Александр Арсаньев

Первое дело Карозиных

ГЛАВА 1

– Никита Сергеевич, душа моя!

Голос супруги вывел профессора Карозина из послеполуденной дремы.

– Что, ангел мой? – встрепенулся он.

– К которому часу сегодня будет Аверин? Надобно Груне насчет ужина распорядиться.

Катерина Дмитриевна обняла мужа и прикоснулась губами к его свежевыбритой щеке.

– Право, Катенька, тебе совершенно незачем обременять меня этими вопросами. Ты же знаешь, что Аверин всегда приходит к нам по вторникам к семи часам. Стало быть, ужин подавать надо соответственно.

Катенька весело рассмеялась на добродушное ворчание мужа. Никита Сергеевич терпеть не мог хозяйственных забот и, женившись три года назад, с радостью передал все управление домом своей молодой и дотошной супруге.

– Ну не сердись, Никитушка, – увещевающим тоном проговорила она, все так же продолжая обнимать мужа. – Просто я слыхала, что случилась какая-то история у сестры Аверина, вот и подумала, что он может сегодня переменить время визита.

– Что за история? – поинтересовался профессор.

– Точно не знаю. У нашей Груни свояк служит у генерала Соловца, вот я и слыхала, как Груня пересказывала горничной, что у барыни-генеральши пропали какие-то драгоценности.

– Катенька, – укоризненно протянул Карозин. – Сколько тебе повторять, что прислуга вечно судачит о господах, а тебе не стоит слушать всякие глупости!

– И вовсе не глупости! – вскинулась Катенька. – Ты не прав, Никита, и изволь извиниться!

Видя, что супруга не на шутку обиделась на такой пустяк, Никита Сергеевич почел за благо примирительно похлопать жену по руке и проговорил:

– Ну не стоит так сердиться, ангел мой! Право, не стоит. Я вовсе не хотел ничего плохого сказать о тебе. Просто ты слишком впечатлительная, – и чтобы уйти от беспокойной темы, профессор спросил:

– Так что там с ужином?

– Ах, да, Груня пирог с сомятиной затевает, масленица все-таки, вот и спрашивала, на сколько человек ей стряпать.

– С сомятиной пирог, это хорошо, – Никита Сергеевич, любивший плотно покушать, мечтательно прикрыл глаза. – Ну ты сама знаешь, сколько нужно, но пусть немного побольше будет. Аверин тоже имеет слабость к Груниным пирогам.

– Ну вот и славно! – Катенька порывисто умчалась, шурша юбками. Ей очень нравилась роль хозяйки и супруги профессора.

Никита Сергеевич снова погрузился в приятное раздумье. Он унесся мысленно в прошлое, когда впервые увидел свою будущую супругу. Карозин тогда приехал погостить в имение своего университетского приятеля Аверина, а тот затащил Никиту Сергеевича к своим соседям, со старшей дочерью которых имел роман, обещающий закончиться непременной свадьбой.

Карозин страшно сопротивлялся визиту, так как был нелюдим и не жаловал шумные сборища, особливо докучало ему присутствие сельских барышень, очень часто не умных и жеманных сверх всякой меры. К тому же ему, как человеку абсолютно городскому, были вовсе не интересны разговоры о видах на урожай и ценах на лес, которых, как ожидал Карозин, не удастся избежать с главой семейства Дмитрием Аркадиевичем Бекетовым.

Однако Аверин был настойчив и сумел уговорить Никиту Сергеевича. Противу ожиданий, Карозин был приятно разочарован. Бекетов оказался вовсе не похож на созданный Карозиным в своих мыслях портрет русского помещика с непременной табакеркой, тупой леностью и привычкой сваливать свое бездарное управление имением на нерадивость мужиков.

Дмитрий Аркадьевич был еще не старым человеком, получившим очень неплохое образование и отличавшимся широтой взглядов. Разговор с ним доставил Карозину определенное удовольствие. А знакомство с дочерьми Бекетова – старшей Татьяной и младшей Катериной – просто потрясло Никиту Сергеевича.

Барышни были не только хороши той неподдельной прелестью и свежестью, что свойственна девушкам, выросшим в непосредственной близости к природе, но и умны и вовсе лишены ненавистного Карозину жеманства. Никите Сергеевичу стала вполне понятна увлеченность Аверина Татьяной. Он и сам внезапно поймал себя на мысли, что общество Катеньки Бекетовой доставляет ему странную, никогда ранее не испытанную радость.

Никита Сергеевич был уже зрелым человеком с определенным положением в обществе, и женщин он, само собой разумеется, в своей жизни не чурался. Но никогда еще ни одна женщина не будила в нем таких чувств, какие удалось пробудить Катеньке Бекетовой.

Следующего визита к Бекетовым Карозин уже ожидал с изрядным нетерпением. Пока он еще не дал себе труда подвергнуть новые чувства привычному всестороннему анализу, который как математик всегда производил над собой, поверяя «алгеброй гармонию». Никита Сергеевич просто наслаждался обществом юной Катеньки, которая, похоже, так же не без приятства для себя проводила время в обществе нового знакомца.

Ко времени знакомства с Карозиным Катеньке было уже двадцать лет, и она не без успеха дебютировала на московской «ярмарке невест». Появление младшей барышни Бекетовой не осталось незамеченным, так как Катенька отличалась весьма привлекательной внешностью. У нее была статная фигура с прекрасно развитыми формами, безукоризненная сливочная кожа и роскошная коса цвета спелой пшеницы. К тому же зеленые глаза девушки светились живостью и лукавством, а ее элегантное умение одеваться и поддерживать светскую беседу показывало, что Катенька получила прекрасное воспитание и образование. Здравые суждения девушки показывали собеседникам, что она обладает отменным умом и твердостью характера.

Ко всем этим неоспоримым внешним достоинствам прикладывалось еще и соображение того характера, что будущий муж должен был получить за Катенькой весьма и весьма неплохое приданое. Словом, после своего дебюта девушка получила не одно предложение руки и сердца.

Однако спешить она не собиралась. Папенька не считал нужным торопить свою любимицу с замужеством, а сама Катенька пока не видела для себя подходящего кандидата в будущие спутники жизни. Нельзя сказать, что ей совершенно никто не понравился, но, будучи барышней набожной, она серьезно относилась к браку и не считала возможным доверить свою судьбу минутному порыву.

Собственно эта занятная совокупность порывистости и основательности и пленила так сильно Никиту Сергеевича, что он сделал предложение руки и сердца одновременно с Авериным. Оба предложения были с восторгом приняты как барышнями, так и их отцом, которому новоиспеченные женихи были чрезвычайно симпатичны.

И Карозин и Аверин были людьми солидными, определившимися в жизни, а, следовательно, по разумению Дмитрия Аркадьевича, могли составить счастье его дочерей.

Старшая, Татьяна, была пылко влюблена в своего избранника и мечтала о свадьбе чуть ли не с первой встречи с Авериным. Катенькино же чувство было ровным и покойным, но от этого ничуть не менее сильным. Именно такое чувство и должно было соединять супругов по представлениям Катеньки.

Аверин венчался с Татьяной на Покров, а свадьба Карозина и Катеньки состоялась позже, – во время масленицы. Два дня назад Никита Сергеевич как раз подарил супруге изумрудные серьги в ознаменование третьей годовщины их свадьбы.

Детьми Карозины пока не обзавелись, а вот Аверин, которого дела службы заставляли всю зиму находиться в Москве, страшно скучал по своему годовалому сыну Николушке. Татьяна Дмитриевна, как ни хотелось ей не разлучаться с мужем, все же считала, что должна жить с малышом в деревне. Да и Дмитрий Аркадьевич прихварывал. Вот поэтому, чтобы скоротать вечера, Аверин по четвергам захаживал к своему старинному другу и родственнику на партию бриджа. Играли по маленькой или, чаще всего, просто на интерес.

Катенька любила визиты Аверина, который помимо светских сплетен обязательно приносил письмо от Татьяны. Супруга его писала каждую неделю длиннейшие послания, подробно излагая немудрящие события сельской жизни. Аверин всегда добродушно высмеивал эту привычку жены, веселя своими комментариями Катеньку и Карозина.

Этот четверг так же не стал исключением: Виктор Семонович Аверин явился к семи часам, как всегда подтянутый, выбритый и благоухающий парижским одеколоном. Визитер обменялся рукопожатием с профессором, приложился к ручке его супруги и отпустил дежурный комплимент с такой непринужденной грацией светского льва, что Катенька сочла себя чрезвычайно польщенной, хотя и знала цену подобным словоизлияниям.

Через несколько минут подошел четвертый участник игры, коллега Карозина, Иван Петрович Мальцев, профессор географии и милейший человек. Его добродушное лицо, обрамленное пушистыми бакенбардами, создавало обманчивое впечатление мягкости и покладистости. На самом деле Иван Петрович был грозой студентов, которых на экзамене гонял до седьмого пота. Профессор Мальцев терпеть не мог невежества и искренне полагал обязанностью всякого грамотного человека в совершенстве знать географию.

Воздав должное великолепному пирогу, мастерски приготовленному кухаркой Карозиных, вся честная компания расположилась для игры в бридж. Эта недавно привезенная в первопрестольную карточная забава из-за своей сложности еще не успела получить широкого распространения, но тем не менее весьма увлекла всех трех мужчин и Катеньку. Супруга профессора особенно рьяно рвалась освоить все тонкости игры, так как тщилась доказать мужчинам, что женщины могут преуспеть не только в ведении домашнего хозяйства. Аверин вышучивал за это Катеньку, но не зло, а она упрямо хмурила бровки.

– Виктор Семенович, друг мой, – обратился Мальцев к Аверину. – Что-то ты нынче рассеянный. Эдак мы с тобой вовсе проиграемся дражайшей Катерине Дмитриевне.

– Прости меня, любезный Иван Петрович. У Арины, сестрицы моей, случилась нешуточная пропажа. Вот я задумываюсь.

Катенька кинула победный взгляд на мужа, – дескать, что я тебе говорила? Карозин слегка пожал плечами, как бы оправдываясь, и произнес:

– А что ж ты-то задумываешься, Виктор Семенович? Разве это не дело полиции?

– Так-то оно так, да не совсем.

– Так расскажи нам, в чем там дело, – попросила донельзя заинтригованная Катенька. – Я уже слышала от прислуги что-то об этой истории, но ты-то все можешь доложить из первых рук.

– Что ж, если вам это интересно, извольте, – проговорил Аверин, слегка поморщившись при упоминании о болтливости прислуги, и приступил к рассказу.

Пару дней назад сестра Аверина и супруга генерала Соловца Арина Семеновна собиралась на бал к губернатору и обнаружила, что пропало бриллиантовое колье. Помимо своей огромной стоимости это колье было еще и реликвией семьи Соловец. По приказу Арины слуги перерыли весь дом под присмотром генеральши, но так пропажу и не обнаружили. Расстроенная Арина и разгневанный генерал вызвали полицию.

Доблестные полицейские во главе со своим унтер-офицером Коробкиным прибыли незамедлительно. Однако допрос всей многочисленной прислуги генеральского дома не дал никаких положительных результатов. Дело в том, что за день до обнаружения пропажи Арина Семеновна перебирала свои драгоценности, чтобы определиться с тем, что именно из них более всего подходит к ее новому бальному платью. Ожерелье было на месте.

На следующий же день генеральша навещала своего брата, сам генерал был в отлучке по делам службы, так что в доме находилась лишь прислуга. Чопорный дворецкий Иван Карлович сообщил господину Коробкину, что все слуги собрались на кухне и праздновали именины привратника Мокия. Даже сам Иван Карлович снизошел до этого незамысловатого торжества, поэтому со всей ответственностью заявил, что кроме хозяйкиной горничной Варвары никто не отлучался из людской. Да и сама Варя отсутствовала весьма незначительный промежуток времени, примерно четверть часа.

Слова дворецкого подтвердили все остальные слуги. Подозрение в краже само собой пало на горничную. Унтер-офицер допросил Варю, которая Богом клялась, что ожерелья не брала. Так как повторный опрос слуг показал, что Варя ни в тот день, ни позднее господского дома не покидала, то учинили повторный обыск. Однако ожерелья так и не обнаружили. Следствие во главе с Коробкиным зашло в тупик. Горничную даже не стали забирать в участок и сажать под стражу.

– Так что сестра моя пребывает в весьма подавленном состоянии духа, – заключил свой рассказ Аверин. – Мало того, что пропажа дорогого ожерелья само по себе событие, не способное доставить удовольствие. Так ведь Арине еще и перед свекровью ответ держать. Сестрица моя ведь год целый к генеральской мамаше подлаживалась, чтобы старуха ей фамильные драгоценности предоставила. А теперь, зная характер старой мадам Соловец, бедная Арина места себе не находит. С ней, друзья мои, форменная истерика делается, когда она вспоминает Капитолину Власьевну, чей визит из Санкт-Перетбурга ожидается к Пасхе.

– Да, Виктор Семенович, теперь мне твоя озабоченность понятна, – протянул географ. – Но что ж Коробкин-то так оплошал, а? Неужто ни одной зацепки не обнаружил?

Да полно тебе, Иван Петрович! – отмахнулся Карозин. Когда это наши полицейские отличались большим умом?

– Ну, не скажи, брат, – вступился за честь полиции Аверин. – Не такие уж олухи служат в полиции! Как бы иначе у нас поддерживался порядок?

– И ты туда же, Виктор Семенович! – всплеснул руками Карозин. – Да любой человек, хоть сколько-нибудь знакомый с логическими построениями ума и умеющий анализировать события, в два счета нашел бы Аринино ожерелье!

– Ну да! – ехидно откликнулся Аверин. – Тебя послушать, Никита, так логика, это основа, на коей все зиждется, а ты путем обычных умозаключений запросто отыщешь Аринину пропажу!

– И отыщу! – профессора слегка занесло после рюмки мальвазии. Да и вообще, он всегда ставил логику и анализ на первое место среди всех человеческих знаний и умений. Это был их давний с Авериным спор.

– На что спорим, что ты не сумеешь отыскать ожерелье до приезда Капитолины Власьевны? – подхватил Виктор Семенович.

Это, стало быть, до Пасхи? – уточнил Карозин. – На что хочешь! Я в своих силах уверен!

Все это время Катенька молча переводила заинтересованный взгляд с Аверина на мужа и обратно. С одной стороны, она верила в силы своего мужа и гордилась его умом и решительностью, но, с другой стороны, дело о пропаже ожерелья не представлялось ей настолько простым.

– Хорошо! – азартно воскликнул Аверин. – Как ты понимаешь, здесь дело не в интересе, здесь дело в принципе. Значит, спорить будем на что-нибудь простое! Да хоть на дюжину французского шампанского! Иван Петрович, будь свидетелем нашего пари!

Мальцев лихо разбил сомкнутые руки спорщиков, сам увлеченный не менее их. В душе Иван Петрович не верил в успех затеи Карозина, но удачи ему желал совершенно искренне.

Карточная игра уже никого более не интересовала, так что через некоторое время Аверин с Мальцевым откланялись. Никита Сергеевич напоследок попросил Аверина, чтобы тот устроил ему завтра визит к генеральше. Ведь надобно же и ему осмотреть место преступления и поговорить со всеми свидетелями. Виктор Семенович нисколько не возражал и пообещал всячески содействовать своему другу в его нелегком деле. Хотя и не преминул заметить, что в успех Карозина все едино не верит…

После ухода друзей Никита Сергеевич еще долго пребывал в возбужденном состоянии и, оседлав любимого конька, длинно и немного сумбурно рассуждал вслух о преимуществах аналитического способа мышления перед прочими. Катенька, не сильно вслушиваясь в речи мужа, лишь кивала и поддакивала, мысленно прикидывая, что и сама сумеет помочь супругу. Ведь согласитесь, что женщины с их чутьем и тактом частенько умеют заметить что-нибудь путное там, где мужчина не может найти решительно ничего хоть сколько-нибудь вразумительного.

На утро же положение разительно изменилось. За завтраком Никита Сергеевич был явно не в духе. Катенька недоумевала о причине его расстройства, здраво полагая, что незначительное количество выпитой вчера мужем мальвазии не способно было повергнуть его в столь угнетенное состояние. Стало быть, причина была в другом.

– Никитушка, – ласково обратилась она к мужу. – Что с тобой стряслось?

– Ах, право, Катенька, я нахожусь в полной растерянности, – промямлил удрученный Карозин.

– От чего же?

– Да от этого вчерашнего спора дурацкого! – Никита Сергеевич в сердцах отшвырнул от себя салфетку.

– Позволь, голубчик, чем же не угодил тебе вчерашний спор? – Катенька все еще не могла понять.

– Да я все думаю, для чего мне потребовалось встревать в это безнадежное дело, да еще и спорить с Авериным! Ведь выставлю себя на смех перед всем белым светом. Тот же Мальцев мне потом в университете проходу не даст!

Катенька была ошеломлена:

– Никита! Ты ли это говоришь? Ведь вчера ты был полон уверенности, что запросто распутаешь это пустяковое дело!

– Ах, Катенька, я вчера такого дурака свалял! Ну зачем, скажи на милость, мне потребовалось смеяться над Коробкиным? Что за глупость, право, с моей стороны!

– Никита Сергеевич! Но ведь вчера ты говорил совсем другое, полагая полицейских неумными…

– Бога ради, Катенька, хоть ты не сыпь мне на раны соль! Я и так казню себя за все эти нелепые высказывания! С какой, вообще, стати мне пришло в голову, что я справлюсь с расследованием лучше человека, который посвятил делам подобного рода всю свою жизнь? Что за самомнение меня одолело? Право, мне следует сегодня же объясниться с Авериным, признать свое поражение и попросить его, Христа ради, не рассказывать никому о моем конфузе!

Карозин был просто безутешен. Катенька вскочила со своего места, подбежала к мужу и порывисто его обняла.

– Никита, милый Никита, ну что за меланхолия тебя одолела! Как ты можешь сомневаться, что у тебя все получится? Мне даже стыдно за тебя! К тому же, я тебе буду всемерно помогать и содействовать в меру моих женских сил! А вдвоем с тобой мы непременно найдем Аринино ожерелье!

В голосе Катерины Дмитриевны было столько уверенности и в своих и в мужниных силах, а в глазах столько огня и решимости, что Карозин приободрился.

– Ты просто ангел, Катенька! – воскликнул он, целуя жену. – Значит, ты считаешь, что мы справимся?

– Ну конечно же! И не смей в этом сомневаться! Сегодня мы поедем к Арине, ты поговоришь с генералом, а я постараюсь свести дружбу с генеральшей и разузнать самые незначительные подробности. Ведь ты сам мне не раз говаривал, что пустяков не бывает, и даже малюсенькая запятая в числе может привести к огромной ошибке, если ее поставить не на то место!

Никита Сергеевич значительно повеселел, у него настолько отлегло от сердца, что он даже смог улыбнуться жене в ответ на ее цитату из его же собственного высказывания. Словом, на лекции профессор Карозин отправился во вполне приличном настроении, правда не без некоторой озабоченности на лице, которая, впрочем, вполне легко объяснялась.

ГЛАВА 2

Во время лекций профессора Карозина все еще одолевали мрачные сомнения, несмотря на заверения Кати, что успех будет полным и всенепременным. Это состояние ума Никиты Сергеевича отразилось на качестве лекций. Хорошо знающие любимого преподавателя студенты недоуменно переглядывались, пытаясь понять, что же так могло выбить его из колеи.

Лишь во время семинара любимец Карозина, подающий блестящие надежды студент Гладышев вывел профессора из несвойственной тому рассеянности тем, что увлек его своими выкладками по теории вероятности в приложении к карточным играм. В то время многие неглупые люди занимали свою голову подобными забавами для ума.

Домой Никита Сергеевич вернулся, практически напрочь забыв о давешнем споре с Авериным. В приятном расположении духа он поздоровался с Катенькой и приступил к обеду, попутно повествуя жене о замечательных идеях Гладышева. Когда обед подходил к концу, и профессор принялся отдавать должное восхитительному десерту, Катенька воспользовалась паузой в потоке мужниных словоизлияний и задала вопрос:

– Никита, друг мой, нам надобно поторопиться, Арина Семеновна прислала сказать, что ждет нас к шести часам. Неловко будет опаздывать в первый раз. Да и Аверин там будет, чтобы представить нас по всем правилам.

Лицо профессора вытянулась так, будто он внезапно подвергся приступу жесточайшей зубной боли. Катерине Дмитриевне стало понятно, что оживление ее мужа объясняется вовсе не уверенность в успехе задуманного дела, а самой обыкновенной забывчивостью. Она испытала некоторые угрызения совести из-за того, что доставила мужу неприятности, но тем не менее твердо продолжила:

– Никита Сергеевич! Ты опять разуверился в своих силах? Ну как же можно! – Катенька укоризненно покачала головой. – Запомни раз и навсегда: у нас все получится! И хватит об этом. Доедай свой десерт, пей кофе и собирайся. Данилыч уже подготовил твой выходной сюртук, а я распорядилась прислать извозчика.

И, чтобы отвлечь профессора от неприятных мыслей, Катерина Дмитриевна пустилась в ничего не значащую болтовню:

– Я поначалу собиралась прогуляться с тобой, погода нынче славная, но потом подумала, что несолидно это как-то – пешком приходить к генералу! Да и опоздать могли бы, что тоже не подобает. Вот и распорядилась насчет извозчика. Ты не возражаешь?

– Что? – встрепенулся погрустневший Карозин. – А, нет-нет, ты же знаешь, я всегда нахожу твои распоряжения весьма разумными.

– Ну вот и славно, – удовлетворенно подвела итог разговору Катенька. – Так я иду одеваться, да и ты поспеши, друг мой.

Дорогой Катерина Дмитриевна всяческими способами пыталась поднять настроение мужа, в который раз повторяя свой план первоначальных действий.

– Как только Аверин нас представит генеральской чете и объявит цель нашего визита, то через некоторое время ты поведешь беседу с Соловцом, а я переключусь на Арину Семеновну; постараюсь все у нее выведать, да и со слугами поговорю. В тот день ведь, когда полицию вызывали, Арина пребывала в страшном расстройстве, вот и могли что-нибудь эдакое упустить.

Карозин только кивал, во всем соглашаясь с женой, но не говорил ни слова. Но постепенно Катенькины слова снова смогли вселить в профессора определенную дозу уверенности. Так что, переступая порог генеральского особняка на Пречистенке, Никита Сергеевич был полон решимости если и не раскрыть преступление, то, по крайней мере, сделать все возможное для этого.

Благообразный Иван Карлович, дворецкий генерала, уже знакомый Карозиным по рассказу Аверина, доложил о прибытии гостей. Никита Сергеевич и его супруга были препровождены в гостиную, где их ожидали с нетерпением. Аверин приложил все усилия, чтобы встреча была радушной. Виктор Семенович был абсолютно уверен в том, что выиграет пари, поэтому ему казалось недостойным чинить препоны Карозину. Напротив, Аверин считал, что даже при полном его содействии Никите Сергеевичу не удастся найти пропавшее ожерелье.

– Весьма рад, премного о вас наслышан, – генерал приложился к руке Катеньки и обменялся крепким рукопожатием с Карозиным. – Так это вы собираетесь помочь нам разрешить это досадное затруднение?

Арине Семеновне, которая чрезвычайно близко к сердцу принимала кражу, не очень понравилась обтекаемость фразы генерала:

– Бог мой, Данила Филиппович! Ну как ты можешь такое говорить! «Досадное затруднение», видите ли! Никита Сергеевич, любезный друг, после слов моего брата я считаю, что вы наша единственная надежда на возвращение ожерелья до прибытия матушки генерала.

От этих слов Арины Карозин слегка опешил. Он собирался лишь попробовать расследовать это дело, но уж вовсе не мнил себя «единственной надеждой»!

Катенька заметила смущение мужа и не дала ему сказать что-либо по ее мнению неуместное:

– Ну, разумеется, Арина Семеновна, разумеется, вы можете смело положиться на Никиту. Он обязательно отыщет ваше ожерелье!

– Вы возвращаете меня к жизни! – воскликнула генеральша. – Я, знаете ли, совсем сама не своя за эти дни сделалась. Мне так не хватает надежды и утешения.

– Я прекрасно понимаю вас, – Катенька взяла генеральшу за локоток. – Давайте оставим наших мужчин, чтобы они могли обсудить все обстоятельства этого дела, а сами немного поболтаем о разных пустяках, вам же просто необходимо отвлечься.

– Вы правы, дорогая Катерина Дмитриевна, вы совершенно правы! Идемте в малую гостиную, выпьем с вами чаю.

Катенька последовала за генеральшей, послав напоследок ободряющий взгляд мужу. Карозин вздохнул, поняв, что пришла пора отвечать за свои слова, вооружился блокнотом и карандашом и со всей серьезностью приступил к расспросам.

Дамы уютно расположились в малой гостиной за чайным столиком и с удовольствием принялись за ароматный напиток. Катенька для начала сделала несколько комплиментов генеральше по поводу ее вкуса, который проявился в убранстве гостиной, похвалила варенье, а потом перешла к интересующей теме.

– Арина Семеновна, дорогая, простите, что снова затрагиваю болезненную для вас тему, но расскажите мне, чем так ценно это ожерелье? Я просто сгораю от любопытства! Ведь, насколько мне известно, состояние генерала, да и ваше личное весьма велико. И мне не совсем ясно, отчего пропажа одного единственного ожерелья так вас расстроила! По моему разумению, если уж вас так беспокоит предстоящее объяснение с Капитолиной Власьевной, так закажите ювелиру копию, и дело с концом!

– Я нахожу ваши слова весьма разумными для человека несведущего, – ответила генеральша. – Но, видите ли, чтобы изготовить копию этого ожерелья, нужно по крайней мере предоставить ювелиру оригинал хоть на небольшое время. Ведь эта фамильная драгоценность уже около двухсот лет находится в роду Соловцов, и ни у кого не возникало нужды показывать ожерелье для оценки. Слава Богу, дела всегда были настолько хороши, что до продажи драгоценностей дело никогда не доходило. А сейчас, как вы сами изволите знать, ожерелья нет. Предвижу ваш вопрос о том, почему без оригинала никак нельзя изготовить копию. Дело в том, что подобрать камни нужной огранки и размера и скопировать оправу при определенном мастерстве ювелира было бы можно. И денег мне на это вовсе не жалко, и огласки мы бы сумели избежать. Но вся сложность в том, что с обратной стороны это ожерелье снабжено очень своеобразным клеймом, состоящим из каких-то неизвестных мне символов, а Капитолина Власьевна при всем ее почтенном возрасте обладает весьма острым зрением и сумеет обнаружить малейшую неточность в клейме. Теперь вы понимаете, почему невозможно сделать копию?

– Понимаю, – отозвалась Катенька. – Как жаль, что я не видала ранее вашего ожерелья! Было бы так интересно взглянуть на эту драгоценность!

– Да, там есть на что посмотреть! – сожалеюще вздохнула Арина Семеновна. – Такой вещи более нет ни у кого. Мое ожерелье необычно тем, что застегивается на левом плече. Оно представляет собой как бы змею, обвивающую шею, а застегивается головой, кусающей хвост. И вся змеиная чешую выложена бриллиантами, а глаза рубиновые. Я ведь как раз заказала себе платье из винного атласа, чтобы надеть вместе с ожерельем. Вообразите Катерина Дмитриевна, как роскошно я бы выглядела! А тут все мои приготовления и мечтания прахом пошли!

– Ах, как я вас понимаю! – сочувственно воскликнула Катенька. – Но как же могло такое произойти, что пропала такая драгоценная вещь? Ведь если на минутку предположить, что к вам в дом забрался обычный грабитель, то он должен был по логике вещей забрать все драгоценности.

– Это меня тоже несколько удивляет, – поддакнула Арина. Шкатулка с моими украшениями не стоит на видном месте, а хранится в ящике комода. И шкатулка, и комод запираются на ключ. Ума не приложу, кто мог украсть именно эту вещь!

– Арина Семеновна, а у кого находятся ключи? – спросила Катенька, чувствуя, что может услышать что-то важное.

– Ключи я держу в спальне в подзеркальном ящике.

– А кто об этом знает?

– Ну, как кто? Я, Данила Филиппович и моя горничная, Варя. Она мне всегда прическу делает, платья подает и драгоценности тоже приносит.

– А вы ей доверяли?

– Боже мой, ну конечно же! Варенька сирота, она с детства со мной, пойти ей некуда, родных в Москве у нее нет, я ей полностью доверяю! Мне даже неловко было, когда Иван Карлович сказал, что только моя Варенька отлучалась. Уж кого-кого, а Варю я никак не могу подозревать. Ну, скажите на милость, Катерина Дмитриевна, куда эта необразованная девушка без знакомств и связей могла подевать мое колье?

– Не скажите, Арина Семеновна, сообщников всегда можно найти!

– Нет, я все-таки не могу думать на Варю, – с сомнением протянула генеральша. – Хотя последние дни после пропажи Варенька как-то изменилась с лица. Но, впрочем, я и сама… – и Арина махнула рукой, не договорив.

– Понимаю вас, дорогая Арина Семеновна, понимаю, как никто другой, – Катенька мягко прикоснулась к руке генеральши. – А нельзя ли мне побеседовать с вашей горничной?

– Отчего же нельзя? Беседуйте, коли считаете, что из этого выйдет толк, – Арина позвонила в колокольчик и обратилась к пошедшей и поклонившейся горничной:

– Варенька, это Катерина Дмитриевна, она с тобой поговорить желает. Ты будь любезна, ответь ей на все вопросы.

– Как прикажете, барыня, – снова поклонилась Варя.

Внешность генеральшиной горничной была достаточно привлекательной: густые темно-каштановые волосы обрамляли свежее миловидное личико с карими глазами и пухлыми чувственными губами. Катеньке подумалось, что у такой хорошенькой девушки непременно должны быть кавалеры, и вовсе не обязательно, что среди них не окажется какой-нибудь темной личности.

Арина Семеновна, не желая в сотый раз выслушивать рассказ горничной, с утомленным выражением на красивом холеном лице промолвила, что оставит их ненадолго, и покинула гостиную. Катенька мысленно поздравила себя с удачей, здраво полагая, что наедине горничная может оказаться откровенней.

– Варя, – ласково начала она, – расскажи мне, пожалуйста, все про тот день, когда пропало ожерелье Арины Семеновны.

– А чего рассказывать-то, Катерина Дмитриевна? Я уж сто раз все рассказывала…

Катенька вздохнула, но продолжала настаивать:

– Но я-то ведь ничего не слыхала, так что будь добра, повтори все сызнова.

Варя, опустив глаза, теребила края передника, пребывая, как видно, в сильном смущении. Вдруг она разрыдалась и бросилась на колени перед Катериной Дмитриевной.

– Барыня, голубушка, простите меня Христа ради, я не знала, что все так обернется!.. Да только молчать и скрывать уж сил нет!.. Заступитесь за меня перед хозяйкой!..

– Варя, что с тобой? Встань сейчас же, прекрати плакать и объясни все толком, – Катенька в недоумении пыталась поднять горничную с колен.

Наконец это ей удалось и, усадив плачущую девушку на пустующий стул генеральши, Катенька подала ей стакан воды. Варя приняла воду, отпила немного и, с грехом пополам успокоившись, начала говорить.

– В тот день когда барыня братца своего навещать изволили, Виктора Семеновича, мы все, слуги, значит, собрались в людской, именины привратника Мокия праздновать. Ну, я, стало быть, тоже, звана была…

– Это уже всем известно, Варя, – нетерпеливо перебила девушку Катенька, но, тут же решив, что не надобно пугать и сбивать несчастную, ласково ей улыбнулась. – Я тебя внимательно слушаю.

Горничная вскинула на Катерину Дмитриевну испуганные глаза, как-то судорожно всхлипнула и снова заговорила.

– Ну так Карл Иванович правду сказал, я отлучалась не надолго, – Варя вздохнула, собираясь с духом и выпалила: —Я барыни Арины Семеновны ожерелье в это время отдала!

После этого заявления Варя снова зарыдала. А Катенька мысленно поздравила себя с правильным выводом насчет горничной. Однако, как вскоре пришлось ей убедиться, поздравления эти оказались преждевременными.

– Кому же ты его отдала? – этот вопрос Катенька постаралась задать как можно более мягким голосом, чтобы не вызвать новые потоки слез у Вари.

– У барыни компаньонка есть, Дарья Ивановна, так у нас с ней уговор был, что отдам я ей это клятое ожерелье на время. Она к утру вернуть обещалась!

Катя недоумевала:

– Варя, а что же эта Дарья Ивановна у Арины Семеновны сама не попросила? Ведь ты же говоришь, что она ее компаньонка?

– Так разве ж барыня дала бы? Ни в жисть бы не дала!

– Но как же ты осмелилась?

– Так мы очень дружны с Дарьей Ивановной, она ведь чуть богаче простой служанки, даром что дворянского рода! Арина Семеновна о ней невеликого мнения, из милости лишь привечает, чтоб собственное великодушие ощущать.

Такие слова из уст необразованной горничной несколько поразили Катеньку, но для нее сейчас важнее было узнать, зачем этой самой Дарье Ивановне понадобилось генеральшино ожерелье. Поэтому она и задала следующий вопрос:

– Варенька, любезная, а что же тебе сказала такого Дарья Ивановна, что ты согласилась отдать ожерелье?

– Она мне рассказала, что есть у нее хороший друг художник, который как-то видел нашу барыню в этом самом ожерелье и загорелся написать портрет. Оно и понятно, ведь Арина Семеновна страсть как хороша собой! Так вот барыню-то он разглядел во всех подробностях, а ожерелье – нет. Дарья Ивановна говорила, что художнику этому втемяшилась в голову блажь, что на портрете барыня наша непременно должна быть в этом ожерелье. Он этот портрет потом барыне подарить вознамерился, чтобы внимания к своей персоне добиться. Вот Дарья Ивановна и решила ему помочь, дать разглядеть хорошенько генеральшино ожерелье, а потом на место его положить, чтобы никто ничего не заметил.

Во время своего рассказа горничная перестала плакать и приободрилась, считая, вероятно, что поступок ее, направленный на столь благое дело, не может вызвать осуждения. Но Катенька считала иначе:

– Варя, скажи мне на милость, для чего все-таки нужно было Дарье Ивановне выносить ожерелье из дому, когда она вполне могла представить художника Арине Семеновне, а он мог бы разглядывать ожерелье в присутствии владелицы?

Видимо подобный вопрос возникал в голове у горничной, когда ее уговаривали решиться на этот странный и дикий поступок. Выражение лица девушки снова изменилось:

– Да спрашивала я Дарью Ивановну о том же, так она мне ответила, что художник этот безвестный, барыня его вряд ли согласиться принять, а если и согласится, то он сам не пойдет, так как сюрприз сделать мечтает.

Горничная окончательно умолкла. Катенька некоторое время тоже молчала, пытаясь переварить услышанное. По ее мнению, в подобную чепуху могла поверить лишь очень чувствительная и романтическая натура. Но отчего-то Катеньке казалось, что Варя не врет и на самом деле поверила во все эти бредовые измышления, в которые сама Катенька не верила ни одного мгновения. А еще жена профессора Карозина была абсолютно уверена, что как только генеральша узнает все то, что Варя сейчас рассказала, то несчастной горничной тут же откажут от места. Кате было жаль Вареньку, поэтому она решила повременить с пересказом генеральше всех узнанных обстоятельств, но прежде снова обратилась к горничной:

– Варя, – строго начала Катенька. – Я понимаю, что твой поступок вызван добрыми чувствами, но тем не менее это тебя не оправдывает. Я пока ничего не скажу Арине Семеновне, но ты должна дать мне слово, что никогда больше не станешь брать хозяйских вещей и перестанешь быть такой легковерной. Ведь ясно как Божий день, что Дарья Ивановна тебя обманула!

Горничная, которая в продолжение всей воспитательной речи Катеньки согласно кивала, вдруг вскинулась на защиту генеральшиной компаньонки:

– Не могла меня Дарья Ивановна обмануть, никак не могла! Это вы, Катерина Дмитриевна, на нее напраслину возводите! Она барышня добрая, богобоязненная, мухи не обидит!

Катенька, удивленная таким напором, все же твердости и строгости в голосе не убавила:

– Возможно, что Дарья Ивановна действительно такова, как ты говоришь. Но кто может поручиться, что ее самою не ввели в заблуждение ловкие мошенники?

А вот такой оборот дела явно не приходил в голову неумеренно романтичной горничной. Она тихонько охнула и прикрыла рот ладонью.

– Так что же теперь будет, а? Катерина Дмитриевна, да как же это? Я ведь и сама уже волноваться начала, что Дарья Ивановна до сих пор ожерелья не принесла! Обещалась-то она наутро вернуть!

Видя, что на глаза горничной снова наворачиваются слезы, Катенька поспешила ее утешить:

– Ну-ну, Варя, не спеши горевать! Возможно, что еще не все потеряно. Ты знаешь, где живет Дарья?

– Как не знать, знаю. Я не раз ей от барыни записки носила. Дарья Ивановна с бабушкой живет в маленьком домике на Неглинной.

– Вот и славно, – Катенька успокаивающе погладила руку горничной. – Я завтра же навещу Дарью Ивановну и все разузнаю.

Дай вам Бог, барыня, – поклонилась горничная, – за вашу заботу и доброту. Век не забуду!

В этот момент вернулась генеральша.

– Ну что, Катерина Дмитриевна, узнали ли вы что-то такое, что пропустил этот господин из полиции, как его там? Коробкин!

– Пока рано говорить, но кое-что интересное я все-таки почерпнула. Простите меня, Арина Семеновна, но прежде мне надо поговорить с мужем, это ведь он занялся расследованием. Но думаю, что он сумеет найти ваше ожерелье.

В голосе Катеньки была такая уверенность, что генеральша даже позабыла о своем первоначальном любопытстве и, легким жестом отпустив горничную, принялась снова высказывать своей новой знакомой, какое облегчение она испытывает от такой уверенности. В свою очередь Катерина Дмитриевна заверила генеральшу в напрасности ее волнений и в обязательном успехе расследования. На этом дамы распрощались, весьма довольные друг другом.

Карозин был чрезвычайно рад, когда их с генералом уединение нарушила Катенька. Профессор уже изнемогал от общества генерала, которого беседа давно увела в сторону, нисколько не интересующую Никиту Сергеевича. Генерал был большим любителем орловских рысаков и быстренько перекочевал на своего любимого конька, обрадованный новым слушателем.

Конечно же, Данила Филиппович был не менее супруги расстроен пропажей фамильного ожерелья, но склонен был считать, что все само как-нибудь утрясется. Поэтому, как только брат жены откланялся, сославшись на занятость, генерал завел беседу о лошадях. А бедный Карозин вынужден был все это терпеть, ибо как он ни порывался вернуть разговор в интересующее его русло, ничего у него не вышло. Заставить генерала свернуть с любимой темы было ничуть не проще, чем остановить на всем скаку так им любимого орловского рысака.

Словом, Катенька подоспела вовремя. Она мило улыбнулась генералу и сообщила, что им уже пора откланяться. В ответ тот выразил надежду на продолжения знакомства и повторный визит Карозиных. Катерина Дмитриевна обещалась непременно навещать генеральскую чету, одновременно напомнив генералу, что они с мужем, собственно, расследуют кражу фамильной драгоценности. Данила Филиппович согласно покивал и в своей любезности зашел настолько далеко, что высказался в том духе, что «поиск ожерелья это, конечно, дело наипервейшей важности, но вы, уважаемый Никита Сергеевич, заходите и так просто, навестить старика».

Этот фразой генерал спровоцировал несколько ответных комплиментов со стороны супругов Карозиных, поэтому прощание слегка затянулось.

Сидя в коляске по дороге домой, Катенька обратилась к мужу:

– Никита Сергеевич, ты узнал что-нибудь важное? – она решала дать профессору высказаться первому.

– Нет, ангел мой, – развел руками Карозин. – Была у меня одна идейка, о том, что горничная все-таки виновна, но передала ожерелье сообщникам через окно. Но оказалось, что этот самый господин Коробкин тоже не лыком шит. У него так же была такая версия, и он проверил все окна изнутри и следы вокруг дома. Видишь ли, Катенька, окна в генеральском доме еще с зимы не отворялись, да и следов в саду, куда выходят окна комнат Арины Семеновны, тоже обнаружено не было. Так что прав был унтер: горничная ни при чем, а дело совершенно безнадежно.

– А вот и нет! – Катенька не смогла сдержать ликования, и в голосе ее помимо желания прорезались горделивые ребяческие нотки. – Горничная очень даже причем, а дело вовсе не безнадежное!

Карозин с изумлением воззрился на жену:

– Извольте объясниться, Катерина Дмитриевна, что вы имеете в виду?

Катенька сияла:

– Варя мне доверилась полностью, пока генеральша отлучалась, так что слушай…

ГЛАВА 3

Профессор Карозин должен был признать после рассказа жены, что ей удалось очень многое разузнать, в отличие от него. Никита Сергеевич уже довольно потирал руки, представляя, как завтра явится к этой самой Дарье Ивановне и потребует у нее вернуть генеральшино ожерелье. Однако Катенька охладила пыл мужа.

– Никита, дозволь, я сначала съезжу к Дарье Ивановне без тебя. Так будет лучше.

– А почему ты так решила?

– Мне многое еще не ясно в этом деле, хочу сначала прояснить все обстоятельства.

– Помилуй Бог, Катенька, что же здесь не ясного? По-моему, эта компаньонка просто мошенница, которая задурила голову бедной горничной, чтобы с ее помощью украсть ожерелье. Ведь вся эта история про художника – такая несусветная чушь, в которую здравомыслящему человеку совершенно невозможно поверить. На подобную глупость могла попасться разве что такая необразованная дурочка, как эта самая горничная Варя!

– История глупая, я с тобой совершенно согласна, – кивнула Катенька. – Но я все-таки верю, что Дарья Ивановна не такая плохая, как может показаться после всего этого. Скорее всего, ее кто-то втянул в это дело.

– Ну и что? – недоумевал Карозин. – Даже если и так, то тем более надо спешить, пока, как я надеюсь, преступники не успели вывезти ожерелье из города.

– Никита Сергеевич, не торопись! Скорее всего, ты просто напугаешь бедную своим прямолинейным напором, а я разузнаю все деликатно. И если ожерелье все еще у Дарьи Ивановны, то сумею ее уговорить вернуть украденную вещь генеральше. Если же она передала ожерелье еще кому-то, то и тогда я не теряю надежды на то, что сумею разговорить ее и все разузнать. К тому же ты завтра с утра занят лекциями в университете, а я свободна целый день! Вот и съезжу.

– Ну, хорошо, поступай как знаешь, – сдался Карозин под напором убедительных аргументов жены. – Только будь, пожалуйста, осторожна!

– Ну, конечно, я буду осторожна, – Катенька улыбнулась мужу, довольная одержанной победой, и обняла его.

Наутро Катерина Дмитриевна позавтракала вместе с мужем, снова выслушала от него порцию наставлений об осторожности и принялась одеваться для визита. Здраво рассудив, что компаньонка генеральши девушка бедная, Катенька выбрала самое скромное из своих платьев. О чем говорить с Дашей, она пока не представляла, но собиралась сориентироваться по ходу дела.

Извозчик быстро привез молодую женщину к маленькому домику Беретовых. Катенька оглядела строение, которое явно нуждалось в ремонте, но было тем не менее довольно милым и аккуратным. Она позвонила в дверь и на вопрос угрюмой пожилой служанки ответила, что является подругой Дарьи Ивановны и приехала повидать Беретовых. Служанка провела Катеньку в гостиную и буркнула, что сейчас доложит барыне.

Те несколько минут, пока Катенька оставалась в одиночестве, дожидаясь хозяйку дома, она употребила на то, чтобы осмотреться. Вся обстановка и убранство были очень старыми, почти ветхими, но при этом в гостиной было чисто и уютно. Чувствовалось, что здесь живет рачительная и экономная хозяйка, которая вскоре и появилась.

Это была пожилая, но еще крепкая женщина, одетая в старомодное строгое платье какого-то невнятного темного цвета. Живые глаза ее на желтоватом лице изборожденном морщинами показались Катеньке заплаканными.

– Добрый день, сударыня, – поздоровалась Катенька. – Прошу простить меня за внезапный визит, но меня к вам привело дело не терпящее отлагательств. Меня зовут Карозина Катерина Дмитриевна.

На лице пожилой дамы отразилось легкое недоумение:

– Здравствуйте, Катерина Дмитриевна. Но прошу извинить меня, я вас что-то не припоминаю.

Молодая женщина улыбнулась со всей теплотой и приветливостью, на которую только была способна:

– Вы и не можете меня припомнить. Мы с вами никогда не встречались раньше.

– Ну тогда позвольте представиться вам, Катерина Дмитриевна: Беретова Пульхерия Андреевна. Но я все-таки не понимаю, чем обязана вашему визиту?

– Видите ли, Пульхерия Андреевна, мне необходимо повидаться с вашей внучкой, Дарьей Ивановной, по весьма важному делу.

– Простите великодушно, – насторожилась хозяйка. – А кто вы Дашеньке?

От Катеньки не укрылась перемена в настроении Пульхерии Андреевны, но она все-таки решила быть откровенной:

– Не буду обманывать вас, сударыня, но мне не довелось лично знать Дарью Ивановну.

– Тогда я тем более не понимаю, для чего вы здесь, – старушка явно начинала сердиться. – Извольте объясниться или уходите.

– Не нужно сердиться, Пульхерия Андреевна, я все сейчас объясню. Дело в том, что я появилась в вашем доме с ведома и по поручению Арины Семеновны Соловец, – тут Катенька слегка покривила душой, но иначе было нельзя, ибо бабушка Дарьи явно гневалась и могла просто выставить докучливую визитершу.

– Дашенька заболела? – встревожилась старушка.

– С чего вы так решили? – не поняла Катенька вопроса. – Ваша внучка уже три дня не появлялась у генеральши.

– Боже мой, какой ужас! – тихо воскликнула старушка, без сил опускаясь на стул. – Это была моя последняя надежда.

– Пульхерия Андреевна, что с вами? – Катенька бросилась к ослабевшей хозяйке. – Где Дарья Ивановна?

– Это я сама хотела бы знать, – сквозь слезы проговорила Пульхерия Андреевна. – Надеялась, что она ночует у Арины Семеновны, как иногда бывало, но сердце не обманешь! Я чуяла, что Дашенька попала в беду!

– Сударыня, объясните мне, Бога ради, что вы знаете о своей внучке, – Катя не понимала, что вызвало столь бурную реакцию.

– Ах, Катерина Дмитриевна, ничего я не знаю! – в сердцах ответила старушка, утирая слезы. – Я уже три дня Дашеньку не видела, она как вечером ушла на свидание со своим женихом, обещавшись скоро вернуться, так все и нет ее! Я надеялась, что она у генеральши задерживается, так вы говорите, что нет ее там!

Катенька была настолько потрясена взрывом горя старой дамы, что поначалу просто растерялась. Но потом сообразила, что Пульхерия Андреевна говорила что-то о Дашином женихе. Нужно было срочно выяснить, кто этот самый жених, и где он живет, так как говорить с Дашиной бабушкой о пропавшем ожерелье Катенька посчитала бессмысленной жестокостью.

Сударыня, – обратилась она к Пульхерии Андреевне. – Успокойтесь пожалуйста, я вас очень прошу, не нужно горевать раньше времени. Я все сделаю, чтобы отыскать вашу внучку. Поверьте, это и в моих интересах. Не нужно отчаиваться, еще не все потеряно. Дарья Ивановна обязательно отыщется, обещаю вам! Только скажите, где искать Дашиного жениха и как его зовут?

Пульхерия Андреевна с трудом взяла себя в руки, отерла глаза платочком и проговорила:

– Дашенькин жених, он поручик, Давыдов Владимир Николаевич, очень приличный молодой человек, и, кажется, сильно влюблен в Дашеньку, – старая дама замолчала, а потом с жаром обратилась к Катеньке: – Сударыня! Я почему-то верю вам, хотя вижу впервые! Поезжайте к поручику, голубушка, он квартирует в Арбатском переулке, может быть, Володенька что-нибудь знает о моей внучке! Поймите, Дашенька – это все, что у меня осталось, в ней вся моя жизнь, найдите ее, Христом Богом вас прошу!

– Право же, вам не следует так умолять меня, – смутилась Катенька. – Я же вам сказала, что я сама заинтересована в поисках вашей внучки. Не расстраивайтесь, как только мне хоть что-то станет известно, я сразу дам вам знать!

– Спасибо вам, голубушка Катерина Дмитриевна, храни вас Бог!

Дамы распрощались, а Катенька поспешила домой. Поначалу она собиралась сразу отправиться к поручику Давыдову, но потом передумала, так как время уже перевалило за полдень, скоро должен был вернуться из университета Никита и, не найдя жены дома, мог разволноваться. Да и, признаться по чести, сама Катенька изрядно проголодалась. Молодая женщина решила, что ко всему прочему стоит поделиться новостями с мужем.

– Вот видишь, Никита Сергеевич, – вместо приветствия Катенька сразу принялась выкладывать супругу свои новости. – Я была права, когда говорила, что с Дарьей Ивановной могла случиться беда. Она пропала из дому. Как ушла в тот вечер к генеральше на встречу с горничной, так и не вернулась до сих пор.

– Что ты говоришь, Катенька! – ахнул Карозин. – Так это дело становится по настоящему опасным. Я советую тебе больше не вмешиваться, а сам немедленно обращусь в полицию! Пусть они сами разбираются!

– Как это сами? – возмутилась молодая женщина. – А как же твой спор, Никитушка? Нет, я не могу отказаться от этого дела и тебе не позволю! Как можно сдаваться, когда у нас в руках все нити? Я сегодня же съезжу к Дашиному жениху и поговорю с ним. Пульхерия Андреевна очень хорошо рекомендует этого поручика Давыдова. Надеюсь, он мне разъяснит, где искать Дарью Ивановну. И ты знаешь, Никита Сергеевич, мне кажется, что Даша сейчас у него. Что-то там не заладилось у нее с этим ожерельем, она боится и прячется у жениха.

Катерина Дмитриевна с победным видом взглянула на мужа, а тот лишь укоризненно покачал головой и проговорил:

– Катенька, ангел мой, ну нельзя же быть таким ребенком! Отчего тебе все люди кажутся порядочными, скажи ты мне на милость? Ведь ты же этого поручика Давыдова в глаза никогда не видела! Ну кто тебе сказал, что он обязательно хороший человек? Будто ты не знаешь, как ловко умеют прикидываться мошенники! А может быть, он и есть самый главный организатор кражи ожерелья?

Но супруга была непреклонной:

– Тем более я должна спешно ехать к нему, спасать Дарью Ивановну! Но я уверена, что этот молодой офицер ни при чем. А если все-таки он виновник кражи, то я сумею ловко у него все выведать!

– Ты, как я вижу, вбила в свою очаровательную головку, что непременно должна сама все расследовать, – недовольно сказал Карозин. – Что ж, я знаю, как ты бываешь упряма, поэтому не стану более пытаться тебя отговаривать, а уж запрещать и подавно не стану. Прошу тебя только об одном, ангел мой, будь осторожна, хорошо? Обещай мне это!

– Конечно же обещаю! – воскликнула Катенька, целуя мужа. – Я буду сама осторожность, честное слово! Да и что может со мной случиться?!

Профессор только покачал головой на такое легкомыслие, но противоречить жене дальше не стал, понимая всю бессмысленность дальнейших уговоров. За три года семейной жизни он успел убедиться, что рассудительная его супруга всегда добивается намеченной цели, невзирая ни на какие препоны. Это ее качество всегда казалось ему весьма похвальным и заслуживающим уважения, но только не сегодня. Сейчас Никита Сергеевич предпочел бы, чтобы его жена обладала более мягким и робким нравом.

После обеда Катенька переоделась в более интересное платье, чтобы произвести впечатление на поручика. Разумеется, в ее наряде не было ничего вызывающего или слишком смелого, Ведь Катерина Дмитриевна вовсе не собиралась кокетничать с молодым офицером. Ей всего на всего нужно было вызвать у него доверие. Молодая женщина остановила свой выбор на песочном шерстяном платье с отделкой цвета кофе, кофейной же накидке и милой шляпке в тон к остальному наряду. Оглядев себя в зеркало и оставшись вполне довольной, Катенька вышла из дому и на извозчике отправилась в Арбатский переулок.

Двери Катеньке открыл денщик, который тут же провел ее в комнату и доложил поручику о визите незнакомой дамы. Давыдов тут же вышел, поклонился гостье, с любопытством ее оглядел и заговорил:

– Чем обязан вашему появлению в моем скромном жилище, сударыня? Не соблаговолите ли представиться, чтобы я знал, как к вам обращаться?

Внешность молодого офицера понравилась Катеньке. Это был высокий стройный мужчина в ладно сидящем мундире. Открытое лицо его с внимательными темными глазами и твердым ртом под щегольскими усиками обрамлялось аккуратно причесанными темными же волосами.

– Меня зовут Катерина Дмитриевна Карозина, а с вами я заочно знакома через вашу невесту, Дарью Ивановну Беретову.

Катенька решила представиться молодому человеку дальней родственницей Даши, чтобы он чувствовал себя с ней свободнее. Однако при упоминании имени своей невесты, поручик помрачнел лицом:

– Вы, Катерина Дмитриевна, должно быть, не в курсе, что я разорвал нашу с Дарьей Ивановной помолвку еще десять дней назад. И с тех пор не имел возможности ее видеть.

Катенька была потрясена таким сообщением. Она было заподозрила поручика во лжи, но на лице Давыдова было написано такое неподдельное огорчение высказанным фактом, что Катерина Дмитриевна перестала сомневаться в правдивости его слов.

– Но как такое могло произойти? – задала она вопрос поручику. – Я сегодня была у бабушки Дарьи Ивановны, так та совершенно не подозревает о таком обороте дела. Напротив, Пульхерия Андреевна пребывает в полной уверенности, что три дня назад вы встречались с ее внучкой.

– Это неправда! Повторяю вам, сударыня, я не видался с Дашей вот уже десять дней. Понимаю, что как человек благородный должен был поставить в известность Пульхерию Андревну о разрыве наших с Дарьей Ивановной отношений, но вы должны понять, что я не сделал этого, уступая просьбам самой Даши, которую искренне люблю, несмотря ни на что!

Катенька окончательно перестала что-либо понимать.

– Владимир Николаевич, тогда объясните мне на милость, что же заставило вас расторгнуть помолвку с Дарьей Ивановной, если вы ее любите? Может быть, я по родственному сумею вам помочь?

Давыдов с интересом взглянул на молодую женщину и решился:

– Видите ли, Катерина Дмитриевна, я действительно очень люблю Дашу и уверен, что она единственная могла бы составить счастье всей моей жизни. Но, как вы сами знаете, характер у Дарьи Ивановны весьма своеобразный. Она подвержена странным необъяснимым порывам, каким-то романтическим устремлениям. И в тоже время чрезвычайно упряма. Бабушка ее, Пульхерия Андреевна, не раз говаривала мне, что весьма рада тому обстоятельству, что жених ее внучки имеет военный чин. Дескать, обычному, штатскому человеку, с Дашенькиным темпераментом не совладать. Я, признаться, только посмеивался на эти замечания, пока лично не убедился в их правдивости. Около двух месяцев назад и заметил у Даши появление сильного интереса ко всякого рода мистике и спиритизму. Сам я, как человек здравомыслящий, всегда чурался подобных глупостей, полагая все это занятием для людей праздных и неумных. Поэтому стал подшучивать над свой невестой, пытаясь свести на нет этот ненужный по моему мнению интерес. Однако Даша сердилась и принималась горячо доказывать мне мою неправоту. Я все же не терял надежды, что это ее увлечение скоро пройдет, но мои надежды были тщетными. С каждым днем Даша отдалялась от меня, а однажды призналась, что состоит в тайном обществе, и стала призывать меня вступить туда следом за ней, если я ее люблю. Я, естественно, не собирался никуда вступать, о чем прямо ей и сказал. Я даже потребовал от нее перестать туда ходить и пригрозил, что все расскажу Пульхерии Андреевне. Лицо Даши странно переменилась, какая-то неясная гримаса не то страха, не то боли перекосила его, она принялась уговаривать меня ничего не рассказывать, чтобы не огорчать бабушку, я обещал, сострадая к ней. Но спросил, отчего она сама, понимая, что расстроит своим поведением единственного близкого ей человека, не бросит этих занятий. Даша принялась говорить что-то сумбурное о невозможности нарушить своего предназначения. Признаться, я тогда ничего не понял, да и не вникал особенно, полагая все ее речи горячечным бредом. Мне показалось, что Даша больна и у нее жар. Я проводил ее домой, уговорившись встретиться на другой день и поговорить спокойно. Но наша встреча не принесла ожидаемых мной результатов. Моя невеста все более отдалялась от меня, погружаясь в какие-то странные дела. Мое сердце разрывалось от боли, я видел, что дорогая мне девушка гибнет, что я теряю ее, но ничего не мог с этим поделать. Она более не доверяла мне и отказывалась сообщить о месте, где собирается ее общество. Далее так продолжаться не могло. И вот десять дней назад я в последний раз поговорил с Дашей, использовав последнее средство убеждения – я пригрозил ей разорвать нашу помолвку, надеясь, что ее чувства ко мне позволят ей опомниться. Как оказалось, я зря на это надеялся. Мои слова не произвели на нее никакого впечатления. Она только сказала, что я волен поступать, как сочту нужным, и лишь попросила меня ничего не сообщать Пульхерии Андреевне. Я дал слово чести, что бабушка ее от меня ничего не узнает.

Офицер умолк, а Катенька сидела, словно громом пораженная. Теперь она вовсе не представляла, где искать Дашу, а уж тем более ожерелье генеральши Арины. Кое-как она взяла себя в руки и снова обратилась к Давыдову:

– Владимир Николаевич, а нет ли у вас соображений, где сейчас может находиться Дарья Ивановна?

– Нет, сударыня. Признаться, я корю себя за то, что слишком жестко обошелся с Дашенькой. Видимо, она действительно попала в какую-то скверную историю, и я должен был не рвать с ней свои отношения, а даже наперекор ее воле попытаться ее спасти. В конце-концов, я должен был рассказать все Пульхерии Андреевне!

– Вы не должны себя корить, Владимир Николаевич, – мягко сказала Катенька. – Но я снова обращаюсь к вам с просьбой. Может быть, вы знаете каких-то других знакомых Дарьи Ивановны, у которых ее можно поискать? Поверьте, я искренне сочувствую ее судьбе и постараюсь помочь всеми средствами, коими располагаю.

– Сожалею, но вряд ли я могу сообщить вам что-то новое. Кроме Арины Семеновны Соловец, чьей компаньонкой была Дашенька, я не знаю других ее знакомых. Да их у нее почти и не было до недавнего времени. А вся новая ее жизнь, как я вам уже рассказал, протекала, к сожалению, в тайне от меня, – поручик горько улыбнулся, но потом вдруг в его глазах зажегся огонек какого-то воспоминания. – Постойте, Катерина Дмитриевна! Я, кажется, вспомнил! Три дня назад я видел Дашеньку в театре Сниткина. Тогда я был не уверен, что это она – слишком быстро она промелькнула за кулисами, но сейчас я совершенно убежден в том, что видел именно ее! Может быть, это вам поможет.

– Спасибо, сударь, – произнесла Катя, вставая. – Мне приятно было с вами познакомиться, несмотря на грустные обстоятельства дела, приведшего меня к вам. Надеюсь, что следующая наша встреча окажется менее печальной. До свидания.

Поручик также попрощался с Катенькой и проводил ее до дверей. Молодая женщина ехала домой и думала, что не таким простым и легким оказалось это дело. Со сколькими уже людьми ей пришлось столкнуться, а до окончания поисков ожерелья теперь, пожалуй, еще дальше, чем в тот момент, когда Катенька впервые узнала о его пропаже.

ГЛАВА 4

Домой Катенька добралась, уже выработав план дальнейших действий. Несмотря на трудности, с которыми ей пришлось столкнуться при расследовании этого дела, она не намерена была отступать. Карозин встретил ее, просто излучая всем своим обликом беспокойство. Катенька обняла мужа и вкратце пересказала ему все, что смогла разузнать. Он немного успокоился, раздумчиво помолчал, а затем заговорил:

– Тебе не кажется, Катенька, что пришла пора все-таки признать наше поражение в этом деле и отступить?

– С чего бы это, Никита Сергеевич? Я решительно не могу увидеть никаких на то причин.

– А вот я вижу таковых сразу несколько. Во-первых, как я уже говорил, это дело становится слишком опасным. Все, что ты мне рассказываешь, выглядит крайне подозрительным, и у меня есть все основания не доверять ни одному из встреченных тобой людей. Особенно меня тревожит это самое тайное общество. А во-вторых, я просто уже себе не представляю, как в столь запутанных обстоятельствах можно найти пропавшее ожерелье. Исходя из вышеизложенного я и пришел к выводу, что дальнейшие попытки расследования будут лишь бессмысленной тратой времени. Все, что я могу сделать, это предоставить господину Коробкину найденный нами сведения. Надеюсь, что теперь ты со мной согласна.

Профессор ни минуты не сомневался в том, что его жена как разумная женщина примет во внимание его доводы и наконец-то отступится от безумной идеи дальнейших поисков. Однако он снова просчитался. Единственный эффект, который произвела его речь на Катеньку, состоял в том, что она упрямо нахмурилась и твердо высказалась:

– Ни под каким видом.

– Что? – растерялся Карозин.

– Я сказала «ни под каким видом», – все так же твердо повторила Катенька.

– Но позволь…

– Никита Сергеевич, – вздохнула она. – Если ты дашь мне возможность высказаться, а себе труд внимательно меня выслушать, то поймешь мою правоту.

– Ну хорошо, – сдался профессор. – Я тебя слушаю, только прикажи подать чаю.

Катерина Дмитриевна ласково улыбнулась мужу, пряча за этой улыбкой победное выражение лица. Она знала, что коль скоро муж станет ее слушать, то убедить его ей не составит никакого труда.

Вскорости чай был подан, и супруги уютно устроились в креслах возле камина. Никита Сергеевич обратил на жену вопрошающий взор, а она приступила к изложению своих соображений.

– Перво-наперво, Никита Сергеевич, я должна напомнить тебе, что, отказавшись сейчас продолжить это дело, ты уронишь свою честь. Тем более что ты проглядел тот немаловажный факт, что наше расследование отнюдь не безнадежно. И потом, я решительно не вижу всех тех опасностей, о которых ты любишь говорить. Пока все те люди, с которыми мне довелось столкнуться, производили на меня впечатление вполне порядочных. Разве что с некоторыми странностями, но кто нынче без таковых?

– Позволь, ангел мой, – прервал жену Карозин. – Я что-то пока не вижу, с чего тебе кажется, что это дело не безнадежно?

– Никита Сергеевич! – укоризненно всплеснула руками Катенька. – Ну где твой хваленый логический подход? Это же ясно, как Божий день! Поручик Давыдов видел Дашу в театре Сниткина за кулисами, значит, этот самый Сниткин или кто-то из его труппы может знать ее. Это первое. А второе – это то, что тайное общество, в котором по словам того же самого поручика состояла Даша, дает нам ключ к тому человеку, который и стоит за похищением ожерелья. Мне остается только побывать в театре и расспросить актеров. Сегодня же и поеду. Дорогой я видела афишу, у Сниткина дают какой-то водевиль.

Профессору было нечего возразить на все доводы жены, кроме все тех же самых утверждений об опасности, которые, как он уже успел убедиться, не производили на Катеньку решительно никакого впечатления. Никита Сергеевич все еще пребывал в задумчивости, пытаясь найти еще хоть что-нибудь, чтобы умерить следственный пыл супруги, как она снова заговорила:

– Никитушка, мне подумалось, что ты снова должен приложить руку к нашему общему делу.

– Каким образом, душа моя?

– Самым прямым. Мне помнится, что ты какое-то время был накоротке знаком со Сниткиным. Так что сегодня ты меня ему представишь.

– А для чего это тебе нужно?

– То есть как для чего? Вообрази себе, Никита: одно дело если я самолично, никого не зная, зайду за кулисы и заведу расспросы, и совсем другое, если ты меня представишь директору! Я придумаю что-нибудь для продолжения знакомства с ним и ничего не значащими вопросами выведаю все, что мне нужно, и не вызову никаких подозрений.

– Ох, Катенька-Катенька, ты себе вообразить не можешь, сколько раз я уже пожалел об этом пари и о своей несдержанности.

– Отчего ты так говоришь, Никита Сергеевич?

– Оттого, что ты увязла в этом во всем и с каждым днем увязаешь все глубже. А я, который все это затеял, вынужден стоять в стороне и изводить себя беспокойствами.

– Пустое, Никитушка, пустое. Не стоит тебе так переживать. Всякая любящая жена должна разделять заботы своего мужа, а я ведь тебя очень и очень люблю.

С этими словами Катенька поднялась со своего места, приблизилась к мужу и крепко его обняла. Растроганный словами жены, Карозин ласково погладил ее по волосам и поцеловал в лоб.

– Все-таки ты, Катерина Дмитриевна, у меня большая умница и хитрюга! – высказался он, улыбаясь.

– Отчего ты так меня назвал? – Катенька изобразила на своем личике непонимающе-невинное выражение.

– От того, что ежели ты любящая жена, то должна тому же самому мужу повиноваться. Ведь говорится, что «жена да убоится мужа своего!» – Никита Сергеевич с притворно грозным выражением воздел палец к верху.

Катенька засмеялась, скорчив уморительную гримаску:

– Никита Сергеевич, ну какая тебе радость от того, что я тебя бояться стану?

– Да никакой! Это я к слову о твоей хитрости.

– Ну будет тебе уже, будет! Ступай лучше одеваться, поедем в театр! – с этими словами Катенька высвободилась из объятий мужа и, шурша юбками, покинула комнату.

– Вот вам и все послушание! – Карозин комично развел руками. – Данилыч! Одеваться.

Последние слова профессор уже адресовал слуге.

Театр Ефима Аркадиевича Сниткина был весьма модным заведением, где имелся довольно разнообразный репертуар: драмы, комедии, трагедии, водевили. Катенька с мужем попали как раз на один из водевилей. Спектакль был, мягко говоря, не блестящим, а если уж быть совсем честным, то откровенной дрянью. Спасала положение только прима, блистательная Ариадна Любчинская. Ее имя, напечатанное крупными буквами на афише, и было той единственной приманкой, на которую клевала почтеннейшая публика. Госпожа Любчинская вытягивала своей замечательной игрой весь посредственный спектакль.

Даже Карозин, мало что понимающий в театре да и вообще его не любивший, и тот проникся. А Катенька настолько увлеклась, что даже на некоторое время забыла о той цели, что привела ее в театр Сниткина. Игра Ариадны Любчинской, жгучей брюнетки с роскошными формами, была безупречна.

В антракте Катенька напомнила себе и мужу, что им необходимо отыскать Сниткина. Карозин покинул ложу и через некоторое время вернулся с низеньким живым толстячком одетым с некоторой небрежностью, но с претензией на шик. Это и был Ефим Аркадиевич Сниткин, живые глаза которого на холеном пухлом лице, обрамленном седеющими бакенбардами, с неподдельным интересом уставились на Катеньку.

– Ну, Никита, не ожидал! Жену-то какую себе отхватил, а? Красавица, богиня! Позвольте выразить вам искреннее восхищение! – Сниткин приложился к Катенькиной руке, всем своим видом демонстрируя искреннюю очарованность.

– Знакомься, Катенька, это Ефим Аркадиевич Сниткин, мой старинный приятель и директор театра. А это моя супруга, Катерина Дмитриевна.

– Право, Никита, ты свинтус! ну можно ли было скрывать столь прелестную женщину от света! Три года женат, а лучшие друзья не знают! Катерина Дмитриевна, вы впервые в нашем театре? И как вам спектакль?

Сниткин говорил столь быстро и был так возбужден и многословен, что Катенька слегка потерялась, но решила, что это состояние ей сейчас только на руку – проще будет разыграть восторженную почитательницу театра. А Ефим Аркадиевич, не дожидаясь ответа, продолжал:

– Не говорите, я сам знаю, что спектакль не хорош, но Любчинская!.. – он закатил глаза как бы в полном экстазе. – Богиня! На ней держится все, буквально все! Но капризна, своенравна! Одно слово, примадонна. А ты, Никита, все-таки свинтус! – Сниткин засмеялся каким-то кашляющим смехом, шутейно грозя Карозину пальцем.

Катенька решилась вклиниться в бурный поток директорских словоизлияний, которой, кажется, ничего не заметив, пошел по второму кругу:

– Ефим Аркадиевич, я выражаю вам искренне восхищение вашим театром и теперь непременно стану самой восторженной его поклонницей. Я, знаете ли, выросла в деревне, вдали от столичной жизни, но всегда обожала театр. Мы с сестрой все время устраивали домашние спектакли. Я и сейчас завела уже достаточно знакомств, чтобы возобновить это чудеснейшее времяпрепровождение.

– Дражайшая Катерина Дмитриевна, я восхищен! Если вам требуется какая-либо помощь, то я весь в вашем распоряжении! – Сниткин поклонился.

– Как мило с вашей стороны самому предложить мне помощь! – Катенька изобразила одну из своих самых обворожительных улыбок. – Ведь именно на это я надеялась, когда уговаривала Никиту представить меня вам. Я затеялась подготовить к Пасхе спектакль, но вышло так, что с костюмами меня, вероятно, постигнет полная катастрофа…

– Ни слова более! – прервал ее Сниткин. – Ваши затруднения – это сущая ерунда! Гардероб моего театра полностью в вашем распоряжении. Сейчас уже заканчивается антракт, но после спектакля я представлю вас нашему гардеробмейстеру, он все исполнит в лучшем виде.

– Не знаю, как мне вас благодарить, сударь, вы так любезны, – Катенька смущенно потупилась.

– Не стоит благодарности, Катерина Дмитриевна! Право, мне чрезвычайно приятно сделать для вас такую малость!

Сниткин еще раз поклонился и покинул ложу Карозиных. Катенька довольно улыбнулась и обратилась к мужу:

– Какой забавный этот Сниткин, правда, Никита?

– Ах, Катенька, он такой шумный, что я от него устаю. Прямо мельтешение какое-то перед глазами начинается, право!

– Ну не будь таким суровым, Никита Сергеевич, тебе не к лицу, – Катенька погладила мужа по руке. – Не всем же быть серьезными, надо кому-нибудь и веселить людей.

– Может быть, ты и права, ангел мой, – немного задумчиво протянул профессор. – Давай смотреть, кажется, второе действие начинается.

По окончании спектакля Сниткин, как и обещал, привел с собой театрального гардеробмейстера. Это был худощавый человек среднего роста и возраста, с цепкими внимательными глазами, которой при всей добротности своей одежды производил впечатление какой-то потертости. Ефим Аркадиевич отрекомендовал его как Пыняева Якова Абрамовича. Пыняев сдержанно поклонился, а глаза его словно сняли мерку с новых знакомых.

– Господа и вы, любезная Катерина Дмитриевна, а не поехать ли нам поужинать, чтобы отметить наше знакомство? – Сниткин, в предвкушении согласия уже довольно потирал руки.

Однако Катенька сожалеюще улыбнулась и, разведя руки, проговорила:

– Благодарим за приглашение, Ефим Аркадиевич, но Никите нездоровится, поэтому прошу покорно нас извинить.

Несмотря на отказ, Сниткин нимало не огорчился:

– Ну, нет так нет! Но в следующий раз непременно, обещайте мне!

– Непременно, непременно, Ефим Аркадиевич! – Карозин пожал Сниткину руку, благодарно взглянув на жену, спасшую его от продолжения вечера в компании шумного приятеля.

Когда Сниткин наконец-то распрощался, Катенька обратилась к гардеробмейстеру:

– Уважаемый Яков Абрамыч, господин Сниткин вероятно высказал вам, в чем будет заключаться моя просьба? – получив утвердительный кивок Пыняева, Катенька продолжила. – Но сегодня я вас всем этим утруждать не буду, я пока сама еще не решила, что мне может понадобиться.

– Как вам будет угодно, сударыня, – Пыняев снова поклонился.

– А сейчас я хотела бы обратиться к вам с вопросом довольно деликатного свойства. Видите ли, я дальняя родственница Дарьи Ивановны Беретовой, которая, собственно, и посоветовала мне обратиться в ваш театр по поводу костюмов и реквизита. Поначалу она сама обещалась все уладить, ссылаясь на знакомства, но что-то у нее не заладилось. Обращалась ли она к вам?

– Нет сударыня, дамы с таким именем среди моих знакомых нет, – Пыняев оставался все так же сух в своих ответах.

– Странно, мне казалось, что с подобной просьбой она могла обратиться только к вам. Господин Сниткин тоже ее не знает. Я уверена, что три дня назад Дарья Ивановна была за кулисами вашего театра и обращалась к кому-то с этой просьбой.

– Возможно, если вы опишете мне внешность этой дамы, то я смогу припомнить, с кем она виделась, – Яков Абрамович приосанился и продолжил. – По роду своих занятий я, видите ли, имею столь точный глаз, что без всяких примерок могу определить размеры любой особы и никогда их не забываю. Равно это касается и внешности особ. Так что когда вам понадобятся костюмы, вам стоит только разъяснить мне, что вы хотите получить, и представить особ, для которых вам потребны костюмы. Я тут же подберу нужные вещи.

– Премного благодарна вам, господин Пыняев, – Катенька испытывала прямо противоположные чувства. С одной стороны, ее обрадовало известие о хорошей памяти гардеробмейстера, но, с другой стороны, она-то сама никогда не видела этой самой Дарьи Ивановны. Выход был только один.

– Яков Абрамович, я, в отличие от вас, к сожалению, не обладаю такой хорошей памятью, да и описывать внешность не мастер, но если вас не затруднит, то завтра я навещу вас, имея при себе портрет Дарьи Ивановны, а вы мне скажете, видели ли вы ее.

– Рад буду оказаться вам полезным, сударыня, – Пыняев снова поклонился. – Если вас устроит завтрашний полдень, то приезжайте в театр с портретом. Я сделаю все, что в моих силах.

– Заранее благодарна вам и завтра буду непременно.

Простившись с гардеробмейстером, чета Карозиных отправилась домой. А господин Пыняев задумчиво посмотрел вслед женщине, испытываю легкое беспокойство. Ему казалось странным все, что ему наговорила госпожа Карозина. Но, по здравому размышлению, Яков Абрамович решил не затруднять себя раздумьями на эту тему. Мало ли причуд у благородных господ и, тем более, у благородных дам!

Всю дорогу до дома чета Карозиных провела в молчании. Никита Сергеевич чувствовал некоторое утомление после спектакля и бурного общения со Сниткиным, отличающимся взрывным темпераментом. Катенька же обдумывала, как ей себя завтра вести с бабушкой Дарьи Ивановны. Ведь было бы крайне жестоко сообщать старушке о том, что ее внучка давно запуталась в сетях лжи и обмана. Однако необходимо было придумать благовидный предлог для того, чтобы заполучить Дашин портрет. В конце концов Катенька решила положиться на импровизацию, которая всегда была ее сильной стороной.

На следующий день сразу после завтрака Катенька проводила мужа в университет, а сама отправилась к Пульхерии Андреевне. Старая женщина встретила Катеньку с такой страстной надеждой в глазах, что той стало неловко. Однако дело не терпело отлагательств и, справившись с собой, Катенька заговорила:

– Пульхерия Андреевна, сожалею, что пока не могу ничем вас порадовать, но мне необходима ваша помощь.

– Располагайте мною по своему усмотрения, ведь я искренне заинтересована в том, чтобы моя внучка нашлась как можно быстрее. Хотя я не совсем понимаю, чем еще могу помочь.

– Все очень просто. Я ведь вам уже говорила, что никогда раньше не видела вашу внучку. Поэтому мне довольно трудно расспрашивать людей, так как я не могу даже словесно описать внешность Дарьи Ивановны. Нет ли у вас ее портрета, который вы могли бы дать мне для облегчения поисков?

– Конечно же, есть, я его вам немедленно представлю.

Пульхерия Андреевна ненадолго покинула гостиную и через пару минут вернулась, протягивая Катеньке небольшой портрет в овальной рамке. С него смотрела весьма привлекательная девушка с большими ясными глазами и упрямым ртом. Глядя на нее, легко было поверить во все те обстоятельства, что стали известны Катеньке по ходу поисков ожерелья.

Спрятав портрет в свою сумочку, Катенька попрощалась с Пульхерией Андреевной, снова клятвенно заверив старушку, что будет держать ее в курсе своих поисков. Однако она все же не забыла заметить, чтобы Пульхерия Андреевна не ждала слишком уж быстрых результатов, но и надежды тем не менее не теряла.

Покинув дом Беретовых, Катенька без промедления отправилась в театр на встречу с гардеробмейстером, так как время уже приближалось к полудню.

Яков Абрамович, как и обещался, ждал Катеньку. Он сразу без лишних церемоний принялся внимательно разглядывать портрет и проделывал это настолько долго, что Катенька не выдержала:

– Ну так что же, господин Пыняев, знаете вы эту даму или нет?

– Я ее не знаю, – последовал ответ гардеробмейстера, и Катенька совершенно упала духом. – Но я видел ее несколько дней назад, четыре или пять, не более.

– Где же вы ее видели? – оживилась Катенька.

– Здесь, за кулисами нашего театра.

– А вы уверены, что это была именно она? Ведь вы утверждаете, что не знаете ее.

– Катерина Дмитриевна, осмелюсь вам напомнить, что у меня очень хорошая память, поэтому я уверен, что видел именно эту даму. Она разговаривала с госпожой Любчинской, а потом ушла.

Катеньку чрезвычайно взволновала эта новость:

– Яков Абрамович, а как мне повидать госпожу Любчинскую?

– Сожалею, Катерина Дмитриевна, но ее сейчас нет в театре. Приезжайте перед спектаклем.

– Ах, нет, это уже поздно будет, – отмахнулась Катенька от предложения гардеробмейстера. Вы мне лучше скажите, где госпожа Любчинская квартирует, я нанесу ей визит.

Пыняев был весьма удивлен странным поведением Катеньки, но не подал виду. Он слегка пожал плечами и назвал адрес Любчинской, однако решив про себя, что непременно на всякий случай сообщит примадонне о странном поведении рекомендованной директором дамы.

Несмотря на начавший уже проявляться голод, Катерина Дмитриевна была полна решимости тотчас же ехать к Любчинской. Ей казалось, что завоевать доверие актрисы труда не составит. Катенька знала о том, что все актеры крайне чувствительны к своему таланту и обожают лесть. Таким образом, представлялось вполне логичным назваться страстной поклонницей примадонны и попытаться выспросить у нее все о пропавшей Даше. К сожалению Катеньки, Любчинская оставалась последней ниточкой, которая могла еще привести к пропавшей девушке, а, следовательно, и к ожерелью.

Катенька остановила извозчика, назвала ему адрес и попросила поторопиться, так в скором времени должен был вернуться домой Никита. Молодая женщина совсем не желала давать мужу повода для излишнего беспокойства.

ГЛАВА 5

Подъехав к новому трехэтажному дому, Катенька справилась у привратника и узнала, что квартира актрисы располагается на втором этаже. Она отпустила извозчика и поднялась по скрипучей деревянной лестнице. Дверь открыла опрятная молоденькая горничная.

– Что вам угодно? – спросила она.

– Доложите госпоже Любчинской, что Катерина Дмитриевна Карозина, большая поклонница ее таланта, просит принять.

– Прошу прощения, но барыни нет дома, она гулять изволит, – слегка смущенно ответила горничная, но, заметив раздосадованное выражение лица посетительницы, девушка улыбнулась и предложила: – Да вы пройдите в комнаты, барыня вот-вот должны вернуться, вам долго ждать не придется.

Катенька прошла за любезной горничной в слегка неприбранную комнату и принялась осматриваться. Горничная, извинившись, вышла, а внимание Катеньки привлекло бюро, на котором стоял небольшой прямоугольный поднос с грудой визитных карточек. Молодую женщину не удивило, что визиток было так много, ведь Любчинская была талантливой актрисой и очень красивой женщиной.

Катенька подошла к бюро и стала перебирать визитки, пытаясь найти какое-нибудь знакомое имя, как вдруг ей на глаза попался кусочек картона с совершенно непонятными знаками. Катенька взяла его в руки, чтобы рассмотреть получше. Но тут раздались шаги и голос горничной, сообщавшей хозяйке о дожидающейся гостье.

Катенька едва успела сунуть непонятную визитку в карман, как дверь отворилась и вошла Любчинская.

– Сударыня, кто вы? Потрудитесь объясниться, – в голосе актрисы было легкое любопытство и некоторая доля раздражения.

– О, прошу извинить меня, госпожа Любчинская! – Катеньке удалось весьма удачно использовать свое смущение. – Я Карозина Катерина Дмитриевна. И, верите ли, буквально очарована вашим талантом! Еще ничья игра не доставляла мне столько удовольствия.

Последние слова были произнесены Катенькой с таким жаром, что Любчинская слегка оттаяла. Она самодовольно улыбнулась и проговорила:

– Весьма польщена, однако я все еще не понимаю цели вашего визита.

– Ах, сударыня! Ну какая у меня может быть цель, кроме желания поближе познакомиться с самой талантливой актрисой Москвы! Понимаю, что подобный повод может показаться вам недостаточным для столь бесцеремонного поведения, но Дарья Ивановна говорила мне, что вы не будете сердиться на свою поклонницу.

Катенька была довольна, что так удачно ввернула имя разыскиваемой Даши. Молодая женщина надеялась таким образом перевести разговор на интересующую тему и все подробно выспросить. Однако ее надеждам не удалось сбыться.

– Какая Дарья Ивановна? – глаза Любчинской снова похолодели.

– Дарья Ивановна Беретова. Именно она дала мне ваш адрес. Мы с ней, видите ли, затевали домашний спектакль устроить, да она вдруг куда-то подевалась. Вот я подумала, что, может быть, вы сможете мне чем-то помочь.

– А какое я могу иметь отношение к вашему домашнему спектаклю? – недоуменно откликнулась Любчинская.

– Ах, нет! Не к спектаклю! Я про Дарью Ивановну вас спрашиваю. Возможно, вы знаете, где она может быть?

– А кто вам, сударыня, сказал, что я вообще знаю эту самую Дарью Ивановну? – лицо актрисы напоминало застывшую маску, и лишь в глазах Любчинской Катенька разглядела испуг.

– Как кто? Да она же сама и сказала!

– Поверьте мне, я знать не знаю никакой Дарьи Ивановны! А сейчас потрудитесь меня оставить, я утомлена и собираюсь прилечь.

– Я искренне сочувствую вашему состоянию, сударыня, но осмелюсь настаивать, так как решительно не понимаю, как такое может быть, чтоб вы не знали Дарьи Ивановны! Ведь она мне рассказывала, что вы в некотором роде дружны…

Актриса прервала поток слов Катеньки, едва сдерживая раздражение:

– Госпожа Карозина! Я повторяю, что не имею чести знать эту женщину! Вас, вероятно, ввели в заблуждение, и тогда ваше поведение можно хоть как-то извинить, но продолжать эту утомительную беседу у меня нет ни малейшего желания. Поэтому не смею вас задерживать.

– Право же, госпожа Любчинская, я не имела намерения вас расстроить, – Катенька прижала руки к груди умоляющим жестом. – Дашенька не могла мне лгать, она порядочная девушка! Да и один наш общий знакомый видел вас за кулисами вместе с Дашей совсем недавно! Может быть, вы теперь вспомните?

– С вами с ума сойти можно! Мало ли кто подходил ко мне за кулисами! Вы ведь сами признали, что я не самая худшая актриса, следовательно, и поклонников у меня много. Ну скажите мне на милость, каким образом я должна запомнить всех, кто приходит ко мне за кулисы, чтобы поздравить и выразить свое восхищение?

Дотошная визитерша порядком раздражала Любчинскую, актриса из всех сил пыталась сдержаться и соблюсти приличия, чтобы не показать как тяготит и пугает ее этот разговор. Однако Катенька была не намерена отступать:

– Ну так я вам покажу ее портрет… Как это я сразу не додумалась? Вот, извольте взглянуть. Возможно, теперь вы вспомните Дашеньку.

С этими словами Карозина протянула Любчинской вынутый из сумочки портрет пропавшей девушки. Актрисе ничего не оставалось, как взять его и изобразить внимательное разглядывание. Катенька уже внутренне торжествовала, считая, что теперь-то уж, когда ей удалось припереть упрямую актрису к стенке, та не осмелится отрицать свое знакомство с Дашей. Однако Любчинская использовала время, пока делала вид, что рассматривает портрет, для того, чтобы собраться с духом. Она вернула его Катеньке, отрицательно покачав головой:

– Нет, сударыня, я совершенно уверена, что никогда не встречала изображенную тут девушку, а, следовательно, вы зря теряете время. Я никак не могу быть вам полезна в ваших поисках.

Катенька поняла, что ничего не добьется от Любчинской. Молодой женщине не оставалось ничего другого, как только откланяться.

– Что ж, – разочарованно вздохнула она. – Прошу меня простить и смею надеяться, что вы не будете держать зла за настойчивость на свою преданную поклонницу.

Актрисе достало выдержки любезно улыбнуться Катеньке:

– Ну что вы, сударыня, как можно на вас сердиться, когда вы так искренне озабочены судьбой подруги! Я лишь сожалею, что ничем не могу вам помочь! Прощайте же.

– Все доброго, госпожа Любчинская, – попрощалась Катенька и, не удержавшись от маленькой дозы ехидства, добавила: – Надеюсь, следующая наша встреча выйдет не в пример лучше этой.

Молодая женщина в полном разочаровании покинула комнату актрисы, однако задержалась в передней, когда услышала, как Любчинская зовет свою горничную. Катенька забилась в темный угол между стеной и громоздким шкафом, рассчитывая извлечь хоть какую-то пользу из подслушанного разговора. Ей повезло, так горничная остановилась в открытых дверях, не заходя в комнату.

– Чего изволите, барыня?

– Во-первых, Поля, больше никогда не приглашай в комнаты визитеров, если ты не знаешь их в лицо, а меня нет дома. Меня могут дожидаться только те, кого я тебя сама укажу. Поняла? – строго сказала актриса.

– Как прикажете, барыня, – тон горничной был весьма виноватым, поэтому следующая реплика Любчинской звучала уже гораздо мягче:

– Сейчас же потрудись подать обед, а к шести часам приготовь мое платье, ну, то самое, ты знаешь, и накидку, мне нужно будет уехать.

– Слушаюсь, барыня.

После того, как горничная скрылась на кухне, Катенька, так никем и не замеченная, покинула свое укрытие. Она тихонько пробралась к выходу, бесшумно отперла дверь и выскользнула из квартиры актрисы.

Она намеревалась побыстрее добраться домой, но, как назло, ей не попадался на глаза ни один свободный извозчик. Катенька кляла себя на чем свет стоит за то, что не велела дождаться себя тому самому, который привез ее к дому Любчинской. Ей уже представлялся неприятный разговор с Никитой, который, конечно же, места себе не находит, не застав жены дома.

С этими невеселыми мыслями молодая женщина со всей возможной скоростью шла домой. Однако тревоги ее были напрасны, так как мужа дома не оказалось. Вместо него Катеньку дожидалась записка, присланная Никитой Сергеевичем, который, пространно извиняясь, сообщал жене о причине своего отсутствия. Профессор Карозин писал, что из Санкт-Петербурга прибыл его коллега Миронич, поэтому на кафедре было устроено внеочередное заседание. Никита Сергеевич просил жену не волноваться о нем, так как собирался после заседания отобедать с Мироничем в ресторане, а затем приватно побеседовать с коллегой и давним другом у того в номере.

Стоит ли говорить, что Катеньку такой вариант устроил как никогда. Она велела Груне подать обед, а, приступив к трапезе, задумалась о том, что же ей удалось узнать за сегодняшний день. Мысли эти никак нельзя было назвать веселыми. Чем глубже погружалась Катенька в расследование, тем больше становилось загадок. Следы главной виновницы пропажи ожерелья запутывались все больше и больше. Единственной зацепкой молодая женщина считала Любчинскую, поэтому была полна решимости проследить вечером за актрисой.

Катеньку несколько пугало это предприятие, она предпочла бы, чтобы ее сопровождал Никита, но за отсутствием мужа отступать была не намерена. Катенька призналась сама себе, что раскопать это дело ее подталкивает вовсе не желание того, чтобы Никита выиграл пари с Мальцевым, которое, право же, по здравому рассуждению она и сама находила довольно дурацким. Нет, ее толкало к расследованию собственное упрямство и азарт, который можно было считать сродни охотничьему.

Молодая женщина готова была все лавры, буде таковые последуют, уступить мужу, оставив себе лишь чувство законной гордости за собственную находчивость и ум. Ее несказанно грела мысль о том, что у нее в кои-то веки появился шанс доказать заносчивым мужчинам, что их убежденность в посредственности ума женщин была весьма далекой от истинного положения вещей.

Допивая чай, Катенька вспомнила о визитке, которую она прихватила из комнаты Любчинской. Находясь в квартире актрисы, она не успела толком разглядеть, что там было написано, но загадочные знаки на кусочке картона заставили ее забрать визитку с собой.

Катенька вынула визитку из кармана и принялась ее внимательно разглядывать. Маленький глянцевый кусочек картона был испещрен по краю загадочными символами и знаками, а в центре на неизвестном Катеньке языке было написано три слова. В том, что это именно слова, Катенька не сомневалась – ведь что еще может быть на визитке, кроме имени ее владельца?

Супруга профессора долго всматривалась в таинственные значки, пытаясь понять их смысл, однако в конце концов отказалась от бесплодных попыток. Либо Катенькиных познаний не хватало, чтобы разгадать надпись, либо этого самого смысла там и в помине не было.

Однако последнее предположение никак не могло быть верным. Катеньке пришло на ум, что бывший Дашенькин жених говорил что-то о тайном обществе, в котором, по ее собственному признанию, состояла его невеста. Вполне вероятно, что эта загадочная визитка имеет самое непосредственное отношение к этому тайному обществу. Катеньке срочно нужен был человек, который мог бы разгадать значение букв и знаков.

И такой человек среди ее знакомых был. Вернее, была – милейшая Анна Антоновна Васильева, вдовая хозяйка литературного салона, не чурающаяся всякого рода спиритизма и магнетических явлений. Анна Антоновна была дальней родственницей Катеньки и горячо любила последнюю за неимением своих детей. Хотя вдове было всего-навсего сорок два года, она относилась к молодой женщине как к дочери. Вот именно к ней Катенька и решила обратиться за разъяснением по поводу визитки.

Супруга профессора взглянула на часы и решила, что вполне успеет нанести визит Анне Антоновне, а затем уж отправится за Любчинской. Исходя из этих обстоятельств, она надела самое неприметное из своих платьев и захватила с собой темную накидку. А для того, чтобы обезопасить себя на случай внезапного возвращения мужа, Катенька оставила записку, что отужинает с Анной Антоновной.

Молодая женщина понимала, что упоминание о вдове Васильевой вряд ли обрадует Никиту Сергеевича, который недолюбливал сию даму как раз за потребовавшийся на данный момент Катеньке интерес к мистике. Но тем не менее, ежели бы Катенька написала про истинную причину, из-за коей собиралась задержаться, гнев мужа был бы весьма серьезным и, что греха таить, вполне обоснованным. Катерина Дмитриевна и сама понимала, что слежка – не самое подходящее занятие для дамы, к тому же по настоящему опасное.

– Катенька, душа моя! – приветствовала молодую женщину пухленькая обаятельная женщина, раскрывая руки для дружеского объятия. – Рада тебя видеть у себя в гостях! Пойдем же скорее в гостиную, расскажешь все последние новости, а я угощу тебя печеньем по новому рецепту.

– Добрый день, голубушка Анна Антоновна! Все хорошеете!

Катенька обнялась и расцеловалась с Анной Антоновной, привычно поудивлявшись, как та элегантно выглядит, несмотря на начавшую расплываться фигуру. Вдова была неравнодушна к всякого рода сладостям ничуть не меньше, чем к хорошим стихам и мистическим тайнам.

– Ты мне льстишь, Катенька, совершенно беззастенчиво! Впрочем, тебя-то Господь одарил столь щедро, что ты вполне можешь позволить себе быть великодушной к чужим слабостям.

Обменявшись комплиментами, дамы направились в гостиную. На пороге ярко освещенной комнаты близорукая вдова обернулась к гостье с радушным жестом, на секунду замерла, а затем всплеснула руками.

– Мой Бог, Катенька, что это на тебе надето? Что это за убожество?

– А что, тетушка, платье вполне приличное, скромное…

Но Анна Антоновна не дала Катеньке договорить, перебив ее:

– Милочка, это что, твой муж велит тебе так одеваться, чтобы спрятать твою красоту? Ну так передай ему, что это все равно бесполезно. Твою прелесть нельзя скрыть даже под дерюжным мешком! Разве что пересуды о твоем плохом вкусе вызвать можно, да и о его скупости заодно!

Катенька весело рассмеялась в ответ на гневную тираду вдовы:

– Ах, тетенька, Никита вовсе не скуп! Я, надо вам сказать, именно по его настоянию заказала себе целых три новых платья к Пасхе.

– Н-да? – вопросительно подняла бровь Анна Антоновна, слегка успокоившись. – А у кого?

– У мадам Роше.

– Ну тогда я тем более не понимаю, зачем тебе понадобилось вырядится эдаким убожеством, коли даже твой собственный муж понимает, что такую красавицу, как ты, надобно одевать соответственно. Эдак, чего доброго, о нем уже сплетничать станут, а не о тебе…

Молодая женщина ужа начала испытывать нетерпение из-за бестолковой болтовни Анны Антоновны о нарядах. Она в успокаивающем жесте подняла руки и увещевающим тоном промолвила:

– Тетенька-тетенька, умерьте ваши чувства! Давайте присядем, и я тотчас же вам все разъясню.

– А, – тут же переключилась вдова. – Так это какая-то тайна?

Дамы присели на оттоманку, рядом с которой располагался миниатюрный столик с разложенными на нем сластями. Анна Антоновна с любопытством уставилась на Катеньку, потом выражение ее лица вдруг стало тревожным:

– Душа моя, а не завела ли ты себе роман?

Катенька настолько удивилась нелепостью подобного предположения, что только и могла произнести:

– С чего вы такое подумали?

– Ну как же, – снова оживилась Анна Антоновна. – Коли ты так обрядилась, значит, хочешь, чтобы тебя никто не узнал! Стало быть, собралась на тайное свидание. А ко мне забежала заручиться поддержкой, чтобы я сказала Никите в случае чего, что ты у меня была!

И вдова с торжеством уставилась на Катеньку. Дескать, видишь, я и так обо всем сама догадалась. Потом настроение Анны Антоновны вновь стремительно изменилось, и она снова заговорила, даже не дав гостье опровергнуть высказанную версию.

– Голубушка, а чем же Никита Сергеевич перед тобой провинился, что ты решилась на такое? Ну ладно, молчу-молчу, это ваше дело, семейное, если захочешь, сама расскажешь. Так кто он?

Бедная Катенька уже не знала, плакать ей или смеяться:

– Те-тень-ка! – по слогам произнесла она. – Опомнитесь, никакого романа у меня нет и быть не может! Никита Сергеевич идеальный муж, он меня целиком и полностью устраивает! Иначе я бы и замуж за него не пошла.

– Э, душечка! – тоном многомудрой наставницы протянула Анна Антоновна. – Ты поживи с мое, а потом и рассуждай об идеальных мужьях. Все они спервоначалу ангелы, а потом, глядишь, хвост показался! Вот бедные женщины и доводят картину до полного соответствия, прибавляя к портрету рога!

Не выдержав, Катенька все-таки рассмеялась. Анну Антоновну, ежели та увлекалась, весьма тяжело было остановить. А сейчас почтенной вдове страсть как хотелось оказаться правой в своих догадках. Ведь она, к собственному стыду, сколь не увлекалась всякого рода тайными знаниями, сама никакими талантами в этой области не отличалась. Вот, разве что, начитанность у нее на эту тему была огромная. Анна Антоновна даже собрала неплохую библиотеку книг по магии и спиритизму, среди коих попадались довольно редкие. Словом, вдова была чем-то вроде эксперта по правильности гаданий, заклинаний и толкований снов и примет для светских дам. Катенька знала обо всем этом, поэтому не сердилась на чудачества своей родственницы. К тому же ей была нужна помощь Анны Антоновны.

– Голубушка Анна Антоновна, – отсмеявшись заговорила Катенька. – Меня к вам привело весьма важное дело: мне необходима ваша помощь в одном довольно деликатном деле, – видя, что вдова снова собирается что-то сказать, Катенька заторопилась. – Посмотрите пожалуйста, что здесь написано и что все это может значить.

С этими словами она достала из сумочки визитку из дома Любчинской. Анна Антоновна взяла кусочек картона в руки, поднесла поближе к глазам и принялась внимательно его изучать. Через несколько минут она вскинула на гостью задумчивые глаза, в которых не осталось ни капли веселья:

– Вот так сразу я ничего понять не могу, хотя это и странно. Пойдем-ка, дружочек, в библиотеку. Может быть, я в книгах найду что-то подобное, я уже примерно представляю, где искать.

Последние слова вдова уже адресовала скорее сама себе, нежели Катеньке, так как вся была поглощена разгадкой знаков с таинственной визитки.

В библиотеке Анна Антоновна выложила на стол несколько пухлых томов в потертых кожаных переплетах и с множеством различных закладок между страницами. Придвинув поближе к себе лампу, вдова принялась открывать книги и сравнивать приведенные в них символы с символами на визитке. Катенька с интересом следила за действиями тетушки и за выражением ее подвижного лица.

Поначалу Анна Антоновна проявляла все признаки, свойственные ученому, которому в руке попало нечто неизвестное, но крайне любопытное. Затем ее лицо стало растерянно-недоуменным, а через полчаса усердных трудов женщина закрыла все книги, аккуратно сложила их стопочкой, откинулась на спинку кресла и с победным видом посмотрела на Катеньку:

– Ну-с, моя дорогая, спешу тебя уведомить, что ни к какой магической системе эти символы не принадлежат!

– То есть как? – опешила Катенька.

– Очень просто. Человек, который это рисовал, понятия не имеет о тайной науке! Это, – Анна Антоновна постучала указательным пальцем правой руки по визитке, – простые рисунки, сделанные для того, чтобы морочить головы доверчивым простакам. С тем же успехом можно было нарисовать сердечки, цветочки и голубков!

– А надпись? – Катенька хваталась за последнюю возможность разгадки, как утопающий за соломинку.

– Надпись? А, ну это просто. Это обычные латинские буквы стилизованные под санскрит. Сейчас я тебе их перепишу.

Анна Антоновна взяла остро отточенный карандашик и, внимательно глядя на визитку, вывела следующее: RADGKUMAR AMIT RAMACHANDRA

– И что это может значить? – недоуменно спросила молодая женщина, отказавшись от попыток прочесть вслух написанную вдовой абракадабру. – Я ничего не понимаю.

– И не мудрено, – тонко улыбнулась Анна Антоновна, оседлав своего любимого конька. – Европейские языки ты знаешь, а вот языкам восточным не обучена.

– Но вы ж сами сказали, что буквы латинские, только стилизованы, я это и сама теперь замечаю.

– Сказала, но буквы буквами, а слова, между прочим, индийские!

– Ну и что они означают?

– Первое слово означает принц. В Индии раджа – это царь или король, а раджкумар – наследный принц.

– А дальше?

– А что дальше? – пожала плечами Анна Антоновна. – Дальше имечко его индийского высочества. А где ты взяла эту визитку? – запоздало поинтересовалась вдова после недолгого молчания. – Или это и есть твой загадочный поклонник? Но я что-то не слышала, чтобы у нас здесь находилась столь экзотическая особа. Да и к чему бы принцу украшать свою визитку дурацкими значками?

– Ах, тетенька, – досадливо поморщилась Катенька. – Все вы о своем! Тут дело гораздо серьезнее…

Анна Антоновна на удивление внимательно и серьезно, ни разу не перебив Катеньку, выслушала всю историю об ожерелье генеральши. Лишь в самом конце повествования, когда она поняла причину странного наряда своей гостьи, глаза ее удовлетворенно блеснули.

– Да, Катюша, а ты говорила, что муж не имеет отношения к твоему странному наряду! Это ведь из-за него ты ввязалась в эту странную историю!

– Нет, Анна Антоновна, Никитина гордость тут дело далеко не первое, мне самой это важно! – Катенька сказала это с таким жаром, что вдова сразу прониклась ее чувствами, так как сама была не чужда известной доли благородного авантюризма.

– Ну что ж, душенька, – сказала она. – Вряд ли я так уж тебе помогла, но могу сказать только то, что либо этот «принц» с визитки просто обычный авантюрист и поклонник Любчинской, а она с ним в сговоре, либо он ее шантажирует. Что-то мне не верится в простое совпадение: и тайное общество и эта визитка… Ну, ты меня понимаешь?

– Разумеется, понимаю. Я и сама не верю в совпадения. Вот только теперь мне никак не отвертеться от слежки за Любчинской. Так что, пожалуй, я вас покину, тетенька.

– Не смею тебя задерживать, Катенька. Но обещай, что непременно мне расскажешь обо всем. Обещаешь?

– Всенепременно! А теперь пожелайте мне удачи!

ГЛАВА 6

Катерина Дмитриевна спешила, так как пробыла у Анны Антоновны неожиданно долго. На ее счастье быстро нашелся сговорчивый извозчик, который лишь равнодушно пожал плечами на все причуды странной барыньки. Дескать, нам все едино, ехать али ждать, абы деньги уплочены были.

А договоренность Катеньки с извозчиком была и в самом деле странной. Она попросила его подъехать не к самому дому, где жила Любчинская, а лишь до переулка, где остановиться и дожидаться, а затем поехать далее, куда потребуется, поскольку и сама еще не знала, куда ей придется отправиться следом за актрисой.

Оставив извозчика в условленном месте, Катенька перешла улицу и стала дожидаться выхода Любчинской, делая вид, что рассматривает витрину кондитерской. По счастью, ожидание ее не было долгим. Актриса вскорости вышла, с ног до головы закутанная в темный плащ, и села в коляску. Названного ею адреса Катенька слышать не могла, поэтому бегом вернулась в переулок и приказала извозчику следовать за коляской актрисы, но держаться в отдалении. Бывалый мужик снова пожал плечами, прикинув в уме, что, видно, барынька за соперницей доглядывает или мужнину полюбовницу выслеживает.

Поездка получилась достаточно долгой. Коляска актрисы все дальше и дальше удалялась от центральных улиц в сторону самых настоящих трущоб, где стояли ветхие доходные дома, прибежище семей мастеровых и мелких лоточников. Катенька мысленно похвалила себя за предусмотрительно надетое простое платье, именно в таком виде она не казалась инородным существом в этом убогом месте. К тому же не выглядела привлекательной добычей для возможных грабителей.

Наконец Любчинская выбралась из остановившегося перед покосившимся двухэтажным особняком экипажа и отпустила извозчика, который поспешил покинуть неприветливый район, где глупо было рассчитывать на новых седоков. Актриса постучала в дверь, видимо, условным стуком, и скрылась в сумраке коридора. Катенька вновь повторила просьбу дожидаться, подкрепив ее небольшой толикой денег и обещанием большей суммы.

Молодая женщина понимала, что проникнуть в дом так же, как это сделала Любчинская ей не удастся, но дело, приведшее Катеньку сюда требовало поиска обходных путей. По воле случая или собиравшихся в доме людей, которые выбрали его для своих целей именно по причине обособленного положения, сие малопривлекательное строение было отделено от прочих чем-то вроде запущенного садика, хотя таковым его и можно было считать лишь с величайшей натяжкой.

Катенька осмотрела ветхую невысокую изгородь, приметила две полуоторванные доски, оглянулась по сторонам – нет ли нежеланных свидетелей? Вся округа словно вымерла, хотя час еще был далеко не поздний. Тогда отважная профессорша отодвинула доски и пролезла внутрь. В сгущавшихся сумерках она разглядела, что от бреши в заборе ведет тропинка. Это обстоятельство было как нельзя более кстати, так как при ближайшем рассмотрении «садик» представлял собой колючие заросли, которых вряд ли за последние годы касалась рука человека.

По тропинке Катенька пробралась на захламленный задний двор, на котором валялись живописными грудами останки домашней утвари в различных стадиях разрушения. Впрочем, все эти детали женщина лишь отмечала краем сознания, высматривая людей, коих все также не оказывалось. Это несколько удивляло Катеньку, однако было на руку. Она подняла голову и увидела, что на втором этаже пробивается полоска света из-за неплотно сдвинутых штор. Видимо, там и находилась Любчинская. Этот вывод напрашивался сам собой, так как в остальном дом выглядел совершенно безлюдно. Правда Катеньке пришлось сделать над собой усилие, чтобы прогнать вполне здравую мысль о возможном подвале.

Решительно вздохнув, она принялась осматривать двор более внимательно, чтобы подыскать что-нибудь, что могло позволить ей забраться к нужному окошку. Удача все так же сопутствовала ей. Буквально в двух шагах от себя она обнаружила валяющуюся на земле грубо сколоченную лестницу. Прикинув на глаз длину этого примитивного сооружения, Катенька решила, что лестница вполне сможет удовлетворить ее потребности. С трудом она подтащила кособокую конструкцию к стене и умудрилась расположить ее более-менее устойчиво, затем, перекрестившись, полезла вверх.

Когда Катенька забралась на последнюю ступеньку, она обнаружила, что ее везенье кончилось – лестница была немного коротка. Взгляд молодой женщины уперся в выступающую нижнюю часть когда-то резного, а теперь просто трухлявого наличника. Это обстоятельство страшно огорчило Катеньку, однако не убавило решимости довести задуманное до конца. Она посмотрела вниз, пытаясь определить, нельзя ли поставить лестницу покруче. Оказалось, что это совершенно невозможно, тогда ни о какой устойчивости не могло быть и речи.

В порыве отчаянной смелости Катенька решила взобраться на выступающие над последней перекладиной лестницы концы жердей. Она ухватилась за наличник, молясь про себя, чтобы он не оторвался от непосильной нагрузки, затем буквально вжалась в стену и осторожно перенесла правую ногу на верхушку жердины. С точно такими же, если не еще большими предосторожностями, пытаясь распределить свой вес между держащимися за ветхий наличник руками и опирающейся ногой, Катенька нашарила опору для левой ноги. Когда ей это удалось, она перевела дух, сожалея, что нельзя вытереть выступивший от напряжения пот со лба. Теперь оставалось только выпрямиться. Эта задача оказалась едва ли не сложнее предыдущей. Катя сама себе напоминала ползущую по стене змею и гнала прочь мысли о том, как будет спускаться. В конце-концов ее подбородок оказался над наличником, а глаза смогли приникнуть к желанной щели между шторами.

Открывшееся Катеньке зрелище стоило потраченных на него усилий. Комната была задрапирована красной и черной тканью, которая переливалась в дрожащем свете множества свечей, укрепленных весьма причудливым образом, однако с соблюдением какой-то непонятной Катеньке системы. Спиной к окну стояла Любчинская в струящемся красном одеянии весьма необычного фасона. Супруга профессора сразу узнала актрису, хотя одеяние и скрывало до некоторой степени очертания ее фигуры.

Любчинская находилась перед чем-то вроде алтаря, почти полностью заслоняя его собой от Катеньки. Она что-то говорила, но звук едва проходил через хоть и старое, но на совесть сделанное окно. Руки актрисы, украшенные множеством браслетов, ритмично двигались, то взлетая вверх, то опадая. Творилось какое-то непонятное Катеньке мистическое действо. Однако, подумав и вспомнив слова Анны Антоновны, она решила, что, скорее всего, здесь разыгрывается какой-то странный спектакль.

Щель в шторах давала весьма незначительный обзор, поэтому остальных людей, находившихся в комнате, Катенька заметила только тогда, когда они начали подходить ближе к алтарю. До нее донесся гул песнопения, видимо действо подходило к финалу. Катенька напрягла глаза, пытаясь разглядеть в неверном колеблющемся свете свечей лица подходивших. К ее сильнейшему удивлению среди них не было ни одного мужчины. Более того, на странной церемонии находились исключительно молодые женщины и девушки, по их одежде было ясно, что все они принадлежат к среднему сословию, либо к обедневшему дворянству. Этот факт следовало обдумать позже, а пока Катерина продолжала во все глаза наблюдать.

Вдруг она чуть не подскочила от удивления, сдержавшись невероятным усилием, так как, увлеченная происходящим в таинственной комнате, совсем забыла о своем неустойчивом положении. Ценой ее эмоции могло стать пренеприятнейшее падение. Катенька увидела Варю, горничную генеральши Арины. Лицо девушки было озарено каким-то неземным экстазом и вдохновением.

– Э-э, барышня, что это вы тут выглядываете?

Раздавшийся снизу сиплый окрик стал для Катеньки роковым. Она еще сумела подавить собственный крик страха, но не смогла справиться с тем, что инстинктивно отпрянула от окна и самым нелепым образом свалилась со своего шпионского насеста прямо на говорившего человека. Его тело тотчас же рухнуло под нежданной тяжестью молодой женщины, а она сама тут же забыла о всех своих страхах, так как невыносимый смрад перегара, дрянного табака, лука и конюшни привел ее в чувство лучше любой нюхательной соли.

Катенька тут же постаралась вскочить, чтобы оказаться как можно дальше от источника невыразимого амбре. К сожалению, ей это не вполне удалось. Хоть тело мужика и смягчило удар, но наша сыщица женщина умудрилась подвернуть ногу. Она скорчилась от резкой боли в поврежденной ступне и неосознанно оперлась на почти поднявшегося мужика. Это достаточно легкое прикосновение чуть не стало причиной нового падения для дворника, каковым оказался сей мертвецки пьяный индивид. Видимо поэтому Бог, как известно, особо хранящий пьяных, защитил его от серьезных повреждений, когда на дворника свалилась Катенька.

– Так совсем не годится, барышня, – пробормотал он заплетающимся языком. – Мало того, что по окнам лазите, так и еще и на людей валиться моду завели.

Видя, что пьяный мужик не представляет для нее серьезной опасности, Катенька осмелела окончательно и заговорила со всей возможной сердечностью:

– Ты уж прости, любезный, я тебя обидеть не хотела, я и сама пострадала. На вот тебе на водку и проводи меня до извозчика.

Оказавшись нежданно-негаданно владельцем целкового, так как в сгустившихся сумерках Катенька не особо разглядывала, какую монету дает, дворник даже на некоторое время протрезвел от удивления и почти позабыл, с чего началось его знакомство с щедрой барышней.

– Отчего не проводить хорошего человека? – задал он риторический вопрос, протягивая Катеньке руку и пытаясь держаться прямее и дышать в сторону. Этот сложный маневр дался ему с превеликим трудом, поэтому Катя поспешила ухватиться за протянутую руку и со всей возможной скоростью, которую допускала ноющая нога, двинулась прочь от места своего падения. Правда, вскорости она пожалела, что прибегла к помощи пьяного дворника.

Во-первых, это скорее она помогала пьяному мужику сохранять равновесие, чем он ее поддерживал. А во-вторых, дворник, уже проведя ее через заднюю дверь и сквозной коридор на улицу, вдруг остановился как вкопанный, икнул и, состроив зверскую рожу, с пафосом произнес:

– Чтоб ни одна живая душа!

Катеньку так потрясла эта выходка, что она только и могла вымолвить:

– О чем ты, любезный?

Дворник снова икнул:

– Во из… бежжж… жании! Поставлен, ик! блюсти…

– Ну и блюди себе, – не поняла Катенька. – Я и сама доберусь, уже немного осталось.

– Аааа!.. – хитро прищурился дворник, помахав грязным пальцем перед лицом Катеньки. – Чего выг… выг… Выг-ля-ды-ва-ли?

Пьянчуга попытался придать лицу максимальную суровость и строгость. Бедная Катенька лихорадочно придумывала, как отделаться от этого не вовремя вспомнившего о своих обязанностях блюстителя. Ей ничего не пришло на ум подходящего, кроме нелепых догадок Анны Антоновны с точностью до наоборот.

– Не выдавай меня, любезный, – в притворном ужасе проговорила она. – Я тебе еще на водку дам, я мужнину любовницу выглядывала!

Пьяный дворник, услышав о деньгах и любезной его сердцу водке, резко возымел сочувствие к милой барыне, изобразил на лице полное понимание и даже прищурил один глаз:

– Чтоб ни одна живая душа! – снова повторил он и для вящей убедительности присовокупил. – Могила!

Затем, все так же покачиваясь, поволокся вместе с Катенькой к мирно клюющему носом извозчику.

Усевшись в экипаж и отделавшись от дворника еще одной денежной подачкой, за которую тот пытался благодарить, повторяя «ни одна живая душа» и «могила», Катенька наконец-то расслабилась и велела извозчику везти себя домой. Она не очень-то верила уверениям пьянчуги и его продажному молчанию, более надеясь, что с похмелья он и не вспомнит о вечернем случае. Ей нужно было, чтобы он всего лишь не поднял шум сразу. Страшно уставшая женщина вытянула больную ногу, откинулась на спинку сиденья и прикрыла глаза.

Мысли Катеньки прихотливо блуждали по событиям этого весьма насыщенного дня. Вдруг она встрепенулась и мысленно застонала. Больная нога не в малейшей степени не являлась причиной этого стона, просто Катерина вспомнила, что дома ее ожидает муж, с которым предстоит весьма не шуточное объяснение по поводу этой самой злосчастной ноги.

Несмотря на то, что Катенька обезопасила себя запиской на случай длительного отсутствия, она прекрасно осознавала всю сложность создавшегося положения, так как терпеть не могла врать мужу. Их отношения всегда отличались полной искренностью, не замутненной даже мелкой неправдой. Конечно, Катенька не была ангелом во плоти и с легкостью могла слегка исказить истину, если этого требовало дело, как было и директором театра, и гардеробмейстером, да и со многими другими людьми, с коими ее свела судьба в ходи сего расследования. Однако мужу она лгать ни в коем случае не хотела, а правдивое объяснение случившегося могло вызвать из уст влюбленного в супругу Никиты Сергеевича строжайший запрет на дальнейшие занятие ремеслом сыщика, которое с самого начала вызывало у него бурный протест, особливо касаемо Катеньки.

Самое неприятное, что ничего такого, что могло бы сойти за весомый аргумент в предстоящем споре с мужем – а в том, что спор будет, Катенька ни минуты не сомневалась – она не обнаружила, разве что увидала Варю. Но это была всего лишь новая ниточка, хвосты коих и так уже в превеликом множестве и беспорядке торчали из запутанного клубка, именуемого делом о пропавшем ожерелье генеральши, и постоянно обрывались.

Так ничего и не придумав, Катенька доехала до самого дома, и лишь когда ей открыл двери привратник и взгляд ее упал на лестницу, она скрепя сердце решила, что можно просто сказать не всю правду. Упала с лестницы и все! А с какой там лестницы, это уже дело десятое! Правда еще оставалось что-то объяснить по поводу того самого пресловутого невзрачного наряда, который заставил милейшую Анну Антоновну нагородить кучу нелепых версий. Но тут Катенька надеялась, что Никита Сергеевич, обеспокоенный больной ногой супруги, вовсе не заметит, что на ней надето. Право же, редкий мужчина, если он не портной, может вспомнить даже то, какого цвета было на женщине платье, не говоря уж о прочих мелочах, вроде покроя или отделки. Все, на что их хватает, это понять, что женщина очаровательно выглядит или наоборот. Мужья же и того реже обращают внимания на наряды жен, если это не слишком сильно обременяет их кошелек.

Благодарение Богу, все опасения Катеньки оказались напрасными – Никита Сергеевич еще не вернулся. Поэтому она вызвала горничную, с помощью которой переоделась в домашнее и осмотрела свою многострадальную ногу. Горничная разахалась, порываясь бежать за доктором, однако Катенька, убедившись, что ничего страшного не произошло и достаточно холодного компресса, тугой повязки и нескольких часов покоя, строжайше ей это запретила, попутно приказав ни под каким видом ничего не сообщать барину. Горничная была девушкой понятливой, к тому же искренне любила свою хозяйку, поэтому на ее слово Катенька могла вполне положиться.

Супруга профессора уселась на диванчике с книгой, подложив под ногу скамеечку, и принялась дожидаться мужа, которой вскорости появился, будучи несколько навеселе, а посему разговор их вышел весьма кратким.

– Не скучала ли ты без меня, ангел мой? – спросил Никита Сергеевич, целуя жену в подставленную щеку.

– Нет, Никитушка, – ответила она, возвращая поцелуй.

– Вот и славно. Что ж, пойдем почивать? А поутру ты мне расскажешь, как прошел твой день.

Надо ли говорить, что такой вариант устроил Катеньку как нельзя более?

За завтраком Никита Сергеевич был весел и даже мурлыкал тихонько какую-то песенку. Его супруга сочла, что настал благоприятный момент для того, чтобы поделиться с ним своими вчерашними открытиями. Однако он ее опередил.

– Катенька, душа моя, коли ты вчера не скучала, то определенно узнала что-то новое. Зная твою неугомонную натуру, никогда не поверю, ты отказалась от дела, хотя я со своей стороны готов был это сделать.

– Ты прав, Никита Сергеевич, – улыбнулась она мужу. – Я вчера получила Дашин портрет, показала его гардеробмейстеру Пыняеву, который подтвердил, что девушка встречалась с Любчинской. А вот сама примадонна категорически отрицает знакомство с девушкой. Более того, все слова Дашиного жениха о тайном обществе, куда, по ее словам, входила его невеста, оказались чистой правдой. Я нашла у Любчинской визитку с именем какого-то индийского принца – скорее всего, он и есть главный в этом деле, к тому же аферист и шарлатан.

– Почему? – профессор Карозин слегка опешил от потока информации, поэтому только и смог, что задать немного дурацкий вопрос.

– Как почему? О визите в первопрестольную настоящего принца все бы уже давно знали! Да и ты сам прекрасно понимаешь, что будь он хоть владельцем всего-навсего крохотной деревеньки и стада тощих коров, то и тогда бы стал объектом приглашения во все светские салоны. Наши дамы так падки на экзотику! – последние слова Катенька проговорила с нескрываемой насмешкой.

– А если он прибыл инкогнито? – не уступал Никита Сергеевич.

Тогда не стал бы писать на визитке свой титул, – отрезала Катенька. – Впрочем, слушай дальше.

Тут она поведала все, что узнала от Анны Антоновны и все, что увидела в окно, опустив, правда, самую последнюю и волнительную часть своего приключения. К ее удивлению, супруг не кинулся вещать об опасностях, а впал в некую задумчивость. Это так удивило Катеньку, которая уже готовилась отражать нападки мужа, походившие, правда, более на квохтанье наседки над цыплятами.

– Никита Сергеевич, друг мой, что с тобой? – забеспокоилась Катенька.

– Ты знаешь, ангел мой, я задумался. как-то так в голове слегка все перемешалось: кражи эти, тайные общества, индусы…

– А почему ты говоришь во множественном числе? – удивилась Катенька.

– Да вчера Иван Петрович, спорщик наш драгоценный, пришел весьма расстроенный, я к нему приступил с расспросами, и он поведал мне под большим секретом, что у него из дома исчезла ценнейшая статуэтка работы индийского мастера, причем весьма древняя и явно культового значения. А дочка его, Александра, девица весьма взбалмошная, ко всем прочим несчастьям увлеклась какой-то неясной чертовщиной. Тебе не кажется, что это все как-то похоже?

– Боже мой, Никита! – воскликнула донельзя взволнованная Катенька. – Это не только похоже, это явно одна и та же рука действует! Поедем же скорее к Ивану Петровичу!

Не так спешно, душа моя, – осадил супругу профессор. – Мне ведь еще на лекции надобно. Вот вернусь из университета, пообедаем, а там и к Мальцеву съездим. Я с ним в университете договорюсь о визите.

Катеньке пришлось согласиться, что на этот раз доводы мужа весьма логичны, хотя промедление раздражало ее донельзя. Однако она подумала, что, проводив супруга, найдет чем заняться. Вчерашний пьяный дворник мог оказаться бесценным кладезем сведений. Поэтому госпожа профессорша покорно улыбнулась мужу, соглашаясь перенести визит к Мальцеву на более позднее время.

ГЛАВА 7

Как только профессор покинул дом, супруга его принялась лихорадочно собираться. Она решила, что так как время раннее, ей нет нужды наряжаться в убогое платье, а лучше выглядеть дамой солидной и серьезной, чтобы расположить к себе забулдыгу дворника. Она надела прелестное темно-зеленое платье, отделанное золотистым кружевом, аккуратную шляпку и шерстяную накидку в тон к остальному наряду. Придирчиво осмотрев себя в зеркале, Катенька осталась вполне довольна. Женщина, смотревшая на нее из зеркала, представляла собой даму строгую, но щедрую.

Нанятый извозчик проделал по приказанию Катеньки путь на окраинный квартал, который при свете дня выглядел еще более убого, нежели в сумерках. Покосившийся особнячок, который казался абсолютно нежилым, в отличие от окружавших его домов, удалось отыскать без труда. Катенька еще вчера обратила внимание, что это весьма безлюдное место, хотя буквально в двух шагах, в соседних переулках, носились дети, переговаривались бабы и спешил по своим делам прочий работный люд.

Катенька, как и прошлым вечером, приказала извозчику дожидаться, сошла с коляски и подозвала к себе игравшего неподалеку мальчонку лет шести-семи. Тот сноровисто подбежал, кланяясь на ходу красивой и ласковой барыне.

– Скажи мне, мальчик, а кто живет в том доме? – спросила она указывая на особнячок.

Глазенки мальчика округлились от страха, но он все-таки ответил:

– В доме этом проклятом почитай уж год никто не живет, барыня, только дворник Осип приглядывает. Он пьяница, ему все равно.

– А от чего же он проклятый? – заинтересовалась Катенька.

– Да старого управителя черти унесли! – выпалил мальчонка, а потом добавил: – А с жильцами случалось всегда что-нибудь плохое, – и перекрестился.

Катенька улыбнулась понимающе. Весьма умно устроиться в пустующем доме, о котором идет дурная слава, да такая, что даже пацанята туда лазить боятся.

– Ну ступай, миленький, – сказала Катенька, протягивая мальчонке пятак. – Леденцов себе купи или пряник.

– Благослови вас Бог, барыня! – радостно прокричал малец, сажав монетку в кулачке и убегая куда-то, где, видимо, находилась вожделенная лавка со сластями.

Катенька же, теперь более ничего не опасаясь, направилась к загадочному особнячку, намереваясь выжать из дворника все, что только будет возможно.

Заспанная помятая харя высунулась из открывшейся со скрипом двери, когда Катенька уже отчаялась достучаться.

– Ну кого еще тут черти несут? – пробормотал похмельный мужик и осекся, увидавши богатую барыню.

Молодая женщина сделала вид, что не слышала его грубостей.

– Мне с тобой нужно поговорить, любезный, – начала она тоном привыкшего повелевать человека. – Скажешь то, что мне нужно, не поскуплюсь.

Дворник сразу подобрался, открыл дверь шире и произнес уже совсем другим тоном:

– Пожалте внутрь, барыня.

Катенька прошла следом за мужиком и очутилась в грязной комнатенке с весьма скудной меблировкой. Она брезгливо присела на краешек грубого и давно не чищенного стула и снова заговорила:

– Скажи мне, любезный, что за люди тут собираются?

Дворник собрался было ответить, но вдруг захлопнул рот и выжидающе уставился на Катеньку.

– Понимаю, – со вздохом сказала она, доставая три рубля ассигнациями и кладя на край стола, а затем повторила вопрос. – Так кто?

– Этого я и сам не знаю, барыня, – пожал плечами дворник, проворно пряча деньги. – Как бывший управитель помер, а жильцы все съехали окончательно, дом-то, почитай, год пустым простоял, так хозяин рукой махнул и не появлялся больше. Жалование мне присылает какое-никакое, вот я и слежу за домом.

Катенька поморщилась:

– Это мне нисколько не интересно. Ты мне скажи, что за люди вчера на втором этаже собирались. Да смотри, врать не вздумай! – Молодая женщина решила, что слегка подпустить строгости не помешает.

– Так я и говорю, барыня, что не знаю. По зиме еще явился один военный фертик, покрутился тут, поспрашивал про дом, а потом пришел такой важный барин из иностранцев, а с ним барыня, такая… – глаза дворника мечтательно закатились. – Барин что-то по своему лопотал, а барыня переводила. Они дом обошли, что-то меж собой переговаривая, а потом мне велели молчать обо все, что дальше происходить будет, да окрестный народ всякими ужасами стращать, чтоб никто сюда не лазил. Чудные! Наших и так сюда не затащишь и стращать нечего, – видимо утомленный столь длинной тирадой, дворник умолк.

– А дальше? – подтолкнула его Катенька.

– Да обыкновенно, – пожал плечами дворник. – Денег дали, какое-то барахло в баулах натащили в самую большую комнату, я туда не совался. Ну и приходят туда, когда им надо. А я разве против? Приходи, коли деньги платишь…

– А барин, он какой из себя был?

Дворник слегка задумался, почесал пятерней кудлатую голову, потом ответил:

– Азият, надо думать. Ликом он дюже чернявый, – тут дворник умолк окончательно.

Катенька поняла, что большего от него не добьешься. Тогда она положила на стол еще три рубля, посмотрела на заблестевшие глаза дворника и сказала:

– Это тоже будет твоим, любезный, ежели ты мне дашь от той комнаты ключ. Он ведь у тебя есть?

Мгновение дворник колебался, а затем алчность все-таки взяла верх:

– Как не быть, берите, барыня, только как бы чего не вышло.

Молодая женщина приняла из рук дворника ключ и уже от двери добавила:

– А кто придет невзначай, так ты пошуми как-нибудь, а я тебя не подведу.

Дворник согласно покивал головой, успокоившись. Он и так не сильно волновался, а только надеялся, что барыня еще денег приплатит. Да вот не случилось. Тем временем Катенька поднялась по загаженной скрипучей лестнице на второй этаж и двинулась по коридору, который был едва-едва освещен мутным оконцем в конце. Она без труда нашла нужную дверь, так как лишь эта дверь была в относительном порядке. Профессорша открыла замок и вошла. Комната была практически погружена во мрак, так как плотные занавеси все также оставались задернутыми, а свечи, естественно, не горели.

Катенька не стала искать, чем бы зажечь свечи, так как это было не простым делом в сумраке, да и сомневалась она в том, что здесь может быть оставлено что-либо подобное. Она почти на ощупь добралась до окна, слегка раздвинула шторы и, обернувшись, окинула комнату внимательным взглядом.

Поверхностный осмотр ничего не прибавил к увиденному вчера. Драпировка, свечи, подобие алтаря и ничего более. Катенька стала внимательно прощупывать стены под драпировкой, пытаясь найти что-нибудь важное – потайной шкафчик или дверь, но ничего интересного не обнаружила. Слегка разочарованная, она решила внимательней изучить алтарь. Однако и там не оказалось ничего таинственного – обыкновенная деревянная конструкция, обитая дорогой тканью.

В душе Катеньки медленно закипало раздражение. Она потратила столько времени, буквально рисковала жизнью, и ничего! Но ведь должно же быть хоть что-то! Ей пришло в голову, что имеет смысл осмотреть соседние комнаты, может быть, разгадка скрывается там?

Она снова задернула занавесь на окне, вышла из комнаты, заперла дверь и осторожно зашла в следующую комнату. Там царило полное запустение, стены покрылись разводами плесени, в углах скопилось огромное количество паутины, потолок зиял дырами от обвалившейся штукатурки. Но внимание Катеньки привлекли отчетливые следы на грязном полу. Совершенно очевидно, что тут недавно ходили, причем двое, мужчина и женщина.

Наша сыщица попыталась проследить направление следов и это ей удалось. Они явно вели к выпирающему в одном из углов кирпичному дымоходу. Катенька, подобрав юбки, осторожно пошла по следам, стараясь не повредить уже имеющиеся и не оставлять свежих. При ближайшем рассмотрении оказалось, что несколько кирпичей из кладка явно вынимались. Катенька попробовала вынуть кирпич, однако ногти ее соскальзывали. Тогда она надумала воспользоваться ключом, чтобы поддеть кирпич, но вдруг внизу раздался страшный шум и какие-то голоса. Катенька замерла на месте, а потом стремительно метнулась к окну, достигнув его в два прыжка.

Окно оказалось незапертым, а прямо под ним громоздилась изрядная поленница дров. В два счета Катенька оказалась на подоконнике, вылезла из окна и спрыгнула на поленницу. Пораненная накануне нога отдалась резкой болью так, что Катерина аж зашипела. Однако ей хватило сил затворить за собой окно, а потом осторожно слезть. Затем она с учащенно бьющимся сердцем помчалась, прихрамывая, к тропинке через заросший садик, вылезла через знаковый по вчерашним похождениям лаз, едва не порвав свое сегодняшнее несравненно более пышное платье, и, оглядевшись, постаралась придать себе как можно более независимый вид, проследовала к ожидавшему ее извозчику.

Катенька ехала домой, проклиная свою сегодняшнюю неудачу. Она была уверена, что нашла тайник преступников, поэтому ей необходимо будет снова вернуться малоприятный особнячок. Нога молодой женщины все еще болела, однако это совершенно не занимало ее мысли. Она решила, что даже если в тайнике и лежит ожерелье генеральши, то ей мало просто вернуть пропажу хозяйке, ей теперь уже совершенно необходимо разоблачить и самих преступников. Как это сделать, она пока не представляла, но знала, что ни за что не отступится.

Приехавши домой, утомленная профессорша отдала распоряжения насчет обеда и решила прилечь отдохнуть. Нога все еще болела, а Катеньке совершенно не хотелось, чтобы муж узнал об этом. К тому же еще предстоял визит к Мальцевым.

Никита Сергеевич приехал домой слегка не в духе. Когда супруга поинтересовалась, в чем причина его дурного настроения, он разразился гневной тирадой:

– Ты понимаешь, Катенька, у меня очень нехорошие ощущения! Как только мы с тобой ввязались в поиски генеральшиного ожерелья, так сразу я начал узнавать о целой волне загадочных краж, которые случились буквально в течение последних десяти дней! И, представь себе, пропали не просто деньги или какие-нибудь обычные ценности. Все это вещи старинной работы и, как правило, восточной!

– И много этих краж? – заинтересовалась Катенька.

– Вместе с ожерельем двенадцать! Это страшно много для такого короткого срока, какие-то слишком уж ловкие мошенники работают!

– А откуда ты обо всем этом узнал, Никита Сергеевич?

– Ну как же? В университете люди солидные работают, у них множество высокопоставленных родственников, они и делятся с близкими своими несчастьями.

– И, как я понимаю, полиция следов не обнаруживает?

– Никаких! Или какую-то ерунду, заводящую следствие в тупик. Не нравится мне все это, ой как не нравится!

– Погоди сокрушаться, Никитушка, – Катенька обняла мужа. – Вот сейчас мы с тобой отобедаем да и навестим Мальцева. Может, что-нибудь и найдем, что другие не приметили. Ведь у генеральши-то нашли зацепочку!

– А что толку! – поморщился Карозин. – Результатов-то ноль!

– Ну не скажи, – загадочно протянула Катенька. – Я вот сегодня потолкую по душам с дочкой Ивана Петровича про все ее странные увлечения, глядишь, что и понятно нам станет! Ведь тебе сразу показалось, что все кражи похожи?

– Боже мой! – всплеснул руками профессор. – Ты что же, голубушка, собралась все двенадцать краж расследовать?! Так не годится! Я, как дурак, в одно пари ввязался, а ты собираешься добровольно в эдакое пекло сунуться? Не позволю!

– Не кипятись, Никита Сергеевич, – спокойно ответила Катенька. – Никуда я соваться не собираюсь. Ты ведь прекрасно знаешь Ивана Петровича, не первый год уже, он ведь приятель твой, так что же в его доме опасного может быть? Да и дочка его вряд ли на меня с ножом кидаться станет! А более я ни к кому не собираясь отправляться. Просто, понимаешь ли, я совершенно уверена, что вместе с ожерельем мы с тобой найдем и все остальное.

– Ох, Катерина Дмитриевна, Катерина Дмитриевна! Умеете же вы зубы заговаривать! – сдался профессор, шутливо погрозив жене пальцем и притягивая к себе, чтобы поцеловать. – Вели обед подавать, душа моя, проголодался я что-то со всеми этими треволнениями.

Профессор Мальцев, несмотря на расстроенность от пропажи статуэтки, встретил чету Карозиных весьма радушно и представил им свою дочь Александру.

Это была достаточно милая девушка со светло-пепельными кудрявыми волосами, напоминавшими о лете и одуванчиках, и лукавыми васильковыми глазами. Ее тоненькая фигурка напоминала сжатую пружинку. Казалось, что девушка готова мгновенно сорваться с места и побежать. Характер у нее оказался под стать. Сашенька могла непосредственно радоваться, но могла и моментально вспылить. Так и произошло, когда Иван Петрович неуважительно высказался о новых увлечениях дочери.

– Вы взгляните на нее, Катерина Дмитриевна, невеста ведь уже, а все бы ей искать какие-то магнетические явления! Ладно бы обычным столоверчением занималась, хотя тоже глупость редкостная! Так ведь вчера вечером буквально за руку изловил на пороге дома! Спрашиваю, куда это она собралась в такое-то время? А она мне: «Пустите, папенька, меня ждут дела!» И все с таким апломбом! Ну я ее, натурально, никуда не пустил, стал расспрашивать, а она уперлась, как баран, и молчит. Потом расплакалась и какую-то чушь мне в лицо прохлюпала, что ее сегодня посвящать должны были, а я помешал! И убежала. Благо бы дома сидела, книжки читала, может, латынь бы выучила или древнегреческий… По мне, все это девице и даром не нужно, но все же более благородное занятие! Так она, негодница, и горничных своими речами смущать принялась, когда на нас с матушкой повлиять не получилось. Пришлось сделать мерзавкам внушение, ведь начнут ей потворствовать, тогда совсем беда будет!

– Папенька! – негодующе выкрикнула Сашенька, вскочив со своего места и сжав кулачки.

– Что, папенька, – передразнил ее Мальцев. – Я что, неправду говорю, что ли?

– Как вы можете? – в глазах Сашеньки стояли слезы и, чтобы не расплакаться перед гостями, она стремительно выскочила из комнаты.

– Ну вот, видите? – развел руками Иван Петрович. – И как прикажете с ней поступать? Выдрать? Так ведь неловко, взрослая, вроде бы, уже.

– Успокойтесь, Иван Петрович, – улыбнулась профессору Катенька. – Мне знакомы ее порывы. Позвольте, я пойду за ней и поговорю по душам.

– Поговорите, голубушка Катерина Дмитриевна, поговорите, может быть, у вас получится ее образумить, – высказалась профессорша Мальцева. – Вы ведь ближе ей по возрасту, чем мы, может быть, она вас послушает.

Катенька подошла к комнате Александры и тихонько постучала.

– Сашенька, можно я к вам войду?

Из-за двери послышались сдавленные всхлипы, потом легкие шаги, и заплаканная девушка открыла дверь.

– Зачем вы пришли? – хмуро спросила она совсем по детски шмыгая носом. – Вас папенька послал меня вразумлять?

Катенька улыбнулась ей своей самой мягкой и располагающей улыбкой:

– Меня никто не посылал, Сашенька, я сама хотела с вами поговорить. И, поверьте мене, я искренне сожалею, что у нашего разговора получилась такая… невеселая преамбула.

Девушка уже робко улыбалась в ответ на добрые слова гостьи и радушным жестом приглашала войти. Обстановка ее комнаты была самой романтической – розовые и белые тона, кружева, статуэтки, милые пустячки… Взгляд Катеньки упал на открытую книгу, она взяла ее в руки, чтобы глянуть на название.

– «Тристан и Изольда»! – понимающе проговорила молодая женщина, чтобы еще больше расположить к себе Сашеньку. – Я тоже зачитывалась этой книгой, правда, я читала ее на французском.

– Вам тоже нравится? – с сияющими глазами подхватила девушка. – Я сразу поняла, что вы прелесть, Катерина Дмитриевна! Вы сумеете меня понять! Ведь правда же, если вам нравится история о Тристане и Изольде, вы поймете мои мечты о возвышенном! Вы же не станете смеяться надо мной?

– Ну конечно, ангел мой! – Катенька нежно коснулась щеки девушки, а потом, доверительно склонившись к ней, проговорила: – У меня есть одна знакомая, она мне в некотором роде тетушка. Так вот, она о знает о таинственном мире больше всех в этом городе. По этой части с дражайшей Анной Антоновной не сравнится ни один профессор!

Правда?! – глаза Сашеньки округлились от любопытства. – А вы меня с ней познакомите?

– Разумеется. Но, – Катенька хитро посмотрела на девушку, – услуга за услугу. Я вас знакомлю с Анной Антоновной, которая откроет вам секреты снов, звезд, карт Таро и многого другого, что вы только пожелаете, а вы мне расскажете о своем секрете.

– А разве вам интересно? – недоверчиво спросила Сашенька.

– А почему мне должно быть не интересно?

– Но вы же счастливая! – удивилась девушка. – Зачем вам все это, когда у вас такой любящий муж! Да и вы ведь его любите?

– Конечно, люблю, глупышка! Но я что-то не понимаю, причем тут мое счастье?

– Да нет, это мое несчастье причем, – печально ответила Сашенька. – Сами ведь видели, что родители меня не понимают, – а потом совсем тихо добавила: – И любви все нет, а ведь уже скоро восемнадцать.

Катерина Дмитриевна чуть не рассмеялась, но вовремя сдержалась. Она знала, что своим смехом смертельно обидит наивную девушку. Но в голове ее постепенно складывалось представление, как это самое тайное общество вовлекало людей в свои сети, и почему вчера вечером она видела только молодых девушек и женщин. А между тем Сашенька говорила со все большей страстностью, явно обрадованная появлением человека, который готов был ее серьезно выслушать:

– Ведь вы понимаете, Катерина Дмитриевна, так хочется быть счастливой! Я всегда была послушной дочерью и к церкви отношусь с трепетом и почтением! Но сколько я ни молилась, ничего не исполнилось… А ведь может же быть у нашей Богородицы другое лицо для других народов, ведь правда же? Это же не отступничество?

Дальше Катенька слушала со все возрастающим интересом. Из сумбурной речи девушки, она узнала, что тайное общество привлекало к себе несчастных молодых женщин и девушек под видом поклонения якобы одной из ипостасей богородицы, а на самом деле индийской богине Уме. По-другому было поступить нельзя, это сразу стало ясно Катерине Дмитриевне: ведь к обычному идолопоклонству русских женщин, к тому же весьма далеких от образованности, каковыми являлись многие из увиденных ею в странной комнате, склонить вряд ли получилось бы.

А вспомнив рассказ горничной Вари и слова поручика Давыдова о Даше, да и послушав саму Сашеньку, Катерина Дмитриевна быстро сделала вывод, что выбирались девушки неуравновешенные, экзальтированные, по-настоящему несчастные или вообразившие себя таковыми. Им всем обещалось, что богиня дарует исполнение всех желаний, надо лишь в качестве символа принести на ее алтарь какую-нибудь вещь, ценность которой освящена временем. Все это сразу объясняло кражи именно древностей. Правда, Катенька пока не поняла, почему преступникам потребовались именно старинные вещи и именно восточные, но об этом можно было подумать позже.

Причем бедные женщины даже не думали, что крадут эти вещи и отдают преступникам. Им всем было обещано, что как только соберется двенадцать драгоценных предметов, сразу будет проведен священный обряд, дух богини сойдет в жрицу (видимо, эту роль Любчинская и исполняла), которая освятит предметы. Тогда их можно будет незаметно вернуть владельцам. А самим девушкам будет достаточно изредка прикасаться к освященным драгоценностям или смотреть на них и тогда все их желания будут исполняться. К тому же святые предметы принесут удачу и своим настоящим законным владельцам.

Если же девушкам даже при этом казалось, что они совершают кражу, то им говорилось о мудрости богини, которая сочтет их деяние не преступлением а подвижничеством, жертвой во имя ее.

Вчера Сашенька как раз должна была принести двенадцатую драгоценность, чтобы совершился обряд. Но вмешательство отца девушки сорвало все планы преступников. Катенька была убеждена, что с бедными девушками могло произойти все, что угодно, может быть, их всех даже убили бы. Но теперь преступники будут вынуждены ждать следующего раза или искать новую жертву. Значит, время еще есть.

Катеньке пришло в голову, что можно было бы рассказать все родителям Сашеньки, чтобы те сделали вид, что смягчились, а потом сообщить в полицию. Тогда осталось бы только дождаться проведения ритуала и взять всех с поличным. Однако этот вариант показался Катеньке далеким от совершенства. Во-первых, Сашенька могла пострадать, а этого никак нельзя было допускать. А во-вторых, молодая женщина вспомнила, что мужчин-то не было на тайном сборище, значит, пресловутый «принц» где-то скрывается, а его необходимо так же задержать сразу. Кто знает, как все было задумано у преступников? Ведь могли возникнуть всякие непредвиденные осложнения. А вариант с поиском преступниками новой жертвы давал еще несколько дней выигрыша во времени.

Лучшим вариантом, по мнению Катеньки, было просто подсказать родителям Сашеньки как бы невзначай, тайно от дочери, обыскать ее комнату. Профессорша Карозина была уверена, что статуэтка спрятана у несчастной девушки, так как вынести из дому она ее вчера не успела. А Сашеньку лучше всего было бы увезти в деревню, чтобы девочка подышала свежим воздухом и избавилась от всяческих бредней о своей несчастной судьбе. К тому же Катенька подозревала, что совместный с Александрой визит к Анне Антоновне многое прояснит не только для девушки, но и для самой Катерины Дмитриевны, которая пока понятия не имела, что это за Ума такая, и есть ли она вообще.

Приняв такое решение, Катенька условилась с девушкой о завтрашнем совместном визите к вдове Васильевой, сердечно распрощалась с Сашенькой и направилась в гостиную. Там она отозвала в сторонку Ивана Петровича и тихонько ему сказала:

– Дорогой профессор, ваша дочка влипла в весьма нехорошую историю, но вы, к счастью, успели вовремя вмешаться. Завтра я ее отвезу к одной своей родственнице, которая сумеет открыть бедной девочке глаза, а вы в это время обыщите ее комнату, статуэтка там.

– Но как… – начал было профессор, у которого просто глаза на лоб лезли от того, что совершенно спокойным голосом говорила ему Катенька.

– Я вас прошу, Иван Петрович, дослушайте меня до конца. Вашей супруге ничего не говорите, статуэтку не обнаруживайте, Сашеньку не браните, она завтра вернется тихая и подавленная. Вы лучше отвезите ее до Пасхи погостить в деревне, так всем спокойнее будет. Со своей стороны я вас клятвенно заверяю, что, как только все закончится, вы первый обо всем узнаете.

– Я вам верю, Катерина Дмитриевна, – серьезно ответил профессор Мальцев. – И все сделаю так, как вы сказали.

– Да, – спохватилась Катенька. – Сегодня тоже проследите за Сашенькой. Горничных, с которыми она беседовала обо всем этом, от нее удалите. На них теперь надежды быть не может. А вот в деревню вы их с Сашенькой послать можете, там все будет самым наилучшим образом.

Иван Петрович был весьма озадачен таинственностью жены своего друга, но, вспомнив, что она помогает мужу в поисках пропавшего колье, решил, что лучше ее послушаться без всяких сомнений.

ГЛАВА 8

На следующее утро Катенька проводила мужа в университет, предварительно еще раз обсудив с ним все последствия визита к Мальцевым. Профессор Карозин снова одобрил все, что Катенька наметила предпринять в отношении юной Александры, так как искренне сочувствовал бедной запутавшейся девушке. Он даже не стал возражать против вмешательства Анны Антоновны, что на него было не похоже.

Катенька решила, что муж весьма впечатлен ее личными успехами на почве распутывания злосчастного дела о пропаже колье, поэтому и стал таким покладистым. Ко всему прочему, Никита Сергеевич ведь не знал, что обожаемая его супруга подвергает себя нешуточной опасности. А между тем Катенька запланировала для себя весьма насыщенный день. Она собиралась сегодня снова наведаться к Любчинской и, опять-таки сославшись на Дашу, представиться ищущей тайных знаний несчастной дамой. Катеньке думалась, что раздосадованная исчезновением Александры актриса проявит большую сговорчивость, нежели в прошлый раз.

Любчинская встретила Катеньку весьма настороженно:

– Это опять вы, сударыня? – проговорила она изумленно-негодующе подняв брови. – Если вы снова намерены изводить меня своими нелепыми расспросами, то я советую вам сразу оставить эти бесплодные попытки и потрудиться покинуть мой дом.

Примадонна уже успела переговорить с гардеробмейстером, который настолько точно описал внешность Катеньки, что для Любчинской не составило труда ее узнать. К тому же в свой прошлый визит Карозина представилась, а у господина Пыняева была прекрасная память не только на фигуры и лица, но и на разговоры. Он почти в точности передал актрисе содержание своей беседы с Катенькой. Все это в совокупности весьма не нравилось Любчинской, и она заметно нервничала. Катенька же решила играть ва-банк.

– Ах нет, госпожа Любчинская! – воскликнула она. – Цель моего визита совсем иная! По правде сказать, я и в прошлый раз вовсе не собиралась разыскивать Дарью Ивановну, Бог с ней! У каждого человека могут быть свои секреты. Но согласитесь, должна же я была как-то начать беседу? И поверьте, я искренне сожалею, что мы не поняли друг друга. Но все это делает вам честь как человеку, умеющему хранить тайну, особенно столь важную тайну.

В своей речи Катерина напустила такого туману, что Любчинская просто растерялась.

– На что вы намекаете, госпожа Карозина? – все так же хмурясь, спросила она.

Катенька притворно вздохнула:

– Да, вы твердый орешек. Придется говорить с вами начистоту без всяких намеков. Дело в том, что Дарья Ивановна, зная о моем несчастье, поведала мне некую тайну о том, как я могу исправить свое бедственное положение. И она уверяла, что именно вы можете мне помочь, как уже начали помогать ей. Именно поэтому я и пыталась завести с вами знакомство, намекая на Дарью Ивановну. Госпожа Любчинская, я буду с вами предельно откровенна – бедственность моего положения такова, что я готова на все!

По мере того, как Катенька говорила, выражение лица актрисы смягчалось, а с последними словами в ее глазах промелькнула хищная радость.

– Ах, Катерина Дмитриевна, мой дорогой друг! – ласково проговорила она. – Позвольте извиниться за мой прошлый столь холодный прием! Я еще не так чиста, чтобы сразу распознать ищущую милости несчастную женщину! Но вы ведь понимаете, что дела подобного рода требуют тайны?

– Да, разумеется! – с жаром ответила Катенька, торжествуя про себя. Ей удалось перехитрить Любчинскую.

– Так вот, сегодня вечером после спектакля я дам вам ответ и расскажу, что нужно будет делать, чтобы вы обрели счастье. И выслушаю все о вашем горе, если вам нужно поделиться с кем-то.

Катенька даже прониклась уважением к Любчинской за то, как та талантливо играет эдакую вселенскую утешительницу страждущих. Если бы Карозина не знала, что перед ней ловкая мошенница, она и сама могла бы купиться на неподдельную искренность душевность слов и жестов актрисы.

Обрадованная Катенька поспешила домой, чтобы встретить Сашеньку и отвезти ее к Анне Антоновне. Явившаяся вскорости дочка профессора Мальцева горела энтузиазмом неофитки и всю дорогу до дома вдовы трещала без умолку.

Анна Антоновна встретила дам с распростертыми объятьями и провела их в гостиную, усадив перед столиком с непременными сластями. Сашенька с детской непосредственностью принялась пробовать неизвестные ей печенья и конфеты, а Катенька отвела свою тетушку в сторону и кратенько пересказала ей сущность проблему. Анна Антоновна настолько прониклась серьезностью происходящего, что даже ни разу не перебила Катеньку, чтобы выстроить какие-нибудь свои несуразные догадки. Она моментально приняла решение, как нужно действовать, чтобы раскрыть глаза Сашеньке. Для этого ей нужно было всего-навсего показать девушке страничку из книги с индусскими сказаниями о богах. Анна Антоновна уверила Катеньку, что этого будет вполне достаточно.

Та вначале слегка сомневалась, но все же решилась довериться тетушке. Анна Антоновна удалилась в библиотеку и через некоторое время вернулась с весьма увесистым томом. Книга была на английском языке, но дамы были весьма неплохо образованы, поэтому прочесть написанное там ни для кого из них не составило труда.

Пока вдовы не было, Катенька попыталась подготовить девушку к тому, что должно было произойти.

– Сашенька, я поведала Анне Антоновне о вашем увлечении. Она сразу прониклась к вам симпатией и решила показать одну книгу, где вы прочтете кое-что важное, хотя это может вам и не понравиться. Но прошу вас не делать скоропалительных выводов.

Девушка не успела ответить, так как Анна Антоновна присела рядом с ней и положила Сашеньке на колени раскрытый том. Со страницы на дочку профессора глядело изображение статуи танцующей обнаженной женщины с двенадцатью руками и ужасным лицом. «Богиня Кали» – прочла Сашенька и подняла недоумевающие глаза на Анну Антоновну.

– Переверните страницу, мое невинное дитя, и прочтите, что это за богиня, – немного печально улыбнулась вдова, которой было жаль разбивать иллюзии девушки. – Вам все станет понятно. Ты тоже прочти, – прибавило она уже для Катеньки.

Дамы склонились над книгой, читая текст и рассматривая рисунки. По мере чтения Катеньку пробил озноб, а Сашенькино лицо отражало всю душевную борьбу, проходящую в ней. Бедной девушке страшно не хотелось расставаться со своей мечтой, но и не верить книге, изданной Лондонской академией наук она не могла.

Из статьи дамы узнали, что Кали – это одна из самых ужасных богинь индийского пантеона. «Прекрасный ужас рода богов», как отзывались о ней сами индусы. Одна из ее ипостасей действительно носила имя Ума и была прекрасна. Но этот облик богиня принимала лишь для того, чтобы соблазнить своего будущего мужа Шиву, бога разрушения. Сама же Кали была богиней смерти и войны, и каждая из ее рук держала различное оружие. Поклонялись же этой богине страшные люди, называющие себя тагами, то есть душителями. Они душили людей ритуальными красными шелковыми платками, принося их в жертву Кали. А для того, чтобы слиться в экстазе со своей божественной покровительницей, они ели специальные сладости, к которым был подмешан наркотиком.

Дойдя до этого места, Сашенька страшно побледнела, вспомнив угощение, которое ей дали попробовать, чтобы она смогла ощутить милость Умы. Тогда она испытала такой восторг, что сразу поверила во все, что ей говорилось. Теперь девушке стало понятно, откуда этот восторг взялся. Бедная Александра с ужасом вспоминала, как она расписывала своим горничным восхитительные ощущения счастья и всеобщей любви, после того, как съела эту гадость. Не было никакой высшей истины, не было божественного откровения, был сплошной обман. Она подняла полные слез глаза:

– Анна Антоновна, Катерина Дмитриевна, как же это, зачем же они… – дальше девушка говорить уже не смогла.

Катенька обняла ее за плечи и принялась ласково поглаживать по волосам, чтобы успокоить, а Анна Антоновна крикнула горничной, чтобы принесли воды. Через несколько минут Сашенька справилась с собой и снова заговорила:

– Катерина Дмитриевна, зачем же они так делали?

Катенька вздохнула над наивностью Александры:

– Мошенникам все равно, каким путем выманить у человека деньги или драгоценности.

При этих словах Сашенька снова залилась слезами:

– Боже, Катерина Дмитриевна, я же, выходит, украла у папеньки статуэтку!

– Успокойтесь, моя хорошая, папенька вас ведь не пустил в тот вечер, а сейчас он уже нашел статуэтку в вашей комнате, а когда вы вернетесь домой, он не станет на вас браниться, я его предупредила.

– А что будет со мной? Я ведь два раза ела эту гадость.

В голосе девушке слышался неподдельный испуг.

– И это не страшно, – поспешила вмешаться Анна Антоновна, которая и о разных ядовитых веществах знала немало. – Вот поживете пару недель в деревне на свежем воздухе, молочка парного попьете, и думать о всяких глупостях забудете. Станете снова писать возвышенные стихи.

– А откуда вы знаете, что я писала стихи? – от удивления у Сашеньки сразу высохли все слезы.

Анна Антоновна гордо сверкнула глазами и сделала загадочное лицо:

– Э, милочка, я ведь вам не шарлатанка какая-нибудь, а хозяйка литературного салона! Я человека с возвышенной душей сразу вижу! Вот вернетесь из деревни, я вас непременно приглашу на поэтические чтения. Послушаете других, почитаете сами, а там, глядишь, познакомитесь с каким-нибудь милым молодым человеком, который вам придется по сердцу.

Сашенька снова нахмурилась:

– Ах, если бы еще я кому-нибудь пришлась по сердцу! А то так вот и помрешь старой девой!

Катенька с Анной Антоновной дружно рассмеялись, глядя на юную, словно только что распустившийся цветок, девушку, которая сидит тут и рассуждает о смерти!

– Будет вам, милочка, – оседлала одного из своих любимых коньков вдова. – Вы в зеркало-то смотритесь? Не стыдно вам говорить эдакие-то вещи?

Катенька поняла, что душевное здоровье девушки находится в надежных руках. Анна Антоновна быстро наставит ее на путь истинный, разумеется, в своем собственном понимании. Но Сашеньке сейчас именно это и было нужно. Придя к таким выводам, Катерина Дмитриевна решила оставить Сашеньку у вдовы еще на некоторое время, к тому же Анна Антоновна любезно согласилась отвезти девушку домой. Сама же Катенька поспешила к себе, так вскорости должен был вернуться Никита Сергеевич.

Вернувшийся профессор был чрезвычайно весел. Мальцев нашел статуэтку в комнате дочери, как и предсказывала Катенька. Супруга же в свою очередь поведала мужу о том, что вычитала у Анны Антоновны. Выслушав рассказ о страшной богине, Карозин высказался слегка странно:

– Вот вам и индийский принц.

Катенька слегка опешила, а потом до нее дошло, что Любчинская вряд ли могла самостоятельно узнать о богине, что как раз и подводило к ее сообщнику-индусу. Конечно, актриса с ее уровнем таланта вполне могла самостоятельно придумать весь спектакль с обрядом. Кому, как не ей, знать тайные струны человеческой души, на которых можно сыграть, чтобы добиться своего? Но начальный материал она безусловно почерпнула не в общедоступной библиотеке, где вряд ли была книга, подобная той, что имелась у Анны Антоновны. Визитная карточка «принца» хранилась у актрисы не просто так. К тому же и дворник-забулдыга, упоминая о нездешнем барине, назвал того «азиятом».

Пока Катенька не знала, как ей выйти на этого самого «азията», и все надежды возлагала на встречу с Любчинской. Никита Сергеевич ничего не имел против похода в театр, правда с тем условием, что Катенька не заставит его общаться с утомительным Сниткиным. Так как директор театра профессорской жене был теперь совершенно без надобности, она с легкостью дала это обещание.

Во время спектакля Катенька позволила себе забыть обо всех проблемах и просто наслаждалась игрой Любчинской, которая была великолепна в роли Офелии, хотя, по мнению Катеньки, актрисе более пошла бы роль матери Гамлета. По окончании спектакля, когда отгремели последние аплодисменты, молодая женщина поспешила за кулисы, чтобы встретиться с примадонной наедине и продолжить начатый утром разговор. Но актриса снова встретила ее взглядом, полным ледяной стужи, словно это не она давеча растекалась медвяной росой.

– Так как же мое дело, сударыня? – спросила Катенька, все еще продолжая надеяться.

– Я не понимаю вас, госпожа Карозина. И очень прошу покинуть гримерную, так как мне нужно переодеться. Меня ждут. А ваши назойливые домогательства меня чрезвычайно утомили. Попрошу вас впредь моего общества более не искать.

Яснее она высказаться не могла. Катеньке ничего не оставалось делать, как просто уйти. Она вернулась к ожидающему ее у гардероба мужу с весьма раздосадованным лицом. Никита Сергеевич бережно набросил на плечи жены накидку и участливо спросил:

– Что Любчинская, ангел мой?

– Она снова замкнулась и не пожелала разговаривать ни сейчас, ни когда-либо впредь.

– Что-то ее насторожило, – заметил профессор. – Проанализируй еще раз ваши встречи, вполне возможно, что ты сразу поймешь, из-за чего она так всполошилась.

Катенька оценила дельность совета мужа и принялась мысленно прокручивать свои разговоры с актрисой. Когда супруги уже подъезжали к дому, Катеньку осенило:

– Никитушка! Я все поняла. Она виделась сегодня с пропавшей Дашей!

– И что с того? – не понял Карозин, мысли которого успели за время молчания жены уйти Бог весть как далеко.

– Все очень просто. Когда я в первый раз пришла к Любчинской, то сказала, что просто ищу свою подругу, Дарью Ивановну Беретову. А когда я сегодня пришла к ней проситься в тайное общество, то подумала, что лучше всего придерживаться той версии, что узнала об этом обществе от той же самой Даши. Мы же с тобой поняли, что бедная Беретова угодила под влияние Любчинской и ее сладкой сказочки. Так как Сашенька не явилась, а актрисе и ее сообщнику зачем-то нужна двенадцатая драгоценность, то Любчинская обрадовалась мне, но я не учла того, что она захочет проверить меня. Я слишком понадеялась на ее алчность. Да и не подумала, если честно, что Даша прячется где-то здесь. Вот Любчинская и встретилась с Беретовой, а та сказала ей, что меня знать не знает и в глаза не видела. Теперь у меня одна надежда осталась – что они не перенесут свои встречи в другой дом. Не шпика же, в самом деле, мне приставлять к Любчинской! Мало ли куда она отправится!

– Ну, не нужно так расстраиваться, ангел мой, – сказал профессор, нежно поддерживая жену, когда та выходила из экипажа. – Вспомни, ты говорила, что видела на этом сборище Варю, горничную генеральши? Вот и давай завтра съездим к Арине. Сам генерал сейчас в отъезде, с рысаками и аргамаками никто приставать не будет, и ты спокойно переговоришь с горничной. Заодно и ей расскажешь об этой доброй богине. Это же надо было додуматься! Обозвать эдакое идолище поганое воплощением Богоматери!

Слова мужа вновь позволили Катеньке воспрянуть духом. Наивную Вареньку, святое верящую в доброе сердце и не моргнувши глотающую любую байку вполне можно было до смерти напугать рассказом о Кали. Ну, помереть-то она, конечно, не помрет, но со страху может выложить всю подноготную. Действительно, раз она была в тайном доме на этом действе, то должна знать многое.

ГЛАВА 9

Визит к генеральше Соловец стал еще одним чудовищным разочарованием для Катеньки. Арина Семеновна встретила ее в самом наисквернейшем расположении духа. Когда же профессорша попросила для пользы следствия разрешения снова переговорить с Варей, генеральша просто впала в неистовство.

– Катерина Дмитриевна, я вас умоляю! Никогда более не упоминайте имени этой дряни в моем присутствии! Неблагодарная! Она в моем доме только ласку знала и так поступить, так поступить!..

– Да что случилось, Арина Семеновна? – Катенька находилась в полном недоумении.

– А все моя доброта и моя забота! – продолжала горестные излияния генеральша. – Я и помыслить не могла, что Варя окажется такой мерзавкой! Она сбежала! Просто сбежала и все!

– Когда? – опешила Катенька.

– Да уже три дня. Я поначалу переживала, думала послать людей ее разыскивать, ведь родственников у нее нет, она сиротка. Я, знаете ли, чувствовала себя ответственной за нее, замуж собиралась отдать за хорошего человека, а она!.. – генеральша в расстроенности махнула рукой. – Я теперь даже думать начинаю, что она и в самом деле могла забрать мое ожерелье!

– А с чего вы взяли, что она сбежала, а не попала в какую-нибудь историю? – Катенька все еще продолжала надеяться на более благоприятный исход. – Вы же не обращались в полицию и в больницах выяснять ничего не стали, как я понимаю?

– Да я хотела! Но вот только сначала велела Карлу Иванычу поискать в ее комнате каких следов. Я все думала, что у нее мог какой-нибудь кавалер завестись да и задурить ей голову так, что она боится мне на глаза попасться! Вот Карл Иванович и пошел поискать. Да нашел он не следы кавалера, а записку этой мерзавки. И хоть бы она в этой записке извинилась передо мной или объяснение какое привела, так нет же! Написала всего несколько слов: «Не ищите меня, я более никогда не вернусь».

После этих слов у Катеньки нехорошо заныло сердце. Она почувствовала, что Вареньку, уже сыгравшую свою роль, вряд ли ожидает что-то хорошее. А генеральша меж тем выговорилась и успокоилась настолько, что задала своей гостье вопрос:

– А вы, Катерина Дмитриевна, как далеко продвинулись в поисках моего ожерелья?

Катенька находилась вся во власти впечатления от рассказа генеральши и пыталась обдумать, что нужно предпринять дальше, поэтому слегка замялась перед тем, как ответить Арине Семеновне.

– О полном успехе пока говорить рано, но смею вас уверить, что шансы найти ваше ожерелье весьма велики.

– Хоть одна хорошая новость! – воскликнула генеральша, всплеснув руками. – Вы снова вселяете в меня надежду, вы меня просто спасаете!

Не стоит так волноваться, дорогая Арина Семеновна, – ответила Катенька. – Вот увидите, дело разрешится к полному вашему удовольствию.

Голос Катерины был твердым и решительным, но она сама понимала, что в душе не чувствует и сотой доли этой уверенности. Распрощавшись с генеральшей, Карозины отправились домой, и Катенька никак не могла успокоить тревогу в своем сердце. Что-то говорило ей о том, что пора срочно действовать, а вот как – этого она понять не могла.

Никита Сергеевич успокоил, как мог, жену и отправился на вечернее заседание кафедры. Катенька же металась по дому, не находя себе места от беспокойства. В конце концов она оделась и вышла, сама не зная, куда направляется. Погода нисколько не благоприятствовала прогулке, поэтому неугомонная женщина села в закрытую коляску извозчика, на секунду задумалась над вопросом, куда ее везти, а потом решительно назвала адрес таинственного особнячка.

Извозчик пожал плечами, задумал было отговорить приятную барыню от такой глупости, так как прекрасно знал, сколь не подходил для господских прогулок тот район. Однако, взглянув на решительное лицо своей нанимательницы, передумал.

Катенька же всю дорогу думала, что ей действительно еще вчера следовало нанести визит в этот, дом чтобы проверить тайник. Теперь ей не было необходимости общаться со сторожем, так как ключ от тайной комнаты все еще оставался у нее, а проникнуть в дом можно было и со двора через черный ход. На худой конец, если дверь окажется все-таки заперта, можно было и влезть в окно по поленнице. На этой мысли Катенька усмехнулась, исполняясь решимости. Для нее уже становилось привычным такое малоподходящее для светской дамы занятие, как подглядывание и лазанье в окна. Вот только она опасалась, что нога ее еще не до конца зажила и могла подвести в самый не подходящий момент. Тут Катенька постаралась окончательно отогнать все сомнения, тем более что извозчик уже подъехал к знакомому переулку.

Повторив уже ставшие привычными распоряжения, Катенька прямиком направилась к забору и пролезла в неприветливый садик. Тропинка раскисла от ночного дождя, что сделало ходьбу по ней еще более неприятной и трудной. Ноги Катеньки скользили и разъезжались. Она ведь собиралась в спешке, даже не представляя заранее, что ее потянет именно сюда. Но вот наконец и дверь черного хода. Катенька потянула за ручку, к ее вящей радости дверь подалась с едва слышимым скрипом и открылась.

Молодая женщина вошла в мрачный коридор, замерла и прислушалась. Все было тихо. Очевидно, дворник отсутствовал, не успев окончательно пропить Катенькины щедрые наградные за свои услуги. Тем не менее профессорша поднималась по лестнице с превеликим опасением, не исключая вероятности того, что в доме могли находиться и другие лица. Она ведь не удосужилась даже проверить, не собиралась ли Любчинская сюда. Перед самой дверью в комнату Катеньке пришла в голову запоздалая мысль, что можно ведь было нанять какого-нибудь мальчонку, чтобы он следил за домом, а потом сообщал ей обо всех приходящих. Идея была неплохой, но, уже отпирая дверь, Катенька поняла, почему эта мысль не пришла к ней раньше. У нее было слишком мало времени, события развивались стремительно, так что вряд ли можно было рассчитывать на то, что преступники дадут возможность таким простым путем все выяснить.

Катенька снова осмотрела комнату и не нашла никаких изменений. Ничего не оставалось, как попробовать снова проверить занятные кирпичи в дымоходе, может быть, именно сегодня Катеньке удастся обнаружить тайник. Все с той же осторожностью она прошла в соседнюю комнату и, вооружившись ключом, попыталась поддеть кирпич. У нее это получилось неожиданно легко. Через несколько секунд еще три кирпича были аккуратно извлечены из кладки, и Катенька с замирающим сердцем просунула руку внутрь.

Ее рука тут же наткнулась на сверток из плотной ткани. Дрожа от нетерпения, женщина вытянула находку из тайника. Сверток был достаточно тяжелым и объемным. Он едва пролез в проделанное отверстие. Катенька развернула грубую ткань. В свертке находились две деревянных коробки – одна квадратная и довольно объемистая, а другая плоская, обтянутая бархатом – а так же небольшой мешочек. Катенька открыла большую коробку и с недоумением уставилась на ее содержимое.

Внутри коробка была поделена два неравных отделения. Меньшее из них, окованное изнутри светлым металлом, было заполнено непонятной серо-зеленой массой, издававшей слабый запах травы и меда, а во втором лежала изумительная по красоте маленькая серебряная статуэтка. Катенька повертела статуэтку в руках, пытаясь вспомнить, что же она ей напоминает. Через несколько секунд ее осенило – статуэтка очень напоминала рисунки в статье о богине Кали. Правда, она не повторяла ни одного из них в точности, только стиль был похож. Статуэтка, которую держала в руках Катенька, изображала женщину, закутанную в какое-то одеяние, а на рисунках были изображения обнаженных женщин.

Катенька уложила статуэтку обратно в шкатулку и закрыла ее с некоторым опасением. Ее знаний не хватало на то, чтобы безошибочно распознать в веществе вид наркотика, но в том, что это именно отрава, с помощью которой мошенники подчиняли себе несчастных женщин, она ни секунды не сомневалась. Далее Катенька решила исследовать содержимое мешочка, отчего-то откладывая бархатную коробку на потом.

В мешочке находилась обычная церковная кадильница и маленький пакетик с ладаном. Уж это-то благословенное вещество Катенька безошибочно определила по запаху. Глядя на кадильницу, женщина вспомнила, что когда она наблюдала за действом в драпированной комнате, ей все казалось, что пламя свечей туманят полосы какого-то дыма. Постепенно в ее голове складывалась истинная картина увиденного. Видимо, священный ладан использовали, смешивая с тем самым дьявольским зельем, чтобы незаметно приучить прихожанок к наркотику. Для преступников не было ничего святого.

Пришла очередь бархатной коробки. Когда Катенька ее открыла, то ей показалось, что в комнате стало светлее. Внутри покоилось невероятной красоты ожерелье в виде змеи, кусающей свой хвост.

Катенька еще несколько секунд полюбовалась на игру бриллиантов, которая завораживала, несмотря на тусклость света, пробивавшегося сквозь давно не мытое загаженное окно. Затем она решительно вынула ожерелье из коробки и сунула его в карман своего платья. Довольно улыбнувшись, Катенька снова упаковала сверток в том же порядке, засунула его в тайник и поставила на место кирпичи. Теперь, считала она, преступников ждал весьма неприятный сюрприз. Они должны были засуетиться и выдать себя. Ведь ожерелье-то было самым ценным из всего похищенного, оно одно стоило в два раза больше, чем все остальные предметы. А Любчинская и сама должна была подозревать неладное после настойчивых визитов Катеньки. Вряд ли теперь актриса и ее сообщник будут так же спокойно искать следующую жертву.

Катерина вышла из комнаты и направилась к лестнице. Она на секунду замерла, прислушиваясь, не доносится ли снизу каких-нибудь звуков, говорящих о том, что сторож вернулся, а, значит, ей самой следует воспользоваться выходом через окно. Сперва внизу все было тихо, но тут внимание Катеньки привлек приглушенный стон. Она снова прислушалась, чтобы определить направление. Стон повторился. Уже не колеблясь, Катенька направилась к двери комнаты, расположенной с другой стороны от лже-молельни. Распахнув дверь, она увидела лежащую на полу скорчившуюся женщину, которая жалобно стонала.

Забыв об осторожности, Катенька кинулась к несчастной и, присев рядом, перевернула ее лицом к себе.

– Варя? – вырвался у нее возглас изумления.

Горничная генеральши, а это была именно она, открыла мутные глаза и слабо улыбнулась, узнав Катеньку. Но сознание изменяло ей, поэтому девушка только выговорила непослушными губами:

– Я знала, вы – не простая, вы ангел Божий…

Катенька поняла, что дело плохо и девушку надо спасать. Примерно чего-то в этом роде она и опасалась, когда узнала, что Варя покинула дом генеральши. Тут уже было не до соблюдения конспирации, да Катенька и понимала, что в этот дом ей уже возвращаться незачем. Она осторожно опустила голову девушки на пол и вихрем помчалась вон из дому. Не сбавляя скорости и чуть не упав на скользкой тропинке, она добежала до извозчика и почти прокричала, задыхаясь:

– Скорее, там умирает девушка!

Понятливый извозчик мигом соскочил с облучка и поспешил за барыней, не задавая лишних вопросов. Он легко преодолел дыру в заборе, скользкую тропинку и лестницу, умудряясь при этом еще и помогать Катеньке. Ворвавшись в комнату, он лишь сокрушенно всплеснул руками, увидев бедственное положение Вари, и легко поднял несчастную на руки. Так как извозчик старался причинить как можно меньше неудобств стонущей девушке, он проделал обратный путь уже с меньшей торопливостью, бережно уложил ее на сиденье коляски и обернулся к Катеньке за дальнейшими распоряжениями:

– Надобно бы ее в больницу, барыня.

– Нет, – резко ответила Катенька и назвала свой адрес, а потом добавила. – Гони! Потом за доктором съездишь, куда, я тебе скажу.

Извозчик без возражений подчинился. Он нахлестывал свою кобылу так, что несчастная выдавала такую скорость, словно была призовым скакуном, а не обычной извозчичьей лошадью. От тряски Варе стало хуже, она, практически не переставая, стонала, корчилась, прикладывая руки к животу. Катенька, как могла, старалась ее поддержать.

Когда коляска подъехала к дому Карозиных, извозчик помог внести бедную девушку и, получив от Катеньки щедрую плату, погнал за доктором. Меж тем Варя снова пришла в себя, видимо, свежий воздух все-таки оказал на нее целительное действие. Она обвела комнату, где ее уложили, мутными глазами, остановила свой взгляд на Катеньке и проговорила:

– Барыня, я умираю?

– Что ты, Варенька, сейчас доктор приедет, он тебя вылечит! – воскликнула та, беря девушку за руку.

– Нет, барыня, я знаю, что умру…

Голос горничной был слабым, а другую руку, судорожно сжатую в кулак, она прижимала к животу, лицо же ее отражало следы невыносимой муки. Однако девушка, переведя дыхание и справившись с собой продолжила говорить:

– Я вам все рассказать хочу, барыня, вы ведь и в правду ангел. Я недостойна священника, так хоть вы мою исповедь примете…

И Варенька поведала свою историю. После разговора с Катериной Дмитриевной она поняла, какую страшную ошибку совершила, взяв ожерелье генеральши. Бедная девушка проплакала всю ночь, а на утро решила, что непременно должна отыскать Дарью Ивановну и потребовать ожерелье. Варя ведь и в самом деле была всем обязана генеральше и считала своим наипервейшим долгом исправить содеянное.

Варя стала использовать все свободное время на поиски Даши. Она знала, что девушка пропала и дома ее искать бесполезно, но было еще несколько мест, где Даша любила бывать, и одним из них были Патриаршие пруды. Вот три дня назад Варя и натолкнулась там на гуляющую Дарью Ивановну. Правда узнать ее было трудно. Она еще более похудела, глаза ее горели совершенно безумным блеском, а походка не отличалась твердостью. Если бы Варя была более образованной, то она сказала бы, что Даша похожа на сомнамбулу.

– Дарья Ивановна! – вскричала горничная, подбежав к девушке и схватив ее за руку. – Верните ожерелье! Я из-за вас места лишусь!

Даша с неожиданной силой выдернула у Вари свою руку.

– Уйди, исчадье сатаны! Не заслоняй мне путь к счастью!

Слова ее были столь странными и непохожими на речи прежней Дарьи Ивановны, что Варя даже растерялась. Но отступиться она не могла. Она снова схватила девушку за руки и с силой встряхнула.

– Дарья Ивановна, это же я, Варя!

Глаза Даши слегка прояснились.

– Варя?! – изумленно проговорила она. – Что ты тут делаешь?

– Вас ищу, – опешила Варя, до которой с трудом доходил смысл происходящего. – У меня из-за вас такое горе!

– У тебя горе? Идем же со мной, тебе помогут, тебя защитят от любого горя, ты узришь путь к свету и счастью, как я его узрела!..

Речь Даши становилась все более пылкой и невнятной. Варя страшно испугалась, но покорно последовала за Дарьей Ивановной, надеясь, что все-таки дело еще можно поправить. Если бы бедная горничная знала, чем все обернется, то она непременно начала бы кричать и звать урядника! Однако она еще ни о чем не догадывалась.

Даша привела горничную в маленькую опрятную гостиницу, усадила за стол и велела ждать. Сама же ушла, заперев за собой дверь. Варю все это пугало, но она все же не пыталась сбежать или позвать на помощь.

Примерно через час дверь отворилась, и в комнату вошла красивая статная барыня. Даши с ней не было. Барыней этой было, конечно же, Любчинская, это Катенька поняла сразу. Вошедшая барыня ласково заговорила с Варей, называя девушку «бедное мое дитя» и предлагая поделиться своим горем. Совершенно сбитая с толку, растерянная и вместе с тем очарованная мягким обращением и неподдельной участливостью барыни Варенька все рассказала об ожерелье.

Барыня же, продолжая улыбаться, успокоила Вареньку и в ответ рассказала, что нет такого горя, которое тотчас же не пройдет, если угодить самому милосердному воплощению богородицы, которая вскорости снизойдет и освятит ожерелье вместе с другими вещами, которые после этого станут могучими талисманами и пошлют счастье тем, кто помог предстать им перед ликом богини.

Так складно и красиво текла речь барыни, что она даже не заметила, как вместо Богоматери та стала говорить о Великой Матери, богине Уме. К тому же барыня угостила горничную чаем с какими-то необыкновенными конфетами. От всего этого у Вари слегка кружилась голова, а перед глазами проносились картины прекрасного будущего. Она безоговорочно поверила доброй барыне и с радостью приняла предложение участвовать в молитвах и поклонениях, чтобы заслужить благословение. В том состоянии, в котором горничная находилась, она спокойно приняла и то, что ожерелье вернет хозяйке Даша, ибо это ее деяние для богини, а не Варино. Но только Варя должна навсегда покинуть дом генеральши, так как у нее после благословения будет другая судьба.

Варя слушала барыню, и ее голова кружилась от сладостных мечтаний. Особенно ей понравились слова о том, что она станет жрицей богини, такой же, как и сама барыня, и будет помогать другим девушкам обретать счастье. Горничная беспрекословно написала записку для генеральши, которую ей продиктовала барыня и, все также находясь в странном сладком тумане, который барыня объяснила касанием духа богини, съездила в особняк генеральши, оставила записку в своей комнате и вернулась обратно в маленькую гостиницу. Дарья Ивановна так больше и не появилась.

На следующий день у Вареньки страшно болела голова и она никак не могла толком вспомнить, что же ей теперь надо делать. Девушка с нетерпением ожидала прихода доброй барыни, чтобы отправиться на богослужение. Уже к вечеру, совершенно измученная головной болью и вынужденным постом, Варя вместе с пришедшей за ней незнакомой девушкой едва дотащилась до особнячка в трущобах. В ее душе уже пробуждались сомнения о правильности вчерашних поступков. Как только комната заполнилась другими девушками, появилась барыня и раздала всем маленькие конфеты, благословленные богиней. Когда все присутствующие съели свои порции, барыня заговорила.

Слушая ее, Варя чувствовала, как уходит головная боль, как отступает сосущий голод, как в ее душу входит покой и ощущение будущего счастья и величия. Потом они все пели вслед за барыней странную прекрасную молитву. Голова Вари кружилась и туманилась, девушка постепенно переставала осознавать окружающее. В ее воспоминаниях осталось еще только лишь то, как она целовала изображение прекрасной богини, мерцающее светом милосердия.

Когда поклонение было завершено, и барыня снова повторила свое обещание, что уже очень скоро соберется нужное число деяний, и богиня снизойдет к ним, девушки потихоньку разошлись. На свежем воздухе Варя слегка пришла в себя и кое-как добралась в маленькую гостиницу и погрузилась в сон. Поутру Варю снова мучила головная головная боль, но она теперь крепко помнила слова барыни, что это извечный враг рода человеческого пытается не пустить ее к счастью, отвернуть с истинного пути.

Стойко промучавшись до полудня, Варенька снова увидела красивую барыню, которая велела ей следовать за собой, так как пришел час великого испытания и посвящения. Забыв о своих хворях, Варенька с радостью последовала за барыней. Они снова пришли в священную комнату, где барыня зажгла кадильницу и свечи и, приказав Варе стать на колени и молиться, вышла. Ее не было довольно долго, и девушка, которая сначала немного пришла в себя, начала уставать. Ей было душно от дыма кадильницы и множества горящих свей, а еще Варю начал одолевать страх – вдруг она не достойна и не выдержит испытания?

Когда Варе уже начали мерещиться всякие чудовища, снова вернулась барыня, но теперь уже не одна, а с неизвестным барином. Барыня сказала, что это главный хранитель богини, и только он может провести церемонию выбора новой жрица.

Тут Катеньке стало понятно, что Любчинская не хотела сама пачкать руки, а позвала своего сообщника.

Барин был в странном красном одеянии, как и барыня, он поставил на алтарь статуэтку богини и принялся петь на непонятном языке. Гортанная непривычная песня заворожила Варю, она во все глаза смотрела на статуэтку богини, как ей велели, и девушке казалось, что изображение растет, оживает, начинает двигаться и ласково улыбаться.

Горничная даже не заметила, когда ей к губам поднесли пищу избранных, она лишь ощутила ее сладкий вкус, не переставая смотреть на богиню…

Далее рассказ Вари стал совершенно бессвязным, в ее воспоминаниях реальные события мешались с наркотическим бредом. Она помнила, как чьи-то руки подняли ее и вознесли к небесам, а потом уложили на ложе из облаков, вокруг резвились ангелы, звучала прекрасная музыка, а богиня улыбалась и протягивала руки… Потом Варе показалось, что в ее живот набили раскаленные угли. Жар нарастал, девушка видела, как враг рода человеческого в образе огненного змея терзает ее тело. Она изо всех сил крепилась, пытаясь удержать прекрасные видения и изгнать сатану, искренне веря, что это и есть испытание.

Однако боль была слишком сильна, и постепенно кроме нее ничего не осталось. Варя не выдержала и начала стонать. Сознание временами возвращалось к ней, и она видела, что лежит на грязном полу, потом все снова уплывало и мешалось.

Именно в этот момент Катенька и услыхала ее стоны. Она надеялась, что пришла вовремя и еще можно спасти Варю. К окончанию рассказа горничной подоспел доктор Синицкий, который врачевал Катеньке ее редкие хворости и был преданным и не болтливым человеком.

– Лука Фомич, – кинулась к нему Катенька. – Ради Бога, спасите бедную девушку! Ее отравили!

– Сам вижу, – спокойно ответил Синицкий. – Вы бы ушли отсюда, Катерина Дмитриевна, да прикажите принести таз и теплой воды. Я сделаю все, что смогу.

Катенька беспрекословно исполнила приказание доктора, но успокоиться ни могла. Молодая женщина мерила шагами гостиную, слушая, как из соседней комнаты доносятся стоны Вари и успокаивающий голос доктора. В таком состоянии и застал жену профессор Карозин, возвратившись из университета. Он встревоженно кинулся к ней, так прислуга успела ему доложить, что барыня уезжала, а потом вернулась с какой-то больной девушкой, подле которой сейчас доктор.

Катенька вкратце успела пересказать мужу все печальные новости, совершенно забыв от беспокойства упомянуть о найденном ожерелье.

– Крепись, ангел мой, Лука Фомич очень хороший доктор, он справится. Но их надеждам не суждено было сбыться, через некоторое время Синицкий открыл дверь и печально покачал головой.

– Слишком поздно, Катерина Дмитриевна, она умерла.

– Но как же это? – вскричала Катенька.

– Обыкновенно-с. Большая доза мышьяка в смеси с опиумом. Да еще ко всему прочему девушка давно не ела. Яд моментально начал действовать, а наркотик не дал ей почувствовать боль сразу. Несколько часов назад ее еще можно было спасти, но не теперь.

Катенька заплакала, уткнувшись в лицо мужа, а доктор распорядился, чтобы кто-нибудь сходил за больничной каретой – нужно было забрать тело девушки в морг. Потом он принялся обговаривать с профессором версию случившегося, чтобы не доводить дело до вмешательства полиции, которое никому теперь не было нужным.

Пока больничная карета не прибыла, Катенька отерла слезы и решила в последний раз взглянуть на Варю. Она вошла в комнату, откуда горничная уже убрала все орудия труда доктора Синицкого и таз со рвотой. Варенька лежала на диванчике с совершенно спокойным и отрешенным лицом, смерть даровала ей избавление. Катенька смотрела на нее, едва сдерживая готовые вот-вот снова пролиться слезы. Ей было бесконечно жаль несчастную девушку, которую наивность и доверчивость погубили в столь юном возрасте.

Вдруг Катенька заметила, что из так и не разжавшегося кулачка Вари выглядывает уголок какой-то желтоватой бумаги. Ранее в спешке Катенька не удосужилась обратить внимания на эту мелочь, теперь же она осторожно вытянула бумажку из мертвой руки горничной и увидела, что это был аптечный пакетик, на котором стояла эмблема яда и было написано: «Мышьяк». На обороте пакетика помещалась другая надпись, уже печатная: «Аптека Мульчинского на Сретенке».

ГЛАВА 10

Катенька пришла в себя окончательно только к вечеру. Ее безмерно потрясла смерть невинной девушки, и она поклялась себе, что, как бы ни был против Никита Сергеевич, она сама обязательно найдет преступников, несмотря даже на то, что ожерелье генеральши было уже у нее в кармане.

– Боже мой! Ожерелье!

Воскликнув так, Катенька вскочила с постели, куда ее уложил заботливый муж, чтобы она скорее оправилась от потрясения, и метнулась к своему гардеробу, прямо как была, в одной сорочке. К счастью, ожерелье было на месте, хотя Катенька страшно испугалась, что драгоценность могла потеряться в суматохе. Молодая женщина не смогла преодолеть искушения и, подойдя к зеркалу, примерила роскошную драгоценность. Когда она застегивала ожерелье, что-то промелькнуло в ее сознании из того, что говорила генеральша Арина в самую первую встречу. Но углубиться в воспоминания она не успела, в эту самую минуту в спальню вошел профессор Карозин.

– Ты, я вижу, уже пришла в себя, ангел мой, даже к зеркалу тебя потянуло, – ласково улыбнулся он супруге, но вдруг осекся, увидев, что у нее на шее. – Боже! Откуда это?!

Удивление его было так велико, что Катеньке захотелось еще немного продлить миг своего торжества. Она горделиво выпрямилась, высоко вскинув голову, и приняла самую царственную позу.

– Это и есть ожерелье генеральши. Я нашла его в тайнике в том самом доме!

Никита Сергеевич немного пришел себя от удивления.

– Катенька, ангел мой, что же ты мне раньше об этом не сказала?

Радость Катеньки слегка погасла, когда она вспомнила причину своей забывчивости. Но все-таки покойная Варя была для нее чужим, практически незнакомым человеком, поэтому теперь она уже легко смогла взять себя в руки и пересказать мужу историю о тайнике.

Услышав о том, что там хранился запас наркотика, профессор пришел в некоторое возбуждение и сказал, что надо срочно обратиться в полицию, чтобы Любчинскую арестовали. Но Катенька воспротивилась:

– Ничего не получится, Никита Сергеевич!

– Это почему еще?

– Так ведь против нее улик никаких нет!

– Как это нет? Она отравила несчастную горничную, и по ее наущению совершено столько краж!

– Нет, Никитушка. Варя мертва и ничего теперь не скажет, других похищенных вещей в тайнике не было, ожерелье теперь у нас, так что ей будет очень легко отклонить все обвинения.

– Но есть же дворник, который видел ее с иностранцем!

– Никита, ты наивен! Ну, скажи на милость, кому будет больше веры: пропойце-дворнику или известной примадонне с множеством влиятельных покровителей?

– Но ведь ты же сама ее видела в той комнате? – продолжал упорствовать профессор.

– И ты предлагаешь мне рассказывать полицейским, как я лазила в трущобах по окнам подозрительных домов? – с сарказмом осадила мужа Катенька. – Нет уж, благодарю покорно!

Карозин наконец-то понял правоту жены и несостоятельность своих доводов, но это ничуть не испортило ему настроения. Профессор был безумно горд своей женой и радовался, что все-таки выиграл пари. Он хитро взглянул на супругу и спросил ее:

– Катерина Дмитриевна, хорошо ли вы себя чувствуете?

– Вполне, – ответила Катенька, не понимая еще, к чему он клонит.

– Тогда предлагаю вам незамедлительно одеться, чтобы мы с вами могли нанести визит генеральше Арине. Время еще вполне светское. К тому же у меня есть подозрение, что нас приняли бы с распростертыми объятьями, даже если бы мы явились далеко за полночь.

– Сей же час буду готова! – просияла Катенька.

Она поспешила одеваться, кликнув горничную. Но перед этим Катенька сняла ожерелье, чтобы передать его мужу, и все-таки вспомнила, что генеральша говорила ей о сложном клейме на обратной стороне ожерелья. У жены профессора на миг перехватило дыхание, когда она подумала, что ожерелье может оказаться не тем. Но нет, клеймо оказалось на месте, странные символы сплетались причудливым образом, напоминая женщине что-то уже ранее виденное. Но только беспокойство Катеньку не покинуло.

– Никита Сергеевич, а вдруг это не настоящее ожерелье? – обратилась она к мужу.

– Как это? – не понял тот.

– Да обыкновенно же! Подумай сам. Вряд ли Любчинская и ее сообщник и в самом деле столь жестоки, что планировали убить всех одураченных женщин. Скорее всего, они собирались сделать копии драгоценностей и вернуть их несчастным под видом настоящих вещей. Я сомневаюсь, что хоть одна из обманутых девушек настолько хорошо разбиралась в драгоценностях, чтобы сразу заметить подмену. А все это дало бы преступникам время, чтобы спокойно исчезнуть. Например, уехать за границу.

– Твои рассуждения не лишены смысла, ангел мой. Но как тогда ты объяснишь смерть Вари?

– Это трагическая случайность, – ответила Катенька. Понимаю, ты можешь сказать, что хладнокровное убийство не может быть случайностью, но подумай сам, что им оставалось делать, когда почти безумная от наркотиков Даша привела Варю к ним? У Любчинской просто не осталось выбора, горничная была слишком опасна для них.

– А Даша?

– А вот ее судьба меня страшно тревожит. Я ведь обещала ее бабушке, что непременно найду пропавшую внучку, но теперь даже не знаю, как это сделать. Хотя уверена, что она еще жива. Но давай пока вернемся к тому, с чего мы начали. Я боюсь, что это ожерелье фальшивое. Его могли изготовить одним из первых и положить в тайнике, а потом собрать и все остальные подделки.

Это предположение встревожило профессора. Он взглянул на часы и произнес:

– Пожалуй, сегодня мы все-таки не поедем к генеральше. Сейчас уже время позднее, чтобы беспокоить ювелира, а будет страшно неловко, если мы привезем генеральше фальшивку. Такой позор будет хуже проигрыша пари.

Катенька согласно покивала, а потом высказалась:

– Кстати, о пари, Никитушка. Мне кажется, что лучше все-таки тебе самому выглядеть главным сыщиком. Ты спорил с Авериным, ты мужчина, ты высказывал самые правильные версии, а я так, на подхвате была, собирая женские сплетни. Да и не прилично мне будет рассказывать о том, как я по окнам лазила. Что восхищает в мужчине, то неприятно удивляет в женщине.

– Катерина Дмитриевна, позвольте мне выразить свое глубочайшее вами восхищение, – совершенно искренне произнес Карозин, склоняясь в церемонном поклоне перед женой. Вы у меня редкого ума женщина и совершенно не тщеславная к тому же.

Катенька вся как будто засветилась от похвалы мужа и сказала:

– Твои слова для меня лучшая награда.

На следующее утро супруги Карозины по пути к генеральше заехали к одному из самых уважаемых московских ювелиров, господину Цейхесу. Старичок-ювелир некоторое время пристально изучал драгоценную вещь, вставив в глаз специальное приспособление, потом подал профессору ожерелье обратно и сказал:

– Я совершенно неоспоримо могу вам засвидетельствовать подлинность этого ожерелья. Не подлежит никаким сомнениям, что камни настоящие и работа весьма древняя. С учетом возраста этой вещи я деже не рискую предположить, какова ее реальная цена. Если бы это была работа нынешних мастеров, то тогда я осмелился бы предложить вам четверть миллиона. А так я просто теряюсь…

– Благодарю вас, любезный господин Цейхес, – ответил профессор, принимая ожерелье. – У меня нет намерения продавать эту вещь, мне только было нужно убедиться в ее подлинности. Также я хотел бы вас попросить об одной незначительной услуге: сохранять некоторое время цель моего к вам визита в тайне. Вы сами поймете, когда можно будет рассказать об этом.

Ювелир только понимающе поклонился. Его профессия, как и много прочих, требовала уважительно относиться к чужим тайнам. Карозины откланялись и продолжили свой путь к генеральше. Дорогой они по обоюдному согласию решили не огорчать генеральшу рассказом о смерти ее горничной, так как Арина Семеновна была дамой крайне чувствительной. Ведь Варе она уже ничем помочь не могла, так незачем ей и знать ничего. Так же Катенька слегка отредактировала рассказ о своих похождениях, чтобы убрать оттуда не нужные пассажи, и чтобы Никита Сергеевич выглядел главным действующим лицом.

Обдумав все, сказанное супругой, профессор Карозин пришел к выводу, что версия Катеньки выглядит весьма стройной и логичной. Правда, его несколько смущало то, что он не заслуженно будет пожинать лавры удачного расследования, но супруга его на сей счет успокоила.

– Катерина Дмитриевна, Никита Сергеевич! – радушно воскликнула генеральша, приветствуя чету Карозиных. – Рада вас видеть так скоро! Надеюсь, у вас приятные новости?

– И даже более чем, – уверил ее профессор, целуя ручку.

– Рассказывайте скорее, я просто сгораю от нетерпения!

– Да что тут рассказывать? Лучше показать, – выдал профессор заготовленную заранее фразу и эффектным жестом извлек из кармана сюртука футляр с ожерельем, а затем, открыв, протянул его генеральше.

– Боже мой! Вы нашли его! – всплеснула руками Арина Семеновна. – Как вам это удалось?

Никита Сергеевич ждал этого вопроса и готов был поведать обо всех перипетиях расследования, но понимал, что сейчас генеральша еще не готова слушать, так как не может глаз отвести от наконец-то возвращенного ожерелья. Надобно было дать ей время прийти в себя и избавиться от страшного напряжения, что терзало ее при мысли о возможном объяснении со свекровью, Капитолиной Власьевной.

Генеральша же прошла с футляром в вытянутых руках к столу, бережно опустила его на гладкую дубовую поверхность и так же осторожно достала ожерелье, словно боялась, что драгоценность снова исчезнет от грубых прикосновений. Вдоволь налюбовавшись на блеск бриллиантов, Арина Семеновна перевернула ожерелье и всмотрелось в клеймо, а затем испустила глубокий вздох облегчения. Карозины переглянулись с улыбкой торжества, а генеральша расстегнула замочек ожерелья, чтобы надеть его и вполне ощутить присутствие нашедшейся наконец-то вещи.

Она как-то странно замешкалась, потом совсем замерла на некоторое время, снова принялась разглядывать ожерелье со всех сторон, затем опять принялась надевать его на себя, но в конце концов отказалась от этой попытки. Карозины смотрели на нее со все возрастающим смутным беспокойством. Держа драгоценность в руках, генеральша подняла глаза на супругов и, чуть не плача, сказала:

– Это не мое ожерелье…

– Боже мой, почему вы так решили? – воскликнула Катенька.

– Оно не так застегивается. В моем ожерелье голова кусает хвост справа налево, а здесь получается, что голова будет выглядывать со спины.

Профессор потерял дар речи, а Катенька подбежала к генеральше, взяла у нее из рук ожерелье и надела на безутешную женщину.

– Нет, Арина Семеновна, оно просто застегивается на правом плече, вот и все.

Генеральша посмотрелась в зеркало, каким-то неловким движением потрогала голову змеи и обернулась к Катеньке:

– Нет, это не мое ожерелье. На минутку я подумала, что просто забыла, на каком плече оно должно застегиваться, но вы видите, что мои движения меня не обманывают. Мое ожерелье застегивается на левом плече, и моя рука уже привыкла гладить змеиную голову именно там, когда ожерелье надето. Это фальшивка, хотя клеймо выполнено с потрясающей точностью, я так и не смогла найти отличий.

– Арина Семеновна, этого просто не может быть! Мы только что были у ювелира Цейхеса, который подтвердил не только подлинность камней, но и древность работы! Ведь вы не сомневаетесь в честности и опытности господина Цейхеса? А потом я до самого вашего дома не выпускал ожерелья из рук, – Карозин сделал паузу. Но если вы не доверяете нам, то я советую вам вызвать любого ювелира, чтобы он засвидетельствовал подлинность ожерелья!

Генеральша была настолько ошарашена услышанным, что в первую минуту растерялась. Потом она взяла себя в руки и заговорила:

– Уважаемые Никита Сергеевич и Катерина Дмитриевна! Я нисколько не сомневаюсь в вашей честности и порядочности, но у меня просто не укладывается в голове тот факт, что у моего ожерелья может быть точный двойник, сделанный в то же самое время! Простите меня, но я вынуждена воспользоваться вашим советом и послать за ювелирами. Не сочтите это оскорблением в ваш адрес, я должна лично убедиться в подлинности этой вещи.

Карозины поняли состояние генеральши, так как их самих весьма огорошила эта новость. Они согласились с тем, что генеральша собралась сделать, лишь попросив разрешения присутствовать при экспертизе. Арина Семеновна выразила свое согласие и послала Карла Ивановича за ювелирами. Она не удовлетворилась кем-нибудь одним, решив пригласить сразу троих: того же самого Цейхеса, которому часто заказывала драгоценности, а так же господ Биркова и Ханнеса. Все это были весьма уважаемые люди, высоко ставящие свою репутацию экспертов в области драгоценных камней.

Чтобы скоротать время ожидания, генеральша приказала подать кофе. Потягивая ароматный напиток из изящной чашки, Катенька задумчиво произнесла:

– Не точный двойник, а зеркальная копия…

– Что вы сказали, Катерина Дмитриевна? – встрепенулась генеральша.

– Я говорю, что это ожерелье не точный двойник вашего, а зеркальная копия. Ведь я уверена в подлинности драгоценности.

Пропустив последнее замечание, Арина Семеновна спросила:

– А что натолкнуло вас на эту мысль?

– Когда я разглядывала ваше ожерелье, меня все время не покидала мысль, что с ним что-то не так. Это ведь я настояла на визите к ювелиру, так как из-за этого странного ощущения опасалась принести в ваш дом фальшивку. Теперь мне ясно стало, что меня беспокоило. Я вспомнила, как вы мне описывали ожерелье и говорили, что застегивается оно на левом плече. Это крепко сидело в моей голове, поэтому, когда я примеряла ваше ожерелье – уж простите меня за это великодушно! – эта мысль зудела, словно надоедливый комар. Оказалось, что я не зря беспокоилась. Вот только сразу, к сожалению, не смогла сообразить.

И профессор Карозин, и Арина Семеновна во все глаза смотрели на Катеньку. Профессор удивлялся стройности логических построений своей жены, а генеральша пыталась свыкнуться с мыслью, что держит в руках, как бы это сказать, «родного брата» своего украшения.

Ювелиры пришли и поочередно подтвердили подлинность ожерелья, а Ханнес даже набрался смелости и преложил генеральше цену в шестьсот тысяч, если она надумает продавать это уникальное украшение. Арина Семеновна на прощанье сердечно поблагодарила господ экспертов за проделанную работу, отказалась от предложения о продаже ожерелья и задумалась над словом «уникальное». Теперь она была абсолютно уверена в том что, существует по крайней мере два ожерелья, представляющих собой бриллиантовую змею, кусающую свой хвост.

Катенька и Никита Сергеевич с интересом ждали, что скажет генеральша. Та немного подумала и, слегка запинаясь, заговорила:

– Катерина Дмитриевна и Никита Сергеевич, скажите мне честно, есть ли шанс найти мое настоящее ожерелье?

– Ну-у… – протянул неуверенно профессор, но Катенька его перебила:

– Есть, Арина Семеновна, и достаточно хороший.

– Замечательно. Тогда я позволю себе смелость высказать следующее предложение. Завтра возвращается генерал, я не стану посвящать его во все обстоятельства этого дела, но могу уже сейчас дать вам честное слово и от себя, и от него, что верну вам это ожерелье по первому требованию. Ведь пока оно по закону принадлежит вам, до тех пор, пока не объявится законный владелец, если он вообще имеется. Я буду так же вам весьма признательна, если вы продолжите поиски, так как на вас вся моя надежда. Я даже готова скрыть от моего брата, что вы нашли не мое ожерелье, чтобы вы, Никита Сергеевич, выиграли ваше пари, если мое ожерелье не отыщется до Пасхи. Объясняю, зачем мне все это нужно. Так как найденная вами драгоценность подлинная, то я намерена при необходимости предъявить ее Капитолине Власьевне и очень надеюсь, что по старости лет она все-таки успела позабыть, на какую сторону ожерелье должно застегиваться. В этом единственное мое спасение от скандала.

– Разумеется, мы согласны, Арина Семеновна, – высказался профессор. – Более того, я предлагаю вам считать это ожерелье своей собственностью навсегда, если не сумею отыскать ваше.

– Это очень великодушное предложение, Никита Сергеевич, – растрогалась генеральша. – Но не будет ли возражать Катерина Дмитриевна?

– Ну что вы, – немного смутилась Катенька. – Я никоим образом возражать не стану. Признаюсь вам, Арина Семеновна, что меня пугает столь дорогая вещь, я не хочу ею владеть, вы ее истинная хозяйка.

ГЛАВА 11

Возвращаясь от генеральши, Катенька вспомнила, что сегодня мадам Роше назначила ей примерку новых платьев. Искусство этой модной портнихи было столь высоко, что дамы буквально записывались к ней в очередь, несмотря на немалую стоимость работы. Пропустить примерку было никак не возможно.

– Никитушка, давай заедем к мадам Роше, у меня ведь сегодня примерка, – обратилась Катенька к мужу.

Тот слегка поморщился:

– Не думаю, что это хорошая идея. Я сейчас и так не в духе, а болтовня мадам Роше меня совсем доканает. Давай-ка я пройдусь до дому пешком, а ты поедешь одна.

Катенька не стала настаивать на совместной поездке, прекрасно зная, что никакой на свете мужчина не любит ожидать жену в таком абсолютно женском месте, как модный салон. Да и слова насчет болтливости мадам Роше были истинной правдой. Француженка обожала посплетничать о своих клиентках с ними же.

Когда супруга профессора, простившись с мужем, подъезжала к салону мадам Роше, то женщина, выходящая оттуда, показалась ей смутно знакомой. Но разглядеть ее как следует Катенька не успела, так как та довольно быстро села в коляску, нагруженную коробками с нарядами, и уехала. Катерина пожала плечами и потянула на себя ручку остекленной двери, за которой тут же мелодично затренькал колокольчик. На его звук тут же появилась мадам Роше.

– О, мадам Карозина! – приветствовала она Катеньку. – Я вас ждал, и поверьте, я сотворил для вас настоящий манифик! Вы будете в полный восторг! Такого туалета нет даже у великой княгини!

Не переставая трещать, француженка провела Катеньку в примерочную. Тут же ее помощница принесла вешалки со сметанными платьями. Действительно, Катенька сочла, что мадам Роше превзошла самое себя. Элегантный парижский фасон великолепно уживался с отделкой в русском стиле. Для пасхальных торжеств и университетского бала платья подходили как нельзя более.

Помощница помогла молодой женщине надеть первое платье и взобраться на специальное возвышение, чтобы мадам могла поправить только одной ее видные недостатки. Француженка крутилась с иглой вокруг Катеньки, все так же что-то рассказывая о генеральше Протасовой, княгине Дольчевой, графине Рюминой. Мадам не требовалось ответов на ее слова, поэтому Катенька не особенно прислушивалась, лишь изредка вставляя свое «конечно» после очередного n`est ce pas?

Но в какой-то момент, примерно на середине примерки второго платья, Катенька начала слушать очень внимательно. Мадам Роше заговорила о Любчинской.

– Мадемуазель Любчинская сегодня забрала у меня полный гардероб. Я никогда не думать, что актрисс, даже прима, может позволить себе такое. Когда она пришла делать заказ, я позволить себе сомневайся. Я спросиль, чем она будет платить? Но мадемуазель лишь гордо протянуль мне адрес, куда я дольжна прислать счет. Я ничего не сказать и снять мерки, но потом посчиталь и послаль счет. И что вы думать? Счет был без слов оплачен! Полин говориль, что платил мсье, настоящий comm`il fait! Наверно, мсье страшно влюблен в мадемуазель и хочет увезти ее с собой. В ее заказ быль такой миленький туалет для вояж! Жаль, что мадемуазель сегодня все забраль – она так торопиться! Я бы показаль вам ее гардероб!..

– Мадам, – прервала Катенька француженку. – А вы не знаете, что это был за мсье.

– О нет! я его не видаль, ходила Полин, я ее звать. Полин! Alle! Расскажи мадам о том мсье, что платить по счету мадемуазель Любчинской.

Полина с охотой рассказала Катеньке, как ходила получать деньги в гостиницу, что на Неглинке. Там ее встретил очень солидный господин восточного типа, который не говорил по-русски («Азият! – мелькнуло в голове у Катеньки. – Тот самый»). Французский он понимал лучше, но сам изъяснялся на английском, которым Полина владела с пятого на десятое. Но языковые трудности были преодолены, и когда господин понял, что речь идет о счете за гардероб госпожи Любчинской, он тут же отсчитал требуемую сумму, прибавив немного для самой Полины. Лицо его при этом было самым мечтательным. От себя Полина добавила, что просто уверена в том, что этот красивый господин страстно влюблен в Любчинскую и непременно увезет ее с собой. Потом по просьбе Катеньки Полина описала внешность этого господина.

– Высокий, статный, кожа смуглая и гладкая, волосы черные длинные, вьются и блестят. У него темные пухлые губы и белоснежная улыбка. Вот только нос крупноват, но это его не портит. Не мужчина, а просто красавец! – воскликнула девушка напоследок.

– А как зовут этого красавца?

– Ой, сударыня, у него такое мудреное имя, что я ни за что не вспомню! Я ведь тогда просто подала привратнику бумажку, где госпожа Любчинская написала адрес и имя, и меня проводили к нему.

В сущности этот вопрос Катенька задавала уже просто так. Имея адрес и описание восточного господина, она могла отыскать его в два счета. Примерку последнего платья Катерина уже едва вынесла, так как понимала, что ей необходимо спешить, пока Любчинская не успела улизнуть. Наконец ее мучения были окончены, и Катенька, условившись о дне окончательной готовности своих платьев и распрощавшись с мадам Роше, поспешила домой.

– Никита, – подбежала она к мужу, едва переступив порог. – Мы должны спешить! Я знаю, где найти сообщника Любчинской! А она сама сегодня досрочно забрала полный гардероб у мадам Роше, который оплатил этот самый сообщник!

– Остановись, Катенька, говори толком, что ты узнала, – притормозил супругу профессор. – Вот сейчас пообедаем, и ты мне все расскажешь. На голодный желудок как-то плохо думается.

Подобная реплика мужа настолько не вязалась с Катенькиным настроением, что она слегка опешила. Никита Сергеевич же продолжал смотреть на нее с мягкой улыбкой.

– Тебе не кажется, душа моя, что мы сегодня утром поторопилась давать обещание генеральше, что продолжим поиски? Я тут подумал немного, пока тебя не было, и решил, что стоит прекратить эту дурацкую игру в сыщиков. Ты сама признала, что для дамы твоего положения несколько странно заниматься подобным делом, а мне совершенно не хочется. К тому же, принимая во внимание смерть Вари, мне думается, что стало слишком опасно. Да и что тебе еще нужно? Арина Семеновна согласна удовлетвориться найденным нами ожерельем и подтвердить, что пари я выиграл, ты сама сказала, что тебе подобная вещь ни к чему, так чего ради продолжать? Ради торжества закона? Так для этого у нас, слава Богу, полиция имеется.

– Боже мой, Никита Сергеевич, ты ли это говоришь! – вскричала донельзя ошеломленная Катенька. – Особенно тогда, когда я тебе говорю, что знаю, где находится главный преступник, а Любчинская собирается бежать! Как ты можешь бездействовать, ведь у них в руках еще осталось десять драгоценных вещей!

– Э, голубушка! Не ты ли говорила, что не собираешься разыскивать каждую пропажу? Нет, Катенька, я решительно возражаю!

Молодая женщина, пылая от негодования, прибегла к последнему доводу:

– Если вы, Никита Сергеевич, изволите прятаться в кусты в самый ответственный момент, то я пойду до конца! Я привыкла держать свое слово и не искать лазеек для отступления! Мне уже нет никакого дела до ожерелья генеральши, но я обещала Пульхерии Андреевне, что найду ее внучку, и я это сделаю. Вам должно быть стыдно, если вы отступаете, зная, что можете помочь несчастной девушке избежать столь печальной участи, каковая ее непременно ожидает. Обедайте, гуляйте, делайте что угодно! Я же немедленно отправляюсь! Желаю здравствовать!

С этими словами разгневанная Катенька резко развернулась на каблуках и вышла из комнаты, хлопнув дверью. Профессор остался стоять, точно громом пораженный. Он всегда знал, что темперамент его жены осложняется упрямством, но никогда не знал, что она способна на такую вспышку и прямой отказ послушаться увещеваний мужа. Карозин постоял еще немного в раздумье, а затем побежал следом за женой. Отпустить ее в одиночестве прямо в самые лапы преступника и убийцы он никак не мог себе позволить.

К тому же, в глубине души профессор понимал, что все его слова были признаком самого обычного малодушия. Он ведь был в сущности очень мирным человеком, любящим покой и уют. Его смертельно раздражала всяческая суета. Карозин даже приключенческих книг не жаловал, не понимая, что толкает людей совершать все эти несуразные и опасные для жизни поступки. Для него гораздо милее было в тиши своего кабинета предаваться разгадкам сложных математических задач и научным изысканиям. Карозин и математику-то выбрал делом своей жизни из-за того, что этот предмет не требовал разъездов и поисков, а лишь ясного ума, владения логикой и упорства.

Ввязавшись в это дурацкое пари, он был вынужден отказаться от привычного жизненного уклада. А горячее участие в этом деле жены заставляло профессора проявлять не свойственную ему активность.

Все эти мысли вихрем пронеслись в голове Карозина, пока он догонял Катеньку. К счастью, она не успела уйти далеко.

– Катерина Дмитриевна! – окликнул он ее. – Погодите, я иду с вами.

Катенька тут же сменила гнев на милость и, взяв мужа под руку, улыбнулась ему. Она-то верила, что Никиту просто надо хорошенько встряхнуть, что и сделала, не сказать, чтобы сознательно, но, согласитесь, весьма действенно. На некоторое время профессор воспылал решимостью льва, что Катеньке и требовалась. Ведь, несмотря на всю свою смелость, она довольно сильно побаивалась встречи с преступным иностранцем. Теперь же, когда рядом с ней был муж, опасаться стало нечего.

Чета Карозиных остановила извозчика и, усевшись в коляску, направилась к гостинице, где квартировал иностранец. Дорогой Катенька попросила мужа предоставить ей инициативу начать беседу. Что-то подсказывало ей, что разговор следует начать деликатно, а не набрасываться на человека с ходу. Молодой женщине вовсе не улыбалось оказаться под дулом пистолета доведенного до крайности преступника. Вполне возможно, поняв, что он раскрыт и о его делах все стало известно, иностранец предпочтет сдаться. В глубине души Катенька весьма на это надеялась. Она только боялась не успеть, поэтому всю дорогу была как на иголках.

Гостиница на Неглинке, куда держали путь Карозины, была весьма приличным заведением. Конечно, не то, что «Националь», но далеко и не ночлежка для купчиков средней руки. Словом, место это прекрасно подходило для человека, который предпочитает оставаться в тени, но в тоже время вовсе не желает питаться скверной едой и подвергаться ночному нападению клопов.

С привратником беседовал Никита Сергеевич.

– Скажи нам, любезный, где помещается иностранный господин? У нас к нему важное дело, не терпящее отлагательств.

К своим словам профессор присовокупил небольшую толику денег, дабы обеспечить верный ответ.

– Он располагается в восьмом нумере, барин, это на втором этаже, – ответил привратник, низко кланяясь в благодарность за тут же исчезнувшие в его кармане деньги. – Вы можете пройти, их милость сейчас как раз дома.

Карозины прошествовали внутрь здания, отмечая про себя, что внутренне убранство коридоров так же было на высоте. Перед дверью восьмого номера Никита Сергеевич слегка притормозил, но, взглянув в укоризненные глаза жены, прокашлялся и решительно постучал.

– Прошу входить, – раздалось из-за двери по-английски.

Профессор немного удивился, но затем вспомнил, как Катенька рассказывала, что русского иностранец не знает. Ну, проблем возникнуть не должно было, по крайней мере с этой стороны, поскольку английским языком муж и жена Карозины владели прекрасно.

Они вошли в комнату и встретились глазами с господином весьма приятной восточной наружности, к тому же безукоризненно одетого в европейское платье.

– Чем могу быть вам полезен, господа? – спросил он, изобразив на лице удивленное любопытство. – Прошу вас присесть, хоть и не имею чести быть с вами знакомым.

Катенька была вынуждена признать, что иностранец производит весьма положительное впечатление. И если бы она не знала, что он преступник, то никогда об этом бы не подумала. Ей пришлось сделать над собой некоторое усилие, чтобы побороть его обаяние.

Позвольте вам представиться и представить моего мужа, – начала Катенька. – Профессор Карозин Никита Сергеевич, – Карозин привстал и слегка поклонился, он был согласен с женой в том, что правила приличия стоит соблюдать всегда. – А я его жена, Карозина Екатерина Дмитриевна.

С этого Катенька начала, так как ей ужасно хотелось услышать имя иностранца. Он не замедлил ответить:

– Амит Рамачандра.

Когда он повторил то, что было написано на визитке, Катенька слегка удивилась и подумала, отчего он опустил свой титул?

– Господин Рамачандра, нас привело к вам, не буду скрывать, дело весьма неприятного рода, связанное с вами и некоей Ариадной Любчинской. Догадываетесь ли вы, что это за дело?

– Я очень хорошо знаю госпожу Любчинскую и не собираюсь этого скрывать. С ней что-нибудь случилось? – в его голосе сквозило искренне беспокойство.

– Надеюсь, что пока нет, но, как вы сами должны догадываться, вполне может случиться.

– Вы пугаете меня, сударыня. Скажите прямо, что с Ариадной?

Когда Рамачандра назвал актрису по имени, Катенька поверила, что он действительно в нее влюблен, но ей смертельно надоело смотреть, как он разыгрывает святую невинность.

– Сударь, сегодня утром Любчинская забрала оплаченный вами гардероб у мадам Роше. Причем…

Катенька не договорила, иностранец ее перебил:

– Как, уже? Ариадна говорила, что все будет готово только через четыре дня. А сегодня мы должны были с ней увидеться. Она вот-вот должна прийти. Я жду ее, хотя она опаздывает уже более чем на полчаса. Когда вы постучали, я думал, что это она, даже удивился. Ей ведь нет нужды стучать.

Никита Сергеевич слушал иностранца и поражался. Либо этот человек такой же блестящий актер, как и Любчинская, либо он и в самом деле не ведал, что творил. Катеньке начинало казаться то же самое. Актриса обманывала и его.

– Сударь, вижу, что вы не хотите сами признаться. Мы здесь, чтобы обвинить вас в организации кражи старинного ожерелья, принадлежащего генеральше Соловец, и других драгоценных вещей. А также в убийстве девушки, бывшей горничной упомянутой генеральши.

Все это Катенька произнесла очень твердо, глядя прямо в глаза иностранца. На его лице отразилась растерянность и недоумение и никакого страха, на что Карозина внутренне надеялась.

– Какие кражи, господа, какое убийство? Я ничего не понимаю. А ожерелье Ариадна обещала обменять на равноценное…

Слова его были настолько искренни, что Катенька заколебалась, но, вспомнив несчастную Вареньку, продолжила все-так же твердо:

– Не отпирайтесь сударь, Варя умирала у меня на руках. Я сама вытащила ее заброшенного особняка. Служащий там дворник вас легко признает.

Ошеломленный иностранец пробормотал что-то на непонятном языке, спрятав лицо в ладонях, а потом заговорил снова по-английски:

– Сударыня, я не понимаю, как такое могло произойти. Я никого не убивал. Поверьте, я только хотел вернуть то, что принадлежало моей семье.

– Вы лжете. Вспомните: молодая девушка с круглым миловидным лицом, пухлыми губками и каштановыми волосами. Ее привела Любчинская в тот дом. А потом вы в задрапированной комнате разыграли целый спектакль и отравили несчастную, накормив смесью наркотика с мышьяком. Вы там были, она мне вас описала в точности, так что сомнений в вашей причастности быть не может!

Лицо иностранца настолько побледнело, что это стало заметно, несмотря на темный цвет его кожи.

– Бедная девушка, – тихо сказал он. – Я говорил Ариадне, что этого делать нельзя… Но я ничего не знаю о мышьяке, а сладость богини никого не могла убить! – вдруг вскинулся иностранец.

– У Вари в руке был зажат пакетик от мышьяка, а перед этим она два дня ничего не ела. Вы убили ее!

– Нет, уверяю вас, все было совсем не так! Это какая-то нелепая случайность, моя каста запрещает убийства!

Катенька уже устала пререкаться с иностранцем, который ну никак не хотел признавать себя убийцей, да и не был на него похож, если честно.

– Господин Рамачандра, – снова обратилась она к нему. – Хорошо, давайте на минутку представим, что мы вам верим. Но убийство совершено, и сделать это могли либо вы, либо Любчинская. В этом я уверена. К тому же я видела, как Любчинская устраивала целый спектакль, одурачивая несчастных девушек сказками о богине Уме и заставляя их красть драгоценности. Такую идею могли подать ей только вы.

После этих слов иностранец вообще окаменел. Он смотрел расширенными от ужаса глазами на Катеньку, не в силах вымолвить ни слова. Эта немая сцена продолжалась довольно долго. Наконец Катерина не выдержала:

– Сударь, извольте отвечать.

Рамачандра пришел в себя. Он тяжело вздохнул и заговорил:

– Сударыня, я вижу, что вы честные и благородные люди, искренние в своем стремлении разоблачить злодеев, содеявших страшное преступление. Но вы знаете только одну сторону дела. Мне далеко не все понятно, но, уверяю вас, произошло трагическое недоразумение, которому я виной лишь косвенно. Чтобы во всем разобраться, давайте заключим соглашение: я расскажу вам свою историю, а вы расскажете мне все, что вы знаете. Мне больно это говорить, но, кажется, Ариадна, которую я искренне полюбил, использовала меня сам жестоким образом. Хуже того, она использовала мою веру, самое святое, что есть у меня.

Его слова разбудили новый виток Катенькиного любопытства, да и Никита Сергеевич не возражал, забыв даже о том, что не успел пообедать. Обоим Карозиным настолько нравился загадочный иностранец, что они с трудом сохраняли подозрительное к нему отношение. Поэтому супруги ответили ему полным согласием.

– Начать придется издалека, – заговорил он. – Чтобы вам все было понятно, придется рассказать об истории моего рода и княжества Чандрапур, наследным принцем которого я являюсь.

«Все-таки он настоящий принц!» – подумала Катенька, вся обратившись в слух.

ГЛАВА 12

Небольшое княжество Чандрапур располагалось в горной долине. Люди его населяли мирные, так как государство это было самой природой хорошо защищено от нападения воинственных соседей. Попасть в Чандрапур можно было лишь через узкое ущелье, так что маленький отряд мог остановить там целое войско. Поэтому раджи сопредельных государств довольно быстро поняли, что с Чандрапуром лучше торговать, а не воевать, хотя алмазные копи были немалым соблазном.

Четыреста лет назад раджа Чандрапура Ашок надумал построить прекрасный храм, чтобы увековечить свое имя. Были созваны мастера, и работы началась. Вместе с тем скульпторы и ювелиры принялись трудиться над будущим украшением прекрасного храма, посвятить который раджа надумал милосердному воплощению богини Кали Уме.

Это воплощение считалось покровительницей страны и защитницей от врагов. Сохранились предания о том, что когда-то отважные недруги рискнули подобраться к стране через гору, а для обманного маневра напали, как всегда, через ущелье. Когда защитники поняли, в чем дело, вражеские воины уже окружили их. Тогда жрецы воззвали к богине, и она услышала их молитвы. Она пришла в своем грозном воплощении и покарала врагов, которые в ужасе бежали.

Когда постройка храма близилась уже к завершению, придворный скульптор пожаловался радже, что его покинуло вдохновение и он не может изваять статую богини для главного алтаря. Тогда раджа издал указ: пусть все прекрасные женщины страны придут во дворец, и самая лучшая из них станет моделью для скульптора.

Целый месяц красавицы проходили перед очами раджи и скульптора, и наконец модель была выбрана. В глазах скульптора зажглось вдохновение, а в сердце раджи – любовь. Прекрасная девушка стала женой раджи, а ее каменная копия – главным украшением храма.

Когда царица родила наследника, раджа приказал в честь этого события сделать два прекрасных ожерелья, одно из которых он подарил своей супруге, а другое должно было украсить статую богини. Ювелир вдохновенно взялся за дело, и когда одно из ожерелий уже было готово, ему приснился сон. Сама богиня Ума сказала ему, что он должен сделать зеркальную копию, ибо с этих пор жена царя будет зеркалом богини, носительницей частички ее духа. Также богиня сказала, что супруга раджи, а с нею и все жены последующих царей должны отказаться от своего имени и принять имя Деваяни, что значит Божественная.

Проснувшись, ювелир поспешил к радже и его супруге и рассказал им своей сон. Жена его согласилась с тем, что словами великой богини пренебрегать не следует, и раджа приказал, чтобы все было исполнено в точности. С поклоном ювелир удалился довершать свою работу.

Когда второе ожерелье было завершено, а ювелир поставил на оба украшения клеймо с именем богини, состоялось пышное празднество. В храме жрецы возложили ожерелье на шею статуи богини, а другое надели на супругу раджи. Когда царица встала лицом к лицу со статуей и приняла такую же позу, то все присутствующие ахнули – от статуи пролилось сияние, окатившее царицу.

С тех пор возник обычай: каждую невесту раджи приводили к статуе богини и надевали на нее ожерелье. Если сияние возникало, то, значит, богиня признавала девушку достойной стать царицей. Все это продолжалось более ста лет, и Чандрапур расцветал под благословением богини.

Случилось так, что однажды с караваном купцов пришел в Чандрапур удивительный человек со светлой кожей и светлыми волосами. Раджа, правивший в то время, принял его вместе с купцами, которые принесли владыке подарки. Чужестранец попросил у раджи позволения остаться в Чандрапуре, чтобы изучить его красоты. Раджа благоволил к наукам и искусствам, а чужеземец был почтителен и знал множество удивительного о дальних странах. Ему было дано милостивое разрешение остаться, и раджа даже отвел ему покои в своем дворце.

Несколько месяцев чужеземец развлекал раджу и прилежно изучал все, что ему дозволялось, а затем стал уговаривать раджу позволить ему побывать в храмах. Более всего ему хотелось заглянуть в храм Умы, ибо был он весьма наслышан о тамошней прекрасной статуе. Радже не хотелось огорчать любезного чужеземца отказом, но испокон веков велось, что иноверцы не должны переступать порог храмов. Чужеземец был весьма раздосадован таким ответом, а через несколько дней пришел к радже и сказал, что желает принять веру раджи и навсегда остаться в его благословенной стране.

Раджа чрезвычайно обрадовался таким словам, так считал, что умный чужеземец может своими дельными советами принести немало пользы государству. Раджа вызвал брахманов, советников и жрецов и спросил их, как все это можно устроить. Мудрые брахманы долго думали, ища совета в священных ведах, а потом пришли к радже с ответом. Дхарма-веда, писание закона, говорило, что такое возможно. Но для этого чужеземца должен усыновить брахман, дать ему новое имя. А самому чужеземцу придется целый год изучать обычаи и священные писания, чтобы он мог входить в храмы должным образом, не оскорбив по незнанию богов.

Чужеземец был согласен на все и принялся прилежно учиться. Над ним провели обряд усыновления и нарекли ему новое имя. Через год он достиг немалых успехов в изучении священных текстов и их толковании. Его приемный отец и наставник был очень доволен таким усердием и послушанием. Он докладывал радже, что чужеземец постигает науку вед ничуть не хуже, как если бы был брахманом в пятом колене. Так чужеземец получил второе рождение и священный брахманский шнур. Раджа сделал его одним из своих советников, а совет брахманов позволил своему новому собрату безвозбранно ходить в любой храм.

Еще несколько месяцев чужеземец исправно служил радже и прилежно изучал храмы, а потом исчез. Вместе с ним исчезло и ожерелье богини. Раджа снарядил погоню, но проклятый вор и осквернитель как сквозь землю провалился. Его искали более года, отважные воины раджи добрались до самых отдаленных государств Индии, но нигде и никто не слышал более о светловолосом чужеземце.

На Чандрапур начали обрушиваться беды. Никто не знал теперь, простит ли богиня такое надругательство, а ведь радже пришло время жениться, чтобы обзавестись наследником. Он снова собрал брахманов и спросил у них совета. Один из них предложил изготовить новое ожерелье для богини взамен утраченного. Но ничего из этого не получилось, словно сама богиня была против. Кто только из ювелиров не брался за эту работу, но с каждым из них случалось какое-нибудь несчастье. У одного взорвался тигель с расплавленным золотом и выжег бедняге глаза, другой ни с того ни с сего свалился в колодец и утонул, третий искалечил себе резцом руку…

Тогда брахманы дали царю другой совет: отдать богине ожерелье царицы. Но богиня отвергла украшение смертной. Когда жрец приблизился к статуе с ожерельем в руках, затряслись стены храма, а из купола откололся кусок камня и ударил жреца в темя. Несчастный старик умер на месте.

После этих страшных событий жрецы устроили великое очистительное жертвоприношение и вознесли молитвы богине, чтобы она выразила свою волю. После этого раджа увидел сон. Богиня явилась ему с печальным лицом и сказала, что благословение не вернется к Чандрапуру, пока не будет возвращено священное ожерелье. Когда же раджа ответил, что его люди не смогли этого сделать, богиня сказала, что только сыну раджи будет позволено выполнить священную миссию и вернуть святыню. Раджа спросил, его ли сын это исполнит, но богиня, ничего не ответив, исчезла.

Утром раджа рассказал брахманам об увиденном, и они посоветовали ему поскорее жениться. Он тут же приступил к поискам невесты. Младшая сестра раджи соседнего государства стала его невестой. Жрецы со страхом ждали, как пройдет обряд представления богине. Но богиня молчала, более не подавая никаких знаков.

Раджи сменяли на престоле друг друга, принцы-раджкумары безуспешно пытались искать пропавшее ожерелье, а богиня молчала. Так прошло триста лет. Многое сменилось и в благословенной Индии, и во всем мире. Чандрапур как был, так и остался маленьким княжеством, так как, утратив благословение Умы, более не мог развиваться. Но теперь его правители знали о европейских странах и посылали своих сыновей за океан учиться и искать реликвию.

Последний раджа Чандрапура стал таковым из-за того, что его старший брат погиб на чужбине, так и не найдя ожерелья. Раджа искренне любил брата и страшно горевал после его гибели, нисколько не радуясь свалившейся ему на голову короне. Он был просвещенным правителем и уже не так свято блюл обычаи предков. Когда у него родился долгожданный наследник после четырех дочерей, раджа принял решение ни за что не отпускать сына на поиски ожерелья. Благословение и покровительство богини вещь, конечно, хорошая и полезная, но слишком давно его не было. А алмазные копи, вот они, пока еще далеки от истощения.

Однако раджкумар Амит уродился слишком романтичным существом с огромной жаждой знаний. Он достаточно рано приступил к обучению и занимался не только с учителями, но из домашними жрецами. Когда мальчику исполнилось четырнадцать лет, один из жрецов увидел во сне богиню, которая сказала ему, что юный раджкумар именно тот, кто сумеет вернуть ее благословение, хотя путь его будет труден и долог. Проснувшись, брахман побежал к радже и поведал ему свой сон и слова богини. Однако, против ожидания жреца, раджа нисколько не обрадовался тому, что богиня снова подала знак. Он слишком хорошо помнил судьбу своего старшего брата, хотя тот был отважным человеком и крепким мужчиной. Амит же был единственным сыном и наследником раджи, да и на воина походил мало.

Так что раджа строго настрого запретил брахману говорить что-либо мальчику. Брахман огорчился, но до поры до времени повиновался радже. Крепился он целых три года, ожидая, что богиня подаст другой знак, но все вышло иначе. В день семнадцатилетия Амита богиня приснилась ему, а не брахману. Она предстала перед принцем с печальным лицом и сказала, что он должен исполнить предначертание, даже если ему придется поступить как торговцу, а не как царю. Сказав это, Ума исчезла.

Юноша проснулся, пребывая в полном недоумении. Он не понял, о каком предназначении идет речь, и что означали слова богини о торговце и царе. Амит отправился к отцу, чтобы тот объяснил ему все увиденное, и рассказал свой сон. Раджа понял, что более не должен противиться воле богов, позвал старичка-брахмана и велел ему все рассказать принцу.

После рассказа брахмана Амит загорелся решимостью найти ожерелье, но пока так и не понял, что хотела сказать богиня. Брахман тоже пребывал в задумчивости, а потом вдруг вспомнил, что существует одна легенда о том, как самый первый раджа Чандрапура нашел в пещере статую богини, которая до сих пор украшает один из храмов. Раджа сразу восхитился прекрасной статуей, но увидел, что у нее отколот мизинец. В таком виде статую нельзя было ставить в храм, ибо она считалась несовершенной. Но раджа вознамерился найти недостающую часть.

Статую перевезли в строящийся город и до поры до времени, пока будет построен первый храм, спрятали. Раджа отрядил людей на поиски пропавшего мизинца, но никто не мог его найти. Отчаяние начинало охватывать царя из-за бесплодности поисков. Но как-то раз, когда царь проезжал со своей супругой по городу, он увидел маленькую девочку, которая играла с мизинцем статуи, завертывая его в лоскуток и нарисовав на ногте лицо.

Раджа подозвал к себе девочку и попросил ее отдать ему мизинец. Но девочка была еще очень мала и не понимала всего. Она сказала царю, что не может отдать ему своего ребеночка. Сначала раджа разгневался и хотел приказать страже отнять у девочки мизинец, но потом устыдился своего поступка, который не мог быть угоден милосердной богине. Раджа решил подыграть девочке. Он сказал, что хочет забрать ее ребеночка с собой во дворец и готов заплатить ей любой выкуп, который она пожелает. Тогда девочка вскинула на раджу свои не по-детски серьезные глаза и звонким голосом ответила, что хочет все драгоценности, которые надеты на его супруге.

Такой ответ маленького ребенка задел царя, он никак не ожидал подобной цены. Но раджа сам сказал при свидетелях, что отдаст девочке все, что она пожелает. Поэтому он снял с покорной супруги все украшения и отдал девочке. Она отдала ему мизинец и тут же принялась надевать на себя кольца, серьги и ожерелья царицы.

Раджа вернулся во дворец и приказал мастеру восстановить недостающую часть статуи. Мастер все быстро исполнил, и теперь статуя могла достойно занять надлежащее ей место. А на следующее утро раджу разбудили крики слуги, который был приставлен охранять статую богини. Несчастный заснул на своем посту, а когда проснулся, то статуя была вся украшена драгоценностями. Раджа поспешил взглянуть на чудо и узнал в драгоценностях все то, что он отдал девочке. Видимо, сама богиня испытывала раджу. Вот так Ума и стала покровительницей Чандрапура.

Рассказав эту историю, брахман пояснил, что принцу нужно взять с собой второе ожерелье. Ему, скорее всего, придется также, как и его далекому предку, обменять драгоценности женщины на неотъемлемую часть богини, которой успело стать священное ожерелье.

Целый год юный принц готовился к дальней дороге, а его отец послал одного из своих советников в Европу, чтобы тот продыскал для принца самое лучшее учебное заведение. Раджа рассуждал, что если его сын и не найдет ожерелье, то по крайней мере получит хорошее образование. Советник вернулся через несколько месяцев и сказал, что наиболее достойным для принца является Кембридж. Амит прекрасно знает английский язык, поэтому сможет получить там достойное образование, а богатство отца обеспечит ему соответствующее его рангу положение.

С тем же самым советником и доверенным слугой принц отбыл в Англию. Советник немного боялся, что на Амита плохо подействуют развращенные нравы европейской молодежи, но его опасения были напрасными. Юноша прилежно учился, а свободное время проводил в библиотеках, изучая летописи и генеалогию, надеясь найти упоминания об ожерелье. Он был уверен, что такая драгоценность не может остаться не замеченной.

Принц оказался прав. Правда, труды его увенчались успехом не так уж скоро. Подтверждение своим догадкам он нашел к концу пятого года пребывания в Англии, когда был уже близок к отчаянью и склонялся к мысли, что стоит прислушаться к словам советника и вернуться на родину.

Амит разбирал частный архив своего университетского товарища, который посмеивался над странным поведением молодого человека, но позволил ему это, считая все изыскания принца безобидными чудачествами. Ведь Амит никогда никому не рассказывал об истинной цели своих поисков и не показывал ожерелья. Хотя иногда его посещал соблазн сделать это. Ведь могло оказаться так, что-то кто видел предмет поисков принца и сумел бы ему рассказать о месте пребывания священного ожерелья. Но гораздо более вероятным было то, что принца ограбили бы самого, либо обвинили в краже. Мало кто мог сообразить, что ожерелья зеркальны.

Так вот, в одной из хроник 1743 года принц обнаружил запись о королевском бале, где описывались драгоценности присутствующих дам. Там было сказано, что бриллиантовое ожерелье в виде змеи, кусающей свой хвост, украшавшее шею графини Уэстемпхейм, затмевало все остальное по своей роскоши и красоте.

Сердце принца радостно забилось. Теперь ему нужно было узнать все об Уэстемпхеймах. Дальнейшие поиски привели Амита к тому, что он узнал следующее. Ожерелье составило часть приданого дочери графа и перешло к Рокчестерам, род которых через несколько лет разорился, впав в немилость у королевской семьи, а ожерелье было продано с аукциона.

Дальнейшие следы семейной реликвии принц искал еще около года, исколесив всю Европу. Наконец ему доподлинно стало известно, что вот уже двести лет, как ожерелье попало в Россию и более оттуда не возвращалось. Скорее всего, сделал вывод принц, там оно хранится в одном и том же семействе и продано не было. Амиту ничего не оставалось, как отправляться в Россию.

Однако советник об этом и слышать ничего не хотел. Старик так устал от шумной Европы, что страстно мечтал вернуться домой, его уже нисколько не волновало ожерелье, он хотел умереть на родине, но долг заставлял его оставаться с принцем. Амит принялся уговаривать советника, объясняя, что нельзя прерывать поиски, так как они уже очень близко к успеху, но старик стоял на своем. Он прелагал принцу вернуться в Чандрапур, а потом, отдохнув как следует, совершить другую поездку. Такой вариант Амита никак не устраивал. Ему казалось, что этого делать нельзя, так как возвращение с пустыми руками равносильно поражению.

Отчаявшись переубедить советника, как чумы боявшегося варварской России и тамошних морозов, о которых твердили все вокруг, Амит решился на дерзкий поступок. Он написал отцу пространное письмо, где рассказывал о своих поисках и просил того не сердиться на своеволие сына, вынужденного поступить так, дабы исполнить волю богини. Он оставил также письмо и деньги для советника, который мог с комфортом возвратиться домой, а сам тайком уехал.

Когда советник обнаружил исчезновение опекаемого наследника престола, тот был уже далеко. Старик сначала страшно перепугался за принца, но потом решил, что это действительно воля богини, и отправился в Чандрапур, гадая дорогой, во что выльется гнев раджи, а себя успокаивая мыслями о том, что принц человек рассудительный и денег у него более чем достаточно, чтобы не бедствовать.

Принц прибыл в Россию в начале января и очень быстро понял что, помимо лютых морозов, которые во всяких разговорах были скорее преуменьшены, нежели преувеличены, у него имеется еще одна трудность. Документы в русских архивах были, разумеется, написаны на русском языке, которого Амит не знал. Да и допускать иностранца к таковым никто не спешил. Пытаясь же добиться этого за деньги, он мог только схлопотать обвинение в шпионаже, что в его планы никак не входило.

Не входило также в планы принца надолго застревать в этой не очень гостеприимной стране, для того чтобы выучить язык. Амит решил пойти другим путем. Прежде всего он отправился в Москву, рассудив, что ежели, как ему говорили, там всегда выбирают невест знатные люди, так, значит, дамы должны надевать самые лучшие свои драгоценности.

Свой титул молодой человек афишировать не стал, поселился в скромной гостинице инкогнито. Он очень не хотел шумихи вокруг своего имени, так как уже по другим странам понял, что на принца из далекой Индии все смотрят как на диковинную зверушку. Все это могло помешать его планам.

Амит стал посещать театры, разглядывая ложи знатных господ, особенно уделяя внимание украшениям дам. План его был чрезвычайно прост. Принц решил, что как только увидит на ком-либо из женщин искомое ожерелье, то проследит за каретой, а потом узнает имя владелицы. Далее явится с визитом под своим настоящим именем и предложит равноценный обмен. Ему казалось, что особых препятствий на этом пути возникнуть не должно.

Однако прошло более месяца, а желанного ожерелья он так и не увидел. Принц понял, что ему необходимы помощники. Ведь сам он не мог появиться одновременно в нескольких театрах и вполне мог пропустить появление дамы в ожерелье богини. Однако помощников в чужой стране, где мало кто владел языками, было найти не так-то просто, да и рассказывать хоть что-то о своем деле принц опасался.

В один из вечеров Амит пришел на премьеру в театр Сниткина, привычным взглядом обвел глазами ложи и партер, тяжело вздохнул, не обнаружив ожерелья в очередной раз, и уже решил, что дождавшись антракта, уйдет, как вдруг его внимание привлекла появившееся на сцене прекрасная молодая женщина. Принц более уже не смотрел по сторонам, буквально пожирая глазами красавицу. Он влюбился с первого взгляда и дал себе слово непременно узнать, что это за женщина.

Сделать это оказалось не так уж и сложно. По окончанию спектакля принц прошел прямо к директору театра, отрекомендовался путешествующим английским дворянином и попросил господина Сниткина представить его примадонне.

Директор моментально распознал в глазах молодого человека пылкую страсть, а по кольцу на руке – немалые деньги, и рассудил, что знакомство это может принести пользу не только актрисе, но и всему театру. Очень часто влюбленные почитатели таланта и красоты актрис не спешили увозить последних с собой, а просто жертвовали театру весьма приличные суммы. Англичанин показался Сниткину относящимся именно к последней категории.

Так и произошло роковой знакомство принца Амита Рамачандра с примадонной Ариадной Любчинской.

ГЛАВА 13

Ариадна Любчинская не хуже директора Сниткина умела распознавать богатство мужчины с первого взгляда, а может быть, даже и лучше. Вот только она сильно сомневалась, что представленный ей Ефимом Петровичем английский путешественник Томас Канингем был и в самом деле англичанином. Молодой человек был красив, но красота его была слишком экзотичной для уроженца туманного Альбиона. Тем не менее актриса выразила полное согласие на приглашение поужинать.

Принц Амит же забыл обо всем на свете, кроме красавицы Ариадны. Он повез ее в самый шикарный ресторан и позволил заказывать все, что она пожелает. А потом принялся расспрашивать ее. Принца интересовало все. Однако Любчинская не спешила откровенничать, отделываясь туманными намеками. Она совершенно не собиралась открывать свое настоящее прошлое первому встречному, как бы привлекателен он ни был. Вместо ответов актриса принялась сама задавать вопросы, надеясь подтвердить свое догадку об ином месте рождения молодого человека, нежели то, которое он сам назвал.

Но Амиту не составило труда поддерживать свою легенду. Принц достаточно долго прожил в Англии и часто бывал в поместьях своих друзей, чтобы удовлетворить любопытство дамы и не попасть впросак. Хотя, по правде сказать, чем дольше он рассказывал, тем больше ему хотелось открыть Ариадне правду. Любовь вспыхнула слишком ярким светом в сердце принца, чтобы позволить лжи омрачать грязной тенью начинающиеся отношения с прекрасной Ариадной.

После ужина Амит отвез актрису домой, а сам отправился в свой гостиничный номер, где и провел всю ночь без сна. К утру он так далеко ушел в своих мечтах, что видел уже русскую красавицу своей женой и царицей Чандрапура. Едва дождавшись полудня, принц вооружился огромным букетом роз и отправился к Ариадне.

Цветы актриса приняла, но это ее нисколько не порадовало. Она надеялась на гораздо более весомое подношение от иностранного воздыхателя. Вчерашний его рассказ об Англии убедил ее, что молодой человек действительно родом оттуда, актриса только решила непременно узнать, почему у него совсем не английская внешность.

Принц же не очень себе представлял, как ему следует обращаться с русской женщиной, так как опыта в делах подобного рода он приобрести еще не успел – все его время поглощали поиски ожерелья. Его посещала мысль, что женщины всех народов одинаково должны любить цветы, сладости и украшения, поэтому он пришел с букетов и пригласил Ариадну в кондитерскую.

К его разочарованию, актриса осталась равнодушной как к цветам, так и к сладостям. Хотя она и делала вид, что довольна, но не слишком старалась при этом. Это немного огорчило принца, впрочем, он и не подумал обвинить Любчинскую в меркантильности даже мысленно – его возлюбленная была выше подозрений! А Ариадна вяло ковыряла ложечкой пирожное и злилась на мальчишку за эти глупости, думая, как бы подтолкнуть его в нужном направлении.

Через пару недель регулярных встреч, обедов и ужинов, принц и Любчинская одновременно пришли к выводу, что их отношения зашли в тупик. Правда, выходы из этого тупика они видели совершенно различные.

Амит наконец-то на некоторое время вырвался из тумана влюбленности и вспомнил, с какой целью он находится в Россия. Вспомнив же, решил, что его возлюбленная заслуживает полной откровенности и может стать для него прекрасной помощницей. Ведь она запросто может знать даму, которой принадлежит ожерелье.

Любчинская же поняла, что только напрасно теряет время с юным англичанином, который от нее ничего, правда, не требовал, но и, тем самым, не давал повода попросить подарков более стоящих, чем цветы. Актриса решила подтолкнуть Канингема, показав, что тоже влюблена в него, а потом посетовав на бедственное свое положение.

Эту роль Любчинская при следующей встрече разыграла как по нотам. Она встретила молодого человека в самом соблазнительном из своих нарядов, откровенность которого была почти за рамками приличий. Отказавшись от очередного приглашения пообедать, актриса усадила Канингема рядом с собой на диван и, изобразив на прекрасном лице крайнюю степень смущения, заговорила срывающимся от волнения голосом. Практически обнаженная грудь ее при этом вздымалась самым соблазнительным образом в непосредственной близости от глаз принца, к чему он, безусловно, не мог остаться равнодушным, как всякий нормальный мужчина, влюбленный до безумия.

– Дорогой мой Томас, видя ваши искренние ко мне чувства и вашу робость, я решилась признаться вам, что расположена к вам гораздо более, чем показывала до этого. Могу ли я надеяться, что своим откровенным признанием не заслужу вашего презрения, что вы не оттолкнете меня? – и она вскинула ресницы и посмотрела на своего визави самым трепетным и страстным взглядом, на который только была способна.

Разумеется, влюбленный принц, сам готовящийся сделать не менее страстное признание, принял весь этот спектакль за чистую монету.

– Ариадна, как я могу подумать такое, когда вы своими словами сделали меня счастливейшим из смертных! – воскликнул он, беря руку актрисы и прижимая к сердцу.

– Ах, не смейтесь над бедной девушкой, – опустила глаза Любчинская в притворном смущении. – Ваши слова не могут быть правдой, ведь вы богаты, а я простая актриса… – тут голос ее задрожал.

Принц потерял всякую осторожность после этих трогательных слов.

– Ты станешь царицей! Я осыплю тебя драгоценностями, чтобы они стали достойной оправой твоей красоте! – далее принц от волнения перешел на свой родной язык.

Слова о драгоценностях очень понравились Ариадне, «царицу» она списала на восторженность Канингема, а вот непонятное бормотание слегка ее напугало, пока она не вспомнила, что это может быть язык индийской матушки молодого человека. Но когда он слегка успокоился и принялся выкладывать ей всю правду о себе, Любчинская просто не могла поверить в реальность происходящего. Она потребовала доказательств, которые Амит – теперь актриса знала подлинное имя своего поклонника – поклялся тут же ей предоставить.

Вместе они поехали в гостиницу на Неглинке, где принц показал Любчинской все свои документы и ожерелье. Волей-неволей примадонне пришлось признать, что в нее действительно влюбился принц, жаждущий сделать ее своей женой. Ариадна сделала вид, что поглощена рассматриванием ожерелья, а сама обдумывала все услышанное. О нет, у нее не закружилась голова от блистательных перспектив! Она, конечно, очень любила деньги, но вовсе не желала ехать в отдаленное индийское княжество и рожать там наследников, вышивая мужи кушаки в паузах между родами. Более денег Любчинская любила славу. Она мечтала блистать на лучших сценах Европы. Но говорить правду принцу она не стала.

Хитрая актриса прикинулась влюбленной и очарованной, согласной последовать за своим избранником хоть на край света. А в знак их нерушимой любви попросила его купить ей что-нибудь на память. Амит не возражал против подарка, Любчинская возликовала, но рано. Оказалось, что принц не возражал только в принципе. На деле он признался своей возлюбленной, что у него при себе нет таких денег, чтобы купить ей достойное украшение, но пообещал, что, как только они окажутся у него на родине, все сокровища княжества окажутся у ее ног.

Такой вариант Любчинскую совершенно не устраивал. Тогда она спросила Амита, можно ли ей заказать себе новые платья для путешествия? Ведь она теперь невеста принца, а, значит, должна будет в дороге выглядеть соответственно. В этом принц ей не отказал. Так был сделан заказ у мадам Роше, который Амит и оплатил.

Но новых тряпок Ариадне было мало, она считала, что сможет вытянуть из принца гораздо больше. Особенно ей хотелось заполучить ожерелье. Когда же она прозрачно намекнула Амиту, что «эта вещица» вполне может стать его свадебным подарком, принц погрустнел и рассказал ей всю историю ожерелья и цель своего приезда в Россию.

Любчинская слушала очень внимательно, признавая, что план Амита был весьма хорош. И тут она уловила нечто, что могло ей помочь использовать молодого человека, ничего не знающего о России, и обогатиться за его счет, а потом сбежать в Европу, оставив принца ни с чем.

Актриса прикинулась крайне заинтересованной в вере будущего мужа и принялась у него подробно выпытывать все о богине Уме, покровительнице его княжества. Постепенно в ее голове созрел коварный план. Любчинская уверила Амита, что один он никак не сможет получить ожерелье, а она ему может помочь.

Через неделю Ариадна уже доподлинно выяснила, что драгоценность принадлежит Арине Семеновне Соловец, бедная компаньонка которой Дашенька Беретова была завзятой театралкой и страстной поклонницей Любчинской. Использовать восторженную девицу было проще простого. Было еще несколько знакомых актрисе девиц такого же экзальтированного характера, которых та намеревалась использовать.

Завоевав безграничное доверие Амита, Любчинская уговорила его заплатать сторожу особнячка, где она устроила алтарь поклонения Уме. Все это актриса объясняла влюбленному принцу тем, что она хочет как следует подготовиться к приезду в Чандрапур, чтобы достойно предстать перед отцом принца и ликом богини. Амит верил ей безоговорочно и оплачивал все ее счета, каковые еще не перешли разумных пределов, так как драгоценностей она не покупала. Ему не разу не пришло в голову поинтересоваться, а за что он, собственно, платит? А зря.

Актриса при каждой встрече рассказывала принцу несуществующие подробности своих подготовительных бесед с генеральшей по поводу обмена ожерелий. Амит немного удивлялся, что дела двигаются так медленно, но Любчинская отговаривалась тем, что он просто не знает здешних обычаев.

Принц так и пребывал в полной уверенности, что в скором времени покинет Россию не только вместе с драгоценной реликвией, но и с самой прекрасной невестой на свете, которая, к тому же, жаждет приять его веру. Она даже выпросила у него статуэтку Умы, якобы для того, чтобы полнее проникнуться во время молитвы духом богини.

Пять дней назад Любчинская попросила у принца ожерелье, сказав, что генеральша согласна на обмен, но требует экспертизы ювелиров, которая будет проводиться достаточно долго. И снова принц поверил, не ожидая подвохов от любимой. Как раз к тому времени, когда, по словам актрисы, должно было завершиться дело с ожерельем, также должен был быть закончен ее дорожный гардероб. Амит дал денег актрисе, чтобы она купила билеты для скорейшего отъезда. Она с радостью согласилась позаботиться и об этом, понимая, как трудно принцу, не знавшему русского языка.

Но через два дня Любчинская пришла в гостиницу к Амиту, пребывая в страшном волнении. Амит встревожился, но Ариадна его успокоила. Она сказала, что у нее есть любимая служанка, которая не хочет расставаться с госпожей и ради этого готова так же принять веру принца. Амит умилился подобной преданности, найдя ее очень похвальной. У него не нашлось никаких возражений против того, чтобы взять девушку с собой. Разумеется, ведь молодой даме в путешествии просто необходима служанка!

Тогда Любчинская потребовала, чтобы Амит срочно пошел с ней в «их маленький храм» где дожидается ее служанка, и провел там обряд поклонения богине. Принца удивило это требование и он спросил, зачем нужна такая спешка. Однако Ариадна настаивала, уверяя, что для служанки это просто необходимо и она искренне хочет этого. Да и ей самой, как невесте индийского принца, не к лицу иметь доверенную служанку-иноверку. Амита так обрадовало, что его любимая столь искренне поклоняется Уме, что он более не стал возражать.

Они поехали в «храм», где принц облачился в подходящую одежду и прочел необходимые мантры, а потом дал девушке пищу, благословенную богиней. Ариадна сказала, что приготовила ее сама. Сомневаться в правдивости ее слов принц не привык, поэтому очень удивился, когда благословляемая девушка впала в транс, доступный только храмовым жрицам-деваки. Любчинская же объяснила это тем, что ее служанка уже успела полюбить богиню и готова была увидеться с ней. В Чандрапуре бывали подобные случаи религиозного экстаза, поэтому Амит успокоился, вынес девушку из «храма» и постарался уложить поудобнее, хотя немного заколебался, когда Ариадна предложила ему оставить девушку одну и удалиться. Ему это показалось неправильным.

Но актриса уверила принца, что ее служанка вскорости проснется и сама доберется домой. А им уже пора возвращаться, так как уже стемнело. Да и кто может обидеть служанку, когда в этот дом никто не заглядывает, да и дворник скоро вернется на свой пост. Он-то и проводит девушку до извозчика.

… Печально улыбнувшись, принц закончил свою долгую повесть:

– До вашего визита я и не догадывался, что Ариадна меня так зло обманывает.

– Да, сударь, – крякнул Никита Сергеевич. – История ваша настолько фантастическая, что в нее трудно поверить!

– Чтобы развеять все ваши сомнения в моей невиновности, я покажу вам свои документы, – гордо выпрямившись, ответил принц и направился к секретеру. Оттуда он достал резную шкатулку, отпер ее ключиком, который снял с шеи, и протянул Карозиным пачку документов.

Профессор и его жена изучили бумаги Амита самым серьезным и придирчивым образом и вынуждены были признать их подлинность, рано как и правдивость самого принца Рамачандра. Некоторое время они молчали, пытаясь осознать все, что произошло и поставило их версию с ног на голову.

– Вы обещали рассказать мне, что вам известно об Ариадне, – напомнил Амит, прервав затянувшееся молчание.

– Да-да, конечно, ваше высочество, – опомнилась Катенька, обращаясь к принцу положенным образом, и принялась в который раз уже рассказывать о своих приключениях и трагических событиях, которым стала свидетельницей.

Когда она дошла до рассказа о тайнике, принц перебил ее:

– Сударыня, а вы забрали статуэтку?

– Нет, я взяла только ожерелье, ведь именно оно было целью моих поисков, я не воровка и чужого брать не привыкла. А ожерелье я взяла, так как была уверена, что она принадлежит генеральше. Ведь я не знала, что это было ваше ожерелье, а не ее. Вы позволите мне продолжать?

Через несколько минут Катенька закончила, а бедный принц, не стесняясь, плакал над судьбой несчастной Вареньки, которую отравил своими руками, хоть и не знал об этом.

– Не плачьте, ваше высочество, – попытался успокоить принца Никита Сергеевич. – Вам сейчас не плакать надо, а разыскивать эту негодяйку Любчинскую!

Амита передернуло, когда профессор назвал актрису негодяйкой. Его впечатления были слишком свежи, чтобы он мог вот так, одним махом, вырвать Ариадну из своего сердца. Но он тут же взял себя в руки:

– Вы правы, сударь, у нее ведь в руках ожерелье богини! Не для этого я объездил пол-мира, чтобы стать сообщником краж и убежать с позором на родину! Прошу вас, поедемте вместе со мной к… ней. Боюсь, что она сумеет меня разжалобить, я слишком сильно ее любил.

Карозины согласились. Вернее, согласилась Катенька, а бедный Никита Сергеевич был вынужден принять это решение, хотя бедный его желудок, терзаемый голодом, яростно протестовал против подобных нарушений режима и его, желудка, священных прав на пищу.

Подъехав к дому, где квартировала актриса, Катенька и принц попросили Никиту Сергеевича пойти первым, объясняя, что его Любчинская не знает, а поэтому пустит, если он скажется ее поклонником, а они поднимутся к ней позже. Профессору Карозину пришлось согласиться, хотя, будь его воля, он просто обратился бы в полицию. Однако он вернулся, не успев зайти. Привратник сказал профессору, что актриса съехала нынче, уже, почитай, часа как три, а куда, – не докладывалась.

Домоправитель также оказался в полном неведении о том, куда могла направиться Любчинская. Оставалась одна надежда – съездить в театр и расспросить Сниткина. Но тут запротестовал Никита Сергеевич, у которого от голода и треволнений разболелась голова.

– Послушай, ангел мой, это тебе сил не занимать с твоей увлеченностью, а я уже с ног валюсь! Почитай с самого утра маковой росинки во рту не было! Ты ведь меня прямо перед обедом вытащила, а я уже тогда голодный был! – затем, перейдя на английский, профессор обратился к принцу: – Ваше высочество, давайте предоставим моей дражайшей супруге разбираться с театральным директором, она с этим прекрасно справится и без нас. А мы с вами отправимся в ресторан и пообедаем. Катерина Дмитриевна к нам потом присоединится. А если вы окажете нам честь, то я с радостью приглашу вас на обед к нам домой. Я, знаете ли, не любитель ресторанной пищи, от нее изжога случается! А вот кухарка наша, Груня, замечательные пироги приготовляет, надо вам сказать.

– Я нахожу ваше предложение весьма разумным, пусть Катерина Дмитриевна едет одна. И сочту за честь принять ваше приглашение, хотя аппетита у меня сейчас нет никакого, как вы можете догадаться.

– Э, ваше высочество! Обед, это такое дело, которым нельзя пренебрегать. Как говаривал мой покойный дед: война войной, а обед по распорядку!

– Сейчас вы напомнили мне моего советника, – усмехнулся принц, и мужчины отправились в дом Карозиных.

Катенька же велела извозчику отвезти себя к театру Сниткина. Приехав, она тот час же прошла к Ефиму Петровичу.

– Кого я вижу! – радостно приветствовал ее Сниткин. – Дражайшая Катерина Дмитриевна! Душевно рад вас видеть! Как здоровье Никиты, супруга вашего? Я все жду, когда мы с вами вместе поужинаем, я не забыл вашего обещания! А как продвигается ваш домашний спектакль? Пригласите меня?

Сниткин мог бы еще полчаса без умолку трепаться, но Катенька прервала его словоизвержения:

– Ефим Петрович, драгоценный вы мой, я к вам по весьма важному делу. Не скажете ли вы, куда уехала Любчинская?

– А зачем она вам? – удивился Сниткин. – Я сам в вашем распоряжении!

– Это замечательно, но я дала ей прочесть свою пьесу, а она забыла мне ее вернуть! И теперь я прямо в отчаянии! – на ходу сымпровизировала Катенька.

– Ах, пьесу! Ну, скажу я вам, Катерина Дмитриевна, вы просто кладезь талантов! И как это Никите удалось отхватить такое сокровище?

– Ефим Петрович! Ну так куда же уехала ваша примадонна? Ведь не могла она не поставить в известность директора театра?

– Госпожа Любчинская пожаловалась мне вчера на меланхолию и попросилась на отдых в деревню. Я ее долго пытался разубедить. Посудите сами, как театру без примадонны, на ней же весь репертуар держится! Но нет! Не могу, говорит, устала, говорит, надо, говорит, отдохнуть! Пришлось отпустить. А куда деваться? Актриса, натура тонкая, возвышенная… Но я ее заставил пообещать, что она вернется не позже, чем через неделю! Так что вам незачем волноваться – вернется, и заберете свою пьесу!

– Ах нет, Ефим Петрович! Это будет слишком поздно! Нам же роли учить надо. Пасха-то уже на носу! А еще репетировать, костюмы подбирать… Мне никак не успеть через неделю! Умоляю, скажите, куда она поехала? Я человека за пьесой пошлю.

– Вот ведь вы какая неугомонная! Знаю, что в деревню, а в какую? Бог ее знает, не упомню! Говорила она как-то, что есть у нее дом в деревне, в наследство от матери покойной остался, а вот где – простите великодушно – не помню.

– Какая жалость, Ефим Петрович, какая жалость! А может быть, кто-нибудь в театре знает?

– Увы, Катерина Дмитриевна, примадонны редко имеют друзей среди актеров, и госпожа Любчинская – не исключение! Я уверен, что она, кроме меня, никому ничего не сказала. Вот разве что…

– Ну?! – с надеждой воскликнула Катенька, которая уже начала отчаиваться.

Сниткин слегка помялся.

– Дело-то слишком деликатное… Но, так и быть, вам скажу. У нее есть поклонник, английский путешественник Томас Канингем, он на Неглинке проживает. Вот он знает обязательно, если, конечно, она вместе с ним не уехала.

Вот теперь можно было смело отчаиваться – все ниточки оборваны. Катеньке все-таки хватило сил любезно поблагодарить Сниткина и распрощаться с ним, пообещав непременно пригласить на свой спектакль.

Домой Катенька вернулась, совершенно упав духом, и лишь обреченно покачала головой в ответ на вопросительный взгляд ожидавших ее мужчин.

ГЛАВА 14

Профессор чуть ли не силой усадил жену за стол, заставляя хоть немного поесть. Расстроенная женщина выло ковырялась в своей тарелке, думая, что же еще можно сделать, чтобы отыскать сбежавшую Любчинскую. Катенька не очень-то верила, что действительно поехала в деревню, да если это и действительно правда, то как угадать, в какую? Деревень-то под Москвой сколько!

– Ваше высочество, – с надеждой обратилась она к Амиту. – Постарайтесь вспомнить, может быть, Любчинская говорила вам что-то домике в деревне?

– Нет, сударыня, – покачал головой удрученный принц. – Для этого она была слишком хитра. Но я чувствую, что она еще не уехала далеко, что-то подсказывает мне: ожерелье близко и мы можем его найти. И я прошу вас, оставить церемонии, я в вашей стране не официально, а вы мне так помогли. Называйте меня просто по имени.

Катенька согласно кивнула и удивленно посмотрела на Принца: тот действительно был убежден в своих словах и снова обрел решимость продолжать поиски. Молодая женщина вздохнула, ей-то уже все казалось бессмысленным. Однако она заставила себя думать, прокручивая в голове все события, произошедшие с того самого вторника, когда Никита Сергеевич ввязался в пари. Постепенно перед глазами Катеньки разворачивались картины всех ее приключений, когда она дошла до последнего обыска тайника и вспомнила несчастную Вареньку, Дашу и коробку с наркотиком, ее осенило:

– Сударь, помните, я рассказала вам о содержимом тайника. Как вы думаете, откуда у Любчинское было такое количество наркотика? Вы не привозили с собой это зелье?

– Нет, сударыня, – покачал головой Амит. – Я могу предположить, что у вас могло сложиться превратное представление о нашей религии, но смесь наркотиков употребляли только таги, простые же верующие никогда не прибегали к подобным средствам, чтобы обращаться к богам…

Принц немного помолчал, а потом как будто что-то вспомнил:

– Постойте! Я помню, что оплачивал счет Ариадны от какого-то аптекаря! Не может ли это стать зацепкой?

– Ну конечно! – в возбуждении вскочила Катенька. – Пакетик от яда! Там стояло название аптеки. Если Любчинская там же приобретала и наркотик, то аптекарь должен был быть с ней в сговоре. Ведь одно дело: купить крошечную порцию для облегчения страданий при переломе там, или еще зачем… Но такое количество! А в то, что Любчинская сама постоянно употребляла эту отраву, я поверить никак не могу. Слишком она трезвомыслящая особа! Она купила все это только тогда, когда вы невольно натолкнули ее придумать тот чудовищный план! Мне кажется, что она не только талантливая актриса, в чем я не могу ее отказать, но еще и обладает определенным воздействием на людей. Иначе очень трудно понять, как ей удалось втянуть в это дело столько девушек за такой короткий срок.

– Так что же мы сидим! – воскликнул Карозин. Он был сыт и готов к новым подвигам, урчащий желудок теперь не мешал профессору проявить твердость духа, а энтузиазм супруги подталкивал к несвойственным для него авантюрам. – Где этот злополучный пакетик?

Катенька вскочила со стула и метнулась в гостиную, где лежала умирающая Варя. Женщина окинула комнату взглядом пытаясь восстановить в памяти события того страшного дня, чтобы вспомнить, куда она девала пакетик из-под мышьяка, который вынула из руки мертвой горничной. Постепенно она вспомнила, что положила его в карман своего платья. Катенька побежала к своему гардеробу, боясь в душе, что ее служанка чистила платье и выкинула бумажку, посчитав ее ненужной.

Слава Богу, пакетик оказался на месте. Впервые в жизни Катеньку порадовала нерасторопность служанке. Она поспешила обратно в столовую, победно неся в крепко стиснутой руке желтоватую бумажку с неприятной эмблемой. В душе ее снова поселилась уверенность, что они доведут это дело до конца.

«Аптека Мульчинского на Сретенке», – прочел Карозин адрес с пакетика.

– Ну что, едем? – поднял он глаза на жену и принца, потом немного задумался, глядя невидящими глазами на надпись. – Мульчинский, Мульчинский… – повторял он в задумчивости.

– Никита, ты что стоишь, мы же решили ехать, пока еще не поздно. Ты что, знаешь этого аптекаря? – Катенька выжидающе смотрела на мужа.

– Да нет, душа моя, не знаю… Но ты понимаешь, это дело такое запутанное, что я поневоле пытаюсь углядеть в нем хоть какие-то логические закономерности… – профессор вспомнил о принце и перешел на английский. – Простите сударь, я вот тут подумал, что этот аптекарь запросто может отпереться, и мы с ним ничего сделать не сможем. А его фамилия кажется мне какой-то странной… прямо инверсия какая-то…

– Что ты имеешь в виду, Никита? – обеспокоилась Катенька.

– Ну разве ты не заметила: Мульчинский, Любчинский, Любчинская…

– Боже мой! А ведь и в самом деле похоже! Ты думаешь, что он ее родственник, но сменил фамилию?

– Да за чем ему? Ну подумай: какое кому дело до фамилии аптекаря, а вот фамилия актрисы, добивающейся славы – совсем другое дело!

– Так ты полагаешь…

– Полагаю. И даже более того… – профессор оборвал сам себе и обратился к принцу, который во все глаза смотрел на рассуждающего профессора. – Вы знаете, сударь, я по роду своих занятий не привык делать скоропалительных выводов, пока не подкреплю их стройной системой строгих доказательств. Но иногда поиск решения происходит интуитивно, с помощью озарения. И тогда доказательства находятся довольно быстро, так как решение выглядит настолько очевидным, что делается понятно сразу: оно верно. Считайте, что у меня сейчас случилось именно такое озарение. Я не так уж и много сделал для распутывания этого дела, но сейчас совершенно уверен в том, что этот аптекарь – родственник актрисы. И он – наш к ней ключ.

– Так едемте же! воскликнула Катенька, увлекая за собой мужа.

Взволнованная компания отправилась на Сретенку. Ехать решили все для большей внушительности. Дорогой обсуждали, как повести разговор, чтобы аптекарь не вздумал запираться и все рассказал. Профессор, уверенный в правоте своей догадки, настаивал, что следует сразу огорошить Мульчинского какой-нибудь фразой. Катенька слега в этом сомневалась, но все-таки решила на этот раз предоставить действовать мужу. Один Бог знает, а вдруг этот аптекарь решит, что Никита Сергеевич, это какой-нибудь чин из тайной полиции в штатском, испугается и сразу все выдаст.

Аптечка на Сретенке располагалась на первом этаже довольно нового дома по соседству с модной кондитерской. Катенька про себя улыбнулась, подумав, что это весьма удобно: перекушал сладостей, так вот-с, извольте здоровьице поправить! Потом она подумала, что вряд ли Любчинская сама стряпала те «конфеты», которыми потчевала легковерных девиц, – актриса не производила впечатление умелой домохозяйки. Так что потом можно будет и кондитера расспросить: не исключено, что он тоже замешан. Люди весьма слабы, а жадность – порок распространенный настолько, что встречается сплошь и рядом. К примеру, пообещала Любчинская тому же кондитеру в трое заплатить за работу, так он не только наркотик, он и что похуже в свои сладости готов будет напихать.

Когда Катенька и мужчины вошли в темноватое помещение аптеки, то на звук колокольчика, сопутствующий открыванию двери, из-за занавеси в глубине комнаты вышел к прилавку аптекарь. Это был довольно невзрачный пожилой человек, сутулый и близоруко щурящий глаза. Нос его, имеющий сизый оттенок, наводил на мыли о частых возлияниях.

– Чем могу служить, господа? – обратился он к вошедшим.

Профессор напустил на себя строгости и негромко, но жестко сказал:

– Советую вам закрыть ваше заведение. Нам предстоит весьма серьезный разговор. И от того, как вы ответите на мои вопросы, будет зависеть откроется ли ваше заведение снова.

В подслеповатых глазах аптекаря явно читался ужас. Он нетвердой походкой вышел из-за витрины и запер дверь, а потом жалким взглядом уставился на Карозина:

– Спрашивайте, ваше благородие, я так и знал, что все это добром не кончится…

Честно говоря, хоть Никита Сергеевич и рассчитывал припугнуть аптекаря, но такого сокрушительного эффекта всего лишь от первой фразы предположить никак не мог. Он откашлялся, собираясь с мыслями и снова обратился к поникшему Мульчинскому:

– Разговор у нас с вами ожидается долгий, нет ли у вас здесь места, где мы могли бы присесть?

– Идемте господа, – обреченно ответил аптекарь и поволокся за витрину.

Вся компания проследовала за ним. Катенька с нетерпением ждала продолжения, Карозин составлял в уме грозные фразы и лишь принц ничего не понимал, только чувствовал, что дело идет на лад. На всякий случай он придал своему лицу самый грозный вид, на который был только способен: вдруг профессору придет в голову как-то использовать и принца в беседе с этим жалким человеком, глядя на которого, принц никак не мог поверить, что тот состоит хоть в малейшей степени родства с прекрасной Ариадной.

За занавесью находилась крохотная комната, по стенам которой располагались шкафы, уставленные самыми разными склянками со всевозможными снадобьями. У подслеповатого оконца располагался стол с аптекарскими инструментами: весами, ступкой, ретортами разных размеров и спиртовкой. Поле стола имелся колченогий табурет, а между шкафами ютились стулья. Вся компания разместилась с грехом пополам.

– Нам известно все о вашей деятельности, – строго начал Никита. – Поэтому запираться не имеет смысла. Добровольное признание поможет вам рассчитывать на некоторое снисхождение.

– Спрашивайте, ваше благородие, я все расскажу, – окончательно понурился Мульчинский.

– Зачем актрисе Любчиской понадобилось столько наркотика и кем она вам доводится, что вы согласились приготовить для нее такое количество? Также, нас интересует – знали ли бы, что проданный вами мышьяк вышеупомянутой актрисе потребовался вовсе не для истребления крыс, а для убийства ни в чем не повинной девушки?

– Езус-Мария! – прошептал аптекарь. – Она дошла даже до этого… Моя дочь – убийца… – по щекам его потекли жалкие старческие слезы.

Никита Сергеевич и Катенька едва могли скрыть свое удивление, настолько в точку попал профессор своим предположением. Между тем аптекарь отер слезы, высморкался в клетчатый платок и заговорил путано и сбивчиво:

– Я все расскажу, все! Но я не знал, Бог свят, не знал, зачем ей все это. Я ей говорил, что она ввязалась в опасное дело, еще тогда, когда она в первый раз начала меня расспрашивать об опиуме и гашише. Я не хотел этого делать, но Дося меня заставила… Езус-Мария! Ну как такое получилось, что у меня выросла такая дочь! Отчего ей было не жить с мужем, зачем она уехала сюда!.. – аптекарь снова поник.

– Рассказывайте все по порядку, – Карозин строго посмотрел на аптекаря.

– Да-да, господа, теперь я понял, что давно должен был явиться к вам, чтобы остановить ее. Но, имейте снисхождение – все-таки дочь…

– Мы примем это во внимание, – сделал досадливую гримасу профессор. – Вы продолжайте, продолжайте. Весьма любопытно.

Мульчинский принялся рассказывать свою историю. Он был многословен как всякий старый человек, но заинтересовавшийся Карозин не перебивал его. Сорок лет назад, Якоб Мульчинский сын мелкопоместного польского дворянина прибыл в Россию в поисках лучшей доли. Двадцатилетнему юноше казалось, что в чужей стране, где его никто не знает он быстрее сможет добиться всего, о чем мечтал.

Однако его иллюзии довольно быстро развеялись: никто не спешил устраивать юношу без связей на хорошее место, а на взятки у него не было денег. Его скудные сбережения и так таяли достаточно быстро. Появившиеся у Якоба приятели с превеликим удовольствием обедали в трактирах за счет доверчивого поляка, обещая ему похлопотать перед влиятельными покровителями. Однако выполнять свое обещание никто не спешил. Нашелся только один мало-мальски приличный человек, который дал Мульчинскому дельный совет.

– Ты должен жениться, Яша, – сказал он поляку.

– О чем ты говоришь? Я сам с хлеба на квас перебиваюсь, а ты мне предлагаешь еще и жену на шею посадить!

– Ты глуп, Яша, – рассмеялся приятель. – Жениться надо с умом. В наше время женятся на приданом, а жена это только добавка к нему. Приятная или не очень, – это как повезет. Ты недурен собой, молод, обхождения знаешь. Вот и ищи себе невесту!

– Так где ж мне ее искать? – снова приуныл Мульчинский.

– О-хо-хох, – вздохнул приятель. – Все-то тебя учить надо. И чего ты к нам приехал, коли понятий у тебя о жизни ну никаких?

– Да сам теперь вижу, что зря. Но в чужой-то стране завсегда кажется лучше чем дома…

– Ну да, ну да, – покивал приятель, а потом выдал как будто это была самая великая мудрость всех времен и народов, причем именно его изобретения. – Хорошо, где нас нет, Яша. Ну да ладно, я тебе еще раз помогу. Есть тут один аптекарь, он помощника ищет… Не ершись! – воскликнул приятель, когда Мульчинский было захотел возразить, что эдакую неказистую должность он и сам сыскать бы мог. – Сам знаю, что служба плохонькая. Однако ты, Яша не подумал, что помощник аптекаря часто во всякие разные дома ходит, да тайные дамские поручения исполняет. Смекаешь, что к чему? Вот так и познакомишься с будущей невестой. А службу свою всегда сможешь объяснить неурядицами временного характера, а как женишься, так бросишь, пока хоть при деле будешь.

Здраво поразмышляв, Мульчинский решил, что приятель дело говорит, и согласился. Так началась его служба в аптеке. Неожиданно сам для себя, Якоб увлекся фармакопеей настолько, что чуть не забыл о цели своего устройства на это место. Хозяин же через полгода работы нового помощника стал настолько им доволен, что подумывал взять в дело со временем, а уж потом и своим наследником сделать. Своих-то детей у аптекаря Миркина не было, вот и привязался старик к работящему поляку.

Некоторое время спустя, Мульчинский познакомился-таки с весьма хорошенькой барышней, которая была не то чтобы богата, но и не бесприданница. Была Сонечка Козина сиротой и воспитывалась с тетушкой, которая являлась весьма чувствительной натурой и вечно мнила себя нездоровой. Эта самая тетушка была чуть ли не самой главной клиенткой аптеки.

Постепенно Якоб и Сонечка почувствовали взаимную симпатию, что было весьма не плохо в свете задуманной Мульчинским женитьбы на приданном. Тетушка не возражала, когда молодой человек стал захаживать к ним в дом уже не по поручениям аптекаря, а просто так, повидаться с Сонечкой. Марье Филипповне, а именно так тетушка и прозывалась, весьма понравился робкий обходительный молодой человек, который с таким сочувствием относился к ее мнимым хворостям и всегда находил какое-нибудь новое средство, чтобы утишить ее страдания.

Марья Филипповна рассуждала, что Мульчинский не такая уж плохая для ее Сонечки партия: молод, хорош собой, нравится девушке, обходителен, воспитан, да и род его не так уж плох. А что беден, так что с того? Сонечкиного приданого хватит им обоим на безбедную жизнь. Ведь в нем сразу видно человека трудолюбивого: ведь не гнушается в аптеке служить! так что не стоит опасаться, что он Сонечкино приданое промотает в первый же год.

Одним словом, когда Мульчинский пришел делать предложение, отказа он не встретил, а получил радостное благословение тетушки. Достаточно быстро справили скромную свадебку, и молодые отправились в деревню, где у Сонечки имелось небольшое именье, оставшееся от родителей и бывшее частью ее приданного. Мульчинский был на седьмом небе от счастья.

Счастливая жизнь супругов Мульчинских продолжалась без малого пять лет. Потом Сонечка родила дочку, которую назвали Евдокией. Счастливый отец, души нечаявший в долгожданном ребенке называл малышку на польский манер Досей. Это имя дочь Мульчинского люто возненавидела, когда выросла.

Евдокия росла очень избалованной и капризной. К двенадцати годам стало ясно, что она вырастет потрясающей красавицей, так при рождении получила все лучшее и от отца, и от матери. Но характер ее был далек от совершенства. Она была хитрой, скрытной и злопамятной, не прощала никому даже малейших обид, а обижалась очень легко. Сонечка, здоровье коей к этому времени сильно пошатнулась, не имела никакого влияния на дочь, а Мульчинский закрывал глаза на все проделки своей обожаемой малютки.

Когда Евдокии исполнилось пятнадцать, умерла тетушка ее матери, оставив свой дом Евдокии. Марья Филипповна пару раз приезжала в имение Мульчинских и очень полюбила девочку. Она даже пыталась уговорить Сонечку и Якоба отдать ей девочку на воспитание, но Мульчинский и слышать не хотел о том, чтобы расстаться со своим сокровищем. Евдокии было десять лет, когда отец ее окончательно отказался отпустить дочь в Москву к Марье Филипповне. Девочка промолчала, но затаила на отца в душе зло, хотя это был единственный раз, когда ей не удалось настоять на своем.

После смерти Марьи Филипповны, Евдокия снова стала уговаривать отца перебраться в Москву. Девочка ненавидела деревню всем своим не по-детски жестоким сердечком. Но отец снова отказался, ссылаясь на плохое здоровье матери, которой полезнее жить в дали от города. Теперь девочка возненавидела и мать, нездоровье которой вынуждало ее жить в деревне.

На свое шестнадцатилетие Евдокия упросила отца повезти ее в Москву, чтобы купить новых платьев. Скрепя сердце, тот согласился, хотя страшно не хотел оставлять совсем расхворавшуюся Сонечку. Но дочь так просила, так умоляла его, что он сдался. Перед отъездом Мульчинский оставил жене все необходимые лекарства, отдав горничной самый строгие распоряжения.

Через три дня отец и дочь вернулись из Первопрестольной, но Сонечку в живых не застали. Сраженный горем Якоб, пытаясь выяснить, как такое могло произойти, обнаружил, что на столике с лекарством стоит совершенно другая склянка, вместо оставленных им сердечных капель. Испуганная горничная, к которой приступил с допросом хозяин, Богом клялась, что ничего по своему почину не меняла, что все делала, как барин велел.

После похорон жены Якоб впал в чернейшую меланхолию и принялся заливать горе вином. В один из таких дней к нему пришла дочь, но она вовсе не собиралась утешать отца.

– Папенька, – сказала она, – давайте уедем отсюда в Москву. Теперь нас тут ничего не держит.

Мульчинский ужаснулся таким словам дочери:

– Дося, как ты такое можешь говорить! Ведь здесь же все напоминает о твоей маменьке, моей дорогой Сонечке…

– Вот именно, – подтвердила Евдокия жестко, поморщившись от ненавистного обращения. – Все напоминает о том, как вы убили маменьку своей небрежностью.

– Что ты говоришь, Дося? – воскликнул Мульчинский, сразу протрезвев от ужаса.

– Да, – повторила Евдокия. – Вы ее убили, перепутав лекарства. Вы всегда очень небрежны, потому что витаете в облаках. Вы даже не замечаете, что я уже выросла и мне надобно думать о будущем. Вы держите меня в этой дыре, когда мы можем прекрасно жить в Москве.

Сраженный такими словами дочери, Мульчинский заплакал. В его затуманенном винными парами мозгу прочно укрепилась мысль, что он действительно убил свою жену. С этого дня он сломался и позволил дочери делать все, что она хочет.

Они переехали в Москву, и через год Евдокия поняла, что самое лучшее, что ей светит – это мало-мальски пристойное замужество и все. На блестящую партию она рассчитывать не могла, даже при все своей красоте, так как была не слишком богата, а, посему, роскошные балы были для нее недосягаемы. Несмотря на свою юность, Евдокия обладала чрезвычайно расчетливым и деятельным умом. Ей хотелось непременно стать богатой, но более ей хотелось славы.

Отец ее, чтобы окончательно не спиться, занялся тем, чем занимался в молодости: открыл аптеку. Там среди склянок и порошков, готовя примочки и пилюли, он мог забыться. Через некоторое время Евдокия уговорила отца продать дом и снять меньших размеров квартиру. Сам Якоб почти перестал возвращаться домой, почти поселившись в своей аптеке. Поэтому он страшно удивился, когда однажды Евдокия явилась к нему сама в роскошном туалете и заявила, что стала актрисой, а вслед за тем потребовала, чтобы он никогда не заявлялся домой без предупреждения и называл ее отныне Ариадной Любчинской. Дескать, это имя гораздо больше подходит для сцены, чем Евдокия Мульчинская, дочь аптекаря.

Театральная карьера новоявленной Ариадны Любчинской развивалась не так, как она полагала. Никто не спешил давать главных ролей юной дебютантке, а вот соблазнить ее пытались постоянно. Через некоторое время она поняла, что ей необходим серьезный покровитель. Она наметила себе жертву и сумела добиться своего, дорого продав свою невинность. К отцу она заходила крайне редко, лишь когда ей требовались снадобья определенного рода. Якоб сначала пытался образумить дочь, уговорить ее вернуться в деревню, остепениться и выйти замуж, родить ему внуков. Но она только фыркала в ответ, говоря, что если он так этого желает, то может сам отправляться в свою деревню. Но этого Якоб сделать не мог, так как живя в Москве, мог хоть изредка видеть свою дочь.

С того, момента, как Ариадна нашла себе покровителя, ее актерская карьера начала постепенно идти в гору. Но все шло слишком медленно. Она начала менять богатых любовников, пытаясь уговорить каждого из них отвезти ее в Европу. Однако желающих выполнить этот ее каприз никак не находилось. Такое положение страшно злило Любчинскую, она чувствовала, что молодость ее проходит и с ужасом разглядывала свое лицо в зеркале, ища признаки неминуемого увядания.

Как-то она попыталась уговорить отца продать имение, но на этот раз он уперся и отказался наотрез даже тогда, когда дочь пригрозила ему, что обратится в полицию и расскажет о том, что он убил свою жену. Так ничего и не добившись, она была вынуждена уйти, хлопнув напоследок дверью.

И вот, около месяца назад, Любчинская снова появилась у своего отца с просьбой о наркотиках. Весь его испуг, все уговоры не подействовали, поэтому аптекарю ничего не оставалось, как выполнить, все, что она попросила. Потом был пакетик мышьяка…

ГЛАВА 15

Печальная повесть несчастного аптекаря была закончена. Никита Сергеевич, снова прочистил горло и сказал:

– Ну что ж, господин Мульчинский, вы были честны с нами, поэтому пока оставайтесь при своем деле, но не вздумайте никуда уезжать. Мы вас вызовем, когда понадобится. Да, и напомните мне, как называется эта ваша деревня?

– Дубово, у нас там такой милый домик, – ностальгически вздохнул аптекарь, понявший, что пока его в участок волочь не собираются. – Правда, я там уже столько лет не был. Наверное все пришло в ветхость и запустение…

Считая, что более здесь задерживаться не следует, Карозин подал знак принцу и Катеньке, что пора уходить. Все вместе они покинули аптеку, оставив Мульчинского сидеть с поникшей головой.

На улице уже наступали сумерки, но погода была располагала к прогулке – Катенька измаялась в душном аптечном закутке, пропитанном запахами лекарств. Принц измаялся не меньше ее, так как ко всему прочему почти ни слова не понял из длинного рассказа аптекаря. На его просьбу, передать содержание узнанного, Катенька любезно откликнулась согласием. Она вкратце поведала все Амиту, опустив ненужные и утомительные подробности. Когда она закончила говорить, профессор, весьма довольный собой и тем, как он справился с аптекарем, произнес:

– Ну что ж, полагаю, что сегодня уже поздно, чтобы отправляться в погоню за Любчинской, нам с вами потребно подумать, как мы будем действовать дальше. Сожалею, но мне придется быть завтра в университете, студенты, знаете ли… А вам, сударь, я бы тоже не рекомендовал ехать в это самое Дубово: с одним английским вы там ничего не узнаете. А Любчинская – дама решительная, к ней нужно будет подобраться осторожно.

– А я? – воскликнула Катенька.

– Ну тебя-то я одну и подавно не отпущу! Достаточно ты уже здесь набегалась.

– Но Никита, ведь нам нельзя медлить! Она может весьма не надолго задержаться в своем имении.

– Понимаю, и пока выхода не вижу, – признался Никита Сергеевич.

– Вспомнила! – вдруг воскликнула Катенька. – Я поеду с поручиком Давыдовым.

– С каким поручиком Давыдовым? – не понял Карозин.

– Ну как же, Никита Сергеевич, я же тебе о нем рассказывала. Владимир Николаевич Давыдов, поручик, жених пропавшей Даши Беретовой. Он весьма достойный молодой человек и не откажется помочь. К тому же ведь речь пойдет о жизни его невесты. Я уверена, что Любчинская забрала Дашу с собой: та слишком много знает, а убить ее актриса скорее всего не успела, или не решилась. Возможно, Любчинская еще как-то собирается использовать ее.

– Постой, Катенька, я вспомнила, ты говорила, что этот самый поручик разорвал свою помолвку с Дашей. Так с какой стати ему ввязываться в сомнительное приключение?

– А с такой, что он ее любит и искренне сожалеет о разрыве! Я уверена, что он с радостью согласится помочь, когда узнает, что Даша в опасности и что ее обманом завлекли в это гибельное дело.

– Ну хорошо-хорошо! – сдался профессор. – Ты меня убедила. Но я хотел бы сам переговорить с поручиком перед вашим отъездом.

– Тогда поедем к нему прямо сейчас. Я собираюсь завтра выехать достаточно рано, чтобы хотя бы засветло попасть в это самое Дубово. Надо будет расспросить прислугу: что-то я не припомню такой деревеньки.

Несчастный профессор осознал, что ему опять не светит быстро очутиться дома. Супруги распрощались с принцем, который выразил надежду на успех завтрашней Катенькиной поездки. Затем Карозин взял жену за локоток и решительно направился в сторону Арбатского переулка.

На их счастье поручик Давыдов оказался дома. Он был весьма обрадован появлением Катеньки и ее супруга, которого она сразу представила поручику, объяснив, что им необходимо срочно поговорить. Владимир Николаевич выразил горячее желание все узнать, как только понял, что речь пойдет о Даше. Сначала заговорила Катенька.

– Сударь, я узнала, что ваша бывшая невеста стала жертвой ловкой мошенницы и совершенно безжалостной женщины – актрисы Любчинской. Я предполагаю, что Любчинская увезла Дашу с собой в свое имение. Хуже всего, что, по всей видимости, бедную девушку приучили к смеси опиума и гашиша. Именно поэтому она так странно вела себя в последнее время. Ее руками Любчинская совершила преступление.

– Боже мой! – воскликнул Давыдов. – Где она? Я должен ее спасти! Я никогда не прощу себе, если Даша погибнет.

– Успокойтесь, сударь, – вмешался профессор. – Мы пришли к вам именно за тем, чтобы убедиться в том, что вам не безразлична судьба Даши. Теперь я вижу, что на вас можно положиться. Сейчас уже довольно поздно. Но я надеюсь, что вы согласитесь завтра сопровождать мою супругу в Дубово, где и может находиться Любчинская с вашей невестой. Мы сочли, что вам лучше будет поехать именно вдвоем, так как вы еще не знаете всех обстоятельств дела. Катерина Дмитриевна посвятит вас в подробности по дороге. Согласны ли вы с этим предложением.

– Разумеется, сударь, – пока говорил Карозин, поручик успел взять себя в руки, и теперь только биение жилки на виске выдавало его волнение. – вы хорошо все продумали, поэтому я в вашем распоряжении. Раполагайте мной, как сочтете нужным.

– Прекрасно, – удовлетворенно потер руки профессор, успокоенный на счет попутчика для Катеньки. – Завтра к восьми утра будьте готовы, а если это в ваших силах, постарайтесь разыскать извозчика, знающего дорогу в эту самую деревеньку.

– В этом нет необходимости, я сам прекрасно знаю дорогу. Наш полк проезжал мимо, возвращаясь с учений. Это было прошлой осенью, так что я прекрасно помню дорого.

– Прекрасно. Тогда заезжайте завтра за Катериной Дмитревной, а сейчас позвольте откланяться, так как день у нас был весьма насыщенный.

На следующий день ранним утром Катенька попрощалась с мужем, который перекрестил ее и пожелал удачи, села в коляску к поручику Давыдову и отбыла в Дубова, весьма надеясь, что этой поездкой наконец-то все завершится. А сам Никита Сергеевич отправился в университет, в очередной раз пытаясь вложить толику знаний в головы бесшабашных студиозусов. Сказать по правде, на сердце у профессора было весьма гнило. Отчего-то тревожные предчувствия никак не хотели покидать его. По дороге Карозин перебрал в голове, все, что мог, пытаясь успокоиться и уверить себя, что с Катенькой все будет в порядке, так как на этот раз она не кинулась очертя голову в очередную авантюру, а отправилась под защитой человека военного, имеющего при себе пистолет.

К обеду беспокойство Никиты Сергеевича возросло еще больше, хотя он прекрасно понимал, что супруга его и поручик едва ли доехали до деревеньки. Придя домой, он решил попробовать расспросить прислугу, где это самое Дубово находится. Оказалось, что кухарка Груня прекрасно знает деревеньку, так как у нее от туда родом свояченица, торгующая на рынке зеленью. До деревне этой было всего-навсего пару часов езды по тракту, а затем еще около часа по проселочной дороге.

Профессору подумалось, что в таком разе стоит ожидать Катеньку к вечеру домой. Это соображение слегка подняло ему дух, так что пообедал он с обычным своим аппетитом. Однако вечером Катенька не вернулась. Никита Сергеевич не находил себе места, поминутно вскакивал и подходил к окну: все ему мерещился стук копыт. Но каждый раз выяснялось, что у подъезда никого нет. Ближе к полуночи у Карозина разыгралась мигрень и он лег в постель. Но сон не шел. Никита Сергеевич ворочался с боку на бок, уговаривая себя, что дела у Катеньки и поручика могли обернуться так, что им пришлось заночевать и вернутся они утром. Однако сознание упорно рисовало ему картины одна страшнее другой.

Что бы отвлечься, профессор стал последовательно возводить в степень двойку, но упрямая цифра ускользала и корчила ему рожи, стоило только дойти до седьмой степени. Никита Сергеевич чертыхался и начинал сначала… Уснуть ему удалось только под утро, и то сон его был крайне тяжелым и обремененным кошмарами. Во сне Катенька билась, заживо замурованная в колодец, плакала и звала мужа. Лишь утренние лучи солнца избавили Карозина от мучений.

Он встал, оделся, впервые в жизни отказался от завтрака, потребовав лишь чашку крепчайшего кофе, залпом его проглотил, обжегся, закашлялся, чертыхаясь, и, мучимый головной болью и душевными терзаниями, поплелся в университет. Студенты во время лекций не узнавали Никиты Сергеевича, который был невероятно рассеян и дважды ошибся, доказывая теорему Абеля-Дирихле, что ранее никогда с ним не происходило.

Когда после лекций совершенно разбитый Карозин собрался домой, его остановил профессор Мальцев.

– Никита Сергеевич, передай нашу с супругой искреннюю благодарность Катерине Дмитриевне. Александра-то наша теперь стала словно ее подменили: тихая, покорная, у маменьки дом вести учится.

– Да-да, – рассеяно отозвался Карозин, совершенно не слыша Ивана Петровича.

– Никита Сергеевич? Никита Сергеевич, э, да что с тобой? Ты заболел что ли?

– Голова болит, сил нет…

– Так ты поезжай домой, тебя там супруга враз на ноги поставит.

– Да-да, Катенька, наверное, уже дома, – слегка оживился Карозин и, не попрощавшись, развернулся и пошел к ожидающим в этот час возле университета извозчикам.

– Ну дела, – протянул Мальцев, который так и не понял, что сегодня такое с Карозиным.

Всю дорогу до дома в сердце Никиты Сергеевича боролись надежда и отчаянье. Победило последнее, так как на вопрос профессора, не вернулась ли Катерина Дмитриевна, Данилыч ответил, что нет, барыня не возвращались. Единственное, что ждало Никиту Сергеевича, это записка от генеральши Арины с приглашением отобедать. Приглашение это было весьма некстати и Карозин хотел было уж послать Данилыча с извинением, но вдруг передумал, решив, что пусть уж генеральша его лучше своей болтовней изведет до полного помрачения рассудка, нежели он в одиночестве сам с ума сойдет от беспокойства.

Встречали Никиту Сергеевича и Арина Семеновна, и Данила Филиппович.

– Ну, господин Карозин, – радостно приветствовал профессора генерал, – дайте вас обнять! Признаться, я не верил, что вы найдете Аринино ожерелье! Извольте отобедать с нами в честь этого события. А где Катерина Дмитриевна?

– Она в отъезде, – промямлил Карозин, никак не ожидавший налететь еще и на генерала, чьи шумные восторги были профессору сейчас нужны так же, как цыганский хор на похоронах.

– Жаль, жаль. Ну да ладно, думаю, что не последний раз видимся: успею еще отблагодарить вашу супругу. Но, признаться, я только не понял, отчего вы не велели Арине сказать братцу, что выиграли пари, а?

От ответа на этот вопрос Карозина спасла генеральша:

– Я ж говорила тебе, Данила Филиппович: это Катерина Дмитриевна так задумала, чтоб молчать до самого последнего момента. Пусть братец мой, Виктор Семенович, думает, что выиграл, а я потом выйду эдак небрежно в ожерелье, то-то ему расстройство будет!

– Надо же, чего удумали! – рассмеялся генерал. – Ну, прошу к столу.

За обедом Никита Сергеевич вел себя, точно механизм. Он поддакивал лошадиным разговорам генерала и складывал в желудок все, что ему предлагала генеральша, без разбора. Данила Филиппович, как все военные, деликатностью не отличался, да и Карозина знал мало, поэтому странностей в его поведении не заметил. Однако Арина Семеновна, как дама более тонкая, поняла – что-то случилось.

Когда Карозин прощался уже, генеральша сказала мужу, что хочет что-то шепнуть профессору для Катерины Дмитриевны. Отведя Карозина в сторону, она спросила:

– Никита Сергеевич, что с вами? Вы сами на себя не похожи.

– Ах, Арина Семеновна, я уже с ума схожу. Катенька уехала с поручиком Давыдовым в имение Любчинской за вашим ожерельем и Дашей еще вчера утром, и до сих пор их нет. А до этого имения три часа езды от силы.

– С каким поручиком Давыдовым? – насторожилась генеральша.

– Да с тем самым, что был женихом Даши. Он ее и сейчас любит, хоть и разорвал с бедной девушкой помолвку, когда она впуталась во все это дело…

– Боже мой! – тихо ахнула генеральша. – Никита Сергеевич, вам нужно немедленно ехать за ними, слышите?

– Да-да, Арина Семеновна, прощайте, я еду сей же час!

Карозин помчался домой, втайне надеясь, что Катенька вернулась, и ехать никуда не придется. Но дома его дожидался принц, которого слуги пустили в гостиную, так как видели день назад вместе с хозяевами. Амит так же был не в себе от беспокойства.

– Сударь, немедленно едемте, дорогой все обговорим. Катенька в большой опасности! Вот только переоденусь в дорожное платье. Данилыч!.. Пошли кого-нибудь за извозчиком, я за Катериной Дмитриевной еду!

Через несколько минут мужчины уже сидели в коляске, и лошадь резво визжала, нахлестываемая извозчиком, которому пообещали, что же ежели господа засветло попадут в Дубово, то он получит двойную оплату за оба конца.

– Так что же случилось, господин профессор?

– Ох, сударь, в том-то и дело, что не знаю, но чую – что-то плохое с Катенькой! Иначе она уже дома была бы. Дубово-то близко совсем!

– Надо было все-таки мне одному ехать, это ведь только мое дело, – сокрушенно сказал Амит.

– Если бы! Спорил-то я, а Катенька уперлась, что должна довести дело до конца. Переспорить ее я все равно бы не смог. Ох, лучше бы я записку отослал на кафедру, да поехал с ней сам…

– Мы оба виноваты, сударь. Спрятались за спину хрупкой женщины, отправив ее одну.

– Пусть даже и не одну! – продолжал сокрушаться Карозин. – Поручик Давыдов производит на самом деле впечатление очень порядочного человека. Я когда утром их провожал, своими глазами видел у поручика пистолет. Неужто их там целая засада подстерегала?

– Мне так не кажется, господин профессор. Давайте попробуем рассуждать здраво. Не думаю, что Ариадна посвятила слишком много людей в это дело – с ними бы пришлось делиться, да и тайну сохранить тогда ей было бы сложнее. Мне видится другой вариант: поручик был вынужден отправиться в погоню, а Катерина Дмитриевна осталась в имении. Вы же говорили, что там должна быть еще какая-то девушка?

– Да, Дарья Ивановна Беретова, невеста поручика.

– Ну вот, наверное, ваша супруга с ней и осталась.

– Вашими бы устами, сударь, да мед пить, – с сомнением проговорил Карозин.

– Не отчаивайтесь раньше времени, господин профессор. Давайте надеяться на лучшее.

– Надежда дело хорошее, но, знаете, как у нас на Руси говорят? Надейся на лучшее, готовься к худшему.

– Хорошая поговорка, но у нас с вами слишком мало фактов, чтобы строить достоверные гипотезы, так что мы можем только напугать друг друга, а толку из этого выйдет немного.

– И тут вы правы. Но что же делать-то? Молчать? Так я тогда все равно буду беспокойством изводиться, а говорить, кроме как о Катеньке, я ни о чем не могу.

– Вот и расскажите мне о ней. И дорогу скоротаем, и вы успокоитесь на приятных воспоминаниях.

– Что ж, извольте, коли вам интересно…

ГЛАВА 16

Извозчик очень хотел получить обещанные деньги, поэтому довез господ со всей возможной поспешностью. Небольшая заминка вышла с поиском самого дома. Но тут какой-то мужик, везущий воз сена, указал профессору имение Мульчинских, так что к нужному дому они подъехали менее чем через три часа после отъезда из Москвы.

Как им вести себя, профессор и принц так и не договорились, решив положиться на импровизацию. Карозин же подумал, что, ежели в имении никого не окажется, кроме управителя, то он опять разыграет из себя важного чиновника. Именно этим ему и пришлось заниматься.

– Что угодно господам? – обратился к приехавшим пожилой благообразный мужичина.

– Скажи, любезный, – строго воспросил Карозин, – госпожа Любчинская здесь?

– Никак нет.

– Врешь, любезный. Мне доподлинно известно от ее отца, что она сюда направилась, так что советую не запираться.

– Свят крест, барин, нет ее здесь, – побожился слегка струхнувший мужик. – Была, да только пополудни нонче уехала.

– С кем уехала?

– С барином уехала.

– С каким?

– С военным.

– Чин какой, дубина?

– Поручик.

– Так, – протянул Никита Сергеевич, внутренне холодея. – Кто в доме?

– Барышня хворая. Ее барыня с собой привезла и велела заботиться до своего возвращения, лекарства оставила. Я к барышне дочку свою приставил, чтоб все исполняла.

– А больше никого нет?

– Только домочадцы мои: жена, сын старшой…

– Я тебя про господ спрашиваю, дубина! – чуть не кричал уже профессор, теряя голову от ужаса. Где же Катенька?!

– Никак нет, барин. Только барышня хворая.

– Веди нас к ней.

– Извольте, – поклонился управитель. – Только она не в себе.

– Я сам разберусь.

Карозин, прежде чем войти, обратился к извозчику:

– Ты дождись нас, любезный. Денег я еще добавлю.

Тот только кивнул, струхнувший от грозного тона, каким его наниматель разговаривал с управителем. Он уж и не рад был, что подрядился, но молчал.

Профессор и Амит прошли следом за управителем через весь дом в маленькую светелку, где лежала Даша. Девушка сильно осунулась и побледнела. Щеки запали, а вокруг глаз лежали черные тени.

– Господин профессор, ей постоянно дают опий. Прикажите срочно выбросить эти «лекарства» и поить девушку теплым молоком. Часа через два она придет в себя, – сказал принц, посмотрев на Дашу и понюхав склянку с микстурой.

– Я так и сделаю, но где же моя жена?

– А что говорит управитель?

Карозин пересказал принцу, что мужик утверждает, будто в доме никого нет, и что не видел никого, кроме Любчинской и поручика.

– Это очень странно. Ваша жена не могла пропасть дорогой. Значит, он врет. Нужно обыскать весь дом. Я останусь пока с девушкой, а вы приступайте к поискам.

Профессор отдал распоряжение принести для Даши молока и, позвав управителя с собой, пошел осматривать весь дом. Он обошел все комнаты, заглянул во все шкафы и сундуки, покрикивая на мужика, чтобы тот открывал замки, слазил на чердак, простучал подозрительные комнаты… Катенька нигде не было. Никита Сергеевич призадумался.

– Погреб в доме есть? – через несколько секунд обратился он к ошалевшему управителю.

– Как не быть, барин, изволите осмотреть?

– Веди! Да не забудь лампу прихватить.

Пройдя в кладовку, управитель отодвинул ногой вязаный тряпичный половичок и поднял крышку погреба. Никита Сергеевич, встав на колени и держа в руке зажженную керосиновую лампу, наклонился над темнеющим провалом и прислушался. Увидеть он ничего не увидел, но услышал какое-то сдавленное мычание. Сердце его забилось сильнее.

Поднявшись с колен, он передал лампу осенявшему себя крестным знамением управителю, который тоже услыхал мычание.

– Полезай, – приказал профессор. – Да смотри у меня.

Мужик неохотно полез, видимо ожидая встречи с нечистой силой.

– Святый Боже! – раздался через минуту его голос. – Да как же это?

– Что там?

– Тут связанная барыня…

– Так вытаскивай ее скорее, дубина! Да осторожней!

Вскоре Никита Сергеевич принял из рук управителя связанную Катеньку с кляпом во рту. Именно поэтому она и не могла закричать и подать голос. Профессор вынес супругу из кладовки, опустил на первый попавшейся стул и принялся развязывать трясущимися руками, приговаривая:

– Катенька, ангел мой, живая…

Рядом крестился до нельзя испуганный управитель, который при этом бормотал:

– Господи, как же она там оказалась? Кто ж ее туда?.. Когда ее…

Как только руки Катеньки оказались свободными, она вытащила кляп изо рта, так как профессор отчего-то не догадался сам сделать это в первую очередь.

– Со мной все в порядке, Никитушка, успокойся. Я знала, что ты меня отыщешь. Скажи лучше, где Даша и Любчинская?

– Господи! – Никита Сергеевич даже перестал распутывать веревки. – Ты сама едва жива осталась, а спрашиваешь о других!

– А чего ради я в погребе сидела, как не ради этих самых других? Не томи, отвечай толком, да попроси поесть подать. Я ж, почитай, сутки не ела!

Управитель как только услыхал, сколько пришлось мучиться несчастной барыне, которая вовсе и не сердилась на него за это, мигом помчался за едой. Никита Сергеевич лишь успел до конца освободить Катеньку от веревок, как управитель вернулся.

– Барыня, прошу откушать, чем Бог послал. Вы только не гневайтесь на нас, мы ж не знали, что вас в погреб посадили, а самим туда заглянуть за это время нужды не случилось…

– Да не переживай ты, любезный, я на тебя вовсе не сержусь! – улыбнулась Катенька. – Поняла уже, что не ты меня вязал. Больно рожа у тебя была испуганная, когда ты меня в погребе увидал! Словно я нечисть какая.

– Вам смешно, барыня, – облегченно вздохнул управитель. – Я ведь и вправду испужался.

Супруга профессора оперлась на руку мужа и встала, слегка поморщившись от боли в затекших ногах и руках.

– Ну, показывай, что вам сегодня Бог послал?

Управитель рассудил, что хоть сейчас и пост, однако исстрадавшуюся барыню нужно угостить получше. Поэтому на столе, кроме свежего хлеба, стояла крынка молока и миска творога.

– Никита, – обратилась Катенька к мужу, усевшись за стол. – Я пока есть буду, ты мне все-таки ответь, где Любчинская и Даша?

– Даша здесь, подле нее сейчас господин Амит сидит, молоком отпаивает. Ее на опиуме держали, совсем она плохая… А Любчинская уехала вместе с поручиком сегодня.

– Что? – Катенька подавилась творогом. – Как такое может быть? Я что угодно могла подумать, кроме этого!

– Так что у вас случилось-то и как ты в погребе оказалась?

– Как в погребе оказалась – не знаю, а что до этого было, сейчас расскажу…

…Катенька и поручик добирались довольно долго, так как Давыдов намеренно направлял извозчика делать крюки и петли, чтобы Катенька не запомнила дорогу. Только она об этом не догадывалась, поначалу рассказывая поручику всю историю с ожерельем. Когда же она выложила все, что знала, Давыдов принялся рассуждать о том, как могла впутаться во все это Дашенька. Он разглагольствовал о своей любви к девушке, клялся, что сделает ради нее все, что угодно. Все это он проделывал, чтобы его спутница не заметила, что они петляют. Она, впрочем, доверяла поручику настолько, что не считала нужным заботиться о дороге. Извозчик же помалкивал, хотя смекнул что к чему почти сразу. Барин платит, так и ехать будем, как он указал.

Когда Дубово уже показалось невдалеке, Давыдов предложил Катеньке следующий план действий.

– Катерина Дмитриевна, – начал он. – Давайте поступим таким образом. Вы спрячетесь – у коляски был поднят верх, так как дорогой начал накрапывать дождь, поэтому спрятаться возможность была – так как Любчинская знает вас и боится, а меня не знает. Я выйду из коляски и отвлеку Любчинскую. Тем временем вы в подходящий момент выберетесь, прокрадетесь незаметно в дом и постараетесь найти Дашу, а если повезет, то и украденные вещи. Когда вы с этим справитесь, то уже смело выйдете, и мы изобличим Любчинскую.

– Прекрасный план, Владимир Николаевич, я согласна, – с этими словами Катенька забилась в самый дальний угол коляски, а Давыдов накрыл ее дорожным пледом, который навязала с собой барыне заботливая горничная.

Из своего укрытия Катенька слышала, как коляска подъехала к дому, поручик вышел, шепотом пожелав ей удачи, и громко позвал:

– Ей, кто-нибудь? Есть кто тут живой?

– Чего изволит барин? – услышала она в ответ мужской голос.

– Дома ли ваша барыня?

– Дома, барин.

– Ну так проводите меня к ней.

– Как прикажете доложить?

– Скажи, что я прибыл из театра по поручению господина Сниткина.

Затем довольно долгое время Катенька ничего не слышала. Потом до нее донеслись голоса Любчинской и поручика, но о чем они говорили, Катенька не разобрала. Через несколько минут голоса отдалились и затихли. Молодая женщина высунулась из коляски и осторожно огляделась. Вокруг никого не было. Она выбралась и добежала до самого крыльца, так никого и не встретив.

Зайдя в дом, Катенька прошмыгнула через сени, а потом, прислушиваясь на каждом шагу, осторожно двинулась по комнатам. Пару раз ей приходилось прятаться за шторами и шкафами, когда она слышала шаги, но все обошлось: ее никто не обнаружил. Наконец, в одной из спален женщина увидела, что на кровати кто-то лежит. Она тихонько подкралась ближе, чтобы рассмотреть лежащего. Это была изможденная девушка, которая или спала, или была в забытье.

Не составляло труда догадаться, что это могла быть только Даша. Катеньке было очень жаль бедняжку, но она еще должна была попытаться отыскать ожерелье и другие украденные драгоценности. На секунду задумавшись, женщина решила, что они не могут быть спрятаны слишком серьезно, так как вряд ли Любчинская собиралась надолго здесь оставаться. Скорее всего, драгоценности должны быть где-то среди багажа актрисы.

Катенька увидела, что из комнаты, в которой она находилась, ведет еще одна дверь, которая оказалась не запертой. Выйдя из спальни, Катенька обнаружила, что попала в нечто вроде гардеробной: на стенах висели зачехленные платья, а на полу стояли пирамидками шляпные коробки и какие-то баулы. Здесь стоило поискать. Но не успела женщина открыть первый баул, как что-то обрушилось на нее сзади, и она потеряла сознание.

Очнулась Катенька в полной темноте. Она попыталась пошевелиться, но у нее ничего не получилось. Попробовала закричать – снова неудача. Постепенно она поняла что ее оглушили, связали и засунули в рот кляп. Она полежала некоторое время, пытаясь понять, где находится, однако вокруг была полная темнота и не пробивалось ни единого лучика света. Пахло сыростью и квашеной капустой. Катенька догадалась, что ее посадили в погреб.

Через некоторое время она ощутила, что, несмотря на теплое платье и накидку, она начинает мерзнуть. Изворачиваясь и дергаясь, бедная женщина, пришедшая в ужас от такого положения, попыталась освободиться, но веревки были завязаны умелой рукой. Все, чего Катенька добилась своими телодвижениями было то, что она откатилась со своего места и уткнулась головой в солому. Это ее обрадовало, и она завозилась сильнее, чтобы перебраться на солому целиком и защитить себя от холода. Не сразу, но получилось.

В таком положении ее и нашел Никита Сергеевич. Когда управитель спустился в погреб с лампой, Катенька наконец-то увидела, что спасительная солома, которая не дала ей замерзнуть, служила подстилкой арбузам, один из которых страшно ей мешал, упираясь в бок.

– Ничего не понимаю, – подвел профессор итог Катенькиному рассказу. – кто же это тебя так огрел и упаковал, ежели этот божится, что ни сном, ни духом, – покосился он на управителя.

– Истинный крест, барин! – поспешил заверить свою непричастность к разбойному делу мужик, который, раскрывши рот от удивления, слушал рассказ спасенной барыни.

– И что же нам теперь делать? – спросила Катенька, с сожалением отложив ложку. Она понимала, что после столь длительного воздержания – домашние припасы они с поручиком съели еще дорогой – много ей кушать нельзя.

Никита Сергеевич немного помолчал, а потом обратился к управителю:

– Вот что, любезный, – тот снова напрягся от сурового тона грозного барина, – хозяйка твоя – преступница и злодейка, каких мало. Но и ты виноват. Ведь это при твоем попустительстве мою жену чуть в погребе не уморили. А барышню больную отравой потчевали, от которой она вскорости уж точно померла бы. Так что, ежели ты от тюрьмы отвязаться хочешь, то добьешься этого, только указав нам, куда твоя преступная хозяйка сбежала. И как такое получилось, что с ней вместе поручик уехал, который мою супругу охранять должен был.

– Все расскажу, барин, – у ошалевшего управителя зуб на зуб не попадал от таких страстей. – О чем барыня с поручиком беседу имела, я сказать не могу, потому что не слыхал ничего. Она мне лишь велела комнату ему приготовить, да с извозчиком рассчитаться, который поручика привез. А поутру барыня заперлась с поручиком, и уж не знаю, о чем они там договаривались… Только потом она мне велела заложить нашу бричку и сказала, что уезжает в Любимово по делу, и чтоб, если она к тому времени не вернется, я ей туда деньги переслал, которые за проданный урожай полагаются.

– Что за Любимово такое, и где там барыню твою искать?

– Так это деревня большая, пятьдесят верст отсюда. Там постоялый двор есть, туда я деньги и должен был переслать.

– Что ж, ступай пока, я тебя позову, коли надобен будешь.

Управитель, кланяясь, удалился.

– Так что делать будем? – снова спросила Катенька.

– Домой поедем, нас там извозчик дожидается.

– Как домой? А Любчинская?

– Боже мой, Катерина Дмитриевна, когда вы только угомонитесь? Далась вам эта Любчинская! Пусть с ней принц разбирается, это его дело! Дашу мы уже нашли, отвезем ее в Москву, сдадим с рук на руки бабушке, пошлем к ней Синицкого, чтоб осмотрел и лечение назначил. Чего еще вам надобно?

– Никита Сергеевич, ты что, не понимаешь, что принц без нас ничего сделать не сможет, он же языка не знает! Да и я не успокоюсь, пока до конца не разберусь. И даже не уговаривайте меня!

– Господи, ну за что мне такое наказание! – воскликнул Никита Сергеевич.

– А вот незачем было пари заключать, – поддела его Катенька. – Лучше пойдемте к принцу. Обсудим с ним, как нам быть дальше. Да и негоже ему сиделкой быть.

Карозин поплелся вслед за неугомонной женой. Он уже сто раз успел проклясть себя за это дурацкое пари.

– Сударыня, я счастлив, что вы живы, – воскликнул Амит, увидев Катеньку.

– Представьте себе, что я рада этому не меньше вас, – улыбнулась она. – Как Даша?

– Сейчас уже немного лучше, но она очень слаба и спит. Я знаю, что вы хотели увезти ее с собой, но сейчас этого делать не следует. Ей лучше провести ночь в нормальной постели. А что вы узнали о поручике и Любчинской?

– Они уехали вместе, как это ни странно. Но мы знаем куда. Что будем делать дальше? – Карозин страстно надеялся, что принц будет настаивать на том, что дальше справится сам. Его надежды оправдались. Почти.

– Господин профессор, Катерина Дмитриевна, я благодарен вам за помощь, вы столько для меня сделали. Дальше я отправлюсь один, а вам нужно позаботиться о бедной девушке. Давайте уйдем отсюда, чтобы ее не тревожить.

Когда они вышли из спальни Даши, Катенька обратилась к Амиту:

– Сударь, как вы себе представляете поиски Любчинской? Ведь это российская деревня, здесь вы вряд ли найдете знающих английский язык. Как же вы можете отказываться от нашей помощи? раз уж мы начали это дело, то должны довести его до конца.

– Катерина Дмитриевна вы делаете меня вечным вашим должником, но я с радостью принимаю вашу помощь, так как без нее мне действительно будет трудно.

Профессор вздохнул, поняв, что все-таки придется расхлебывать эту кашу до конца, хоть у него отродясь не водилось подходящей ложки для этого кошмарного варева. Но он решил любой ценой оградить Катеньку от дальнейшего участия.

– Вот что, друзья мои, – твердо сказал он. – Придется нам все здесь заночевать. А утром Катерина Дмитриевна с Дашей отправится домой на извозчике, с которым мы сюда приехали. Да, надо распорядиться, чтобы его накормили и устроили на ночлег. Побудьте пока здесь.

Никита Сергеевич нашел управителя и заговорил с ним гораздо мягче, нежели ранее:

– Вот что, любезный, придется тебе всех нас разместить на ночь. И пристрой там извозчика нашего. За беспокойство я тебе заплачу, сколько скажешь.

– Что вы, барин, какое беспокойство, сейчас все устроим.

– И скажи-ка мне, есть ли тут еще лошади и какая-никая коляска. Мне с моим коллегой завтра в Любимово это ехать придется, а с нашим извозчиком дамы поедут.

– Лошадь-то есть, как не быть. А вот коляски больше нет, ежели только на телеге поедете…

– Ну что ж, на телеге, так на телеге, детство вспомню, – пожал плечами Никита Сергеевич, представляя себе реакцию принца на такое безобразие. – Так ты ступай.

Мужик испарился, но вскорости вернулся:

– Барин, там ваш извозчик бунтует.

– А ну-ка я сам с ним объяснюсь, – Никита Сергеевич, которому уже было все равно, что творить, вышел на крыльцо.

– Барин, мы так не договаривались! Мы мне денег вдвое обещали за оба конца за скорость, а про ночь уговора не было! Да и денег-то я пока не видал.

– Тебя как звать? – устало спросил профессор.

– Силантий.

– Ты вот что, Силантий, ты не ершись. Вот тебе обещанные деньги, а ежели тут переночуешь, да утром отвезешь двух барынь обратно, еще столько же получишь.

Силантий задумался, запустив пятерню в шевелюру.

– Прибавить еще надо, барин. Я за ночь в городе больше заработать мог, ежели б какого купчика пьяненького с цыганами возить пришлось…

– Ох и жаден ты, Силантий, – подивился Карозин. – Купчик-то еще к тебе в седоки не набивается, а я вот он.

– Ну так и у вас во мне нужда большая, – хитро улыбнулся извозчик.

– Ну ладно, сколько тебе нужно?

Порешив вопрос с ушлым Силантием, Карозин вернулся в дом, где для них уже приготовили спальни и накрыли ужин. Хозяйка все извинялась, что подает простую еду, так ведь господ вроде как и не ожидалось.

Ночь прошла спокойно, а поутру выяснилось, что Даша пришла в себя.

– Где я? Кто вы? – спросила она, когда присматривавшая за ней дочь управителя позвала Карозиных к ней.

– Не бойтесь, Дарья Ивановна, теперь все будет хорошо, – ласково сказала ей Катенька. – Я вас отвезу домой, к бабушке, она вас ждет.

– Как я сюда попала? Кто вы? – снова повторила девушка, глядя недоуменно.

– Это мой муж, профессор Карозин, а я Катерина Дмитриевна, – тут в глазах Даши мелькнуло какое-то мучительное воспоминание. – Не знаю, что вам обо мне наговорили, но только я искренне желаю вам добра и действую по просьбе Пульхерии Андреевны, которой обещала непременно вас отыскать. Сейчас я помогу вам одеться, и мы поедем. А все остальное вы узнаете дорогой. Ладно?

Даша устало кивнула. Профессор вышел из комнаты, чтобы не мешать дамам. Довольно быстро Катенька управилась и позвала его вновь, чтобы он помог перенести девушку в коляску и устроить ее там поудобнее.

Когда извозчик Силантий увидел Дашу, то даже устыдился своей давешней жадности, но, по здравому разумению, решил все-таки от денег не отказываться. Только пообещал себе везти женщин со всем бережением.

Катенька простилась с мужем и принцем, пожелав им удачи, потом уселась подле полулежавшей в коляске Даши, и Силантий тронул вожжи.

– Пошла, Савраска…

А профессора разбирало любопытство, как же наследный принц поедет в телеге? Но тот лишь философски пожал плечами, совершенно так же, как поступил сам Карозин, и преспокойно забрался на немудрящую повозку, лишив Никиту Сергеевича ожидаемого зрелища.

ГЛАВА 17

Почти всю дорогу до Москвы Даша спала, лишь изредка просыпаясь, чтобы попить немного молока, которое прихватила с собой для нее Катенька. Девушка пока была не в состоянии слушать, хотя на свежем воздухе на ее щеках выступил румянец. Супруга профессора рушила сразу отвезти Дашу к ней домой, чтобы порадовать Пульхерию Андреевну, которая и так, видит Бог, совсем уж, наверное, извелась. Катенька ведь у нее так и не появилась после того, как забрала портрет внучки.

Когда коляска подъехала к домику на Неглинной, молодая женщина прошла вперед, чтобы подготовить старушку, а Силантий взял на руки слабую для самостоятельного передвижения Дашу.

– Боже мой, внученька! – заахала Пульхерия Андреевна, увидев Дашу, поящуюся на руках извозчика. – Несите ее скорее прямо в спальню.

– Успокойся, бабушка, теперь мне уже лучше, – тихонько проговорила Даша, а Силантий страшно смутился из-за того, что придется ему топать в сапожищах через господские горницы.

Старушка захлопотала вокруг внучки, плача и смеясь одновременно. Катенька пока вышла, чтобы ей не мешать, и расплатилась с извозчиком. Сей прохвост хоть и получил денег от барина, все едино не отказался. Вернувшись в дом, чтобы объясниться с Пульхерией Андреевной, женщина застала старушку уже в гостиной.

– Она спит, – тихонько сказала та, словно боялась все еще потревожить внучку. – Катерина Дмитриевна, я так благодарна вам, что вы ее отыскали. Скажите, что же в ней случилось и где вы ее нашли.

– Нашла я ее в одной подмосковной деревеньке, в Дубово. А вот что с ней случилось, я до конца не знаю. Вы меня простите, Пульхерия Андреевна, но я и сама устала. Позвольте, я сейчас поеду домой и заодно пришлю Даше своего доктора, а вечером снова навещу вас. Вот тогда мы обо всем и поговорим. Надеюсь, внучке вашей станет легче, и она тоже сможет нам все рассказать.

– Я с нетерпением буду ждать вас.

Добравшись домой, Катенька первым делом написала записку доктору Синицкому и послала к нему Данилыча. Потом велела горничной приготовить ванну и с наслаждением вымылась. Тем временем Груня уже подавала обед. Немного поев, молодая женщина ощутила страшную усталость. Только оказавшись дома, она поняла, в каком напряжении находилось последние два дня. Катенька улеглась в постель, велев горничной разбудить себя часам к пяти.

Впрочем, проснулась она совершенно самостоятельно, чувствуя себя отдохнувшей, посвежевшей и готовой на новые подвиги, словно это и не она совсем недавно тряслась в темном погребе от холода и страха. Вот теперь вполне можно было ехать к Беретовым для длинных разговоров.

Пульхерия Андреевна попросила Катеньку пройти в спальню внучки, так как той доктор запретил вставать, однако сначала старушка спросила:

– Катерина Дмитриевна, этот ваш доктор мне очень понравился. Сразу видно, что толковый, не из этих, нонешних… Но что за странные вещи он говорил, будто бы Дашеньке надо специальное лечение, чтобы отвыкнуть от наркотиков? Я ничего не могу понять. Согласна, внучка моя характер имеет взбалмошный, но до такого она никак не могла докатиться.

– Увы, Пульхерия Андреевна, – пришлось Катеньке подтвердить слова Синицкого. – Это правда, ваша внучка примерно месяц принимала эту отраву, а последние дни и вовсе была в беспамятстве от больших доз. Но не спешите ее бранить, она не виновата. Ее обманом втянули в это дело. Сначала она и не знала, что ей дают, а потом уже просто не осознавала.

– Как же это случилось?

– Я вам уже говорила, что знаю далеко не все. Только сама Даша может вам все рассказать, и я очень надеюсь на ее откровенность.

– Ну так идемте же к ней. Она сейчас не спит и вполне хорошо себя чувствует после того, как доктор дал ей лекарство. Думаю, что моя внучка просто обязана все вам рассказать, ведь вы столько для нее сделали.

Даша полулежала в постели, опираясь на высоко взбитые подушки. Рядом с ее кроватью были поставлены кресла и стоил маленький накрытый для чая столик. Девушка выглядела значительно лучше, чем утром, и приветливо улыбнулась Катеньке.

– Дарья Ивановна, – обратилась к ней Карозина. – Я очень прошу вас рассказать все, что с вами случилось, начиная с вашего знакомства с поручиком Давыдовым. Поверьте мне, что это чрезвычайно важно. Как ни тяжело вам это будет услышать сейчас, но думаю, что вы и сами уже догадались, что стали орудием в руках преступников и помогли им похитить ожерелье генеральши.

– Боже мой! – охнула старушка Беретова, а Даша побледнела, постепенно начиная понимать, что это не страшный сон, а реальность.

– Я все расскажу, прости меня, бабушка…

…Дашенька Беретова очень любила гулять на Патриарших прудах. Как-то погожим осенним днем ее окликнул красивый молодой офицер:

– Барышня, это не вы уронили? – сказал он протягивая ей роскошную хризантему.

Она, конечно же, не роняла цветка, но ей так понравилось необычное и ужасно романтичное начало знакомства, что она взяла цветок, улыбнувшись офицеру. Тот пошел рядом с ней и стал постепенно ее обо всем расспрашивать, отрекомендовавшись Владимиром Николаевичем Давыдовым. Дашенька и сама не заметила, как выложила ему о себе буквально все, вплоть до того, чего боялась в раннем детстве.

Поручик был страшно мил, нисколько над ней не смеялся, рассказывая в ответ забавные казусы из своей жизни. А когда девушка сказала, что ей пора домой, он испросил позволения ее проводить, а проводив, уговорил встретиться вновь. Хотя Дашеньку и уговоривать-то особо не пришлось.

Всю ночь она провела без сна в местах о красавце-поручике. Она едва дождалась дня следующего свидания. И снова Давыдов был очень мил и заботлив, обращаясь с девушкой самым галантным образом, а через несколько дней признался ей в любви. Дашенька была счастлива, как никогда. Она представила его своей бабушке, которая так же была очарована молодым человеком. Когда же он попросил у старушки руки ее внучки, то она с радостью дала свое благословение. О лучшей партии для Дашеньки Пульхерия Андреевна и мечтать не смела. Теперь поручик стал бывать в доме Беретовых на правах жениха.

Но через некоторое время его отношение к невесте стало меняться. Он отнекивался в ответ на ее просьбы назначить день свадьбы, говорил, что спешить незачем, однако сделался весьма настойчив в своих ласках, требуя от Дашеньки доказательств ее любви. Надо ли говорить, что она не устояла?

В этом месте внучкиного рассказа Пульхерия Андреевна изменилась в лице, но смолчала.

Девушка была готова на все ради того, чтобы удержать своего жениха. После того, как Даша отдалась ему, поручик снова стал с ней очень мил и даже повел девушку в театр Сниткина, зная, как она это любит. Дашенька была в восторге от спектакля, а особенно от примадонны Любчинской.

Вскоре поручик уговорил свою невесту остаться у него на ночь, сказав бабушке, что ночует у генеральши Соловец, чьей компаньонкой была Даша. Она снова согласилась. Но когда Давыдов вновь отказался назначить день свадьбы, Даша заподозрила что-то неладное. Она решила разузнать о своем женихе у генерала Соловца.

Каково же было ее отчаяние, когда генерал дал поручику самые нелестные характеристики, назвав того повесой и картежником. Хотя генерал еще пощадил чувства девушки и не стал передавать ее все сплетни, которые ходили между офицеров о Давыдове.

Дашенька проплакала всю ночь, решив к утру, что сегодня же вечером начистоту объяснится с Владимиром. Однако он был настолько мил, настолько обходителен, что Дашенька засомневалась. Мало ли что могут болтать люди? Когда же она снова робко спросила о дате свадьбы, то поручик ответил, что написал родителям и ждет их ответа, а затем повел Дашу в театр. Теперь она уже была совершенно уверена в любимом.

После спектакля Владимир предложил невесте познакомить ее с Любчинской. Дашенька страшно обрадовалась и выразила согласие. Быть представленной своему кумиру – это же предел всех ее мечтаний!

Любчинская вела себя со своей юной поклонницей весьма любезно и предложила приходить за кулисы запросто, когда ей будет угодно. Она сказала, что с первого взгляда почувствовала к Дашеньке большое расположение и участие. «Милое дитя, – говорила актриса. – Если вам что-то понадобится: совет старшей подруги, или помощь, то вы всегда можете мной располагать». Девушка сердечно поблагодарила актрису и обещала непременно зайти, как только представится случай. И этот случай представился очень быстро.

Буквально через пару дней Владимир сказал Дашеньке, что получил письмо от родителей. Лицо его при этом было очень мрачным. Дашенька, похолодев, спросила, каков же был их ответ? И услышала, что они подыскали сыну богатую невесту и настаивают на скорейшей женитьбе. В случае неповиновения, отец, дескать, грозится лишением наследства. Бедная девушка совсем пала духом, так как даже не услышала от Владимира слов, что они могут прожить и без родительских денег, хотя в глубине души надеялась на эти слова и ждала их. Владимир же сказал только, что сыновний долг вынуждает его покориться. Разрыдавшись девушка кинулась прочь. Поручик ее даже не окликнул.

Дашенька долго бродила по улицам, ничего не видя вокруг от слез, и сама не зная как очутилась возле театра Сниткина. Тут она вспомнила, что Любчинская обещала помочь в трудную минуту и направилась за кулисы. Безумная надежда затеплилась в ее сердце. Даше пришлось немного подождать, пока кончился спектакль.

– Что с вами, дитя мое! – кинулась актриса к девушке, увидев ее заплаканное лицо.

– Ах, сударыня, я так несчастна!.. – только и выговорила она и снова расплакалась.

Любчинская захлопотала возле девушки, пытаясь ее успокоить и уговаривая рассказать о своем горе. Актриса принесла Дашеньке горячего чаю и каких-то сладостей…

Катенька понимающе покачала головой, отметив начало знакомого сюжета. Далее, действительно, Даша рассказывала уже известные Карозиной вещи о том, как Любчинская ее обрабатывала. Это все только Пульхерии Андреевне было в новинку.

…Несколько дней спустя, когда Дашенька уже почти готова была сделать то, о чем просила ее Любчинская – конечно же, пресловутое деяние во имя богини Умы, что же еще! – но все еще сомневалась, так как в течении нескольких часов после визита к актрисе душа ее воспаряла на крыльях надежды, а потом снова опускалась в бездну отчаяния, девушка встретила Владимира. Столкнулась она с ним совершенно случайно, однако поручик остановил ее и принялся говорить о своей любви и безмерных страданиях из-за того, что они не могут быть вместе. Он был таким несчастным, таким подавленным, что Даша и сама не поняла, как снова очутилась в его объятьях на всю ночь. Утром она решилась, уже не видя преступления в своих действиях.

Получив в свои руки ожерелье, она отнесла его Любчинской и, покинув театр, направилась к поручику. Находясь в страшном напряжении, она принялась сбивчиво и путанно рассказывать любимому о тайном обществе, вступив в которое, можно обрести счастье. Владимир слушал ее достаточно терпеливо, пока она не начала уговаривать его вступить в это самое общество. Тогда он страшно рассердился, оттолкнул от себя девушку и обозвал сумасшедшей, а потом добавил, что с этого дня между ними все кончено.

В полном отчаянии Даши побежала на квартиру к Любчинской и, подняв ее с постели, стала уговаривать актрису вернуть ожерелье, так все равно ничего ей уже не поможет. Но Любчинская снова успокоила девушку, запретив той сомневаться в могуществе богини и напоив чаем со сладостями. Успокоенная Даша уснула на диванчике в квартире актрисы, представляя себе счастливую семейную жизнь с Владимиром.

Она больше не вернулась домой, сказав актрисе, что не может этого сделать, пока все не решится. Любчинская не возражала. Последнее, что Даша помнила достаточно ясно, это то, как ее встретила Варя на Патриарших. Далее в голове девушки был сплошной туман и выплыла она из него только сегодня утром…

Даша закончила говорить и с надеждой взглянула на свою бабушку. Старушка тихо плакала, и по ее морщинистому лицу струились, не переставая слезы.

– Бог простит тебя, внученька, – сказала она. – А я уже простила. Хорошо, что ты жива осталась, а со всем остальным мы справимся.

– Катерина Дмитриевна, где же вы меня нашли и почему вообще искали?

– Нашла я вас в имении Любчинской, где актриса оставила вас, приказав слугам поить лекарством, от которого вы и умерли бы, не подоспей вовремя мой муж. А я искала я вас, так как поначалу вы были единственной ниточкой к пропавшему ожерелью. Видите ли, мой муж заключил пари, что сумеет его вернуть. Я не могу рассказать вам пока всего да и не думаю, что вам это сейчас нужно. К вашей же истории мне добавить нечего. Надеюсь лишь, что она послужит вам хорошим уроком на будущее. А теперь позвольте мне откланяться.

Утром следующего дня Катеньке нанесла визит генеральша.

– Катерина Дмитриевна, голубушка, как я рада, что с вами все в порядке! А где Никита Сергеевич?

– Его нет, он отправился в погоню за Любчинской, – просто ответила Катенька.

– А что же Давыдов?

– Управитель Любчинской говорит, что поручик уехал вместе с ней.

– Я так и знала! – воскликнула генеральша. – Вчера, когда Никита Сергеевич сказал мне, что вы уехали с Давыдовым, я страшно перепугалась, припоминая что-то такое неприятное, что о нем слышала. Вот только вспомнить никак не могла. Тогда я сказала мужу, что поручик посватался к дочери одной из моих приятельниц, и спросила, что муж может мне сказать об этом человеке? Тут Данила Филиппович такого мне нарассказывал, что чуть с ума не сошла от тревоги за вас. Вы знаете, что этот самый поручик…

В сущности, Арина Семеновна не сообщила Катеньке уже ничего нового. Супруга профессора успела выслушать и молодого человека, и его бывшую невесту, так что имела представление о все его низости. Больше ей не хотелось о нем слышать, поэтому она прервала генеральшу:

– Представляете, Арина Семеновна, в имении Любчинской я обнаружила едва живую Дашеньку, вашу компаньонку.

– Боже мой, вы ее нашли? И где же она сейчас?

– Я отвезла ее домой, и теперь она поправляется под присмотром Пульхерии Андреевны.

– Славная старушка, каким ударом для нее было исчезновение внучки, единственного близкого человека. Я тотчас поеду к ним, чтобы поддержать Дашу и Пульхерию Андреевну!

– Арина Семеновна, постойте, – замялась Катенька. – Прежде чем вы поедете к Беретовым, я должна вам еще кое о чем рассказать. Дело в том, что Даша замешана в краже вашего ожерелья.

– Что вы такое говорите! Этого же просто не может быть! – генеральша снова осела на стул от удивления.

– И тем не менее это факт. Но не спешите судить ее строго, пока не услышите всего, что толкнуло ее на это.

– …Бедное дитя, – сказала Арина Семеновна, промакивая глаза платочком, когда Катенька перестала говорить. Сколько ей пришлось пережить. Теперь я тем более к ним поеду, чтобы сказать Даше, что я не виню ее. Бедной девочке и так хватает переживаний, я должна освободить ее хотя бы от чувства вины передо мной. Она же не сознавала, что творила.

– Как это благородно с вашей стороны, Арина Семеновна, – восхитилась Катенька генеральшей. – Передавайте им обоим от меня привет.

– Всенепременно.

Генеральша отбыла, а Катенька, чтобы не маяться дома в ожидании мужа, решила навестить Анну Антоновну.

– Катенька, душа моя, как я тебе рада! – приветствовала ее вдова Васильева. – Где ты нашла Сашеньку? Такая чудесная девушка, я тебе передать не могу. А какая она талантливая… – Анна Антоновна закатила глаза. – У нее чудные стихи. Вот увидишь, она будет иметь потрясающий успех на моем следующем поэтическом чтении. А ее родители – просто милейшие люди. Мне так понравилась маменька Сашеньки, мы с ней весь вечер проговорили за чаем. Она мне дала новый рецепт печенья. Идем же, я тебя угощу.

– Тетушка, я в последнее время что-то разлюбила сладкое.

– Отчего же? Твоей фигуре оно не повредит. Да и молода ты еще слишком, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Идем, не упрямься, заодно расскажешь мне свои новости. Кстати, что там с той загадочной визиткой, что ты мне приносила? И откуда такой интерес к индийским богиням? Я пыталась узнать у Сашеньки, но она сразу мрачнеет и замолкает. Может быть, ты мне расскажешь?

– Обязательно расскажу, только пообещайте, что никому не скажете ни слова.

– Катенька, ты же меня не первый день знаешь. Разве я не умею хранить чужие секреты? Твои же я храню вообще за семью печатями, правда пока сейф твоих тайн оставался пустым. Давай же положим в него хоть что-нибудь интересное, раз уж я его завела для тебя.

Молодая женщина улыбнулась Анне Антоновне. Она очень хорошо знала, что у тетушки ее слова по поводу умения хранить молчание самым прекрасным образом расходятся с делом. Но так хотелось ей хоть кому-нибудь рассказать о своих приключениях. Не мужу, а кому-то, кто сумеет оценить ее мужество и ум по достоинству.

– …Н-да, вот так история, – протянула Анна Антоновна, когда Катенька в своем рассказе дошла до событий уже дня сегодняшнего. – Обещай, что я обязательно узнаю, чем все это закончилось? Поверить не могу. Настоящий принц, кто бы мог подумать… А я его шарлатаном обозвала.

– Ну, я тоже считала его преступником и убийцей, пока не познакомилась лично. Так что вам, тетушка, и подавно простительно.

– Но какая романтичная история связана с этими ожерельями. Целых четыреста лет!.. – и вдова мечтательно прикрыла глаза. У Катеньки же они просто слипались от того, что она хотела спать.

– Ладно, тетушка, пора мне и честь знать, да и Никита мог уже вернуться. Он же опять невесть что думать начнет, когда меня не застанет. Решит, поди, что я тайком за ними следом отправилась.

Катерина Дмитриевна отправилась восвояси. Мужа она дома не обнаружила и разволновалась. Однако, прислушавшись к своему мудрому сердцу, сумела успокоиться и улеглась спать. Никита Сергеевич вместе с принцем вернулся поутру. Мужчины выглядели не самым лучшим образом, едва держались на ногах от усталости, но сияли, страшно довольные друг другом.

– Никитушка, не томи… – вот и все, что смогла вымолвить Катенька, выбежав на крыльцо.

– Виктория! – воскликнул профессор, выходя из коляски. Улыбающийся Амит подтвердил его слова кивком головы. – Я сейчас буду есть, мыться и спать. Господин Рамачандра, полагаю, займется тем же самым у себя в номере, куда незамедлительно отправится. И только потом мы снова встретимся и все тебе расскажем.

ГЛАВА 18

До вечера, пока профессор исполнял свою незамысловатую программу, твердо избегая вопросов жены, Катенька окончательно извелась от любопытства. Шуточное ли дело, дойти самой почти до победного конца, а потом отойти в сторону и не узнать самого интересного! От мучений молодую женщину избавил принц. Он приехал к вечеру и выглядел теперь сообразно своему положению, нисколько не походя на того бродягу, которым казался утром. В рук он держал небольшой саквояж из потертой кожи.

Наконец все расположились за накрытым столом, и Никита Сергеевич заговорил.

Лошадка довольно скоро бежала по проселочной дороге, не испытывая никаких неудобств от того, что дорога эта являла собой совершенно классический набор рытвин и ухабов, чего нельзя было сказать о пассажирах не мудрящего экипажа, в просторечье именуемого телегой. Уже через полчаса Никита Сергеевич, ощущавший собственным телом каждую кочку, готов было весь оставшийся путь проделать пешком. От этого шага его удерживало только то, что принц переносил все неудобства не жалуясь, с совершенно стоическим выражением лица.

– Господин профессор, как мы с вами будем действовать, когда приедем?

– Да все так же, – ответил Карозин, едва не прикусив себе язык на очередном ухабе. – Скажемся, что ищем Любчинскую, чтобы передать ей послание от управителя. Потом, думаю, имеет смысл вам попытаться переговорить с ней, а коли ничего из этого не получится, тогда придется мне обратиться к уряднику.

– А что вы думаете по поводу этого самого поручика Давыдова?

– Вот он-то пока остается для меня самой большой загадкой. Никак я не могу взять в толк, что же все-таки произошло у него с Любчинской? С чего он бросил свою невесту и уехал с актрисой? Не понимаю.

– Вам не кажется, что господин этот после рассказа вашей супруги поддался жадности?

– Все может быть, сударь, – вздохнул Никита Сергеевич. – Хоть он и произвел на меня самое благоприятное впечатление, однако низкие страсти легко берут верх над человеческим сердцем, и история знает множество тому примеров. Когда я теперь вспоминаю об этом молодом человеке, то очень мне не нравится его пистолет.

– Вы правы, дело может осложниться.

– Давайте-ка мы с вами не будем доезжать на этой… м… повозке до постоялого двора, а отпустим мужика домой. Вдруг кучер Любчинской его увидит, узнает да и доложит хозяйке, что мы приехали.

– Полностью с вами согласен. Нет необходимости обнаруживать себя раньше времени. особенно учитывая пистолет поручика.

Через несколько часов господа подъехали к довольно красивой и богатой деревне. Любимово отличалось от Дубова не только своими размерами, но и наличием добротной каменной церкви, а так же чистотой, редкой вообще для российских деревень. Тамошний помещик, побывавший в молодости в Голландии, требовал от своих крестьян содержать улицы в порядке со всей строгостью. Мужики поначалу роптали на эдакую барскую блажь, но смирились, а затем привыкли.

К постоялому двору господа подошли, по возможности приведя себя в порядок и придав лицам начальственную важность. Размещался он в добротном двухэтажном деревянном здании с затейливой вывеской.

– Человек, – обратился Никита Сергеевич к подбежавшему навстречу гостям половому. – Не подскажешь ли нам, где остановилась госпожа Любчинская. Мы тут проездом и к ней с поручением от ее управителя.

– Барыня разместились здесь, – поклонился половой. – Извольте пройти вон туда. Затем поднимитесь по лестнице и окажетесь прямо перед дверью ее комнаты.

Далее события развивались со стремительной быстротой. Поднимаясь по лестнице, господа услышали выстрел, женский вскрик и звон разбитого стекла. Оставшуюся часть пути они проделали бегом, но все-таки опоздали. Ворвавшись в комнату, профессор и принц увидали лежащую на полу Любчинскую, прижимающую руку к груди. Под пальцами женщины расплывалось кровавое пятно. Возле окна валялся пистолет.

Амит кинулся к актрисе, а Карозин метнулся прочь, крича:

– Доктора, позовите доктора! Ее ранили!

Поднялась страшная суматоха, никто и не подумал вызвать урядника, что дало поручику возможность беспрепятственно ускользнуть.

Амит перенес раненную Любчинскую на кровать. Она слабо стонала от боли. Через несколько минут в комнату вернулся Карозин с доктором.

Тот осмотрел актрису и покачал головой.

– Надобно ее в больницу, господа. Боюсь, что иначе барыня не выживет. Я пока остановлю кровь и перевяжу ее, но надо будет еще пулю извлечь, а здесь это не возможно.

Потом он оказал актрисе первую помощь, а затем профессор и Амит на руках вынесли Любчинскую из гостиницы и уложили в коляску подъехавшего-таки урядника. Врач повез женщину в местную больничку, оставив господ объясняться с полицией.

Урядник и Карозин представились друг другу, а затем Никита Сергеевич кратко описал все то, чему был свидетелем, посоветовав уряднику отрядить людей на поиски поручика, чьи приметы он так же сообщил. Урядник отбыл заниматься своими обязанностями, а Карозин вместе с Амитом направились в больницу, чтобы узнать о состоянии Любчинской. Им пришлось довольно долго ждать, пока доктор оперировал актрису.

– Как она? – обратился профессор к доктору, когда тот вышел из операционной. Никита Сергеевич был потрясен случившимся. Хотя он давно решил для себя, что актриса не заслуживает снисхождения за свои преступления, тем не менее испытывал сострадание к раненой женщине. Что же говорить о принце, который все еще любил ее?

– Пока спит. Господа, я сделал все, что мог. Шансы на выздоровления у нее есть. Пуля серьезно повредила легкое, но будем надеяться, что все обойдется.

– Она ничего не говорила?

– Дорогой она была в сознании, – подтвердил врач. – Она попросила позвать к ней Томаса Канингема, если выживет после операции. Это вы? – с сомнение посмотрел он на профессора, пытаясь найти в его чертах хоть малейшее оправдание подобного имени.

– Нет, это мой друг, но он не говорит по-русски. Позвольте вам представить английского путешественника Томаса Канингема, – отрекомендовал профессор принца, вспомнив, что именно так назвался Амит в начале своего знакомства с актрисой.

– Честь имею представиться, господа, – ответил доктор с поклоном на превосходном английском. – Манеев Игнат Федорович.

Профессор также представился. Потом доктор предупредил господ, что раньше завтрашнего утра к больной их не допустит. Пришлось Никите Сергеевичу и Амиту вернуться на постоялый двор, где вовсю обсуждалось трагическое происшествие, всколыхнувшее тихое болото деревенской жизни. Красивую барыню всем было жалко, и наперебой выдвигались различные версии случившегося. Когда в обеденный зал вошли приезжие господа, их попытались расспрашивать, но профессор пресек всяческие разговоры, заявив, что должен молчать по распоряжению урядника до выяснения всех обстоятельств. Да и что он еще мог сказать, когда и сам толком ничего не понимал?

Вечер и ночь прошли в тревожном ожидании. Особенно нервничал принц, не столько даже из-за ожерелья, которое опять было неизвестно где, сколько из-за состояния любимой женщины. Он несколько раз просил профессора послать кого-нибудь разузнать о самочувствии актрисы. Понимая чувства Амита, Карозин выполнял его просьбы. Ответ все время приходил одинаковый: больная спит, ее состояние без изменений.

Утром, когда Никита Сергеевич и принц завтракали, правда амит к еде выказывал полное равнодушие, прибежал посланный доктором мальчишка с сообщением, что больная очнулась и хочет говорить.

– Господин Канингем, постарайтесь ее сильно не утомлять. Она слишком слаба, хоть и настаивает на встрече с вами.

Бледная как полотно Ариадна слабо подняла руку навстречу принцу:

– Сможете ли вы меня простить, сударь? – несчастным голосом проговорила она.

– Не напрягайтесь, Ариадна, доктор не велел вам утомляться. Я приду позже, когда вы поправитесь, – ответил принц, с состраданием глядя на актрису.

– Нет, – тихонько покачала она головой. – Я знаю, что умру, потому что мне теперь незачем жить и незачем беречь силы…

– Не говорите так, Ариадна, умоляю вас!

– Не нужно, принц, – остановила она его порыв. – Я должна вам покаяться. И если в вашем сердце осталась хоть капля любви ко мне, то вы сумеете меня понять и простить. Но прежде скажите мне, что за человек был с вами?

Амит понял ее вопрос правильно:

– Это не полицейский, это профессор Карозин, муж Катерины Дмитриевны Карозиной. Он заключил пари, что найдет ожерелье генеральши.

– Понятно, – тяжело вздохнула Любчинская. – Тогда позовите и его тоже. Он имеет право знать. Попросите его не судить меня слишком строго…

…Любчинская познакомилась с поручиком Давыдовым около года назад. Она ужинала в ресторане с очередным своим любовником, который был скуповат, а оттого успел ей изрядно надоесть. Актриса уже подумывала о том, чтобы сменить его, но пока на горизонте не было подходящего кандидата. Давыдов же кутил в окружении своих сослуживцев. Офицерская пирушка была в разгаре, когда друзья указали Давыдову на скучающую примадонну.

– Владимир, спорим, что тебе не удастся ее соблазнить? – поддразнил один из приятелей поручика.

– Кого? – обернулся Давыдов, встретившись глазами с актрисой и улыбнувшись ей. Улыбку ему вернули довольно благосклонно. – Нет ничего проще, господа, – довольно заключил он после этого.

– Э, нет, – засмеялся приятель. – Это же примадонна театра Сниткина, несравненная Ариадна Любчинская!

– Да хоть сама Мельпомена! Что с того?

– А то, что улыбаться она тебе будет, но тем дело и ограничится. Видишь ли, любезный мой друг, госпожа Любчинская известна тем, что без весьма щедрого подарка от нее ничего никому еще добиться не удавалось.

– Хотите пари? – завелся Давыдов. – Она не только станет мне принадлежать без всяких подарков, но и сама мне их будет делать?

Собравшиеся присвистнули. Как-то слова поручика не слишком соответствовали офицерской чести. Но вызов был брошен, и приятель, начавший все это дело, был вынужден принять его. Пари заключили на следующих условиях. Если Давыдов не сумеет исполнить свое обещание и не предоставит друзьям веских доказательств, то должен будет неделю устраивать для всех присутствующих ужины в ресторане за свой счет. Со своей стороны поручик потребовал от проигравшего сущую безделицу: оплатить свои карточные долги. Приятель крякнул. Долги Давыдова были не малыми. Однако он подумал и решил, что ничем не рискует, так как, хоть и был поручик отъявленным сердцеедом, об эту крепость он непременно должен был обломать зубы.

Офицеры ударили по рукам, и Давыдов приступил к осаде Любчинской. Легкости, с которой он добился победы над примадонной, не ожидал никто.

Ариадна приметила красивого поручика, который с некоторого момента стал постоянно на нее поглядывать и улыбаться. Эти взгляды не остались незамеченными и ее спутником. Он предложил Любчинской покинуть ресторан, но она отказалась, ответив с потрясающей холодностью:

– Идите, коли вам нужно, я вас более не задерживаю. Я же останусь здесь. Мне хочется послушать цыган.

Раздосадованный господин ушел. Ариадна продолжала развлекаться, обмениваясь взглядами и улыбками с красавцем поручиком. Затем он подсел к ее столику и представился. Она не стала его прогонять, и они мило провели остаток вечера. Правда, к ее удивлению, Давыдов более ничего не стал заказывать, предоставив ей пользоваться тем, что осталось на ее столе и было уже оплачено. Она даже пошутила на эту тему, заметив, что офицерская щедрость к дамам сильно преувеличена молвой. Он отшутился, туманно сославшись на какие-то обстоятельства.

Некоторое время Любчинская продолжала встречаться с поручиком, который ни разу не принес ей даже цветка. Ариадна не понимала еще, что начинает влюбляться в Давыдова. Поначалу ей льстило внимание признанного красавца, бывшего на целых десять лет моложе ее, о чем она, естественно, предпочитала молчать. Но долго это положение ее устраивать не могло, тем более что поручик становился весьма настойчив в изъявлении своих чувств. Любчинская было готова уступить ему, так как ее собственные чувства подталкивали ее к близости с молодым человеком. Но, занятая им, она не завела себе нового богатого покровителя, а привычка жить широко проела огромную дыру в кошельке актрисы.

В один из вечеров она попыталась намекнуть поручику, что готова удовлетворить его страсть, если он со своей стороны так же пойдет на уступки. Давыдов сделался холоден, отстраненно с ней попрощался и тут же ушел, сказав на прощание, что не желает ничего иметь общего со столь меркантильной особой. Не появлялся он целую неделю. За это время Любчинская окончательно уяснила для себя, что страстно влюблена в молодого человека, и что для нее мучительно жить, не видя его. Поначалу она пыталась убедить себя, что ей не нужен этот «глупый мальчишка», который сам еще пожалеет о своих словах и, конечно же, вернется к ней с подарком, чтобы загладить вину. Но день проходил за днем, поручик и не думал объявляться, Любчинская мрачнела все больше и больше, пока не призналась себе, что любит Давыдова со всей страстью зрелой женщины, чьи чувства проснулись только теперь.

Она послала ему записку с недвусмысленным приглашением. Актриса не знала, что ее послание будет читать целая компания подвыпивших офицеров. Давыдов пришел, и Любчинская провела волшебную ночь в объятиях своего «милого Володеньки», испытав бездну самых упоительных ощущений. После этой ночи Ариадна полностью подчинилась молодому любовнику, который так резко отличался от всех предыдущих ее поклонников своей юностью и необузданной страстью. К тому же она и сама сейчас отдавалась, в первый раз испытывая гораздо более глубокие чувства, чем признательность за сделанные подарки.

Прошло некоторое время с тех пор, как Любчинская и Давыдов стали любовниками, и как-то в один из вечеров молодой человек пришел к актрисе в необычайно мрачном настроении. Она принялась ластиться к нему, пытаясь расшевелить его. Однако Владимир отстранился от нее раздраженно:

– Оставь, Ариша, – так он ее теперь называл, – свои шалости. Мне не до этого.

– Что случилось, Володенька? – всполошилась Любчинская.

– Я проигрался, и мне в течение десяти дней нужно раздобыть деньги, иначе я погиб.

– Но чем же я могу тебе помочь, Володенька? У меня у самой ничего нет.

– Но раньше ты всегда жила очень широко! – запальчиво вскинулся Давыдов. – Я рассчитывал на твою помощь.

– Но, Володенька, – зарделась актриса от унижения. – Ты ведь знаешь, что я получала подарки от поклонников… А теперь, когда у меня появился ты, я храню тебе верность.

– Что мне с твоей верностью, когда ею долги оплатить нельзя! – вскричал поручик, отбрасывая ее руки. – Я так на тебя надеялся, а ты!.. – он вскочил и выбежал вон, хлопнув дверью.

Через десять дней Любчинская принесла Давыдову требующуюся сумму. Она долго плакала, прежде чем отправиться к Титу Феодосьевичу, который давно добивался ее расположения, но всегда встречал отказ по причине уж слишком сильной непривлекательности и грубости.

Поручик радостно встретил актрису и был с ней чрезвычайно мил и любезен. Он принял деньги, отблагодарив ее за это ночью. Через пару дней, будучи в легком подпитии, Владимир принялся в шутку выпытывать у Любчинской, как она эти деньги достала. Актриса страшно не хотела признаваться, но он настаивал. Ей пришлось рассказать. Поручик жаждал подробностей, как будто наслаждался унижением любовницы.

Этот случай был крайне неприятен Ариадне, она даже захотела порвать с Давыдовым, но поняла, что не сможет уже никогда этого сделать по собственной воле.

Просьбы о деньгах под тем или иным предлогом стали повторяться, потом переросли в требования без объяснения каких-либо причин. Любчинская безропотно подчинялась. Поручик, который давно уже выиграл пари, не собирался расставаться с актрисой, хотя постоянно грозил ей этим. Он привык пользоваться ее расположением и деньгами, это ведь было так удобно. Однажды он услышал за своей спиной шепоток. Прозвучала достаточно унизительное словечко «альфонс». Давыдов резко обернулся и увидел, что сказал это тот самый приятель, который и затеял пари. Давыдов вызвал приятеля на дуэль и тяжело ранил, сам при этом нисколько не пострадав. Более никто не осмеливался шептаться.

Обо всем этом поручик рассказал Любчинской сам. Но она смогла простить ему и это унижение. Актриса находила какое-то извращенное удовольствие в том, что стала рабой своего любовника, и могла простить ему абсолютно все. Давыдов же почувствовал довольно скоро, что пресытился прелестями Любчинской и с интересом начал поглядывать по сторонам. Последовала череда мелких интрижек, о которых он всегда рассказывал актрисе. Она продолжала терпеть. Затем появилась Дашенька Беретова. А вот это было уже страшным ударом по самолюбию Любчинской.

Когда она случайно увидела, как поручик прогуливается под руку с прелестной юной девушкой, актриса испытала жгучее чувство ревности. Вечером попыталась устроить Владимиру скандал. Он, однако, выслушал ее совершенно спокойно, а потом сказал:

– Не говори глупостей, Ариша. Лучше посмотри в зеркало. Что ты там видишь? Правильно, женщину привлекательную, но уже далеко не первой свежести, – поручик расчетливо бил по самому больному. – Неужели ты считаешь, что я буду довольствоваться одной тобой? Думать такое было бы с твоей стороны крайне наивно. Ты должна быть благодарна, что я снисхожу до тебя, когда мог бы получить любую молоденькую девушку, которую только пожелаю.

Любчинская была раздавлена. Она не представляла себе, как сможет соперничать с Беретовой, чья молодость и красота были настолько очевидны. Только после долгих часов раздумий, она поняла, чем может удержать Владимира. Для этого ей были нужны деньги. Много денег.

А через некоторое время актрисе был представлен английский путешественник Томас Канингем, чья состоятельность, рано как и влюбленность, определялась невооруженным глазом. Любчинская почуяла крупную добычу. Когда же состоялось признание иностранца и его предложение, Любчинская слегка растерялась. Замуж она за принца не собиралась, а другого пути вытянуть из него достаточно крупную сумму она не видела.

Когда актриса поведала поручику историю своего нового воздыхателя, тот рассмеялся.

– Ариша! Тебе страшно повезло, на твои увядающие прелести польстился настоящий принц! Выходи замуж, царицей станешь, что тебе здесь терять?

Любчинская разрыдалась, клянясь, что любит Владимира больше жизни и ни за что с ним не расстанется. Она уверяла любовника в том, что выполнит все его приказания, лишь бы он ее не бросал. Давыдов подумал немного, а потом спросил:

– А что ты там говорила об ожерелье? – потом выслушал всю историю, уточняя детали по ходу дела. Он видел ожерелье генеральши Соловец и прекрасно представлял себе, сколько оно может стоить. В его голове начал вырисовываться интересный план. – Говоришь, что видела и документы, и точно такое же ожерелье у этого самого принца? Это может быть интересным. Вот что, Ариша, согласись для вида на его предложение и расспроси подробно, во что он там верит, а я пока подумаю, что мы сможем из этого извлечь.

Любчинская поступила так, как он сказал, а Давыдов принялся усиленно думать. Через некоторое время план его был доведен до совершенства. Никто, как поручик, не знал чувствительных девичьих сердец, поэтому он был уверен в успехе. Актриса же поначалу страшно испугалась, но любовник знал, чем ее заставить. На это раз он не грозил разрывом, а обещал.

– Ариша, – проникновенно сказал он, забудь все, что я наговорил тебе о о твоем возрасте. Я люблю тебя, и мне не нравится то, чем приходится тебе заниматься. Но мы оба понимаем, что слишком привыкли жить роскошно и бедное существование не для нас. Это наш с тобой шанс обеспечить себе прекрасное будущее. Если у нас с тобой все получится, то мы уедем в Европу, и я женюсь на тебе.

– А как же твоя невеста Даша? – осторожно спросила актриса, хотя сердце ее трепетало от несбыточных надежд, что пробудил своими словами поручик.

– О чем ты, Ариша? Зачем мне эта наивная нищая дурочка? – он на минутку замолчал, а потом, улыбнувшись добавил. – Знаешь, чтобы доказать тебе свою любовь, я предлагаю сделать ее нашей первой «послушницей». Она вхожа в дом генеральши и пользуется полным доверием Арины Семеновны, поэтому без труда вынесет ожерелье. Я вас познакомлю. А уж как добиться того, чтобы она пришла к тебе второй раз в соответствующем состоянии, позволь мне позаботиться.

Все получилось так, как задумал Владимир. Девушки довольно быстро подпадали под уговоры Любчинской, одурманенные подсунутым в сладости наркотиком, и соглашались совершить «деяние для богини». В сущности, очень легко склонить человека романтического ко всяким глупостям, если пообещать ему полное счастье.

Владимир нашел подходящий заброшенный дом в трущобах и сообщил актрисе адрес. Нам она с помощью ничего не подозревающего принца устроила «храм» для окончательной обработки одураченных девушек и молодых женщин и провела несколько «молений», разыгрывая жрицу.

Любчинская и поручик решили ограничиться двенадцатью драгоценностями, чтобы слишком сильно не затягивать это дело. Да и число было вполне «божественное». Их слегка напугала осечка, получившаяся с Александрой Мальцевой, которая не только не пришла на молитву, но и вообще больше не появилась.

Не менее тревожила актрису дотошная Катерина Дмитриевна, которая вдруг повадилась к Любчинской, выпытывая про Дашу. Первый визит Карозиной Любчинская еще как-то пережила, а вот второй, случившийся сразу поле неудачи с Александрой Мальцевой, да еще просьба настырной женщины о вступлении в «тайное общество», причем ссылалась Карозина опять-таки на Дашу, поставил актрису в затруднительное положение. Она срочно была вынуждена допросить бывшую «невесту» своего любовника, которая находилась, по счастью, у нее под рукой. Правда, состояние Даши нельзя было назвать полностью здравым, но Любчинской хватило и этого – девушка Карозиной никогда не встречала.

Далее неприятности посыпались, как из рога изобилия. Объявилась горничная генаральши, которая могла испортить все дело. Актриса в панике помчалась к Владимиру. Тот жестко сказал, что горничную надо убрать, подставив иностранца. Понимая, что назад у нее дороги все равно уже нет, Любчинская согласилась. Влюбленный Амит сыграл свою роль, ни о чем не подозревая.

Но на следующий день Любчинскую ждал новый удар: отравленная девушка исчезла. Когда переполошившаяся Любчинская кинулась к тайнику, где держала наркотическую смесь и ожерелье Амита, ожерелья там тоже не оказалось. Вот теперь актриса ударилась в панику. Она до срока забрала заказанный у мадам Роше гардероб, сгребла все принесенные одураченными жертвами драгоценности и отбыла в свое имение, прихватив с собой находящуюся почти в постоянном беспамятстве Дашу.

Девушку она не оставила, так как боялась, что на нее наткнется вездесущая Карозина, и Даша может выдать актрису. Остальные жертвы не знали, как на самом деле зовут их «жрицу» и где она живет. Любчинская встречалась с ними в маленькой гостинице и на «молениях». К тому же Даша могла быть полезна актрисе как оружие против Давыдова, которому Любчинская все-таки верила не до конца, несмотря на его обещания. Слишком много он ее унижал, чтобы женщина могла поверить в мгновенные перемены характера своего алчного любовника. Она надеялась, что сможет припугнуть поручика разоблачением. Тот ведь спокойно мог отвертеться от всех краж, выдав полиции саму Любчинскую. Опозоренная же Давыдовым Даша была хорошим аргументом в руках актрисы.

Уехала Любчинская раньше оговоренного с Владимиром срока, не сообщив тому ничего. Она рассчитывала, что таким образом заметет за собой следы, а поручик сам догадается, где ее найти. Собственно, рассчитала она все правильно и могла бы надеяться, что все преступления сойдут ей с рук. Любчинская только не знала, что горничная Варя, беспомощно скребя руками по полу, уцепит пакетик из-под мышьяка, который актриса и сама не заметила, как обронила.

Владимир появился слишком быстро, когда Любчинская его еще не ждала. Он громко обратился к ней так, словно они были чужие, а потом шепотом сказал, чтобы она поддержала его игру. Отведя актрису на достаточное расстояние от дома, он сообщил, что злосчастная профессорша Карозина выследила Любчинскую, да еще умудрилась обратиться за помощью именно к нему. Поручик откровенно забавлялся сложившейся ситуацией, рассказывая любовнице, как дражайшая Катерина Дмитриевна в этот момент уже, должно быть, рыщет по дому актрисы в поисках его «бедной невесты» и похищенных сокровищ.

– Боже, Владимир! Что же ты наделал, – ужаснулась актриса.

– Да успокойся ты, Ариша. Я сейчас все устрою, ты только слуг своих ушли куда-нибудь не надолго.

Ничего не понимая в его поведении, Любчинская однако привычно повиновалась любовнику. А тот спокойненько оглушил Карозину, связал ее, заткнул кляпом рот и, взвалив на плечо, потребовал у актрисы открыть погреб, куда и сгрузил бесчувственную женщину.

Далее поручик пересказал Любчинской все, что выведал у Катерины Дмитриевны, смеясь над доверчивостью женщины. Актриса была шутить не расположена, понимая, что вот-вот может объявиться муж Карозиной вместе с обманутым принцем. Давыдов ее успокаивал, что времени у них вполне достаточно. Ведь профессор не знает, где расположена деревня, а также безгранично доверяет ему, поручику. Затем Владимир предложил Любчинской уехать утром, захватив ценности. Он, правда, был немного раздосадован тем, что второе ожерелье выскользнуло из их рук и не удалось провернуть последнюю, двенадцатую, кражу. Но все равно считал, что денег им хватит, если они продадут драгоценности в Европе.

Любчинская согласилась с ним и стала готовиться к отъезду. Владимир ходил за ней по пятам и был подозрительно весел и ласков. Она почуяла неладное, а утром попросила его исполнить обещание и обвенчаться с ней.

– Ну и где же ты хочешь венчаться?

– В Любимово, это здесь рядом. Мы остановимся там, чтобы подождать денег. Их мне перешлет туда управитель. Я предупрежу его, чтобы он никому не говорил, где мы. Так что нас не найдут.

– А что ты собираешься делать с Дашей?

– Оставлю здесь на попечении управителя, что бы он «ухаживал» за ней, – недобро усмехнулась Любчинская.

– Хорошо, – согласился поручик. – Едем же.

Он прямо не ответил актрисе согласием на просьбу о скорейшем венчании, и она решилась на отчаянный шаг. Любчинская оставила все драгоценности в тайнике, о котором никто кроме нее не знал. Она обнаружила его еще маленькой девочкой и хранила там свои девчоночьи тайны. Актриса догадывалась, что Владимир не собирается на ней жениться, поэтому у нее был последний шанс сыграть на его жадности.

Они приехали в Любимово, заночевали там, а поутру Владимир сослался на нездоровье и уговорил Любчинскую одну сходить в церковь, чтобы договориться там о венчании. Она пошла, хотя мрачные предчувствия уже завладели ею. Когда она вернулась, то увидела, что поручик роется в ее вещах.

– Что ты ищешь, Владимир?

– Ариша, где драгоценности?

– Когда повенчаемся, тогда ты их и получишь. Не раньше, – Любчинской было страшно, но она не намерена была отступать.

– Нет, Ариша, ты отдашь мне их сейчас, – угрожающее сказал Владимир, доставая пистолет.

– Ты их не получишь, если убьешь меня, – дрожащая от ужаса актриса смотрела в исказившееся от злобы лицо любовника. – Их нет здесь, они спрятаны в надежном месте, и тебе их без меня не отыскать.

– Ты мне все скажешь прямо сейчас, шлюха, – голос поручика был ровным и спокойным, только глаза его выдавали клокотавшую ярость. – Ты не смеешь спорить со мной.

– Ты получишь драгоценности, только обвенчавшись со мной, – снова повторила Любчинская.

– Тогда я тебя убью, – пригрозил Давыдов, направляя на нее пистолет.

– Убивай, – закричала актриса, не выдержав напряжения. Слишком долго она подчинялась этому человеку, чтобы теперь суметь настоять на своем. Она лишь надеялась, что жадность окажется сильней, и он не станет ее убивать. – Убивай! Мне уже все равно!

Этот крик был ее ошибкой. Рука поручика дернулась, и он нажал на курок. Раздался выстрел, актриса упала, чувствуя, как страшная боль раздирает ее грудь. Владимир уронил пистолет, выбил подсвечником окно и, не взглянув более на Любчинскую, скрылся.

ГЛАВА 19

– Вот, собственно, и вся история, – заключил Никита Сергеевич. – Грустный, но закономерный конец. Любчинская осталась в больнице, рассказав нам с господином Амитом, где находится тайник, Давыдова пока не нашли, – профессор немного помолчал, потом продолжил: – Знаешь, Катенька, мы не стали заявлять в полицию о преступлении Любчинской. Господин Амит простил ее, все украденные ценности мы вернем владельцам, сказав, что случайно отыскали их в том особнячке. А за смерть Вареньки актриса и так сполна наказана. Она очень плоха, ангел мой, и не хочет больше жить. Не знаю, как тебе, а мне ее жаль.

– Мне тоже, – вздохнула Катенька. – Ее история печальна и поучительна. Но вы так и не показали мне драгоценности. Где же они?

– Здесь, – сказал принц, раскрывая саквояж.

Одиннадцать прекрасных украшений предстали перед восхищенным взором Катеньки, но когда принц достал футляр с ожерельем, оно затмило собой все. На невысказанный вопрос молодой женщины Амит сказал, что уже был у ювелира, который засвидельствовал подлинность всех драгоценностей.

– Ну что ж, – подвел итог профессор. – Наше расследование наконец-то завершено, приключений больше, слава Богу, не предвидится. Слишком уж плохо они сказываются на моем желудке. Но нам осталось еще окончательно уладить дело принца. Я предлагаю поступить так…

…Наступил светлый праздник Христова Воскресения, по всей Москве звонили колокола и валили из церквей празднично одетые горожане. Слышались радостные возгласы: «Христос воскресе! Воистину воскресе» и звонкие поцелую, которыми обменивались люди. В каждом доме сегодня или ждали гостей, или сами хозяева собирались в гости.

Карозины на этот раз относились к последней части. Званы они были в дом к генералу Соловцу. Компания должна была собраться небольшая: сам генерал Соловец, его супруга, Арина Семеновна, матушка генерала, Капиталина Власьевна, прибывшая из имения пару дней назад, брат генеральши, Виктор Семенович Аверин, ну и сами супруги Карозины, которые испросили позволения у генерала привести с собой одного весьма приятного иностранца. У генерала возражений на этот счет не возникло, хоть его и удивила подобная просьба. Арина Семеновна, единственная, посвященная во все детали, сказала мужу, что иностранец этот путешествует с целью ознакомления с обычаями разных народностей, а посему представляет собой очень занятного собеседника.

В полдень Карозины и принц переступили порог генеральского дома. На Катеньке было новое декольтированное платье, однако плечи ее и шея были укутаны роскошным боа в тон к платью. Генеральша Арина блистала в не менее роскошном туалете, щеголяя фамильным ожерельем. Состоялся ритуал представления гостей друг другу и особенно матушке генерала. Суровая Капиталина Власьевна неукоснительно требовала исполнения обычаев.

Наконец все расселись за стол, и после первых тостов за праздник и непродолжительного молчания, пока собравшиеся утоляли первый голод, началась светская беседа.

– Ну, Никита Сергеевич, – заговорил Аверин, поглядывая на генеральшино ожерелье. – Я вижу, что пари ты выиграл. Данила Филиппович, вели послать за шампанским!

– О каком пари идет речь? – подала голос Капиталина Власьевна.

– Матушка, – повернулась к ней Арина. – Извольте проявить немного терпения. Сейчас вы все узнаете.

Капитолина Власьевна нахмурилась, но смолчала. Непривычна она была к такому обращению со своей особой, да только любопытство на этот раз оказалось сильнее.

– Более того, – вступила в разговор Катенька. – Никита Сергеевич сделал кое-что еще.

С этими словами молодая женщина сняла шаль. На ее шее переливалось такое же ожерелье, как и у генеральши. Капитолина Власьевна впилась в него глазами, отказываясь поверить в увиденное. Аверин потерял дар речи. Лишь генерал громко рассмеялся и высказался:

– Ну, господин Карозин, не знал, что вы так жену балуете! Вам, видать, свое имение продать пришлось, чтобы изготовить для нее эту копию.

Теперь пришла пора смеяться Карозиным.

– Нет, Данила Филиппович, я имения не продавал, да и ожерелье на моей супруге не копия, а зеркало вашего. И они одного возраста и одного, если так можно выразится, отца.

– Господин Карозин, – снова заговорила Капиталина Власьевна. – Вы настолько заинтриговали меня, что я вынуждена просить вас поспешить с объяснением всех этих загадок.

– Сударыня, позвольте сначала моему другу, наследному принцу княжества Чандрапур, Амиту Рамачандре, рассказать вам свою историю. Он, к сожалению, так и не успел еще в должной мере овладеть русским языком, но, думаю, что всем присутствующем не составит труда понять его, если он будет говорить по-английски.

– Пусть рассказывает, – дала позволение Капитолина Власьевна, перейдя на английский. – Мы тут, чай, не дикие, языки разумеем.

Принц поклонился ей и заговорил… Его рассказ, похожий на волшебную сказку, заворожил присутствующих. Капиталина Власьевна необычайно растрогалась, когда Амит повествовал о своих кропотливых изысканиях в архивах. История его окончилась на том, что он прибыл в Россию и узнал наконец-то, в чьей семье хранится ожерелье богини. С последними его словами Катерина Дмитриевна расстегнула свое ожерелье, уложила его в поданный мужем футляр и, встав из-за стола, подошла к матери генерала.

– Сударыня, – сказала она прочувствованно. – Я и мой муж присоединяемся к просьбе его высочества и умоляем вас обменять ожерелья. Будьте милосердны и помогите принцу исполнить его предназначенье и вернуться с миром на родину к старому отцу, который уже много лет не видел сына. А для того, чтобы у вас не возникло никаких сомнений, его высочество взял на себя смелость и пригласил ювелиров-экспертов, чтобы они удостоверили подлинность этой драгоценности.

Капиталина Власьевна прослезилась.

– Велите ювелирам войти, – распорядилась она, потом повернулась к жене сына. – Подойди сюда, Арина.

Генеральша приблизилась к свекрови. Та твердой рукой расстегнула ожерелье на шее невестки и положила его рядом с поданным Катенькой. В этот момент вошли ювелиры, которые ранее уже видели оба ожерелья, но не оба сразу. Господа Цейсхес, Бирков и Ханнес пришли в великое возбуждение, убедившись, что видят подлинные ожерелья-близнецы.

Капиталина Власьевна повелительным жестом отпустила ювелиров, некоторое время рассматривала оба ожерелья, словно желала навсегда запечатлеть в памяти это редкое зрелище, которому никогда не чаяла оказаться свидетельницей, затем обратилась к принцу:

– Ваше высочество, сейчас я говорю с вами как мать, у которой тоже есть сын. Я не могу отказать вам в вашей просьбе. Возьмите нужное вам ожерелье и второе, которое наденете на шею вашей будущей супруге. Примите этот дар матери. И хоть я не верю в ваших богов, но искренне желаю счастья вам и вашему народу, – с этими словами Капитолина Власьевна протянула принцу футляр, куда уложила оба ожерелья.

Принц припал на одно колено, принимая дар из рук властной старухи. Никто из присутствующих не ожидал, что Капитолина Власьевна поступит именно так. Арина Семеновна так вообще боялась, что свекровь заартачится из каких-то там своих старческих соображений. А подобный расклад расстроил уже саму генеральшу. На равноценную замену она спокойно бы согласилось, но остаться совсем без ожерелья никак не рассчитывала.

Катенька и Никита Сергеевич находились под большим впечатлением от благородного жеста генеральской матушки. Лишь сам генерал, как настоящий вояка, философски отнесся к случившемуся. Ну стало у его жены одной цацкой меньше, так что из этого? Подумаешь, двести лет кочевало ожерелье из поколения в поколение, владели им одни, пришел черед владеть другим. А денежная сторона вопроса Данилу Филипповича и вовсе не занимала. Не он покупал эту вещь, не ему и деньги за нее брать.

Амит убрал футляр с реликвиями своего народа и обратился к Капитолине Власьевне:

– Сударыня, я никогда не забуду вашего поступка, который исполнен поистине царственного величия. И, хотя я слышал ваши слова о том, что вы не верите в богов, коим поклоняется мой народ, но я верю, что вашими устами говорила со мной великая богиня, и частица ее духа навсегда останется с вами. Благодарность мою нельзя выразить словами, так что позвольте преподнести вам скромный дар.

Принц снял с пальца прекрасное кольцо, усыпанное бриллиантами чистейшей воды и самой совершенной формы. Он с поклоном подал его Капитолине Власьевне. Она с достоинством приняла подарок, а потом притянула к себе голову принца, поцеловала его в лоб и по-русски сказала:

– Храни тебя Бог, сынок.

За всеми этими треволнениями Капитолина Власьевна, к радости снохи, совершенно забыла расспросить о пари. Арина Семеновна вовсе не желала, чтобы свекровь узнала о том, что она не уберегла ожерелье. Хотя, какая теперь была разница?

ЭПИЛОГ

Миновала весна, наступило лето, студенты разъехались на каникулы, и свободный как птица Никита Сергеевич свозил жену отдохнуть в деревню. Катенька была чрезвычайно рада встрече с отцом, сестрой и маленьким племянником. Через некоторое время приехал Аверин, который так еще и не слышал целиком рассказа о поисках ожерелья. Ходили, конечно, по городу всякие слухи, но все больше в них говорилось, что профессор Карозин даст сто очков вперед любому полицейскому, ежели требуется расследовать какое-нибудь запутанное дело. Виктор Семенович ужасно гордился своим другом, которого раньше всегда считал немного тюфяком.

Устроившись на веранде с бокалами холодного вина, друзья с любовью поглядывали на своих жен, которые всячески развлекали сына Аверина. Никита Сергеевич неторопливо рассказывал Виктору Семеновичу о том, что пришлось им с супругой пережить, пока они искали ожерелье генеральши. Когда профессор умолк, а бокалы опустели, Аверин хитро посмотрел на друга и спросил:

– Никита, а вот, доведись кому обратиться к тебе с подобной просьбой, ты бы взялся?

Тот так и подскочил:

– Побойся Бога, Виктор Семенович! Ты уже один раз меня втравил в историю, теперь я на твои провокации не поддамся. Мне, знаешь ли, и прошлой авантюры хватило до дальше некуда.

Аверин рассмеялся, но разговор на этом окончил.

Лето пролетело незаметно, пришла пора возвращаться в Москву. Карозины простились с родственниками и уехали. Некоторое время ничего не происходило, профессор ходил на лекции, Катенька читала и навещала своих подруг. По вечерам она рассказывала мужу о том, что Сашенька Мальцева имеет огромный успех в салоне Анны Антоновны и получила уже два предложения; Дешенька Беретова поправилась, и еще внезапно получила наследство от умершей в Париже дальней родственницы, теперь девушка стала завидной невестой, и Пульхерия Андреевна тщательно проверяет кандидатов в женихи. Арина Семеновна же каждый раз непременно сворачивает разговор на ожерелья, все переживает, бедняжка.

Через некоторое время Карозины узнали, что поручика Давыдова удалось схватить, ведется следствие, так как попутно выяснилось, что за ним тянется целый хвост преступлений, но уже сейчас ясно, что ему светит каторга.

Ариадна Любчинская до зимы не дожила. Бедная женщина тихо угасла на руках своего отца, который как только узнал о несчастье с любимой дочерью, так сразу же приехал и увез ее в имение. Но, несмотря на то, что телесная рана Ариадны заживала хорошо, душевное здоровье ее было подорвано. Она потеряла интерес к жизни, кошмары преследовали ее по ночам, а днем она или лежала, или сидела в поставленном в саду кресле, безучастная и равнодушная ко всему. Похоронив дочь, Мульчинский продал имение первому попавшемуся покупателю и вернулся в свою аптеку, где и жил теперь, постепенно спиваясь.

А по зиме уже, ближе к Рождеству, специальный курьер доставил Карозиным посылку от принца. Катерина Дмитриевна получила от него в подарок роскошный изумрудный гарнитур, который необычайно шел к ее глазам. Пришедший в карточный вторник Аверин рассказал, что Арина, сестрица его, тоже не осталась без подарка. Она наконец-то утешилась, получив от принца изумительной работы бриллиантовое колье, где переплетались рубиновые цветы и сапфировые листья, украшенные алмазными капельками росы. Обе дамы заказали себе новые платья специально к подаренным украшениям.

С одной из примерок Катенька вернулась домой несколько позже, чем собиралась.

– Отчего ты задержалась, ангел мой? – спросил ее профессор.

– Никитушка, – проигнорировала жена его вопрос, находясь в сильном волнении. – Я узнала об одном весьма странно и загадочном происшествии. Мы с тобой непременно должны в нем разобраться.

– Катенька! – вскричал бедный профессор, хватаясь за голову…

Content

Александр Арсаньев
Первое дело Карозиных

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ЭПИЛОГ