалистика! Упыри! Загадочные семейные предания…

– Да, да, – закивала Божена. – Машенька без ума от театра и всякого рода мистификаций. Это еще одно из ее многочисленный увлечений!

– Значит, Кузнецов мог действовать и с ее указки, – высказал я вслух мучившее меня предположение. – Никогда бы прежде не подумал, что Мари Оленина на такое способна! Элен ведь сестра ей!

Божена в ответ только молча пожала плечами.

– Или Раневский, – проговорил я задумчиво. – Да мало ли кто еще!?

– Вот именно, – кивнула Божена. – Мало ли кто еще? Возможно, ты зря заподозрил Мари, и все это только какое-то мистическое, адское стечение обстоятельств!

– Слишком много совпадений, – заметил я. – Вряд ли, Мари здесь ни при чем! Впрочем, скоро я собираюсь ехать в Отрадное! Там-то, я надеюсь, все прояснится!

– Вряд ли тебе там обрадуются, – усмехнулась Божена, обнажив свои белые зубки. – У меня сложилось впечатление, что графиня Наталья Михайловна тебя не слишком-то жалует, – усмехнулась она.

– В этом ты, конечно, права, – не стал я спорить с Боженой. – Однако вряд ли Оленина отважится пойти на открытый скандал. Так или иначе, но попытаться стоит!

– Ну, – Божена повела плечиком, – тебе, конечно, виднее! Попытка – не пытка!

– Мне кажется, что ты чего-то не договариваешь, – произнес я уставившись ей в глаза. – Что-то важное о Мари!

– Мария Александровна не пропускала ни одного маскарада! Особенно ее волновала личность мошенника Калиостро, – усмехнулась Зизевская.

– Я бы просил вас быть осторожнее в выборе… выражений, – отозвался я. Граф Калиостро, конечно, имел не блестящую репутацию, но…

– Ну да, конечно! – Божена замахала руками. – Он тоже, кажется, был из ваших, – ткнула она в меня пальцем. – Масоном! Мне об этом сама Мари рассказывала. Оленина даже побывала у него на квартире, где он когда-то останавливался в Санкт-Петербурге под именем Алекса… Нет, кажется, Феликса.

Граф Александр Джузеппе Калиостро и впрямь в конце прошлого века останавливался в Северном Вавилоне под именем Феликса и причислял себя к масонам одной из высших орденских степеней. Алекс, Феликс… Созвучие этих имен снова заставляло меня заподозрить Мари Оленину в чем-то очень неблаговидном! Хотя все это еще были, можно сказать, бездоказательные заключения, построенные почти что на пустом месте! «Вряд ли Калиостро мог превратиться в вампира!» – мысленно усмехнулся я. Однако имя Алекс могло показаться звучным графине Мари, учитывая, что ее жених имел прежде виды на ее сводную, легко внушаемую сестрицу, и родовое имение должна была унаследовать не она, а все та же Элен.

– О! Я так и вижу, как целая туча обвинительных мыслей кружит у тебя в голове, – усмехнулась Божена. – Ей-богу, придет нужда, ты и меня не пощадишь, – проговорила она серьезнее и тут же нахмурилась, от чего ее лицо стало еще прекраснее.

– Милая кузина, вы неприкосновенны, словно ангел небесный, – я послал ей самую очаровательную улыбку из своего арсенала светского соблазнителя. Но на нее, кажется, мои чары не действовали.

– Эх, Яков, – погрозила она мне пальчиком. – Мне ли не знать, на что ты способен ради своего Ордена? – Она невольно плотнее закуталась в шаль. Ветер, подувший с севера, казалось, пронизывал до костей. – Неужели ты думаешь, братец, что я не догадываюсь, какою ценою далась тебе вся эта эзотерика, каббалистика и индийская философия?! Из разорившегося дворянина, промотавшего свое состояние, ты превратился в одного из самых просвещенных людей Европы, блистательного светского льва, не знающего счета деньгам и легко открывающего двери кабинетов самых влиятельных лиц в столице! Ты и в самом деле полагаешь, что я не догадываюсь о том, чем тебе пришлось за это заплатить?!

– Божена, вы сказали это таким тоном, будто считаете, что я заложил свою душу дьяволу, – отозвался я не особенно весело.

– А разве это не так? – опасливо осведомилась кузина. – Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду…

«В случае же малейшего нарушения сего обязательства моего подвергаю себя, чтобы голова была мне отсечена, сердце, язык и внутренности вырваны и брошены в бездну морскую; тело мое сожжено и прах его развеян по воздуху», – невольно вспомнились мне слова из древнего рукописного устава нашей масонской ложи, хранившегося в архиве за семью замками под особой ответственностью хранителя архива и двух сюрвельянов – официальных орденских надзирателей. Однако я ни минуту не усомнился в правильности избранного мною пути и не пожалел о судьбоносной встрече с Кутузовым.

– Не так, – коротко бросил я. – И давай больше не будем об этом! Мне и причитаний Миры довольно!

– Ты нервничаешь, – встревоженно проговорила Божена. Ее синие глаза потемнели и казались мне теперь такими же серыми, как ненастное небо. Божена за меня волновалась, и я это чувствовал.

– В какой-то мере, – признался я. – Мне до сих пор еще непонятно толком, что творится с Элен. Возможно, если бы я был розенкрейцером и был больше посвящен в магические вопросы…

– Яков, как ты можешь верить в это? Как можешь говорить об этом на полном серьезе? – дивилась Божена. – Графиню ведь водят за нос из-за ее наследства, это же ясно, как божий день! – Она стукнула зонтиком об ограду, и он сломался. – Ну вот, – жалобным голосом простонала она. – Французский…

– Мне кажется, что ты права, – с сомнением отозвался я. – Но нельзя отрицать и возможность вмешательства каких-либо потусторонних сил.

– Например, скрывающихся под видом какого-либо актера или… певца, – Божена тряхнула головой, и ее прическа рассыпалась. – Вот еще не было печали. Я велю взашей гнать своего цирюльника! Что это еще за coiffure он мне сделал на голове?

– Вам так больше идет, – улыбнулся я. – Но вы имели в виду кого-то конкретно? Такое лицо существует? Почему вы молчите? – Мне казалось, что Божене известно гораздо больше, чем она говорит.

– Возможно, – уклончиво ответила кузина, делая одну за другой безрезультатные попытки собрать останки своего изящного зонтика. – Сначала я не придала всему этому значения, а потом сложила в уме кое-какие факты и…

– Ну так говорите же! – воскликнул я.

– Около года назад в свете ходили кое-какие слухи… – вкрадчиво начала Божена, но осеклась. – Все-таки это – сплетни.

– Если это может иметь какое-то отношение к делу Элен, – я молитвенно сложил руки у себя на груди, – то расскажите мне.

– Ну да ладно, – отважилась, наконец, Зизевская. – Тем более, ты ведь не используешь эту информацию во вред молодой графине?.. – она бросила на меня пытливый взгляд своих глаз, которые снова сделались ярко-синими.

– Разумеется, нет! – выдохнул я. Мне уже так надоело торчать на этом проклятом кладбище.

– Марию Александровну якобы на маскараде уличили в связи с каким-то там актеришкой из Каменного театра, – брезгливо проговорила Божена.

– С актеришкой?! – я не верил своим ушам.

– Ну да, – подтвердила Божена. – Правда, Наталья Михайловна всеми имеющимися у нее средствами пресекла эти слухи и увезла свою дочь за границу, будто бы на лечение…

– Очень интересно, – проговорил я в ответ. – И что же сталось с этим актеришкой?

– А мне-то откуда знать? Бог с тобой, Яков! – Божена перекрестилась. – Хотя…

– Вы ведь что-то знаете, скажите мне, – настаивал я на своем. – Ведь эти люди могут свести несчастную Элен в могилу или совершенно лишить ее рассудка, запугав своими адскими проклятиями до полусмерти! Луше-то они уже загнали кол в сердце, – заметил я. – И это несмотря на то, что, как выясняется, она служила им верой и правдой!

– Да, Яков, – неохотно согласилась Божена, – пожалуй, умолчать обо всем, что я знаю, было бы с моей стороны преступно. Ты уже встречался с Орешниковым? – неожиданно спросила она.

– Конечно, – кивнул я в ответ.

– Ну так вот, – протянула Божена Феликсовна. – Николай когда-то волочился за одной барышней, которая в ту пору приятельствовала с Машей Олениной. Эта барышня сейчас замужем за князем Курочкиным. Она, я просто уверена, должна что-то знать!

– Ты можешь устроить мне встечу с этой… Как ее? Курочкиной? – У меня появилась кое-какая надежда, что ситуация начала проясняться.

– Варей Курочкиной? – задумалась Божена. – Пожалуй.

– Захочет ли она со мной разговаривать? – забеспокоился я. – Ведь Мари как-никак ее подруга.

– О! На этот счет можешь не волноваться! – заверила меня Божена Феликсовна. – Они рассорились из-за какого-то пустяка, так что Варвара Алексеевна будет только рада посплетничать!

На этом мы расстались с кузиной, и я поспешил домой, где меня дожидалась Мира с обедом и мой Золотой дракон с очередной партией в вай-ки, одной из четырех королевских дальневосточных игр.

* * *

– Бедную девушку похоронили? – робко осведомилась Мира, когда я появился в дверях гостиной.

– Да, как и полагается, по христианскому обряду, – я присел у камина погреть свои окоченевшие руки.

– Яков Андреевич, вы не бережете себя, – проговорила индианка и сжала мои пальцы в своих горячих смуглых ладонях.

– Ты похожа на цыганку, – почему-то заметил я. Сегодня особенно бросалась в глаза ее дерзкая восточная красота.

– И где же вы пропадали так долго? – осведомился Кинрю. В этот раз он был настроен решительно, о чем говорило его сопение и раздувающиеся ноздри. – Как вы вообще могли без меня выйти из дома?! – воскликнул он.

– Яков, тебе удалось что-то узнать? – догадалась Мира.

Сегодня она была в длинном люстриновом темно-зеленом платье. В ушах у нее раскачивались массивные изумруды, которые она привезла с собой из Калькутты.

– Тебе подсказали карты? – поинтересовался я, осторожно высвобождая свои пальцы из ее рук.

– Нет, – улыбнулась Мира, – но блеск твоих глаз выдает тебя с головой. Ты виделся с Боженой! Вот! Золотистый волос! – Мира ткнула пальцем на край моего шарфа. – Но ты же говорил, что пойдешь на кладбище…

– Только этого мне еще не хватало, – проговорил я расстроено, – отчитываться перед тобой! Я встретился с Боженой на Васильевском осторове!

– А она-то что там забыла? – спросил Кинрю, оторвавшись от своей медитации.

– Ну, – протянул я задумчиво, – моя кузина не лишена женского любопытства, острого чутья, недюжинного ума и доли аналитического мышления!

– Вы высоко цените свою кузину, Яков Андреевич, – подчеркнуто вежливо проговорила Мира. Она обиженно надула губки и уселась за клавикорды.

Однако в этот раз индианка не стала играть, а только перебирала ноты на стане, словно вызубривала их наизусть с листа.

– Она дала мне в руки ниточку от клубка, – усмехнулся я. – Как же мне ее не ценить?

– Золотистую ниточку? – ревниво осведомилась индианка.

– Мира, о чем ты? – всплеснул я руками. – Разве мне сейчас до каких-то интрижек! К тому же она мне сестра! Выбрось ты, наконец, свои бредни из головы!

– Двоюродная сестра, – мрачно проговорила Мира.

* * *

Я заехал к Божене в половине седьмого. Сегодня она не принимала гостей и готова была сопровождать меня.

– Ты готов к разговору с княгиней? – осведомилась Божена Феликсовна, поправляя на голове перкалевую шляпу с тюлем. Я ничуть не сомневался в том, что такие шляпы совсем недавно начали носить дамы в столице Франции. Санкт-Питербургская Цирцея молниеносно перенимала моды.

С Варварой Алексеевной Зизевская приготовилась встретиться в платье из василькового перкаля с отделкой «бульонами» и прозрачными тюлевыми ажурами. На груди у нее лежала бледно-голубая батистовая косынка. Сапфировые серьги в ушах Божены играли всеми цветами радуги.

Поверх платья Божена надела длинный темно-синий суконный плащ с двойным воротником, отделанный кистями. Кузина зашнуровала его, надела перчатки и велела кучеру запрягать лошадей.

– Яков, ты заметил, какой сегодня выдался утомительный день? – вскользь поинтересовалась она, спускаясь с лестницы.

Я молча усмехнулся, полагая, что все это только начало «утомительного» пути.

– У тебя красивая трость, – Божена Феликсовна кивнула на мою бамбуковую дубинку.

Как истинная светская женщина она никак не могла обойтись без комплимента. Я тоже отметил ее прическу, сережки и плащ.

* * *

Варвара Алексеевна оказалась довольно миловидной особой с кукольными голубыми глазами, обрамленными ажурными золотистыми ресницами. У нее были белокурые локоны, пухлый ротик и тонкий носик с горбинкой.

Она ждала нас в большой гостиной, стены которой были обтянуты розовым шелком.

– Божена, вы намекали, что у Якова Андреевича имееются ко мне какие-то там вопросы? – робея, осведомилась Варвара Алексеевна.

Княгиня Курочкина была в белом шелковом платье, отделанном гирляндой сирени. Я вспомнил, что видел ее как-то на одном из светских приемов.

– Да, сейчас он сам вам расскажет, – пообещала моя Цирцея и повелительно обратилась ко мне: – Ну же!

Кузина словно обладала врожденными царскими манерами, которые не отталкивали, а только, наоборот, притягивали к ней людей из самого высшего общества. В то же время я видел, как ловко Божена управляется со своей прислугой.

– Я хотел расспросить вас о вашей бывшей подруге, – вкрадчиво начал я. – О графине Марие Александровне Олениной. Говорят, вы были дружны…

– Да, да, я слышала, какое горе! – запричитала княгиня. Ее глаза тут же наполнились слезами.

– Что вы имеете в виду? – Я присел на низкую оттоманку, не соображая еще, какое такое несчастье могло приключиться с графиней Мари.

– Ну, как же? – удивилась Варвара Алексеевна. – Вы разве не слышали? – она заговорила тише. – В свете поговаривают, что ее сестра Элен совсем лишилась рассудка, она даже, кажется, зарезала свою горничную. Поэтому-то Оленины и покинули Петербург так спешно.

– Ах, это… Ну да, конечно, я слышал, – ответил я в тон. – Но мне бы хотелось поговорить о другом. Я имею в виду связь вашей бывшей подруги с каким-то актером или певцом!

– Ах, вы об этом?! – вспыхнула молодая княгиня. – Интрижка, и в самом деле, имела место, но…

– Что? – в упор уставился я на нее, чувствуя, как неловко стало собеседнице под моим взглядом. Однако сейчас не время было для того, чтобы соблюдать приличия.

– Мария не особенно делилась со мной, – ответила княгиня Курочкина. – Ну, вы сами понимаете, почему… Что-то у меня горло пересохло! – Варвара Алексеевна дернула шнур сонетки.

В гостиную тут же влетела проворная горничная.

– Ася, принеси лимонада! – приказала хозяйка и продолжила: – Я не знаю имени этого актера.

– Он пел в Каменном театре? – осведомился я. – Ну, может быть, Мария намекала вам, кто это?!

– Да, он пел в Каменом, – княгиня снова жеманно потупила свои голубые глазки. – Но она мне ничего такого не намекала! К тому же я и сама не пожелала бы этого знать! И вообще, к чему все эти расспросы? – Она перевела взгляд с меня на Божену.

– К тому, что Элен угрожает опасность, – решила моя кузина взять огонь на себя. – А этот человек может быть замешан в убийстве!

– В убийстве?! – княгиня Варвара Алексеевна задрожала от ужаса. Она нервно убрала со лба рукой белокурые локоны. – Нет, этого не может быть! Наталья Михайловна не допустила бы…

– Она его знала в лицо? – осведомился я.

– Не знаю, – Варя пожала плечами. – Думаю, нет.

– Час от часу не легче! – воскликнул я.

– А что это за Ася, которую вы, Варвара Алексеевна, за лимонадом послали? – прищурившись, осведомилась Божена Феликсовна. Мне показалось, что Божена узнала горничную. Все это выглядело довольно странно.

– Так вы разве, Божена Феликсовна, не помните? – искренне удивилась княгиня и заморгала ажурными золотистыми ресницами. – Это именно та самая дувушка, которую я у Марии купила.

– Ах, вот оно как? – всплеснула руками Божена.

– Так неужели же вы у себя из деревни горничную не могли вытребовать? – осведомился я. – Из заглазного имения. Наверняка ведь там имеются работящие девушки!

– Имеются, – согласилась молодая княгиня. – Да сноровка у них не та, и манеры не такие! Эта-то всему гувернантками да самой графиней Мари обучена! Где лучше горничную-то взять? К тому же она поверенной была в ее делах с этим… Ой, – Варвара Алексеевна прикусила язык, сообразив, что все же сболтнула лишнего. Ей не хотелось окончательно выдавать Мари, что-то удерживало княгиню от этого, на ее взгляд, весьма опасного шага.

В этот момент дверь в гостиную приоткрылась, и на пороге показалась как раз та самая Ася с серебряным подносом в руках, на котором красовался пузатый графин рубинового стекла с лимонно-апельсиновым соком и три фужера, по всей видимости, предназначенные для нас.

– Ася! Ты-то нам и нужна! Подойди-ка поближе! – велела Божена. Она рассматривала камеристку во все глаза, стараясь припомнить, видела ли ее раньше у Олениных!

Горничная сделала несколько несмелых шагов вперед и вопросительно взглянула на барыню. Та кивнула, пожав плечами. Отступать Варваре Алексеевне было некуда!

– Иди уж! – приказала она, а сама недовольно возвела глаза к потолку, украшенному помпезной лепниной.

Стены в гостиной были украшены портретами княжеских предков. Огромная свечная люстра освещала комнату, потолок которой поддерживался колоннами.

Ася оказалась стройной прелестной девушкой лет восемнадцати с каштановыми волосами. Она пристально разглядывала нас с Боженой ласковыми ореховыми глазами. Весь ее облик немного портил слегка крупноватый нос, но, в целом, она выглядела красавицей. На ней было длинное платье, выполненное местной портнихой на французский манер. Я был вынужден признать, что не у одной только Миры были причуды наряжать своих горничных.

– Расскажи-ка нам, милая, о графине Мари! – велел я хорошенькой камеристке.

При звуке этого имени Ася выронила из рук поднос, графин с лимонадом разбился вдребезги, и осколки от него разлетелись по комнате. Фужеры посыпались, но не разбились, так как стекло, из которого они были сделаны, оказалось прочнее.

– Да что же ты такая неловкая?! Руки-то у тебя откуда растут?! – завопила княгиня.

Я никогда бы не подумал прежде, что женщина с такой хрупкой внешностью может обладать таким зычным и пронзительным голосом. Так иногда кричали наши бабы в Кольцовке.

– Варвара Алексеевна, не надо кричать, – попросил я княгиню. – Девушка и так слишком напугана. Ася, присядь рядом со мной, – обратился я к ней.

Горничная разрывалась между двумя желаниями: выполнить мою просьбу и броситься собирать с паркетного пола осколки. Она явно была вне себя и не знала, что делать.

– Присядь, – недовольно повторила за мной Варвара Алексеевна, которую, видимо, перестал занимать разбитый графин. – Да успокойся ты! Отвечай на вопросы, да поживее! Мне весь этот сыр-бор уже надоел! Еще только полиции тут не хватало, – молодая княгиня вдруг вспомнила об убийстве.

– На какие вопросы? – испуганно осведомилась девушка. Она затравленно озиралась по сторонам.

– Об актере, – ответил я, – которому ты, верно, передавала какие-нибудь записки от графини Мари.

– Я Марии Александровне всем обязана, – пролепетала горничная. – Как же так можно-то?

– Ты в Управу попасть не хочешь? – осведомилась Варвара Алексеевна, которую задели слова, сказанные Асей о Марии Олениной. – Так, значит, мне ты совсем ничем не обязана?

– Я не это совсем хотела сказать, – пролепетала горничная. – Какая еще Управа? – она невольно всхлипнула.

– Самая что ни на есть настоящая, – зловеще проговорила Курочкина. – С квартальным надзирателем, который отправляет в Сибирь, да на каторгу!

– За что? Что я такого сделала? – Ася побледнела, и лицо ее покрылось красными пятнами.

– Ты-то ничего, – протянул я. – А вот один актер… или артист! Впрочем, это не так уж и важно…

– И что этот актер? – спросила Ася, сглотнув ком в горле.

– Все указывает на то, что он замешан в убийстве одной знатной особы. – Я, конечно, немного преувеличил, назвав Лушу знатной особой. – Артист из Каменного театра, с которым твоя бывшая хозяйка была в связи!

Ася закрыла лицо руками.

– О! Только не это, – простонала она. – Я знала, что все это добром не кончится. Кирилл Модестович – страшный человек.

– Так, значит, Кирилл Модестович, – повторила за ней Божена.

Горничная убрала руки с лица.

– Кирилл Модестович Левицкой, – произнесла она с каким-то трепетом в голосе. – Он пел в «Водовозе», правда, роль у него была какая-то совсем ничтожная. Графиня Мари познакомилась с ним на одном из маскарадов, тех, что устраивали Вяземские…

«Снова Вяземские, – мелькнуло у меня в голове. – Должно быть, актеришка вхож в этот дом! По крайней мере водит знакомство с лакеем, тем самым, который провожал господина в белом бурнусе, когда вспыхнула гардина, а Элен лишилась сознания…»

– И долго продолжались эти незаконные отношения? – осведомился я. Мне не терпелось узнать все подробности этой связи и отнюдь не из-за скабрезного интереса. Я проникся таким состраданием к Элен, что мне страстно хотелось распутать эту паутину интриг, сотканную против нее.

Ася снова опустила глаза.

– Около года, – тихо проговорила она. – Это была действительно страсть, такая, о какой пишут в своих романах мадам де Жанлис, Анна Радклифф и Вальтер Скотт…

– А ты, оказывается, начитанная девушка, – заметил я.

– Мария Александровна позволяла всем девушкам пользоваться своей библиотекой, – проговорила Ася, будто оправдываясь. Она перебросила на грудь толстую каштановую косу.

– Очень добрая барышня, – отозвался я с невольной иронией в голосе, которую почувствовали все дамы, присутствовавшие в этой комнате. Одна только Ася, казалось, ничего не заметила. Она продолжала буравить ореховыми глазами вощеный паркет.

– И как все открылось? – осведомился я.

– Что открылось? – ужаснулась Ася и, наконец, подняла на меня свои бархатные глаза. – Никто ни о чем не знал. Только сама Марья Александровна, Кирилл Левицкой, я, ее сиятельство, – горничная указала кивком головы на княгиню Курочкину, – да еще какой-то лакей в особняке у Вяземских, который потворствовал их встречам на маскарадах. Их только однажды застала Наталья Михайловна и заставила графиню Мари избавиться от меня. Наталья Михайловна меня почему-то сочла за сводню, но она даже лица Кирилла не видела, только заметила, как он выскочил из окна. Правда, Наталья Михайловна заставила дочь сознаться в том, что ее любовник низкого звания, иначе она бы их обязательно поженила – Ася снова опустила глаза, – а так Наталья Михайловна барышень только на год в Италию увезла от греха подальше… – горничная неожиданно всхлипнула.

– Ну, ну, – я потрепал ее по плечу. Вида женских слез с детства не выношу! – Не стоит так убиваться, – попытался я утешить ее.

– Что теперь с Марьей Александровной будет? – вдруг спохватилась горничная. – Ее тоже, как и Кирилла… На каторгу?!

– Нет, что ты! Она же не убивала никого, – отозвался я.

– Правда не убивала? – с сомнением в голосе осведомилась горничная.

– Да ты что, бредишь, что ли? – набросилась на нее княгиня. – Как тебе в голову-то такое могло прийти? – изумилась она. – Чтобы Мари… – Варвара Алексеевна вздрогнула.

Но мне показалось, что и вышколенная горничная Ася, и молодая княгиня считали Марию Александровну способной на все. Как же я раньше-то младшенькую сестрицу не разглядел?! И это с моим-то опытом в делах подобного рода! Хотя, я отчасти мог оправдать себя тем, что история эта выглядела довольно неординарной, к тому же все осложнялось тем, что она была приватного свойства. Как-никак, в ней были замешаны девицы из высшего общества! И с этим тоже приходилось считаться!

– Итак, – заговорил я снова, – графиня Мари Оленина во избежание скандала уехала за границу! Я правильно понял твои слова?

Ася снова кивнула.

– Да! За что вы мучите меня? Я не хочу говорить об этом! Мне лучше было совсем обо всем забыть! – с отчаяньем в голосе сказала она.

– И все-таки, милая моя, – проговорил я со вздохом, – тебе придется ответить еще на пару моих вопросов.

– Ну так спрашивайте! – воскликнула Ася, расстегнув верхние пуговицы на батистовом платье.

Ей сделалось душно, и она изо всех сил сдерживалась, чтобы не лишиться чувств в присутствии своей новой хозяйки. Здоровье у девушки оказалось некрепким, а нервы расшатанными!

– Что сталось с артистом? – осведомился я. – Он отправился вслед за своей возлюбленной в Италию или остался в Санкт-Петербурге? Сейчас они продолжают встречаться? – Что-то подсказывало мне, что все было именно так. Я подозревал, что именно Левицкой изображал из себя кровожадного Алекса, воскресшего из легенды! Но у меня не было никаких доказательств!

– Я не знаю, – замялась Ася. – Поговаривали, что он тоже уехал в Италию. А уж что с ним сталось потом? – горничная пожала плечами. – Я ведь Марью Александровну больше не видела. Мне казалось, что графиня пожелала забыть об этой старой истории! Впрочем, вы можете о господине Кирилле в театре узнать.

– Неприменно узнаю, – пообещал я Асе. – Вот только скажи мне, как выглядит этот Кирилл Левицкой?

– Высокий, красивый, с черными усами, как у гвардейца, – Ася задумалась на секунду и продолжила: – Голос у него сильный, красивый…

Мне вспомнилось, что Кинрю говорил, будто незнакомец в белом бурнусе был ростом высок.

– А глаза у него синие-синие, – мечтательно продолжала вспоминать горничная, и мне даже показалось, что она сама была в него немножечко влюблена.

– О чем это ты задумался, Яков? – осведомилась Божена Феликсовна, все это время внимательно прислушивавшаяся к разговору.

– Я потом расскажу, – пообещал я кузине. – Ну что же, Ася, спасибо, – поблагодарил я горничную, которая сидела на оттоманке и не смела поднять глаза.

Сама Варвара Алексеевна была бледнее смерти. Она, кажется, поняла, что речь идет не столько об убийстве крепостной горничной, сколько о чем-то еще, о куда более серьезном деле, в котором была замешана сама ее бывшая приятельница, а не только ее пассия Левицкой. В настоящий момент княгиню волновал только один вопрос: коснутся ли эти неприятности ее лично?!

– Ну что ж, нам пора, – заторопилась Божена Феликсовна, догадавшись по выражению моего лица, что разговор подошел к концу. Она зашнуровала свой плащ и надела перчатки. – Жду вас по четвергам у меня в салоне, – на прощание сказала княгине Зизевская.

– Обязательно буду, – пообещала Курочкина и, надо полагать, облегченно перевела дух, когда дверь за нами закрылась.

* * *

– Я поеду с тобой, – заявила Божена Феликсовна, вошедшая во вкус моего расследования.

Она даже не представляла, какие неожиданности могут повстречаться нам на пути. Это пока расследование носило скорее «светский» характер.

– Нет, кузина, отправляйтесь домой! – велел я ей. – Вы не можете повсюду меня сопровождать! Во-первых, это обязательно вызовет лишние разговоры, а во-вторых, может стать опасным! Мне бы очень не хотелось подвергать вашу жизнь опасности! Вы ведь не слишком лестно охарактеризовали деятельность нашего Ордена и ту цену, что мне приходится платить… И вы в чем-то правы!

– Яков, если бы только знал, как я иногда завидую тебе, – Божена в отчаянии махнула рукой. – Моя жизнь – это сплошная скука! Как бы мне хотелось найти дело, которому я могла бы принадлежать!

От захлестнувших эмоций моя кузина еще больше похорошела. Ее синие глаза вспыхнули, на щеках заиграл какой-то лихорадочный румянец, от чего она сразу помолодела на несколько лет. Божена Зизевская и так, казалось, знала секрет вечной молодости, подобно своему излюбленному вечнозеленому кусту пачули.

– Божена, вам нужно выйти замуж, – ответил я, улыбнувшись.

– Ну уж нет, – усмехнулась Божена Феликсовна. – Не нашлось еще того человека, который бы покорил меня! Мужчины всегда чересчур о себе воображают. И потом, опять же, это светское прозябание…

– Ну, – вновь усмехнулся я, – можно уехать куда-нибудь в глухую тайгу! Вряд ли там придется скучать!

– Яков, ты издеваешься? – Божена бросила на меня взгляд исподлобья и изящным движением ручки поправила золотой завиток.

– Нет, конечно, – покачал я в ответ головой. – Но в Ложу, к сожалению, женщин не принимают. Так что езжайте домой и готовьтесь к очередному светскому рауту. А я пока поймаю извозчика, для того чтобы съездить в театр и переговорить с кем-нибудь из труппы!

– Ладно, Яков, – грустно проговорила Божена, – пока твоя взяла, – и укатила в свой особняк.

* * *

В театре вовсю шла подготовка к вечернему спектаклю, на который должна была съехаться вся светская молодежь. Блестящие офицеры, франтоватые штатские, сливки столичного общества – все они ближе к семи часам вечера отправлялись в театр, чтобы поспеть аккурат перед последним звонком и в лорнет поглазеть на хорошеньких девушек, сидящих в ложах.

Я зашел за кулисы и представился директору театра, с которым однажды виделся на собрании Ордена.

– Ну и ну, Яков Андреевич, какими судьбами? – удивился он.

– Да вот, ищу одного человека, – признался я и рассказал известную мне историю, по возможности соблюдая приличия.

– Так значит, вам нужен Кирилл Левицкой, – пробормотал директор себе под нос. – Отличный был тенор, – заметил он. – Да только никто его уже больше полутора лет не видел. Там еще какая-то амурная история была. Талант, Богом данный! Хотя… Постойте-ка! Видели его как-то в трактире у Гоша!

– Где? Где? – переспросил я.

– У Певческого моста на Мойке, – обрадовано объяснил мне директор. – Вы на премьеру к нам заходите, Яков Андреевич! Итальянская опера!

– Обязательно зайду! – пообещал я ему, отблагодарив.

Когда я выходил из здания театра, к нему уже подъезжали кареты, дормезы и экипажы всякого рода. Начиналась пора закулисных интриг и любовных свиданий. Театральная кутерьма обычно предшествовала ночным развлечениям, ресторанным посиделкам и бальным выездам.

* * *

Итак, мне предстояло съездить в трактир Гоша. Я намеревался поспрашивать там кого-нибудь о Кирилле Левицком. В трактире собиралась весьма колоритная публика, вся сплошь состоящая из местных мошенников и отверженных парий женского пола. Был там у меня и один агент, служивший буфетчиком. Изредка здесь попадались, конечно, и люди приличные, которые забрели сюда по случайности. Но мне почему-то казалось, что Кирилл Левицкой к случайным посетителям трактира Гоша все же не принадлежал. Что-то подсказывало мне, что тенор в последние месяцы стал его завсегдатаем. Я, например, был в курсе того, что за потайной дверью здесь опытными мастерами выписывались поддельные паспорта.

Когда я вошел, взоры присутствующих сразу же обратились именно на меня. Один блондин в очках бросал на меня довольно косые взгляды. Я же искал глазами среди присутствующих кого-нибудь схожего с описанием Кирилла Левицкого. Но никого похожего на певца мне увидеть так и не удалось.

Тогда я обратился к первому встречному в обтрепанном сюртуке с вопросом: где мне найти буфетчика? Но тот только пробормотал что-то невразумительное, пожимая плечами. Мне не оставалось теперь ничего другого, как зайти в эту тайную комнату, дверь которой скрывалась за цветной занавеской.

Я приоткрыл ее и увидел трех громил за столом, которые сразу повскакивали со своих мест. Не успел я и охнуть, как здоровенный рыжий детина яростно схватил меня за шелковый галстук. Я, сам того не зная, оторвал его от вытравливания чернил в каких-то документах хлористой жидкостью.

Какой-то блондин выхватил из-за пазухи пилку, а третий господин весьма приятной наружности схватился за лом. Вот в этот самый момент я пожалел, что не прихватил с собой пистолета и не догадался заехать в свой особняк для того, чтобы взять с собой преданного японца. Я отказался от его настоятельной просьбы сопровождать меня в дом молодой княгини, чтобы тем не испортить дела. Я почему-то боялся, что Варвара Алексеевна испугается его экзотической внешности. Мне и в голову не пришло тогда, что этим же вечером я смогу оказаться в трактире Гоша.

– Господа… – попытался я внести некоторую ясность в сложившуюся ситуацию.

Но в эту секунду кто-то со спины ударил меня чем-то по голове, и я провалился в небытие, не сделав даже попытки воспользоваться своей хваленой индийской тростью.

* * *

– Яков Андреевич, да что это с вами? Кто посмел? – Я чувствовал, что кто-то трясет меня за плечо. Однако голос говорившего доносился до меня глухо, будто издалека. – Да что здесь случилось, черт возьми? – Я узнал, наконец, голос буфетчика Прошки. – Яков Андреевич!

Мне плеснули в лицо водой из стакана. Я наконец сумел-таки приоткрыть глаза. Вокруг меня столпились все те же лица, правда теперь они обрели более или менее миролюбивые выражения.

– А мы думали, что это из Управы от квартального надзирателя человек, – протянул рыжий детина.

Я продолжал сквозь пелену, застилавшую мне глаза, рассматривать всех присутствующих. Но я так и не смог разглядеть, кто же именно ударил меня так сильно по голове. Здесь были только все те же трое да еще мой буфетчик…

Я, наконец, с помощью Прошки смог подняться на ноги с пола.

– Спасибо за радушный прием, – усмехнулся я, сняв с шеи шелковый шарф и приложив его к кровоточащей ране на голове.

– Я этих стервецов! – Прошка погрозил кулаком. – Кто его?.. – сурово обратился он к троице. – За такие дела и вовсе эту вашу контору могут прикрыть!

Прошка знал, что я являюсь в Петербурге лицом влиятельным, правда ему было неизвестно, к какому могущественному братству я на самом деле принадлежу.

– Это его Семен ударил, – ответил рыжий, пожимая плечищами. – Думал, верно, что шпик, вот и…

– Семен? – удивился буфетчик. – С чего бы это? И почему он сбежал? – дивился Прошка. – Испугался чего, что ли?

– Думал, наверное, что насмерть, – ответил блондин. – Мы и сами так вначале подумали, – развел он руками. – Семка только сказал: готов! И был таков!

– Яков Андреевич, – Прошка обратился ко мне, – а вы-то к нам зачем? – удивился он. – Какие у вас в нашем трактире дела? Или искали кого?

– Вот именно, что искал, – отозвался я, усаживаясь на стул.

Рыжий в это время налил мне водки.

– Вот, выпей-ка, господин хороший, – проговорил он с усмешкой, – небось, полегчает!

– И кого же вы ищете? – осведомился Прошка с искренним интересом. Его маленькие серые глазки загорелись от любопытства.

– Мне нужен Кирилла Левицкой, – ответил я. – Бывший тенор из Каменного театра.

– Это артист-то? – усмехнулся Прошка. – Вот, значит, почему Семка… – Буфетчик нахмурился.

– Так, стало быть, его сейчас величают Артистом, – констатировал я.

– Ага, – подтвердил буфетчик. – Только знаете что, Яков Андреевич, Семка давно говорил, что за его подельником кто-то охотится, – сообщил он мне. – А это вы, значит, и есть, – Прошка покачал головой. – Вот он вас и того…

– А где сейчас этот Артист, ты случайно не знаешь? – осведомился я.

– Не-а, – Прошка покачал головой.

– Точно?

– Если бы знал, то вам бы сказал, – заверил меня буфетчик. – Но Семка, кажется, думает, что он вас, Яков Андреевич, в ангелы определил, так что, я полагаю, до поры до времени вы будете в безопасности, – заключил Прошка, – потому что Семка о своем подвиге ему непременно доложит!

– И все же постарайся что-нибудь вспомнить, – попросил я буфетчика.

– Да не знаю я о нем ничего, – отмахнулся Прошка. – Одно только… – буфетчик задумался. – Путается он вроде с какой-то мадмуазель из высшего света…

* * *

Итак, все мои подозрения начинали обретать под собой реальную почву. Осталось только лакея Вяземских поприжать, чтобы он подтвердил, что в тот роковой вечер, когда загорелась гардина, именно Кирилл Левицкой прохаживался в бурнусе под окнами дома. Но для этого я решил все-таки заехать на Офицерскую улицу за японцем Кинрю и прихватить с собой хотя бы дуэльные пистолеты. Насколько мне было известно, сегодня у Вяземских никакого бала не намечалось.

Когда я вошел в гостиную, Кинрю нервно мерил ее шагами, словно посаженный в клетку бенгальский тигр. На него с шифоньерки бесстрастно взирал многорукий Шива из чистого золота.

– Ну, наконец-то, Яков Андреевич, – проговорил он сквозь зубы, – изволили-таки явиться! А то тут Мира напридумывала уже всяких ужасов, как это ей обычно свойственно! И где же вы прохлаждались?

– Мне не нравится твой тон, – отозвался я. – Если ты и далее будешь продолжать в том же духе, – пригрозил я ему, – то я в очередной раз тебя с собой не возьму!

– Что с твоей головой, Яков?! – воскликнула Мира, которая на шум прибежала в гостиную. В ее глазах застыл неподдельный ужас. Она каждое мгновение дрожала от страха, что когда-нибудь меня потеряет.

– Пустяк, – отмахнулся я. Тем не менее она перевязала мне голову шарфом из батиста.

– Да что же все же произошло? – не унималась Мира. – За Луневым надо послать, – уже мягче проговорила она. – Как я устала от этих вечных переживаний за твою жизнь, – индианка обхватила меня руками за голову. На ее длинных ресницах застыли две крупных слезы.

– Не бери в голову, – отшутился я. – Это же все такие мелочи! Помнишь, я как-то называл тебе масонские заповеди? Одна ведь из них призывает нас любить смерть!

– А меня-то ты когда-нибудь будешь любить? – устало спросила Мира. Она опустилась на канапе и уронила голову себе на руку. Волосы густой черной волной рассыпались у нее по плечам.

– Тебе и спрашивать об этом не стоило, – ответил я. – Ты же знаешь мои чувства к тебе. Я предан тебе до гробовой доски! – Этот разговор начинал меня тяготить.

– Вот именно, предан, – грустно повторила индианка за мной, расправляя атласный бант у себя на поясе. – Ты не любишь меня, – мрачно заключила она.

Я невольно подумал, что аппетиты моей индианки растут. Раньше ей довольно было лишь моего присутствия, а теперь она, как и любая женщина, требует безраздельной привязанности, которую я ей дать не могу.

– Ты ошибаешься, – коротко бросил я, прихватив свою трость из бамбука. – Кинрю, возьми с собой пистолеты. Мы едем к Вяземским, – я решительно направился к двери.

– Стреляться, что ли, надумали, Яков Андреевич? – недоуменно осведомился мой Золотой дракон. – С чего бы это? Вяземский-то что натворил?

– Нет, – раздраженно ответил я. – Ты помнишь того лакея, который сопровождал незнакомца в бурнусе? Помнишь, как загорелась гардина в окне?

– Еще бы не помнить, – отозвался Кинрю. – Так я был прав? Он все-таки оказался замешанным в этой истории? – самодовольно осведомился мой ангел-хранитель.

– Похоже, что так, – согласился я и пересказал японцу и Мире все, что случилось со мной у Гоша, а также то, что мне поведала горничная княгини Курочкиной.

– Графиня Мари? – Кинрю не поверил своим ушам. – Да быть такого не может! Этот… – Он не находил слова для точного сравнения. – Эфир, – наконец, проговорил мой японец восторженно. Его влюбчивость порой выводила меня из себя.

– Еще как может, – ответил я.

– Берегите себя, – на прощание попросила Мира, сделав какой-то магический пасс руками нам вслед.

* * *

Я постучался в дверь черного хода. На порог вышел человек в нижнем белье с канделябром в руках. При свечах я узнал в нем того самого лакея, который прислуживал в тот злополучный день. Именно он отказался говорить с нами на следующее утро.

– Господа! Вам чего? – пробормотал он испуганно и начал пятиться назад к двери. – Я сейчас людей позову, – прошептал мужик еле слышно.

– Не в твоих интересах, – сухо ответил я, прицелившись ему в лоб из пистолета.

– Да что же это на свете делается? – запричитал лакей. – Нехристи! Смилуйтесь!

– Ты потворствовал встречам Марии Олениной с господином Кириллом Левицким в стенах этого благословенного дома? – грозно прошипел я.

– Ничему я не потворствовал! – замахал руками лакей. – Только пускал их в свою каморку… – насупился он.

– Так, значит, правда, – ошеломленно проговорил Кинрю, который все еще отказывался верить своим ушам. – В тот день, когда на балу едва не случился пожар, ты проводил через черный ход Левицкого? Это он в белом бурнусе расхаживал здесь во дворе под окнами?

– И что в этом такого страшного? – пролепетал лакей.

– Ничего, – я убрал пистолет. – Вот и все, что требовалось доказать, – мрачно констатировал я.

V

Этой же ночью мне сделалось хуже, моя рана оказалась не такой легкой, как я решил поначалу. Она открылась, и я всю ночь простонал в бреду. Позже Кинрю мне рассказывал, что Мира ни на минуту не отходила от меня, даже когда приехал Алешка Лунев со своим чемоданчиком. Он ни о чем и расспрашивать не стал – сразу взялся за свои хирургические инструменты. В этот раз они даже ни разу не поругались с Мирой, которая выполняла роль сестры милосердия и не смыкая глаз ухаживала за мной.

Очнулся я только на рассвете и первое, что увидел, это были встревоженные глаза моей индианки.

– Ну, наконец-то, – простонала Мира и, словно подкошенная, рухнула в кресло. На нее было страшно смотреть – такой измученной она выглядела.

– Лошадей уже запрягли? – осведомился я, приподнимаясь на постели. Каждое мое движение отдавалось пульсирующей болью в висках. Стены хороводом закружились перед глазами.

– Чего? Чего? – переспросил Лунев, часто-часто заморгав своими белесыми ресницами. – Друг мой, ты, верно, все еще бредишь?

– А что, собственно, происходит? – в свою очередь поинтересовался я. – Мы же должны были утром ехать в Отрадное… А за тобой кто послал? Разве я уже успел распорядиться?

– Без тебя распорядились, – отозвался Лунев. – Ну, надо же, чего несет! – Он облегченно расхохотался. – Кажется, кризис миновал, – заметил доктор уже серьезнее.

– Так это все из-за моей раны? – осведомился я, наконец, начиная понимать, что случилось. – Так не стоит обращать на это особенного внимания, – я пожал плечами. – Нам надо торопиться, пока сестрица Мари не свела Елену в могилу!

– Как бы вас, Яков Андреевич, в могилу не свели, – Мира подчеркнуто обратилась ко мне на «вы».

– Нет уж, дружочек, подождем пару дней, – ответил доктор, – а вот как полегчает, тогда и поедем! В имении за Элен есть кому присмотреть, – добавил он. – Граф Владимир, Наталья Михайловна…

– Сестрица Мари, господин Кузнецов, певец с псевдонимом Алекс… – продолжил я.

– А ты не мог бы подробнее? – поинтересовался Лешка. Ему-то еще не была известна история с тенором из Каменного театра.

Тогда я пересказал ему все, что мне удалось выяснить за последние дни.

– Что-то я тогда не совсем понимаю роль Кузнецова, – задумчиво проговорил Лунев, когда я замолчал. – Неужели он потворствует связи своей невесты? Не верится что-то!

– Об этом нам еще и предстоит узнать в имении, – ответил я. – Но мне кажется, что ему обо всем неизвестно. Он, конечно, заинтересован в том, чтобы графиню Елену признали недееспособной, да и свадьбу ее с Раневским он расстроил намеренно, но вот насчет роли Артиста Кузнецов вряд ли осведомлен… Впрочем, там будет видно!

– Интересно, Наталья Михайловна в какую сторону смотрит? – вставила свое слово Мира. – Вряд ли она, в случае чего, отважится вступиться за падчерицу… Ведь если дело откроется, ее дочери каторга светит! Свести с ума родную сестру…

– Ну, это еще доказать надо, – заметил я.

– А если ее этот Артист убьет? – настаивала на своем Мира. – И они обставят все это как самоубийство?

– Ты вынуждаешь меня поторопиться в Отрадное, – ответил я.

Золотой дракон бросил на индианку убийственный взгляд.

– А я поеду с вами в Отрадное? – осведомился Лунев, вымыв руки. Мира подала ему полотенце.

– А без вас, господин доктор, я его туда и вовсе не отпущу, – сурово ответил мой ангел-хранитель. Мне стало казаться, что Мира и Юкио Хацуми в моем собственном доме решают все за меня.

– Разумеется, ты с нами едешь, – ответил я в свою очередь Алешке, – но только вовсе не из-за меня, а из-за того, что Елене Олениной может потребоваться твоя помощь! Я не уверен, что за ней ухаживает знающий врач… Я вообще ни в чем не уверен! Мира, ты когда-нибудь встречалась с Мари, Кузнецовым или Натальей Михайловной? – обратился я к индианке. Графа Владимира в расчет я не брал. Он видел Миру мельком и то только ночью, когда кто-то поджег деревянный флигель Олениных. Вряд ли граф узнает ее.

– Нет, – не раздумывая ответила индианка. – А что?

– Мы выдадим тебя за цыганку, которая отстала от табора, – поделился я своим планом с друзьями. – Тебя поселят в людской. Так нам больше удастся в имении выведать. Ты не против?

– Разумеется, нет, – устало вздохнула моя индианка.

– Иди спать, милая, – улыбнулся я ей.

* * *

Через несколько дней мы тронулись в путь. Имение Олениных располагалось неподалеку от Петербурга. Только вот Миру предварительно понадобилось переодеть, для этого я вместе с Луневым съездил в Новую деревню, где остановились цыгане. Мне хотелось, чтобы в Отрадном все выглядело как можно более правдоподобным. Миру мы тоже взяли с собой, да она и не возражала. Ей хотелось проводить со мной по возможности больше времени.

Седовласые цыганки запели сладкими голосами:

«К нам приехали родные, наши гости дорогие…» – Лунев щедро разбрасывался ассигнациями. Его в таборе знали, похоже, он нередко проводил здесь знойные ночи.

Мне невольно вспомнились отзывы о глубоком, красивом теноре Левицкого. Надо же, выискался упырь!

«Ай да конавела претро дело…» – Молодая черноволосая цыганка собирала серебро, звенящее на подносе. Моя Мира внимательно прислушивалась и приглядывалась к тому, что происходило вокруг. Некоторые цыганки бросали на нее ревнивые взгляды пронзительных черных глаз. Мне показалось, что она превосходила их красотой – такая же черноглазая, с живым блеском в глазах, стройная, с удивительно прекрасными чертами лица, смуглой бархатной кожей, узкими запястьями и длинными пальцами, которыми только совсем надавно научилась перебирать звенящие струны гитары.

– Помочь надо, гости дорогие? – спросила молодая цыганка с золотыми кольцами, которые раскачивались в ушах. – Поможем, – весело пообещала она, придирчиво оглядев индианку с головы и до пят.

– Наша она, – вынесли вердикт старые цыганки, будто достоверно знали, из какой страны моя Мира, чувствовали ее жаркую кровь и, возможно, даже ее способность к предвидению. Моя индианка не хуже любой из этих цыганок с низкими голосами и черными как вороново крыло волосами могла предсказать прошлое, настоящее и будущее любого из нас.

– Зов предков, – прошептал мне Лунев на ухо.

– Наверное, – пожал я плечами.

Молодая цыганка увела Миру в шатер. Я было ринулся за ней, но доктор остановил меня.

– Они ей ничего плохого не сделают, – заявил он уверенно, – а ты только помешаешь, если пойдешь!

Я послушался и остался ждать. Теперь я, кажется, начинал понимать индианку, которая каждую секунду своей жизни проживала в страхе за меня.

Наконец, Мира вышла из шатра в длинной юбке с оборками, в узкой блузке, плотно облегающей высокую грудь, звеня кольцами серег, с густыми монистами из серебряных монет на груди, вперемешку со стеклянными бусинами.

Черные волосы моей индианки были распущены, их едва прикрывал газовый шарф, смоляной завиток на виске притягивал взгляд будто магнитом, рукава разрезные, на плечах – цветастая шаль.

– Мира, – прошептал я завороженно. – Милая моя Мира!

Даже пристрастный Лунев соглашается:

– Хороша! Ох, как хороша! – Алешка даже хлопнул меня по плечу.

Индианка интуитивно почувствовала, что что-то во мне изменилось по отношению к ней. Ее черные глаза лучились от счастья. И счастье это было такое томительное и глубокое, что все мы понимали, что вечно оно продолжаться не может. Но от этой мысли никому грустно не было, мы пили шампанское, которое цыганки подносили нам, громко смеялись, подпевали сладкоголосому хору и собирались в путь – выручать Елену Оленину.

* * *

Ночью мы беспрепятственно миновали усадебные ворота и устремились к родовому гнезду семейства Олениных. Здесь-то когда-то и зародилась легенда о вампире, преследующем несчастных женщин, которые должны были пострадать за свою прародительницу, отвергнувшую когда-то чью-то любовь, пылкую и страдальческую, повлекшую за собой самоубийство – смертный грех, самый страшный… Самоубийц не хоронят на освященной земле, вот и бродят их души по свету в поисках утешения или… отмщения!

«Рок» – такая надпись все время появлялась на стене у Элен, будто бы сделанная не чем-нибудь, не какими-то там чернилами, а – человеческой кровью!

Я вышел из дормеза, который порядком поистрепался в дороге. Следом за мной из дорожной кареты выбралась Мира, одетая цыганкой, Кинрю, вооруженный своим кольцом со спицей и пистолетами, и доктор Лунев со своим чемоданчиком.

Мы направились по аллее к усадьбе.

– Какой великолепный дом, – восхищенно шепнула Мира.

– Да, – я кивнул. – Настоящий дворец!

Видела бы она еще хоромы мальтийского бальи Елагина!

– Интересно, что нам сейчас пропоет Наталья Михайловна, – усмехнулся японец, который так и не изменил своего нелестного мнения касательно овдовевшей графини.

– Думаю, что будет скандал, – отозвался я. В этот самый момент мы услышали выстрел. Чья-то тень в мужском костюме промелькнула за белевшей в лунном свете скульптурой льва.

– Кто там? – крикнул я. – Что происходит? – Первой моей мыслью было, что стреляли в Елену Оленину.

– Кажется, сбежал кто-то, – дрогнувшим голосом шепнула мне Мира. Она прижалась ко мне всем телом, как бы ища защиты.

В эту секунду я увидел Елену, которая словно приведение вышла из уединенного садового грота на усадебную дорогу. В одной ее руке дрожала на ветру сальная свеча, другой графиня сжимала мушкетон – кавалерийское ружье с коротким стволом. На лице графини застыло выражение смертельного ужаса. Я изумился: как она вообще смогла выстрелить из него!

Мне показалось, что эту сцену я уже видел однажды, словно причудливая память вернула меня в картину из прошлого. Мне вспомнилось, как мы с графом Олениным поджидали вампира Алекса в том деревянном флигеле, который чуть позже сгорел жарким пламенем, и в поджоге его обвинили несчастную графиню Элен. Теперь я был уже практически на все сто процентов уверен, что Елена не поджигала его…

– Что с вами, графиня?! – воскликнул я. – Да бросьте же вы это ружье! – видно было, каких усилий ей стоило удерживать оружие в ослабевших руках. На лбу у нее застыли капельки холодного пота.

– Яков Андреевич? – прошептала Элен. – Как вы здесь оказались? Не может быть! Там… – пролепетала она, ткнула пальцем куда-то вдаль и как подкошенная рухнула на траву. Я проследил за ее жестом, он как раз указывал в сторону белевшей скульптуры. Но фигура мужчины исчезла, растворилась во тьме. Так что страхи Элен оказались весьма осязаемыми.

Мира, повинуясь голосу сострадания, бросилась к ней. Лунев было поспешил в ту же сторону, но в этот момент где-то залаяла усадебная собака, и несколько мужиков с факелами выбежали из маленького деревянного домика, который был скрыт в лесочке. Поэтому-то мы его, ошеломленные увиденным, сначала и не заметили.

– Вот не было печали, – заметил я. Мне вовсе не улыбалось сражаться с разъяренной толпой. Тем более что у меня еще не стерся из памяти недавний инцидент, случившийся со мной на Фонтанке в трактире Гоша. Благо рана оказалась не очень серьезная…

– Стреляли! – крикнул кто-то в толпе. – Сюда! На барышню напали! На Елену Александровну? Нет, кажись, на Марию! А может, и на обеих сразу… На помощь звали!

Я заметил, что мужики были вооружены дубьем, вилами и граблями. Это мне понравилось еще меньше. Но я утешал себя тем, что в этот раз со мной мой ангел-хранитель. Кинрю обвел толпу пристальным взглядом холодных глаз.

– Что-то мало эти ребята смахивают на нечисть, – пробормотал он себе под нос, судя по всему, просчитывая в мыслях ситуацию. Ибо одной из главных своих добродетелей мой Золотой дракон считал невозмутимость. Его и впрямь мало что могло вывести из себя. Разве что мой уход из дома неизвестно куда в неурочное время…

– Мы из с Санкт-Петербурга с визитом к Олениным, – я попытался объясниться. Однако мои слова успеха не возымели. Скорее, наоборот, крестьян они только раззадорили.

– Разбойники! Лихоимцы! Грабители! – крикнул какой-то особо рьяный крестьянин в не подпоясанной белой рубахе и первым ринулся в бой. Да и остальные от него не отставали. Лунев подхватил ружье, брошенное Элен, и в отчаянии решил уже было отстреливаться, словно на поле брани, как Кинрю издал какой-то одному ему ведомый боевой клич и ринулся в драку, вооруженный только своим редкостными боевыми умениями.

У самого рьяного крестьянина он выбил из рук дубье. Одной ладонью ударил ему под дых, а потом ногой в лаковом сапоге зарядил в поджарый живот.

Мужик охнул от неожиданности, застонал, обхватил руками худое брюхо и навзничь свалился наземь.

– Наших бьют! – заорал один из нападавших и получил точный удар в лоб от моего Золотого дракона. Мужик захрипел и свалился вслед за своим товарищем. Я даже не успел проследить, как Кинрю оказался на этом месте – такими стремительными были его движения. Иногда мне казалось, что японец умеет летать.

Дворовые мужики стали медленно отступать. Один правда бросил со всей силы в японца вилами, но мой самурай ловко увернулся и метнул в него колечко со спицей, пригвоздившей ладонь мужика к соседнему дереву.

Алеша Лунев все-таки выстрелил, но, правда, в воздух.

– Господи Иисусе Христе, – простонал пригвожденный. Тогда только Кинрю обвел мужиков тяжелым взглядом из-под низко наплывших над восточными глазами коричневатых век, как бы спрашивая: ну, кто на новенького?!

Желающих, однако, среди оленинских дворовых мужиков так и не оказалось. Тогда Кинрю вернул себе свое кольцо со спицей, обтерев кровь с нее об чью-то рубаху.

Мира тем временем расшнуровала лиф пеньюра графини, чтобы той стало легче дышать. Она поразилась мраморной белизне ее кожи, которая казалась в лунном свете голубоватой из-за того, что просвечивали синеватые жилки.

Элен открыла голубые глаза. Они казались мутными, как у младенца.

– Кто вы? – тихим голосом спросила она. – У меня снова галлюцинации? – похоже, Мари окончательно удалось убедить сестру в том, что он безнадежно больна. – Откуда цыганам взяться в нашем имении? – Она бросила на Миру недоуменный взгляд из-под черных ресниц.

Мира не ожидала сейчас вопроса из уст Элен и несколько растерялась.

– Я-я… – индианка пыталась сообразить что-то на ходу.

– Саша отстала от табора, – ответил я, – и мы взяли ее с собой. Я назвал первое имя, которое пришло мне на ум.

– А-а, – понимающе проговорила Элен и попыталась подняться. Но выглядела она хуже некуда, казалось, что с того момента, как мы встречались с ней в Петербурге, миновало несколько лет. Сил ей, разумеется, не хватило, и она вновь упала на руки к Мире. Лечение, проводимое местным доктором, явно не шло ей на пользу.

– Что они с ней сделали? – ужаснулась моя индианка. – Эта женщина словно восстала из гроба.

– Запугали какой-то нечистью, – коротко бросил я. В этот момент я заметил, как из барской усадьбы с фонарями в руках выбежали еще несколько фигур. Как мне удалось разглядеть, это были сам граф Оленин Владимир Александрович, который нес в руках пистолет с вырезанным ложем, и его приемная матушка Наталья Михайловна, всю дорогу путавшаяся в длинных полах капота. На голове у нее был ночной кружевной чепец, завязанный под подбородком лиловыми лентами. За ними шла графиня Мария Александровна в каком-то светлом платье, подвязанным под грудью кашмирским шарфом, в сопровождении своего жениха в мундире. Я почти не удивился тому, что увидел его. Надо было предполагать, что в полку он выспросит отпуск. Ведь здесь решалось дело о наследстве его невесты… К тому же, когда процессия с фонарями чуть поравнялась с нами, мне удалось разглядеть еще одну фигуру. Это был молодой человек лет двадцати пяти, в штатском костюме и с докторским саквояжем, которого я не знал.

Мы с Луневым переглянулись. Мира поймала наш взгляд и тоже обратила внимание на этого странного доктора, лечению которого, судя по всему, и подвергалась Елена Александровна. Моя индианка невольно вздрогнула. Видно, представила, каково это – оказаться в руках такого вот эскулапа… Она механически перевела взгляд на измученную Элен, которая, казалось, была больна каким-то страшным, смертельно опасным заболеванием. Она сильно похудела, сильнее осунулась с лица и выглядела изможденной, словно чахоточная нищенка из благотворительной больницы. На шее у нее по-прежнему висел осиновый крестик, вызывавший во мне какое-то щемящее чувство жалости.

– Господин Кольцов?.. – Наталья Михайловна непроизвольным движением холеной руки с узловатыми пальцами схватилась за сердце. В этот момент в моей голове впервые появилась мысль, что совесть у вдовы нечиста. При виде меня и Лунева на ее моложавом лице отразилось такое явное разочарование, что скрыть его было бы попросту невозможно. – Я же… – графиня поморщилась, – то есть Владимир Александрович дал вам ясно понять, что ваше присутствие здесь неуместно! Вы только травмируете Элен! – визгливо вскричала она. – Боже мой! У нее ружье! – Наталья Михайловна только что заметила мушкетон, брошенный на траву Луневым. – Она стреляла! – ужаснулась графиня. – Это переходит какие-либо границы!

Я решил, что графиня могла покрывать свою дочь, задумавшую злодейство.

– Яков Андреевич, я же говорил вам, – неловко начал Оленин. – Мы не семейном совете сочли, что…

– Я помню, – в ответ отозвался я. – Но мы приехали навестить больную, – пытался я оправдываться. – И доктор Лунев проделал весь этот длинный путь, чувствуя себя ответственным за судьбу своей пациентки! – Из головы у меня не выходили слова Ивана Сергеевича Кутузова. Графиня Оленина не могла пойти на открытый скандал. К тому же вряд ли она желала привлечь к своему семейству еще больше внимания…

– Она не ваша пациентка, доктор Лунев, – поджала тонкие обескровленные от волнения губы Наталья Михайловна. – У нее новый врач, – выдавила она из себя.

– Ну, разумеется, – горько усмехнулся Алешка.

Овдовевшая графиня предпочла проигнорировать его усмешку, дабы не нарваться на какие-либо нелицеприятные заключения. Она не могла не видеть, что сотворили с ее хорошенькой падчерицей за такой предельно короткий срок.

– Но вы же не отправите нас в обратный путь этой же ночью, – проговорил я невесело. – Мне думается, что в обществе ваш поступок покажется, мягко говоря, странным.

Наталья Михайловна сглотнула ком в горле.

– Пройдемте в дом, – неохотно проговорила она, – и там все обсудим. – Ее глазки неприятно забегали. – Что с Элен? – графиня, наконец, поинтересовалась приемной дочерью. – Мне кажется, что ее недуг прогрессирует, – скривилась она.

– Я как раз собираюсь ее осмотреть, – ответил молодой эскулап. Он склонился над девушкой. Мне с трудом удалось удержаться от того, чтобы не остановить его. Я невольно сравнивал его со змеей, которая готова была вот-вот ужалить свою беззащитную жертву.

– Что с ней, Дмитрий Степанович? – осведомилась Мари. – Снова один из этих ее жутких припадков? – предположила она. – Надо же, как вы нас всех удивили, Яков Андреевич!

«Так, значит, Дмитрий Степанович», – отметил я мысленно.

– По-видимому, – да, – отозвался доктор. – Кажется, Элен в очередной раз вышла поохотиться на упыря, на этот раз прихватив с собой ружье из отцовского кабинета, – констатировал он не без иронии.

– С каждым разом это становится все опаснее, – проговорила Мария Александровна, опираясь о руку своего жениха.

– Да, – согласилась Наталья Михайловна. – Надо скорее решать вопрос об опеке! А это кто еще? – Она брезгливо кивнула в сторону Миры. – Что за девица? – Черные соболиные брови вдовы сошлись у прямой переносицы. – Цыганка, что ли? Своих нам вампиров мало? Где вы нашли эту особу?

– Это Саша, она отстала от табора, – вновь пустился я в объяснения. – На обратной дороге мы отвезем ее в Петербург, – пообещал я Наталье Михайловне. – А пока, дорогая графиня, вы бы не могли позволить ей разместиться в девичьей? Она прекрасно поет!

Я заметил, какой масляный взгляд бросил на Миру Константин Кузнецов. Мне так и захотелось съездить ему по физиономии. Вот если бы только не Элен…

– Ну, хорошо, – сквозь зубы проговорила графиня. – Если только вы не задержитесь здесь более нескольких дней, – Наталья Михайловна уже не пыталась скрывать своей неприязни. Она туже завязала под подбородком лиловые ленты ночного чепца.

Лунев взял на руки бедняжку Элен, которая все еще была в беспамятстве от пережитых волнений.

– Я ее донесу, – произнес он безапеляционным тоном. – Да она холодна, как смерть! Бедняжка!

– Вампиры, чего ж вы хотите? – развела руками Мари. Мне оставалось только дивиться ее ледяному самообладанию.

По парковой аллее мы направились к великолепному двухэтажному усадебному дому с колоннами. За нами побрели и присмиревшие мужики, сообразившие, наконец, что натворили что-то не то и приняли нас совсем не за тех, кем мы на самом деле являлись. Однако ни граф, ни графиня не обратили на их оплошность никакого внимания.

– Осторожнее, – проговорил Кузнецов, – здесь совсем неподалеку пруд. Главное не сбиться с аллеи. А-то и выкупаться недолго в такую-то непогоду! – Да уж, ветер и впрямь дул все сильнее.

Мы миновали несколько деревянных построек и вышли в парк, изобилующий клумбами, беседками, всякого рода галереями и гротами. Часть дворни осталась в парковом домике, а часть направилась с нами к усадьбе.

– Красота-то какая, – прошептала мне на ухо Мира. Я впервые взял ее с собой в усадебное имение.

Наталья Михайловна обернулась и смерила нас презрительным взглядом, вообразив, что цыганка Саша – моя любовница. Впрочем, она была недалека от истины, если не учитывать некоторых обстоятельств, которые, слава Богу, в голову ей взбрести никак не могли!

Сережки индианки в ушах на ветру звенели, позванивали так же ее мониста, казалось, что все происходит будто в каком-то сне…

Наконец мы поднялись на крыльцо, которое вело в небольшую прихожую, предварявшую целую анфиладу комнат и центральную лестницу. Кинрю и Мира с искренним любопытством осматривались по сторонам. Прихожая была заставлена кадками с померанцами, лаврами и лимонами.

– Целая роща! – подивился Кинрю.

На первом этаже в основном располагались помещения для прислуги. Направо была маленькая комнатка, где жили лакеи, из нее попахивало ваксой, клопами и прогорклым салом. Однако казалось, что никто из обитателей Отрадного этого не замечал. В ней скрылись те мужики, что миновали вместе с нами усадебную аллею. Чуть дальше по темному коридорчику как раз располагались двери девичьей.

– Тебе сюда! – едва кивнула моей Мире графиня.

Индианка понимающе улыбнулась мне одними только глазами, игриво повела плечиками и шагнула за кисейную занавеску. Она окончательно вошла в роль и мне даже показалось, что игра ей понравилась. Мы же направились к лестнице, которая была убрана богатым ковром.

– Яков Андреевич, – проговорил граф Владимир, – я вас размещу в комнатах для гостей. Вы не возражаете?

– Как вам будет угодно, – смиренно в ответ отозвался я.

Мы вошли в большую гостиную. Лунев положил Элен, которая все еще не пришла в себя, на низкую оттоманку, подложив ей бархатные подушки под голову. Местный эскулап присел рядом и картинно начал считать ей пульс, изредка поглядывая на часы на цепочке.

Мраморная гостиная с многочисленными зеркалами в золоченых простенках была обставлена мебелью красного дерева. Из светильников, убранных хрусталем, лился неяркий, интимный свет.

От обилия свечей здесь было очень жарко, но я думал, что это только пойдет на пользу окоченевшей Элен Олениной.

Возле окна стоял огромный роскошный рояль. Я невольно подумал, что он обязательно бы понравился Мире.

Я внимательно рассматривал доктора, колдовавшего над Элен. Теперь, при свете, мне хорошо были видны его лицо и фигура. Это был высокий брюнет с почти правильными чертами лица, сросшимися у переносицы бровями, тонкими губами и узким разрезом ярко-синих прозрачных глаз. Очень хорош собой! В общем его внешность совпадала с тем описанием, которое Ася дала артисту Левицкому… Только черных усов не хватало! Но ведь усы можно было и сбрить!

– Что это вы на меня так смотрите? – встревоженно осведомился доктор.

– Просто любуюсь, как вы лихо со своей работой справляетесь, – ответил я. Мне показалось, что пальцы у мнимого эскулапа слегка задрожали. Похоже, что Левицкой почувствовал все-таки что-то неладное. Он, видимо, отличался тем инстинктивным чутьем, которое встречается у закоренелых мошенников, чувствующих опасность задолго до ее реального приближения.

– Я думаю, что Элен следовало бы отнести в будуар, – задумчиво проговорила Мария Александровна, теребя смоляной завиток у виска. – Ей, кажется, все еще плохо, – она окинула сестру внимательным взглядом бархатных глаз.

Тем временем Елена с трудом приполняла веки и затуманенным взглядом осмотрелась вокруг себя.

– Мне это все приснилось? – она немигающими глазами уставилась на мнимого доктора. – Хотя… – Элен перевела взгляд на нас с Луневым. – Значит, это была правда? – прошептала она. – Машенька, я видела его! Видела! Правда, в этот раз он мне ничего не сказал, но я едва не застрелила его! – ее обессиленная рука упала.

– Пожалуйста, Елена Александровна, примите успокоительное, – проговорил синеглазый эскулап. Он налил в серебряную ложку из продолговатого флакончика какую-то микстуру со странным запахом и протянул ложку своей пациентке. Она покорно приняла ее дрожащими пальцами и опустила ее к себе в рот. Елена немного поморщилась, глотая микстуру, но не пожаловалась, безропотно принимая все, что выпало ей на долю.

– Теперь, Елена Александровна, вам станет значительно легче, – уверенно проговорил Левицкой, которого Мари нарекла Дмитрием Степановичем. Он убрал флакончик с микстурой в свой саквояж.

– Наверное, – с сомнением улыбнулась графиня Элен. Какое-то время она смотрела еще в потолок, но через несколько мгновений впала в болезненное забытье. Ее веки подрагивали, со стороны казалось, что Елене Александровне снятся кошмары.

– По-моему, ваше лекарство не подействовало, – заметил я. Я уже не сомневался в том, что это лекарство имело не целительный, а скорее обратный эффект.

– Вот увидите, скоро ей станет лучше, – пообещал доктор. Я посмотрел на Лунева, который только пожал плечами. Алешка внимательно наблюдал за действиями «коллеги».

– Вы позволите мне перенести ее в спальню? – осведомился он у Наталья Михайловны.

Графиня нехотя согласилась. Она позвала лакея Макара, который должен был показать приезжим господам путь в комнату двух сестер. С некоторых пор сама Мария Александровна разделяла будуар с больной Еленой.

Будуар сестер Олениных представлял из себя довольно большую комнату, разделенную на две половины лепным альковом. Одна из этих двух половин и являла собой истинно будуар, а другая – собственно спальню. Хотя грань этих двух помещений была едва различима. Мягкий персидский ковер был расстелен во всю длину этой комнаты, стены которой были обиты выпуклым нежно-розовым шелком, окна завешаны кружевными гардинами. Будуар был обставлен ореховой мебелью. Трюмо под роскошным пологом из брюссельского кружева заставлено разнообразными ларчиками и безделушками, из-за приподнятой занавеси алькова виден огонек, играющий в камине, облицованном мраморной плиткой, и пышная, роскошно убранная постель.

Однако я обратил внимание, что здесь не было ни одной розы. Очевидно Мария Александровна не любила эти цветы. Зато везде, где только было можно, стояли кадки с колючими померанцами, которые, видимо, в больном воображении графини Элен играли те же функции, что и розы.

Наталья Михайловна перехватила мой взгляд.

– Элен уже сплела свадебный венок для вампира, – вздохнула она.

Мы переложили Елену Александровну на постель. Утопая в белоснежных шелках, ее белое лицо казалось еще бледнее.

– Ну вот и славно, – проговорил эскулап, снова посчитал пациентке пульс, который оказался слегка учащенным, и предложил всем посторонним покинуть комнату.

Элен и на самом деле выглядела так, будто ее кошмары рассеялись. Лицо графини наконец приобрело умиротворенное выражение, но от этого она совсем уже стала походить на покойницу.

– Идемте, Яков Андреевич, – проговорил Оленин, прикрывая за собой комнату двух сестер. – Я провожу вас каждого в свою комнату. Места в этой огромной усадьбе хватит на всех, – улыбнулся он, разводя руками по сторонам.

– Вы не могли бы отвести нам одну комнату на двоих? – осведомился я, кивнув в сторону своего ангела-хранителя. Японец цепким взглядом осматривал мебель.

Граф Владимир пожал плечами:

– Как вам будет угодно, но…

– Я привык, что Кинрю обычно исполняет обязанности моего камердинера, – объяснил я Оленину. – Без него я буду чувствовать себя неуютно!

– А как вы, доктор? – граф бросил на Алешу Лунева пытливый взгляд. – Я надеюсь, вы-то хотя бы захотите воспользоваться плодами цивилизации? – усмехнулся он.

– Ну, разумеется, – согласился Лунев, – только где-нибудь по соседству!

– Конечно, конечно, – кивнул граф Владимир. – Я вижу, что вы с господином Кольцовым, ну… не разлей вода! Мне кажется, вам вполне подойдут эти апартаменты, – Оленин указал Луневу на дверь.

Лунев поблагодарил хозяина и вошел в свою спальню.

– Утром увидимся, – улыбнулся он и прикрыл дверь за собой.

– Яков Андреевич, мне нужно с вами поговорить, – произнес граф Владимир, когда я потянул за дверную ручку комнаты, отведенной нам с Золотым драконом.

– Разумеется, – я кивнул, оглядевшись по сторонам. Мне не хотелось, чтобы нас услышал кто-то еще. Особенно я надеялся, что нас не застанут врасплох Мари с эскулапом или Наталья Михайловна. – Иван Сергеевич объяснил мне суть ситуации, – заметил я.

– Да, – Оленин кивнул, – извините меня, я вынужден был говорить с вами в непозволительном тоне, но…

– Я все понимаю, – перебил я его. – К тому же Кинрю вы можете доверять, он полностью в курсе событий, – добавил я.

– Тогда пройдемте в мой кабинет, – предложил Оленин, на что я незамедлительно согласился. У графа могли появиться какие-нибудь свежие новости относительно этой странной истории. В конце-концов, он почти не расставался с сестрой. Меня смущало только одно, что Владимир вряд ли сможет заподозрить в чем-то неблаговидном свою сводную сестру. Я, в принципе, был морально готов к его яростному сопротивлению в отношении правды, которая, как я прекрасно понимал, должна была показаться графу Оленину невыносимо горькой и страшной…

Обстановка усадебного кабинета Оленина была достаточно строгой и сильно не отличалась по стилю своего убранства от петербургского.

Кабинет был обставлен овальной мебелью красного дерева. Правда диван оказался обит какой-то выпуклой тканью темно-вишневого цвета.

Стены графского кабинета были обтянуты изумрудно-зеленым шелком и обвешаны коллекционным оружием. На секретере – несколько трубок с искусными чубуками и старинная табакерка. А также перо и чернильница. Неужели и граф балуется письмом? Я заметил на полке том «Робинзона Крузо».

Я опустился в удобное кресло, Кинрю устроился напротив меня. Мы приготовились внимательно слушать. Владимир Оленин закурил и тоже присел на стул.

– Признаться, – проговорил Оленин, выпуская в потолок колечки сизоватого дыма, – я очень рад вашему неожиданному визиту, – улыбнулся Владимир. – Я уже и надежду всякую потерял, подумал, что вы, Яков Андреевич, это гиблое дело бросите, – развел руками гвардеец. – Выходит, что моя сестра на самом деле больна. Ведь вы видели ее состояние… – тяжелый стон вырвался из его груди. – Элен для меня самое дорогое существо на свете. Ближе ее у меня нет никого, – граф отложил в сторону трубку. – Но ее состояние ухудшается с каждым днем… Вы сами могли это видеть! Каково? А? Бегать ночью с ружьем по парку?!

– Но я лично видел фигуру, мелькнувшую в темноте, – отозвался я, выслушав словесную тираду графа Оленина, полную горечи.

– Вам показалось, – засомневался граф. – При полной луне мало ли что может привидеться!

– Я тоже видел эту фигуру, – вставил свое слово молчаливый Кинрю.

У меня только не укладывалось в голове, как лже-доктор мог находиться сразу в двух местах одновременно. Хотя у него могли иметься сообщники… Взять хотя бы того Семку, что у Гоша пробил мне голову. Он вполне мог успеть в Отрадное к этому времени.

– Вы всерьез полагаете, что кто-то намеренно сводит Элен с ума, – граф часто часто заморгал своими ресницами. – Но если это так… – он уставился на меня в упор, – то кому это выгодно?!

– Кто больше всех добивается опеки над графиней Элен? Кому в случае признания умственного расстройства вашей сестры перейдет ее часть наследства?

– Но больше всего хлопочет об учреждении опеки над Еленой Наталья Михайловна, – хрипло выговорил Владимир. – Не хотите же вы сказать?.. – Его светло-голубые глаза округлились от ужаса.

– Я пока не могу сказать ничего определенного, – пожал я плечами. – Но почему вы не вызоветесь в опекуны? – осведомился я. – Мне кажется, что это было бы вполне логично. Как старший брат вы…

– Я уже думал об этом, – перебил меня граф. – Но Наталья Михайловна привела один веский довод. Я человек военный, – развел руками гвардеец, – мало ли что со мной может случиться? И что тогда будет с усадьбой, да и с самой Элен?

– И кто же выбран опекуном? – полюбопытствовал мой японец.

– Мари и ее будущий муж, – ответил Оленин.

– Ах, вот оно как, – протянул я задумчиво.

– Вы не доверяете Кузнецову? – предположил граф Оленин.

– Не вполне, – ответил я немного уклончиво. – Мне кажется, что он намеренно расстроил свадьбу Элен с Раневским!

– Нет, это полная чушь, – отмахнулся граф. – Он же порядочный человек, да и богатый к тому же!

– Ну, у меня кое-какие иные сведения на его счет, – ответил я и поделился ими с Олениным.

– Кто бы мог подумать?! – воскликнул граф. – Неужели он водит за нос Мари? Почему в случае своего банкротства он не заставит Раневского расплатиться по векселям?

– Я полагаю, что только для того, чтобы он держался подальше от вашей сестры Элен, – ответил я. – Он держит Раневского в руках, пугая его долговой ямой…

– Значит, Кузнецов через Машеньку подбирается к нашему состоянию! Каков подлец! Играет судьбой Елены… Да я его к барьеру!

– Подождите, не горячитесь, граф, – я положил ему руку на плечо. – Это еще требуется доказать! И потом здесь могут быть задействованы другие участники…

– Кого вы имеете в виду? – насторожился граф.

– Я еще ни в чем не уверен, – ответил я. – Я еще раз прошу вас чуть-чуть подождать, – я поднес к глазам табакерку и начал ее рассматривать.

– Спать очень хочется, – заметил Кинрю.

– Идемте, я провожу вас, – отозвался Оленин.

* * *

Утро следующего дня выдалось на редкость теплым и солнечным. Казалось, что все, что мы видели прошлой ночью в усадебном парке, было всего лишь навеяно дурным сном.

Мой Золотой дракон высунулся в окно.

– А здесь очень красивое место, – заметил он. – Парк, клумбы с поздними астрами, мраморные беседки, аллеи тенистые, скульптуры, пруд, галереи, увитые деревьями, – проговорил японец мечтательно, – почти как в моей стране… – Мне показалось, что в его голосе прозвучали какие-то ностальгические нотки. Такие интонации я слышал от Юкио впервые. К тому же я никак не мог взять в толк, чем дворянская усадьба могла напомнить ему Японию.

– К завтраку, верно, уже пора, – я попытался настроить японца на другую волну.

Мы с ним переоделись и вышли в столовую, где нас за сервированным уже по всем правилам столом дожидался Алешка Лунев и все домочадцы. Даже Элен нашла в себе силы по случаю нашего приезда выйти из своей комнаты. Сегодня она выглядела лучше обычного, хотя была все так же бледна. Одета она была легкое платье из прозрачного лилового флера, перехваченное под грудью бархатной лентой, отчего графиня выглядела почти невесомой. Ее запястья казались почти прозрачными на свету.

Напротив нее сидела слегка располневшая Мари в темно-коричневом платье с колоколообразной юбкой, которые совсем недавно вошли в парижскую моду. Янтарные серьги удивительно шли к ее темно-карим глазам.

Возле каждого из присутствующих стоял навытяжку лакей с тарелкой, которых в честь нашего, пусть и не слишком приятного для графини Натальи Михайловны, приезда обрядили в парадное дезабилье.

– Ну, наконец-то, – ехидно протянула Наталья Михайловна. – Как спалось, Яков Андреевич? Кошмары не мучили? Вампиры, упыри, оборотни… – Она бросила на падчерицу убийственный взгляд.

– Матушка, как вы можете, – еле слышно прошептала Элен и выронила из рук серебряную вилку, которая со звоном упала на пол и была тотчас убрана одним из расторопных лакеев.

Я было удивился, почему здесь нет Миры. Но вовремя вспомнил, что моя индианка в имении на положении прислуги и завтракает, скорее всего, в девичьей на первом этаже или и вовсе на кухне, которая располагалась в деревянной избе во дворе. Я вообще удивлялся, как в этой усадьбе помпезная роскошь запросто уживалась с привычками и обычаями прошлого века.

– Дорогая Элен, расскажите же нам, что же с вами творится? Почему вы отважились этой ночью выйти в парк, да еще с мушкетоном? – обратился я к девушке, которая была ни жива ни мертва.

– Я должна признать, Яков Андреевич, – с трудом выговорила Елена, что каждый вечер слышу странные голоса, – она развела руками. – Здесь Алекс стал являться ко мне еще чаще, чем в Петербурге! – Губы Элен исказило подобие робкой улыбки. – Теперь я и сама понимаю, что… – подбородок Элен задрожал, – не здорова, – наконец, призналась она. – Но у меня все равно остаются сомнения…

– Вы видели этого вашего Алекса? – поинтересовался я. Мне очень хотелось бы выяснить, как он выглядит.

– Да, из окна, – подтвердила Элен. – Он ужасен! Если бы вы только видели! – Но ничего определенного она сказать так и не смогла.

– Его невозможно увидеть, Элен, – перебила ее Мария. – Алекс – это только плод твоего больного воображения! – убедительно заявила она. – Я же сплю с тобой в одной комнате и никого не вижу, – Мари развела руками.

– Но согласно легенде вампир выбирает только одну жертву…

– Бред! – грубо перебила ее Наталья Михайловна. – И слушать этого не хочу!

Элен бросила на меня жалобный взгляд, словно ища у меня защиты, и продолжала настаивать на своем:

– Ты не слышишь и не видишь его, потому что он этого не хочет!

– Ну, конечно, – вздохнула Мария, – ты же избранная у нас, – она сделала акцент на слове «избранная».

– Но мы вчера тоже видели какую-то мужскую фигуру в парке, – заметил я. – И, по-моему, эта фигура была из плоти и крови…

– Что вы хотите этим сказать?! – вспыхнула графиня Мари. Ее смуглые щеки порозовели. Как ни старалась самая младшая Оленина, но никак не могла скрыть своего волнения.

– Видно, кто-то из дворни, – предположил Кузнецов. – Елена Александровна вспугнула, надо полагать, какого-нибудь захмелевшего мужика!

– Возможно, – я не стал спорить с поручиком. – Но, Элен, зачем вы взяли ружье? Неужели вы думали, что сможете избавиться от вампира?

– Я хотела испробовать последнее средство, – грубо проговорила графиня. – Если кресты и шипы не помогают… – она развела руками. – Я выстрелила только тогда, когда увидела, как он вышел из садового грота!

– А вы уверены, что это был именно Алекс? – осведомился я. Лично у меня на этот счет имелись некоторые сомнения.

– Честно говоря, нет, – Элен печально покачала белокурой головкой. – Я была так напугана…

– Позвольте мне осмотреть вас, – обратился к ней мой старый приятель Алешка.

– Что ж, я не против, – промолвила девушка. Мне показалось, что она прониклась к Луневу каким-то доверием. Алексей вообще обладал удивительным свойством располагать к себе людей, особенно представительниц противоположного пола.

– Не вижу в этом необходимости, – раздраженно проговорила Мари. – Элен уже наблюдается у врача. Не так ли, мама? – Она обратилась к Наталье Михайловне.

– Так, но если ей хочется, – неохотно проговорила графиня. Я видел, что вдова чувствует себя словно бы не в своей тарелке. Мне снова показалось, что ей что-то известно, но она покрывает родную дочь. В принципе, ведь она даже не была полноправной хозяйкой в этом имении. У нее были какие-то свои родовые владения в Рязанской губернии, а это имение должно было достаться Елене, если, конечно, над ней не учредят опеки как над душевнобольной.

– Я бы хотела, чтобы вы осмотрели меня в малой гостиной, – задумчиво проговорила Элен. Она чувствовала себя неловко и комкала в руках батистовый платок с вензелями.

– А я настаиваю, чтобы при этом присутствовал твой личный доктор, я и, конечно, матушка! – воскликнула Марья Александровна.

– Я не возражаю, – улыбнулся Лунев одной из своих самых располагающих белозубых улыбок. – Давайте пройдем в гостиную, – предложил он.

В итоге за столом остались только я и Кинрю, так как граф Владимир также отправился в малую гостиную, чтобы сопровождать Элен, которая с трудом держалась на ногах и могла идти, только опираясь об руку брата.

– Ну, Яков Андреевич, и что вы об этом думаете? По-вашему, Луневу удастся что-нибудь выяснить? – осведомился он с сомнением в голосе.

– Не знаю, – пожал я плечами. – Возможно! Лунев – опытный доктор!

Наконец, все вернулись в столовую. Правда, уже без Елены, которая по причине собственной слабости предпочла остаться в своем будуаре.

– Ну так каков ваш вердикт, Алексей Вениаминович? – натянуто осведомилась Наталья Михайловна. Сегодня она была в лиловом роброне из лионского кружева. Кашмирская шаль прикрывала ее полноватые плечи.

– Я, пожалуй, соглашусь во мнении с Дмитрием Степановичем, – осторожно ответил Лунев. – Элен нуждается в помощи, – добавил доктор уклончиво. Он сделал мне знак глазами, что нам надо срочно поговорить.

Наталья Михайловна облегченно вздохнула. Я заметил, что и Марья Александровна отвернулась к стене, видимо, чтобы скрыть волнение.

– Надо подумать о консилиуме, – вкрадчиво проговорил Левицкой, переглянувшись с Машей, которая сумела к этому времени взять себя в руки.

– Я буду хлопотать перед Государем об учереждении опеки, – Наталья Михайловна присела на стул. – Над самой Элен и ее имуществом, – графиня, как бы в отчаянии, закрыла лицо руками.

* * *

Я вернулся в комнату, любезно отведенную нам с японцем хозяином. Лунев пришел следом, чтобы отчитаться передо мной об истинном состоянии своей пациентки.

– Элен и вправду можно признать безумной? – осведомился я. – Что с ней творится?

– Если немедленно не вмешаться, – пожал плечами Лунев, – то вполне может случиться так, что она и в самом деле сойдет с ума! Мне показалось, что этот эскулап… Как там его?

– Если не ошибаюсь, то его настоящее имя Кирилл Левицкой, – отозвался я. – И что же он делает?

– Опаивает графиню опиумом и внушает ей всякие бредни, – отрезал Лунев. – Не удивительно, что Элен страдает галлюцинациями! Я сам видел флакон из-под опиумной настойки, – заверил он.

– О чем это вы говорите?! – ужаснулся Оленин. Я даже не заметил, как он без стука вошел в нашу комнату. – Разве та настойка, которой доктор поит Элен, не успокаивает?!

Услышанное стало для графа истинным откровением и потрясло его.

– Да я этого мерзавца!.. Он с Кузнецовым, вероятно, в преступном сговоре! – воскликнул Владимир Александрович.

– Не горячитесь, граф, – прервал я его нахмурившись. – У нас пока нет никаких доказательств!

– Да когда же они появятся? – граф нервно заходил по комнате. – Моя сестра погибает у меня на глазах.

– Каково в целом то состояние, которое должно перейти к Элен после ее замужества, помимо этой усадьбы? – осведомился я.

Оленин задумался, он присел в глубокое кресло с высокой спинкой, обитое штофом. Мне показалось, что он сразу постарел на несколько лет.

– Еще несколько имений в пяти губерниях, – ответил граф. – В общей сложности около пятнадцати тысяч душ, да пятьдесят тысяч рублей в Московской сохранной казне…

– Вот это да! – присвистнул Кинрю.

– А вы? – поинтересовался я.

– Немногим меньше, – коротко бросил граф.

– А Мария Александровна? Что ей завещал отец? – я в упор уставился на Оленина.

– Я уже вам говорил, что в случае смерти Элен она разделит со мной это имение. Еще Мари получит имение под Москвой и то наследство, что достанется ей от Натальи Михайловны, – мрачно проговорил Владимир. Мне показалось, что он начал кое-что понимать. – Неужели?.. Нет, я не могу в это поверить! – Владимир Александрович вышел из моей комнаты. Собственное предположение убило его.

VI

– Любопытно, что нам расскажет Мира? – осведомился японец, когда дверь за офицером закрылась. – Что-то ее не видно, – забеспокоился он. – Вы еще не начали волноваться?

– Нет, – ответил я, – если Мира до сих пор не показывается нам на глаза, значит, ей еще не удалось все выяснить до конца. Как только она будет уверена в том, что сведения достоверны, то немедля появится!

– Мне бы вашу уверенность, Яков Андреевич, – покачал головой Кинрю. – В этой усадьбе я все время испытываю какое-то неприятное чувство, – японец поморщился, – будто бы нахожусь в тылу у противника!

– Но ведь это так и есть, в некотором роде, – заметил я.

– А если Артист и от нас заодно решит избавиться? – поинтересовался мой Золотой дракон. – У меня такое ощущение, будто мы с вами в ловушке!

– Даже если у него и появится такое желание, Мари ему не позволит! – попробовал я успокоить Кинрю. – Ей слишком много шума совсем ни к чему! К тому же, Лунев вроде бы согласился с ее эскулапом, – добавил я. – Пойдем-ка лучше в парк и осмотрим грот, из которого якобы вышел вампир вчера вечером!

– Неплохая идея, – согласился Кинрю, водружая на голову свой широкополый цилиндр.

– Вы куда-то собираетесь? – в дверь заглянул Лунев. На лице у него застыло выражение охотника, готового вот-вот наброситься на добычу.

– Алешка! Глазам своим не верю! Ты тоже во вкус вошел, – отозвался я. – Мы хотели грот осмотреть с упырями… Ты с нами? Или не отважишься вампира за хвост поймать?

– Ну, – протянул Лунев, – чтобы я да упустил такой случай… Век себе не прощу! – он вооружился охотничьим ружьем, позаимствованным из графского кабинета.

– Значит, отправляемся на охоту, – резюмировал я.

* * *

Мы прошли несколько шагов по усадебной аллее, рассматривая красоту, что царила кругом. Сад был разбит согласно канонам садово-паркового искусства, сложившихся за многовековую историю дворцовых садов и окончательно оформившихся к концу прошлого, восемнадцатого века.

Наконец, мы набрели на разыскиваемый грот, который был неприметен в окружавшем его лесочке. Но мы опознали его по той самой скульптуре льва, за которой прошлой ночью исчезла фигура Алекса, в которого стреляла из мушкетона графиня Элен.

– Ступайте за мной! – велел я своим преданным спутникам и шагнул под своды темного грота, сооруженного в парке человеческими руками. Изнутри он был убран огромными раковинами, отливавшими перламутром. Повсюду сверкали полупрозрачные кристаллы, блестящие полудрагоценные камни и зеркала, как того требовала мода прошлого века. Пыль была убрана, а зеркала сверкали так, словно их натирали только вчера.

– Прелестно, – заметил Лунев, подобрав оброненную кем-то мужскую стеклянную запонку. Он повертел ее в руках, смахнул золотистые песчинки и даже подул на нее. – Что бы это могло означать? – осведомился доктор. – Ночью здесь кто-то был…

– В самом деле, – я согласно кивнул. На маленькой мраморной лавочке я заметил шейный мужской платок, который видел где-то совсем недавно. – Чьи эти вещи? – задумался я. – Несомненно, они принадлежат тому самому человеку, в которого стреляла графиня.

– Я видел их на ком-то совсем недавно, – отозвался японец. – Черт! Никак не могу вспомнить! – выругался он.

– Мне тоже так кажется, – я поднес шарф чуть ближе к глазам. – Но на ком же я его видел?!

У меня в голове мелькнула догадка, показавшаяся мне совсем неправдоподобной.

– Нет, этого не может быть, – пробормотал я себе под нос.

– Что вы имеете в виду, Яков Андреевич? – насторожился мой неустрашимый японец. Он внимательно посмотрел на меня, словно пытался найти ответ на свой вопрос в чертах моего лица.

– Только то, что…

В этот момент в грот вошел незнакомец, он молниеносным движением руки выхватил пистолет. Но выстрелить этот человек не успел, потому что Кинрю выбил его оружие ребром ладони за какую-то долю секунды и ударил незнакомца ногой в живот. Тот согнулся в три погибели и, охнув, рухнул на пол, украшенный разноцветными раковинами. В этот момент я узнал в этом человеке Раневского, и моя неправдоподобная мысль оказалась очень даже правдоподобной!

Кинрю отряхнул ладони и невозмутимо поинтересовался:

– А что вы здесь делаете?

– Я бы хотел у вас узнать то же самое, – хрипло ответил он, приподнимаясь на ноги. Лунев на всякий случай направил на него свое ружье.

– Похоже, что в этой усадьбе меня рано или поздно застрелят, – ответил Андрей Раневский.

– Вы не слишком-то похожи на упыря, – заметил я. – Кстати, а это что? – Я только сейчас заметил и поднял с пола какие-то бумаги. Это оказались фальшивые документы на имя Обухова Дмитрия Степановича, прижатые еще только минуту назад к полу одной из огромных раковин. – Какой-то искусный гравер старался, – протянул я задумчиво.

– Это паспорт мнимого доктора, – зло огрызнулся Раневский, который лечит мою Элен. Он залечил ее до такой степени, что она едва не застрелила меня…

– А где вы его раздобыли? – удивленно поднял брови Лунев.

– В его кабинете, – ответил Раневский. – Я в этом имении уже около недели, – добавил он. – Дурные предчувствия у меня… Хотел вот Елену увезти отсюда, хотя бы насильно! А документики мне хотелось проверить! Подозрительный этот доктор какой-то…

– Да на что бы вы стали жить?! – поинтересовался я. Раневский мне с каждой минутой все больше нравился.

– Не знаю, – нахмурился он, – прокормились бы как-нибудь! Нашел бы я себе место в каком-нибудь чиновничьем департаменте, – Раневский пожал плечами. – А здесь Елену точно уморят! – заявил он уверенно. – И все из-за батюшкиного наследства! Я умоляю вас! Не выдавайте моего присутствия Олениным! Наталья Михайловна меня тут же ведь выставит, – в отчаянии проговорил Раневский. – Я же не умею, как этот ваш, – он кивнул в сторону Кинрю и ненадолго замолчал, подыскивая подходящее слово, – …азиат руками и ногами махать!

Мой Золотой дракон снисходительно улыбнулся.

– Я видел, как он с местными мужиками-то дрался, – усмехнулся Раневский. – Должен признать, что зрелище было исключительно занимательное!

– Но мы не можем позволить вам увезти Елену из имения силой, – заметил я. – Дело-то весьма деликатное!

– Пока мы тут с вами деликатничать будем, – нахмурился господин Раневский, – Елену в могилу сведут! Делать-то что прикажете? Молча наблюдать, как эти люди ее погубят?!

– Нет, – протянул я задумчиво, – но вы бы оказали нам огромнейшую услугу, если бы ночью последили за парком и за усадьбой! Мало ли что… В случае опасности подняли бы шум, разбудили бы дворню! Да и вообще, вдруг хоть вам посчастливится вампира увидеть!

– Все шутите, Яков Андреевич, – тяжко вздохнул Раневский. – Впрочем, просьбу я вашу с удовольствием выполню, – добавил он.

* * *

– Вот уж никак не ожидал его здесь встретить, – проговорил Лунев.

– Кажется, он искренне привязан к Элен, – улыбнувшись, заметил я. – Не зря его так рьяно защищала моя кузина! Божена Феликсовна словами обычно не разбрасывается! Если бы не козни Машеньки да ее жениха, Элен была бы уже замужем за Андреем Раневским и счастливо жила бы с ним в этой усадьбе. И причем, заметьте, – я поднял вверх указательный палец, – безбедно жила бы!

– А как же его дурная репутация и карточные долги?! – усмехнулся Лунев, намекая, судя по всему, на мое бурное прошлое.

– Всегда может статься… – я на секунду задумался, – что кто появится рядом в нужный момент!..

– И протянет нуждающему руку помощи, – закончил за меня Кинрю мою мысль. В этот момент я отчетливо понял, что Кутузов неспроста втянул меня в это дело. Я нисколько не сомневался, что в самом ближайшем будущем в ордене «Золотого скипетра» появится очередной неофит… Уж не мне ли предстоит стать в нашей ложе его поручителем?!

* * *

На крыльце я увидел насмерть перепуганного лакея, который бежал к нам навстречу. Он выглядел так, будто только что встретился со старухой с косой.

– Яков Андреевич! Наталья Михайловна велели за вами послать! Их будущего зятя убили! – выпалил лакей, едва отдышавшись. – Барин его осматривает!

– Что?! – Мы все втроем рты поразевали от удивления. Чем же Кузнецов Марье Александровне помешал?.. Или… ее любовнику?! – И давно это случилось? – осведомился я.

– Как только вы на свою прогулку ушли, наверное, – лакей пожал плечами так, что ливрея на нем затрещала по швам. – Выстрела-то никто не слышал… Дамы в саду прогуливались. Даже Елену Александровну из дома под ручки вывели!

– А кто обнаружил труп? – осведомился я.

– Так сама Наталья Михайловна и обнаружили, – развел руками лакей. – Она как закричит! Так с ней сразу дурно и сделалось!

Оказалось, что труп обнаружила не сама Наталья Михайловна, а горничная, решившая прибраться в гостиной. Заплаканная девушка в сотый раз рассказывала, как наткнулась на труп Кузнецова, распростертый у двери. Тело слегка прикрывали кисейные занавески, так что девушка сначала увидела сапоги.

Вдова с каменным лицом сидела на кресле и мерно раскачивалась из стороны в сторону, не издавая ни звука.

Зато Марья Александровна обвиняла в убийстве Элен, так как та уже прошлой ночью бродила по парку с ружьем и даже стреляла. Она картинно рыдала, уронив свою черноволосую голову себе на ладони.

Элен вторила ей, и на это было жалко смотреть.

– Ни в кого я не стреляла, – еле слышно, сквозь слезы повторяла она. Эскулап дал обеим девицам успокоительное.

Владимир твердил, что Константина застрелили в упор, но этого никак не могла сделать Элен, так как почти с самого утра, после того, как ее осмотрел Лунев, она находилась в усадебном парке.

Я обратил внимание на то, что комната мнимого доктора располагалась по соседству с гостиной.

– За Медведевым надо бы послать в Петербург, – хмуро заметил я. – Дело принимает нешуточный оборот!

– Теперь уже огласки не избежать, – всхлипнула Наталья Михайловна. – Лиза, подай воды! – приказала она.

Лиза мигом выполнила распоряжение своей расстроенной барыни, которая в гневе, как видно, было страшна…

– Лиза, говорят, выстрела не слышал никто, – обратился я к горничной. – Вы тоже не слышали?

– Я на первом этаже была, – Лиза пожала худенькими плечами. – Слышала звук какой-то странный, – задумчиво проговорила она. – Думала, кто из господ шампанским решил побаловаться!

– Ах, вот оно что, – отозвался я. Однако я не сомневался, что к убийству каким-то образом причастны Мари и ее любовник.

Наталья Михайловна грузно поднялась на ноги.

– Обедать пора, – мрачно выдохнула она. – Пойдемте в столовую! Лиза, – она снова обратилась к прислуге, которая стояла перед ней, вытянувшись по струнке, – скажи Гришке, чтобы верховых послал в Санкт-Петербург за Медведевым! Все-таки он с нашим делом знаком, с его стороны мы можем рассчитывать на какую-то деликатность, – оговорилась она, бросив вопросительный взгляд на Владимира.

– Да, – Оленин кивнул, – это лучший выход из сложившейся ситуации. – Яков Андреевич, – он остановил меня у дверей, и его лицо приняло задумчиво-встревоженное выражение. – Насколько я помню, Мари появилась в парке позднее всех, – подпоручик затравленно посмотрел мне в глаза. – Мне это кажется очень странным, – выдавил он из себя. – Еще позже из дома вышел Дмитрий Степанович. Не думаете ли вы, что он мог?.. Ваша Саша в это время пила чай с девушками на заднем крыльце. Кого-то она мне напоминает, – пробормотал он себе под нос.

– Вполне возможно, – ответил я.

– Никак не могу вспомнить.

– Господа, вы идете? – капризно осведомилась Мари, которая вместе с маменькой под руки вела Элен в огромную мраморную столовую.

– Идем, идем, – поспешил я ее успокоить, чтобы не возбудить в юной графине никаких подозрений. Пока…

* * *

После недолгого обеда в комнату ко мне проскользнула Мира.

– Ну, наконец-то! – Я обнял ее. Она прильнула ко мне, звеня своими серебряными монистами. Ей удивительно шел костюм цыганки, и она с удовольствием вживалась в образ. Мне показалось, что из моей индианки получилась бы неплохая актриса.

– Я успела соскучиться, – прошептала она глубоким голосом, сводившим меня с ума.

– Верю, – согласно закивал я, любуясь ее стройным станом, будто бы выточенным из мрамора или, скорее, из темной бронзы. – Как тебе здесь?

– Ничего, – улыбнулась моя индианка, усаживаясь на канапе. Только комнатка, в которую меня поселили, тесная очень и узкая. Куда ни посмотришь, всюду иконы, лампады в каждом углу, сундуки… Первый раз на полу на войлоке спала, – призналась она.

– А узнать-то тебе что-нибудь удалось? – осведомился я с искренним любопытством. – О чем девушки-то шушукаются?

– Что Марья Александровна едва ли не с детства ненавидит свою сестру, – ответила Мира. – И якобы у нее на то причины имеются: завещание какое-то, ревность, зависть, ну и все в этом роде! Будто даже ее покойный батюшка граф любил меньше Елены…

– Веские обстоятельства, – отозвался я. Если бы из-за них все принялись сводить друг друга с ума!.. А впрочем, сумма завещанного состояния, названная мне графом Олениным, наводила на размышления…

– Лиза сама слышала, что кто-то почти каждый вечер звал графиню Элен под ее окнами, но она не осмелилась выйти и посмотреть! – продолжила Мира. – А еще, – прошептала моя индианка, – ключница Вера сама видела, как сегодня Мари поутру пробиралась тайком в докторский кабинет!

– Ты слышала, что Кузнецова убили? – осведомился я.

– Кто же об этом в усадьбе не слышал? – пожала плечами Мира.

– Да ясно же, как Божий день, что Кузнецов застукал свою невесту с доктором, подслушал их разговор и чуть было не устроил скандал, вот «доктору» и пришлось от него избавиться, – подал голос Кинрю.

– Похоже, что так, – согласилась Мира. – Ну, мне пора идти, а то хватятся, – она страстно поцеловала меня в губы и скрылась за дверью.

– Кинрю, – обратился к своему японцу, – а как ты смотришь на то, чтобы обыскать кабинет мнимого доктора?

– С превеликим удовольствием, – отозвался мой Золотой дракон. Он был непревзойденным мастером вскрывать чужие двери с помощью своей многофункциональной спицы!

Я посмотрел в окно: мнимый доктор прогуливался по парку под руку со своей пациенткой.

– Пора! А то как бы он не поторопился уничтожить улики, ожидая Медведева, – заволновался я. – Пока у него на это времени не было, а как только он Элен свой настойкой снова опоит, так и займется уничтожением всех доказательств!

Кинрю ловко справился с замком, и мы оказались в апартаментах Левицкого. Это был кабинет и одновременно спальня. Рассматривая склянки мнимого доктора, я пожалел, что с нами нет Лунева, но он тоже остался присматривать за Элен. Ему не хотелось выпускать графиню из поля зрения, пока она была в руках своего мучителя. Алешка не мог даже смотреть на Левицкого без содрогания, не то что доверить ему больную!

Наконец я нашел один погребец за шифоньеркой, в котором оказался белый бурнус, маленький ларчик с гримом, по всему видно, театральным, парик с длинными волосами и вставная челюсть с окровавленными клыками. Теперь у нас не оставалось сомнений в том, кто именно мистифицировал графиню Элен!

Вдруг я услышал шаги на лестнице. У меня появились сомнения: стоит ли забрать погребец с доказательствами с собой. Левицкой мог их и уничтожить, но, с другой стороны, я мог ведь и спугнуть преступника. Если он заподозрит, что мне что-то известно… Мало ли какие действия Артист может предпринять! Я решил все-таки оставить все на своих местах и скорее ретироваться.

Уже в коридоре из-за колонны я мог наблюдать, как Дмитрий Степанович вернулся в свой кабинет. Он отпер его ключом – мой Кинрю умел с помощью своей спицы не только вскрывать замки, но и приводить их в исходное положение.

– Вовремя успели исчезнуть, – констатировал я. Не успел я перевести дух, как увидел взволнованную Марию Александровну, которая спешила к Левицкому.

– Вот это наглость, – безапеляционно заметил японец. Я сделал ему знак замолчать. Графиня Мари легко могла нас увидеть или услышать… Золотой дракон возвел свои узкие глаза к потолку, выражая тем самым самое искреннее негодование.

Тем временем Мария Александровна огляделась вокруг и несколько раз стукнула кулачком в дверь Левицкого. Через несколько секунд за дверью послышались немного шаркающие шаги. Щелкнул замок, и дверь приотркрылась, правда не сразу.

– Замок что-то заедает, – подозрительно пробормотал Левицкой. – Зачем ты пришла?

– Мне страшно, – пожаловалась Мари.

– Волков бояться – в лес не ходить, – отозвался доктор и увлек ее за собою в комнату. Теперь он запер дверь изнутри на задвижку.

* * *

Мы вернулись к себе, где теперь нас дожидался Лунев.

– Ну так что вам удалось выяснить? – поинтересовался он с горящими от любопытства глазами. Мне невольно подумалась, что страсть к расследованию заразительна, как какая-нибудь простудная лихорадка. – Вы уже осмотрели кабинет этого эскулапа?

– Разумеется, да, – отозвался я, и рассказал ему обо всем, что нам с Золотым драконом удалось обнаружить в погребце эскулапа.

– Вот ведь каков проходимец! – воскликнул Лешка. – Но что же нам теперь делать? Медведева ждать? Да и Кузнецова бы надо похоронить, – проговорил он задумчиво. – Или его в Петербург повезут?

– Конечно, повезут, – я кивнул. – У него там, должно быть… – В этот момент я вспомнил, что никаких его родственников в столице найти нам с японцем не удалось. Мы даже толком не выяснили его местожительства. – В полк повезут!

– Ах, да! Он же военный! – Алешка хлопнул себя по лбу.

– Я вот думаю, а стоит ли обо всем сообщать Наталье Михайловне! Вон у нее что творится под самым носом! Интересно, известно ли ей о происках ее доченьки! – проговорил я задумчиво.

– Не стоит, – покачал головой Лунев. – Мать всегда будет на ее стороне, – заявил он уверенно. – Что бы она ни сделала! На то она и мать! – заключил Алешка глубокомысленно.

– Наверное, ты прав, – согласился я.

– Какая дикость, – вздохнул Кинрю. – Вы, европейцы, начисто утратили понятия о чести! Какую роль в этом случае может играть родство? Мария Александровна опозорила весь свой род! – Это был его любимый конек – рассуждать о недостатках западной цивилизации. В этот раз он, правда, лишку хватил.

Алешка вспыхнул, чуть было не бросился на японца. Мне пришлось даже ухватить его за локоть, чтобы он дров не наломал в горячке. Я представил, как Кинрю будет демонстрировать на моем друге свое боевое искусство.

– Остынь, – махнул я рукой. – Это он не со зла! Не обращай внимания!

Кинрю обиженно поджал губы и замолчал. Ему не понравилась реакция Алеши Лунева. Но он-то не жил с Золотым драконом под одной крышей и не мог знать его так же, как я. У Кинрю было золотое сердце, и слова не имели абсолютно никакого значения… Во всяком случае для меня!

– Наталья Михайловна и так обо всем узнает в самом ближайшем будущем, – пообещал я японцу. – Как только Медведев приедет! А может быть, даже и раньше, – пожал я плечами.

– А не попытаться ли нам разыскать оружие, из которого Кузнецова убили? – предложил я двум своим спутникам.

– Почему бы и нет? – пожал плечами Лунев. Он по салонной привычке закурил трубку. – Сам Оленин говорит, что из старого графского кабинета пистолет с вырезанным ложем пропал, – заметил доктор.

– Да, но в кабинете Левицкого я никакого пистолета не обнаружил, – проговорил я в ответ задумчиво.

– От орудия убийства преступник поспешил избавиться прежде всего, – развел руками Кинрю. – Чего же здесь непонятного?!

– Но когда он успел это сделать? – вслух удивился я. – Левицкой появился на улице почти сразу же после того, как горничная слышала, будто кто-то откупорил шампанское… Следовательно, он спрятал его где-то поблизости!

– Вероятно, – кивнул Лунев. – Может быть, в комнате Маши? Хотя нет, – он махнул рукой. – Она же делит ее с Элен.

– Впрочем, так проще было бы свалить на нее убийство, – заметил японец.

– Но она в это время гуляла по саду, – вспомнилось мне. – Нет, мне кажется, что убийца выбросил пистолет в окно. Так что следует поискать его под окнами гостиной.

– Ну так давайте поищем, – кивнул головой Лунев.

* * *

Пистолет, и в самом деле, оказался в зарослях терновника, под окнами гостиной. Мы пошли искать его с фонарем, как только стемнело и все обитатели дома улеглись спать. Сегодня им предстояло переночевать вместе с покойником.

– Есть! – торжествующе прошептал Кинрю, изодравший уже ноги и руки в кровь. Но на боль мой японец не обращал внимания. Он даже не поморщился, словно и вовсе ее не замечал. Мне показалось, что Алешка начинал его уважать потихоньку. – Вот оно, доказательство!

– Постойте, я схожу за Олениным, чтобы он убедился воочию!

* * *

Граф не спал, когда я постучался к нему. Мне показалось, что я оторвал его от тяжелых раздумий.

– О чем вы размышляете? – поинтересовался я.

– Да вот подумываю над тем, чтобы выйти в отставку, – ответил Владимир Александрович, – чтобы самому взять опеку над Еленой…

– Поверьте мне! Ваша сестра не сумасшедшая! Идемте со мной! И я вам это докажу! – пообещал я Оленину.

– Вы опять намекаете, что ко всему этому может быть причастна Мари? Это абсурд! – покачал головой Владимир.

Мы спустились в парк, и я показал ему пистолет.

– Вы же сами знаете, что Елена в силу объективных причин не могла застрелить Кузнецова, – проговорил я уверенно. – Ее даже в доме не было в этот момент!

– И кого же вы подозреваете? – устало спросил Владимир. Его было так непривычно видеть в штатском костюме!

В ответ я рассказал ему о бывшем певце из Каменного театра, и о том, что я нашел в его погребце.

– Неужели его нанял Кузнецов?! – возмутился Оленин. – А я-то ему так верил! – Он намеренно не хотел задумываться о Марии. Я не сомневался в том, что и до него доходили слухи об интрижке его младшей сестренке с каким-то актеришкой. Но граф Владимир предпочел ослепнуть на оба глаза, лишь бы не была затронута честь ни одной из его сестер.

Оленин завернул пистолет в платок и отнес его в кабинет.

– Я спрячу его в тайник, – пообещал он мне. – Но как до приезда Медведева оградить Элен от Левицкого?! Ему так доверяет Наталья Михайловна!

Граф сказал это с такой горечью в голосе, что мне самому стало не по себе.

* * *

– Яков Андреевич! Яков Андреевич! – Кто-то тряс меня за плечо. А мне как раз снился вампир с багровыми глазами в белом бурнусе. В руках он держал серебряную ложку и наливал в нее кровь из стеклянного пузырька, собираясь напоить ею Елену.

Я открыл глаза. Надо мной склонился Кинрю. Я возблагодарил Бога за то, что глаза его остались по-прежнему карими, зубы не превратились в оскаленные клыки, и в руках его не было окровавленной ложки.

– Что стряслось? – осведомился я.

– Тсс, – Кинрю прижал палец к губам. – Разве вы не слышите? – поинтересовался он шепотом.

Я прислушался. Из-за окна и впрямь доносился какой-то шум. будто кто-то звал кого-то каким-то заунывно-загробным голосом.

– Что это? – не понял спросонья я.

– Кажется, наш «доктор» пошел ва-банк! – развел руками Кинрю.

В этот момент до меня дошло, что у Мари и Левицкого осталась последняя ночь, чтобы как-то изменить ситуацию. И если Элен не удастся признать умалишенной, значит, от нее придется просто избавиться. Я ужаснулся тому, до чего может довести человека корыстолюбие!

Я вскочил с постели и опрометью бросился к окну прямо в чем был. За огромным деревом в аллее мелькнула чья-то фигура. Мне показалось, что это была Элен.

– Скорее! – воскликнул я и наспех бросился одеваться.

Мы с Кинрю уже бежали по коридору, когда из спальни высунулась голова Лунева.

– Что случилось? – спросил он встревоженно.

– Позже узнаешь! Ты с нами?

– Разумеется, – Алешка кивнул. Он уже был одет и держал в руках охотничье ружье, с которым последние дни почти что не расставался. – Что-то с Элен! – догадался он.

Мы молча начали спускаться по лестнице. Лунев и сам понимал, что медлить нельзя.

* * *

Когда мы спустились с крыльца, в парке уже никого не было.

– Темень, хоть глаз выколи! – воскликнул я, поднимая голову к небу. В полной тьме я не увидел ни одной звезды, едва заметно сквозь облака просвечивала бледным светом луна. Ветви деревьев раскачивались от ветра из стороны в сторону.

– Дождь, наверное, будет. Гроза, – предсказал Кинрю.

– Где же нам Елену Александровну разыскивать? – неуверенно подал голос Лунев. – Здесь столько всяких гротов, галерей и беседок! И кто только возводил этот парк?! – воскликнул он раздраженно.

– Ну, парк-то прекрасный, – усмехнулся японец. – Только вот…

Но слабый женский крик не дал ему договорить.

– Нет, нет, я не хочу, – застонала женщина.

– Кажется, это кричит Элен, – тихо проговорил Лунев, оглядываясь по сторонам.

– По-моему, этот крик доносится со стороны пруда, – заметил я.

– Да, да, точно, – закивал Кинрю. Мой японец прекрасно ориентировался в пространстве.

– Мне кажется, что надо поторопиться, – заметил Лунев, пробираясь среди деревьев. Мы с японцем поспешили за ним. Сердце подсказывало мне, что развязка близка, и какой она будет, зависит только от нас троих. Невольно я подумал, что Мари не могла не слышать, как сбежала ее сестра.

– Помогите! – вдруг вскрикнула женщина. – Нет! – Теперь я явственно различил в мертвенной тишине голос графини Елены Александровны.

– Да что же там происходит? – Лунев ускорил свой шаг. Мой Золотой дракон побежал впереди него.

Снова послышался женский крик, всплеск и шум борьбы. Потом на какое-то мгновение все смолкло. У меня сердце замерло от ужаса. Неужели мы опоздали?

Наконец, мы подошли к водной глади графского пруда. В его темном омуте слабо отражалась луна. Сначала я не заметил ничего подозрительного, но женщина снова закричала:

– На помощь! – у самой воды мелькнуло белое платье.

– Елена Александровна, что с вами? – Лунев бросился к ней. А я только сейчас сумел рассмотреть, что по нижнему краю все ее платье вымокло.

– Они! – голос ее дрожал. – Там! – из последних сил выдохнула Элен и упала без чувств прямо на руки к доктору.

– Кто они? – переспросил я. Кинрю в этот момент показал мне на два силуэта, которые, сцепившись между собой, катались по мокрой траве.

Один из этих людей, сцепившихся в мертвой хватке, был в белом бурнусе, в другом я узнал Раневского.

– Довольно! – воскликнул мой Золотой дракон.

Я было устремился на помощь Андрею, но ангел-хранитель удержал меня.

– Позвольте мне самому разобраться с этим… господином, – процедил сквозь зубы японец. Ему и впрямь удалось скрутить злодея в какую-то сотую долю секунды. Не успел я опомниться, как Раневский уже лежал на земле, пытаясь отдашаться, а Кинрю мертвой хваткой держал Левицкого, который и пошевелиться не мог.

– Ты мне еще за это ответишь, наглая обезьяна, – пригрозил он Кинрю.

Японец только загадочно улыбнулся, но ничего не сказал. Ему-то было хорошо известно, что Артиста ждет по меньшей мере Сибирь и каторга. Я помог Золотому дракону связать Левицкому руки.

– Ваша игра закончена, – сказал я ему.

* * *

Лунев снова Элен нес на руках до усадьбы. Он отдал свое ружье Раневскому, который держал под прицелом мнимого эскулапа и весь дрожал от ярости и негодования.

В усадьбе уже никто не спал, свет горел почти во всех комнатах. Это Мира переполошила весь дом, когда заметила, что нас нет. Одна из горничных шепнула ей, что видела, как Элен ушла в сторону пруда.

«Топиться, видно, надумала!» – ужаснулась она.

Тогда Мира поспешила ко мне, но обнаружила мою комнату запертой, так же, как и спальню Лунева. Тогда моя мнимая цыганка бросилась будить Наталью Михайловну. Той не осталось ничего другого, как проверить комнату своих дочерей. Но в будуаре она застала только Мари, которая спала или притворялась спящей.

Спустя около двадцати минут в усадьбе собственной персоной объявился Медведев с тремя полицейскими. Он подъехал к имению с другой стороны. Лаврентий Филиппович к удивлению графини Миру сразу узнал, и она вкратце поведала ему обо всем, что случилось. Тогда он отдал распоряжение обыскать графский парк, но мы к этому времени как раз и сами вернулись.

Наталья Михайловна и Марья Александровна остолбенели, увидев Раневского. А когда Машенька увидела связанного певца и бесчувственную Элен, которую Лунев положил на софу, она и вовсе едва не лишилась сознания. Пришлось Алешке дать ей немного нюхательной соли, наравне с Еленой, чтобы сестры обе пришли в себя.

– Ну, ну, – заулыбался Медведев. – Вот все, похоже, и разрешилось, – развел он ручищами.

– Что разрешилось?! – визгливо воскликнула Наталья Михайловна. – Что здесь творится? – Она во все глаза с безмерной жалостью обреченно смотрела на Машеньку. Мне показалось, что если Наталья Михайловна и не знала обо всем с самого начала, то теперь все окончательно поняла.

– Вот, позвольте представить, – я ткнул пальцем в мнимого доктора. – Кирилл Левицкой, бывший артист петербургского Каменного театра, а ныне доктор Дмитрий Степанович Обухов, он же – любовник Мари Олениной.

Несмотря на то, что все ожидали чего-то подобного, мои слова прозвучали, как гром среди ясного неба.

Мира опустилась на канапе, Лунев сжал кулаки, Раневский одарил Левицкого испепеляющим взглядом, Наталья Михайловна схватилась за сердце, а Лаврентий Вилиппович перестал улыбаться.

– Ну, это еще надо доказать, – пропищала Мари, которой вдруг изменил ее мелодичный, глубокий голос.

Все как будто только сейчас заметили костюм Левицкого и его грим.

– Что доказать? – поинтересовался я. – Господин доктор, я вас прошу, выньте, пожалуйста, свои вставные челюсти!

Элен окончательно пришла в себя. Она приподнялась на софе.

– Алекс?!

– Нет, – я покачал головой, – всего лишь Кирилл Ливицкой! Талантливый артист, между прочим, – я картинно захлопал в ладоши. – Мистификатор! Чертовски талантлив!

– Мне надо выйти, – тихонько проговорила Мари и направилась к двери. Ее колоколообразные юбки раскачивались в такт быстым, легким шажкам. Я и глазом моргнуть не успел, как она исчезла из комнаты.

– Но… – проговорил я растерянно.

– Яков Андреевич, вы что-то потеряли? – усмехнулся Левицкой, и в самом деле вынимая изо рта челюсти с огромными клыками, выкрашенными кармином. Он снял с головы капюшон и парик.

– Это безбожно! – воскликнула Элен. – Зачем вам это понадобилось? Кто вы? – она зарыдала. – Я думала, что…

Я сделал знак Кинрю, чтобы он скорее вернул Мари в гостиную.

– Я же сказал, что Кирилл – любовник вашей сестры! В сговоре с ней он собирался лишить вас прав на немалое состояние! Он опаивал вас опиумом, изображал из себя вампира и тем самым держал ситуацию под контролем, пока мы с Кинрю не проникли в усадьбу!

– Что вы такое говорите?! – ахнула Наталья Михайловна. – Какой любовник?!

– Тот самый, от которого вы увезли свою дочь в Италию, – ответил я. – Но что-то мне подсказывает, что он отправился вслед за ней!

– И почему только руки у Семки дрогнули? – покачал головой Кирилл. – А ведь я был уверен, что вы уже на том свете! Он мне даже письмо прислал… Если бы не это письмо, – Левицкой усмехнулся, – я бы ускорил события…

– О, в этом я не сомневаюсь, – отозвался я. – Надо было вам обзовестись подельничками-то понадежнее! Вам не кажется?

– Вы ужасный человек, – пролепетала Элен. Она чувствовала, как пелена медленно падает с ее глаз.

Она словно только сейчас узнала Раневского. – А вы что здесь делаете? – спросила графиня. Этого человека она никак не ожидала увидеть в своей усадьбе.

– Оберегаю вас, – с нежностью в голосе отозвался Андрей. Мне невольно подумалось, что из него бы вышел дельный масон.

– Мне это безразлично, – краснея, проговорила она. Элен все еще была уверена в его нечистоплотности. Мари сумела убедить ее с помощью своего ныне покойного жениха, что Раневский только хотел воспользоваться ее деньгами. Но невооруженным взглядом было видно, что Елена Александровна вопреки всему продолжала любить его.

В этот момент в дверях появилась растрепанная Мари, в сопровождении моего японца и самого Оленина, который нес в руках обернутый платком пистолет. Чуть позади него стояла Вера, та самая ключница, которая разоткровенничалась с индианкой.

– Вы убили Кузнецова, – обратился он к Левицкому. – Вот, – граф Владимир развернул свою находку. – Это мы нашли под окнами гостиной. – Ни у кого в этом доме не было возможности выбросить его, кроме вас… господин Левицкой!

– Ну, это еще надо доказать, – Артист вновь запел свою старую песню. – Так же, как и то, что я не являюсь доктором Обуховым, – добавил он. – Все, что вы тут рассказываете, всего лишь гнусная клевета! Жалкое сочинительство!

В это время Раневский отдал Медведеву поддельный паспорт.

– Узнаю почерк, – обрадованно отозвался Лаврентий Филиппович, перелистывая страницы. – Есть у нас один известный гравер… Его как раз несколько дней назад по этапу отправили! – проговорил он с самодовольной усмешечкой.

Кирилл Левицкой нахмурился. Он начинал понимать, что в этот раз ему не удастся выкрутиться.

– Мне Мария приказала застрелить его, – проговорил он зло. – Это все ее рук дело! Она с детских лет сестрицу возненавидела, и как только подвернулся удобный случай… О! Она придумала хитроумный план! Я бы даже сказал, изощренный!

– Вы лжете, – сухо поговорила Мария Александровна, гневно сверкая своими темными бархатными глазами. – Мне рекомендовали вас как талантливого врача, поэтому я вручила в ваши руки судьбу сестры, – не теряя самообладания объяснила она. – Мерзавец!

– Ах, вот оно что, – усмехнулся Артист и громко захлопал в ладоши. – Вы, дорогая, не перестаете меня восхищать!

– Неправда ваша, Мария Александровна, – подала голос ключница. – Я сама несколько раз видела, как вы запирались в комнате у… этого, – она кивнула на ряженого. – И сегодня утром я видела, как вы прошли к нему в кабинет, и видела, как за вами прошел поручик, а потом я узнала, что его застрелили!

– Это еще ничего не доказывает! – хрипло проговорила Мари. – Я заходила к доктору посоветоваться относительно дальнейшей стратегии лечения…

– И еще я слышала, как вы говорили врачу, что желаете Елене смерти… Вы намекали, что пора ускорить события!

– Что? Мари? – Элен была ошеломлена. – Я не верю своим ушам! Как такое вообще возможно? Ты ненавидела меня?!

– Кому ты больше веришь, своей сестре или какой-то ключнице?! – в праведном гневе воскликнула Елена Александровна. – Ты продолжаешь бредить!

– Господи! – прошептала Элен. – А я-то ведь чуть было не утопилась! Алекс… то есть господин Левицкой убеждал меня броситься в пруд! – ахнула она. – Как я могла во все это поверить?! Во всю эту гнусную инфернальную мистификацию?!

– Ну, хорошо, – сдалась, наконец, Мари, – я все расскажу! – она опустилась на канапе, возле своей матери Натальи Михайловны, которая рыдала, спрятав лицо в ладонях. – Вера, принеси мне стакан воды! – велела она той самой ключнице, которая уличила ее. – У меня пересохло во рту, – Мари улыбнулась краешком губ.

– Неужели расскажешь? – зло усмехнулся Кирилл. – Втравила меня в эту историю!

Вера налила воды в стакан из кувшина и дрожащими руками подала его барышне.

Мария Александровна смущенно отвернулась к стене и сделала пару глотков воды. Левицкой пристально следил за ней, но молчал.

– Я заболела Кириллом, как только впервые его увидела на маскараде у Вяземских, – начала Мари свой рассказ. – Это было еще задолго до помолвки с Константином, – слабо улыбнулась она. – Мы подкупили лакея в доме у Вяземских, и у нас появилось место для встреч.

– Красиво рассказываешь, – сухо заметил Кирилл.

– Но после некоторых событий мама увезла нас с Элен на воды, чтобы я не могла встречаться с любовником. Я не могла стать его женой по причине его низкого происхождения и бедности. Но Кирилл тогда еще любил меня и поехал следом за нами. Благо мама никогда не знала его в лицо… Но потом я решила порвать с Кириллом, как мне это не было больно, – продолжала рассказывать графиня Мари. – Потом в нашем доме появился поручик, и мне показалось, что он оказывает мне какие-то знаки внимания. Но когда Кузнецов узнал, что почти все состояние отца завещано моей сводной сестре, – Мари не могла без ненависти смотреть на Элен, – он начал ухаживать за ней. Но Елена была к нему равнодушна, она даже объявила о своей помолвке с Раневским, которую Кузнецов благополучно расстроил, намеренно расставив силки неопытному господину Андрею. И тогда в мой голове зародилась одна идея… Я намекнула Константину, что моя сестра опасно больна, и все ее состояние может перейти мне, если объявить ее сумасшедшей. Вот тогда-то я и начала осуществлять свой план. Это было нетрудно – Кузнецов посватался ко мне, а я стала чаще рассказывать Элен о старинной легенде, подселила к ней свою горничную… – Мари снова глотнула воды из стакана. – Правда мой жених был не в курсе, что я все это делаю намеренно, – оговорилась она.

– А горничная делала на стене кое-какие записи красными чернилами, которые исчезали таинственным образом, а потом появлялись вновь, – вставил я.

Мария кивнула.

– Неожиданно меня навестил Левицкой, ну и… – графиня замялась, – мы возобновили с ним отношения. – Он был последователем Калиостро.

Кирилл кивнул, подтверждая ее слова.

– Читал его записи, тайные книги, – продолжала Мари, – ну и научился кое-каким трюкам… А о его актерском таланте, я думаю, говорить не стоит! Теперь нам не составило особенного труда убедить Элен в том, что ее преследует какая-то инфернальная нечисть!

– Флигель тоже вы подожгли? – обратился я к Левицкому.

– Собственной персоной, – поклонился он мне.

– Оставалось заставить окружающих поверить в то, что Элен опасна для общества, – снова заговорила Мари. – Тогда Кирилл проткнул Лушу осиновым колом, – девушка развела руками.

– Это чудовищно! – застонала Элен. – Ты наговариваешь на себя! – Ей не верилось, что Мари говорит чистую правду.

– Рассказ очень занимательный, – заметил Медведев, развалившийся в кресле. – И что же дальше? – осведомился он.

– А дальше я настояла на том, чтобы увезти Елену в имение, – ответила Мария Александровна. – Здесь нам было легче довести свой план до конца. И если бы не вмешался Кольцов…

Элен в ужасе прижала руки к груди.

– Машенька, да как же это так? – качала головой Наталья Михайловна.

– А дальше вам известно, – продолжала Мари, – Кузнецов нас застукал, так что пришлось от него избавиться. В город послали за полицейскими. До их приезда надо было добиться того, чтобы Елена сама наложила на себя руки! Вот, в общем-то, и… – Вдруг Мария закашлялась, ей стало трудно дышать. Она улыбнулась какой-то сардонической, жуткой улыбкой, упала на пол и забилась в агонии. Через несколько минут все было кончено, и Лунев констатировал смерть.

– Она отравилась, – проговорил он ошеломленно. – У вас был яд? – обратился Алешка к Артисту.

– Разумеется, был, – пожал он плечами, – но мы собирались воспользоваться им только в самом непредвиденном случае!

Казалось, что смерть некогда любимой им женщины не произвела на Левицкого совсем никакого впечатления.

– Машенька! – взвыла Наталья Михайловна. – Я, конечно, догадывалась, что что-то не так, но чтобы до такой степени!.. – она бросилась к телу дочери.

«Nekam Adonai» – прошептал я слова, знаменовавшие собой в нашем братстве Божье возмездие.

– Но ведь часть состояния должна была достаться самому графу, – вспомнил Кинрю. – С ним-то вы как собирались разделаться?

– Не знаю, – пожал плечами Кирилл, – Мария не любила обсуждать эту тему, но я полагаю, что она собиралась спровоцировать дуэль между братом и своим будущем мужем. Таким путем она бы избавилась от них обоих!

* * *

Спустя несколько месяцев я выступил поручителем Андрея Раневского, когда он вступил в нашу Ложу учеником. Я сподвиг его на путь «сеятелей семян царствия света», как когда-то точно также это проделал со мной Кутузов. Правда теперь сам Раневский, в отличие от меня, не нуждался особенно в денежных средствах, так как венчался законным браком с Элен Олениной после окончания ее короткого траура по сестре, которую похоронили в фамильном склепе в усадьбе. Участие Мари в этом деле так и осталось тайной для света, вся вина легла на Кирилла Левицкого, который был сослан на катаргу.

Наталья Николаевна осталась доживать свой вдовий век в усадьбе, возле гроба любимой дочери. Поговаривали, что графиня здорово постарела, после того как мнимый врач отравил Марью Александровну то ли от ревновсти, то из каких иных побуждений, заставивших его, кроме всего прочего, застрелить ее жениха.

Константина Кузнецова похоронили в полку с особой помпой.

* * *

Готвальд закрыл тетрадь, с особой бережностью спрятал ее в сундук и засобирался на обед к тобольскому губернатору. Перед его мысленным взором все еще витали вампиры, индианка, переодетая цыганкой из табора, и самурай Кинрю. Он видел, как неофит Раневский поднимается с завязанными глазами в храмину темную, как преклоняет обнаженное колено перед масонским жертвенником, возлагает правую руку на Евангелие и произносит древнюю клятву…

Content

Александр Арсаньев
Инфернальная мистификация

I

II

III

IV

V

VI