Эдмон Лепеллетье

Мученик англичан

I

В один из ноябрьских вечеров 1815 года был назначен прием у герцога и герцогини Данцигских в их особняке на Вандомской площади. Залы были уже освещены, ждали только приглашенных. Хозяева дома находились в маленьком будуаре, обставленном и отделанном во вкусе Директории, который милейшая Екатерина Лефевр считала верхом изящества.

Герцогиня пополнела и поседела; отяжелевшая походка выдавала ее пятидесятилетний возраст. Но она осталась все такой же вспыльчивой и горячей, проворной на словах и на деле, той, которую прозвали когда-то в лагерях и при дворе мадам Сан-Жень. Все также ее единственными привязанностями на свете остались ее муж и император. Обычно она делила свои чувства поровну между этими дорогими существами, наполнявшими собой всю ее жизнь. Но с некоторого времени доля Лефевра как будто уменьшилась – Наполеон взял верх в сердце герцогини. Да и не мудрено! Ведь он был так несчастен!

Воспоминание о пленнике нездорового и уединенного острова Святой Елены поглощало все мысли герцогини Лефевр. Не проходило дня, чтобы она не думала: «Что-то теперь делает наш бедный император?»

Известий о Наполеоне не было, но все чувства и воображение стремились к проклятому острову. Планы освобождения витали в воздухе, и не одна голова была занята проектами бегства. Но ничто не было еще решено, не хватало руководителей и точного плана действий. Наиболее преданные приверженцы Наполеона, офицеры, чиновники, моряки, обращались к маршалу Лефевру с просьбами встать во главе их или по крайней мере помочь своим влиянием освобождению императора. Маршал со свойственными ему добродушием и грубоватостью отвечал на это, что состарился для заговоров и что для дерзновенных, желающих одним разом вырвать у англичан императора, а трон – у Бурбонов, нужен человек более молодой и энергичный, чем он. Конечно, он не был сторонником Бурбонов и держался вообще в стороне, храня в душе воспоминания о прошлой славе. Он отстранился как от политики, так и от армии. Франция больше не нуждалась в славе; она пресытилась ею. Генералы и солдаты вышли из моды, настала очередь дипломатов, духовенства, пасынков родины, насмехавшихся над былыми победителями Европы, называя их разбойниками Луары. Конечно, маршал желал успеха людям, игравшим своей головой в этом дерзком предприятии, но не обещал им деятельной помощи.

Среди приступавших к старому маршалу были: один моряк, капитан Лятапи, который после падения Наполеона в 1814 году поступил на службу в Америке, и бывший капитан гвардии Огюст Беллар. Его подталкивала на это возлюбленная, мадам де Роншу, разведенная со своим мужем, французским консулом в Готембурге. Когда-то мадам Роншу называлась мадам Фуре. Эта эксцентричная маленькая женщина, переодетая в мужское платье, последовала за Бонапартом в Египет; император одно время даже собирался жениться на ней. Эта особа сохранила живое воспоминание о генерале Бонапарте и уговаривала своего возлюбленного, настоящего сорвиголову, устроить экспедицию на остров Святой Елены, чтобы увезти Наполеона.

Лефевра уговорить не удалось, но он дал обещание, если экспедиция удастся и во Франции начнется движение в пользу императора, примкнуть к нему, употребив в защиту его свою шпагу и авторитет маршала.

Было решено, что Лефевр и его жена дадут вечер, на который будут приглашены главные руководители приверженцев Наполеона. Два события побудили ускорить этот вечер. Маршал Ней был предан суду пэров за измену, причем его осуждение было несомненно. И вот у Лятапи и Беллара возникла мысль, что до бегства императора хорошо было бы устроить освобождение маршала из Люксембурга, и с этой целью были предприняты некоторые шаги. Жена директора почт, графа Лавалетт, занимавшего комнату над темницей маршала (его должны были судить после графа), сумела привлечь на свою сторону сторожей и подготовила бегство мужа. Поэтому предполагалось использовать это обстоятельство для спасения Нея. Когда же выяснилось, что попытка может не удастся и знаменитого маршала поведут на казнь, то стали утешать себя тем, что это вызовет желание мести и стремление избавить Наполеона от предназначенной ему медленной смерти.

Бал у маршала Лефевра был назначен, и приглашения разосланы не только официальным лицам, но и множеству офицеров, получавших половинное жалованье как находящиеся в полуотставке, и бывшим чиновникам, известным своей преданностью империи.

Была еще одна причина, принятая предварительно в расчет при рассылке приглашений и побудившая герцогиню устроить этот прием.

Ее сыну Шарлю шел двадцать восьмой год. Это был изящный молодой человек, служивший прежде при посольстве в Англии и тесно связанный с кружком золотой молодежи. Несмотря на то, что он был сыном ярого бонапартиста, он, не краснея за свое плебейское происхождение, смягченное военной славой его отца, был заодно с роялистами и выказывал аристократическое презрение к приверженцам империи. Как все выскочки, Шарль Лефевр хотел заставить забыть свое происхождение и чувствовал себя счастливым, когда на официальных приемах его спрашивали о его знаменитом отце, маршале Лефевре, и вспоминали о том, каким славным воином был тот.

Шарль Лефевр, беспечный игрок и кутила, всегда нуждавшийся в деньгах, имел отдельное помещение в доме родителей на Вандомской площади. Герцогиня смотрела сквозь пальцы на частые отлучки сына, но требовала от него полной покорности отцу и матери. Она требовала также его постоянного присутствия на своих больших обедах, за что снабжала крупными суммами денег, дававшими ему возможность платить долги и содержать особое хозяйство в Пасси. Герцогиня знала о тайной связи сына и говорила, что «надо дать пройти молодости», но начинала считать, что эта молодость затянулась, что сыну пора остепениться и устроиться.

Она слышала о молодой, красивой и богатой вдове-итальянке, маркизе Люперкати, муж которой, офицер короля Мюрата, был убит неприятелем. Герцогиня была очарована представленной ей молодой вдовой и решила женить сына на этой блестящей, богатой и знатной невесте, которая дала бы ему, кроме больших владений в Италии, еще блестящее положение при дворе.

Лефевр, которому жена сообщила свои планы, вполне одобрил их. В течение тридцати лет он привык подчиняться своей супруге, в особенности где дело шло о его самолюбии.

Бал, предполагавшийся в доме маршала Лефевра, должен был послужить предлогом для знакомства Шарля с маркизой Люперкати и дать молодому человеку возможность начать ухаживать за нею. Он был предупрежден матерью о ее брачном проекте и не посмел противоречить ей; не смея сознаться в своей давнишней связи, он согласился на официальное знакомство с молодой вдовой.

В небольшом будуаре, где герцог Данцигский и его жена ожидали приглашенных, заранее собрались главные заговорщики: капитан Лятапи, капитан Беллар, генерал Анрио и другие. Разговор шел о последнем люксембургском процессе; обсуждали поведение маршала Нея и мнения судей, пэров Франции. Правда, все избегали даже намеков на предполагаемое предприятие по освобождению Нея, опасаясь нескромных ушей, но у каждого из присутствовавших оно было на уме. Озабоченная герцогиня говорила мало и едва слушала, часто взглядывая на входную дверь зала, как бы нетерпеливо ожидая кого-то.

Лакей доложил в числе первых приехавших гостей о маркизе Люперкати, и в зал вошла молодая, изящная брюнетка. Герцогиня привстала на своем диване, протянула руку гостье и усадила ее около себя. Они стали говорить о самых банальных вещах, но обе одинаково казались рассеянными и встревоженными. Наконец герцогиня не выдержала и сказала мужу, занимавшему около нее гостей:

– Что значит, что Шарля нет до сих пор?

Лефевр пожал плечами и добродушно ответил:

– Нынешние молодые люди всегда опаздывают. Они не знают, что такое дисциплина и точность. Теперь не то, что в наше время, когда император назначал свидание восьмидесяти тысячам человек у Эсслинга или Смоленска. Придет твой сын, не беспокойся, не порти себе кровь! Ведь еще не поздно, и нынче в моде заставлять ждать дам! – И Лефевр продолжал свой разговор с командиром Лятапи, который тихо, понизив голос, сказал ему:

– Я ручаюсь за пять тысяч вооруженных флибустьеров в Пернамбуко, которые будут сопровождать императора и защищать его при высадке…

Залы постепенно наполнялись гостями: хозяева дома перешли в главный зал принимать и приветствовать приглашенных, однако Шарль не появлялся. Герцогиня тревожилась все сильнее, спрашивая себя, что подумает предупрежденная заранее о знакомстве маркиза. Что если этот так подходящий во всех отношениях брак не состоится? И как это невежливо! Где его. черт носит, что он теперь делает, негодный мальчишка? Верно, его держит эта особа! Что если она не пустит его? Какой скандал! Какой позор!

– Тысяча чертей! – бранилась про себя герцогиня. – Это ему так не пройдет! Я сама пойду искать его, хоть бы около этой негодницы! Он должен явиться сюда! Не может же он не сдержать данного слова, оскорбить молодую женщину, которая ждет его!

Она поискала глазами маркизу, которая, как она видела, незадолго перед тем проходила по залам под руку с Анрио, но нигде не могла найти ее. Тревога мадам Сан-Жень все более и более возрастала, а между тем ей приходилось волей-неволей исполнять обязанности хозяйки дома, занимать гостей, вести пустые разговоры. Теперь, привыкнув к светским обычаям, она понимала, что было бы невежливо с ее стороны выказывать беспокойство, материнскую тревогу, что это было бы признано дурным тоном, недостатком воспитания.

Время шло, начались танцы. Маршал увлек некоторых из своих товарищей к буфету. Там, опустошая стаканы пунша и хереса, они вспоминали лихие подвиги своего прошлого. Капитан Лятапи, воспользовавшись удобной минутой, отвел в сторону герцогиню, чтобы сказать ей, что все его друзья здесь и что в конце бала надо будет переговорить о планах на будущее и о немедленном освобождении маршала Нея. Сообщив это герцогине, он откланялся ей и пошел сзывать друзей, рассеянных по залам.

А в это время бедная герцогиня, отвечая всем и каждому из гостей, только и думала, что о своем сыне. Где он? Отчего его нет? Не случилось ли с ним несчастье? Наконец она вскочила с места и направилась к высокому человеку, с которым говорил у окна Лятапи. Увидев герцогиню, он отдал ей честь.

– Ла Виолетт! Где мой сын? – живо спросила она. – Почему его здесь нет?

– Герцогиня, – ответил бывший тамбурмажор, – вы не поручали мне караулить мосье Шарля. Я очень люблю вашего сына, но вы знаете, что он не выносит моих замечаний, считая меня старым ворчуном, старой скотиной! И вот, чтобы не раздражать его, я никогда не позволяю себе смотреть за ним! Но, несмотря на это, я кое-что знаю.

– Что же ты знаешь, ла Виолетт? Говори! – повелительно сказала герцогиня.

– Немногое, – пробормотал тамбурмажор, – но если вы желаете, чтобы я нашел господина Шарля, я думаю, что живо найду птицу, раз я знаю, где ее гнездо.

– Ты знаешь, где он? Кто мог удержать его, когда он должен быть здесь, у нас, в день бала, даваемого для него?

– Вероятно, его задержали в его интимном гнездышке, и если я побываю в Пасси, то захвачу там нашу прекрасную птичку, герцогиня.

– Отправляйся туда сейчас же и приведи его! – приказала герцогиня. – Его отсутствие – настоящий скандал! От тебя у нас нет секретов. Сегодня я должна была представить его одной даме, прибывшей сюда собственно для этого. Я боюсь, что она уедет, и дорогой для меня план расстроится.

– Будьте покойны! Если только я найду вашего сына, я приведу его непременно, даже за ухо, как делал, бывало, император со своими гренадерами.

Ла Виолетт откланялся по-военному и вышел из зала, а затем прошел к себе, снял парадный сюртук, положил на всякий случай два пистолета в карман, а в руку взял свою знаменитую дубинку – опасное оружие в его руках.

На Вандомской площади он нанял экипаж, предварительно хорошо поторговавшись, и велел везти себя в Пасен.

Между тем бал на Вандомской площади кончался и герцогиня хотела извиниться перед маркизой Люперкати за отсутствие сына. Но напрасно она искала гостью по залам – та бесследно исчезла.

Это еще более встревожило герцогиню, но она старалась подавить волнение, так как должна была еще присутствовать на совещании, созванном Лятапи и Белларом по поводу процесса маршала Нея и узника острова Святой Елены. План не был выработан окончательно, но каждый из присутствовавших получил предписание организовать в своей сфере по мере своих сил движение, во-первых, с целью освободить маршала Нея из Люксембурга, во-вторых, устроить экспедицию к острову Святой Елены, руководить которой взялся Лятапи, чтобы хитростью или силой вырвать императора Наполеона из рук англичан.

Разошлись только на рассвете и каждый из приверженцев Наполеона, покидая особняк Лефевра на Вандомской площади, думал о тюрьме Люксембурга и о скалах Святой Елены, каждый спрашивал про себя: «Что они теперь делают?»

А в это же время герцогиня Данцигская, пока горничные снимали с нее диадему, перья и другие украшения, в первый раз со времени падения Наполеона забыла о знаменитом изгнаннике, так как была поглощена мыслью о сыне: «Где он теперь? Что он делает?»

II

– Фант! Фант! Он ошибся!

– О, неловкий! Он принял Бетси за Джэн!

– Он не узнал меня, хоть и долго прижимал к себе. Он чуть не задушил меня, мисс Годсон!

– Тогда надо взять с него два фанта, милая Бетси!

– Повязка у него сдвинулась. Надо завязывать крепче, гораздо крепче! Папа, поправь платок, сделай двойной узел! Пусть он не плутует!

– Играть, играть! Поворачивайся, жмурка, поворачивайся! – И молодые девушки в развевающихся платьях рассыпались по саду, повернув несколько раз на одном месте плотного господина в белом пиджаке и соломенной шляпе.

Несколько запыхавшись, он сделал крутой поворот, вытянул руки, остановился и схватил гибкую и стройную девушку.

– Ну, на этот раз это действительно Бетси! – сказал он, срывая повязку и целуя отцовским поцелуем лоб покрасневшей девушки, пойманной жмуркой.

– Государь, вы опять сплутовали! – воскликнула раздосадованная Бетси.

Толстый господин в соломенной шляпе – император Наполеон – выпустил Бетси и сказал ей:

– Плутовка, я дам тебе фант, но ты заплатишь штраф!

– Нет, нет, государь! Вы отлично видели из-под повязки.

– Это ты сама хочешь сплутовать, маленькая обезьянка, – громко рассмеялся Наполеон, с гордостью выговаривая последние два слова по-английски и при этом взял за ухо Бетси, как, бывало, делал со своими гренадерами, когда был доволен, и слегка потянул девушку за ушко.

– Ай, он щипнул меня! – воскликнула та, убегая. – Я сейчас убью его за это!

Она подбежала к веранде, перед которой на траве происходила игра в жмурки; там в углу лежала шпага. Бетси вынула ее из ножен и, размахивая ею в воздухе, стала наступать на своего противника, повторяя:

– Защищайтесь! Отразите-ка этот удар! Ага, я накажу вас, противная жмурка!

Наполеон отступал перед обнаженной шпагой, а шалунья продолжала наступать на него, приговаривая:

– Молитесь, молитесь! Настал ваш последний час!

Сумасбродная девушка стала гоняться за Наполеоном по аллеям сада, как вдруг с веранды раздался крик.

– Мисс Бетси! Отдайте мою шпагу! – кричал граф Ла Сказ, секретарь Наполеона. – Я принес эту шпагу в подарок вашему отцу, отдайте мне ее обратно!

Он побежал за Бетси, которая яростно преследовала начавшего задыхаться императора, тщетно искавшего убежища от своего шуточного врага.

К счастью, на пути оказался колючий кустарник, и Бетси, зацепившись за него платьем, уронила шпагу. Верный Ла Сказ подскочил к ней весь красный и запыхавшийся, подхватил оружие, вытер его платком и завернул золотую рукоятку, отделанную бриллиантами. По приказу императора эта дорогая шпага была принесена в подарок Бэлкомбу, отцу Бетси, хозяину этого дома.

На шум прибежали отец и мать Бетси; они побранили дочь и извинились перед императором, который потрепал по щеке молодую шалунью и тихо сказал:

– Малютка, шпагами не играют; ведь это не ножницы, не иголка. Ну, на этот раз вас прощают, но если вы не станете умнее, то мы выдадим вас за молодого Ла Сказа.

Эта угроза подействовала. Бетси недолюбливала сына секретаря, и Наполеон забавлялся, при каждом удобном случае дразня молодую особу свадьбой с молодым человеком, для которого у нее находились лишь колкости и гримасы.

– Вот что, – сказал император, когда настало некоторое спокойствие среди сбежавшейся молодежи, громко рассуждавшей по поводу поступка Бетси: – Игра в жмурки приводит Бетси в слишком воинственное настроение. Выберите более невинную игру, господа!

Джэн, старшая сестра Бетси, побежала за серсо и кольцами для новой игры, когда показался офицер в форме французского офицера и, почтительно подойдя к императору, стал ожидать, когда тот обратится к нему.

– Ну, что случилось, господин гофмаршал? Что-нибудь особенно важное, что вы пришли искать меня здесь? – спросил у пришедшего Наполеон.

– Государь! – почтительно ответил генерал Бертран, который так же верно и точно исполнял свои обязанности гофмаршала, как во время пребывания в дворцах Тюильри или Сен-Клу. – Ввиду острова появился французский корабль, и по вашему приказу я поспешил дать вам знать об этом.

– Корабль? Он, конечно, несет известия об императрице, о моем сыне? – воскликнул Наполеон. – Извините, господа, что я прерываю вашу игру, мы возобновим ее в другой раз; я спешу навстречу этому судну из Франции. Оно несет воздух родины в своих парусах, – прибавил Наполеон с глубоким волнением, которое не мог преодолеть.

Все присутствовавшие сняли шляпы и расступились перед императором и его верным Бертраном.

Все это происходило в Бриаре, имении Бэлкомба, где поселился Наполеон по прибытии на остров Святой Елены.

Он расположен в южной части Атлантического океана в 1800 верстах от западного берега Африки. Площадь острова около 200 квадратных верст и представляет собой величественную пирамидальную массу темно-зеленого цвета.

Бриар, красивое местечко, единственное на всем острове, было частично занято Наполеоном в ожидании, пока будет готов предназначенный ему павильон Лонгвуд. Так как Наполеону понравился Бриар, то англичане отказали ему в разрешении жить здесь постоянно. Все, что могло смягчить горечь плена для изгнанника, безжалостно и бесчеловечно отнималось у него. Он захотел приобрести этот веселый коттедж, но получил сухой, непоколебимый отказ, и ему пришлось переселиться в Лонгвуд – самую нездоровую часть острова. Это была одна из бесчисленных придирок английского правительства, причем в довершение всего коменданту острова Хадсону Лоу было поручено без пощады и милосердия изводить самолюбивого пленника мелочными придирками.

Наполеон, переселившись в Лонгвуд, очень сожалел как о живописной местности и цветущем тенистом саде в Бриаре, так и о семействе Бэлкомб. Оно состояло из отца и матери, двух сестер, Джэн и Элизабет, называемой сокращенно Бетси, и из двух мальчиков. Бэлкомб, служащий индийской компании, британский подданный, был одновременно банкиром и поставщиком острова. Вопрос продовольствия был важен тут, в этой естественной тюрьме, состоящей из скал и колючих растений, где ничего не росло, так что все надо было привозить.

Все семейство Бэлкомб было очаровано знаменитым несчастным гостем, проведшим здесь три первых месяца своего плена. Наполеон также подружился с этими хорошими англичанами и забывал в их кругу, что когда-то владел чуть не всем миром. Он любил беседовать с ними, в особенности со своей любимицей Бетси, хорошо говорившей по-французски, принимал участие в играх молодежи, напоминавших ему счастливые дни в Мальмезоне и Сен-Клу, и такие же игры с королевой Гортензией, Каролиной и другими блестящими молодыми женщинами, окружавшими Жозефину.

Больше всего удручало Наполеона постоянное, вынужденное бездействие, страшно тяготившее этого энергичного, деятельного человека. Поэтому он время от времени посещал Бриар и с удовольствием предавался ребяческим развлечениям тамошней молодежи. Он был бы и теперь очень недоволен тем, что игра прервана, если бы это случилось не от извещения Бертрана о прибытии судна.

Идя по аллее бананов к дороге, Наполеон приказал Бертрану зайти к губернатору, чтобы получить, если возможно, сведения о прибывшем корабле, а затем продолжал один медленно подниматься по скалистой тропинке по направлению к своей темнице в Лонгвуде. Дорогой он вынул из кармана зрительную трубу, которую всегда носил с собой, на ходу развернул ее и протер стекла. Дойдя до природной платформы из обрушившейся скалы, он остановился, снял соломенную шляпу и отер вспотевший лоб, а затем направил на море трубу, стараясь найти приближающийся корабль. Но тот, вероятно, скрылся за скалами, и, не найдя его, Наполеон, погруженный в глубокую задумчивость, продолжал свой путь. Тропинка раздвоилась и император повернул направо. Но не успел он сделать и несколько шагов в этом направлении, как грубый голос из чащи кустов крикнул: «Стой!» Наполеон вздрогнул, остановился и, не сказав ни слова, вернулся на левую тропинку, ведшую в Лонгвуд. На оставленной им дорожке стоял английский часовой, преграждая дальнейший путь. Терпеливо снеся грубый окрик часового, император вернулся в свое жилище в Лонгвуде по единственной дозволенной ему дороге.

Отведенное ему помещение состояло из старой дачи, бывшей резиденции губернаторов острова, которую для Наполеона привели в несколько более обитаемый вид. Комната императора находилась внизу! там были два окна, стены обтянуты китайкой; стояла знаменитая кровать Аустерлица и Ваграма под белыми занавесками; в небольшой торфяной печке можно было развести лишь маленький огонь; на деревянном выкрашенном верхе камина стоял мраморный бюст Римского короля. В узкой комнате помещались еще комод, книжный шкаф и старый диван, обитый белой материей, где любил лежать Наполеон. На стене висел портрет Марии Луизы, а на столе, около будильника Фридриха, привезенного из Потсдама, стояла миниатюра – портрет Жозефины.

Рядом с этой комнатой было нечто вроде кабинета, где Наполеон принимал друзей и давал аудиенции. В таких случаях он надевал свой известный легендарный костюм: белые панталоны и жилет, зеленый мундир и маленькую шляпу. Обычно же он носил удобный в этом климате нанковый костюм, придававший ему добродушный вид колониста. Наполеон пополнел и уже чувствовал приступы болезни, которая унесла его в могилу. Дурное питание и нездоровая вода, полное отсутствие движения (потому что ездить верхом в сопровождении англичанина он отказался наотрез) пошатнули его здоровье, что с беспокойством замечали его друзья и доктор О'Мира.

Наполеон ежедневно делал лишь небольшую прогулку по саду, вокруг дома и время от времени, ожидая известий из Европы, поднимался на высокую площадку, откуда было видно море.

Осматривая в зрительную трубу горизонт, он надеялся увидеть парус, который принес бы ему известия из Франции, а может быть – письмо от жены или сына.

Но – увы! – ребенок был пленником Священного Союза в Вене и не мог писать отцу, что же касается Марии Луизы, то она совершенно забыла рядом с Нейппергом, которому дарила ежегодно по ребенку, что была когда-то императрицей Франции и женой Наполеона.

Придя домой, император приказал ввести генерала Бертрана как только он вернется от губернатора. Действительно, тот скоро прибыл и сообщил ему, что сведения о прибывшем корабле можно будет; получить только завтра или, в крайнем случае, сегодня вечером.

Наполеон поблагодарил его за усердие и, рассказав о происшествии с часовым, преградившим ему дорогу, попросил сходить еще раз в губернаторский дом и сообщить там об этом обстоятельстве.

– Я прошу тебя немедленно довести до сведения губернатора, что я протестую против того, что за мной так шпионят и преграждают дорогу даже во время прогулок! – резко сказал он. – Неужели нельзя поместить часовых на высотах? Я по крайней мере буду тогда делать вид, что не замечаю их. Но зачем ставить солдат у меня на пути, на таких дорогах, в конце которых только пропасти и море?

– Государь, я передам ваше законное требование.

– Я был вынужден поселиться здесь против законов наций и не признаю никакого права держать меня здесь как пленника.

– Губернатор, как видно, желает лучше наблюдать за вами, ваше величество? – заметил Бертран.

– Не думают ли они, что я хочу бежать? Я не имею такого намерения. Но все-таки скажи губернатору, что своего слова в этом я не даю и не дам никогда, потому что это значило бы признать за Англией право считать меня своим пленником, – заключил Наполеон, вставая с дивана.

Бертран записал слова Наполеона в записную книжку и с сияющим лицом обратился к императору.

– Так что вы, государь, согласитесь исчезнуть отсюда, если представится случай?

Наполеон пристально посмотрел на Бертрана и ответил:

– Я увижу, что мне делать, когда этот случай представится. Или, может быть, ты слышал, Бертран, что мои приверженцы хотят приехать за мной? – прибавил он, подумав с минуту. – Разве во Франции заботятся обо мне и желают освободить меня отсюда?

– Я думаю, государь, судя по мнению одного англичанина, что ваши друзья во Франции хлопочут о вашем освобождении. Для этого составлен целый план, известие о котором принесла только что прибывшая с мыса лодка.

– Почему же ты не сказал мне об этом тотчас же, как узнал?

– Я боялся, государь, чтобы этот слух не оказался ложью или какой-нибудь ловушкой со стороны губернатора, и хотел проверить его.

– Ах так? Ну, ты хорошо сделал. Так, значит, дело идет о попытке серьезной, о плане, имеющем шансы на успех?

– Да, государь, но подробности не известны. Все, что я знаю, – это лишь то, что вы получите план этого проекта вашего бегства в шашечнице, которая будет прислана вам неизвестным другом.

– В шашечнице? Отличная мысль! – задумчиво сказал Наполеон. – Посмотрим, обсудим… Я не давал слова оставаться узником. Я подумаю, позволят ли мне бежать как простому арестанту мои достоинство, честь и забота оставить сыну неприкосновенное право на престол. Но все же как только что-нибудь станет известным, сообщи мне.

– Государь, может быть, пришедшая в порт лодка имеет какое-нибудь поручение к вам.

– Ты передашь мне это своевременно, Бертран, а пока отправляйся к губернатору и передай ему мой протест против дурного обращения со мной, против насилия, не допускающего для меня даже прогулки.

Бертран откланялся и вышел.

Наполеон, оставшись один, задумчиво остановился у бюста своего сына и проговорил:

– Если бы я знал наверное, что увижу и обниму тебя, дитя мое, как охотно я бежал бы с этого проклятого острова! Но позволят ли мне государи, держащие тебя заложником, прижать тебя к своему сердцу? Может быть, для тебя, для твоего величия, для твоего будущего царствования будет лучше, если я окончу здесь свою блестящую и вместе с тем несчастную жизнь? А быть может, эта скала Святой Елены будет когда-нибудь подножием трона Наполеона!

Отойдя от бюста сына и желая рассеяться, император подошел к небольшому рабочему столу, за которым обычно диктовал мемуары Ла Сказу, и склонился над развернутой картой ломбардских равнин. Забывая изгнание, оскорбления плена, английских часовых, планы своих друзей об освобождении и печальные мысли о сыне, он стал изучать эту карту, чтобы передать потомству славную историю итальянской кампании, утешаясь в плену воспоминаниями о своем военном гении,

III

Молодая белокурая женщина с черными глазами ирландской красавицы, видимо, встревоженная, смотрела из окна белого домика с зелеными ставнями на одной из улиц Пасси, тогда еще тихого, зеленого предместья Парижа, куда не достигал шум большого города, видневшегося вдали, с выступавшими из тумана колокольнями, башнями и куполами. Отойдя от окна, молодая женщина спросила у прибежавшей на ее зов служанки, чей выговор обличал британское происхождение:

– Сейчас прошел почтальон. Нет ли мне письма, Мэри? Все еще нет?

– Нет, сегодня ничего нет для вас, – ответила маленькая англичанка, выходя из комнаты.

Тогда молодая женщина с печальным видом снова заняла свой наблюдательный пост у окна. Она ждала и караулила таким образом еще со вчерашнего дня, беспрестанно повторяя:

– Что он делает? Что с ним случилось? Почему нет от него известий?

Ее мучили самые мрачные предчувствия. Она страдала еще сильнее от того, что была совершенно одинока, не зная не только в Пасси, но и во всей Франции ни одной души, которой могла бы довериться. Она едва знала даже язык той страны, куда ее привез случай или скорее – любовь к молодому французу.

Эта женщина познакомилась в Лондоне, на одном дипломатическом вечере с Шарлем Лефевром, атташе при посольстве. Дочь английского дипломата, имевшего постоянные сношения с посольством, мисс Люси Элфинстон почувствовала склонность к молодому человеку. Последовали частые встречи. Живой, пылкий и мало щепетильный в делах такого рода Шарль Лефевр, не колеблясь ни минуты, обещал жениться на девушке. Когда же посольство было отозвано в Париж по случаю объявления войны, Люси, готовившаяся стать матерью, не задумываясь последовала за человеком, которого она считала своим мужем, так как перед отъездом молодых людей был совершен обряд венчания, тайный для Франции, но действительный в Англии.

Несмотря на то, что Шарль Лефевр был легкомыслен и вел рассеянный образ жизни, он имел в то же время прекрасное сердце и не хотел бросить ту, которая для него пожертвовала всем, порвала со своей семьей и подвергла себя всеобщему осуждению. Он поклялся ей считать ее своей женой и нанял для нее маленький дом в Пасси, недалеко от Булонского леса. Им же были наняты двое слуг, муж и жена, и привезенная из Англии бонна.

Он навещал Люси ежедневно, а время от времени, как мог чаще, оставался ночевать в маленьком домике в Пасси. Впрочем, это случалось не часто: хотя герцогиня Данцигская знала об этих отлучках сына и не расспрашивала о них, все-таки он признавал, что надо было соблюдать приличия.

Если Шарль не мог прийти на назначенное свидание, он всегда посылал Люси письмо или являлся рано на другой же день, чтобы успокоить подругу. Поэтому молодая женщина, не получив накануне никакого известия, несмотря на обещание письма в случае какой-либо помехи свиданию, была теперь очень встревожена и целый день провела у окна. Когда же настал час обеда, ей пришлось сесть за стол, чтобы не удивлять слуг, а также успокоить мальчика лет десяти, не раз спрашивавшего, что она делает у окна, глядя на проходящих. Ребенок спрашивал также, отчего не идет папа, скоро ли за ним пошлют, не болен ли он? Люси уклончиво отвечала на эти мучительные вопросы, не желая встревожить сына, велела наконец, подавать на стол и сказала бонне, хотевшей убрать один прибор:

– Оставьте это! Хозяин, может быть, сейчас придет…

После печального обеда Люси нежно обняла сына и послала его спать, говоря, что сама устала и тоже сейчас ляжет в постель, а когда очутилась в своей комнате, начала плакать, опасаясь какого-нибудь несчастья с Шарлем.

Вдруг в дверь постучали и вошедшая бонна передала записку, принесенную посыльным. Люси вскочила с кушетки и быстро распечатала долгожданную записку. Там были всего две строчки, написанные карандашом:

«Если вы хотите получить сведения о Шарле Лефевре, то придите сейчас же на площадь Звезды за заставой. Вам сообщат там все достоверно».

Люси долго колебалась. Что это означало? Была ли это ловушка или действительное уведомление? Откуда оно, от кого? Застава Звезды (де л'Этуаль) – местность пустынная, не опасно ли ей идти туда ночью? Отчего Шарль не пришел сам? Все это было таинственно, но походило на правду из-за отсутствия Шарля. Значит, знали о том, что она ждет. Может быть, кто-нибудь из друзей Шарля хотел предупредить ее об опасности, или о болезни, или о несчастном случае? А вдруг Шарль не мог предупредить ее потому, что болен, ранен, может быть, мертв?

Это соображение испугало Люси, но затем ей пришло в голову другое: не исходило ли это приглашение от какого-нибудь доброжелателя, желавшего показать ей Шарля с другой женщиной? Что если Шарль обманывает ее? Пылкая ирландка вспыхнула при этой мысли и сказала себе, что пойдет непременно и сейчас же.

Поручив Мэри своего сына Андрэ, она отправилась по темным улицам к заставе Звезды. Подходя к этому пустынному в то время месту, она увидела стоявшую там карету и направилась к ней с сильно бьющимся сердцем. Что если она застанет там Шарля с другой?

Когда она подошла к карете, оттуда вышел человек лет сорока, одетый в английский сюртук; он сухо поклонился ей и сказал:

– Идите со мной не теряя ни минуты, если вы хотите видеть своего друга Шарля Лефевра.

– Боже мой! Что случилось с ним? – вскрикнула Люси.

Незнакомец рассказал ей в кратких словах, что Шарль, уличенный в заговоре бонапартистов, вынужден скрываться, соблюдая большую осторожность, чтобы не подвести спрятавших его друзей, и при первой возможности попросил найти в Пасси ту, которую он называет своей женой. Сообщив, что он – друг Шарля по имени маркиз д'Орво, он прибавил, что взял на себя исполнение его просьбы.

– Ведите меня скорее к моему Шарлю! – воскликнула взволнованная Люси.

Маркиз д'Орво пригласил ее сесть в карету, и та сейчас же отправилась в путь.

Через полчаса езды экипаж остановился на темной улице перед запертой дверью, похожей на вход в отель.

– Где мы? – спросила Люси.

– В предместье Сен-Жермен, – ответил ей д'Орво, спрыгивая на землю и громко стуча молотком в дверь.

Последняя приоткрылась, и д'Орво сделал Люси знак войти. Они прошли в сопровождении слуги через большой двор, поднялись на три ступеньки крыльца, и д'Орво ввел Люси в обширный зал с закрытыми ставнями и мебелью, покрытой чехлами. Две свечи слабо освещали огромную комнату.

– Где Шарль? Ведите меня скорее к нему! – сказала Люси.

Маркиз д'Орво сел в кресло, указал другое Люси и, видя ее колебание сесть, шутливо сказал ей:

– Нам надо поговорить. Незачем утомлять себя. Присядьте!

– Но где же Шарль? Где он? – спросила дрожащим голосом Люси, начавшая пугаться этого странного уединения со своим таинственным спутником.

– Вы увидите своего Шарля, когда придет время и если вы будете благоразумны, мое дитя, – ответил ей маркиз д'Орво, небрежно скрестив ноги.

– Вы скрываете от меня правду! С ним случилось что-нибудь важное. Когда пришли арестовать его, он сопротивлялся, защищался, может быть?! Боже мой! Он ранен, может быть, убит?

– Шарль Лефевр совершенно здоров. Успокойтесь, пожалуйста! Вы можете скоро увидеть его… по крайней мере это зависит от вас.

– От меня? Что это значит? Что я могу сделать? Объясните мне!

Люси все еще стояла перед сидевшим д'Орво; вся странная обстановка этого неожиданного разговора крайне взволновала ее; она начала догадываться, что попала в западню, и хотя еще не знала, какая опасность угрожает ей, но приготовилась энергично бороться с нею, скрывая страх.

– Вы не узнаете меня? – иронически спросил д'Орво.

– Нет, я никогда не видала вас.

– Зато я видел вас и скажу вам сейчас, кто я. Восемь или девять лет тому назад вы встретили в Лондоне эмигранта, который нашел вас прелестной и сказал вам это. Помните, это было на вечере у лорда Басерта? Мы еще были одни в маленьком уединенном салоне?

– Да, это я помню. Кажется, этого французского эмигранта звали граф или маркиз Мобрейль?

– Да, граф Мобрейль, маркиз д'Орво. Это был я.

– Чего же вы хотите от меня? Тот короткий, прерванный мной разговор не дает вам никакого права на меня. Зачем вы завлекли меня сюда?

– Я действовал только в ваших интересах и вы сейчас убедитесь в этом.

– Все, что вы говорили мне про Шарля, конечно, неправда. Зачем вы это сделали? Для чего? Что вам надо от меня? Отвечайте, или я уеду.

Люси сделала шаг к двери. Однако Мобрейль спокойно посмотрел ей вслед и произнес:

– Бесполезно уходить! Все двери заперты. Вы должны выслушать меня до конца.

– Значит, вы обманули меня и держите пленницей? Но я англичанка, сестра капитана Элфинстона, храбрейшего из английских офицеров; в нашей семье не знают страха, и, пока я жива, я не дамся вам в руки.

– Успокойтесь, – весело ответил Мобрейль. – Иногда мне приходилось заставлять исчезнуть людей, но не таких прелестных женщин, как вы. Когда вы видели меня у лорда Басерта, я был занят важным проектом освобождения Европы и английского правительства, в частности, от императора Наполеона. Мне не удалось это, но все является вовремя тому, кто умеет ждать. Англия подождала, и теперь ее враг томится на острове Святой Елены. Однако сейчас речь не о нем, а о вас.

Люси содрогнулась от цинизма этого человека, собиравшегося когда-то убить Наполеона; очевидно, он мог быть способен на самые ужасные вещи, и она задрожала при мысли о том, что, может быть, жизнь Шарля в опасности и ее завлекли сюда, чтобы присутствовать при агонии любимого человека.

А тем временем Мобрейль спокойно продолжал:

– Теперь дело не в убийстве, даже не в вашем обольщении, дитя мое. В тот вечер, увидя вашу красоту, я хотел воспользоваться ею, чтобы подействовать на сердце или хоть бы на чувственность Наполеона, желая представить вас ему. Для этого мне нужно было иметь влияние на вас и я начал с любезностей и тех милых предложений, от которых вы так энергично отказались тогда. Вы уже любили Шарля Лефевра?

– Я люблю его до сих пор и только смерть может разлучить меня с ним!

– Дело идет не о смерти, но мне надо предупредить вас, что предполагается разлука ваша с Шарлем Лефевром. Мне кажется, он обвенчался с вами тайно?

– Да, нас соединяет брак, действительный в Англии. Если мы не освятили этот союз здесь формальностями французского закона, то это произошло из боязни сопротивления, которое ожидал встретить Шарль в своей семье. Тем не менее моя жизнь связана с его жизнью; он мой супруг и я уверена в его любви. Поэтому ваши угрозы, как и ваши любовные домогательства, повторяю опять, бессильны разлучить меня с Шарлем; следовательно, этому затеянному вами похищению, этой шутке насчет заговора, принудительной отставки надо положить конец… – И молодая женщина прибавила с повелительным жестом: – Я забуду странность, чтобы не сказать более, вашего поведения со мной, я ничего не скажу Шарлю, только отворите эту дверь и предоставьте мне вернуться домой, где меня ожидают.

– Да точно ли ожидают вас там так нетерпеливо? – насмешливо спросил Мобрейль.

– У меня малютка-сын, Андрэ, которого я оставила на попечение своей прислуги; он может проснуться и позвать меня. Я должна спешить домой; не удерживайте меня долее!

Мобрейль вынул из кармана изящные часы, посмотрел на них и сказал холодным тоном:

– Я не могу возвратить вам свободу раньше пяти – шести часов.

– Почему же, Бог мой?

– О, этот срок необходим хорошему экипажу, чтобы достичь первой почтовой станции, а следовательно, чтобы далеко опередить возможную погоню!

– Что вы хотите сказать? Про какой экипаж, про какую отсрочку толкуете вы? – Люси дрожала, предчувствуя новую опасность, которая не приходила ей в голову. Воспоминание о ребенке промелькнуло у нее в голове. – О, нет! – пробормотала она. – Это невозможно! Это было бы чересчур ужасно!

Между тем Мобрейль продолжал ледяным тоном:

– Я говорил вам сейчас о необходимой разлуке: я предполагал, что вы покинете Шарля Лефевра хотя бы на некоторое время, чтобы последовать за своим ребенком…

Люси вскрикнула, бросилась к Мобрейлю и воскликнула:

– Мой сын! Зачем говорите вы о моем сыне? Где он? Я хочу видеть его!

– Вы увидите его, когда вам будет угодно, но не раньше указанной мной отсрочки.

– Граф, ради Бога… послушайте; я не притворяюсь более сильной, чем есть на самом деле, я перехожу к мольбам. Разве с моим сыном произошло несчастье? Где он?

– В настоящую минуту ваш ребенок – о, доверенный надежным рукам! – не подвергается никакой опасности, могу вам поклясться! Он находится на пути из Парижа в Калэ. Завтра вечером его доставят в порт, а оттуда переправят в Англию.

Подавленная Люси упала в кресло, бормоча: «Сын мой! Вы похитили моего сына… О, это ужасно!» – а потом, снова вскочив на ноги, крикнула Мобрейлю:

– Ведь это неправда? Сознайтесь! Это новая ложь, нарочно выдуманная вами! Вы хотите напугать меня, подвергнуть испытанию! Скажите мне, что мой сын не похищем. Чего вы добиваетесь? Денег?

– Может быть!

Люси с ужасом посмотрела на Мобрейля и сказала упавшим голосом:

– Вы хотите за деньги вернуть мне моего сына? Посмотрим… Сколько вам нужно? Назовите скорее сумму и ведите меня к нему!

– Это нельзя устроить так скоро, – возразил Мобрейль. – Я сейчас объясню вам, в чем дело. Повторяю, что ваш сын не подвергается никакой опасности, что его понадобилось только удалить от вас на несколько часов; но если вы образумитесь, то мы оба отправимся к нему послезавтра или же вы можете поехать одна по данному мною адресу в Англию и там обнимете вашего ребенка.

Люси облегченно вздохнула; в ее сердце проникла слабая надежда. Ее Андрэ не грозила непосредственная опасность, она может найти его! Но какой ценой? Она вздрогнула, вспомнив, что этот низкий Мобрейль, имевший раньше на нее виды, мог потребовать в виде выкупа за малютку любви, которая ужасала ее как преступление и одна мысль о которой казалась ей невыразимо отвратительной. Молодая женщина' не смела ни о чем спрашивать того, кто тиранил ее с таким хладнокровием, и замолчала.

Однако Мобрейль продолжал:

– Так как вы немного образумились и с вами можно поговорить теперь толком, позвольте мне напомнить вам те условия, в каких находитесь вы, ваш ребенок и Шарль Лефевр. Император Наполеон из благодарности к своему другу и верному слуге Лефевру, храброму генералу, пожаловав его титулом герцога Данцигского, назначил ему прекрасное обеспечение в виде двух миллионов франков дохода, постоянного и неотъемлемого, верное богатство. Ведь вам это известно не так ли?

Люси пролепетала чуть слышно в ответ:

– Я не вижу, какое отношение может иметь это богатство маршала ко мне и моему сыну.

– Мы сейчас дойдем до этого, – ответил Мобрейль. – Этим императорским майоратом не могут распоряжаться по произволу ни маршал, ни его жена, герцогиня Данцигская. По закону он переходит по мужской линии от одного наследника к другому навсегда, то есть после маршала Лефевра – к его сыну Шарлю, а после Шарля – к его внуку, вашему сыну Андрэ… при одном условии, однако, если ребенок будет признан законным сыном Шарля Лефевра. Вы слышали? Вы поняли ясно?

– Да! Но к чему вы клоните?

– К тому, что для этого нужно или чтобы Шарль Лефевр женился на вас и признал прижитого от вас ребенка, или же… – Мобрейль не договорил и внезапно задал вопрос: – Как вы думаете, Шарль Лефевр расположен к женитьбе на вас и к признанию вашего сына?

– Его намерения неизвестны мне.

– Но я знаю их, – сказал Мобрейль. – Пока будут живы его отец и мать, не может быть речи о браке между вами; после них Шарль получит в наследство большое состояние; он будет иметь прекрасное положение при дворе потому, что его величество Людовик Восемнадцатый оказывает большой почет этому сыну маршала империи, чуждому всякого бонапартистского влияния и предубеждения и, по-видимому, приверженцу законной монархии. Таким образом, весьма сомнительно, чтобы вы когда-нибудь стали законной женой Шарля Лефевра, а ваш сын Андрэ – наследником майората.

– С меня и моего сына будет достаточно привязанности Шарля Лефевра, и если его положение помешает ему впоследствии относиться ко мне как к законной жене, то оно всегда позволит Шарлю доставить его сыну материальное обеспечение. На этот счет я спокойна.

– Не спорю, – согласился Мобрейль, – но люди, принимающие в вас участие, смотрят на ваше положение иначе… Ведь Шарль Лефевр сильно привязан к своему ребенку?

– О да, он обожает Андрэ!

– Тем лучше! Я сказал вам, что ваш сын предоставлен попечению моих друзей, которые увезли его в Англию, но вы еще не знаете, с какой целью. Мне хочется составить счастье этого мальчика и ваше собственное. Ввиду того, что Шарль Лефевр, по вашим словам, сильно привязан к своему сыну, я думаю, что у него хватит смелости пойти наперекор недовольству своего отца и даже гневу своей матери, грозной супруги маршала, и он женится на вас, когда узнает…

Мобрейль остановился.

– Договаривайте! – воскликнула растерявшаяся Люси. – Почему принимаете вы участие во мне и моем ребенке? Почему вам хочется, чтобы Шарль женился на мне?

– О, это очень просто! Я вовсе не добиваюсь того, чтобы он женился на вас; мне нужно только, чтобы он признал законным сыном вашего мальчика, который тогда сделается наследником маршала.

– Но это зависит от воли Шарля, а также и от благосклонности его родителей. Я тут ни при чем. Я не позволю себе требовать от него усыновления своего ребенка и в то же время недоумеваю, что заставляет вас действовать таким образом, как будто в вашу пользу.

– Я говорю с вами откровенно. Вам нет надобности не доверять мне. Нужно только, чтобы вы содействовали немного моему плану, представляющему бесспорные выгоды для вас и вашего сына. Вот в двух словах, чего я от вас хочу: так как вы можете сделаться женой Шарля Лефевра лишь путем преодоления трудностей, распрей, борьбы и, пожалуй, судебного процесса, с чем вы, бесспорно, согласны, то слишком ли больно было бы вам, если бы он дал свое имя женщине своего звания, своей среды, которой не отвергли бы маршал Лефевр и герцогиня?

У Люси вырвался жест удивления, и она воскликнула:

– Как! Вы собираетесь женить Шарля на другой женщине и хотите, чтобы я содействовала этому?

– Да! О, конечно, не прямо! Вы не станете вмешиваться ни во что, и когда Шарль сообщит вам о своей женитьбе, вы избавите его от упреков, сцен и тому подобного. Не лишним было бы даже, если бы вы согласились помочь ему или, по крайней мере, облегчить первые шаги его к союзу, согласному с общественными требованиями.

– Что вы говорите? Вы хотите, чтобы я сама толкнула Шарля в объятия другой женщины? Но это невозможно! Это чудовищно!

– Это действительно жертва, но, во-первых, никто не обязывает Шарля Лефевра быть верным своей жене. После женитьбы он сможет вернуться к вам…

– Дележ! Это было бы еще отвратительнее!

– В данную минуту дело идет не о том, что вам более по душе, но об участи вашего сына. Если вы желаете получить его обратно, если Шарль Лефевр любит этого мальчика и желает ему счастья, то нечего делать! Надо подчиниться моей воле!

– Чего же вы требуете? – замирающим голосом спросила Люси.

– Чтобы вы дали совет Шарлю Лефевру жениться на молодой особе, с которой его познакомят и которая представляет для него одну из самых приличных партий.

– А как зовут эту особу? Кто она такая? – стала допытываться трепещущая Люси.

– Это моя сестра, – просто ответил Мобрейль, – молодая женщина, превосходная во всех отношениях, вдова одного итальянского маркиза. Она замечательно красива, очень умна; Шарль Лефевр найдет в ней настоящий клад. Вдобавок маркиза Люперкати по моим советам согласится формально усыновить маленького Андрэ.

– Моего сына? Этой женщине сделаться его матерью! О, никогда… никогда!

– В таком случае, – возразил Мобрейль, поднимаясь с места, – мне, к сожалению, пора проститься с вами. Вы останетесь здесь в течение указанного мною срока. – Затем, взявшись за ручку двери, он обернулся и прибавил сухим тоном: – Когда наступит час вашего освобождения, слуга проводит вас до кареты, в которой вы приехали сюда. Вы вполне успеете еще поразмыслить и дать мне ответ. Но когда вы покинете этот дом, карета доставит вас на место, которое не позволит вам дознаться, куда вы были привезены. Тогда будет слишком поздно! Я сам уеду в Англию и вы никогда не увидите более своего ребенка! Поразмыслите же хорошенько.

С воплем отчаяния Люси рухнула на паркет, пока Мобрейль открывал и запирал дверь, за которой скрылся.

IV

А между тем накануне этого происшествия с Люси случилось следующее.

Чтобы успокоить тревогу герцогини, ла Виолетт покинул бал в самом разгаре и отправился в Пасси, где, как ему было известно, Шарль Лефевр имел тайную квартиру. Старый служака не колебался разыскивать молодого человека у его возлюбленной, так как, сообщив отставному тамбурмажору адрес ее домика, Шарль позволил ему явиться туда в случае крайней надобности.

Подойдя к скромному жилищу, ла Виолетт увидал, что одно из окон еще освещено. Он постучал как можно осторожнее концом трости в наружный ставень одного из темных окон нижнего этажа, и сейчас же приотворился решетчатый ставень освещенного окна на втором этаже, и мягкий женский голос спросил;

– Что такое? Это ты, Шарль?

Ла Виолетт, умерив свой громовой бас насколько мог, мягко произнес:

– Я пришел узнать, не здесь ли господин Шарль Лефевр.

В освещенной раме окна показался женский силуэт, и тот же музыкальный голос продолжал:

– А зачем он вам нужен? Разве с ним случилось что-нибудь?

Старый солдат стал в тупик.

Он опасался совершить бестактность и навлечь неприятности на Шарля Лефевра. Он тотчас же подумал, что Шарль, красивый молодой кавалер, имел право позабавиться, что, пожалуй, у него могли быть две-три возлюбленных и потому стоило ли поднимать тревогу в этом мирном убежище, где ничего не знали о его шалостях на стороне?

Если Шарля не было в этом доме, где ла Виолетт рассчитывал застать его, то, значит, он коротал вечер у другой красотки или замешкался на приятельской пирушке. А быть может, он уже сам явился, хотя и опоздав, к матери, пока он рыскал тут, в Пасси? Ла Виолетт подумал, что будет благоразумнее ничего не говорить, избегая всякого переполоха, а завтра объясниться с Шарлем, оправдать свой нескромный приход сюда тревогами материнского сердца герцогини. Ведь совсем напрасно усиливать и подтверждать беспокойство молодой женщины, которая не ложилась спать, поджидая вертопраха, шатавшегося черт знает где.

Однако смущенное молчание старого ветерана озадачило Люси и она заговорила опять в испуге:

– Видели ли вы сегодня Шарля? Он не болен по крайней мере? Успокойте меня, прошу вас. Не оставляйте в неизвестности! Если его постигло несчастье, скажите мне, не скрывайте ничего! Где бы он ни находился, я поспешу к нему всюду.

– Я позволил себе прийти сюда именно по той причине, что не видал сегодня господина Шарля Лефевра. Мне нужно видеть его по служебным делам.

– Но ведь Шарль уже не занимает никакой должности. Что хотели вы сообщить ему?

– Кажется, – пробормотал ла Виолетт, который был не мастер лгать, – дело идет о новом назначении для него или о важной командировке. До свидания! – И во избежание дальнейших расспросов, добряк тамбурмажор сделал полуоборот, помахивая своей тростью с какой-то нерешительностью, явно говорившей о его тревожном настроении.

Он медленно добрался пешком до особняка на Вандомской площади, тогда как после его ухода загородный домик снова погрузился в тишину, а плотно закрытый решетчатый ставень опять пропускал тусклый свет, от которого веяло тоской ожидания и почти погребальной грустью.

Когда ла Виолетт вернулся домой, было уже очень поздно. Он расспросил привратника, вернулся ли Шарль Лефевр, и, узнав, что того еще не было, счел за лучшее не расстраивать еще сильнее бедную герцогиню, которая сидела с несколькими запоздалыми гостями. Ла Виолетт решил, что она могла успокоить себя мыслью, что ее сын ночует в Пасси, в каком-то месте, как будто известном ему, ла Виолетту, а потому было лучше оставить ее в этом заблуждении до утра, когда еще успеется открыть ей истину. Ввиду всего этого почтенный ветеран улегся спать очень не в духе.

На другой день он опять отправился с утра в Пасси, где без труда нашел знакомый домик. Все окна в нем были распахнуты. Две служанки суетились в комнатах, таскали воду, подметали полы, проветривали домик, а в саду, делая из песка каравайчики с помощью деревянного ведерка, играл маленький мальчик с длинными, необычайно шелковистыми локонами, с кротким, задумчивым лицом.

Ла Виолетт не решился расспрашивать прислугу; он обождал немного, а потом, видя, что молодая служанка удалилась из сада с ведром воды в руке, приблизился к садовой решетке и потихоньку позвал:

– Мальчик! Эй, мой дружочек!

Удивленный ребенок поднял голову и стал с любопытством смотреть на великана добродушного вида, который улыбался ему, поглаживая седую эспаньолку.

– Не бойся, малютка! Тебя окликает друг твоего отца. Скажи мне, дома ли твой папа Шарль?

– Моего папы нет дома, но он придет, – ответил ребенок и, бросив свои песочные караваи, побежал на террасу с криком: – Мама! Мама!

– Я думаю, мне лучше уйти, – сказал сам себе тамбурмажор. – Незачем пугать во второй раз хозяйку.

И он стремительно завернул за угол улицы, так что когда Люси, встревоженная зовом сына, бросилась в сад, то не увидала там никого. Она стала спрашивать об этом человеке, добивавшемся поговорить с тем, кого она называла своим мужем, но ее старания были безуспешны. Уже во второй раз незнакомец приходил справляться таким образом. Что происходило со вчерашнего дня? Шарль отсутствовал дома, потому что и вчера ночью, и сегодня утром приходили искать его в этом уединенном убежище, неизвестном никому. На минуту у Люси мелькнула мысль о заговоре, об аресте, о каком-нибудь политическом событии; она предпочитала это предположение другому – раздражающей мысли, которая появляется всегда в часы ожидания и одиночества, а именно мысли о женщине, которая удерживала у себя любимого человека.

И вот тогда Люси поднялась вновь в свою обсерваторию на втором этаже и провела там долгий, томительный день, прежде чем получила подозрительнее послание, которое должно было завлечь ее в западню, расставленную Мобрейлем.

Ла Виолетт, хотя и дважды потерпел неудачу, все же не оставлял своих розысков, будучи уверен в том, что застанет-таки Шарля в его укромном убежище. Так как и вечером на другой день молодой Лефевр не вернулся в родительский дом, то, успокоив герцогиню уверением, будто ее сын поехал с друзьями за город, о чем говорил ему заранее, но что вылетело у него из головы – чистая беда: от старости слабеет память! – тамбурмажор в третий раз отправился в Пасси.

– Право, я становлюсь жителем этой деревни! – сказал он про себя, со свистом рассекая воздух тростью. – Кончится тем, что меня будут все знать в этой стране дикарей. Но если и эту ночь наш Шарль не ночевал в своем гнезде, значит, с ним случилось что-нибудь неладное. Невозможно, чтобы он не показывался без причины трое суток подряд ни у своей матери, ни у этой женщины, к которой, по-видимому, юноша питает сильную привязанность. Как может он пропадать таким образом, не предупредив заранее своих близких и заставляя их томиться неизвестностью? О, мне надо раскрыть это дело! Я расспрошу хозяйку домика. Может быть, она сообщит мне сведения, которые наведут меня на след…

Было около десяти часов вечера, когда старик приблизился к жилищу Люси. Он ожидал по-вчерашнему увидеть свет, проникавший сквозь решетчатые ставни. Ему живо представлялось, как на его зов в полуоткрытом окне покажется белокурая голова, а потом стройная фигура молодой женщины в светлом пеньюаре и нежный голос ответит на этот раз: «Шарль здесь!» Но, подойдя к воротам, он остановился почти в изумлении: домик был совершенно темен и безмолвен и производил какое-то успокаивающее впечатление.

«Черт возьми! – подумал ветеран. – Наши голубки, должно быть, мирно спят. Стоит ли тревожить их? Я полагаю, что моя миссия исполнена. Вчера дожидались и бодрствовали; сегодня спят, значит, ждать некого, Шарль здесь. Все благополучно. Поспешим успокоить герцогиню!»

Ла Виолетту оставалось только удалиться, но в нем проснулся инстинкт старого вояки, привычного к засадам, ночным тревогам и разведкам, и заставил его пройтись мимо спящего дома, насторожив чуткий слух. Старик говорил себе, что если бы случайно он услышал голос Шарля, разговаривавшего со своей подругой, он убедился бы тогда в его возвращении и мог бы, не кривя душой, сообщить герцогине утешительные вести о ее сыне. С этой целью он приблизился к окнам нижнего этажа, которые выходили из кухни и сеней, после чего, прижавшись к стене, стал прислушиваться и уловил чье-то хриплое дыхание, долетавшее из нижних комнат.

– Там храпят люди, – сказал себе тамбурмажор, однако ради успокоения совести нагнулся еще ниже, припал ухом к перекладинам кухонного окна и прислушался внимательнее прежнего, затаив дыхание, после чего, минуту спустя, пробормотал: – Это как будто ненатуральный сон; храп похож на ворчанье или, скорее, нет, это иное! Мне не раз случалось слышать вот точно такие звуки в Испании, в склепах монастырей, взятых приступом, и в Польше, во дворах сожженных домов. Это хрипенье людей, не добитых до смерти. Однако что за чепуха лезет мне в голову! В этом домике спят мирным сном, а их несколько тяжелый храп производит на меня впечатление чего-то… О, как легко разыгрывается фантазия у человека ночью и какие глупости мерещатся ему тогда! В потемках прямо глупеешь! Это смешно! Однако у ворот я как будто вижу следы колес, затоптанную землю…

Ла Виолетт поспешно направился к саду и толкнул решетчатую калитку; она подалась, и старик очутился в саду.

– Как странно! – пробормотал он. – Калитка не заперта! Ну, что же, войдем… я хочу посмотреть… хочу убедиться, что тут не произошло ничего серьезного!

Различив в темноте террасу, он поднялся по ее ступеням. Дверь в сени была распахнута настежь, но дорогу преграждали два опрокинутых соломенных стула в прихожей, и ла Виолетт, подняв их, продолжал двигаться вперед ощупью, а затем сказал про себя:

– Надо подать голос! Я крадусь, словно вор! Сам-то я не боюсь, но здешние обитатели, услыхав мои шаги, могут испугаться. Ах, проснутся ли только они! Все спят мертвецким сном. Диковинное дело! Этот дом внушает мне подозрение… Я должен разузнать, должен посмотреть. – И ла Виолетт закричал во все горло: – Есть ли тут кто-нибудь? Я пришел от господина Шарля Лефевра. Отвечайте! Не бойтесь!

Громовой голос замер в пустоте. Ничто не шелохнулось.

Тогда ветеран повторил еще громче:

– Есть ли тут кто-нибудь? Да проснитесь же! К вам пришел друг! – И он прибавил, убедившись вторично в безмолвии: – Да отвечайте наконец! Что вы тут, умерли, что ли? Я ла Виолетт, бывший плац-адъютант, награжденный орденом из рук самого императора. Пусть никто не боится, но подаст голос. Проснитесь, вставайте, иначе я все перебью вдребезги, разнесу, черт побери!

Увы! Единственным ответом вояке служила глубокая тишина и никто из спящих не отозвался на его громогласный призыв. Тогда он завертел своей тростью, раздраженный, встревоженный, и поднял адский шум, способный вызвать переполох даже в госпитале глухонемых. Но дом оставался по-прежнему безмолвным, загадочным жуткой тишиной.

– И нет огня, тысяча дьяволов! – выругался ла Виолетт, после чего двинулся наудачу по темному коридору.

Он шел как слепой, нерешительно ощупывая стены тростью, топая ногой по полу, отыскивая выход. Наконец ему попалась дверь с правой стороны. Слабый свет, проникавший в окно, защищенное решеткой, но без ставня, помог старику осмотреться в помещении, куда он вошел; то была кухня.

«Вот если бы раздобыть огонька!» – подумал ла Виолетт и принялся шарить на очаге, ощупывая все попадавшееся ему под руку, но не находя огнива.

Во время этих поисков его нога споткнулась обо что-то, распростертое на полу. Старик чуть не упал. Он наклонился, протянул руку и оцепенел, нащупав женскую юбку. У его ног валялось что-то… Зловеще неподвижная женщина…

Тамбурмажор отпрянул в испуге к окну и тут, протянув руку, нащупал тело мужчины, по-видимому привязанного к скамье.

– Живы ли вы? – закричал он. – Отвечайте! Не бойтесь ничего: я пришел вам на помощь.

Глухой стон, храпенье, услышанное ла Виолеттом раньше с улицы, вырвались у неподвижной массы, стянутой веревками на лавке.

Перед лицом опасности к ла Виолетту всегда возвращалось самообладание. Поэтому и теперь, когда он начал понимать случившееся и с минуты на минуту ожидал столкнуться с убийцами, у него пропала всякая тревога. Спокойно надев ременную петлю трости на одну из пуговиц сюртука, чтобы освободить руки, и понимая, что у человека, распростертого и связанного на лавке, должен быть заткнут рот, он старался снять повязку, мешавшую тому говорить; он решил, что надо собрать сведения, прежде чем двинуться дальше.

После нескольких ощупываний ла Виолетту удалось вытащить затычку изо рта связанного человека и он поспешил расспросить освобожденного им субъекта.

Хриплым голосом, которым он не владел от ужаса, несчастный пробормотал;

– Помогите! Злодеи, они убили меня! Пить! Я задыхаюсь.

– Я подам тебе пить, – ответил тамбурмажор, – но раньше скажи мне, где у вас огонь… хоть огниво?

– У меня в кармане, – промолвил бедняга весь дрожа.

Ла Виолетт пошарил в указанном месте, взял огниво, ударил по кремню и осмотрелся при свете зажженного фитиля. Он зажег свечу, стоявшую на кухонном столе, и смог наконец сообразить, где находится и что здесь произошло.

Зрелище было потрясающее. На полу валялась женщина с остановившимися глазами и окровавленным лицом, казавшаяся мертвой. На лавке мужчина, которого освободил нежданный избавитель, не смел пошевелиться, будучи по-прежнему неподвижным и распростертым, точно был еще связан. Следов ран на нем не было заметно; он, казалось, только задыхался.

– Что с вами случилось? Далеко ли убийцы? – спросил ла Виолетт.

Пострадавший утвердительно кивнул головой, после чего, протягивая руку к телу, лежавшему на полу, прошептал: «Моя бедная жена!» – с трудом поднялся и бросился к ней.

Женщина открыла закатившиеся глаза, сделала резкий жест, точно стараясь оттолкнуть целовавшего ее мужчину, а потом, энергично приподнявшись и упершись рукой в стену, проворно вскочила на ноги и стала растерянно и с любопытством смотреть на ла Виолетта.

– Кто вы такой? Не из шайки ли тех негодяев?

– Успокойтесь, – ответил тамбурмажор, – я проходил мимо, услышал ваши стоны и подоспел вам на помощь. Расскажите мне скорее, что произошло тут! Вы не опасно ранены?

Женщина провела рукой по лбу и сказал:

– Меня схватили тут, на кухне, трое мужчин, неизвестно как забравшиеся к нам. Один из них ударил меня по голове, и я упала. С того момента я ничего не видела, ничего не слышала. Отчего ты не защитил меня, Пьер? – спросила она мужа.

– Услышав шум, – ответил тот, – я спустился с верхнего этажа, где ждал тебя, чтобы ложиться спать. Те же люди, которые ударили тебя, кинулись ко мне и чуть не задушили, а потом привязали к этой скамье. После этого они ушли, погасив огонь. Вот все, что я знаю.

– Ах, Боже мой, а что с хозяйкой? – спросила служанка, точно внезапно опомнившись.

– А Мэри? А ребенок? – прибавил ее муж, всплеснув руками.

Ла Виолетт не дал им времени ответить на эти вопросы. Он поспешил спросить:

– Но разве Шарля Лефевра не было тут? Не его ли искали убийцы?

– Нет, хозяин не приходил вот уже два дня. Здесь с нами только Мэри и ребенок.

– А эта дама, ваша хозяйка, ведь она белокурая, не так ли? Ведь это ее видел я вчера у окна? – продолжал тамбурмажор.

– Надо сказать вам, – ответила служанка, видимо оправившись, – что хозяина ожидали у нас в доме с третьего дня. Сегодня вечером явился какой-то человек с запиской к хозяйке: должно быть, хозяин вызывал ее к себе. Как бы то ни было, она немедленно собралась и уехала, приказав нам хорошенько стеречь дом, а Мэри оставила при ребенке.

– Значит, ваша хозяйка не возвращалась? Ну, а эта Мэри и маленький мальчик… Где же они?

– Мэри с ребенком легли спать в своих комнатах. Это наверху.

– Поднимемся скорее к ним! – предложил ла Виолетт. – Мне, видите ли, кажется странным, что убийцы приходили сюда только с целью заткнуть вам рты и пришибить вас. Показывайте мне дорогу!

Старый ветеран взял свечу в левую руку, а в правую трость, и все они трое поднялись по внутренней лестнице.

Приблизившись к дверям детской, они ясно расслышали рыдания и глухой зов. Тогда тамбурмажор проворно распахнул дверь комнаты, откуда неслись эти зловещие звуки, и нашел привязанную к кровати, с заткнутым фуляром ртом молодую англичанку-бонну. Ла Виолетт вытащил платок у нее изо рта, и Мэри тотчас в испуге воскликнула:

– Андрэ? Что случилось с Андрэ?

Она хотела встать, но из-за волнения упала на кровать, откинув на подушку голову, и лихорадочным жестом указала на дверь смежной комнаты, распахнутую настежь. Ла Виолетт стремительно бросился туда и, водя по всем углам мерцающим светом свечи, напрасно искал ребенка.

Его постелька была смята, одна из подушек валялась на полу; одеяла исчезли. Очевидно, ребенка схватили и унесли сонного, завернув в них. Он не успел издать ни малейшего крика.

Трое слуг охали и стонали, причем сильнейшее отчаяние выказывала молоденькая бонна. Ла Виолетт не стал мешкать, выслушивая их жалобы, и поспешно спросил:

– Вы не можете дать мне никакого указания? Вы не запомнили нападавших на вас людей?

Кухарка с мужем ответили отрицательно, а Мэри расплакалась, не будучи в силах вымолвить ни слова.

– Итак, – продолжал тамбурмажор, как будто рассуждая про себя, – сюда проникли злоумышленники, чтобы похитить ребенка по имени Андрэ, вероятно, сына Шарля Лефевра. С какой целью совершено похищение, спрашивается. Впрочем, этим вопросом мы займемся потом. С другой стороны, мать, которой следовало находиться тут, неожиданно исчезла. Это опять весьма странно!

Ветеран покачивался с озабоченным видом в своей обычной манере размышлять, разбирал факты, присоединял одно показание к другому.

Исчезновение матери поставило его в тупик. Молодую женщину, вероятно, удалили из дома с помощью хитрости, чтобы без помехи овладеть ребенком. Слуги упоминали о письме. Но почему же она так скоро согласилась покинуть дом, оставить сына на слуг, пожалуй, нерадивых? Она откликнулась на зов без колебаний. Очевидно, бедная женщина ничего не опасалась. Пожалуй, за нею прислал Шарль.

Но Шарль Лефевр, отсутствие которого было необъяснимым, не мог устроить похищение своего сына. Значит, письмо было от неизвестного, от этих таинственных похитителей; людям, совершившим это злодейство, было известно, что отец и мать отсутствовали.

«Тут какая-то западня, – сказал себе ла Виолетт. – Но с какой целью? Это довольно трудно разгадать, и я недоумеваю, каким образом посвятить мне герцогиню в столь удивительные происшествия, потому что я не могу ничего понять в этом деле, которое кажется мне весьма мрачным уже и теперь».

В эту минуту на пустынной улице послышался стук колес.

– Как будто подъезжают сюда, – заметил тамбурмажор.

Слуга и его жена, прижимаясь в испуге друг к другу, а также молоденькая англичанка, вставшая наконец с постели, обступили ла Виолетта, точно ища у него защиты.

– Полно! Не бойтесь! – ободрял их старый ворчун. – У меня трость, а в случае надобности и мои пистолеты. Вдобавок мало вероятно, чтобы люди, совершившие преступление, вернулись сюда, словно позабыли тут что-нибудь. Подождем! Слышите? Калитка отворяется… Шаги в саду.

– О, Боже мой, это они1 – воскликнул слуга, забившись в юбки своей жены.

В этот момент показалась женщина с распущенными волосами, с ужасом во взоре и закричала еще с порога:

– Андрэ! Где Андрэ? Где мой Андрэ?

По позам молоденькой англичанки и обоих слуг бедная мать поняла постигшее ее ужасное несчастье и вместе с тем с удивлением и страхом уставилась на великана с палкой.

– Успокойтесь, – поспешил он сказать. – Я друг Шарля Лефевра, старый солдат его отца. Это я, ла Виолетт, услыхав стоны, явился на помощь вашим людям. Я вижу, что у вас украли ребенка. Но придите в себя и дайте мне нужные сведения; мы разыщем малютку!

– О, благодарю вас! Вы говорите, что мы найдем моего Андрэ? Вам известно, где он находится? Говорите, прошу вас!

– Я не знаю пока ничего, но если вы доверяете мне, то расскажите, как все произошло, то есть зачем вы ушли из дома, облегчив тем задачу людей, которые похитили вашего сына и, очевидно, знали о вашем отсутствии.

Люси прерывающимся от волнения голосом вкратце сообщила ла Виолетту о причине своих волнений. Она рассказала обо всех событиях, вызвавших ее отъезд из дома, и, не входя в подробности ловушки, расставленной Мобрейлем, сообщила только, что путем темных махинаций ее сына, вероятно, спровадили в Англию.

– В Англию? Отвратительная страна! – рявкнул ла Виолетт. – Вы напали на какой-нибудь след? Я хоть и не знаю вас, но ведь пропавший ребенок как-никак внук моего маршала! Канальи-англичане! Уж будьте уверены, что это их работа! Эти чудовища убивают императора медленной смертью. Ну, погоди же! Можете рассчитывать на меня! – обратился он к Люси. – Я сделаю все, чтобы отыскать вашего сына!

– Благодарю вас, – сказала Люси, протягивая ла Виолету руку, – я вижу, что могу всецело положиться на вас!

– И не раскаетесь! Но не можете ли вы дать мне более существенное указание для поисков? Англия велика, да и я недостаточно хорошо знаю ее, чтобы искать так, наобум… Ну-с, куда, по вашему мнению, могли упрятать мальца?

– Не знаю и, судя по всему, никогда не узнаю, что сталось с Андрэ и куда его отправили. Так, по крайней мере, уверял меня маркиз д'Орво.

– А, так вот чья здесь рука замешана! Маркиз д'Орво, граф Мобрейль? Ну, не поздравляю вас! Ведь это известный негодяй, предатель, убийца, вор! Он издевался над императором, хотел продать Вандомскую колонну пруссакам, предложил свои услуги, чтобы убить императора, украл бриллианты императрицы. А, так это Мобрейль украл вашего ребенка? Ну, попадись он мне теперь, придется ему рассчитаться оптом за все! Я к вашим услугам! Если хотите, давайте отправимся в Англию и постараемся вырвать вашего сына из его когтей!

– О да! – воскликнула Люси, которая почувствовала прилив надежды под влиянием энергичной речи старого солдата. – О да, отправимся сейчас же!

– Но не можем же мы пуститься в путь среди глубокой ночи! – ответил ей ла Виолетт. – Необходимо сначала приготовить все для дороги, а кроме того, я хотел бы поговорить кое с кем из влиятельных друзей, которые могут оказать нам немалую помощь. Вот завтра я к вашим услугам. Итак, до завтра?

– До завтра, до завтра! – словно безумная повторяла Люси, с доверием и надеждой пожимая на прощание руки ла Виолетта.

Попрощавшись, старый ворчун ушел, раздумывая по дороге о том, что судьба посылает ему опять такое предприятие, которое по внешнему виду кажется совершенно невозможным и в котором приходится уповать главным образом на Божие милосердие. Но он верил в то, что Бог не оставил без внимания материнскую скорбь, и надеялся на счастливый случай, который даст ему возможность переломать ребра Мобрейлю, если только тот подвернется под удары его дубинки. Ложась спать, он подумал, не следовало ли бы сообщить обо всем этом герцогине, но решение этого вопроса оставил до утра.

V

На следующее утро, посетив герцогиню, ла Виолетт застал ее в сильном волнении. Она рассказала ему, что в это утро маршал Ней должен предстать перед судом и что приняты все меры к тому, чтобы дать ему возможность бежать во время самого процесса. Во всяком случае решено было идти на крайние меры, но вырвать маршала из рук палачей. При этом она добавила, что, конечно, в данном случае рассчитывает и на него, ла Виолетта: пусть он соберет как можно больше друзей и станет с ними около тюрьмы, чтобы в случае чего рискнуть силой освободить маршала. Парижане – великодушный народ; они наверное встанут на их сторону, как только узнают, в чем дело, и не дадут – о, нет! – расстрелять маршала Нея!

Слушая это, ла Виолетт решил, что немыслимо теперь сказать храброй женщине об исчезновении ее сына и похищении внука. Такая весть могла взволновать ее, ослабить ее энергию, а ведь, несомненно, она была душой этого заговора, исход которого в значительной степени зависел от нее. Поэтому он решил промолчать обо всем, а в случае надобности даже солгать. Ведь дело могло зайти гораздо дальше: революции вспыхивают обычно от простой искры, и, кто знает, не превратится ли освобождение Нея в революцию, которая вернет снова былую славу Наполеону? И неужели же ставить на карту такой результат?

Обещав мадам Сан-Жень быть вовремя на месте, ла Виолетт простился и поспешил к Люси, чтобы уведомить ее о внезапном препятствии, мешающем ему исполнить данное вчера обещание и отправиться вместе с ней. Тем не менее он посоветовал ей не ждать его, а двинуться в путь сейчас же, причем добавил, что, как только он сможет, то отправится туда же, и они могут встретиться в гостинице «Король Георг», местонахождение которой он в точности указал Люси.

После безрезультатных попыток уговорить ла Виолетта не отказываться от данного обещания, молодая женщина решила последовать этому совету. Она знала, что ее брат, капитан Эдвард Элфинстон, с которым она порвала всякие отношения со времени бегства во Францию, вернулся в Лондон, и надеялась, что он не откажется помочь ей в поисках. Но она просила точно назначить день встречи с ла Виолетом, и последнему, чтобы как-нибудь избавиться от необходимости, с одной стороны – объяснить ей свое поведение, с другой – не проговориться о затеянном заговоре, пришлось солгать ей, будто Шарль попал в лапы полиции по политическому делу и что его, ла Виолетта, задержка вызывается намерением освободить молодого Лефевра.

Люси не очень беспокоилась о судьбе Шарля, так как ла Виолетт подтвердил, что дело чисто политическое в его арест не будет продолжителен. Молчание Шарля она объясняла строгими мерами предосторожности, принимавшимися бурбонской полицией при ее многочисленных арестах. Поэтому она уехала почти успокоенная, приказав кухарке, ее мужу и бонне передать хозяину, как только он вернется, длинное письмо, в котором объясняла ему все события. Она просила, чтобы Шарль присоединился к ней в Лондоне, куда она отправляется вместе с ла Виолеттом. Вместе с тем она оставила ему адрес гостиницы «Король Георг», где хотела ждать его. Люси не сомневалась, что, получив свободу, Шарль тотчас же отправится в Англию. Она так торопилась увидеться с Андрэ, что не хотела ни на минуту откладывать отъезд. Шарль поймет, почему она решила уехать с такой поспешностью, не постаравшись увидеться с ним; к тому же она даже не знала, куда заключили его. Ее ложное положение мешало ей предпринять в этом отношении какие-либо шаги. Ее встретили бы не особенно ласково, так как она не была законной супругой. Сверх того ла Виолетт уверил ее, что благодаря маршалу Шарль не долго останется под арестом.

Ложь, сочиненная им по поводу отсутствия Шарля, навела его на мысль, что герцогине тоже придется как-нибудь объяснить отсутствие сына и что она не смирится с такой шитой белыми нитками ложью, которой было довольно для Люси. Но как сообщить ей истину в столь критический момент? И, перебирая в уме все, что только можно было вообразить относительно причин исчезновения Шарля, старый ворчун повторял всю дорогу, выразительно вертя своей дубинкой:

– Тысяча чертей и одна ведьма! Ну куда только могло запропаститься это животное?

А между тем тому, кого так невежливо титуловал бывший тамбурмажор, пришлось пережить и на самом деле ряд не совсем обычных приключений.

В день бала, назначенного в доме Лефевров на Вандомской площади, Шарль, обещав матери появиться на балу вовремя и отговорившись тем, что он якобы назначил свидание нескольким друзьям по важному делу, ушел, чтобы провести вечерок с дорогими Люси и Андрэ.

Когда он проходил около Пале-Рояль, к нему вдруг подошел какой-то субъект и отрекомендовался его старым товарищем, виконтом де Тивервалем. Хотя Шарлю лицо Тиверваля показалось совершенно незнакомым, но память подсказывала, что как будто в его классе действительно был такой ученик. Поэтому, не видя причин особенно противиться возобновлению знакомства с этим весьма приличным на вид человеком, Шарль без особенных уговоров согласился посидеть с ним в ближнем кафе.

Там они разговорились и как-то случайно было упомянуто имя Наполеона.

– Черт возьми! – воскликнул виконт. – Завтра бонапартистов постигнет жестокий удар! Ведь вы знаете – я служу в министерстве иностранных дел и имею возможность читать из первых рук приходящие депеши. Ну, так вот: только пришла телеграмма с сенсационным известием, что Наполеон помешался там, на острове, и в припадке безумия перерезал себе горло. Завтра это известие будет опубликовано.

– Боже, какое несчастье! – с волнением произнес Шарль.

– Несчастье? – переспросил виконт де Тиверваль. – Разве вы играете на бирже или, чего доброго, вы бонапартист?

– На бирже я не играю и по убеждениям я роялист, – ответил Шарль, – но мои родители очень привязаны к Наполеону, и это известие страшно поразит их. Сегодня они как раз дают большой бал, и как им будет неприятно узнать, что в этот же день умер тот, кого они так любили! Однако, – прервал он сам себя, – я с вами заговорился. Очень рад был возобновить с вами знакомство! – И с этими словами Шарль распрощался с виконтом и вышел из кафе, чтобы взять извозчика.

Однако в тот момент, когда он собирался окликнуть извозчика, чья-то тяжелая рука легла на его плечо. Шарль оглянулся и увидал перед собой незнакомца подозрительного вида, говорившего с ним с самым вызывающим видом:

– Вы сейчас сказали этому господину, что Бонапарт умер? Это неправда!

– Я не говорил, что Наполеон умер. Мне сообщили это известие, и я не могу проверить его, но во всяком случае я не позволю вам говорить со мной таким тоном!

– Мне следовало бы нарвать вам уши, чтобы вы знали, как распространять ложные известия, возбуждающие страсти.

– Я ни в каком случае не разжигаю страстей и вам не придется нарвать мне уши. Полученное известие очень серьезно. Несомненно, что оно глубоко взволновало вас, и только ради этого я извиняю вашу резкость; этим вы только доказываете, что в данный момент вы не владеете собой. Поэтому отправляйтесь своею дорогой, а я пойду своей.

– Я не требую от вас извинений, – снова гневно заговорил незнакомец. – Меня зовут маркиз д'Орво, граф де Мобрейль. Я враг этого негодяя Бонапарта. Вы же, по-видимому, относитесь сочувственно к нему, как можно было судить по тону, каким вы передавали известие. Вы принадлежите к тем негодяям-бонапартистам, наглости которых мы не потерпим долее.

– Вы ошибаетесь, – возразил все еще сдержанно Шарль, – я не принадлежу к числу партизанов Наполеона и считаю, что наш король делает все возможное для счастья своего народа, и я вполне доволен данной населению хартией. Но я – сын маршала империи и поэтому требую, чтобы вы немедленно же взяли обратно оскорбительные выражения, сказанные вами по адресу тех, кто служил низложенному императору.

– Я ничего не возьму обратно, – сказал Мобрейль, – но так как вы защищаете негодяев-бонапартистов, то мы можем решить спор с оружием в руках, а пока…

С этими словами граф взмахнул хлыстом и хотел ударить им Шарля. Но молодой Лефевр вырвал хлыст из рук Мобрейля и крикнул ему:

– Вы нахал и забияка. Требую удовлетворения за нанесенное мне оскорбление!

– Пожалуйста, хоть сейчас! – ответил тот. – Благоволите проследовать обратно в кафе! Там найдется пара добрых шпаг, и мы можем быстро покончить с нашим делом.

Действительно, в конторке буфетчика нашлась пара дуэльных рапир, и дуэлянты, окруженные собравшимися вокруг них посетителями кафе, привыкшими к подобным столкновениям между роялистами и бонапартистами, принялись отыскивать удобное место. Один из присутствующих предложил им воспользоваться для этого бильярдом, и это предложение было принято. В один миг противники сняли верхнее платье и со шпагами в руках вскарабкались на бильярд.

Посетители кафе из деликатности вышли в соседнюю комнату и оттуда стали следить за поединком.

Виконт де Тиверваль и один из его друзей подошли к Шарлю и предложили свои услуги в качестве секундантов. Двое других посетителей стали на сторону Мобрейля.

Рапиры скрестились, и поединок начался. Шарль, несмотря на молодость, далеко не отличался в искусстве фехтования. Его противник довольствовался тем, что отражал его удары, стараясь утомить Шарля.

После целого ряда схваток, когда атаки Шарля стали уже слабее, Мобрейль яростно напал на него и через минуту его рапира пронзила грудь Шарля.

Последний выпустил из рук рапиру и зашатался. Поддерживаемый виконтом де Тивервалем и другим секундантом, он спустился с бильярда и был перенесен на один из диванов кафе. Находившийся среди присутствующих врач сделал первую перевязку, а затем распорядился, чтобы раненого немедленно же отвезли домой.

Шарль Лефевр слабеющим голосом прошептал Ти-вервалю:

– Отвезите меня к матери на Вандомскую площадь. Но пусть примут предосторожности, в особенности…

Он не докончил фразу, потеряв сознание.

У него едва хватило сил дать этот адрес. Ему не хотелось, чтобы его повезли к нему в дом в таком виде. – Люси и маленький Андрэ были бы слишком испуганы, увидев его раненым.

Виконт де Тиверваль с готовностью предложил проводить раненого. К тому же он, по-видимому, был единственным лицом, который знал его. Его противник поспешил скрыться.

Послали за каретой и раненого с большими предосторожностями перенесли в нее. Кучер наклонился, чтобы спросить адрес, и виконт почти шепотом сказал ему, куда ехать. Он не хотел, чтобы собравшаяся вокруг кареты толпа посторонних людей узнала имя и адрес раненого.

Карета покатила, а посетители кафе возвратились к своим столикам, чтобы продолжать прерванные партии в карты и домино. Подобные поединки между политическими противниками были не редкостью и обыкновенно лишь на короткое время привлекали внимание любопытных. Кроме того, предполагали, что рана не опасна и раненый принадлежал к числу ярых бонапартистов.

VI

Когда Шарль Лефевр очнулся от забытья, в которое впал, когда его несли в карету, то в первый момент подумал, что бредит в приступе лихорадки. Он увидел, что находится в элегантно обставленной комнате и лежит на громадной чужой постели. Около него стояла молодая брюнетка в изящном утреннем туалете, которая обратилась к нему нежным голосом:

– Хорошо ли вы спали? Лучше ли вам? – Заметив, что раненый с удивлением осматривается по сторонам, она прибавила: – Лежите спокойно и не волнуйтесь! Доктор сказал, что вы скоро выздоровеете, но только вам нужен абсолютный покой!

– Но где же я, скажите, ради Бога? Кто вы такая?

– Вы у добрых друзей. Скоро все объяснится, а пока выпейте вот это лекарство! – И молодая женщина, сверкая ослепительной красотой, грациозно поднесла ему какое-то питье, в котором, наверное, был опий, так как Шарль снова сразу же уснул.

Когда он вторично проснулся, то долго не мог прийти в полное сознание. Он уже не спал, но еще не бодрствовал, так как у него не было ясного представления о действительности. Далекое и близкое – все перепуталось в его голове, и фигуры Наполеона, Людовика XVIII, императора Александра как-то фантастически правдоподобно смешались с образами матери, Люси и маленького Андрэ.

И вдруг из этого хаоса впечатлений вынырнуло лицо той очаровательной, кроткой мадонны, которая говорила с ним таким ласковым голосом, подносила питье, обещала быстрое выздоровление. Почему ее нет здесь с ним? О, она, наверное, придет – он это чувствовал!

Мало-помалу сознание крепло и прояснялось. Тогда ему опять пришли на ум странность и таинственность случившегося. Почему он здесь? Кто хозяева этого помещения? Почему они взяли его к себе, а не отвезли, как он просил, к матери?

В соседней комнате послышался шепот двух человек. Шарль стал прислушиваться, надеясь уловить из этого разговора хоть какое-нибудь объяснение случившегося. Но разобрать слова ему не удалось, а напряжение настолько утомило его, что он снова впал в тяжелое оцепенение.

Вдруг скрипнула дверь и на пороге комнаты появилась вчерашняя незнакомка. Шарль прикрыл глаза, притворяясь спящим, чтобы иметь возможность без помехи отдаваться радостному созерцанию этого милого образа. Его уже влекло к ней, влекло сильно и сладостно…

Молодая женщина подняла штору, и в комнату хлынул ослепительно яркий солнечный день. Затем она подошла к постели и посмотрела на раненого.

Шарль открыл глаза и сделал вид, будто только что проснулся. Молодая женщина сказала ему: «С добрым утром», – спросила, как он провел ночь и осведомилась, не нужно ли ему чего-нибудь.

– О, нет! Ничего! Только видеть вас, только слышать мелодию вашего голоса! – ответил Шарль, жадно впиваясь взором в свою хорошенькую сиделку, которая, видимо, была очень приятно тронута комплиментом, звучавшим в его ответе. Но она все-таки укоризненно покачала головой и сказала, что ему нельзя так много говорить, так как доктор поставил это условием выздоровления.

– Если вы запрещаете мне говорить, – ответил ей Шарль, – то дайте по крайней мере возможность хоть видеть вас! О, не уходите, умоляю вас!

– Я не ухожу, – успокоила его незнакомка, – но только будьте рассудительны и помолчите!

Она подсела к нему на кровать и в течение целого часа Шарль мог наслаждаться созерцанием незнакомки, которая с какой-то непонятной силой все больше и больше захватывала его душу. Затем она ушла, обещав вскоре вернуться, и Шарль снова впал в полусонное забытье, пытаясь разобраться в странности и необъяснимости своего положения.

К вечеру, после посещения доктора, отметившего улучшение в здоровье и распорядившегося относительно диеты и нескольких перевязок, Шарль выразил желание сообщить некоторые сведения о себе лицам, которые, как он сказал своей обольстительной сиделке, должны быть сильно обеспокоены его отсутствием.

Молодая женщина попросила продиктовать ей письмо и, взяв перо и бумагу, с грациозной любезностью предложила себя в секретари.

Шарль колебался. Он не хотел давать адрес и имя Люси. И тем не менее ему очень хотелось известить как-нибудь и успокоить подругу. Следовало также предупредить и мать, которой он вместе с тем не хотел говорить всю правду. Само собой разумеется, герцогиня была не из тех женщин, которые способны упасть в обморок при одном виде обнаженного клинка, но, узнав о том, что он ранен, она, вероятно, приедет, чтобы отвезти его к себе на Вандомскую площадь. И тогда прощай светлое явление, прощай ангел-хранитель у его постели! Он, может быть, никогда в таком случае не узнает имени незнакомки и роман окончится, не успев начаться… Да, но все-таки нужно предупредить мать и сообщить часть истины Люси, не пугая ее. Кроме того, желая сообщить всем, кто будут обеспокоены его отсутствием, Шарль в то же время хотел насколько возможно продлить свое пребывание в гостеприимном доме. Ему так было хорошо и он хотел остаться. Подумав, Лефевр продиктовал своей прекрасной сиделке короткую записочку к ла Виолетту, в которой извещал верного тамбурмажора о случившейся дуэли и полученной ране, которая вскоре будет излечена, и попросил его осторожно предупредить о случившемся Люси и мать.

Взяв перо, чтобы подписаться под письмом, Шарль подумал, что следовало бы дать ла Виолетту свой адрес. Но когда он сказал об этом своей сиделке, та, отрицательно покачав головой, улыбаясь, ответила ему: – Вы обещали мне, что будете меньше говорить. Так зачем же вы затрудняете себя вопросами, на которые я не могу вам ответить? Прошу вас, ограничьтесь тем, что ваше письмо будет отправлено по адресу, но не пытайтесь далее узнавать, кто я и где вы находитесь. Верьте мне и будьте уверены, что вскоре все это разъяснится.

И снова молодой человек принялся ломать голову необъяснимыми вопросами. К чему молодой женщине таиться от него? Кто мог привезти его к ней? Знала ли она, кто он такой? Девушка она или замужем? Но если она замужем, то где же ее муж? Может быть, она жила самостоятельной, независимой жизнью? Но к чему же тогда эта игра в прятки?

Он терялся в предположениях, но не подвигался ни на волос далее.

В течение трех дней в закрытой и тихой комнате происходили все те же сцены. Лихорадка прошла, Шарль становился с каждым днем сильнее и в продолжительных разговорах с молодой женщиной старался разузнать что-нибудь о ее положении и о том, где он находится. Но его собеседница постоянно отвечала улыбкой и отрицательным покачиванием головой. Все чего он добился, это что ее зовут Лидией и что она еще не замужем.

Несмотря на эти неоткровенные ответы, Шарль несколько раз делал движение, как бы желая схватить руку женщины и поднести ее к своим губам. Но Лидия мягко уклонялась и говорила, что если он не хочет выздороветь, то ему только стоит постоянно так ворочаться и двигаться в кровати.

– Мое единственное желание действительно только и состоит в том, чтобы оставаться так с вами вечно, – отвечал Шарль.

Молодая женщина принимала при этом возмущенный вид.

Наконец Шарль не выдержал и начал говорить ей о своей любви, клянясь, что сорвет все перевязки и истечет кровью, если она не согласиться выслушать его.

– Вы безумец, – ответила она, – вы опять начинаете бредить и мне опять придется ухаживать за вами! Неужели вы хотите, чтобы я снова не спала ночи из-за вас?

Шарль обещал быть благоразумным и не делать никаких попыток к объяснению, чтобы не волновать себя. Лидия снова стала весела и дружески распрощалась с ним, послав ему воздушный поцелуй.

Мало-помалу молодой человек приобрел благосклонность своей сиделки и уже можно было предвидеть, что между ними не замедлит возникнуть полная интимность, как только силы больного вполне окрепнут. Тем не менее ему не удалось раскрыть тайну его хозяйки. Ее прекрасные глаза оставались мягкими и нежными, но непроницаемыми. Лидия по-прежнему оставалась загадкой, и мрак, среди которого все это время жил Шарль, до сих пор не рассеялся. Но настоящее не внушало ему никаких опасений. Однако ему все-таки хотелось разгадать тайну, он не мог оставаться вечно в этом непроницаемом мраке.

Прошла приблизительно неделя и Шарль уже настолько окреп, что мог передвигаться кое-как по комнате. Он решил ускорить ход событий и, снова объяснившись в любви, настаивал, чтобы Лидия снизошла к его мольбам. Лидия ответила, что подумает, и прибавила, что если она будет принадлежать ему, то он также должен быть весь безраздельно ее.

Она ушла, поставив ему на прощание как бы ультиматум:

– Если вы свободны, как свободна я, друг мой, то я буду вашей. В противном случае я постараюсь вытравить из своего сердца воспоминания об очаровательных днях, проведенных вместе с вами.

Эти слова заставили Шарля глубоко задуматься.

Конечно, Лидия была очаровательна, и окружающая ее тайна придавала ей особенно манящий ореол, Но разве мог он забыть ради случайной любовной авантюры свою нежную Люси? А его ребенок? Его Андрэ? То были узы, какие нельзя рвать ради какой-нибудь авантюры, о которой он, быть может, через несколько дней забудет. Его поединок, рана, перенесение в этот неизвестный ему дом, таинственное присутствие очаровательной хозяйки, – все это, конечно, носило известный пикантный оттенок. Шарль был признателен за все заботы о нем и хотел доказать, что он не был неблагодарным. Лидия казалась богатой и независимой. Он не знал, как ему отблагодарить ее за причиненные хлопоты. И, конечно, другого выхода не было, как только отблагодарить ее дружбой и доказательством своей привязанности. Но это отдавало романом, романом приключений. Неужели он мог отдаться романтическим увлечениям и забыть действительность? Как бы то ни было, но действительность имеет также свои прелести.

С Люси у него тоже началось с романа, но продолжительность связи, появление Андрэ придало ей более серьезный характер. Имел ли он право вырвать целую страницу своей жизни? Нет, это было невозможно, и Шарль говорил себе, что как только поправится, немедленно же вернется в объятия Люси и к своему Андрэ.

По-видимому, у него было достаточно обширное сердце, чтобы там еще было место для Лидии. Но имел ли он право обманывать таким образом эту женщину, которая выказала столько заботливости по отношению к нему во время его болезни? Он готов был принести ради нее какие угодно жертвы, но в границах законности; он решил предупредить ее, что не может вполне отдаться ей, но если она хочет и любит его, то должна примириться с тем, что его привязанность к ней будет делиться между нею и той, которая является матерью его ребенка.

Случай для объяснений представился вскоре, когда доктор предписал Шарлю прокатиться по городу, чтобы подышать свежим воздухом. Но, к его удивлению, Лидия, выслушав его признание, не выказала ни малейшего возмущения; она только отвернулась и украдкой провела платком по глазам, словно желая смахнуть набежавшую слезу. Шарль заметил это движение, и в его сердце сладкой мукой отдалась мысль, что Лидия любит его и оплакивает невозможность совместного счастья – невозможность, вставшую перед ней вместе с вестью о его несвободе.

Перед тем, как сесть в карету, Лидия спросила молодого человека, действительно ли он желает, чтобы она поехала вместе с ним, и не предпочитает ли он проехаться в одиночестве? Затем она спросила, не позволит ли он, чтобы она наметила его маршрут.

Шарль, удивленный тем ударением, которое она сделала на последних словах, ответил, что он всецело полагается на нее. Он не понимал – что значат эти остатки таинственности, которую она вносит даже в прогулку? Ведь теперь, раз он выезжает на улицу, ему все равно придется узнать, в какой части города и в каком именно доме ему был дан приют. А это уже было половиной пути к разрешению всех остальных недоумений.

Садясь в карету, Шарль пытался ориентироваться. Он находился во дворе большого, красивого дома, но в какой части Парижа помещался последний – на это не было ни малейших намеков.

Лидия села рядом с ним, опустила шторки окон, и карета покатилась, громыхая по мостовой.

– Мы отправляемся в Булонский лес, друг мой, – сказала Лидия.

– О, нет, нет! Только не туда! – перебив ее, воскликнул Шарль – он боялся встретить Люси, которая любила подолгу гулять там с Андрэ.

Но Лидия с кроткой настойчивостью продолжала:

– Необходимо слушаться доктора, а доктор велел вам подышать чистым воздухом. Вот когда мы въедем в лес, мы сможем отдернуть шторки и опустить окна. Вы обещали слушаться меня, так позвольте мне делать так, как нужно для вашего здоровья.

Открывая грудь и сердце новым чувствам, Шарль не переставал думать и помнить о Люси и Андрэ. Желание вновь увидеть их росло в нем все сильнее и сильнее.

Когда они покатались в течение получаса по аллеям Булонского леса, Лидия сказала Шарлю, жадно вдыхавшему смолистый запах леса:

– Может быть, у вас имеются в Париже такие люди, которых вам хотелось бы повидать хотя бы издали? Ведь это так легко сделать в карете, где наблюдаешь из-под спущенной шторки, оставаясь сам невидимым? Если хотите, мы можем проехать мимо какого-нибудь маленького домика, где вы оставили друзей, близких… женщину, быть может? О, я не ревнива, да и не имею права отказывать вам в таком удовольствии, которое может ускорить ваше выздоровление!

Когда же смущенный Шарль пробормотал несколько несвязных фраз, в которых говорил что-то вроде того, что когда она с ним, то ему никого не нужно видеть, Лидия сказала:

– Я все-таки хочу, чтобы вы проехали мимо маленького домика улицы де Винь, в Пасен, к которому все время рвется ваша мысль…

– Как? Вы знаете? – окончательно смутившись, пролепетал Шарль.

– Я все знаю, друг мой, и умоляю позволить мне успокоить вас, дав возможность поглядеть на этот домик! – И, склонившись мягким движением к Шарлю, она взяла обеими руками его голову, страстно прижалась на мгновение пламенеющими губами к его лбу и шепнула: – Я хочу, чтобы ты был счастлив!

Шарль замер в восторге. Так, значит, Лидия любит его, она будет принадлежать ему! Значит, блаженство разделенной любви уже сторожит его, уже ожидает в скором времени, быть может, на днях… даже сегодня?

Карета остановилась, и это прервало его радужные мысли. Шарль пригнулся к вновь спущенной шторке, заглянул в оставленную там щель и жадным взглядом впился в фасад так хорошо знакомого ему, полного таких нежных воспоминаний домика. Вдруг он с тревогой обернулся к Лидии и, задыхаясь, крикнул ей:

– Бога ради… Я должен посмотреть. Дом заперт. Что случилось?! Все заперто, никого нет…

Лидия, не говоря ни слова, открыла дверцу, не делая ни малейшей попытки удержать Шарля. Но он еще не оправился от раны и не мог выйти без посторонней помощи из кареты. Видя это, Лидия сказала ему:

– Не хотите ли, чтобы я пошла и узнала, в чем там дело?

– О да, – ответил он, – умоляю вас, сделайте это!

Лидия легко спрыгнула на землю, подошла к дому, осмотрела его со всех сторон, постучала в запертые ставни и подергала за звонок, но никто не откликался. Тогда Лидия, вернувшись, сказала:

– Там никого нет! Надо будет спросить у кого-нибудь из соседей, в чем тут дело. Впрочем, вот там стоит какой-то крестьянин. Хотите, я спрошу его?

– О, да, да! – ответил Шарль. – Я умираю от беспокойства!

Лидия подозвала знаком крестьянина.

– Вы не из этого дома? – спросил Шарль, когда тот подошел.

– Нет, хозяин, я садовник вот из того имения, – он указал пальцем куда-то в сторону. – Да и там-то я недавно: всего месяц.

– Не знаете ли вы случайно, куда делись обитатели этого домика?

– Да слышал я что-то, хозяин. Как-то встретился я со слугой, когда он уезжал с женой и девочкой. Вижу я, что они все что-то хмурятся, спрашиваю, что с ними, а они и говорят, что хозяйка, мол, крадучись куда-то с сыном уехала.

– Боже мой, Боже мой! – простонал Шарль, хватаясь за грудь. – Люси уехала? Что это может значить? И вы больше ничего не знаете? – лихорадочно спросил он. – Не говорили тут вокруг, куда уехала хозяйка?

– Да кому здесь какое дело? – ответил крестьянин. – Каждый себя знает, а до других не больно-то касается. Болтали здесь, правда, что у мужа хозяйки рога длинные, потому что стоит мужу из ворот, как другой молодчик в ворота. Надо полагать, к любовнику она и уехала. Однако прощенья просим, хозяин, там меня работа ждет! – И крестьянин удалился беззаботной походкой.

– Как? Люси бросила меня? Уехала сама и увезла Андрэ? О, Боже мой, Боже мой! Это невозможно! Это невероятно! Я с ума схожу! – бормотал Шарль, бессильно откидываясь в угол кареты почти без чувств. Молодая женщина склонилась над ним, в ее глазах сверкал огонек злобного торжества, и если бы Шарль мог расслышать то, что беззвучно шептали ее губы, он перехватил бы возглас, которым дышало все ее существо:

– Ну теперь-то ты не уйдешь из моих рук!

VII

Здоровье Шарля снова ухудшилось. В течение нескольких дней он не приходил в сознание, мучаясь жесточайшей лихорадкой, в бреду которой имена Люси и Лидии как-то странно перепутывались. Когда же он очнулся, то первое, что он увидал, было лицо молодой женщины, с тревогой склонившейся над ним. Вся ее фигура, улыбка, тихая речь – все было полно такой нежности, такой ласки, что Шарль снова закрыл глаза, боясь, как бы прекрасное видение не скрылось подобно лихорадочно бредовой картине. Но она была с ним, она не отходила от него во все время его более долгого, чем в первый раз, выздоровления, и опять благодаря ее заботам болезнь стала отступать.

Однажды, когда Шарль чувствовал себя довольно сносно, Лидия сказала ему виноватым голосом:

– Не браните меня, мой друг, но ваше положение одно время было настолько опасным, что я должна была известить вашу матушку.

– Мою маму? Что же она сказала? – воскликнул Шарль, подумав, как должна была рассердиться герцогиня, узнав о дуэли и о его нахождении у неизвестной женщины.

Но Лидия поспешила рассеять его беспокойство, которое она сразу угадала. Она сообщила ему, что герцогиня целыми днями просиживала у его кровати и неоднократно выражала удовольствие по поводу хорошего ухода за больным. Затем Лидия заговорила:

– Мой дорогой друг, я знаю, кто вы, но вы еще до сих пор не знаете, кто я. Теперь наступил момент открыться вам. Но сперва ответьте мне совершенно откровенно, так как, смотря по вашему ответу, я скажу вам или всю правду, или только часть.

– Что вы хотите сказать? Вы постоянно говорите загадками.

– Я хочу просить вас, Шарль, ответить мне откровенно, предполагаете ли вы, когда поправитесь, повторить мне, что любите только меня и никого более?

– Неужели вы в этом сомневаетесь? – воскликнул Шарль.

– Да, я сомневаюсь, так как этот самый домик в Пасси, вызвавший у вас такое явное волнение, мне кажется, хранит часть, а может быть, и все ваше сердце.

– О нет! – горячо воскликнул Шарль. – Вы не так истолковали мое удивление и волнение, вызвавшее возврат болезни. Я просто слишком верил той, которая так жестоко обманула меня. Я не мог понять, за что она так поступила со мной. А потом она взяла с собой и моего сына, моего дорогого Андрэ! Неужели я никогда не увижу его? Ведь я так люблю его!

– Не волнуйтесь, Шарль! Я помогу вам найти сына! Ведь это будет не трудно, так как эта женщина, наверное, постаралась отделаться от живого свидетеля мертвой любви. И мы вместе будем любить его… Шарль! Вы сказали, что любите меня, так позвольте мне заменить вашему сыну мать, позвольте мне окружить вас лаской и заботами преданной подруги. Шарль, позвольте мне стать вашей женой!

Больной ответил не сразу. Сильный румянец набежал на его бледные щеки.

– Лидия, милая Лидия! – заговорил он наконец. – Не истолкуйте в дурную сторону мою нерешительность. О, я с восторгом соединил бы наши судьбы в одну, но от нас ли одних зависит это?

– Разве вы связаны с той женщиной более серьезно, чем я думала? – быстро спросила Лидия.

– Нет, дело не в этом, – ответил Шарль. – Правда, мы обвенчаны с ней, но в Англии, по местным законам, и во Франции наш брак считается недействительным. Нет, не ее имел я в виду. Но моя мать? Согласится ли она?

Лидия улыбнулась с торжеством. Она подошла к маленькой двери, замаскированной портьерой, открыла ее и сказала кому-то, кто, очевидно, ждал в соседней комнате: – Не соблаговолите ли, ваша светлость, оказать нам честь пожаловать сюда! Ваш сын хочет обратиться к вам с большой просьбой!

К большому удивлению Шарля Лефевра влетела, как вихрь, герцогиня, шурша длинными юбками. Радость видеть сына почти здоровым она выразила тем, что поправила сильным толчком свою высокую прическу, увенчанную громадной шляпой в форме кабриолета, отделанной на верхушке целой птицей с распущенными крыльями, и воскликнула:

– Ах плутишка! Вот ты и спасен! Поцелуй меня скорее!

Взволнованная и растроганная, она бросилась к молодому человеку, но при этом птица упала на пол.

Герцогиня отбросила ее ударом ноги и, поправив свой шлейф, обратилась к Лидии:

– А вы разве не обнимете меня? Я так довольна теперь, что готова расцеловать целый полк!

Она прижала к своей могучей груди покрасневшую, обрадованную Лидию.

Шарль смотрел, вытаращив глаза, на эту сцену, стараясь понять отношения этих двух женщин друг к другу.

Лидия тихо освободилась из горячего объятия герцогини и сказала Шарлю.

– Друг мой, герцогиня знает, как я сочувствую вам. Я не скрыла от нее наших взаимных чувств. Хотя и не принято, чтобы женщины первые предлагали свою руку жениху, я все-таки откровенно высказала вам свое расположение, на которое вы мне ответили взаимностью. Вы сказали мне, что между нами могло возникнуть единственное препятствие в виде несогласия ваших родителей. Вот теперь вы можете спросить об этом герцогиню. Надеюсь, что ее ответ удовлетворит нас обоих.

– К чему столько разговоров! – воскликнула герцогиня. – Вот все дело в двух словах: когда ты был ранен, гадкий мальчишка… я не знаю даже кем: кажется, при тебе неуважительно отозвались об императоре и твоем отце. Ты хорошо сделал, что дрался, но жаль, что ты не дал хорошего урока своему противнику. Вот если бы на твоем месте был отец! Но теперь все вырождается, с тех пор как у нас нет императора! Теперь не умеют драться! Так вот что я хотела сказать тебе, дружок: когда ты был ранен, маркиза…

Шарль, удивленный еще более, схватил руку Лидии и воскликнул:

– Так вы маркиза?

– Значит, вы ему не сказали, кто вы? – удивилась герцогиня. – Как, Шарль, разве ты не знал маркизы Люперкати? В самом деле, ведь ты был ранен именно в тот вечер, когда я хотела представить ей тебя. Я вижу, что это знакомство состоялось теперь и вы пришли к соглашению.

– О, вполне! – сказала Лидия. – Но позвольте мне объяснить Шарлю положение вещей, которое может показаться ему странным. Вы пожелали, герцогиня, иметь меня своей невесткой и должны были познакомить меня с Шарлем в день дуэли, на данном для этого балу. К несчастью, он не пришел, и, устав ждать, я уехала довольно опечаленная. Когда Шарль был ранен, его перенесли в ближайший к месту поединка дом, а доктор, осмотрев там его рану, разрешил перевезти его к вам. И вот, выходя из вашего дома, я случайно встретила это печальное шествие. Еще раньше я несколько раз видела вашего сына не будучи замечена им, и меня радовала мысль, что когда-нибудь мы будем принадлежать друг другу. Когда я увидела его раненым, мне пришла в голову сумасбродная идея. Я решила избавить вас от горя видеть его умирающим и вернуть его вам только совершенно здоровым. По моему настоянию, благодаря данным мною ложным сведениям Шарля перенесли в этот старый дом, принадлежащий моему отсутствующему родственнику, окружили его здесь необходимой заботой и как только он пришел в сознание, я стала ходить за ним, не называя себя. О, я хорошо ухаживала за ним, уверяю вас!

– Вы были моим ангелом-хранителем! – горячо сказал Шарль, пожимая руку Лидии.

– Да, – сказала герцогиня, – я вижу, что вы отлично поняли друг друга. Но все-таки это была странная мысль: запереть и спрятать моего сына, когда его отлично можно было видеть у меня в доме! Я не совсем понимаю вашу цель, но раз все так удалось – он здоров и влюблен, значит, не о чем и говорить, – закончила герцогиня, от удовольствия хлопнув себя руками по бокам.

– Я не хотела, чтобы Шарль был вынужден называть меня своей невестой. Я хотела, чтобы он стал моим не зная того, что вы предназначаете меня ему в жены. Мне хотелось покорить его сердце, и, кажется, это удалось!

– Да, да! Моя дорогая Лидия, – сказал Шарль. – Я благословляю теперь вашу хитрость!

Герцогиня, очень довольная таким оборотом дела, обратилась к обоим молодым людям:

– Теперь, когда все объяснилось, и маркиза Люперкати, ухаживая за тобой как сестра милосердия, покорила тебя, нужно только сказать отцу и назначить день свадьбы. Мне уже давно хотелось пристроить тебя, сын мой. Имея около себя такую прелестную подругу, ты, должно быть, перестанешь делать глупости. Я буду спокойна на старости лет, что твоей женой будет такая чудная женщина, которая сумела заставить полюбить себя, будучи сестрой милосердия. Ваш поступок, дорогая невестка, наверное, принесет вам счастье.

Все трое решили после этого разговора как можно скорее перевезти Шарля в дом на Вандомской площади, так как теперь ему было уже неудобно оставаться здесь, зная, кто такая маркиза Люперкати: ведь лучше было скрывать все это приключение, чтобы не дать повода к злословию. Было решено говорить, что Шарль, раненный на дуэли и нуждающийся в уходе, оставался это время в одном знакомом семействе. Назначили день перевозки Шарля домой, и радостная герцогиня отправилась к себе, чтобы сообщить мужу об окончательном выздоровлении сына и о его предстоящей свадьбе.

VIII

Как только Шарль получил возможность выйти из дома, он отправился к домику в Пасси: ему хотелось увидеть то скромное жилище, где он провел столько счастливых, тихих часов.

Он в волнении остановился у калитки, открыл двери своим ключом и вошел в дом. Он снова увидел свою комнату, столовую, где столько раз обедал с любимой семьей, при виде же маленькой кроватки Андрэ у него на глазах выступили слезы.

Все было на месте, все прибрано Мобрейлем и его сообщниками, которые скрыли письмо Люси, объяснявшее ее отъезд в Англию. Слуги были отпущены. Не осталось ни малейшего следа борьбы, предшествовавшей похищению ребенка. Никакое сомнение не могло возникнуть в душе Шарля. Ему представилось простое предположение о бегстве Люси. Он напрасно искал слово прощания, объяснения, просьбы о прощении: он не нашел ровно ничего. Люси бежала, как виновная, разлюбившая женщина. Она не взяла с собой ничего из вещей, подаренных Шарлем, пренебрегая воспоминаниями прошлого. Исчез только один браслет с его портретом, который Люси взяла с собой или, может быть, уничтожила.

Шарль сел на кушетку, на которой так часто сидел с Люси, и при воспоминании о прошлом его охватила печаль. Как могла Люси оставить его? Так она не любила его, обманывала его? С кем же, однако? Ведь она жила уединенно, выходила из дома только с ребенком и англичанкой-бонной. Кто же похитил его счастье? Как могли проникнуть сюда? Неужели Люси была так фальшива и скрытна, что до последней минуты скрывала от него новую привязанность, изгнавшую из ее сердца его образ? Как могла женщина лгать до такой степени?

Что побудило ее бежать: страсть или расчет? Если Люси поддалась соблазну богатства, то он должен презирать ее и вырвать из сердца всякое воспоминание о ней. Но, хорошо зная ее, Шарль сомневался, чтобы она поддалась соблазну денег. Может быть, она сделала это, чтобы обеспечить ребенка? Она знала, что Шарль, связанный отношениями с родителями, не может дать ей многое из своих скудных средств, истощаемых к тому же игрой в карты, посещениями приятелей, развлечениями, свойственными молодым людям.

«Может быть, она испугалась бедности, – думал Шарль, – моей смерти или измены? Что сталось бы тогда с ней и ее ребенком? Будучи иностранкой, бросившей родину и семью, она пропала бы в чужой стране. Очень возможно, что ее побег вызван этим страхом, этой неуверенностью в будущем, опасением потерять меня, если я женюсь или увлекусь другой женщиной. Почему же она не поговорила со мной, зачем поступила так грубо, безумно? Вероятно, она побоялась этого объяснения, не посмела сказать мне правду в лицо и воспользовалась первым случаем: моя рана, мое исчезновение дали ей возможность привести в исполнение задуманный план».

Но вскоре мысль о том, что Люси предпочла ему другого возлюбленного, более богатого и щедрого, сменилась в уме Шарля другим предположением – об увлечении Люси другим человеком, более привлекательным, более любезным или казавшимся ей таким. Увлекшись чувством, Люси, конечно, была менее виновна, но эта мысль причиняла Шарлю жгучее страдание, и он никак не мог смириться с тем, что эта женщина, которая принадлежала ему, может находиться в объятиях другого.

Шарль ходил большими шагами по опустевшему дому, открывая двери и шкафы, перерывая ящики, как бы ища какого-нибудь намека на возвращение, сознавая, что у него не хватит сил оттолкнуть недостойную женщину или упрекнуть ее за этот поступок. Он чувствовал, что снова прижмет ее к своей груди с радостью скряги, нашедшего вновь свое потерянное сокровище. Несколько раз ему казалось, точно кто-то ходит за ним, что беглянка тут, где-нибудь поблизости, что стоит только позвать ее, и она немедленно явится на зов. Но пустой дом оглашался лишь шумом его шагов, и надо было примириться с действительностью: Люси исчезла, уехала навсегда, не оставив никакого указания куда, никакого намека на возвращение. Значит, надо было забыть ее и не сожалеть о женщине, так надсмеявшейся над ним, так недостойно бросившей его: это было бы позорно для мужчины.

Шарль старался вооружиться мужеством и, чтобы отвлечь мысли от прошлого, вызвал в памяти образ маркизы Люперкати. Как она любит его! Как трогательно старалась она возбудить любовь, оставаясь неизвестной человеку, предназначенному ей в супруги. Раньше, чем иметь его своим мужем, она желала быть его нежной и чистой подругой. Лидия прекрасна и добра; она быстро заставит его забыть неблагодарную беглянку, и, когда он уйдет из этого дома в последний раз, ничто уже не напомнит ему той, с кем он здесь жил. Присутствие Лидии будет целительным бальзамом для его душевной раны. Глупо было бы колебаться: Люси больше не существовала для него, и он уже упрекал себя за посещение этого дома, за воспоминания о прошлом как за нравственную измену, и говорил себе, что должен теперь думать только о Лидии, жить только мыслью о ней.

Шарль вышел из дома почти успокоенный, удостоверившись собственными глазами в исчезновении Люси. Былая любовь угасла в его сердце; от огня прекрасных глаз маркизы Люперкати вспыхнуло новое пламя, которое должно было озарить отныне всю его жизнь ярким сиянием.

Только воспоминание о маленьком Андрэ мучило Шарля. Но едва ли его мать, несмотря на свою низкую измену, станет долго скрывать его местопребывание от отца и, очевидно, он еще увидит сына. Если же Люси будет упорствовать, то он обратится к могущественным друзьям, к министру полиции, наконец, к самому королю и найдет ребенка, хотя бы для этого понадобилось перерыть все королевство.

Успокоенный этой надеждой на будущее Шарль сел в привезший его сюда экипаж и приказал ехать в старый дом на улице Сен-Доминик, где его ждала Лидия. Надо было вместе делать покупки, посещать ювелиров и портных, готовясь к скорой свадьбе, о которой маршал Лефевр и его жена уже известили парижское общество.

IX

На одной из длинных улиц по соседству с площадью Гренель находилось множество веселых кабачков с заманчивыми беседками. Все вывески носили здесь военный характер; повсюду виднелись изображения различных военных атрибутов, придававшие воинственный вид этой полузагородной местности. Культ Венеры также не был забыт здесь: многочисленные убежища предлагали оплачиваемые ласки влюбчивым воинам.

Этот уголок предместья всецело принадлежал армии. Здесь можно было видеть мундиры и головные уборы всевозможных полков. Местный бульвар походил на двор казармы, где мелькали иногда юбки и время от времени попадались кабачки. Здесь постоянно слышались звуки военных труб, рокот барабанов, ржанье лошадей, сигналы и слова команды, а по вечерам звон шпор, бряцание сабель и другого оружия, лязг лошадиной сбруи.

Первое место среди наиболее посещаемых и любимых кабачков, где охотнее всего собирались стоявшие в окрестностях военные, занимал кабачок «Солдат-Земледелец». Здесь обычно устраивались шумные и веселые обеды при встрече нового прибывшего из провинции полка или проводы отъезжающих товарищей, отвечавших вежливостью на вежливость, заказывая здесь же хороший пунш. Все повышения, все переводы праздновались в кабачке «Солдат-Земледелец».

Но во время процесса маршала Нея оба больших зала кабачка оставались пустынны, молчаливы и мрачны. Причина этого была чисто дисциплинарного характера: по высшему распоряжению на время разбирательства дела гарнизону было запрещено отлучаться из казарм. Бедные заключенные вздыхали за своими окнами, проклиная пэров Франции, прокурора и судей и с нетерпением ждали дня освобождения, чтобы снова навестить любимый кабачок. Все в казармах томились от ожидания конца этого бесконечного процесса, державшего под арестом солдат. Многие, не особенно сокрушаясь об участи маршала, готовы были торопить суд, думая, что если «храбрейшему из храбрых» (таково было прозвище Нея) предстоит быть расстрелянным, то жестоко заставлять его так долго ждать.

Связь с внешним миром имели только караульные солдаты, обозный, ездивший на почту, и курьер, посылаемый в город с рапортами офицерам. Они пользовались при этом случаем, чтобы побывать в кабачке «Солдат-Земледелец» или другом каком-нибудь излюбленном ресторанчике.

Утром первого декабря в кабачке за бутылкой вина сидели два обозных с квартирмейстером военной школы и жаловались на скуку заключения и длительность процесса. Двое сидевших за соседним столом штатских, в которых можно было легко узнать бывших военных, очевидно, вполне разделяли мнение беседовавших и незаметно вмешались в их разговор. Младший из штатских, сидевший против высокого молодца с длинной седой бородкой и большой палкой, сказал, чокаясь стаканом с солдатами:

– Очень досадно, что вы арестованы именно теперь, так как вот этот господин, – он указал на сидевшего против него гиганта, который в виде приветствия несколько раз повернул свою дубинку, – вместе со мной уполномочен пригласить некоторых из вас завтра на хороший" обед.

– Да, на изысканный обед. У меня записаны имена приглашенных, – сказал гигант, вынимая из кармана бумагу. – Вот они: Одри, Буатар, Готье, Пелу…

– Это наши сержанты. Так вы знаете их? – спросил один из солдат.

– Не мы, но тот, кто приглашает их обедать. Вот еще: Арно, Лебрень, Матье и Валабрег…

– Это капралы.

– Не забыты и простые солдаты: Балавуань, Картье, Пти, Сальвини…

– Все старые служаки, – заметил другой солдат.

– Самые старые в полку, – подтвердил гигант, – и они нарочно из любезности выбраны приглашающим.

– А кто же это желает так угостить наших стариков?

– Одна дама, бывшая маркитантка, которая, получив небольшое наследство, желает попотчевать славных ребят, а так как пригласить всех невозможно, то она и выбрала самых старых по службе.

– И совершенно справедливо! – сказал молчавший до сих пор квартирмейстер.

– К несчастью, это не удастся, – вздохнул первый из говоривших солдат. – Однако почему она не отложит эту пирушку, пока кончится наше заключение?

– Это невозможно, – сказал штатский. – Она непременно хочет сделать ее завтра, это ее фантазия, видите ли. Ведь завтра, – прибавил он, понизив голос, – второе декабря!

– Годовщина Аустерлица! – напомнил его спутник.

– День коронации императора, – прибавил гигант, внушительно поворачивая свою дубинку, как бы желая выразить этим особое уважение к двойной славной годовщине.

Квартирмейстер оглянулся вокруг и тихо сказал:

– Я не знаю, ни откуда вы, ни имени того, кто приглашает нас, но, товарищи, я доверяю вам. Мне кажется, что вы тоже служили при том? Мне обидно, тысяча чертей, что я не буду с вами, если завтра вы будете пить за здоровье… вы знаете – чье…

– Да, друзья, – сказал младший из штатских, – мы собираемся праздновать коронование нашего императора, пленника англичан, и день его лучшей победы. Вы можете довериться нам: я – генерал Анрио, а мой товарищ – адъютант ла Виолетт.

– Бывший тамбурмажор первого гренадерского полка, – вставая, отрекомендовался ла Виолетт, взяв на караул дубинкой.

– Мы все за императора! – сказал один из солдат, почтительно чокаясь стаканом с Анрио.

– Так вот, товарищи! Так как нас всех соединяет общее чувство к тому, кого больше нет с нами, так как мы все равно преданы нашему орлу, то знайте, – сказал генерал Анрио, – что дело идет не о простой пирушке в память нашей славной победы. Лицо, поручившее собрать вас, – герцогиня Лефевр.

– Мадам Сан-Жень! О, мы хорошо знаем ее!

– Герцогиня, – продолжал Анрио, – как и все дети Франции, огорчена и возмущена при виде этих бывших эмигрантов, ренегатов империи, изменников, присоединившихся к чужестранцам, которые посылают на казнь маршала Франции, героя нашей армии, неустрашимого Нея, гордость нашей родины!

– И его расстреляют как дезертира, шпиона, как дурного солдата, может быть, уже послезавтра! – сказал ла Виолетт, свирепо ударяя дубинкой по полу.

– И нет средств помешать этой подлости? – спросил один из солдат. – Расстрелять маршала! Это ужасно!

– Нельзя ли устроить его побег? – спросил сержант.

– Можно, – сказал Анрио, – и вы можете, товарищи, сильно помочь нам в этом деле.

– Что надо делать? Говорите, генерал, я отвечаю, как за себя самого, за этих товарищей, – сказал старший из солдат.

– Вы знаете тех сержантов, капралов и рядовых, чьи имена были сейчас прочитаны? Преданы ли они родине? Ненавидят ли Бурбонов и жалеют ли нашего императора?

– Они все служили при нем. Все это старая гвардия!

– Мы так и думали, выбирая их. Эти ветераны назначены нести завтра вечером караул в Люксембурге, – продолжал Анрио. – Они составят особый караул маршала. Двоих или троих из них знает наш друг ла Виолетт. Ему хотелось бы поговорить с ними, предложить им помочь освободить маршала.

– Все они, конечно, будут согласны, но это серьезное дело. Ведь расстреляют, в свою очередь, и их, если бегство маршала откроется.

– Нет, мы приняли меры, – сказал Анрио, – никто из них не пострадает. Им надо будет только вовремя закрыть глаза. Стража может не узнать пленника, бежавшего переодетым.

– А, это другое дело, генерал; я уверен, что ни один из этих молодцов не узнает маршала, если ему удастся ускользнуть. Это решено, теперь вам остается только успокоить наших товарищей.

– Завтра в пять часов, – сказал Анрио, – здесь будут ужинать перед сменой караула, которая происходит в девять часов, так как маршал обедает после приема.

– Не обещаю привести всех, – сказал сержант, – из-за нашего ареста, но пятеро-шестеро найдут способ ускользнуть, остальные же последуют потом за ними. Теперь нам пора вернуться в казармы. Генерал, вы можете вполне положиться на нас!

Последовали рукопожатия, и все шестеро, как бы желая скрепить договор или подтвердить клятву, проговорили вполголоса:

– Да здравствует император!

X

Назначив свидание на следующий день, Анрио расстался со своими новыми товарищами и отпустил также ла Виолетта, сказав ему:

– Итак, решено: до завтра, в пять часов в кабачке «Солдат-Земледелец»!

Ла Виолетт остался один, с недовольным видом вертя дубинку.

– Гм! – проворчал он. – Генерал очень спешит! Он, вероятно, торопится к этой даме, которую взяла под свое покровительство герцогиня. Только бы он не рассказал ей о наших планах! Только бы не оправдались подозрения нашей герцогини! Она поручила мне следить за этой Армандиной, но я не особенно гожусь в полицейские агенты. Хоть я и предубежден против этой женщины, все-таки я не могу допустить, чтобы такой храбрый офицер, как генерал Анрио, дал себя одурачить этому хитрому созданию, принадлежащему к нашим врагам, может быть, подкупленному чужой полицией! Все-таки было бы лучше, если бы генерал остался со мной и пошел дать отчет герцогине о нашем свидании с солдатами.

Ла Виолетт медленными шагами вернулся на Вандомскую площадь и сообщил герцогине о всем происшедшем, умолчав только о поспешности генерала Анрио.

Старый тамбурмажор был серьезно озабочен отношениями этой так называемой Армандины к генералу Анрио. Среди бывших военных, дипломатов и финансистов, принимаемых этой дамой в своем доме, она слыла под именем баронессы Невиль. Вдова штаб-офицера, она жила на пенсию, получаемую из военного министерства, но, несмотря на скромные средства, находила возможность делать приемы и после них удерживала у себя то генерала вроде Анрио, то крупного дипломата, то кого-нибудь из видных банкиров.

Баронессе Невиль было лет тридцать; она была красива и грациозна, имела множество поклонников и, как говорили, не пренебрегала ни одним из них. Она постоянно приобретала новые знакомства и своими стараниями привлечь видных чиновников, недовольных военных и предполагаемых или известных сторонников реставрации Бонапарта успела вызвать основательные подозрения.

Генерал Анрио, казалось, был сильно увлечен ею. Горе, причиненное ему изменой жены Алисы, понемногу улеглось, рана зажила и супруги виделись лишь изредка. Алиса жила одна очень уединенно и сильно постарела. Супруги разошлись совершенно. Анрио был однажды представлен баронессе Армандине Невиль и, скоро увлекшись ею, сделался, как говорили, ее возлюбленным.

Покинув ла Виолетта, он отправился к ней, в се маленький дом на улице д'Антен. Баронесса была одна и приняла его с обычной любезностью. Она прекрасно умела очаровывать и направила сегодня все это умение на генерала Анрио, а он легко поддался всей прелести этого соблазнительного свидания наедине. Пожаловавшись, что не видела его целых два дня, баронесса спросила, чем он так озабочен. Анрио возражал, но она настаивала, что у него есть какая-то забота, какое-то дело, которое занимает его и которое она хотела знать непременно. Говоря далее, она спросила, разве он не любит ее, что скрывает от нее что-то? Ведь у нее нет от него секретов, зачем же они есть у него? Уж не разлюбил ли он ее? Нет? Тогда он должен открыть ей свою душу, она хочет знать его тревоги, его печали. Конечно, они могут быть тайной для света, но не для нее, отказавшейся ради него от стольких блестящих предложений, от стольких старинных друзей, отдалившихся от нее из-за того, что в ее доме властелином стал он, Анрио.

– Я хочу знать, почему сейчас видны эти гадкие морщины и тревога на вашем лице, – кокетливо сказала баронесса, – а если бы будете продолжать скрывать от меня их причину, то я перестану любить вас, совсем перестану.

Анрио уверял ее, что у него нет никакого повода быть печальным, что, напротив, сегодняшний день был для него очень удачным, и мало-помалу с беззаботностью честного человека рассказал ей свой план проникнуть в темницу маршала Нея и избавить его от готовящейся тому участи.

– Только-то? – смеясь, сказала баронесса. – Дело идет только о политике, а вы скрываете это от меня? Это дурно с вашей стороны, друг мой!

– Нет, меня несколько беспокоит только ответственность, лежащая на мне. Ведь, желая спасти от мести Бурбонов «храбрейшего из храбрых», нашего славного маршала Нея, я придумал очень смелый план, и мне нужны друзья или верные сообщники, чтобы привести его в исполнение. А это очень важно!

– Что тут важного? А впрочем, конечно, – мило улыбнулась баронесса, обнимая Анрио, – если бы вы попались, вам пришлось бы отвечать перед судом за ваше дерзкое предприятие. Но надеюсь, что вы останетесь в стороне и никто не будет знать, что вы тут замешаны. Подумайте: заговор для спасения осужденного на смерть! Пусть действуют ваши товарищи, сообщники, а вы лично не принимайте никакого участия: никто не заподозрит тогда вас.

– Вот это-то и беспокоит меня, дорогая Армандина. Возможно, что освобождение маршала Нея пе удастся, да и в случае успеха все равно бедняги, помогавшие делу, простые сержанты, конечно, будут арестованы, преданы военному суду и, вероятно, расстреляны. Вот что мучает меня даже тут, около вас!

– Эти люди знают, на что идут; но вы-то, друг мой, приняли ли вы все предосторожности, чтобы ничто не выдало вас?

Анрио успокоил ее. Он взял на себя только руководство делом, герцогиня Лефевр просила его не рисковать, поберечь себя для другого предприятия – освобождения пленника с острова Святой Елены. Он виделся только с тремя людьми, даже не участвующими в заговоре, простыми посредниками между маршалом и солдатами, так что никакое подозрение не могло коснуться его.

Баронесса успокоилась, развеселилась и перевела разговор на светские анекдоты и сплетни, видимо, не придавая никакого значения сведениям о заговоре. Между прочим она рассказала сенсационную новость дня: о будущей женитьбе сына герцога Данцигского на маркизе Люперкати, о которой говорил уже весь Париж.

– Прелестная женщина эта маркиза и моя хорошая приятельница. Ведь тут целый роман! Шарль Лефевр влюбился в свою невесту не зная, кто она такая, вернее – не зная, что ухаживает за своей будущей женой.

– Может быть, если бы он знал это, он и не влюбился бы в нее, – смеясь, сказал Анрио.

Оба продолжали весело болтать о разных пустяках, забыв и думать о готовившемся бегстве маршала Нея. Уходя от баронессы, Анрио едва вспомнил о том, что разболтал ей.

«Не беда, – легкомысленно подумал он, – баронесса не болтлива, к тому же она любит меня. Она почти не обратила внимания на все, что я рассказал ей; она интересовалась во всем этом деле только мной одним».

Как только он ушел, баронесса поторопилась к письменному столу, где быстро набросала следующую записку.

«Господину префекту полиции. Предупреждаю Вас о существовании военного заговора с целью освободить маршала Нея и устроить его побег из Люксембургской тюрьмы. Стража не надежна. Остерегайтесь. Надеюсь, что, имея верные сведения, как всегда, Вы оцените мои старания сообщать Вам все, что касается спокойствия государства и Вашего учреждения в особенности. Примите уверения и прочее. № 126».

Запечатав письмо, баронесса позвала горничную и приказала немедленно отнести его по адресу, написанному на конверте: «Господину Мартен, рантье. Набережная Люнетт, 8». Это были имя и адрес специального агента, который так принимал частным образом конфиденциальные сообщения префекту полиции от тайных агентов.

Исполнив свою обязанность, баронесса Невиль занялась туалетом, сказав горничной:

– Поеду поздравить маркизу Люперкати с ее свадьбой. Она, должно быть, очень рада: покойный муж не оставил ей средств, чтобы долго носить траур. Маркиз Люперкати был разорен и к тому же скомпрометировал себя с Мюратом. Теперь милая Лидия устроится! Майорат в два миллиона! Вот бы мне что-нибудь в этом роде! Но такие находки попадаются не часто, – закончила она с завистливым вздохом.

Кончая одеваться, прекрасная баронесса думала про себя: «Ну, может быть, королевское правительство, которому я оказала сейчас важнейшую услугу, окажется на этот раз более щедрым, чем обычно».

XI

21 ноября 1815 года должен был начаться в Люксембургском дворце большой политический процесс: палата пэров должна была судить маршала Нея. Были приняты большие предосторожности для безопасности высокою собрания, вся полиция была на ногах. Везде были расставлены патрули, все кафе и кабачки были под надзором, а Люксембургский сад закрыт.

Маршал Удино, преданный Бурбонам, забывший все милости, которыми осыпал его Наполеон и завидовавший маршалу Нею, взялся за исполнение приговора над своим сотоварищем по оружию, знаменитым маршалом Франции, носившим звание «храбрейший из храбрых».

Заседание суда началось в десять часов утра. Публика была допущена лишь по строго контролируемым билетам. В первом ряду зрителей можно было видеть принца Вюртембергского, графа Гольтца, Меттерниха и многих английских генералов в полной форме. Все эти чужестранцы, после падения Наполеона высоко поднявшие головы, истинные властители Франции, у которых Бурбоны были только слугами, явились насладиться агонией своей жертвы, полюбоваться чудовищным зрелищем: герой, причинивший им столько зла, оказался преданным в руки палачей французским собранием, и пэры Франции мстили ему теперь за Англию, Россию, Австрию и Пруссию, за все зло, причиненное им Мишелем Неем. Это было мщение за Аустерлиц, Иену, Фридланд и Москву!

Был прочитан обвинительный акт, протест адвокатов против незаконной поспешности обвинения был оставлен без внимания, и начались продолжительные прения о поведении маршала Нея, обещавшего Бурбонам привезти Наполеона в железной клетке. Потом, овладев им, он перешел на сторону императора и вместе с ним двинулся на Париж.

Ней сказал в свою защиту, что решился присоединиться к Наполеону после заявления Бурмона, что если после возвращения императора король будет вынужден снова покинуть Францию, то он призовет па помощь иностранные войска. Бурмон прибавил, что не следует колебаться между изгнанием и обращением к иноземцам. Как бы велико ни было это зло, оно все же было в глазах роялистов предпочтительнее власти Бонапарта. Поэтому, присоединившись к победоносному орлу императора, он, Ней, не совершил никакой низости; он поднял шпагу не против короля, хотя и покинутого своим народом, а только против иноземцев.

Главный прокурор и президент употребляли все усилия, чтобы спутать защиту и лишить слова ее адвокатов. Защитник Беррье сказал судьям, что Ней думал избавить Францию от гражданской войны, присоединившись к Наполеону, что его побуждением было отнюдь не честолюбие, а единственно любовь к родине. Увы! Его речь была резко и грубо прервана. Второй адвокат, Дюпен, нашел несколько странный аргумент в пользу защиты: по договору с союзниками 20 ноября 1815 года Сарлуи – родина маршала Нея не была частью Франции и таким образом Ней, не принадлежа более к французам, не подлежал суду палаты пэров.

Однако при этих словах маршал Ней встал с места и, прервав речь адвоката, воскликнул:

– Я француз и умру французом!

После этого он вынул из кармана записную книжку, где записывал свои заметки, и прочел громким голосом:

«– До сих пор защита была свободна, теперь ее стали затруднять. Я благодарю своих защитников за все, что они сделали и хотели сделать, но теперь я прошу их прекратить такую неполную защиту. Пусть меня лучше вовсе не защищают, чем иметь только пародию на защиту. Меня обвиняют против законов и не позволяют мне объясниться. Я обращаюсь к Европе и к потомству…»

Президент прервал его, обратившись к защитнику:

– Продолжайте защиту, касаясь только фактов.

Тогда маршал, обратившись к Беррье и Дюпену, повторил:

– Я запрещаю вам говорить, если не будет разрешено говорить свободно!

– Так как маршал желает закончить прения, – сказал главный прокурор, – то мы со своей стороны не сделаем больше никаких замечаний. Итак, я прошу палату применить статьи закона уложения о наказаниях и параграфы закона второго брюмера V-гo года относительно лиц, уличенных в государственной измене и покушении на спокойствие государства.

Настало глубокое молчание.

– Подсудимый, – спросил председатель суда, – не желаете ли вы что-нибудь заметить насчет применения наказания?

– Ровно ничего! – ответил Ней.

– Удалите подсудимого, свидетелей и присутствующих, – распорядился председатель.

Маршал, адвокаты и свидетели покинули зал; трибуны были очищены от публики, и палата пэров приступила к голосованию. Совещание продолжалось долго. Единственный пэр Франции, герцог Виктор де Брольи, ответил «нет» на третий вопрос: «Совершил ли маршал покушение на безопасность государства?» Поименное голосование относительно применения наказания дало следующие результаты: 142 голоса за смертную казнь по военным уставам, то есть за расстрел, 1 голос за смертную казнь по общим уголовным законам, то есть за гильотинирование, 43 голоса за пожизненное изгнание. Пять пэров воздержались от подачи голоса.

В половине двенадцатого ночи в отсутствии подсудимого был вынесен приговор. Он был изложен в следующей форме:

«Во внимание к тому, что предварительным следствием и прениями на суде доказана виновость Мишеля Нея в том, что в ночь с 13-го на 14-е марта 1815 г. он принимал у себя разведчиков узурпатора; что он прочел на площади Лон-ле-Сонье, в департаменте Юра, во главе своей армии, прокламацию, направленную к подстрекательству, к мятежу и к переходу на сторону неприятеля; что он дал немедленно приказ своим войскам присоединиться к узурпатору и произвел это присоединение сам во главе их; что он совершил этим государственную измену и посягательство на безопасность государства, целью каковых было уничтожить или сменить правительство и порядок престолонаследия, – палата, после совещания, объявляет его виновным в преступлениях, предусмотренных статьями 77-й и следующими свода законов и статьями 1-й и 5-й закона 21-го брюмера V-ro года; вследствие того, применяя упомянутые статьи, палата приговаривает Мишеля Нея, маршала Франции, герцога Эльхингенского, принца Московского, бывшего пэра Франции, к смертной казни и к уплате судебных издержек; палата приказывает, чтобы казнь была совершена в порядке, предписанном декретом 12-го мая 1793 г.».

По требованию генерального прокурора председатель суда прочел дополнительное заявление, гласившее, что «Мишель Ней, кавалер большого креста Почетного легиона, как нарушитель правил чести, исключается из списков ордена».

Пэры Франции один за другим подписали приговор.

Во время этой довольно продолжительной процедуры судьи Мишеля Нея в буфете, устроенном возле зала заседаний, пили шампанское, поздравляя себя с тем, что они еще раз спасли трон и алтарь.

Пока пэры Франции совершали это преступление и беззаконие, – потому что Парижской конвенцией 3 июля 1815 года была объявлена полная амнистия, а трактатом 20 ноября 1815 года было установлено, что ни одно лицо не будет потревожено и не пострадает за свое поведение или за свои политичеекге убеждения во время Ста дней, – ла Виолетт, сговорившийся с солдатами, которые должны были бы нести караул, когда маршала водворили бы в камеру, делал последние приготовления к побегу. Было условлено, что если маршалу вынесут смертный приговор, то его супруга, которой будет разрешено прийти к нему и остаться с ним наедине в его предсмертные минуты, поменяется с ним одеждой. Закутанный в длинную шаль, с опущенной вуалью осужденный мог пройти неузнанным мимо внешней стражи. Трудность была в том, как переодеться вблизи караульных и обмануть бдительность часовых. Однако ла Виолетт взялся устранить эту опасность. Часовые решили содействовать ему, согласившись рискнуть головой, чтобы спасти маршала Франции. В кабачке «Солдат-Земледелец» были сделаны последние распоряжения, и побег Мишеля Нея казался обеспеченным. Между двенадцатью ветеранами, назначенными в караул, не могло найтись предателя.

К несчастью, как мы видели, полиция была предупреждена. Нескромность Анрио, его доверие к баронессе Невиль погубили великолепный план.

Между прочим, было условлено, что ла Виолетт проберется к караульным и как только переодетый маршал пройдет мимо них, то в коридоре, ведущем к выходу, будет заперта дверь, соединяющая его с дворцом. Таким образом беглец успеет выиграть нужное время на тот случай, если бы была поднята тревога. Он вскочит в карету, которая будет ждать его у ворот Люксембургского дворца, и найдет там приготовленную военную форму, что даст ему возможность беспрепятственно покинуть Париж и достичь границы, если только при известии о его побеге не произойдет военное восстание, которое освобожденный маршал тотчас возглавит.

В тот момент, когда ла Виолетт, снова надевший свой адъютантский мундир, собирался подойти к дружественным часовым и проникнуть в караульню, чтобы подождать там маршала при выходе его с заседания, он словно получил внезапный и жестокий удар в спину, не видя на часах у дверей и в караульне ни одного из солдат, которых рассчитывал здесь встретить. Ему показалось, что он бредит, и он остановился против часового, напрасно стараясь его узнать. Действительно, наряд стражи был заменен. Вместо старых воинов, преданных императору и готовых на все, чтобы спасти маршала Нея, вместо тех, кто получил наставление в кабачке «Солдат-Земледелец», ла Виолетт увидал гвардейцев, демонстрировавших своими кокардами, своей осанкой и довольством на лице усердие роялистов и зоркую бдительность, с какой они собирались стеречь арестанта.

– Тысяча патронов! – глухо проворчал тамбурмажор. – Нас предали. О, гром небесный! Если бы мне узнать негодяя… или негодяйку, выдавшую нас!

Он машинально повертел рукой, точно в ней была его трость и он собирался осыпать градом ударов изменника, которого проклинал в душе. Однако он сдержался. Ему пришло голову, что малейшее неосторожное движение может погубить его. Полиция, очевидно, напала на след заговора. Но так как он только что виделся с Анрио, то был уверен, что имена заговорщиков остались неизвестными; ведь в противном случае генерал был бы арестован. Вместе с тем он подумал, что если бы сам он попался, то полиция весьма легко добралась бы до маршала Лефевра, у которого он был доверенным лицом, преданным слугой. Поэтому ла Виолетт сделал усилие и, преодолев тревогу, спросил часового, как будто он нечаянно ошибся дорогой:

– Можно пройти отсюда в зал заседания?

– Ну нет! Ведь вы видите, что вход вон там, о улицы, где толпится в ожидании столько народа.

– Заметив эти двери, я подумал, что вы пропустите товарища.

– Невозможно! Здесь поведут обвиняемого.

– Ну, тогда извините.

Тамбурмажор выбрался на улицу и затерялся в толпе, стоявшей напротив Люксембургского дворца в ожидании приговора. Он потерял всякую надежду, но не уходил, будучи встревожен, расстроен, отчаявшись и напрасно ломая голову над вопросом, каким путем могли обнаружиться связи заговорщиков с людьми, которые были назначены в полицейский караул сегодня ночью и в экзекуционный взвод. Он не мог оторвать взгляд, отвлечь мысли от этой комнаты второго этажа, где находился маршал и откуда ему предстояло выйти только на казнь.

Размышляя о трагическом конце, ожидавшем доблестного солдата, ла Виолетт чувствовал, как у него сжимается сердце, а на глаза набегают слезы.

Пока толпа ожидала постановления палаты пэров, маршала отвели обратно в его камеру, так как приговор надлежало вынести в его отсутствии, и в силу особых распоряжений не спускали с него глаз. За его малейшими движениями следило четверо гвардейцев, тщательно подобранных, переодетых жандармами и заменивших солдат, на которых рассчитывал ла Виолетт.

Маршал сел за стол и ужинал спокойно, с аппетитом, когда дверь камеры отворилась, чтобы пропустить двоих мужчин в черном. То были оба защитника Нея, Беррье и Дюпен, пришедшие проститься с ним. Они нисколько не обманывали себя относительно ожидаемого приговора, находились в большом волнении и пришли, чтобы ободрить осужденного. Однако маршал сам добродушно заметил:

– Вы видите, господа, я подкрепляюсь! Поверьте, что господин Беллар обедает с меньшим аппетитом, чем я.

После этого Ней поблагодарил и обнял своих защитников, так как и сам не сомневался в роковом исходе процесса.

Адвокаты сообщили подзащитному о распространившейся молве, будто его друзья, сторонники императорского режима, подготовили заговор с целью освободить его, что министр Де Каз казался сильно встревоженным, и потому было объявлено, что в случае, если подсудимому вынесут смертный приговор, он будет немедленно приведен в исполнение. Однако Англес, префект полиции, утверждал, что он держится настороже и не допустит никакой попытки к побегу и освобождению арестанта. Маршал Удино прибавил, что на основании сведений, доставленных ему префектом, он сменил взвод, назначенный для охраны осужденного в его последнюю ночь и для совершения казни.

При этом рассказе маршал печально улыбнулся.

– Только бы эта великодушная попытка не стоила жизни никому из храбрецов, вздумавших спасти старого товарища по оружию! – сказал он и прибавил, провожая до дверей камеры Дюпена и Беррье: – Прощайте, господа, прощайте, мои милые защитники, мы встретимся на небесах!

После ухода защитников Ней сел к столу, составил последние распоряжения и потом бросился совершенно одетый на постель, где и заснул.

В три часа утра отворилась дверь и с обычным церемониалом вошел для прочтения приговора Кошн, секретарь палаты пэров.

Маршал крепко спал. Один из стражей тронул его за плечо, Ней приподнялся, сел на койке, а затем, увидав Коши, спросил:

– В чем дело?

– В весьма тяжелой обязанности! – ответил тот и приступил дрожащим голосом к чтению приговора.

Маршал перебил его:

– К делу! Пропустите все формулы, тем более, что текст, который вы мне читаете и который карает лиц, стремящихся прервать порядок престолонасления, был вдобавок составлен для фамилии Бонапарта, – с иронией заметил он.

Секретарь продолжал чтение, произнося нараспев числа, статьи закона.

– Да перейдите же к заключению! – воскликнул Ней, а когда законник произносил торжественные слова: «смертная казнь», он снова прервал его, сказав: – Было бы лучше написать «убийство». Это вышло бы куда больше по-военному!

Секретарь дочитал последние слова приговора: «Казнь последует сегодня же утром, в девять часов».

– Хорошо, – холодно заметил Ней. – Когда угодно, я готов.

Тогда недалекий секретарь в неуместном усердии предложил маршалу свои услуги относительно духовного напутствия, сказав:

– Я могу пригласить священника из церкви Святого Сюльпиция.

Ней сделал жест удивления и досады и воскликнул:

– Не докучайте мне со своими попами! Я предстану перед Богом, как представал перед людьми… Я ничего не страшусь!

Когда чиновник удалился, маршалу пришлось принять графа де Рошшуара, коменданта города Парижа, который сообщил, что ему разрешено повидаться с женой, детьми и духовником.

– Сначала я желаю переговорить с моим нотариусом, – просто ответил маршал, – потом я приму жену и детей. Что же касается духовника, то, пожалуйста, увольте!

Повидавшись с нотариусом, Анри Батарди, и составив духовное завещание, в котором были изложены его предсмертные распоряжения, осужденный принял пришедших к нему жену, четверых сыновей и сестру. То была потрясающая сцена. С громким плачем супруга маршала обняла мужа и упала без чувств к его ногам. Ней поднял жену, поцеловал сыновей и сказал им: «Любите и почитайте свою мать!» Потом он попросил, чтобы его оставили одного, чувствуя потребность в отдыхе, так как ему было нужно напрячь все свои силы для момента казни.

Принцесса Московская в сопровождении своих детей, из которых старшему было двенадцать лет, а самому младшему всего три года, вышла из камеры неверными шагами, вся в слезах. Она через силу добралась до экипажа, а так как кучер ожидал приказания, несчастная женщина пробормотала, снова близкая к обмороку:

– В Тюильри! К королю!

У нее все еще теплилась надежда на королевскую милость.

Дожидаться приема пришлось очень долго. Дежурные объяснили просительнице, что король не принимает никого в такие ранние часы. И супруга маршала ждала терпеливо, на коленях и не переставая молиться, среди караульных гвардейцев и дежурных придворных в этой тихой прихожей. Она все еще молилась о спасении осужденного, тогда как ей следовало уже читать заупокойные молитвы по нем. Устремив тревожный взгляд на дверь королевского кабинета в надежде увидеть выходящего дежурного камергера с вестью, что король готов наконец принять ее, она считала минуты, вынося пытку мучительного ожидания.

Часы пробили половину десятого. Дверь, так долго остававшаяся запертой, наконец отворилась. Принцесса Московская прервала молитвы и выпрямилась, дрожа, томимая тоской, стараясь собраться с силами, подыскивая слова, чтобы умолять Людовика XVIII и вырвать у него слово помилования, когда она падет к его ногам.

Вышел камергер, герцог Дюрас, и приблизился к принцессе торжественной походкой, с печальным видом. Он почтительно поклонился и сказал серьезным тоном:

– Аудиенция, которой вы требуете, была бы теперь бесцельной.

У супруги маршала вырвался глухой вопль. Она хотела заговорить, но силы покинули ее, и она упала на пол. По приказанию герцога Дюраса принцессу вынесли вон и отправили домой в глубоком обмороке.

Пока она ожидала таким образом понапрасну в королевской прихожей высочайшей милости, в которой было отказано заранее, вставала унылая и пасмурная заря четверга 7 декабря.

– Какой противный день! – с улыбкой сказал Ней аббату де Сен-Пьеру, сопровождавшему его на казнь, когда они садились в карету, и, видя, что аббат уступает ему дорогу, прибавил: – Пожалуйста, садитесь; сейчас мне предстоит опередить вас!

Граф де Рошшуар поставил войска, назначенные для охраны места казни, между Обсерваторией и решеткой Люксембургского сада. Сделав эти распоряжения, он явился в Люксембургский дворец и подписал приказ о выпуске осужденного из-под стражи, а потом уже подал сигнал к отъезду. Маршал Ней вышел на крыльцо и твердой походкой направился к поданному экипажу. Священник и двое судей сели с ним в карету, которую тотчас окружили жандармы. Граф де Рошшуар с маркизом де Рошжакленом следовали верхом. Гренадеры и отряд национальной гвардии замыкали кортеж, который направился к решетке Обсерватории. Не доезжая трехсот шагов до садовой решетки, карета остановилась.

С поднятой головой, с прямым взором маршал вышел из экипажа, который тотчас удалился. Вручив несколько луидоров священнику для раздачи бедным, осужденный направился к экзекуционному взводу, который окружали войска, выстроенные побатальонно в каре, и, обратившись к адъютанту Сен-Биасу, спросил, как ему встать. Тот хотел завязать ему глаза и поставить на колени, но маршал, пожав плечами, возразил:

– Разве вы не знаете, что военный не боится смерти?

Граф де Рошшуар верхом на коне наблюдал за порядком и распоряжался казнью.

Ней, стоя в центре каре лицом к экзекуционному взводу, державшему ружья наизготовку, снял шляпу и сказал:

– Французы, я протестую против моего осуждения! Моя честь…

В то момент, когда он произносил эти слова, Биас скомандовал: «Пли!» Грянул залп. Маршал упал ничком, сраженный одиннадцатью пулями из двенадцати.

Тело оставалось некоторое время распростертым на земле, пока секретарь Коши составлял протокол казни.

Полицейские приблизились, точно боясь, чтобы не похитили труп, и громко крикнули: «Да здравствует король!» Голоса на площади, куда оттеснили публику, отозвались там и сям. возгласами: «Да здравствует император!» Тогда полиция кинулась к улице Анфер, откуда как будто в основном доносились эти крики, и произвела несколько арестов, после чего оттеснила любопытных.

Наконец были приняты меры для перевозки тела на кладбище; но полиция, опасаясь скоплений народа и смятения, отложила на два дня погребение, которое состоялось тайком. Расстрелянный Ней все еще внушал страх своим врагам.

Бурбоны видели победу в этом политическом убийстве. На другой день после казни бумаги повысились в цене на бирже, а герцог Веллингтон, живший в Ели-сейском дворце, задал пышный праздник, присутствовать на котором сочла за честь вся аристократия. В ожидании смерти Наполеона гибель маршала Нея была большой радостью для Англии.

XII

План похищения маршала не удался; неведомый предатель выдал намерения заговорщиков. Но если заговор не спас жертву несправедливости, то процесс маршала Нея и его казнь по крайней мере доставили случай многим храбрецам, преданным императору, встретиться между собой и сговориться.

Во время этих переговоров верных сторонников ниспровергнутого властелина пришло два письма, взволновавших ла Виолетта. Первое было от Шарля Лефевра. Он сообщал старику о полученной им ране и просил уведомить о случившемся и успокоить дорогих его сердцу существ, то есть мать и Люси. Второе письмо было прислано Люси из Англии. Она умоляла ла Виолетта приехать к ней в Лондон. Далее молодая женщина писала, что увиделась со своим братом, капитаном Элфинстоном, и что он отправляется в Париж. Капитан хотел повидаться с маршалом Лефевром и его супругой по поводу одного плана, в который он не счел возможным посвятить свою сестру. Люси просила ла Виолетта, чтобы он взял на себя задачу сообщить о предстоящем посещении ее брата, который, выехав из Лондона одновременно с отправкой ее письма, вероятно, должен прибыть в Париж почти тотчас вслед за ним и намерен пуститься в обратный путь немедленно после свидания с маршалом. Люси надеялась, что ла Виолетт согласится сопровождать его.

– Какого черта понадобилось здесь этому англичанину? – ворчал ла Виолетт, читая и перечитывая письмо.

В это время ему доложили, что его желает видеть иностранец. Старик приказал лакею ввести незнакомца и через минуту в комнату вошел капитан Элфинстон.

После первых приветствий и вступительных фраз капитан рассказал ла Виолетту, что он был опасно ранен под Ватерлоо, покинут всеми и близок к смерти. Тогда проходивший мимо человек остановился возле него, осмотрел его рану, велел дать ему напиться и поместить в лазаретную фуру, следовавшую за ним.

– Этот человек, спасший таким образом жизнь английскому офицеру, своему неприятелю, – заключил Элфинстон, – был император Наполеон. И я поклялся в вечной благодарности ему. Теперь он пленник, подвергающийся дурному обращению, может быть, находящийся в смертельной опасности. Я поклялся спасти его! – Когда же тамбурмажор выказал некоторое удивление такому неожиданному великодушию у англичанина, он продолжал: – Вы не станете сомневаться во мне, когда прочтете вот это письмо леди Голлэнд.

Приезжий подал ла Виолетту письмо знатной англичанки, безгранично преданной Наполеону, которая рекомендовала капитана Элфинстона маршалу Лефевру и его супруге.

Убедившись в искренности и преданности этого благородного англичанина, ла Виолетт поспешил отвести его к герцогине.

Там гость открыл, что заказал шашечницу в подарок императору Наполеону. В каждой шашке должны находиться отдельные части письма, сообщавшего пленнику, что к нему спешат на помощь и что преданные друзья намереваются вырвать его из заточения.

Задуманный Элфинстоном план заключался в следующем. В назначенный день – он будет указан императору письменно или устно через лицо, которое специально прибудет из Англии и намекнет в разговоре на шашечницу, – царственный пленник должен притвориться больным и не выходить из дома. Он заручится содействием кого-нибудь из своих приближенных, который переоденется в его платье, и в случае слишком бдительного надзора сможет заставить предположить, что император лег спать или находится у себя в комнате. Так как по той части острова, где могут приставать суда, чтобы запастись пресной водой, могли свободно ходить взад и вперед только китайцы, то Наполеон должен одеться в китайское платье, под которым у него будет матросский костюм. Когда указанное ему судно, привезшее преданных друзей, пристанет к берегу, чтобы запастись водой, среди бочек будет одна, которая послужит средством для побега. При наполнении бочек ее оставят пустой. Император, переодетый китайцем, спрячется поблизости, затем незаметно смешается с толпой людей, занятых снабжением водой, заберется в пустую бочку и будет таким образом доставлен на судно под покровительством надежных лиц. Попав на борт корабля, Наполеон сбросит с себя китайское платье и переодетый моряком дождется отплытия судна, спрятавшись в складской каюте. Очутившись в открытом море, путешественники помчатся со всей возможной скоростью, а затем высадятся в каком-нибудь пункте на американском берегу или в Испании, или в Португалии.

Супруга маршала нашла этот план смелым, но исполнимым и предложила капитану Элфинстону познакомить его с капитаном Лятапи, который, со своей стороны, раз император попадет на борт корабля, мог бы обеспечить ему охрану и десантный корпус. Для этого Лятапи стоило лишь отправиться в Пернамбуко (порт в Бразилии, на берегу Атлантического океана), чтобы собрать там бывших флибустьеров, готовых с радостью поступить к нему на службу.

Капитан Элфинстон заявил, что не задумается пролить кровь до последней капли за великодушного Наполеона, спасшего ему жизнь, и что если его план найдут осуществимым, то надо немедленно попытаться привести его в исполнение. Он попросил герцогиню указать ему нескольких надежных людей среди ее друзей, готовых сопутствовать ему, и супруга маршала назвала ему Анрио, ла Виолетта, Лятапи, Беллара. На следующий день состоялось свидание с этими храбрецами. Они решили, что после необходимых приготовлений и окончательного взаимного уговора отправятся в Англию, где станут выжидать удобную минуту для задуманной экспедиции.

XIII

Маленький Андрэ был унесен полусонным. Он грезил во сне и, не просыпаясь, несколько раз потихоньку звал мать. Эти возгласы прерывались продолжительными вздохами. Он решительно не сознавал, что его утащили с постели среди ночи.

Однако покачивание кареты заставило мальчика открыть глаза. Он посмотрел на двоих мужчин с незнакомыми лицами, склонившихся над ним, слегка вскрикнул, но потом, как в прерванном кошмаре, снова закрыл глаза и заснул опять.

Он окончательно проснулся только светлым утром на большом постоялом дворе, с ужасом взглянул на те же два мужских лица, которые смутно мелькнули перед ним впросонках, сделал движение, точно стараясь освободиться от одеял, в которые был закутан, и крикнул:

– Мама! Мама!

Один из его суровых спутников сказал:

– Сиди смирно! Мы везем тебя к твоей матери, которая доверила тебя нам. Если ты будешь умницей, тебе дадут пирожное!

Окончательно очнувшийся ребенок задрожал, инстинктивно чувствуя опасность, которой подвергался, затем поспешил забиться в угол кареты и просто спросил:

– Где мама? Скоро ли я увижу ее?

– Да, да! Только молчи! – ответил ему незнакомый голос.

Конюхи, почтальон сновали вокруг кареты, занятые запряжкой свежих лошадей, и Мобрейль, сопровождаемый своим слугой и доверенным лицом Этьеном, снова подал маленькому Андрэ знак молчать, боясь, что его расспросы, а, может быть, и крики привлекут непрошеное внимание посторонних.

Наконец экипаж снова тронулся в путь. День был пасмурный и унылый. Ребенок не спал: он смотрел й слушал. Все его маленькое существо как будто сосредоточилось в глубоком внимании. Мальчик старался запомнить каждую подробность этого странного путешествия, которое заставили его совершить. Андрэ думал про себя, что если мамы не окажется в том месте, куда его везут, то он сумеет убежать и найти дорогу домой.

Его спутники, господин и слуга, спали, прислонившись к подушкам экипажа или притворялись спящими. Андрэ смотрел из окна почтовой кареты на убегавшую дорогу.

Справа и слева были видны дома с еще запертыми дверями и окнами, потом полуотворенные дворы ферм с бродившими по ним домашними животными, далее встречные тележки, нагруженные сельскими продуктами, а потом угрюмая равнина, вспаханные поля, полосы, засеянные свеклой и сурепкой, обширные пустоши, над которыми ползли низкие, серые облака. Экипаж долгое время двигался среди возделанных полей, затем появился лесок, по опушке которого пролегала дорога, а через некоторое время экипаж снова запрыгал по мостовой почтового тракта и остановился на большом дворе, куда нырнул с разбега.

Во время остановки мальчик услыхал, что его окликает человек, говоривший с ним раньше.

– Хочешь есть? – сухо спросил ребенка этот таинственный провожатый. – Тебя сейчас накормят.

По его знаку другой мужчина молча вышел из кареты и возвратился через несколько минут с кринкой молока, кроме которой у него были в руках хлеб, холодное мясо и бутылка вина.

Андрэ выпил принесенное молоко. Потом, когда его спутники делили между собой говядину и вино, у дверцы экипажа послышался женский голос:

– Не подать ли вам корзину с провизией в карету или, может быть, вы намерены отобедать в Амьене?

– Подайте корзину, – ответил один из путешественников, тогда как другой, казавшийся господином, прибавил:

– Нам недосуг останавливаться по гостиницам, мы поедим дорогой.

Когда съестные припасы были принесены, экипаж покатил дальше и весь день и всю следующую ночь продолжалась эта быстрая, однообразная езда, прерывавшаяся только остановками на постоялых дворах для смены лошадей, пока наконец на другое утро путники достигли последней гостиницы, и мужчина, отдававший приказания, сказал ребенку:

– Мы сейчас выйдем. Смотри, ничего не говори, если тебя станут расспрашивать. Можешь просто ответить, что меня зовут господин Дюбрейль, что я твой родственник и что мы едем вместе к твоим отцу и матери. Понял? Ничего другого!

– Да, – ответил испуганный мальчик.

Он мысленно допытывался, почему здесь нет его матери и куда заехала она так далеко. Он доискивался причины этого внезапного, неожиданного отъезда, не смел расспрашивать, но с беспокойством всматривался в Дюбрейля, который назвал себя его родственником, и в другого мужчину, совсем не добродушного вида; при этом мальчик ломал голову над вопросом, с какой стати мать передала его, сонного, этим незнакомым людям. К счастью, по беспечности детства, мальчик не испытывал особенного страха. Он был только смущен и встревожен этим торопливым путешествием.

Так как они, по-видимому, достигли конца своего пути, то Дюбрейль поднялся с ребенком в одну из комнат гостиницы. Он велел умыть его, переодеть, а потом, распорядившись, чтобы ему принесли поесть, оставил Андрэ одного и запер его на ключ, предварительно строго запретив мальчику звать к себе кого-нибудь.

Андрэ сначала сидел неподвижно, не смел дотронуться до поданных ему кушаний, а затем принялся плакать, остерегаясь, однако, рыдать слишком громко. Но его слезы мало-помалу иссякли, и Андрэ решил утолить голод. Подкрепившись, он приблизился далее к окну, влез на табурет и выглянул на улицу.

Комната выходила во двор, откуда доносились лошадиное ржание и топот, так часто отдававшиеся в ушах похищенного ребенка с его отъезда из Пасси. За двором простиралась масса черепичных кровель с торчащими трубами и зеленью деревьев; за ними высилась колокольня наподобие мачты, немного дальше – другая; наконец еще дальше, на сером горизонте, перед глазами Андрэ возникли как будто еще другие колокольни, которые были очень тонки и сближены между собой; они стремились к небу и походили на настоящие корабельные мачты, виденные мальчиком на картинках.

Это зрелище рассеяло его грусть, сменившуюся внимательным любопытством. Значит, там стоят корабли? Он увидит реку, большую реку, пожалуй, море, которое было ему знакомо лишь по книгам, сказкам и рассказам о кораблекрушениях. Андрэ почувствовал непреодолимое желание распахнуть окно, чтобы видеть хорошенько и приблизиться глазами к морскому ландшафту, который он угадывал вдали, за черепичными кровлями и колокольнями. Он не смел сделать это. Воспоминание о наставлениях и угрозах Дюбрейля не покидало его, и он терпеливо и, правда, не без любопытства дожидался своего освобождения, думая о том, что, может быть, его поведут гулять в гавань, расположенную совсем близко, и он увидит корабли, матросов, паруса.

Наконец явился Дюбрейль и сказал мальчику, что они сейчас уезжают.

– А мы скоро увидим маму? – спросил Андрэ.

– Да, скоро! Следуй за мной и не говори ничего!

Час спустя Дюбрейль и Андрэ были на борту английского корабля, совершавшего рейсы между Калэ и Дувром Второй спутник, Этьен, исчез.

Мальчик с Дюбрейлем остались теперь вдвоем на пути в Англию, где бедного Андрэ ожидало благополучие или несчастье, смотря по тому, сложатся ли обстоятельства, согласно планам Мобрейля, или же комбинация, задуманная им с сестрой, маркизой Люперкати, относительно ее брака с Шарлем Лефевром и усыновления ребенка, потерпит неудачу.

Высадившись на берег, Андрэ и Мобрейль сели в дилижанс и опять долго ехали среди лугов, полей и деревень из красного кирпича, пока наконец достигли Лондона со стороны Соусуорка.

Поселившись в Лондоне в маленьком домике, половину которого он нанял, Мобрейль ожидал известий от сестры. Он поспешил написать ей сразу по приезде в Калэ и в этом своем письме давал наставления маркизе, советовал ей в особенности наблюдать за тем, чтобы до Шарля Лефевра не доходили ниоткуда письма. Было очень важно как можно дольше, пожалуй, навсегда или хотя бы до свадьбы, оставить его в полном неведении о странном способе, каким была удалена Люси, и о похищении ребенка. Мобрейль между прочим уведомлял сестру, что отправил назад Этьена, которого надо пристроить в домик в Пасси, чтобы иметь возможность удалить всякого подозрительного человека, который пришел бы осведомляться о Шарле, Люси и ребенке, а также для того, чтобы перехватывать письма, которые Люси непременно станет писать туда, полагая, что Шарль вернется на старое пепелище. Мобрейль написал, что в пути все обошлось благополучно, в Англии же маленький Андрэ, состоящий под надзором и защищенный от нескромного любопытства, не мог ни указать никому, откуда он, ни сообщить имя, способное навести на след. Таким образом все устраивалось к лучшему, и маркизе Люперкати оставалось лишь ускорить осуществление плана, то есть свой брак с Шарлем Лефевром и усыновление ребенка, наследника императорского пожалования.

XIV

Прошло около недели после прибытия Мобрейля с ребенком в Лондон, и вдруг случилось событие, расстроившее планы брата маркизы.

Граф любил прогуливаться по Лондону, стараясь использовать свою поездку в интересах тайной полиции Бурбонов, так как надеялся снова попасть в милость, заставить забыть свою опалу и осуждение, которые он навлек на себя кражей императорских бриллиантов. Для этого ему нужно было бы сообщить управлению главной полиции какие-нибудь ценные указания, какие-нибудь сведения о заговорах бонапартистов, затеваемых в Лондоне, преимущественно с целью побега Наполеона или экспедиции для захвата острова Святой Елены.

Поэтому, оставляя Андрэ на попечении домовой хозяйки, миссис Мэри Бедфорд, граф чаще всего посещал рестораны, где собирались французские эмигранты. Он старался завязать с ними знакомство, чтобы получить какое-нибудь указание, которое могло бы навести его на след заговора, а в случае отсутствия такового предполагал даже придумать несуществующий заговор, добровольно взяв на жалованье подставных заговорщиков.

В таверне «Лебедь» он познакомился с бывшим шуаном, выдававшим себя за политического эмигранта. На самом же деле этот обломок шуанства по имени Роберт Ле Камю ускользнул просто от ареста за выпуск и сбыт фальшивых ассигнаций. То был весьма умный человек, и Мобрейль рассчитывал найти в нем полезного и преданного помощника, а потому расспросил его о заговорах, которые затевались в Лондоне с целью освобождения Бонапарта. Вникнув в проекты графа, Камю уверил его, что с небольшими деньгами, предложив солидное угощенье двоим или троим бывшим солдатам империи, скомпрометированным в вспышках военного мятежа в Гренобле, Безансоне, Сомюре, нетрудно составить ядро людей энергичных, предприимчивых, отважных, которые живо предоставят все элементы хорошего и интересного заговора. Но вместе с тем Камю заметил своему новому другу, что опрометчиво сговариваться о подобных планах в публичном месте и что им надо повидаться у него на квартире.

Мобрейль после некоторого колебания согласился на это и повел Камю к себе, и вот тут, несмотря на то, что Мобрейль поднялся в квартиру раньше гостя и велел миссис Мэри Бедфорд увести в свою комнату ребенка, Камю успел увидать маленького Андрэ.

– Кто этот мальчик? – спросил он. – Ваш сын?

С замешательством, не ускользнувшим от проницательною молодца, граф ответил:

– Это родственник, которого мне поручили привезти сюда, к его родителям… французам, поселившимся в Лондоне. На днях я должен отправиться к ним.

С этими словами он увел Камю к себе в комнату. По его требованию туда подали приготовленный на виски грог, возбуждающая теплота которого должна была благоприятствовать развитию дутого заговора, который, будучи раскрыт тотчас после своего возникновения, ускорил бы маркизу д'Орво возврат благосклонности Людовика XVIII.

Гость казался рассеянным во время беседы, а затем, дав слово явиться на другой день со списком нескольких надежных лиц, на которых, по его мнению, можно было рассчитывать, ушел от графа.

Очутившись на улице, Камю сделал вид, будто удаляется быстрыми шагами, а на самом деле остановился за углом и осторожно, крадучись, вернулся к дому и тщательно запомнил его расположение, после чего ушел, на этот раз совсем.

Он поспешил вернуться к себе, в убогий квартал Сохо и здесь, едва успев запереть за собой дверь и зажечь свечу, набросился на три-четыре измятых газеты, валявшиеся на столе, и стал жадно отыскивать что-то в объявлениях, прочитанных им раньше.

С некоторого времени старый шуан, у которого кончились все средства, перехватывал по нескольку шиллингов у собутыльников в таверне или просто у знакомых, чтобы помещать в газетах объявления, в которых предлагал услуги как преподаватель французского языка.

Камю тщательно просмотрел многочисленные предложения, которыми пестрели газетные столбцы, а затем вдруг вскрикнул от радости и, водя пальцем по строчкам найденного им отрывка, забормотал:

– Ну, а что если это тот самый ребенок? Тысяча фунтов стерлингов! Какова пожива!

Затем он снова схватил газету, придвинул к себе свечу и чуть не по складам, смакуя каждое слово, прочел:

«Тысяча фунтов стерлингов тому, кто может доставить по прилагаемому адресу ребенка от девяти до десяти лет по имени Андрэ, француза, белокурого, с белым цветом лица, голубыми глазами, ростом 1 метр 25 сантиметров, одетого в короткие брюки и темно-синюю куртку. Половина вознаграждения тому, кто может навести на след ребенка или верно указать, в какой город Англии он отвезен. Сообщения адресовать письменно на имя Джона ван Гольборна, гостиница „Король Георг“.

Камю схватился за голову и промолвил:

– Этот француз Дюбрейль смахивает на злодея. Он предлагает мне состряпать заговор, политическую авантюру. Но, может быть, он явился сюда совсем по другому делу. Во Франции, очевидно, живет семья, разыскивающая пропавшего ребенка. А не того ли, который сегодня случайно попался мне на глаза? Вот что необходимо выяснить. Ба, завтра я займусь этой историей.

И, задув свечку, Камю заснул мирным сном. Ему приснилось, что он получил тысячу фунтов стерлингов и значительно улучшил состояние как своего костюма, так и желудка, голодавшего столько недель, столько месяцев, можно сказать, столько лет!

Рано утром шуан поднялся и отправился в квартал, куда его привел накануне Мобрейль. Он без труда нашел дом и расположился поблизости в надежде увидать старуху, которой Мобрейль при его появлении велел увести к себе в комнату мальчика, очевидно, чтобы скрыть его от гостя и уклониться от расспросов.

Ожидание было очень долгим, однако все же дверь приоткрылась и оттуда выглянула старуха с половой щеткой в руках, Камю подошел к ней и спросил:

– Не вы ли мать того мальчика, который подружился с моим сынком, маленьким Чарли?

– Нет, – ответила старуха, – я вдовею уже более двадцати лет, а мой сын умер давным-давно. Он работал в ланкаширских рудниках и был страшный пьяница, как и его покойный батюшка! Но маленький мальчик, про которого вы говорите, должно быть, сынишка соседки, миссис Джексон. Через два дома дальше!

– Благодарю вас, – ответил шуан, – я вижу, что ошибся. Между тем мне сказали, что у вас есть юноша, скорее мальчик лет двенадцати.

Старуха подозрительно посмотрела на говорившего и, вслушавшись в его акцент, спросила:

– А вы француз? Вероятно, вы говорите о маленьком французе?

Глаза шуана загорелись надеждой и радостью.

– Да, да, – торопливо ответил он. – Вы угадали, я француз и разыскиваю родственника по имени Андрэ; он должен быть здесь с моим кузеном, высоким, хорошо одетым господином. Где мой Андрэ? Я хочу поцеловать его!

– Он наверху, – ответила миссис Бедфорд, опираясь на свою метлу. – Но у меня формальный приказ никого не допускать к нему.

– Не допускать меня? Так Андрэ живет в заключении? Или он болен? Однако еще только вчера меня послал сюда один из моих друзей.

– Да, мой жилец вчера принял одного гостя, но это был первый. Что ж, если вы его родственник, я пойду разбужу его; может быть, он вас и примет. – И старушка медленно стала подниматься по лестнице.

Камю рассуждал. Если Дюбрейль придет, что он скажет ему? Как объяснит свое присутствие и розыски? Очевидно, что ребенок, за которого было обещано двадцать пять тысяч франков награды, здесь, но, конечно, тот, у кого он находится, никому не отдаст его. Значит, придется пустить в дело хитрость. Поэтому Камю догнал миссис Бедфорд на лестнице и сказал ей:

– Не будите так рано моего родственника, я приду потом. И не говорите ему, что я был; пусть это будет ему сюрпризом. Он будет так доволен, что, конечно, даст вам на чай, да и я прибавлю вам тоже. Итак, ни слова ему! До свиданья!

Камю исчез, а удивленная старуха пожалела, что рассказала ему о маленьком французе. От жильца она никогда не слыхала ни о каком родственнике. Чувствуя что-то неладное, она решила молчать об этом любопытном незнакомце и закрыть дверь перед его носом, если он придет еще раз. И почему он не захотел назвать себя, как каждый порядочный человек?

Камю поспешно отправился в один из закоулков Сохо, находившийся поблизости от его квартиры. Там он вошел в комнату, где отдыхали два субъекта, одетые в лохмотья и, как видно, еще не протрезвевшие со вчерашнего дня.

– Ну, живее! Джек! Филипп! – крикнул Камю, расталкивая их. – Вставать! Лентяи, пьяницы, лежебоки!

Оба молодца открыли глаза, потянулись, сладко зевнули, и Джек пробормотал сонным голосом:

– В чем дело? Дайте нам спать!

– Спать некогда, – крикнул Камю, – когда каждый может заработать по крайней мере по пяти фунтов на брата.

Пораженные крупной суммой, оба проснулись окончательно:

– Что надо делать? – спросил Филипп.

– Вставайте, одевайтесь и будьте готовы следовать за мной.

– Так по пяти фунтов на каждого? Это верно? – спросил Джек.

– Да, а может быть, и больше, если я буду доволен.

В одну минуту оба молодца были готовы.

Камю спросил:

– Есть у вас деньги?

– Если вы подняли нас только за этим, то мы покажем вам хорошую английскую монету, – сказал Джек, вставая в угрожающую позу бокса.

– Только пока маленький аванс, товарищи! Всего около дюжины шиллингов на несколько часов, чтобы прилично одеться для того дела, которое я предлагаю вам. Нужны шляпы и сюртуки, такие, чтобы вас могли принять за почтенных полицейских агентов, явившихся для ареста.

Джек и Филипп переглянулись, улыбаясь, и первый воскликнул:

– Так бы и говорили сразу! Денег у нас нет, потому что вчера мы знатно отпраздновали отбытие на тот свет одного товарища, Джона Партриджа, который так глупо попался, стянув на десять тысяч фунтов бриллиантов.

– Он зачем-то чересчур сильно помял горло ювелиру, – деловито заметил Филипп, – он был слишком энергичен, бедняжка Джон. Вчера его повесили, вот почему мы теперь на бобах. Впрочем, ведь если нет денег, то есть кредит и добрые знакомые. Не сходить ли нам к Гарри Стону? Как ты полагаешь, Джек?

– Это закладчик в Гей-Маркете? – спросил Камю.

– Именно! У него найдутся подходящие костюмы, ол уступит нам их недорого. У меня, кстати, есть часы, они пойдут Гарри Стону вместо залога.

– Поспешите же одеться подходящим образом, – сказал Камю, и все трое направились к старьевщику закладчику Гарри Стону.

В лавке последнего они нашли запас всевозможного платья. Камю сам выбрал из кучи старья сюртук, мундир егеря и плащ, которые могли сойти за полицейскую форму. Сапоги с отворотами и две шляпы довершили переодевание. Камю разглядел еще две серебряных петлицы с пряжкой и положил их в карман.

Договорившись со старьевщиком, согласившимся отпустить вещи на день под залог часов, оцененных в полсоверена, Джек и Филипп переоделись в задней комнате лавки. Затем Камю повел их за собой, избегая людных улиц. За несколько шагов от того дома, где должны были находиться Мобрейль и Андрэ, Камю пригласил своих сообщников в узкую, темную таверну, где спросил три стакана виски с горячей водой. Пока готовили питье, Камю велел Джеку и Филиппу надеть на свои шляпы заранее приготовленные галуны – отличительный признак агентов полиции в Сити. Филипп как более представительный был снабжен и пряжкой, означающей высший чин.

Поглощая виски, Камю, еще дорогой ознакомивший ложных агентов с их ролью, указал им дом, говоря:

– Вы явитесь от имени короля и принца-регента. Отстранив старуху, которую там увидите, вы подниметесь на первый этаж, где найдете человека и ребенка, о которых я говорил. Ты, Джек, потребуешь документы у француза по имени Дюбрейль и затянешь как можно дольше свой допрос. Тем временем Филипп уведет ребенка в соседнюю комнату под предлогом отдельного допроса. Затем он спустится с ним с лестницы, я буду ждать у дверей, и мы как можно скорее скроемся вместе с ребенком.

– А что делать мне с этим французом? – спросил Джек.

– Ты постарайся присоединиться к нам так, чтобы тебя не преследовали и в особенности не догнали.

– А если малый начнет брыкаться, потребует ребенка, последует за мной?

– Что ж, товарищ, ты, я думаю, еще не забыл искусство бокса, которое так прекрасно знал, судя по твоему сломанному носу? Дай ему хороший удар в глаз по всем правилам искусства и, не обращая внимания на крики старухи, улепетывай во все лопатки. Вечером встретимся на берегу Темзы, в таверне «Королевская щука».

– Ладно, – сказал Филипп, – я уже чувствую себя полицейским не хуже самого шерифа. Пойдем, что ли, Джек?

Оба вышли из таверны, и Камю видел с порога, как они вошли в дом.

Через четверть часа Камю с угла соседней улицы к своей неописуемой радости увидел Филиппа, тащившего отбивавшегося ребенка. Джек был внутри дома, очевидно, еще занимаясь Дюбрейлем.

Итак, дело удалось! Тысяча фунтов была в руках, оставалось только явиться по указанному адресу – в гостиницу «Король Георг», чтобы получить от публиковавшего лица обещанную награду.

Однако Камю затруднялся вести по шумным лондонским улицам, к тому же днем, отбивавшегося ребенка. Это могло показаться подозрительным. Да и разумно ли было явиться в гостиницу, где можно было встретить у лица, поместившего публикацию, офицера полиции, который мог спросить, как и где найден ребенок. Проделка могла открыться, и тогда Джека и Филиппа задержат, во-первых, за присвоение полицейского звания, во-вторых, за похищение ребенка и, наконец, как профессиональных воров, кем они и были в действительности.

Конечно, Дюбрейль имел свои причины похитить и скрывать ребенка. Может быть, имея мальчика в руках, можно было договориться с ним? Ведь обещанная тысяча по объявлению казалась Камю теперь недостаточной суммой. Почем знать, какие расчеты могли быть связаны с этим ребенком?

Все это заставляло Камю действовать крайне осторожно. Незачем было спешить идти за наградой в гостиницу «Король Георг». Прежде всего надо было отнести обратно вещи к старьевщику, затем пойти в таверну «Королевская щука» на свидание с Джеком. Тем временем можно будет собрать справки. Не следовало ничего сообщать обоим помощникам; крайняя осторожность была необходима и с ними.

Решив так, Камю направился в лавочку Гарри Стона. Мале-нький Андрэ, запыхавшийся, оглушенный неожиданным вторжением овладевших им людей, твердил по-французски:

– Я хочу к маме! Вы знаете, где мама? Пустите меня, я не хочу быть у вас, хочу к маме!

Камю успокоил его, обещав свести к матери и сказав, что если он спокойно пойдет по улице, будет умницей, то сегодня же увидит мать, а без этого его отведут обратно к тому господину, который держал его в комнате. Эта угроза подействовала. Мальчик перестал плакать и послушно последовал за своим спутником по улицам Лондона.

Придя к старьевщику, Камю попросил его хорошенько присмотреть за ребенком, пока он сходит недалеко по очень важному делу. Филиппа он отправил пока в ближайшую таверну выпить грога, обещая зайти за ним и вместе отправиться потом в харчевню «Королевская щука».

Устроив все это, Камю поторопился в гостиницу «Король Георг», указанную в объявлении. Однако там его ждал неприятный сюрприз.

XV

Люси Элфинстон торопливо отправилась в путь, послав последний призыв ла Виолетту, в котором напомнила ему обещание присоединиться к ней в Лондоне, как только будет окончено важное дело, удерживавшее его в Париже.

В Лондоне, как было установлено, она остановилась в гостинице «Король Георг» и затем поехала к своему брату, капитану Элфинстону. Брат с сестрой не виделись многие годы, и сначала их свидание было холодно и натянуто. Люси едва удалось вызвать улыбку на суровом лице брата, но наконец лед был сломан и она, рыдая, бросилась в его объятия.

Она описала брату счастливую жизнь с Шарлем, потом своего маленького сына, затем двойную катастрофу, которая постигла ее: арест Шарля и похищение ребенка, с самой низкой целью увезенного одним негодяем в Лондон.

Капитан был растроган и обещал сестре помочь ей в поисках сына, а узнав имя похитителя, горячо воскликнул:

– Как? Это негодяй Мобрейль? А, раскается он во всех своих подлостях, если мне удастся поймать его! Это величайший враг императора Наполеона!

Сестра заметила уважение, прозвучавшее в голосе капитана при имени Наполеона, и продолжала:

– Я думаю, мой муж – ведь ты знаешь, что перед отъездом отсюда мы были обвенчаны нашим приходским пастором, – был арестован по подозрению в желании снова возвести на трон Наполеона.

– Это удивляет меня! – сказал капитан. – У меня есть некоторые сведения о твоем муже. Сын славного маршала и глубоко преданной императору женщины, он всегда слишком увлекался светской рассеянной жизнью и, не занимаясь политикой, никогда не был из наших.

– Как из ваших? – удивленно спросила Люси.

– Да. Хотя я и англичанин, но осуждаю плен императора и краснею за Англию при мысли о страданиях Наполеона. Я возмущен коварством по отношению к такому человеку, герою, надеявшемуся на гостеприимство Англии. Не скрою от тебя, что в настоящее время я занят со своими друзьями планами освобождения узника острова Святой Елены.

– Берегись! Если об этом узнают, ты будешь жестоко наказан Что будет со мной? Ведь если я потеряю тебя, то мне не на кого будет надеяться, чтобы найти сына.

– Успокойся, Люси, я покину Лондон вовремя. Ведь предпринимая кое-что в пользу Наполеона, я плачу только свой долг: я остался раненый, умирающий на поле битвы при Ватерлоо и непременно погиб бы, если бы проезжавший мимо император не приказал взять меня на одну из своих повозок. Он спас мне жизнь, и я готов пожертвовать ею за его свободу. Я, конечно, не стану подвергать тебя опасности в связи с моим отъездом на остров Святой Елены. Займемся же прежде всего тобой и ребенком. Есть ли у тебя хоть какой-нибудь след, чтобы искать его?

– Никакого! Этот Мобрейль только уведомил меня, что увезет ребенка в Англию, если я не соглашусь содействовать ему.

– Попробуем взять хитростью и поймать Мобрейля в ловушку. Отправимся теперь вместе к моему поверенному, адвокату Эндрью, у которого хранится мое завещание, сделанное в твою пользу, так как я все-таки не забыл тебя, Люси!

Брат и сестра вместе поехали к адвокату Эндрью. Тот подробно расспросил Люси Элфинстон о всех обстоятельствах похищения ее сына, а затем набросал несколько строк на листке бумаги и, протянув его капитану, сказал:

– Поместите это в двух-трех газетах, наиболее распространенных в Лондоне, и ждите: ответ, вероятно, не заставит себя ждать.

Это было объявление о тысяче фунтов награды за приведенного ребенка, приметы которого были указаны. Делая это, капитан рассчитывал, что прибытие в Лондон маленького француза при несколько таинственных условиях могло возбудить любопытство слуг в гостиницах, а крупная сумма за сообщение сведений должна была довершить дело.

Действительно, уже на второй день Люси получила следующее письмо:

«Известно, где находится отыскиваемый ребенок. Он в одной из окружающих Лондон деревень. Если хотите видеть его, то надо прийти в девять часов вечера к Лондонскому мосту. Карета отвезет к ребенку».

Люси стала просить брата поехать с ней в указанное место. Капитан удивился неточности сообщаемых сведений, но обрадованная Люси заметила ему, что, может быть, писавший не мог сам отдать ребенка или не желал делиться с кем-нибудь наградой.

Было решено явиться вечером на указанное место. Но напрасно капитан и Люси терпеливо ждали там до девяти часов и много дольше: никто не пришел. Разочарованные, вернулись они в гостиницу «Король Георг», а так как было поздно, то капитан простился с Люси до завтра.

Опечаленная Люси уже хотела лечь в постель, когда служанка передала ей новую записку:

«Невозможно было явиться в назначенный час. Ребенок в большой опасности. Надо прийти немедленно к Лондонскому мосту; оттуда проводят к нему».

Люси не знала, что делать. Она поспешила сесть в карету и поехала на квартиру брата. Но там ей сказали, что капитан Элфинстон только что уехал, предупредив, что дома ночевать не будет, так как отправляется на ужин к своим друзьям, где часто оставался и раньше. Люси спросила адрес. Оказалось, что это на другом конце Лондона в предместье Пэлтрон, на Гринвичской дороге.

Люси боялась потерять так много времени и вторично упустить случай увидеть сына, а потому решила ехать одна к Лондонскому мосту.

Едва она отпустила свой экипаж и сделала несколько шагов по мосту, как к ней подошел плохо одетый субъект и спросил, не живет ли она в гостинице «Король Георг».

– Да, – ответила она. – Это вы написали в гостиницу?

Ее голос дрожал от волнения и страха при виде подозрительного незнакомца, обратившегося к ней.

– Да, и я готов проводить вас, добрая госпожа. Вы одна?

– Одна, – сказала Люси. – Отчего, если вы знаете, где ребенок, вы не сообщили мне его адрес? Почему не были вы здесь в назначенный час?

– Это было невозможно, – ответил незнакомец, – Тысяча фунтов у вас с собой?

– Да, – подумав, сказала Люси, так как побоялась, что в случае отрицательного ответа он не захочет проводить ее к сыну.

– Тогда идите за мной! Мы придем через четверть часа.

– Вы писали, что мальчик в одной из окрестных деревень!

– Его взяли оттуда, поэтому и не удалось первое свидание. Дитя здорово и ждет вас.

– Пойдемте, пойдемте скорее! – воскликнула Люси.

Незнакомец пошел вперед по узким улицам южного квартала. После многочисленных поворотов, пройдя через мрачные дворы, мимо каких-то притонов, они остановились перед низким домом с закрытыми ставнями, сквозь щели которых струился свет. Незнакомец постучал три раза, и дверь открылась.

– Входите и не бойтесь, добрая госпожа! – сказал незнакомец, пропуская Люси вперед.

Люси колебалась. Место было очень подозрительно, и ей почудились в плохо освещенной комнате какие-то мрачные фигуры. Однако отступать было поздно. Может быть, ее уже не выпустят отсюда, побоятся не получить обещанные деньги. Но желание увидеть сына превозмогло страх: она вошла. Дверь закрылась за ней, и тотчас же подошла старая женщина и сказала:

– Садитесь и ничего не бойтесь, поговорим по душам. Не хотите ли выпить хорошего джина?

Старуха налила полстакана из бутылки, стоявшей на столе, и протянула его Люси.

– Нет, благодарю, я не хочу пить, – ответила та. – Ведь меня обещали проводить к ребенку, которого я ищу и за которого обещана хорошая награда, – обернулась она к своему проводнику. – Где он? Я хочу видеть его!

В глубине комнаты поднялись из-за стола два человека и один из них сказал ей:

– За него обещана тысяча фунтов. Где они?

Люси начала понимать, что попала в ловушку, и что, может быть, ее жизнь в опасности. Но она твердо сказала:

– Если ребенок у вас, вы получите деньги, но понятно, что с такими людьми, как вы, надо принимать предосторожности. Вы получите деньги, только когда отдадите мальчика, в гостинице «Король Георг», где вы сумели найти меня.

– А кто поручится нам, что, получив ребенка, вы не выдадите нас полиции там, в гостинице, в центре Лондона? Нет, не заплатив денег, вы не получите ребенка.

Люси теряла голову, с ужасом думая о том, в какие руки попал ее маленький Андрэ.

– Умоляю вас, господа, не мучьте меня! – умоляюще воскликнула она. – Вы получите в точности то, что обещано, но позвольте мне взглянуть на мальчика, обнять его! Потом вы можете послать за деньгами в гостиницу или к капитану Элфинстону.

– Дело не в этом. Если вы даете тысячу фунтов за ребенка, значит, он нужен вам. Может быть, вы никогда и не видали его и вам годится первый попавшийся мальчуган? Магги, – обернулся к старухе говоривший, – покажи-ка барыне своего питомца.

Старуха открыла дверь и крикнула:

– Виль! Поди-ка взглянуть на прекрасную даму!

Из темного чулана вышел ужасный рыжий мальчишка с заспанными глазами и угрюмо прижался к старухе.

– Годится вам такой? – спросил молодец, толкнув к Люси оборвыша.

– Я не знаю этого ребенка, – отшатнулась та, – это не тот, которого я ищу. Пустите меня, здесь ошибка.

– Вы не желаете его? А он отлично разыграл бы вам сына или брата за скромное вознаграждение. Однако не даром же мы беспокоились: давайте нам деньги!

Люси достала из кармана деньги и протянула их говорившему с ней оборванцу. Сейчас же подскочили двое других и подняли спор из-за этих денег, в который вмешались и старуха с рыжим мальчишкой.

– Теперь я заплатила вам, – сказала Люси, – откройте же дверь и выпустите меня.

– Не сейчас еще! Должно быть, вам дорог тот ребенок, если вы предлагаете за него такие деньги.

– Это мой сын! – воскликнула Люси. – Сжальтесь надо мной! Я так жестоко страдаю! Я дала вам все деньги, бывшие при мне, и дам вам еще, если кто-нибудь проводит меня до гостиницы, но, молю вас, не держите меня больше! Отпустите меня!

Игравший, как видно, роль начальника, сказал своим товарищам:

– Дело-то, кажется, выгодное. Если вы завтра не напьетесь и не станете болтать по всем тавернам, так мы еще выручим кое-что от этой барыни и ее знакомых. Она говорила о каком-то капитане Элфинстоне. Где живет этот ваш капитан? – обратился он к Люси.

Та сказала его адрес, прибавив, что, если с нею случится что-нибудь дурное, капитан сумеет отплатить им, отдав их в руки полиции.

Все трое рассмеялись.

– Мы боимся полиции только когда она нас поймает, – заявил начальник. – Вот что, сударыня: за вашу свободу вы должны отдать нам обещанную тысячу фунтов. Или возьмите воспитанника Магги; он – бедный сирота, которого держат из милости. Это принесет вам счастье! А впрочем, пока подумайте на свободе! Завтра мы повидаем вашего капитана и, может быть, дело уладится. Магги, отведи мадам в ее спальню!

Старуха открыла дверь в чулан, откуда вышел мальчишка, и сказала дрожавшей Люси:

– Пожалуйте! Желаю вам хороших снов! Здесь тихо, вы не услышите никакого шума в доме.

– Я не хочу туда! Я хочу уйти отсюда! На помощь! Ко мне! Убивают! – закричала Люси.

К ней подскочили три человека; один зажал ей рот рукой, двое других отнесли в темную комнату и бросили на отвратительную постель. Главарь шайки внес свечу, осветившую ужасный чулан, и сказал:

– Стены здесь толстые, никто не услышит вас. Все-таки мы не желаем иметь дело с полицией. Если вы будете кричать и звать на помощь – берегитесь! У нас есть здесь Том, который не стесняется: он пристукнет вас, если вы не замолчите! – Он посторонился, чтобы показать рослого молодца с огромными руками, способными задушить быка, а затем продолжал: – Вы останетесь здесь, а завтра, когда мы получим деньги от капитана, мы вас выпустим. Ну, спите спокойно и будьте умницей! Доброй ночи!

Он запер дверь, оставив полубесчувственную Люси во власти самых ужасных дум. Наконец, измученная душой и телом, она упала ничком на грязную постель и забылась в тяжелом сне.

XVI

В это самое время Камю явился в гостиницу «Король Георг» и спросил лицо, поместившее объявление в газетах, под именем Джона В. Служащий гостиницы, к которому он обратился, подозрительно посмотрел на него и произнес:

– Сейчас вам дадут ответ. Пройдемте в приемную!

Камю колебался: ему не понравилась такая официальность. Но отступать было поздно и потому он вошел. Едва он сделал несколько шагов, как к нему подошел один из трех присутствующих здесь людей, коснулся его белой палочкой и сказал: «Я вас арестую». Это был полицейский.

Вот как случилось, что Камю попал в руки полиции.

Под влиянием какого-то смутного предчувствия капитан Элфинстон не остался ночевать в Чарлтоне, а после ужина вернулся в Лондон и зашел в гостиницу «Король Георг» справиться о сестре. Узнав, что ее нет дома, он сильно встревожился, а рано утром, после бессонной от беспокойства ночи сделал заявление в полицию и настоял, чтобы два агента были посланы дежурить в гостинице. Он предвидел, что если Люси попала в какую-нибудь западню, то или она даст о себе знать, или люди, захватившие ее, явятся за сведениями на ее счет.

И правда, бродяги, задержавшие Люси, поспешили за справками к капитану; они собирались сказать ему, что его спрашивает дама, искавшая ребенка, и просит захватить с собой тысячу фунтов награды.

Однако они не дождались капитана, который провел весь день в гостинице «Король Георг» в ожидании сведений о сестре или появления захвативших ее людей, и таким образом Камю, пришедший за справками, был арестован вместо них.

Допрос Камю, конечно, не дал никаких сведений о Люси. Он сказал только, что разыскиваемый по объявлению ребенок находится в верном месте, которое он готов указать, если его освободят и дадут маленькую награду.

Имея старые счеты с полицией, Камю был осторожен и на все расспросы Элфинстона отвечал лишь, что хотел оказать услугу родителям ребенка, прочитав объявление о нем, и ровно ничего не знает ни о каком-либо свидании на Лондонском мосту, ни о какой молодой женщине. Когда его хотели отвести в тюрьму, он решился сказать, где ребенок, уведенный от Мобрейля, если ему дадут хотя бы небольшое вознаграждение по усмотрению капитана. Последний согласился и в сопровождении полицейского агента отправился к старьевщику Гарри Стону. Здесь он строго сказал:

– У вас ребенок? Выдайте его сейчас же или вы будете арестованы.

– Чего вы хотите от меня, господа? – воскликнул испуганный закладчик. – У меня нет никакого ребенка, вы можете искать у меня повсюду, где хотите.

Он открыл настежь обе двери в свое помещение, показав обе лавки, в которые складывал товар и все то, что приносили ему лондонские воры.

– Правда, – прибавил он, – вчера один знакомый поручил мне присмотреть за каким-то мальчиком…

– Сообщите приметы этого ребенка, – приказал капитан.

Старьевщик сделал подробное описание Андрэ.

– Это он! – воскликнул Элфинстон. – Где он? Что ты сделал с ним, негодяй?!

– Ничего не могу сказать нам. Ребенок находился в соседней комнате и пока я был занят с покупателями, шалун убежал, разбив вот это оконное стекло, за которое, я надеюсь, вы заплатите мне. – Старьевщик показал разбитое в окне стекло и продолжал: – Когда господин, поручивший мне ребенка и отлучившийся по своему делу с какими-то почтенными торговцами нашего квартала, узнал о бегстве мальчика, он пришел в ярость и убежал искать его.

– Он возвращался сюда?

– Нет, я больше никого не видел. Клянусь вам Евангелием! Вы можете поверить мне, я честный человек, плачу все налоги и все мои документы в исправности.

– Нелегко будет бедной Люси найти сына на лондонских улицах! – проговорил капитан. – Кто знает? Может быть, он умирает теперь с голода или уведен какими-нибудь бродячими акробатами? Где-то сама моя бедная сестра? Как найти ее?

Между тем полицейский агент, сделав по обязанности службы быстрый обыск обеих лавок, сказал капитану:

– Ничего! Здесь нет ребенка. Что делать теперь?

– Увы, делать нечего! – ответил Элфинстон.

Опечаленный, вернулся капитан в гостиницу «Король Георг», где с нетерпением ждал его Камюс. Последний сильно удивился, узнав об исчезновении мальчика. Задерживать его теперь не было оснований, так как он рассказал, что, прочитав объявление, он вспомнил, что видел подходящего ребенка, разыскал его и выпросил на несколько часов у приютивших его людей, затем действительно отвел его к старьевщику, где оставил до тех пор, пока найдет его родителей, боясь передать ребенка людям, не имеющим на него прав, может быть, не способным дать обещанную награду.

– Вот почему я пришел сюда, в гостиницу, один, – закончил свои показания Камю.

Пришлось отпустить его, причем Элфинстон дал ему несколько монет, обещая хорошее вознаграждение за каждое сведение о пропавшем снова мальчике.

Возвращаясь домой, капитан увидел двух оборванцев у двери, как бы подстерегающих кого-то, и ему пришла в голову мысль, не имеют ли эти люди отношение к исчезновению сестры и ее ребенка. Капитан небрежно прошел мимо своего дома и остановился в нескольких шагах под навесом ближней лавки.

Через несколько минут он увидел, как из его дома показался такой же подозрительный субъект, подошел к ожидавшим и знаками показал им, что не нашел кого-то или чего-то не получил. Все трое медленно удалились, не заметив капитана. Он пошел за ними, видел, как они вошли в одну таверну, тотчас же отправился домой и узнал, что его два раза спрашивал человек, присланный какой-то дамой с важными известиями. Тогда Элфинстон быстро вернулся к таверне и скоро заметил тех же троих человек; они были несколько навеселе и направились к Темзе. Перейдя ее, они дорогой зашли еще в одну таверну и вышли оттуда еще веселее и непринужденнее, не обращая никакого внимания на окружающее, так что капитан мог вполне незаметно следить за ними.

Они углубились в массу темных, кривых и узких переулков, кишевших толпой оборванных женщин и детей, среди которых капитану было трудно остаться незамеченным, и его легко могли оскорбить, обокрасть, а, пожалуй, и убить. Он уже не сомневался, что его сестра, а может быть, и маленький Андрэ, скрыты в каком-нибудь из домов этого ужасного квартала. Но как проникнуть в притон, куда они попали? Вдруг ему пришло в голову прикинуться пьяным, пользуясь тем почтением, которое в Англии питают к пьяницам. Джентльмен, который не мог бы никогда безопасно пройти известный квартал, например Уайтчепел, может вполне спокойно прогуливаться там, если он находится под влиянием винных паров, и его будут даже охотно оберегать и проводят.

Пройдя два-три переулка и не видя людей, которых он потерял из вида, капитан, чтобы казаться совсем пьяным, начал громко распевать популярную песенку, сопровождая пение выразительными жестами.

Отвратительные старухи, сидевшие на ступенях, с трубками в зубах, смотрели на него с улыбкой; молодые женщины, поблекшие и увядающие, заигрывали с ним сквозь пыльные окошки; несколько почтенных мазуриков, отдыхавших от ночных трудов на скамье около одного из притонов, весело переглянулись при виде его. Проходя мимо грязной таверны, где двое матросов пили джин, Элфинстон, покачиваясь, вошел туда и, заикаясь, спросил:

– Не желаете ли вы, господа, выпить за мое здоровье?

Сначала на него посмотрели подозрительно, а потом согласились. Выпили по-приятельски, расстались друзьями, крепко пожав друг другу руки, и капитан, шатаясь, отправился дальше.

Все это было замечено, и население квартала почувствовало симпатию к джентльмену, решив, что под влиянием джина и виски он сбился с дороги. К тому же у таких пьяниц едва ли есть много в карманах, чтобы возник соблазн обокрасть их.

Увидев в одном из переулков мальчишку, рывшегося в канаве и собиравшего там обрезки железа и черепки, капитан спросил его, не видал ли он троих его товарищей, бывших в веселом настроении и ушедших в эту сторону.

– Это, верно, Том, папаша Милл и Вилли? Они пошли домой.

– Куда это домой? – спросил капитан с тревожно забившимся сердцем.

– Туда! – показал мальчик на лачужку с закрытыми ставнями, которая казалась необитаемой.

Элфинстон решил искать повсюду, несмотря ни на что, а потому постучал в ставень.

Дверь открылась и на пороге показалась старуха. Это была Мэгги.

– Кто вы и что вам надо? – грубо спросила она.

Капитану послышался через стену как будто какой-то стон, как будто чей-то женский голос звал на помощь. Он узнал голос Люси и, оттолкнув старуху, бросился в комнату, крича:

– Это я! Я здесь! Я, Эдвард!

Радостный крик прозвучал в ответ сквозь перегородку.

Элфинстон хотел выломать дверь, как вдруг из задней комнаты прибежали с угрожающим видом три человека. К счастью, у Элфинстона были с собой пистолеты, и он направил их на вошедших, крикнув:

– Первый, кто тронется с места, будет убит! Боксер Том, наступавший со свирепым видом, подался назад, говоря:

– К чему столько шума? Если вы пришли за молодой дамой, мы отдадим вам ее. Вы, должно быть, капитан Элфинстон, за которым мы гонялись сегодня целое утро?

– Да, это я, негодяй! Сейчас же приведите молодую женщину, которой вы завладели, а не то я мигом размозжу вам головы! Видите, у меня в распоряжении четыре заряда.

Он снова навел пистолеты на компанию, и та попятилась к внутренним дверям.

– Мэгги, выпусти даму! – сказал один. – Пусть она скажет, как хорошо с ней обходились мы все!

Когда дверь готова была открыться, капитан заметил какое-то движение среди оборванцев и, как человек хладнокровный и осторожный, понял их намерения. Если бы освобожденная Люси радостно бросилась к нему, негодяи воспользовались бы этой минутой, и тогда он и Люси очутились бы в их власти и, может быть, не вышли бы отсюда живыми.

Капитан бросился к двери, вышиб ее ударом ноги и, обернувшись к противникам лицом, крикнул Люси:

– Держись за мной и выходи!

Едва стоя на ногах, Люси показалась на пороге.

– Скорее выходи на улицу и жди меня! – крикнул капитан.

Люси тихо направилась к наружной двери.

Элфинстон, не спуская пистолетов с неподвижных фигур в комнате, пятясь задом, дошел до двери, захлопнул ее за собой ударом ноги, схватил на руки Люси выскочил на улицу. Он торопливо прошел мимо грязной толпы, удивленно глазевшей на него. Проститутки квартала узнали его, но, считая его еще более опьяневшим, думали, что он подхватил в каком-нибудь кабаке эту несчастную женщину для забавы. Это заслужило ему только новое одобрение разгульной толпы. Милый джентльмен умел, как видно, позабавиться! Ему чуть-чуть не устроили овацию уличные мальчишки и отвратительные мегеры квартала.

Видя, что Люси не в состоянии выговорить ни одного слова, Элфинстон кое-как довел ее до ближайшей лавочки и попросил у сидевшей за прилавком торговки позволения отдохнуть здесь минутку, так как дама больна и должна немного оправиться.

Торговка с большим участием отнеслась к Люси, провела ее в свою комнату, дала ей воды и ушла, прибавив, что приготовит ей сейчас горячий чай.

Люси освежила лицо и спросила умирающим голосом брата:

– Где Андрэ? Узнал ты что-нибудь о нем?

Капитан знаком ответил, что нет. Люси, очевидно, поняв это, вдруг разразилась леденящим душу хохотом, а потом, как сноп, рухнула на землю.

Лавочница вошла с чашкой горячего чая. С помощью капитана она попыталась заставить бедную женщину проглотить хоть несколько, капель, но это не удалось ей – зубы Люси были крепко стиснуты, лицо сведено судорогой, глаза остановились в тупой неподвижности, и по временам из ее горла вырывался какой-то хрип, напоминающий стон умирающего животного.

Капитан пробормотал: «Боже мой! Бедная женщина сошла с ума!» – и скорбно посмотрел на сестру, которая рвала на себе платье, отталкивала всех, приближавшихся к ней, и кричала:

– Где мой ребенок? Дайте мне моего Андрэ!

XVII

На острове Святой Елены дни текли монотонно и скучно. Суровость плена еще усилилась для Наполеона с прибытием нового губернатора, Хадсона Лоу, того самого тюремщика, который печальной славой Связан с бессмертием Наполеона.

Хадсон Лоу был полицейским офицером, исполнявшим в Италии всевозможные поручения сомнительного качества – поручения, называвшиеся «дипломатическими», но бывшие по существу явно сыскного характера; по крайней мере на острове Капри он играл роль прямого шпиона. Ему было около сорока пяти лет; сухой, длинный, он казался олицетворением тех карикатур, которыми любят изображать сынов Альбиона. Рыжий, веснушчатый, с густыми ресницами, из-под которых выглядывал, словно из засады, злобный, косой взгляд, он был отвратителен как по внешности, так и по своим внутренним свойствам.

На Наполеона вид Лоу производил настолько отталкивающее впечатление, что он не мог, бывало, допить кофе и с брезгливостью отталкивал от себя чашку, если во время утреннего завтрака к нему входил губернатор.

Лоу, разумеется, получил от правительства строжайшую инструкцию, обусловливавшую его отношение к пленнику, но 'едва ли в эту инструкцию входило предписание мелочно, недостойно изводить царственного пленника придирками и ограничениями. Можно с уверенностью сказать, что он преувеличил до возможных границ свои полномочия.

Правда, находятся и такие историки, которые утверждают, будто из них обоих настоящей жертвой был не Наполеон, а Лоу, так как Наполеон сделал все, чтобы отравить своему тюремщику пребывание на острове. Надо признаться, что в этом имеется доля истины. Но все-таки причиной этого был не кто иной, как сам Лоу.

Достаточно было очень немногого, чтобы между ними могли установиться приличные отношения. Если бы только Лоу, не отступая от данной ему инструкции (имевшей целью предупредить сношения Наполеона с внешним миром и малейшую попытку к бегству), проявлял по отношению к пленнику известное уважение к его несчастью, почтение к его славному прошлому, то Наполеон не позволил бы себе отягощать участь того, кто только исполнял свой долг. Но этот грубый, неотесанный англичанин с первого момента подчеркивал, что он не знает ни в прошлом, ни в настоящем никакого императора Наполеона, а для него вообще существует только «генерал Бонапарт». Когда генерал Бертран обращался к губернатору с каким-либо ходатайством, то, естественно, называл своего повелителя «императором Наполеоном». Однако Лоу возвращал бумаги обратно с пометкой, что на острове Святой Елены по официальным сведениям, не значится никого, носящего фамилию «Наполеон», и что ему неизвестно, чтобы в данный момент кто-нибудь из государей находился вне пределов своего государства.

Подобное издевательство дурного тона, разумеется, выводило Наполеона из себя. Но губернатор не остановился на этом; он проявлял немалую изобретательность во всевозможных оскорбительных ограничениях. Так, например, он поставил условием, чтобы во время поездок Наполеона верхом его сопровождал английский офицер. Это заставило императора отказаться от верховой езды, а из-за недостатка движений и развилась та болезнь, которая свела Наполеона в могилу.

А между тем у Лоу не было никаких мотивов для личной вражды к императору, и все придирки можно приписать только его тупости и ограниченности, которая заставляла тюремщика преувеличивать до размеров карикатуры данные ему инструкции.

Хадсон Лоу был женат, и в противоположность молчаливому, угрюмому мужу леди Лоу была очень живой женщиной с несколько поблекшими прелестями, но с очень любезным, кокетливым характером. Ей было уже тридцать пять лет: подобно большинству англичанок, она была покрыта розовой сыпью, ее внешность представляла только «печальные остатки былой роскоши», но рядом с мужем и она казалась чуть не красавицей.

Общество Плантэшн-Хауз, как звали дом губернатора, состояло, кроме леди Лоу, еще из леди Малколм, маленькой, горбатой, уродливой, но очень остроумной женщины, подвижной и забавной, затем из леди Бинхэм и миссис Уингарт, жены генерал-квартирмейстера. Вместе с комиссарами, посланными Францией, Россией и Австрией, это было все официальное общество.

Этими комиссарами были: от России – граф Бальмин, от Австрии – барон Штюрмер, а от французского короля – чудаковатый маркиз де Моншеню. Из них только барон Штюрмер был женат, и красота и грация его супруги вносили много оживления в тоскливые вечера у губернатора.

Главными гостями в Лонгвуде были: генерал граф Бертран и его семья, граф и графиня де Монтолон, граф де Ла Сказ и генерал барон Гурго. Они составляли главный штаб изгнанника.

Кроме того, там обитали еще более низкие по рангу, но не менее преданные товарищи по изгнанию. Маршан, первый камердинер императора; Франческо Киприани, его метрдотель, и низшие служащие – егеря, лакеи, повара и т. д. – Пьерон, Сен-Дени, Новера, братья Аршамбо, Сантини, Руссо, Чентелини, Жозефин.

Все они жили поблизости друг от друга. Зачастую им не хватало элементарнейшего комфорта и удобств. Если помещение самого Наполеона было относительно сносным, то его приближенным приходилось жить так тесно, что, например, молодой Ла Сказ, живший с отцом в чуланчике, раздеваясь, должен был нагибаться и почти ползком пробираться на кровать – единственную у обоих! – до того были низки потолки! В первое время императору приходилось выходить после обеда, чтобы дать возможность своим офицерам пообедать в той комнате, из которой он только что вышел.

Солнце жестоко раскаляло черепицы Лонгвуда, поэтому там стояла невыносимая жара. Однажды, когда Наполеон пожаловался губернатору на эту духоту и пожалел, что вокруг домика нет деревьев, чтобы закрывать его своей тенью, Лоу ответил со злобной улыбкой:

– Не беспокойтесь! Деревья будут посажены!

Он хотел намекнуть этим, что пребывание императора в плену будет бесконечным.

Расходы на пищевое довольствие были огромными. Опубликованные цифры поистине приводили в изумление. "Неоднократно критиковались расходы на вино на острове Святой Елены. Однако последние были искусственно преувеличены, хотя, правда, императора окружало очень много лиц, и он приглашал к своему столу офицеров 53-го пехотного полка, стоявшего на острове Святой Елены, лично же он обычно довольствовался четвертью бутылки шамбертэна, разведенного водой.

К тому же, чтобы составить представление о том, сколько стоила жизнь на этом проклятом острове, достаточно почитать донесения комиссаров держав. Например, барон Штюрмер оставил нам интересные сведения на этот счет. Он жаловался князю Меттерниху на недостаточность получаемого жалованья и в письме к князю говорит дословно следующее:

«Расходы в первый год моего пребывания здесь достигли суммы в 4 470 фунтов стерлингов (около 40 000 рублей по тогдашнему курсу), причем я не задавал ни балов, ни обедов; только четыре раза во все это время за моим столом присутствовало 12 человек. А ведь я не расходовался на туалеты, так как взял с собой запас всего необходимого».

Говядина и зерно стоили колоссальных денег. Мешок ячменя стоил 30 шиллингов (около 14 рублей), баранина – около 7 рублей фунт. Квартирные цены соответствовали этому. За довольно-таки убогую хижину в деревне барон Штюрмер платил 158 фунтов стерлингов (около 1 500 рублей) в год!

Понятно, что из-за такой дороговизны Наполеону стоило больших денег прокормить свою свиту. Суммы, назначенной английским правительством на содержание пленника, было недостаточно и приходилось отправлять в лом императорское серебро. Вся посуда, что Наполеон привез с собой из массивного серебра, была сломана и переплавлена. Бертран выручил за это серебро около 200 тысяч рублей, что позволило изгнаннику чаще получать к столу свежую говядину и овощи.

Вот те «пиршества и лукулловы обеды», из-за которых роялистские писатели в свое время поднимали такой шум!

В обычные дни Наполеон обедал на маленьком столике в своей комнате. По воскресеньям он обычно собирал за обедом всех своих офицеров, с большим добродушием и даже веселостью председательствовал на этих семейных обедах, и можно было подумать, что он так же доволен своим существованием, как и тогда, когда задавал в Тюильри пышные пиры для королей и принцесс.

Покинутый, оставшийся без армии, без денег, брошенный как пленник на африканском утесе, не имея никакой надежды когда-либо вернуть утраченную власть, Наполеон оставался по-прежнему императором, и ничто не могло убить в нем царственное величие, торжествовавшее над всеми невзгодами, и никто из окружавших его близких лиц никогда не позволял себе отказывать ему в том почтении и уважении, к которому он привык во время своего царствования. В жалкий домишко в Лонгвуде, где водилось столько крыс, что по ночам они грызли обувь, к Наполеону входили с таким почтением, с такими же придворными реверансами, как и тогда, когда он во главе четырехсоттысячной армии победоносно переправлялся через Неман. Блеск, окружавший прежде его личность, не тускнел и теперь, Так солнце, скрывшись за горизонтом, все еще продолжает окрашивать золотом багрянца закатное небо.

И пленником Наполеон продолжал носить все тот же бессмертный серый редингот. В особенно торжественные дни он надевал зеленую стрелковую форму, всю изношенную, белые чулки и обычно держал в руках шляпу-треуголку. На груди у него красовался орден Почетного легиона, в руке была табакерка, которую он нервно сжимал и из которой время от времени брал понюшку табака.

В обычные дни на прогулки он надевал простой нанковый или пикейный белый костюм, который делал его похожим на плантатора.

Он подолгу диктовал мемуары, вечером слушал чтение, главным образом театральных классических пьес Расина, Корнеля, Мольера. Иногда он играл в шахматы с Монтолоном и на бильярде с Гурго.

Но все маленькое общество, ютившееся поблизости от Лонгвуда, не всегда было в добром согласии. Очень редко бывает, чтобы пленники в конце концов не перессорились и не возненавидели друг друга. Наполеон очень страдал от этих беспрестанных раздоров, хотя и старался делать вид, будто не замечает их.

Главной причиной этих ссор была особа императора, к которой каждый из окружающих хотел стать как можно ближе. Бертран ревновал императора к Монтолону, Монтолон – к Гурго. Вскоре в это вмешались еще и женщины, и тогда страсти окончательно разгорелись.

Около Наполеона жило всего две женщины – графиня Бертран и графиня де Монтолон. Первая, родом англичанка, была очень нежной, любящей женщиной, питавшей в душе настоящий культ императора. Но ее выводило из себя, почему Наполеон с особенным вниманием относился к услугам графини де Монтолон, и обе женщины вскоре возненавидели друг друга.

Однажды вечером Наполеон, как и всегда, отправился прогуляться около дома. В грустной задумчивости тихой, неслышной походкой проходил он мимо группы каменных деревьев, как вдруг оттуда до него донесся хорошо знакомый голос Гурго, умолявшего, казалось, кого-то о чем-то очень важном.

Наполеон любил вникать в мелкие секреты свои к приближенных, а здесь это вдобавок служило ему некоторым развлечением. Поэтому он остановился и стал прислушиваться, и то, что он услышал, произвело на него очень сильное впечатление и он так рассердился, что готов был вмешаться в разговор.

– Выслушайте меня, графиня, – сказал Гурго. – Я не мог остаться равнодушным к чарам вашего взгляда, к прелести вашего голоса, к очарованию всего вашего существа! Я..

– Генерал! – мягко перебил его нежный голос, в котором Наполеон узнал голос графини де Монтолон. – Генерал, я уже говорила вам, что мне бесконечно льстит то внимание, которым вы почтили меня, я тронута тем, что внушила вам любовь, потому что ведь, не правда ли, то, что вы чувствуете ко мне, есть любовь?

– О да, графиня, самая искренняя, глубокая любовь! – страстно ответил Гурго.

– Хорошо! Вы любите меня. Конечно, я ни в чем не могу считать себя ответственной за эту страсть, так как никогда не поощряла ее; но мы живем здесь, дорогой барон, так близко друг от друга, мы постоянно находимся в таком тесном общении, что это обстоятельство в связи с монотонностью жизни способно было вызвать в вас чувство. Вы воображаете, будто любите меня, но эта мнимая любовь разгорелась в вас только благодаря нашей изолированности, благодаря тому, что мы живем здесь, как Робинзоны, что мы брошены на маленький утес, и от остального мира нас отделяют океаны. Но стоит вам вступить на палубу парохода, отправляющегося в Европу, и вся ваша страсть моментально испарится!

– Ах, графиня! – скорбным голосом ответил Гурго. – Не смейтесь над тем глубоким и властным чувством, которым мое сердце переполнилось к вам! Я старый солдат, вся моя жизнь прошла на полях сражения; до сих пор я и не знал, что значат слова «женщина» и «любовь». Разве всем нам было время заниматься сердечными делами? Нашей возлюбленной была слава, и император быстрым маршем вел нас в погоню за нею, не оставляя времени, чтобы сказать женщине «люблю», чтобы попытаться завоевать ее любовь!

– Так, значит, я ваша первая любовь? – иронически спросила графиня.

– Да, графиня, – серьезно ответил Гурго, – до сих пор вся моя страсть сосредоточивалась на двух дорогих существах: на императоре и старушке-матери. Долгое время мне и в голову не приходила мысль, что на свете существуют другие люди, которых стоит любить, ради которых можно страдать. Но ныне – увы! Я увидал, как я ошибался! В мою жизнь вмешалась третья личность, и я надеюсь не показаться вам святотатцем по отношению к императору или непочтительным сыном к матери, если скажу, что эта третья личность – вы, графиня, – заставила меня обратить на нее всю силу любви, предназначавшуюся прежде двум первым…

– И к тому же я здесь вообще почти единственная женщина…

– Умоляю вас, не издевайтесь надо мной! В вашем присутствии я и без того чувствую себя так, как чувствует себя новобранец в присутствии генерала. Я весь дрожу и сам понимаю, что должен производить на вас странное впечатление. Не будьте безжалостны! Ведь все, чего я прошу у вас, – это позволения молчаливо обожать вас, и я ничего не ищу, кроме возможности время от времени говорить вам, что я люблю вас!

– Но подумайте, барон, – язвительно ответила ему графиня де Монтолон, – ведь ваше объяснение, в сущности, имеет в виду нечто очень простое, а именно: вы хотите, чтобы я вместе с вами обманывала графа де Монтолона! Полноте, как вам не стыдно! Разве это порядочно по отношению к товарищу по ссылке, почти по оружию!

– Любовь не считается с этим, графиня, – ответил смущенным тоном генерал. – Если я и пожелал отбить вас у вашего супруга, то потому, что мне показалось, будто вы не испытываете к нему особенно нежных чувств. Да и вы сами понимаете, что ваш муж – просто ширма для вас.

– Что вы хотите сказать этим, барон? – гневно спросила графиня.

– Я хочу сказать этим, что, отвергая мою любовь и пользуясь для этой цели именем мужа, вы не достаточно искренни с собой.

– Генерал, я не позволю…

– Я обойдусь и без вашего позволения, чтобы сказать вам прямо в лицо, что у вас другие желания, другая любовь… О, вы честолюбивы, графиня!

– Я запрещаю вам…

– Дайте мне сперва закончить! Ведь этот разговор будет у нас последним, так как я вытравлю из сердца эту любовь и скрою ее главным образом от вас! Но не пытайтесь обмануть проницательность любящего человека: если бы между нами был только ваш муж, то, может быть, вы и не отвергли бы меня, но я боюсь, что между нами стоит…

– Кто? Договаривайте! Я не позволю вам изобретать разные глупости, равно оскорбительные для моего мужа, как и непочтительные по отношению к тому, на кого вы намекаете!

– Я не называл императора…

В этот момент послышался шум шагов; это шли английские часовые, чтобы встать, как и всегда, на караул около дома императора.

Наполеон, взволнованный и озабоченный, бросился к себе и заперся в своей комнате.

XVIII

Настал канун свадьбы Шарля с Лидией. Маркиза Люперкати окончила свой туалет, собираясь сделать несколько визитов и потом отправиться к исповеди, что было необходимо ввиду церемонии, назначенной на следующий день.

Она, сияя от счастья, осматривалась со всех сторон в зеркало. Наконец-то она была у цели! Теперь уже ничто не в состоянии было помешать ее браку с Шарлем Лефевром, браку, который должен был положить конец ее сомнительному существованию авантюристки. Она войдет, наконец, в круг высшей аристократии и займет подобающее ей место!

Все удалось на славу. Герцогиня Лефевр, очарованная, с полным доверием отнеслась к ней. Ее рассказы о всех бедствиях, перенесенных ею, о страшном горе, испытанном ею, когда она узнала, что ее муж погиб с оружием в руках на поле сражения, о громадном наследстве, оставшемся после мужа, но конфискованном правительством Неаполя, – все это было принято вполне на веру. Наконец, согласно обещаниям ее брата Мобрейля, часть громадного наследства и майората, которые перейдут к Шарлю Лефевру' и его сыну, достанется в один прекрасный день ей, а для того, чтобы это было так, ей надо сделать лишь следующее: надо признать ребенка Шарля и дать умереть второму мужу, здоровье которого стало очень хрупким после тяжелой раны и болезни. И тогда она останется богатой вдовой, носящей одну из лучших фамилий империи. Красивая, изящная, ловкая, она получит тогда возможность пожить в свое удовольствие!

Таким образом это развращенное существо с поразительным хладнокровием мечтало о скорой, преждевременной кончине этого юного раненого, у изголовья которого она играла комедию любви.

Она не испытывала ни угрызений совести, ни страха: все ей удавалось. Она удивлялась, что нет известий от брата, отправившегося в Англию, но верила в хитрость, смелость и изворотливость Мобрейля и была уверена, что он явится к назначенному дню.

Предстояло еще покончить с одним деликатным пунктом – с усыновлением ребенка, прижитого Шарлем Лефевром от Люси Элфинстон.

Этот ребенок не мог иметь своей законной матерью Лидию, если маркиз Люперкати, ее первый муж, был жив в момент его рождения. Поэтому Мобрейль посоветовал ей позаботиться о составлении нотариального акта, в котором на основании показаний свидетелей было бы указано, что смерть маркиза произошла раньше, чем это было в действительности. Все было сделано, и маркиз Люперкати был признан скончавшимся в такой год, когда он не мог быть отцом ребенка. Теперь было уже не трудно выдать Андрэ за сына Лидии и Шарля, а если относительно этого и не было документов, то факт объяснялся теми смутами в Неаполе, при которых зачастую погибали и более важные бумаги.

Следовательно, все было подготовлено, и потому Лидию нисколько не тревожило отсутствие брата. Он сам говорил, что в данный момент присутствие Андрэ совершенно не нужно, а достаточно было, чтобы его имя было упомянуто в брачном акте. Таким образом никакое препятствие не грозило помешать ей стать на следующий день женой Шарля Лефевра, наследника титула и состояния герцога Данцигского.

Маркиза уже собиралась выйти из дома, как в комнату вошла горничная и доложила ей:

– Какой-то плохо одетый человек желает поговорить с вами, ваше сиятельство!

– Наверное, какой-нибудь попрошайка? К чему вы впустили его?

– Его хотели прогнать, но, судя по разговору, это не простой человек, хотя у него и ясно звучит иностранный акцент. Он заявил, что вы, ваше сиятельство, будете в восторге увидеть его; поэтому швейцар подумал, что лучше, пожалуй, доложить!

– Он называл какое-нибудь имя? Может быть, он пришел с письмом? Его послал кто-нибудь из моих хороших знакомых?

– Нет, ваше сиятельство; он только сказал, что вы будете очень рады увидать его, если узнаете, что он пришел от Андреа и был в Сорренто в день Святого Петра.

Маркиза Люперкати смертельно побледнела; ее лицо передернулось. Она вся задрожала и еле-еле смогла пробормотать прерывающимся голосом:

– Он сказал «Андреа»? Сорренто? День Святого Петра? Боже мой! Но это невозможно!

Горничная с изумлением смотрела на волнение хозяйки.

Между тем Лидия упала в кресло и взволнованно сказала:

– Впустите его, раз он пришел от Андреа!

Горничная ушла, оставив маркизу в состоянии безграничного ужаса. Ее глаза в тупом остолбенении уставились на ковер, а губы шептали:

– Он! Он!

Вдали послышался шум шагов. Лидия овладела собой и в приливе энергии подумала: «Это невозможно! Наверное, какой-нибудь авантюрист вздумал воспользоваться его именем!»

Дверь открылась, и горничная, введя посетителя, удалилась по знаку маркизы. Незнакомец и Лидия остались одни; они молчали, вглядываясь друг в друга.

Посетитель был стройным, еще довольно не старым человеком с энергичным лицом и густой черной бородой. Он взволнованно мял шляпу в руках, и на его обнаженном лбу виднелся страшный рубец, шедший через всю голову до самых глаз. Его нос был совершенно рассечен – вероятно, ударом сабли или копья, – и это так искажало лицо, что, будучи прежде по всем признакам красавцем, теперь он был ужасен и отвратителен.

Маркиза в ужасе отпрянула, увидав это лицо, сплошь изрубленное сабельными ударами, но в это же время первоначальное чувство отвращения мало-помалу отходило на задний план, и всю ее охватывало чувство величайшей радости, спокойствия и восторга. Она уже не боялась. Первоначальное чувство ужаса за свою судьбу исчезло. Тоном дамы, потревоженной во время совершения туалета, она нетерпеливо сказала посетителю:

– Кто вы такой и что вам нужно от меня?

Незнакомец поднял голову и посмотрел Лидии прямо в лицо. Снова дрожь пробежала по телу молодой женщины, и снова в ней ожили прежние страхи: хотя сабля или копье и обезобразили до неузнаваемости это лицо, но глаза не потеряли ничего в выразительности и остроте взгляда, переполнившего сердце Лидии отчаянием.

Посетитель долго всматривался в лицо Лидии, не говоря ни слова, и наконец сказал:

– Так, значит, вы не узнаете меня? Неужели же я до такой степени изменился?

– Нет, нет, я не знаю вас, – пролепетала Лидия. – Но вы пугаете меня. Уйдите отсюда или я позову людей.

– О нет, не зовите, маркиза! Вы раскаетесь, что замешали третьих лиц в наше дело! О, раз вы не хотите признать меня, так я сам назову себя! Или я действительно так уж неузнаваем? Но ведь вам передали, что с вами хотят говорить от имени Андреа, бывшего в Сорренто в день Святого Петра. Следовательно, раз вам назвали имя вашего мужа, место и день венчания, то вы могли бы догадаться, кто тот, что желает видеть вас? Да ну же, Лидия, неужели все это серьезно? Неужели же я должен назвать себя? Неужели ты не видишь и без того, что я – Андреа, маркиз Люперкати, твой муж!

Лидия вскрикнула, протянула вперед руки, словно желая оттолкнуть от себя того, кто вдруг появился подобно мертвецу, восставшему из могилы, а затем, бросившись в кресло и закрыв лицо руками, пробормотала:

– Это неправда. Вы лжете. Мой муж умер!

– Я не только не умер, но надеюсь даже вновь начать подле вас прежнюю жизнь.

– Нет, нет! Это невозможно! – вскрикнула Лидия. – Я не знаю вас. Вы не муж мне. Маркиз Люперкати убит в сражении… на дуэли, уж не знаю…

– Скажите лучше, маркиза, что меня сочли умершим! Во всяком случае смею уверить вас, что именно я имею честь быть вашим супругом!

Лидия быстро оправилась. Она вспомнила, что для признания маленького Андрэ ее родным сыном она подстроила так, что официально смерть ее мужа произошла уже давно, и потому твердо сказала:

– Маркиз Люперкати умер уже давным-давно, вместе с Мюратом!

– О нет, маркиза! Со времени сражения при Толентино, на которое вы, вероятно, намекаете и где и в самом деле бросили меня полумертвым, я испытал много всевозможных приключений, и надо приписать истинному чуду, если я еще живу на этом свете. Но об этом речь еще впереди. А в данный момент нам с вами первым делом следует обсудить вопрос, как нам устроиться с вами в дальнейшем.

– Что вы хотите сказать этим?

– Я прибыл в Париж два дня тому назад, причем, должен сознаться, мои средства были сильно на исходе. Ну так вот, совершенно случайно я забрел в церковь, где хотел поставить свечу за успех тех предприятий, ради которых я прибыл сюда. В этой церкви шли громадные приготовления к какому-то торжеству, которое должно состояться завтра. Я спросил у сторожа, какое именно торжество, и узнал, что завтра моя собственная супруга собирается выйти замуж от живого мужа!

– Бросьте эти шутки! – сказала ему Лидия, успевшая тем временем вернуть все хладнокровие. – Вы мошенник, самозванец или просто сумасшедший! Мой муж, маркиз Люперкати, умер.

– Он жив!

– Нет, он умер!

В этот момент кто-то постучался в дверь; вошла горничная с какой-то бумагой в руках и доложила:

– Вот эту бумагу принес клерк от нотариуса, который просит подписать на обозначенном крестиком месте.

Маркиза взяла бумагу, быстро пробежала ее взглядом и твердой рукой подписала, а затем, отдав подписанную бумагу горничной, обратилась снова к посетителю. Теперь на ее губах играла торжествующая улыбка. Ведь бумага, которую она только что подписала, была нотариальным свидетельством на основании показаний семи свидетелей смерти маркиза Люперкати.

– Итак, вы говорили, – сказала Лидия, – что претендуете быть маркизом Люперкати, моим мужем.

– Ну да, Боже мой, я претендую на это и, если понадобиться, сумею доказать! Я заставлю признать себя вашим супругом и докажу, что я не умер, как думают, ни в сражении при Толентино, ни на дуэли.

– Это будет немножко затруднительно для вас! Бумага, которую я только что подписала, устанавливает с полнейшей юридической достоверностью, что вы умерли, и притом гораздо раньше, чем вы предполагаете.

– Вы с ума сошли? – сказал ее посетитель, не совсем понимая смысл сказанных маркизой слов.

– Нет, если кто и сошел с ума, так это вы!! Рекомендую вам сначала подумать, прежде чем спускаться на решительный шаг в этом отношении.

– Берегитесь!

– Берегитесь лучше вы сами! Вы только подумайте, на что вы решаетесь! Вы заявляете, будто являетесь моим мужем, маркизом Люперкати, в смерти которого – официально удостоверенной – никто не сомневается. Но ведь если бы вы были моим мужем, я сейчас же узнала бы вас! У меня живет старый слуга, который отлично знает моего мужа. Я прикажу позвать его, и вы увидите, что, подобно мне, он скажет, что вы либо самозванец, либо сумасшедший!

Маркиза позвонила и сказала появившейся горничной, чтобы позвали кучера Беппо.

В то время как горничная исполняла данное ей приказание, маркиз Люперкати сказал взволнованным голосом:

– Да ну же, Лидия, одумайся! Конечно, я понимаю сам, что раны изменили мое лицо до неузнаваемости.

В самом начале сражения меня сбили с лошади, и по мне пронесся целый эскадрон. Удар копья в щеку довершил то, что начали копыта лошадей и сабля кавалериста, схватившегося со мной врукопашную. Другие раны я получил при совершенно особых обстоятельствах, последовавших за трагическими приключениями. Но ведь ты, Лидия, моя жена, ты любила меня, ты не можешь долго упорствовать, что угнетает и пугает меня, так как я боюсь определить настоящую причину этого!

Лидия ничего не отвечала. Она нетерпеливо топала ногой по ковру, ожидая прихода кучера-итальянца, которого велела позвать.

Между тем Люперкати продолжал еще более глухим и прерывистым голосом:

– Я понимаю, что по первому взгляду меня довольно трудно признать. Но мой голос, те доказательства, которые я привел, должны были бы убедить вас. Вам их мало – я приведу другие. Признаться, не ожидал я такой встречи! Я рассчитывал, что натолкнусь на удивление, недоверие, но не мог предположить, что вы дойдете до того, что откажетесь от меня, несмотря на все доказательства! Лидия, умоляю вас, не мучьте меня долее! Лидия! Но вы молчите?

Последовала короткая пауза.

Затем Люперкати снова начал:

– Если бы вы знали, как мне плохо жилось с королем Мюратом! Я потом расскажу вам все, но теперь самое важное, чтобы вы признали меня. О, Лидия, дайте мне это утешение и радость! Я понимаю, – прибавил он после новой паузы, – что явился в дурной момент. Вы были уверены в моей смерти, полюбили другого и вот теперь уже совсем собрались выйти за него замуж! О, я не обвиняю вас, Лидия! Вы чувствовали себя свободной! Но случаю было угодно, чтобы я узнал о вашей свадьбе накануне ее празднования. Что было бы, если бы я сделал это открытие несколькими днями позже?

– Тогда вас выставил бы за дверь мой муж, а теперь я должна поручить сделать это слугам!

В дверь постучали и вошел кучер. Это был приземистый бритый человек с хитрым и зверским лицом. Узнав его, маркиз Люперкати воскликнул:

– А, Беппо! Мой старый, верный Беппо!

Кучер был удивлен, что какой-то незнакомец называет его по имени, и взглянул на маркизу, слово ожидая от нее приказаний.

– Узнаете вы этого человека? – спросила Лидия.

– Нет, ваше сиятельство, – ответил кучер.

– Как, Беппо, ты не узнаешь меня? – с ужасом сказал маркиз. – Ты не узнаешь своего хозяина, маркиза Андреа? Ведь ты вез меня, когда я отправлялся к королю Иоахиму. Ты правил нашей славной парой, Кастором и Поллуксом. Неужели ты не помнишь, Беппо, мой славный Беппо?

– Я очень хорошо помню Кастора и Поллукса, – спокойно ответил Беппо, – это были дивные лошади! И господина маркиза я тоже отлично помню. Но признать вас своим прежним хозяином – извините – не могу!

– Хорошо, Беппо, можете уйти! – сказала маркиза.

– Нет, Беппо, подожди еще, умоляю тебя! Дай мне поговорить с тобой, дай оживить воспоминания! – взмолился маркиз.

Но, повинуясь новому повелительному жесту Лидии, кучер вышел и закрыл за собой дверь.

– Ну-с, вот видите, – сказала Лидия, – этот старый слуга, который великолепно знал покойного маркиза, моего мужа, не признал вас так же, как и я. Так бросьте играть комедию, которая может стать для вас опасной!

– Но ведь я-то узнал его, маркиза, я называл ему имена его лошадей, ссылался на поездку к королю Иоахиму…

– Удивительное дело! Кто же в Неаполе не знал имен лошадей такого важного господина, такого выдающегося человека, как покойный маркиз Люперкати?! Каждый авантюрист, собирающийся разыграть комедию, обыкновенно предварительно раздобывает подобные сведения, но они ровно ничего не могут доказать. Вы можете много чего порассказать про Беппо и его лошадей, но все это не заставит признать в вас маркиза Люперкати ни меня, ни… французское правительство!

Маркиз был окончательно сбит с толку и не знал, что ответить. Вдруг он зашатался и чуть не упал.

– Что с вами? – спросила Лидия сурово, – Это, вероятно, новая комедия, которую вы пытаетесь разыграть? Предупреждаю вас, что у меня нет времени любоваться вашими артистическими талантами. Я должна выехать из дома, а потому прошу вас уйти!

– Да, да! – пробормотал несчастный. – Я уйду, но приду опять. Да, я уйду теперь, потому что не чувствую себя достаточно сильным, чтобы продолжать доказывать свое существование особе, которая, видимо, не хочет признать его. Это трудная задача, а в особенности для человека, который два дня ничего не ел. Простите, маркиза, я на одну минуту присяду, у меня закружилась голова. – И маркиз Люперкати в полном изнеможении опустился на стул.

Лидия злобно посмотрела на него и, вызвав звонком горничную, сказала ей:

– Проводите этого господина на кухню, дайте ему там поесть, а когда он отдохнет, то посадите в карету и велите отвезти туда, куда он прикажет.

Она поспешно вышла, тогда как тот, кто именовал себя маркизом Люперкати, бормотал, пытаясь встать со стула: «Лидия! Маркиза! На минутку! Бога ради, еще одно слово! Клянусь вам, я ваш муж!»

XIX

Маркиз Люперкати отказался последовать за горничной на кухню, куда его так нагло отослала та, которая была его женой. Он был страшно голоден, он чувствовал, что не в состоянии владеть собой, что не мог бы пройти мимо уставленного блюдами стола, что способен, словно голодный пес, наброситься на кушанья. Но он не мог, не хотел принимать подачки от женщины, которая отказывалась признать в кем супруга и ставила его в положение нищего, мошенника, паразита, которого следовало бы отдать в руки полиции, но которого из жалости, из брезгливого сострадания кормят, чтобы презрительно прогнать потом.

Поэтому когда горничная передавала кухарке приказание маркизы дать поесть ее странному гостю, Люперкати собрал остаток сил и поспешно выскользнул на улицу, чтобы не сдаться в самый последний м и не уступить чувству голода.

Он пошел по улице куда глаза глядят, погрузившись в грустные думы. Он забыл даже голод, вспоминая отдельные моменты свидания с женой. Так, значит, она не захотела признать его! О, теперь не могло быть сомнений, что эта некогда столь любимая им Лидия – просто злая и безжалостная лгунья. Разумеется, он страшно изменился. Война, ссылка, тюрьма, нищета и лишения докончили то, что начали страшные раны от лошадиных копыт и сабельных ударов. Конечно, узнать его было трудно. Но голос, манеры, взгляд – все это у него нисколько не изменилось, и если бы Лидия не преследовала особую цель, если бы она хотела его возвращения, то она признала бы его. Ну, не сразу – так она дала бы ему возможность представить неопровержимые доказательства, подождала бы с подписанием того ужасного документа, который непонятным для маркиза образом делал его официальным покойником, мертвецом в глазах властей. Но Лидия не стала ждать, она оттолкнула его, выгнала с оскорблениями и угрозами.

Он вспомнил о свадьбе, назначенной на завтрашний день. Господи, это так понятно! Не имея столько времени от него вестей, считая его мертвым, его жена могла забыть его, полюбить другого, жаждать соединения с новым предметом своей страсти. Но неужели же чувство долга не должно было подсказать ей, что раз возможны хоть какие-либо сомнения в ее вдовстве, то она должна сначала устранить их, сначала проверить – не официально, а перед самой собой – свои права на второй брак. Но она довольствуется только чисто внешними формальностями. А совесть… Э, да есть ли совесть у этой мерзкой женщины?

Маркиз вспомнил выражение глаз Лидии во время разговора с ним. Чувствовался только один безумный страх: как бы пришельцу не удалось доказать свое тождество с маркизом Люперкати! И в то же время мысль перенесла его к тем временам, когда он задавал в Неаполе блестящие празднества. Он был тогда молод, красив, богат, занимал видное положение. Какой любовью окружала его тогда Лидия, как часто во время веселых балов в их неапольском палаццо он ловил на себе ее влажный, томный взгляд, как обвивала она потом своими точеными руками его шею, как говорила ему слова любви, казавшиеся музыкой, нежной, сладкой музыкой с ритмом поцелуев! Неужели и тогда она лгала ему, неужели и тогда вся ее любовь была только комедией?

Да, так оно и было! И Люперкати чувствовал, что это жестокое свидание одним ударом лишало его Лидии и в настоящем и в прошлом.

Он очнулся уже на мосту, через который проходил совершенно машинально. Он остановился и оперся на перила. Внизу катились сероватые волны Сены, которые, казалось, говорили ему: «Приди к нам, страдалец! Приди к нам, так уставший и измучившийся! В наших объятиях ты найдешь отдых, покой и забвенье! Мягко охватим мы тебя, мягко, заботливо окутаем, покроем лаской, и под душными поцелуями наших струй смолкнут страдания и все – и настоящее, и прошлое отлетят далеко-далеко от твоей исстрадавшейся души! Немножко энергии, маленький прыжок – и ты сразу будешь излечен, утешен, спасен… О, приди же к нам, меланхолический путешественник жизни, приди! Ты найдешь у нас ее сестру – добрую, нежную смерть! Так приди же, приди!»

Люперкати сделал резкое движение, вцепившись в перила. Еще момент – и он сделал бы свое последнее в жизни движение…

Вдруг послышались звук труб и отчетливый топог копыт – невдалеке проходил полк.

Люперкати гордо выпрямился, словно безумный, осмотрелся по сторонам, вытер грязным рукавом пот, набежавший на лоб, и пробормотал:

– Нет, нет! Солдат не должен кончать жизнь самоубийством. В итальянской армии генерал Бонапарт так выражался в своей прокламации: «Солдат, убивающий себя, ничем не лучше дезертира. Каждый должен отбыть в жизни свою воинскую повинность!» Я еще не отбыл ее, я буду жить!

Маркиз торопливо бежал от искушения; стараясь не слушать призывный голос волн, он поспешил перейти через мост, углубился в сеть мелких переулочков, вившихся в то время около Тюильри, дошел до улицы Сент-Оноре и пошел по ней.

Перед каким-то модным магазином стояла карета, в которой сидела хорошенькая и кокетливая дама; на тротуаре стоял мужчина с военной осанкой, прощаясь с нею.

Люперкати не обратил особенного внимания на мужчину, но вдруг услыхал, как дама, высунувшись из окна кареты и обращаясь к своему собеседнику уже откланявшемуся ей и собиравшемуся идти своей дорогой, крикнула:

– Генерал Анрио! Генерал Анрио! Я подумала, что завтра вам лучше не приходить, а придете послезавтра в тот же час!

– Слушаюсь, баронесса! Значит, до послезавтра! – ответил генерал.

Баронесса де Невиль знаком своей крошечной руки окончательно простилась с влюбленным генералом, и пара добрых лошадей быстро помчала ее домой, а генерал Анрио, провожавший баронессу в различные магазины, где она делала покупки, направился пешком к Вандомской площади. Герцогиня Лефевр ждала его, и он предпочитал, чтобы его не видели в обществе баронессы де Невиль, против которой милая мадам Сан-Жень была сильно предубеждена – несправедливо, конечно, как думал Анрио, но непреклонно.

Маркиз Люперкати, услыхав имя Анрио, сделал жест сильного удивления, побежал за генералом, обогнал его, посмотрел ему в лицо и пробормотал:

– Ну, конечно, это он! Он не узнает меня. Может быть, Лидия не так уж виновата? Я действительно стал неузнаваем!

Тем временем Анрио, остановившись, искоса поглядел на этого подозрительного незнакомца, осмелившегося так нагло заглядывать ему прямо в лицо.

– Анрио! Неужели ты не узнаешь меня? – спросил Люперкати, вплотную подходя к генералу.

– Абсолютно нет! – сухо отрезал генерал, недовольный тем, что его так фамильярно называет по имени какой-то проходимец, и при этом покраснел и оглянулся в сторону кареты баронессы – ему было бы очень совестно, если бы она могла видеть его в таком далеко не блестящем обществе.

– Анрио! Вспомни походы на немцев и австрийцев, которые мы совершили вместе! Вспомни, как мы бесстрашно неслись всегда вперед за нашим орлом Наполеоном! Мы почти всегда были вместе, и лишь двенадцатый год разделил нас. Ты остался во Франции, а я в штабе Мюрата совершил поход и отступление из этой ужасной России.

– Так значит, вы…

– Люперкати, маркиз Люперкати, из генерального штаба Мюрата!

– Ах, старый товарищ! Так вот где пришлось мне найти тебя! Ну, поцелуй же меня скорее! Но мне говорили, будто ты умер?

– Разве мы, старая гвардия, умираем! – весело сказал Люперкати и сейчас же прибавил: – Вот только порою… от голода!

– Что ты говоришь, товарищ!

– Говорю, что вот уже два дня ничего не ел, так что ты бесконечно обязал бы меня, если бы покормил!

– Скорей, товарищ, пойдем, в этот ресторан и вели себе подать все, что хочешь. А за десертом, когда ты насытишься, ты расскажешь мне о своих несчастиях, как это ты оказался живым, когда все считали тебя мертвым, и что с тобой сталось с тех пор, как мы расстались. Как случилось, что я встречаю тебя в таком ужасном виде. Пойдем! Ба! Герцогиня подождет!

Анрио привел старого боевого товарища в ближайший ресторан, и Люперкати, удовлетворив аппетит, рассказал ему свою историю, тесно связанную с историей осужденного на смерть короля Мюрата, который хотел с оружием в руках вновь овладеть своим королевством.

XX

Мюрат, неаполитанский король и зять Наполеона, отличался подобно многим другим неблагодарностью. Желая спасти свой трои, которым он был обязан Наполеону, он последовал примеру Бернадотта, однако, оказался не столь счастливым, как этот ловкий и пронырливый предатель, и потерял корону и жизнь.

Ему нельзя отказать в героизме; в противоположность Бернадотту, он раскаялся в том, что изменил своему родственнику и поднял оружие против родной страны. В 1815 году он воевал за Наполеона с австрийцами, но был разбит. Его храбрость должна была уступить силе и числу, да к тому же его неаполитанцы сражались на редкость плохо.

Под стенами Капуи у него было меньше двенадцати тысяч человек. Англичане грозили бомбардировать Неаполь и добились от королевы Каролины капитуляции и сдачи флота. Мюрат был окончательно побежден и вернулся в Неаполь 18 мая. Королева Каролина, которая настойчиво отговаривала его прежде от объявления войны Австрии, теперь накинулась на него с жестокими упреками. Тогда Мюрат скорбно сказал ей:

– Не удивляйтесь, что видите меня живым, я сделал все что мог, чтобы умереть.

Когда Мюрат пытался вступить в переговоры с Австрией, то ему резко ответили (через его посла, герцога де Галло), что завоевание Неаполитанского королевства кончено, что короля Иоахима более не существует.

Чтобы избежать дальнейшего кровопролития, Мюрат отказался продолжать борьбу и уполномочил двух генералов вступить в переговоры с победителями и с уполномоченным от Англии.

Лишенный трона, Мюрат решил предложить свою шпагу и свою доблесть Наполеону и уехал во Францию в сопровождении немногих верных друзей, среди которых был и маркиз Люперкати. Неаполитанскую королеву посадили на английский корабль и во время переезда на корабль около ее лодки теснились наполненные неаполитанской чернью лодчонки, причем чернь осыпала королеву руганью, оскорблениями и пела непристойные песни про нее.

Королеву Каролину перевезли в Триест, а Мюрат прибыл во Францию, где укрылся в Каннах, в гостинице под вывеской «Три голубя». Оттуда он написал Наполеону, объявляя ему о своем возвращении во Францию и желании предложить свою шпагу к его услугам.

Император любил Мюрата: геройство последнего было в глазах Наполеона большим извинением за измену и он был готов простить ему предательство. Он понимал, что Мюрат потерял королевство только потому, что решился помочь ему. Но он не чувствовал себя достаточно сильным в тот период, получивший в истории название «Ста дней», чтобы поставить во главе армии человека, еще недавно поднимавшего оружие против Франции. Он велел передать Мюрату через Фушэ, чтобы он обождал развития событий и продолжал жить инкогнито на юге Франции, причем обещал после первого же сражения (это должно было быть сражение при Ватерлоо), встав тверже на ноги благодаря победе, поручать ему командование армией, которая вернет Неаполь.

Мюрат стал ждать в Каннах. Его терзала страшная меланхолия. Он узнал, что королева Каролина переехала в Триест, и, не зная, что она уступила в данном случае силе, подумал, что она изменила ему. Получив это известие, он испытал страшные страдания и воскликнул:

– Я все перенес: потерю королевства, потерю всего состояния! Но видеть, как мне изменяет мать моих детей, которая предпочитает лучше отдаться под покровительство моих врагов, чем соединиться со мной… нет! Я не перенесу удара судьбы! Есть ли на свете человек несчастнее меня! Я не увижу больше жены! Я никогда больше не увижу детей!

Последовавшие далее политические катастрофы дали Мюрату новую пищу для жалоб на судьбу. Ватерлоо, въезд союзников в Париж, отречение Наполеона, его отъезд в Рошфор и в вечную ссылку, – все отнимало малейшую надежду на то, что Мюрату удастся вернуть трон с помощью французской армии.

Вскоре ему пришлось даже опасаться за свою жизнь. На юге свирепствовали роялистские восторги. Дикие банды рыскали по стране, убивая, грабя и насилуя во имя престола и алтаря.

Мюрат, написавший лорду Эксмоту, командующему морскими силами англичан в Средиземном море, чтобы получить пропуск, не добился от него ответа. В то же время полицейский комиссар в Тулоне, по имени Жоликлерк, очень преданный Мюрату, сообщил ему, что отдан приказ о его аресте.

Мюрат решил бежать. Он хотел отправиться в Париж морем, потому что путешествие через Францию показалось ему слишком опасным. Друзья зафрахтовали для него корабль, но в тот момент, когда Мюрат собирался сесть в лодку, чтобы отправиться на корабль, банда роялистов-убийц овладела этим кораблем и заставила направить его в Гавр.

Мюрат, оставшись один на берегу, видел, как удаляется его последняя надежда. У него оставалось только пятьсот наполеондоров, зашитых в пояс; при нем были, кроме того, его отвага и его пистолеты.

Он и не подумал вернуться в гостиницу, где его, без сомнения, подстерегали, а решил пуститься на удачу по стране, чтобы найти ночлег в первой попавшейся деревушке.

XXI

Медленными шагами, сгорбленный и одетый в лохмотья, внушая всем прохожим сострадание, король Мюрат поднимался по холму среди оливковых деревьев и виноградных лоз. Ему удалось через посланного из порта переслать словечко Люперкати и нескольким друзьям, оставшимся в Тулоне, и известить их о своем бегстве.

Из-за нехватки денег, а главное – из-за отсутствия моральной поддержки, ему пришлось отказаться от своего первоначального плана: сесть на корабль в Гавре.

Его друзья – Боннафу и герцог де Рока-Романа, а также и его конюх остались в Тулоне, подыскивая подходящее судно, чтобы зафрахтовать его. Они, в свою очередь, дали ему знать, что им удалось найти шведское судно, на капитана которого можно положиться, что они уже договорились с ним, что судно войдет в одну из бухт Тулона и в назначенный день и час к берегу пристанет шлюпка и заберет короля. Переодетый крестьянином-виноделом, Мюрат должен был подняться на один из утесов и ожидать прибытия шлюпки.

К сожалению, шведы-матросы очень плохо владели местным наречием и не сумели найти условленный утес. Наступила ночь. Мюрат тщетно ждал, стоя на утесе, но шлюпка не показывалась. Тогда, отчаявшись, Мюрат сошел на берег, разбитый, измученный, потерявший надежду когда бы то ни было увидеть жену, детей и свое королевство. Он стал взбираться наугад по крутой тропинке, вившейся среди виноградников, падал от усталости и голода, но тем не менее не решался остановиться в видневшейся поблизости деревушке, боясь, что его узнают. Он пробирался к маленькой, одиноко стоявшей избушке, на пороге которой виднелся женский силуэт.

Мюрат колебался: ведь этим шагом он ставил свою жизнь на карту. Он знал, то вокруг рыскали партизанские отряды, что его голова была оценена, что за поимку его или даже указание его местопребывания была обещана крупная награда. Кроме того, носились слухи, что при нем имеются большие ценности. Тех же, кого не прельщала денежная награда, воодушевляли политические идеи, пламя приверженности королю. Мюрат буквально со всех сторон был окружен препятствиями и западнями, а потому долго колебался перед тем, как решился подойти к старухе, стоявшей на пороге избы.

Женщина, в свою очередь, недоверчиво оглядела его и спросила, откуда и куда он идет. Король ответил, что работал в виноградниках поблизости Ольюля, но был вынужден отказаться от места, так как у него заболел брат в Тулоне, куда он и держит путь, да, к сожалению, заплутался, устал и не в силах идти дальше ранее следующего утра, а потому нельзя ли его за плату приютить на эту ночь и накормить его ужином.

Старушка окинула его приветливым взглядом, пригласила войти и усадила за накрытый уже стол, причем пояснила:

– Это я мужа поджидаю; он сейчас должен вернуться с поля. Но это ничего не значит. Кушайте на доброе здоровье, а когда он вернется, я вам обоим приготовлю яичницу.

Мюрат не заставил себя просить и молча принялся за еду. Он обладал завидным аппетитом, испортить который не в силах были никакие превратности судьбы. Подкрепившись, он снова почувствовал прилив бодрости, энергии и хорошего расположения духа. Хозяйка с удовольствием смотрела, как он ест; открытое честное лицо короля Мюрата обладало свойством располагать к себе всех с первого же взгляда.

Послышались шаги, старушка быстро вышла навстречу мужу и в нескольких словах рассказала о случившемся.

Услышав шепот, Мюрат отложил хлеб и быстро поднес руки к груди, нащупывая пистолеты: он решил защищаться до последнего.

Крестьянин остановился на пороге, оглядывая своего нежданного гостя; вдруг он быстро подошел к королю, кинув жене по пути: «Ну готовь же скорее яичницу!» – после чего, еще раз внимательно вглядевшись в посетителя, почтительно снял шапку и сказал взволнованным голосом:

– Я старый солдат. Вы можете положиться на меня, государь. Ведь вы король Иоахим? Я служил под вашей командой. Не бойтесь, государь! Здесь вы в полной безопасности, все равно, что у себя во дворце. Мой дом к вашим услугам!

Хозяйка растерянно ахнула и от неожиданности выпустила из рук блюдо с яичницей. Старый солдат достал заветную бутылочку вина и собирался разлить его по кружкам, как вдруг послышался какой-то подозрительный шум со стороны виноградников. Хозяин поспешно вышел, но тотчас же, вернувшись обратно, сказал:

– Государь, спрячьтесь скорее! Вас ищут!

Наступила темная ночь; Мюрат в сопровождении хозяина вышел из дома и спрятался в винограднике у дома. Несколько мгновений спустя шумная толпа окружила избушку. Раздавались громкие проклятия, угрозы, крики. Королю грозили смертью.

Два часа продолжались поиски возбужденной толпы; два долгих часа Мюрат с минуты на минуту с трепетом ожидал быть найденным… Однако ночь, укрывшие его лозы не выдали его, и раздосадованная неудачей толпа ушла ни с чем. Мюрат мог наконец вздохнуть свободно и немного поспать.

На следующий день после полудня он был уже в Тулоне, где нашел своих друзей. Они были в отчаянии от неудачи, постигшей их накануне, но все же им удалось найти другое подходящее судно, на котором Мюрат отбыл на Корсику. Во время перехода разразилась отчаянная гроза; утлое суденышко кидало из стороны в сторону. Их обогнало большое судно, направлявшееся к Бастии; когда они поравнялись, то Мюрат предложил капитану взять их на борт и доставить на Корсику, но бедно одетые люди не внушили доверия капитану, он отказался выполнить просьбу Мюрата, и судно вскоре скрылось из глаз. Наконец, хотя и с большими препятствиями и злоключениями, но суденышко все же вошло в порт Бастии. Там должна была состояться встреча короля с маркизом Люперкати.

Он послал своего адъютанта в Неаполь, чтобы узнать о настроении толпы. Зная о победе Наполеона и о восстановлении его власти, Мюрат надеялся и на благоприятный поворот колеса его личной фортуны.

Люперкати приложил все старания, но, к несчастью, он попал в сети, расставленные министрами Фердинанда IV, короля Соединенной Сицилии. Его уверили в том, что народ с раздражением ожидает возвращения Бурбонов, его уговорили передать Мюрату, что его верные вассалы все станут за него горой как один человек, лишь только он появится перед ними. Ему передали ложные письма, в которых говорилось о беспокойном настроении страны, в особенности же в Калабрии, где – по уверениям – неминуемо должен был вспыхнуть мятеж при первом же известии о высадке низвергнутого короля. Как наиболее подходящее место для высадки указывали порт Пиццо в Калабрии.

Мюрату так же, как и Люперкати, было неведомо, что жители Пиццо очень страдали под французским владычеством и из-за этого затаили глухую вражду против короля Иоахима, точно так же, как они не знали и того, что Фердинанд IV хорошо и всесторонне обсудил со своими министрами условия этой высадки и что в порту ожидал появления короля жандармский капитан Грегорио Трентакапили, бывший бандит, поклявшийся, что если население отнесется благоприятно к высадке Мюрата, то он берется собственноручно снести ему голову раньше, чем его нога коснется калабрийской почвы.

Трентакапили была обещана награда в пять тысяч дукатов, если он арестует Мюрата, но шепотом дали ему понять, что эта награда достигнет пятнадцати тысяч дукатов, если король найдет смерть в своем рискованном предприятии.

Доверчивый Люперкати отправился на Корсику и передал вероломные письма. На основании этих-то сведений и составил король Иоахим свой злополучный план.

Довольно теплый прием корсиканцев окрылил его надеждой и побудил держать путь на Пиццо, где, как уверяли, его ожидала встреча, полная энтузиазма.

XXII

В это фатальное путешествие Мюрат пустился из Аяччо. У него были друзья среди корсиканского гарнизона. Когда маленькая флотилия с королем во главе вышла в море, комендант цитадели не мог не заметить бегства, как не мог помешать своим канонирам стрелять по удалявшимся судам; но канониры, солидарные со своим начальством, брали неверный прицел, благодаря чему ни одно судно не получило повреждения. Таким образом Мюрат, веря в свою счастливую звезду и будучи снова опьянен возродившимися надеждами, смело пустился в путь. Он по-прежнему был бесстрашен; для его смелой души опасность как бы вовсе не существовала; он как бы бросал одновременно вызов и хозяевам порта, и самому морю, далеко не безопасному в дни равноденствня.

Его флотилия была очень невелика: она состояла лишь из пяти фелюг и небольшого корабля, экипаж не насчитывал двухсот с небольшим человек. Во главе стоял некто Барбара, находившийся на королевском судне. Его помощниками были начальник команды Курран, капитан Эттофи, офицеры Модден, Джакометти, Семадеи и Медори.

Путешествие было крайне бурным и рискованным: маленькой флотилии угрожали поочередно и береговые пушки Сардинии, и разразившаяся внезапно буря, и разъяренные морские волны. Наконец на седьмой день достигли мыса Паола. Разыгралась новая буря. Мотивируя тем, что огонь, горевший на носу фелюги короля и служивший маяком для всей остальной флотилии, может привлечь внимание врагов, Барбара велел погасить его. Маленькие суда отстали и растерялись в эту бурную ночь, и когда поутру фелюга Мюрата стала на якорь в Сен-Люсидо, остальных судов не оказалось. Сперва их поджидали, потом пустились на поиски, наконец разыскали судно, бывшее под командой Куррана.

Мюрат, поджидая товарищей, провел ночь на суше, проклиная бурю и препятствия, но твердо уповая на удачу и верность окружающих и обещая им, что через неделю их ждут торжественный въезд в Неаполь, восторженная встреча с цветами и радостными возгласами толпы.

Мюрат падал от усталости; желая показать экипажу пример мужества и выносливости, он во время пути не покидал палубы. Поэтому лишь только он успел завернуться в широкий плащ и лечь на песок, как тотчас же погрузился в крепчайший сон. Но предварительно с чувством посмотрел на медальон, который носил на груди, и внимательно перечел письмо. Это были портрет королевы Каролины и ее последнее письмо на Корсику. Королева, по-видимому, не знала о его проекте и просила, чтобы он приехал к ней в Триест. Но король прекрасно знал о врожденной гордости своей супруги и потому, понимая, что может сохранить ее любовь лишь при условии возвращения короны, не хотел предстать перед ней низвергнутым королем, беглецом, изгнанником.

Одним из главнейших мотивов этой рискованной попытки было желание триумфально вернуться вместе с супругой в Неаполь. Он зашел уже слишком далеко, отступать было поздно. Несмотря на то, что начало сложилось крайне неудачно, что он растерял почти весь свой флот и даже при всей своей доверчивости почувствовал некоторое сомнение в ближайших помощниках, он все же ни на одно мгновение не пал духом, и ему даже в голову не пришла мысль просить убежища в Испании или в Австрии, в Триесте. Напротив, Мюрат еще сильнее заковался в броню энергии и мог бы воскликнуть как Аякс: «Я вопреки богам останусь победителем!»

Буря пронеслась, небо разъяснилось, заблестели звезды; в воздухе разливался аромат апельсиновых рощ, мирты и сосны. Солдаты собрались вокруг костров, беседуя и заканчивая ужин; потом огни погасли, голоса умолкли, все погрузилось в глубокий сон. Пока Мюрат и его спутники отдыхали, по другую сторону бухты происходило совещание главнейших заправил, которым доверился Мюрат. Тут были Барбара, Курран и два-три предателя, подкупленные Медичи, министром Фердинанда IV, замыслившего свержение короля и устранение его верных соратников при высадке в Пиццо. Совещание происходило в котловине, служившей некогда пристанищем таможенным солдатам.

Барбара, вынужденный оставаться после высадки на сушу при короле, сослался на страшную усталость и скрылся в палатке. Его поведение показалось Люперкати более чем подозрительным, начиная с той минуты, когда начальник эскадры велел погасить огни фелюги, из-за чего отстали и растерялись все остальные суда. С тех пор Люперкати зорко следил за Барбарой. Ему показалось, что лишь только они сошли на землю, как Барбара послал куда-то одного из матросов с неизвестным поручением. Маркиз даже спросил об этом у Барбары; последний с легкой заминкой ответил, что, опасаясь близкого полицейского или таможенного поста, послал матроса на разведку. Люперкати не удовлетворился этим ответом. Его подозрения ничуть не рассеялись, а, наоборот, усилились, и он решил подежурить и убедиться в том, действительно ли вернется посланный из разведки или же нет. Для этого маркиз спрятался за большие ящики с провиантом и стал терпеливо ждать.

Около десяти часов Люперкати заметил со своего поста, как из палатки Барбары вынырнула какая-то тень и направилась к утесам. Он тоже вышел из своей засады и последовал за этим ночным пешеходом; последний так уверенно шел по незнакомой местности неприятельской страны, что ясно было, что у него есть твердо намеченная цель. Мысль об измене все больше утверждалась у Люперкати. Но что он мог предпринять? Поднять тревогу и поставить лагерь на ноги? Разбудить короля? Схватить этого человека? Все эти меры были более чем рискованы. Может быть, дело шло о простом дезертирстве. Поэтому Люперкати счел за лучшее самому проследить за незнакомцем и в точности узнать его намерения.

Остановившись на этом решении, маркиз осторожно последовал за тенью, прилагая все старания, чтобы не произвести ни малейшего шороха. Добравшись до вершины холма, он остановился на мгновение. Площадка была довольно велика и надо было обезопасить себя на тот случай, если бы незнакомцу пришло в голову оглянуться. Но к своему крайнему изумлению, он увидел, как последний достал из-под плаща фонарь, зажег его и, светя перед собой, снова пустился в путь. Этого времени было достаточно: маркиз узнал, что это был Барбара, который шел к какой-то твердо намеченной цели.

Сомнений не было: начальник эскадры, человек, которому Мюрат вверил свою жизнь и корону, а также жизнь всех смельчаков, отстаивавших его права, – этот самый человек направлялся теперь к его злейшим врагам с целью предать его, спящего, и, быть может, привести с собой вооруженных людей.

В первое мгновение Люперкати решил немедленно застрелить изменника, но мысль, что он своим выстрелом предупредит врагов, заставила его отказаться от этого намерения. Кроме того, он был бы лишен возможности узнать замыслы Барбары.

Поэтому маркиз решился на более опасное и трудное: он решился проследить за Барбарой до конца, выслушать переговоры и в том случае, если Барбара выдаст врагам место якорной стоянки Мюрата, поспешить вернуться тем же путем раньше предателя и предупредить короля и верных ему людей.

Люперкати рассудил, что ему хватит времени, чтобы вернуться даже в том случае, если его постигнет неудача и он будет замечен врагами. Лишь бы ему удалось добежать до вершины холма, а там он уже сумеет выстрелами и криком поднять тревогу в лагере короля и побудить его к немедленному бегству.

Итак, Люперкати бесстрашно последовал за Барбарой. Море шумело, и поднялся ветер, что значительно облегчало его задачу, так как заглушало шаги.

Приблизительно после получасовой ходьбы Барбара внезапно свернул в сторону, и несколько мгновений спустя свет фонаря погас и он сам исчез, словно сквозь землю провалился. Вокруг снова воцарилась глубокая, зловещая тьма.

Люперкати осторожно двинулся в том направлении, где в последний раз мелькнул свет фонаря, и вскоре нашел крутую, узенькую каменистую тропинку, спускавшуюся к морю. Стараясь изо всех сил не произвести шума, Люперкати стал осторожно спускаться по тропинке. Когда он стал уже совершенно ясно различать шум прибоя о прибрежные камни, до него одновременно донесся и звук оживленно беседующих голосов.

Маркиз опасался продолжать свой путь, чтобы внезапно не оказаться на виду у собравшихся, но, с другой стороны, ему было необходимо слышать все, что будет говориться этими злоумышленниками, и узнать те планы, которые они строили против своей жертвы – Мюрата. С громадными усилиями ему удалось добраться до выступа большого утеса, прикрывавшего нижнюю часть тропинки, и приникнуть к нему ухом.

Разговаривающих было человек пять-шесть. Не вызывало сомнений, что среди них находился Курран. Его легко можно было узнать по характерному, резкому и отчетливому голосу, покрывавшему все остальные.

– Все уже условлено, – сказал он, – завтра после снятия с якоря, я отделюсь от Мюрата, и уже ничто не будет в состоянии снова соединить нас.

Вмешался незнакомый голос:

– Что касается меня, то я отвечаю за своих молодцов: они слушаются меня беспрекословно. Я скажу им, что Мюрат отказался от своих планов, и они тотчас же согласятся вернуться со мной на Корсику.

Говорили и другие заговорщики, но их слова Люперкати не удалось разобрать. Может быть, причиной тому был внезапно поднявшийся ветер, а может быть, просто потому, что они дальше сидели. Поэтому он решил вернуться обратно и предупредить Мюрата о злобных замыслах окружающих. Но подниматься было еще труднее, чем спускаться; несмотря на крайнюю осторожность Люперкати, у него под рукой оторвалась глыба утеса, сбила его и с шумом скатилась вниз, увлекая его вслед за собой. Все это произошло так быстро, что Люперкати не успел ни удержаться, ни уцепиться. Мгновение спустя он разбитый и окровавленный лежал уже в котловине, служившей местом сборища заговорщиков.

Угрожающие возгласы раздались вокруг распростертого Люперкати. Его схватили, грубо поставили на ноги, приставили ко лбу дуло пистолета, а к груди кинжал.

– Это Люперкати, – сказал Барбара. – Ты шпионишь за нами, негодяй?

– Ему необходимо вырезать язык, – предложил Джакометти, – таким образом ему ничего не удастся передать!

– Выколем ему глаза, – прибавил Моддеи, – пока он не разглядел нас!

Заговорщики расхохотались и стали совещаться.

– Нет, – вмешался Барбара, – зачем излишние убийства! Вспомните, что вы королевские слуги, и настоящего – заметьте! – короля, его величества короля Фердинанда. Мы люди чести и правосудия и не должны прибегать к мерам бандитов.

Послышался ропот недовольства. Моддеи и Джакометти ближе подходили именно к последней категории, и их жестокие души были разочарованы тем, что у них отнимали добычу.

Но Барбара остался непреклонен.

– Он изменник! – сказал он, указывая на Люперкати, которого успели уже связать и засунуть в рот платок. – Да, он изменник, который хочет смуты в государстве и низвержения короля Фердинанда. Для наказания подобных государственных преступников в Неаполе существуют суд и тюрьмы. Нам же не годится превращаться в палачей. Твоя фелюга, Моддеи, идет прямо на Неаполь, – обратился он к одному из присутствующих, – в таком случае возьми маркиза Люперкати на свое судно и сдай его законной власти! Ты будешь щедро вознагражден. Теперь нам нужно спешить. Я вернусь обратно в лагерь, где легко могут обнаружить мое отсутствие; если Люперкати промолчал о нем уходя, – добавил он, – я вернусь, и мы немедленно снимемся с якоря. Там я разберусь, предупрежден ли король Мюрат или нет. Разойдемся же и поступим так, как было решено. За наградой дело не станет. К общему списку ваших заслуг вы можете присоединить сегодняшнюю ночь и ту добычу, которую она предоставила нам. Смелей, друзья! До Неаполя! А ты, Моддеи, гляди в оба за своим пленником!

Все заговорщики разошлись. Люперкати перетащили на фелюгу Моддеи, которая немедленно пустилась в путь. Барбара же направился к лагерю. Там. все было тихо и мирно. Ясно, что Люперкати не успел предупредить короля.

Барбара тихо пробрался в свою импровизированную палатку и начал мечтать о тех почестях и наградах, которые ожидали его за выдачу королю Фердинанду того, кто был королем неаполитанским и собирался снова утвердиться в своих правах.

На рассвете он подал сигнал к отплытию. Вдали виднелась фелюга Куррана. Увидев ее, Мюрат громко вскрикнул от радости.

– Она уже нашлась! – сказал он. – Значит, и другие не замедлят отыскаться. Скорее, товарищи! Победа за нами!

Король продолжал слепо верить в свою счастливую звезду.

Целый день флотилия, под командой Барбары медленно двигалась вперед: Мюрат все еще надеялся, что суда найдутся и подойдут. Но его надежды не оправдались, горизонт был чист, ни один парус не появился.

Двое офицеров, находившихся на судне Куррана, капитан Перписс и лейтенант Мультедо, притворились больными и просили пересадить их на королевскую фелюгу, так как там находился врач. Курран не решился отказать им. Перейдя на королевское судно, офицеры тотчас же явились к Мюрату и высказали свои подозрения относительно командира судна, распространяющего среди экипажа слух о том, что Мюрат будто бы отказался от своих планов идти в Пиццо и что поэтому следует повернуть в сторону Корсики.

Мюрат тотчас же вызвал Куррана, напомнил ему о тех благодеяниях, которыми он был осыпан им, взывал к его верности, его храбрости и чести солдата и, не упоминая о том, что ему известно о той смуте, которую последний сеет среди вверенных ему людей, умолял не покидать его и не изменять ему.

Курран клялся и божился, что он верен королю и не покинет его до самой смерти. Когда он снова перешел на свое судно, то король, благодаря офицеров за донесение, уверял их, в свою очередь, что Курран не изменит и останется верным до конца.

Капитан Перписс вовсе не разделял оптимизма короля, но не решился противоречить ему. С наступлением же ночи он спустился с королевского судна и, доплыв до фелюги Куррана, связал между собой оба судна корабельным канатом. Таким образом судно Куррана не могло незаметно отделиться от королевской фелюги. Однако единомышленник Барбара предусмотрел эту хитрость и, не долго думая, собственноручно перерубил канат, после чего подошел к рулю и сменил направление на Корсику, предоставив Мюрату идти на верную гибель.

На заре, уже почти достигнув неаполитанских берегов, Мюрат увидел, что он покинут и предан своими приближенными. Весь ужас его положения внезапно открылся ему. Несколько мгновений он не в силах был шелохнуться, до такой степени он был ошеломлен, потом он взглянул на ничтожную горсточку людей, толпившихся на палубе и со страхом и трепетом оглядывавших опустевший морской простор. По щеке короля медленно скатилась горькая слеза, быть может, единственная в его жизни. Он прошептал с тоской: «Жена! Дети! Мои солдаты» – но тотчас же, словно устыдившись минутной слабости, быстрым движением обнажил шпагу и воскликнул:

– Товарищи, нас только двадцать шесть! Но двадцать шесть храбрецов стоят большего, чем тысяча трусов. Мы достаточно смелы, чтобы завладеть землями, небрежно охраняемыми сбирами Фердинанда, тем более что за нас стоят народное сердце и любовь моих солдат, которые не замедлят присоединиться к нам, а вместе с вами, мои храбрецы, это составит доблестную армию. Вперед же, друзья! Вперед, нас ждет победа!

Когда он несколько успокоился от порыва экзальтации, то друзья и доброжелатели приложили все старания, чтобы уговорить его отказаться, пока не поздно, от этого гибельного предприятия: стоило лишь повернуть руль на Триест, где его ожидало верное убежище, так как австрийский король предлагал ему охранную грамоту. Находившийся на судне преданный Мюрату офицер Франческетти был послан к Мюрату с письменными официальными предложениями от имени короля. В нем предлагалось Мюрату поселиться в Австрии в любой местности, в Богемии или Моравии, с тем, чтобы жить обыкновенным гражданином, подчиняясь существующим законам страны. Так как его супруга, королева, поселилась под именем графини Линона, то предлагалось и королю принять титул и имя графа Линона.

Франческетти вполголоса перечислял в каюте короля все преимущества хорошего отношения к нему австрийского императора перед суровым режимом и условиями, поставленными англичанами Наполеону. Наконец он указал на то, что то, что можно было еще предпринять при наличии двухсот пятидесяти человек, немыслимо осуществить с ничтожной горсткой в два десятка человек.

Мюрата поколебали все эти трезвые доводы; он стал уже внимать голосу рассудка и велел повернуть на Триест, где его ожидала более или менее спокойная жизнь среди своей семьи. Но Барбара заявил, что не имеет больше ни воды, ни провианта и что поэтому необходимо зайти в Пиццо, чтобы пополнить запасы. Кроме того, королевская фелюга так – по его словам – пострадала от непогоды, что пришла в полную негодность для совершения новых рейсов и что потому необходимо подыскать другое судно. Негодяй ни за что не желал выпустить из рук лакомую добычу; он взялся за то, чтобы вовлечь короля в бездну, и твердо старался довести свой план до конца.

Так как его объяснения носили вполне правдоподобный характер, то друзья короля не решились оспаривать его. Тем не менее было решено, что король не станет обращаться с воззванием к населению и не сойдет с фелюги, предоставив Барбаре поиск необходимого судна.

Но, оставшись в одиночестве, Мюрат стал думать о королеве Каролине. Нет, он не мог предстать перед нею уничтоженным, развенчанным, лишенным обаятельного ореола могущества и короны. Что за встреча ожидала его? И снова сомнения охватили его душу. Раз необходима остановка в Пиццо и Барбара говорит, что имеет там друзей, то, по всей вероятности, весть о его прибытии разнесется вокруг и воодушевит его приверженцев. На что ему, собственно, целое войско? Быть может, его доверчивое появление среди маленького, исключительно почетного эскорта еще скорее и сильнее расположит к нему население Пиццо? Ему невольно приходило на память возвращение Наполеона с острова Эльба, встреченного с восторгом большинством населения Франции.

Ведь достаточно же было Наполеону лишь появиться перед толпой, чтобы одинаково увлечь и штатских, и военных? Встретившись с высланным против него полком, он лишь раскрыл свою могучую грудь и сказал: «Воины, решитесь ли вы стрелять по своему императору?» – и тотчас же, словно по волшебству, опустились все ружья как одно, раздались громкие приветственные, восторженные возгласы, замелькали е воздухе шляпы, раздался ликующий звон колоколов, и, расправив свои могучие крылья, царственный орел направил полет к вековым стенам собора Парижской Богоматери.

Почему бы счастью не улыбнуться и ему? Его рыцарская душа воодушевлялась силой опасности, и все благие советы друзей уже успели померкнуть в его представлении. Даже мысль о королеве Каролине поблекла и отошла на задний план. Нет, теперь Мюрата воодушевляли и подталкивали страсть к риску, безумная отвага, любовь и погоня за славой, все те пружины, что побуждали его с хлыстом в руке кидаться на эскадрон австрийских гусар, на английских карабинеров и казаков. Нет, он не желал отступать. Вся его душа возмущалась и властно кричала: «Вперед!» Нет, он не сдастся постыдно, без боя!

– Ах, – вздохнул он, – будь здесь Люперкати, он не покинул бы меня! Но что с ним сталось? В этом кроется кое-что неясное для меня; но в чем я твердо уверен, так это в том, что, где бы он в данное время ни был, он, наверное, работает мне на пользу. Верно, он решил отправиться вперед и вербует мне теперь партизан. Может быть, он даже здесь уже намекнул кому-нибудь о своих планах?

Мюрат поспешно вышел из каюты, призвал Барбару и с полной доверчивостью и восторженностью, чуть не подсказывая ответ, осведомился о Люперкати.

Загадочная улыбка зазмеилась на губах Барбара, и он произнес:

– Я не хотел говорить об этом, так как многие партизаны вашего величества высказались против этого предприятия; ведь большинство стоит за то, чтобы держать путь на Триест и отказаться от осуществления нашего заветного плана. Но маркиз Люперкати, один из ваших преданнейших сторонников, опасаясь, что вы послушаетесь этих гибельных советов и действительно откажетесь от начатого предприятия, на которое он возлагает большие надежды, покинул вчера вечером лагерь и отправился внутрь страны, чтобы подготовить население к скорому прибытию вашего величества.

– О, храбрый, верный Люперкати! – растроганно прошептал Мюрат. – Но куда же именно он направился!

– На Пиццо, государь. У маркиза, как и у меня, там есть друзья. Кроме того, маркиз должен позаботиться о заготовке кокард и флагов для торжественной встречи вашего величества.

– Прекрасно придумано! – заметил король. – Но успеет ли он добраться сушей до Пиццо раньше нас?

– О, без сомнения! Маркиз прекрасно знает страну. Кроме того, он обещал подать условный сигнал: простой костер, который не привлечет к себе ничьего внимания. Сперва должен вспыхнуть один костер на вершине утеса, потом второй и наконец третий – треугольник из костров. Да вот, глядите, как раз вспыхнул первый из них! – И Барбара с этими словами передал королю подзорную трубу.

Мюрат быстро схватил ее и, поглядев на нее с минуту, воскликнул:

– А, в самом деле! О, мой верный, мой преданный Люперкати!

– Предупреждаю вас, государь, между нами условлено, что если встретится какая-либо серьезная и неотвратимая помеха, способная задержать нашу высадку, то в таком случае вместо трех огней появится лишь один, да и тот вскоре будет потушен.

Король снова схватился за подзорную трубу и воскликнул:

– Пламя продолжает гореть, ровное и могучее! Дым прямым столбом взвивается к небу. Ах, – радостно вскрикнул он, помолчав немного, – вот вспыхнул и второй костер!

– Вы правы, государь! – сказал Барбара, внимательно вглядевшись в горизонт, – значит, и третий сигнал не замедлит вспыхнуть. Я принужден теперь оставить вас, ваше величество, и заняться подготовкой к высадке. Мужайтесь, государь! Близок час победы; завтра, на заре, вы будете уже среди своих верноподданных и с честью вступите в свое государство!

Часть ночи Мюрат лихорадочно провел за наблюдением условных огней: они горели все так же ясно, все так же ровно.

Встав на заре, Мюрат собрал всех своих единомышленников и осыпал их щедрыми наградами. Все они получили повышения, чины, назначения и должности, так как он смотрел на завоевание своего государства как на свершившийся уже факт. Он обратил внимание на то, что личный адъютант, Натали, одет в штатское платье, и спросил о причине, на что Натали отговорился неимением соответствующей формы.

– Это не причина, – резко ответил Мюрат, – не так должен быть одет главнокомандующий, сопутствующий своему королю при его въезде в государство! – И, недовольно передернув плечами, Мюрат отвернулся от офицера.

Он велел тщательно выбрить себя, надел парадную полковничью форму, высокие ботфорты, треуголку, украшенную черной шелковой петлицей, к которой прикрепил бриллиантовую нить, состоявшую из двадцати двух бриллиантов. За шарф он засунул два пистолета и прицепил саблю с драгоценной рукояткой.

Было девять часов утра. Трагическое утро 8 октября 1815 года было великолепно. Пронесшаяся гроза очистила воздух, небо было синее и море спокойно. Убедившись в том, что все готово, король обратился к Барбаре:

– Правьте к берегу, адмирал!

Он накануне наградил негодяя, хладнокровно ведшего его к гибели, чином адмирала.

Вслед за этим он, сияющий и возбужденный, обратился к своим офицерам и сказал:

– Друзья мои, следуйте за мной, следуйте за вашим королем!

Он первый вступил на землю, сияющий, высоко подняв голову, готовый раскланиваться с восторженно встречающей его толпой, которая рисовалась его разгоряченному воображению; ему уже чудились громкие приветственные крики: «Да здравствует наш король Мюрат!»

XXIII

Маленький порт Пиццо построен на выдающейся части мыса; город весь расположен на горе. Там виднелись маленькая церковь, казарма, ряд разбросанных рыбачьих избушек. Надо всеми этими жалкими строениями горделиво высился грандиозный замок с четырьмя бастионами, служившими во время испанского владычества цитаделью и одновременно с тем тюрьмой. Вот и весь Пиццо, если не считать площади, с которой открывался дивный вид на все окрестности.

Сойдя на землю, Мюрат, обнажил саблю и крикнул: «Вперед, друзья! Вперед!» – но, сообразив, что этот воинственный вид не подходит к образу мирного монарха, возвращающегося после короткого отсутствия в среду своих верноподданных, поспешил вложить саблю в ножны и предложил всем присутствующим немедленно же последовать его примеру.

Маленький отряд последовал за королем. Все стали взбираться по крутой тропинке, ведшей к площади. Несколько рыбаков, занятых починкой снастей и старых баркасов, смотрели с любопытством на эту группу высадившихся людей. Их лица не выражали ни преданности, ни ненависти; на них отчетливо читались лишь любопытство и полнейшее безразличие. Точно так же они не выражали намерения ни присоединиться к шествию, ни препятствовать ему.

Франческетти решил подать сигнал восторженным возгласом, чтобы известить жителей о прибытии короля. Поэтому он почтительно обнажил голову и, махая шляпой, крикнул: «Да здравствует король Иоахим! Да здравствует наш король!». Весь маленький отряд поддержал этот возглас, продолжая восхождение. Но рыбаки остались по-прежнему безучастны. Они невозмутимо продолжали свои занятия, не выказывая ни малейшего интереса к личности прибывшего и словно не понимая даже, в чью собственно честь раздаются эти приветствия.

Наконец Мюрат вместе со своими двадцатью шестью приверженцами достиг площади. Было десять часов утра. День был праздничный, базарный, и потому вся площадь была густо усеяна народом. Несомненно, все собравшиеся видели с площади прибытке королевской фелюги и высадку короля, однако же, ничто не выдавало ни интереса, ни волнения толпы. Правда, не замечалось и ненависти – одно удивление читалось на лицах окружающих. Все сторонились и освобождали проход, но на несколько вопросов, заданных Франческетти, никто и словом не отозвался.

Однако Мюрат не падал духом; он продолжал потрясать шляпой, раскланиваться и восклицать:

– Я ваш король! Или вы не узнаете меня? Полноте, дети, следуйте за мной! Ведь я Мюрат!

Кортеж продолжал шествие по площади, направляясь к зданию морских казарм. Там был выстроен взвод солдат; пятнадцать человек канониров, береговых стражников составляли караул; они еще носили форму мюратистов.

– О, здесь я нахожусь среди друзей! – радостно произнес Мюрат. – Ведь это мои солдаты!

Он направился к ним с простертыми руками. Он оставался верен себе, его не покинули в эту решительную минуту ни его оптимизм, ни экзальтированность натуры, ни презрение к опасности, ни свойственная ему уверенность в достижении самого невозможного, так как до сих пор все ему было возможно и достижимо. Хотя встреча на площади была далеко не из ободряющих, но Мюрат тем не менее, увидев своих бывших солдат, снова воспрял духом.

Солдаты были выстроены, чтобы идти в церковь. Мюрат подошел к ним и, откидывая плащ, как это делал Наполеон, произнес:

– Узнаете ли вы своего короля? Воины Мюрата, решитесь ли вы стрелять в своего монарха?

Солдаты вовсе и не собирались стрелять. Они просто взялись по обыкновению за ружья, готовясь двинуться в путь и, перейдя площадь, идти в церковь.

Удивленный сержант подошел к Мюрату и почтительно промолвил:

– Так это вы король Мюрат? Вы меня произвели некогда в капитаны, а теперь я снова низведен в сержанты. Но я не забыл того, что вы сделали для меня, и готов повиноваться вам, если вы действительно превратились снова в короля!

Мюрат склонил голову. Этот ответ и условность предложения услуг как нельзя более наглядно показали ему все безрассудство его предприятия.

Площадь опустела. Горожане спрятались по домам, а приезжие крестьяне и торговцы спешно убирали и увязывали свои товары. Все спешили скрыться, предчувствуя возможность смуты и кровопролития.

Мюрат остановился среди опустевшей площади и жестом, полным глубокой тоски, провел рукой по лбу, покрытому каплями пота. Этот неустрашимый человек впервые почувствовал приступ ужаса и отчаяния. Он понял в это мгновение, что погиб, что его партия проиграна, но вместе с тем понял и то, что он слишком далеко зашел, чтобы отступать.

– Вперед, друзья, вперед! – промолвил он и, обернувшись к встретившимся канонирам, скомандовал им следовать за собой.

Но никто не двинулся.

В это мгновение к нему подошли двое молодых людей из города Монтелеоне, расположенного выше Пиццо, и один из них сказал:

– Государь, оставьте Пиццо! Вы окружены врагами. Не откладывайте, не теряйте ни минуты, потому что вас предали! Вблизи находится город Молтелеоне, укройтесь в нем; мы проводим вас до него и поможем скрыться; верьте, что, выйдя отсюда, вы спасетесь, если же вы остановитесь здесь, то тем самым погубите себя!

Мюрат начал догадываться о возможности предательства и измены, хотя был и далек от мысли о западне, устроенной ему советниками Фердинанда IV, заверившими его в расположении к нему населения Пиццо и готовности встретить его с распростертыми объятиями. Не подозревал он и об измене Барбары; он все еще был уверен в том, что Барбара сказал ему правду и что Люперкати работал на его пользу и прилагал все старания, чтобы расположить к нему народ.

Однако здравый смысл подсказывал Мюрату, что нужно послушаться доброго совета и, пока не поздно, укрыться в Монтелеоне, а уже оттуда постараться пробраться в Неаполь. Поэтому он дал знак идти на Монтелеоне.

Все двинулись в путь, но горная тропинка была очень крута, Мюрат вскоре устал и запыхался, и ему потребовался отдых. Тщетно уговаривали его друзья не задерживаться и продолжать путь; Мюрат желая выгадать еще несколько мгновений отдыха, предложил дождаться приближения небольшой группы людей, показавшихся на другом склоне холма.

– Подождемте, друзья мои! – сказал он. – Вот идут к нам мои храбрые канониры; еще несколько мгновений – и они будут здесь. – Франческетти навел подзорную трубу и увидел, что хотя канониры и были в этой группе, но большую ее часть составляли рыбаки и крестьяне, вооруженные косами, вилами и ружьями. Кроме того, чувствовалось, что эта возбужденная разношерстная толпа настроена крайне неприязненно. Чувствуя недоброе, но не желая пугать короля, Франческетти стал умолять его идти, говоря, что канониры успеют присоединиться к его отряду в Монтелеоне.

Но на короля словно нашло затмение: он упрямо твердил, что не тронется с места до прибытия канониров, и на мольбы Франческетти отказаться от этой мысли жестко заявил, что требует от своих подданных послушания и повиновения, а не советов. Офицеры были в отчаянии; Франческетти молча смирился с монаршей волей. Один из офицеров сказал, обращаясь к Мюрату:

– Ваша воля будет исполнена, государь, но, вероятно, вам скоро придется убедиться в том, что мы умеем не только повиноваться, но и умирать за своего короля.

Однако Мюрат остался глух и продолжал поджидать в лице канониров… своих палачей.

В то самое время, когда король со своим отрядом стал подниматься по холму, из одного из домов в нижней части города вышел сильно вооруженный человек крайне отталкивающей внешности и стал собирать вокруг себя толпу рыбаков, торговцев и матросов, зовя их за собой. Это был Трентакапилли, тот самый, что поклялся убить Мюрата, если только последний попытается ступить на землю Пиццо.

Трентакапилли собрал вокруг себя завзятых бездельников, сорвиголов и бывших бандитов, которым было море по колено. Он уверял их, что они получат крупные награды, если им удастся изловить низвергнутого и приговоренного к смерти Иоахима Мюрата, голова которого была оценена на вес золота. Этого заявления было достаточно для того, чтобы воодушевить все эту алчную, беспринципную толпу. Трентакапилли встал во главе своей шайки, и они кинулись вслед за беглецами по дороге в Монтелеоне и вскоре достигли того места, где король отдыхал. Трентакапилли был одет в жандармскую форму, которая сильно походила на полковничью форму пехоты Мюрата.

Увидев его, король радостно встал и пошел навстречу, думая иметь дело с одним из своих партизан. Тщетно друзья короля пытались остановить его; Мюрат ничего не хотел слушать и обратился к толпе, вооруженной вилами и палками, с такими словами:

– Друзья мои, я ваш король Иоахим! Ведь вы узнаете меня, не правда ли? Вы все слышали обо мне. Ведь не поднимете же вы оружия против своего монарха? Я высадился в Калабрии не для того, чтобы причинить вам зло. Я иду в Монтелеоне.

Но толпа упорно и зловеще молчала, и так как, судя по ее настроению, трудно было дождаться радостных возгласов: «Да здравствует король Иоахим!» – то несчастный, внезапно прозревший венценосец добавил: – Не бойтесь меня, я иду в Монтелеоне просить содействия местных властей в моем дальнейшем путешествии в Триест… там меня ожидает семья. Я не успел объяснить все это в Пиццо. У меня есть охранная грамота короля Фердинанда… она требует уважения к себе. Проводите же меня в Монтелеоне… или если сочтете это более подходящим, то вернитесь к себе. Ваш король Иоахим вернулся к вам как друг, он имеет право на ваше уважение и гостеприимство…

Но тут речь короля была прервана глухим ропотом толпы, и руки, вооруженные косами и вилами, угрожающе потянулись к нему. Франческетти подошел к Трентакапилли и спросил его, кто он такой.

– Я капитан жандармского корпуса, – ответил спрошенный, – и мне поручено арестовать и вас, и вашего короля, и всех ваших друзей и всех вас препроводить обратно в Пиццо. Следуйте за мною!

– Мы и в Пиццо не пойдем, и за вами не последуем, – ответил Франческетти, – если же вы не повернете сейчас же обратно, то я вас застрелю! – И с этими словами Франческетти навел на бандита дуло пистолета.

Друзья Мюрата тоже поспешно схватились за оружие, и посыпались советы:

– Государь, прикажите дать залп! Мы быстро осадим и рассеем всю эту толпу каналий! Государь, прикажите только – и мы с оружием в руках проложим вам путь до самого Монтелеоне!

– Это было бы гибелью, достойной короля, – задумчиво прошептал Мюрат. – Но раз я пришел для мирного завоевания своего государства, то имею ли я право проливать кровь своих подданных?

Увы, так изменяются под давлением обстоятельств самые мужественные характеры и слабеют самые закаленные, испытанные натуры.

Весьма вероятно, что, послушайся Мюрат благоразумного совета своих друзей, он был бы спасен; все они были безгранично преданы ему и защищали бы его жизнь до последней капли крови. Но неустрашимый, прославленный воин упорно остался при своем великодушном решении не проливать кровь своих подданных.

Это было как нельзя больше на руку Трентакапилли, который устроил засаду и открыл огонь, лишь только король со своим маленьким отрядом двинулся в дальнейший путь. Пользуясь минутным замешательством врага, Трентакапилли скомандовал окружить маленький отряд. Но Франческетти удалось увести короля; они побежали по крутому обрыву к морю, теряя по пути одежду и оружие, а за ними, словно стая гончих, с криком и гамом неслась шайка Трентакапилли.

Это были ужасные минуты, полные невыразимого трагизма. Франческетти, не теряя присутствия духа, бежал с королем к тому выступу мыса, где по уговору должен был поджидать их на всякий случай Барбара с королевской фелюгой. Там они были бы спасены, так как фелюга имела несколько орудий, способных быстро рассеять всю эту толпу. Наконец, они могли бы тотчас же сняться с якоря и уйти от преследований.

Но фелюги на условленном месте не оказалось. Верный своему коварному замыслу, Барбара уже давно ушел, отняв у короля и его друзей последнюю надежду на спасение и предоставив его на растерзание озлобленной шайке, мчавшейся по их пятам с грозным ревом: «Смерть Мюрату!» – повторяемым на все лады. Толпа преследователей увеличилась присоединившимися рыбаками и крестьянами, а площадь вся была усеяна народом, с кровожадным нетерпением и любопытством следившим за исходом этой дикой травли.

На берегу был врезавшийся в землю баркас. Мюрат с друзьями кинулся к нему. Но, к несчастью, баркас очень глубоко врезался в песок, вытащить его было крайне трудно. Они напрягали все силы, но он туго поддавался. Они тем не менее не теряли надежды и, подбодряя друг друга, делали нечеловеческие усилия, подхлестываемые зловещим ревом бегущей толпы.

Еще несколько мгновений – и они были бы спасены! Но судьба была против: толпа скатилась на них с горы, словно поток бушующей лавы, окружила их в одно мгновение ока, смяла. Сопротивляться было немыслимо. Они были побеждены. Понимая всю безвыходность своего положения, они предложили сдать свое оружие, но разъяренная толпа, среди которой находилось много женщин, не желала помиловать их.

Франческетти, капитан Лафрани, Бьанки, лейтенант Паскалини, сержанты Франчески и Джорани, а также первый слуга короля Арман, все эти преданные люди, защищавшие короля до последней возможности, были убиты, избиты, искалечены или схвачены преследователями. Капитан Перписс, подставивший грудь под отчаянный удар, предназначенный королю, замертво пал к ногам последнего. Одна из озверевших женщин, за неимением оружия, сняла с ноги башмак и, перегнувшись через труп Перписса, ожесточенно колотила им по лицу короля. Остальные тоже наносили удары и доканчивали раненых. Двадцать рук ухватились за короля, сорвали и изодрали одежду, рвали волосы; женщины озлобленно плевали ему в лицо и старались выдрать усы.

Мать известного казненного бандита особенно злобно измывалась и глумилась над несчастным королем, коля его ножом и крича при этом:

– Ты убил моих троих сыновей!

Мюрат был преисполнен достоинства и величия в эту ужасные минуты. Он твердым голосом повторил своим палачам:

– Я ваш король и ваш пленник! Вы не имеете права убивать меня. Кроме того, вы гораздо больше выиграете, выдав меня живым, нежели мертвым.

Но страх ужасной смерти и малодушие стали мало-помалу одолевать даже и этого закаленного, неустрашимого человека и побудили его быстрым, инстинктивным движением предложить выкуп в виде кошелька с золотом мельнику, собиравшемуся раскроить ему череп топором.

Мюрат был уже на волосок от смерти, когда вмешался великодушный испанец, дон Франческо Алькала, администратор королевских поместий, окружающих Пиццо. Он пользовался в стране большим почетом и влиянием. Поэтому когда он обратился к толпе, уговаривая не убивать Мюрата, а предоставить на суд Фердинанда живым, когда он заявил, что прибегнувшие к самосуду будут жестоко наказаны верховной властью, а за предоставление пленника живым получат, наоборот, крупные награды, толпа несколько утихла и смирилась. Алькала воспользовался этим мгновением, чтобы окружить короля и его уцелевших друзей верными людьми и повести их впереди Трентакапилли, который из-за своей тучности не мог поспеть за толпой и лишь теперь, запыхавшись, появился у подножия холма, тщательно обыскал короля и его друзей, освободил их от всего, имевшего мало-мальскую ценность, и препроводил их в крепостные казематы.

Камера, предоставленная Мюрату, была не что иное, как свиной хлев со следами и запахом этих животных. Пол был покрыт густым слоем навозного перегноя, в котором так же, как и на липких стенах, копошились черви, а свет проходил сквозь маленькое слуховое оконце под крышей.

Таков был предпоследний приют самого блестящего воина, какого только видела Европа в эти героические времена, воина, славные подвиги и баснословное удальство которого объясняют его громкую и рыцарскую известность.

Плен был тяжел для Мюрата и его товарищей, потому что этих несчастных покрывали многочисленные раны; жажда и лихорадка присоединились к ужасам тюрьмы и к горечи поражения. Скорчившись на навозе и нечистотах, они хранили мертвое молчание, тогда как за тюремными стенами раздавались крики ярости. Целую ночь брань, проклятия и угрозы беспрерывно доносились до заключенных. Трентакапилли, сидя в таверне внизу эспланады, пил вино со своими разбойниками и обещал им двойную награду, если удастся покончить с Мюратом в его заточении. Этот негодяй не хотел уступать никому постыдное преимущество избавить Фердинанда от грозного короля Иоахима.

XXIV

Несколько дней спустя собралась чрезвычайная судебная комиссия. Генерал Нунцианти в качестве губернатора Пиццо был командирован для надзора за царственным пленником; ему же было поручено распорядиться казнью, если комиссия, созданная для суда над Мюратом, вынесет подсудимому смертный приговор, как это и можно было предвидеть.

С командировкой этого генерала тянули несколько дней. Неаполитанский двор как будто надеялся, что народный бунт избавит короля Фердинанда IV от его соперника.

Тюрьма в Пиццо была плохо защищена; это было простое место заключения, где никогда не скапливалось много преступников и куда попадали провинившиеся рыбаки или пойманные контрабандисты. Достаточно было натиска возбужденной толпы, чтобы взломать ее ворота. Оттягивая командировку генерала и заседания судебной комиссии, которой предстояло судить Мюрата, может быть, рассчитывали, что жалкая темница, недостаточно охраняемая военной силой, не устоит против нападения шайки злодеев, разгоряченной подстрекательствами и посулами Трентакапилли, причем король падет под ударами разъяренной черни!

Однако люди, устроившие отвратительную западню, куда попал Мюрат, ошиблись в расчетах. Боязнь ли суровой кары за разбой и самосуд, смутное ли уважение к бывшему королю, низвергнутому с престола и попавшему в плен, образумили население Пиццо, только местное простонародье осталось глухим к преступным внушениям Трентакапилли, и Мюрат не был потревожен в своем заточении.

Он отказался предстать перед судебной комиссией. До последней минуты он надеялся, что его только доставят под сильной охраной к австрийской границе и здесь передадут императорским властям в соответствии с формальным пропуском, полученным им для проезда в Триест. Мюрат говорил себе, что в конце концов, так как он не воевал и произвел высадку без пролития крови, королю Фердинанду будет, пожалуй, легко избавить его от всякой военной экзекуции; с другой стороны, он рассчитывал, что если ему не позволят воспользоваться пропуском для проезда в Триест, то разрешат по крайней мере уехать на английском корабле, крейсирующем в этих водах. Стоило ему попасть на борт такого судна, чтобы его жизнь под охраной английского флага не подверглась ни малейшей опасности. Может быть, подобно Наполеону, его отвезли бы пленником на какой-нибудь отдаленный остров, и он заранее мирился даже с этой безотрадной перспективой.

Мюрат выказывал большую беззаботность и спокойствие духа в те несколько дней, который прошли между его высадкой и заседанием военной комиссии.

Когда капитан Стратти явился к нему в тюрьму, которая не была уже отвратительной ямой, бывшим стойлом, зловонным и кишащим червями, но одной из комнат замка. Мюрат, судя по торжественному и серьезному виду вошедшего, подумал, что получен приказ о его отправке, который и будет сейчас объявлен. Но капитан с величайшими предосторожностями, почти дрожащий и сконфуженный, сообщил, что пленник предан суду и комиссия ожидает его.

При всей своей храбрости Мюрат был сильно удивлен, и трепет пробежал у него по телу; он понял, что враги не простили его и что скоро пробьет его последний час.

– Капитан, – сказал сдавленным голосом заключенный, – я пропал! Приказ явиться на суд, принесенный вами, равносилен смертному приговору! – Потом, проведя рукой по лбу, он оправился и прибавил более спокойным тоном: – Капитан, передайте председателю, что я отказываюсь явиться в суд; пусть его состав судит меня заочно! Мне нечего отвечать этим господам. Я вижу в них не судей, а палачей. Идите, исполняйте, что предписывает вам долг, и не откажитесь также передать слова несчастного государя.

Сильно взволнованный капитан Стратти вернулся на заседание. Комиссия тотчас решила послать обвиняемому защитника по собственному выбору. Эта обязанность была возложена на капитана Староче. Тот, в слезах, предстал перед королем, сообщил, что назначен его защитником, и просил Мюрата дать ему какие-нибудь сведения для защитительной речи, подавая надежду если не на оправдание, то хотя бы на смягчение кары.

– Приказываю вам, синьор Староче, – возразил король, – не говорить ни слова в мою защиту! Перед палачами не защищаются!

После адвоката явился допрашивать обвиняемого докладчик комиссии, и когда он приступил к делу по установленному порядку, осведомляясь об имени, возрасте и звании подсудимого, тот резко ответил:

– Я Иоахим Мюрат, король Обеих Сицилии! Ступайте вон! Запрещаю вам чинить мне допрос.

После этого Мюрат остался один в тюрьме. От него удалили всех преданных ему людей: Франческетти, Натали и его камердинера Армана. Четверо офицеров стерегли пленника, не спуская с него взора. Пока происходили совещания комиссии, Мюрат разговаривал со своими караульными, вспоминая прошлое, описывая им эпизоды великих битв, в которых он много раз безрассудно рисковал жизнью. Он рассказал без хвастовства, почти добродушно, о некоторых своих подвигах, сделавших из него Ахилла новой «Илиады», которой недоставало своего Гомера.

Слушая этот биографический рассказ, похожий на героическое завещание, офицеры не могли удержаться от слез. Они пытались подать королю кое-какие советы, кое-какие смутные надежды, но тот, спросив имена лиц, вошедших в состав королевской комиссии, сказал, качая головой:

– Мне нечего ждать от них пощады, господа; кроме председателя, выбранного, конечно, сознательно из моих заклятых врагов, остальные судьи – сплошь офицеры, осыпанные моими милостями, служившие мне верой и правдой, как они по крайней мере уверяли, пока я был на троне. Раз они согласились меня судить, значит, эти люди решились безграничной угодливостью и безусловной строгостью заслужить прощение себе за былую дружбу, которой я почтил их, и за ту преданность ко мне, которую они всегда изображали. Следовательно, я должен приготовиться к смерти. Благодарю вас, господа, за то, что вы скрасили мои последние минуты. Теперь позвольте мне внимательно выслушать секретаря; кажется, эти шаги в коридоре возвещают о его приходе.

В самом деле дверь тюрьмы отворилась, и вошел секретарь, сопровождаемый стражей. В руках у него была бумага, и он с легким поклоном приступил к чтению приговора.

Мюрат, машинально поднявшийся при шуме шагов, снова сел и с гордым, спокойным, презрительным видом, расположившись в кресле, точно он сидел на своем троне в Неаполе, выслушивая адрес какого-нибудь судебного корпуса или принимая депутацию от какого-либо города, выслушал до конца это чтение, причем у него не дрогнул ни один мускул в лице.

Последние слова приговора отличались ужасным лаконизмом: назначена смертная казнь, исполнение которой должно произойти безотлагательно.

Пленнику предоставили всего четверть часа, чтобы он приготовился предстать перед Всевышним.

Согласно закону, секретарь спросил осужденного, не желает ли он сказать что-нибудь относительно применения наказания.

– Я прошу, чтобы мне дали поговорить несколько минут с моими друзьями Франческетти и Натали, – сказал Мюрат.

– Это невозможно, – ответил секретарь, – мне дозволено допустить к вам только духовника.

Пока ходили за священником, Мюрат выразил желание написать жене и твердым почерком начертал следующие строки:

«Дорогая Каролина! Наступил мой последний час; через несколько секунд я перестану жить, а ты лишишься супруга. Не забывай его никогда; моя жизнь не была запятнана никакой несправедливостью! Прощай, мой Ахилл, прощай, моя Летиция, прощай, мой Люсьен, прощай, моя Луиза! Покажите себя достойными своего отца, милые дети! Я покидаю вас лишенными королевства, лишенными имущества, посреди многочисленных врагов; покажите, что вы стоите выше несчастья! Помните о том, кто вы и кем были; не проклинайте мою смерть; заявляю, что наиболее тяжелым в последние минуты моей жизни для меня является необходимость умереть вдали от моих детей».

Когда король окончил свое предсмертное письмо и передал его капитану Стратти, явился священник Масдеа, чтобы исповедовать его. Мюрат принял духовника почтительно, но сказал ему:

– Нет, нет! Я не хочу исповедоваться, потому что не совершил греха.

Священник настаивал, а затем, воспользовавшись смятением и грустью этих последних минут, вынудил у осужденного несколько слов исповеди и дал краткое отпущение грехов. Чтобы показать, как успешно выполнил он свою миссию, Масдеа умолял короля написать на клочке бумаги подтверждение своей исповеди.

– Хорошо, – сказал Мюрат, – так и быть, напишу в угоду вам!

И он поспешно набросал:

«Я умираю добрым христианином, готовясь исполнить волю Божию».

Капитан Стратти, отвернувшись, чтобы скрыть слезы, доложил тогда королю:

– Ваше величество, пора!

– Хорошо, я готов! Я следую за вами, капитан, – ответил Мюрат.

Короля вывели на эспланаду. У него слегка потемнело в глазах, когда он очутился на открытом воздухе и ярком солнце. Взвод из двенадцати солдат с заряженными ружьями был выстроен лицом к замку в ожидании осужденного. Мюрат спокойно осведомился, где ему встать, и ему указали стену возле лестницы замка, где было поставлено кресло. Увидев его, король сказал презрительным тоном, что умрет стоя. Тогда ему предложили завязать глаза и повернуться спиной к экзекуционному взводу. Мюрат, пожимая плечами, возразил:

– Я много раз видел смерть лицом к лицу и сумею не опустить перед нею взора до моей последней минуты.

Место, выбранное для казни, было чрезвычайно тесно. Солдат выстроили в три шеренги, и ружейные дула почти касались груди осужденного. Стоя перед ними с поднятой головой и гордым, спокойным взором, Мюрат сказал:

– Солдаты, исполните свой долг! Стреляйте в сердце! Пощадите мое лицо!

Потом своим громким, повелительным голосом, которым он давал сигнал к атаке на русских или австрийцев, он скомандовал: «Пли!»

Грянул залп, и в облаке порохового дыма Мюрат показался по-прежнему стоящим с прижатой к груди рукой. Можно было подумать, что он невредим. Затем вдруг его высокая фигура склонилась и рухнула наземь: короля Иоахима Мюрата не стало!

Царственные останки уложили в убогий гроб, который с наступлением сумерек понесли на кладбище. Дорогой носильщики уронили свою ношу, и кое-как сколоченные доски рассыпались. Гроб раскрылся и окровавленный труп короля предстал взорам испуганных солдат. Шесть пуль пробили грудь казненного, одна пронзила правую щеку, изуродовав благородное воинственное лицо. Гроб снова сколотили на скорую руку и бросили в общую могилу. Неаполитанские Бурбоны успокоились. Вся европейская реакция ликовала. Священный союз покончил разом с зятем Наполеона; все ожидали, что английские палачи разделаются в свою очередь с императором Наполеоном, но те жестоко затягивали свое мучительство. Хадсон Лоу оказался безжалостнее Трентакапилли и короля Фердинанда.

Дикая и шумная радость поднялась во всех европейских дворах при известии о казни Мюрата. Страх перед Наполеоном, заточенным на пустынном острове, заставлял смотреть на смерть бывшего короля Обеих Сицилий как на устранение грозной опасности. Разве нельзя было опасаться, что в случае бегства императора с острова Святой Елены он нашел бы твердую опору в своем зяте, даже и лишенном Неаполитанского королевства? Имя Мюрата было по-прежнему окружено ореолом славы в глазах бывших солдат империи. Его гибель отнимала лишний шанс у бонапартистской реставрации.

Английский посланник Уильям Коурт, поздравляя Фердинанда IV на другой день после казни, прибавил:

– Англии следовало бы взять пример с вашего величества. Мы безумцы, что не велели расстрелять другого негодяя.

«Другой негодяй» – это был император Наполеон.

XXV

Маркиз Люперкати, приведенный на борт фелюги Моддеи, где его втолкнули и бросили в глубь трюма, после трудного и мучительного плавания высадился ночью в Неаполе. Его отвели в замок Сент-Эльм и поместили в одну из самых мрачных камер старинной государственной тюрьмы.

После нескольких дней заточения маркиз, раны которого зажили, удивленный тем, что к нему не идут с допросом ни комиссар, ни секретарь, счел себя уже забытым в своей темнице. Относительно неудачной попытки, сделанной Мюратом, у него не было сомнения. Измена Барбары заставляла предвидеть заранее неблагоприятный исход. Тем не менее Люперкати был далек от мысли, что неаполитанский король будет предан военному суду, приговорен к расстрелу и казнен. Он думал, что правительство Фердинанда IV, не заботясь о судьбе товарища Мюрата и, вероятно, опасаясь публичного процесса, способного воскресить усердие и чувства преданности ниспровергнутому королю в стране, постарается удержать его в заточении, изолированным от живого мира, заживо погребенным.

Мысль о побеге, являющаяся первым долгом у арестанта, обреченного на продолжительное тюремное заключение, не замедлила возникнуть в голове маркиза, и ему оставалось только подготовить свой побег. Вдобавок это занятие обещало развлечь узника, который от недостатка света и отсутствия книг испытывал гнетущую скуку и чувствовал, что тупеет в своем одиночестве, что в его голове образуется какая-то пустота. Подготовка к бегству обещала новую пищу его энергии, восстановление крепости его мышц, и потому он принялся за дело.

Исследовав по всем направлениям свою тюрьму, маркиз убедился, что бегство через окошечко с перепиленными предварительно железными перекладинами оказывается самым удобным. Люперкати в былое время посещал замок Сент-Эльм, был приблизительно знаком с его конструкцией и планом и решил, что отведенная ему камера должна быть расположена в восточной части замка. Выползши из окна, он должен был бы спуститься на дорогу ночного дозора, откуда, если бы удалось ловко избежать встречи с часовыми, легко было бы добраться до морского берега.

С помощью ножки железной кровати, отвинченной и замененной камнем из стены для того, чтобы постель сохраняла нормальный вид, маркиз принялся за нижний край окошечка с целью обнажить его. Разламывая острым железом кладку стены, он подбирал щебень и мусор и выбрасывал его за окно. Благодаря этому узник убедился, что под окнами и даже поблизости нет часового – ведь иначе шум падения щебня и пыль, вылетавшая из окошечка, давно надоумили бы солдат, что у них над головами, в тюремной стене, творится что-то неладное, и они, конечно, тотчас подняли бы тревогу.

Медленно, терпеливо, настойчиво трудился маркиз целые недели. Наконец между камнями показался узкий просвет и нижняя часть окошечка совершенно очистилась от цемента. Стоило только столкнуть камни, как получилось бы отверстие, в которое можно было пролезть.

Маркизу оставили одежду, отобрав только оружие и деньги. На нем был между прочим длинный шерстяной кушак, обмотанный вокруг талии. Он разрезал его на узкие полосы и сплел из них нечто вроде очень крепкой веревки с узлами; в нее он всунул поперек в некоторых местах вытащенные из гнезд перекладины решетки, так что они служили ступенями воздушной лестницы. Потом, при наступлении ночи, к счастью безлунной, Люперкати влез на стул и надавил на камень. Тот вывалился наружу, глухо стукнувшись о землю.

Узник, насторожив слух, выжидал… Но нет! Ничто не шелохнулось, ни один часовой не крикнул «К оружию!», ночь оставалась безмолвной и спокойной.

– С Богом! – промолвил маркиз и, привязав конец своей импровизированной лестницы к кровати, вделанной в стену, выбросил веревку за окно и стал по ней скользить вниз, хватаясь руками за перекладины. Он благополучно удержался в своем очень быстром спуске и уцепился за последнюю перекладину приблизительно в восьми футах от земли. Он рискнул отпустить лестницу и упал на землю, однако поднялся невредимым и очутился, как предвидел, на пути дозора.

Люперкати осмотрелся, напрягая слух, стараясь уловить шум в форте, а также звуки, доносившиеся с моря. До него не доходило никаких подозрительных отголосков, но зато перед ним высилась огромная стена, и хотя у него в руках был кусок железа, заостренный в виде рогатины, но стена была так толста, что пробить ее удалось бы лишь после долгой работы. Вместе с тем невозможно было подняться на эту гладкую каменную ограду.

На маркиза напало отчаяние. Неужели он так долго боролся, работал, надеялся лишь ради того, чтобы разбиться здесь о непреодолимую преграду? Оставаясь в этом узком проходе, он непременно будет схвачен и водворен в другую камеру, откуда выйдет, вероятно, только на тюремный двор, чтобы быть расстрелянным. Ведь с наступлением рассвета стража заметит разломанное окно и бегство узника будет обнаружено. Требовалось непременно отыскать выход и рискнуть скорее получить пулю часового, чем попасться, как крысе, в ловушку.

Размахивая заостренной железной полосой, неслышно крадучись вдоль стены, Люперкати медленно двигался в восточном направлении к морю. Там он надеялся найти подземный выход из крепости, амбразуру для пушки, какое-нибудь отверстие, через которое можно было бы выбраться на волю и достичь морского берега, и внезапно наткнулся на будку, где спал часовой.

Маркиз тихо подошел к спящему, взял у него ружье и задумался, как ему поступить. Покончить с этим беззащитным человеком было рискованно: он мог поднять тревогу, прежде чем испустит дух. Не лучше ли продолжать свой путь в потемках? Но куда он приведет? Вероятно, к караулу. Маркизу казалось, что до него уже доносятся голоса караульных. Надо было на что-нибудь решиться. К счастью, он увидел плащ часового, висевший в будке. Тогда он набросил его и поднял капюшон, после чего удалился с ружьем на плече, точно был наряжен в караул. Таким образом Люперкати приблизился к полуосвещенной караульне, где большинство солдат спало. Двое из них разговаривали между собой у порога. Когда маркиз, закутанный в плащ, поравнялся с ними, один из них крикнул ему:

– Это ты, Джузеппе? Тебя нарядили караулить мост?

– Да, – лаконично ответил беглец и направился к подъемному мосту, где ожидал своей смены часовой.

При виде подходившего к нему Люперкати этот человек проворно схватил стоявшее возле него ружье и, взяв на караул, беспечно пошел навстречу своему мнимому товарищу, причем сообщил ему:

– Пароль «Аннибал Арно». Смелее, товарищ! Ведь тебе придется стоять на часах до четырех часов утра!

С этими словами солдат удалился, не обращая больше внимания на нового часового, сменившего его без капрала, с той вольностью и беззаботностью, которые сделались традиционными на этих мелких внутренних караулах. Несмотря на усилия, Мюрату решительно не удалось ввести ничего, кроме подобия дисциплины, среди неаполитанских солдат.

Очутившись на подъемном мосту, который не был поднят, Люперкати снова задумался. На время он избежал опасности, но остановиться на этом было невозможно: необходимо было бежать, и весь вопрос был лишь в том, как сделать это. Пред ним открылась дорога, ведущая к морю: там были спасение, свобода, жизнь.

Тогда маркиз придумал снять с себя солдатский плащ, набросить его на один из столбов моста и прислонить к нему ружье, как будто часовой держит его «к ноге». Издали эту группу можно было принять в ночной темноте за караульного, в неподвижной позе стерегущего мост. Устроив это, беглец на четвереньках, ползком выбрался на дорогу: он был свободен.

Маркиз побежал к берегу в надежде найти какую-нибудь лодку, на которой он мог бы пуститься в открытое море, где постарался бы попасть на рыболовное судно и достичь на нем Сардинии. Там ему было бы легко дождаться окончательного спасения. Но он тотчас сообразил, что не в состоянии осуществить этот план за неимением денег: ведь никто из моряков не принял бы в нем бескорыстного участия. Таким образом, ему приходилось поневоле возвратиться в Неаполь, где у него были друзья, и просить у них помощи, денег и приюта.

Маркиз обогнул прибрежные утесы, миновал форт Сент-Эльм и явился в город. Он вспомнил об одной женщине, служившей у него в доме, а теперь державшей таверну вблизи Портичи, двинулся в путь по направлению к нему и добрался туда незадолго до рассвета. На его стук открылось окно, откуда выглянула женщина, спросившая, что ему надо. Маркиз назвался заблудившимся путешественником и попросил ночлега, чтобы отдохнуть. Хозяйка, успокоенная видом этого одинокого странника, спустилась вниз, отворила ему и осветила фонарем его лицо.

– Ты не узнаешь меня, моя добрая Екатерина? – спросил Люперкати.

При звуке его голоса женщина вздогнула и пробормотала:

– Возможно ли, Пресвятая Владычица! Да ведь это голос синьора маркиза Люперкати!

– Да, это я, Екатерина! В прежнее время, живя у меня, ты была верной и преданной служанкой, я же старался быть тебе добрым господином, так как знал твою привязанность ко мне. Теперь я пришел просить у тебя приюта. Моя голова оценена… Спаси меня, и ты получишь щедрую награду, когда я избавлюсь от всякой опасности.

– Я и так готова помочь вам, – ответила Екатерина. – Мне неизвестно, какого рода опасность привела вас сюда, но мой дом к вашим услугам. Тут вам нечего бояться… если только вы не из шайки этого негодяя Мюрата, расстрелянного на прошлой неделе.

– Что ты говоришь?… Король расстрелян?

– Как же, в Пиццо; так ему и надо! Но ваши дела не касаются меня! Советую вам, однако, если вы из тех, которые явились в Калабрию с Мюратом, не заикаться о том здесь, потому что мой муж стоит горой за нашего доброго короля Фердинанда и убил бы вас без сожалений, узнав, что вы причастны к недавним смутам.

– Успокойся, я не назову своего имени. Вдобавок шрам так изуродовал мое лицо, что и ты сама не узнала меня.

– Этого недостаточно! Но мы переговорим с вами завтра. Вам нужен отдых; вы, вероятно, пришли издалека. Ложитесь спать! Я принесу вам ужин в постель; только не шевелитесь, пока я не проведаю вас поутру!

Они потихоньку поднялись по лестнице на чердак, где находилась убогая постель. Хозяйка указала на нее гостю со словами:

– Я в отчаянии, что не могу устроить вас лучше; но никто не должен догадываться о вашем присутствии здесь, пока я не смогу доставить вам средства к побегу. Ложитесь, не стучите. Я вернусь без огня, с едою.

Через несколько минут Люперкати с аппетитом жевал хлеб и грыз итальянскую колбасу, принесенную ему Екатериной. Он собирался уже заснуть после скудного ужина, как вдруг до него донесся шум, точно внизу поднялась ссора.

Маркиз подошел к дверям чердака и прислушался. Действительно, там происходила перебранка. Екатерина спорила с человеком, который кричал, шумел, ругался. Очевидно, хозяин таверны проснувшись, услышав тихий говор, шаги по своей подозрительности напал на жену, а из-за ее запирательства пришел в бешенство. Вдруг до Люперкати ясно донесся глухой стук, точно вызванный падением на пол человеческого тела, и в то же время раздался голос, кричавший во всю мочь:

– Эй, товарищи, сюда! Кто-то спрятан у нас в доме! Должно быть, разбойник!

Лестница заскрипела под грузными шагами; это муж Екатерины поднимался к убежищу беглеца.

Маркиз поискал глазами выход, слуховое окно, какую-нибудь дверь, но не нашел ничего. Начиналась заря, и в щели чердака проникали полоски слабого света. Благодаря этому Люперкати заметил в углу зазубренную косу, давно валявшуюся там. Он проворно схватил это ржавое железо, и хотя оно представляло собой плохое оружие, но все же было можно попытаться отстоять им свою жизнь и, пожалуй, проложить себе дорогу. Затем, распахнув дверь чердака, он показался вверху лестницы крича:

– Что там такое? Чего от меня хотят?

К нему бросился человек свирепого вида, размахивая огромным ножом. Люперкати едва успел отразить удар, который готовились нанести ему снизу вверх, и ударил нападавшего по голове своей косой. Хозяин упал навзничь, но маркиз удар нанес с такой силой, что потерял равновесие и скатился с крутой лестницы через поверженного им противника. Падая, он ударился о косу, выпавшую у него из рук, и почувствовал, что отслоилась кожа на лбу и завесила ему лицо.

Обливаясь кровью, маркиз встал и побрел в ту комнату, откуда еще недавно доносился до него громкий спор, а теперь там слышалось лишь какое-то глухое хрипение. Он нашел здесь Екатерину еле живой. Она, с трудом переводя дух, сказала ему:

– Спасайтесь! Спасайтесь! Муж поднял тревогу, и через минуту соседи нагрянут к нам в дом. Пушка с форта Сент-Эльма подала сигнал. Теперь в городе известно о побеге важного преступника. Я скоро умру, но мне хочется перед смертью спасти вам жизнь. – Женщина поднесла руку к животу и прибавила ослабевшим голосом: – Идите в ту дверь, выходящую в поле. В садовой конюшне вы найдете двух лошадей. Выбирайте любую из них и скачите во всю прыть. Я постараюсь сбить ваших врагов с настоящего следа. Да хранят вас Господь Бог и Пресвятая Дева!

– Благодарю, моя добрая Екатерина, – сказал Люперкати. – Но поедем со мной! Не оставайся в жертву этим злодеям!

– Нет, я еле жива. Ведь мне предстояло сделаться матерью. Я чувствую, что через несколько часов меня и моего малютки не станет на свете. Уезжайте сами! Ах, что же это я? Вы покушали, но не отдохнули. Вам понадобится пристанище, а денег у вас, пожалуй, нет. Вот два золотых дуката, возьмите их; это все, что я имею при себе. Они пригодятся вам, во всяком случае, на то, чтобы получить приют и пропитание. Спешите, однако! Я слышу стук, в дверь. Это соседи, которых созвал мой муж. Отправляйтесь сейчас прямо в Сорренто, откуда вы можете отплыть в Корсику.

Ободрив Екатерину несколькими словами надежды относительно ее самой и будущего ребенка, Люперкати направился к конюшне, выбрал одну из лошадей и взнуздал ее, после чего, захватив под мышку седло и стремена и помчавшись галопом, тотчас скрылся из вида.

После довольно продолжительной скачки маркиз позволил себе остановку, чтобы обтереть лицо, смоченное потом и кровью, и сделал временную перевязку. Обвязав платком порезанный лоб, он несколько остановил кровь, потом оседлал лошадь и направился в Кастелламаре. Здесь он нашел доктора, и тот перевязал ему рану.

Но как только он пустился дальше, в Сорренто, так услыхал за собою топот копыт. Предполагая, что его нагоняет безобидный путешественник, маркиз замедлил аллюр своего коня, будучи не прочь встретить попутчика, потому что в некоторых местах разбойники дерзко нападали на одиноких путников. Однако же, догнавший его человек яростно крикнул ему:

– А, попался, конокрад, негодяй, пришедший зарезать меня сегодня ночью, злодей, из-за которого я едва не убил мою бедную жену, мою милую Екатерину! – И хозяин таверны кинулся на Люперкати.

Но он плохо рассчитал наскок, поскольку еще не успел оправиться от удара косой и падения у лестницы, поэтому не усидел в седле и свалился наземь.

Маркиз проворно спрыгнул с лошади и, схватив противника, старался вырвать из его рук пистолет, который тот зарядил при приближении. Между ними завязалась борьба, но она была неравной: муж Екатерины, здоровенный крестьянин, оказался сильнее маркиза, и перевес клонился уже на его сторону, когда Люперкати, напрягая последние силы, сумел освободиться и тотчас, направив на него пистолет, спустил курок. Выстрел грянул… Екатерина осталась вдовой.

Тогда маркиз стал соображать, что ему следует воспользоваться этим обстоятельством, которое едва не приняло для него крайне трагический оборот. Он наклонился над убитым, снял с него платье, потом разделся сам и надел на себя одежду мертвеца, после чего не без труда натянул на труп свой собственный костюм. Потом беглец хлестнул лошадь, помогшую ему бежать, и та поскакала галопом вдогонку за другой лошадью, своей товаркой по конюшне, убежавшей обратно при виде гибели хозяина. Обе они помчались по знакомой дороге к постоялому двору, к своим яслям.

Тем временем Люперкати оттащил в сторону от проезжего тракта мертвое тело, прислонил его к бугру, и тут ему пришла в голову мысль выдать эти бренные останки за свои собственные. Среди нескольких бумаг, лежавших у него в карманах и не отобранных тюремным начальством, сохранилась записная книжечка с карандашом. Маркиз вырвал из нее листок и написал на нем следующие строки:

«Я бежал из форта Сент-Эльм, но, очутившись без средств, без друзей, без надежды, узнав о трагическом конце короля Мюрата, не будучи в силах влачить дольше горькое существование, добровольно лишаю себя жизни на дороге в Сорренто. Маркиз Андреа Люперкати».

Сделав это, он положил разряженный пистолет возле убитого, сказав про себя:

– Если только бедная Екатерина не заговорит, – а этой несчастной женщины, вероятно, уже нет теперь в живых, – то этот труп отлично может сойти хоть на некоторое время за труп маркиза Люперкати. Пуля раздробила челюсть этого бешеного неаполитанца, так что даже его вдове было бы трудно признать в нем своего мужа. Итак, Люперкати умер. Да здравствует… Но как же меня зовут с настоящей минуты? Екатерина не сочла нужным сообщить мне имя своего супруга! – Порывшись в карманах надетого им платья, маркиз нашел в нем нож, на рукоятке которого была вырезана надпись: «Джакопо Тоди», и пробормотал: – Ладно! Пусть я превращусь в Джакопо Тоди! Смотри, Джакопо, играй искуснее свою роль, чтобы не дать ожить для сбиров Фердинанда Четвертого бедному маркизу Люперкати, так плачевно окончившему свои дни на живописной дороге в Сорренто, где восхитительно протекал мой медовый месяц с Лидией… которая, конечно, давно считает меня умершим и будет очень счастлива, когда увидит меня в живых и любящим ее по-прежнему. Но где-то сейчас моя Лидия? Увижу ли я ее когда-нибудь?

Мечтая о жене, которую он надеялся разыскать, Люперкати, переодетый крестьянином, без помех достиг Сорренто. Там ему удалось найти корабль, который доставил его в Корсику. Оттуда, как он сообщил генералу Анрио в конце своего рассказа, ему представилась возможность переправиться во Францию, но, к несчастью, тут его дела не пошли успешно.

– Ну, – спросил Анрио, внимательно выслушав это повествование, – что же будет с тобой теперь?

– Не знаю…

– А твоя жена? Она считает тебя мертвым. Ты не знаешь…

– Все знаю: она готовится вступить во второй брак, выходит замуж за сына маршала Лефевра.

– И ты хочешь помешать этому браку? – осведомился Анрио.

– Я вправе препятствовать незаконному союзу, не так ли?

– И да, и нет. Ты жив и не жив. Ах, это ужасно запутанное положение! Что могу я сделать для тебя, старый товарищ?

– Пока ничего. Я должен сначала повидаться с Лидией. Прошу тебя об одном: не говори ничего, притворяйся ничего не знающим… будто тебе неизвестно, что я жив, что Лидия – моя жена. Ты обещаешь мне хранить тайну? Да? Ну, до скорого свидания, мой друг!

Озабоченный рассказанным ему приключением, Анрио собирался уже, вопреки данному совету, открыть все супруге маршала Лефевра, как вдруг в тот момент, когда он направился к особняку на Вандомской площади, двое мужчин подошли к нему и пригласили немедленно следовать за ними.

Удивленный, он повиновался. Подъехал фиакр, и Анрио отвезли в Консьержери, где он был немедленно посажен в тюрьму.

XXVI

Тихий вечер спускался на Лондон, приглушая его шум, и глубокое оцепенение овладевало опустевшим Сити. Крупные артерии всемирной торговли, улицы по соседству с Биржей, где сосредоточиваются финансовые операции целого света, принимали вид опустошенных дорог после междоусобной войны: всюду были заперты ставни, закрытые окна, безлюдные тротуары. Надо всем этим нависли тяжелая атмосфера, насыщенная дымом и всевозможными испарениями, и угрюмое затишье.

В то же время подобно пчелиному рою, вылетевшему из опустевшего улья, полчища приказчиков, клерков, служащих, купцов и банкиров устремились по всем дорогам во всевозможных экипажах к западным кварталам Лондона, просторным, прохладным, тенистым, к зеленеющим пригородным коттеджам, к особнякам близ Ричмонда, к домашнему уюту и семьям.

В эти вечерние часы какое-то маленькое, слабосильное существо плелось нога за ногу мимо собора Святого Павла, вздрагивая от испуга, тараща удивленные глаза, пробираясь по стенке, боязливо ежась и останавливаясь в нерешительности на перекрестках.

То был маленький Андрэ: он бежал из лавки старьевщика Гарри Стона и шел наудачу, не зная, где приклонить голову, куда деваться. Им руководило одно желание – уйти от людей, завладевших им, и он спрашивал себя: сколько понадобится ему дней и ночей, чтобы добраться до матери, ожидавшей его, как он был уверен, в маленьком домике в Пасси.

Пробираясь тайком между бесконечными рядами угрюмых стен, мимо запертых решетчатых ворот, ставней и закрытых наглухо дверей, мальчик вспоминал приветливое жилище, где текли дни его детства под охраной матери. В его воображении воскресала зеленая лужайка в саду, где он лепил каравайчики из песка. Все это заманчиво улыбалось ребенку, звало его к себе, но вместе с тем уходило куда-то прочь, в туманную даль.

Однако мальчик не смущался этим.

Со счастливым оптимизмом невинности Андрэ надеялся, что ему дадут где-нибудь приют и укажут до. рогу к матери.

Когда он проходил мимо одного полицейского поста, возвращавшийся со службы агент заговорил с ним и спросил, куда он идет.

– Домой! – не растерявшись, ответил мальчик.

– Прощайте! – добродушно крикнул ему вдогонку полисмен.

Эта встреча встревожила Андрэ. Он инстинктивно страшился лишиться свободы, что помешало бы ему разыскивать мать, и потому стал осторожнее. Приближаясь к Темзе, он почувствовал большую усталость. Ему хотелось есть, пить, и он понял, что не может идти не останавливаясь, но нуждается в подкреплении сил и отдыхе. Все его денежные ресурсы составляли деньги, полученные в былое время на покупку лакомств и бумажных солдатиков для вырезания, то было его недельное жалованье: двадцать су, выданные ему матерью. Не зная ценности денег, Андрэ считал себя богачом, обладая этой суммой, но не решался показать свое богатство.

Между тем голод давал себя чувствовать, и горло у него пересохло. Мальчик увидел бар, где соблазнительно красовались напитки в стеклянных бутылках, а сандвичи дразнили аппетит; но он не смел войти. Бродя в мучительной нерешительности вокруг заманчивых ресторанчиков, ребенок встретил девочку-подростка, худую, бледную, с красивыми белокурыми локонами и грустным лицом. Она держала в руке цветы и как будто подстерегала выход покупателей.

– Чем вы торгуете? – спросила она Андрэ. – Где ваш товар?

Мальчику сначала пришла мысль не отвечать и удалиться. Однако кроткий вид девочки, ее нежный голос и ясные голубые глаза, вся ее убогая внешность успокоили его.

– Я ничего не продаю, – сказал он, – я прогуливаюсь. Но мне хотелось бы съесть сандвичи и выпить чего-нибудь… смородинной воды.

– Тут нет смородинной воды: это ресторан. Здесь можно получить только пиво, джин и спиртные напитки. Но, если пожелаете, я отведу вас в одно место, где вы можете поесть пирожков и выпить смородиновки. Согласны?

– Согласен, – ответил Андрэ и тотчас прибавил: – Как тебя зовут?

– Анни, – ответила цветочница, – а вас?

– Андрэ.

– Вы не лондонец, – заметила девочка, – потому что говорите с акцентом. Не из Уэльса ли вы?

– Я издалека, – ответил мальчик важничая, но не считая нужным открывать свое французское происхождение. – А ты чем занимаешься? – продолжал он.

– Я? Продаю цветы, – печально ответила девочка, – а также пляшу. Я хожу по вечерам в бары поблизости от Уайтчепела и там, когда посетители напьются, они заставляют меня плясать и дают мне деньги. Но какие попадаются иногда злые люди, если бы вы знали! Они колотят меня, заставляя плясать еще, когда я падаю от изнеможения. Но часто с ними бывают и добрые господа, ужасно щедрые, которые дарят мне по шиллингу, и по два. Они дают такую большую сумму за побои, но это случается редко. Зато уж я мигом одеваюсь, чтобы улизнуть!

– Как? – воскликнул Андрэ, тараща на нее глаза. – Ты одеваешься?

– В таверне, в барах, в угоду публике, которая пьет и приглашает девочек-подростков как я, надо плясать совсем голой на столе… О, это запрещено, и если бы нагрянул шериф, то все попали бы в тюрьму! Но это-то и нравится господам, тогда торговля идет бойче. Ах, вот мы и пришли к месту, где можно съесть пирожки и выпить смородиновый сок. Вы войдете?

Андрэ остолбенел. Мысль о том, что эта девочка, такая хрупкая, грациозная, нежная, раздевалась донага перед мужчинами, потрясла и испугала его. В своей невинности он не подумал ни о чем непристойном, скорее почувствовал страх. Рассказ Анни вызвал у него представление о мучениях, о пытке. Он понял только одно: ее били, когда пьяным людям приходила охота потешить себя видом чужих страданий.

Анни потащила своего юного друга в лавочку, где торговали сластями. На прилавке стояли тарелки с пирожными, а за ними, на хрустальной этажерке, бутылки с разными сиропами. Девочка смело потребовала то, что ей было надо, и дети принялись лакомиться. Проголодавшийся Андрэ жадно набросился на пирожки, Анни выказала больше сдержанности. Освежившись большим стаканом содовой воды со смородиновым сиропом, мальчик вытащил из кармана французскую монету в двадцать су и подал ее лавочнику. Тот посмотрел, покачал головою и сказал только:

– Не годится.

Андрэ был ошеломлен. Здесь отказывались брать его деньги? Это случилось с ним в первый раз. По воскресеньям и когда в школе не было занятий, он постоянно покупал себе лакомства в ларьках под открытым небом, и торговцы всегда принимали его деньги.

Мальчик бросил вопросительный взгляд на свою товарку. Та взяла монету, возвращенную кондитером, покачала головой и сказала в свою очередь: «Не годится!» – а потом, поняв, что у Андрэ не было других денег, сжалившись над его замешательством и начиная догадываться, что рядом с ней маленький иностранец, маленький, одинокий француз, заброшенный на чужбину, она спокойно вынула из кармана шиллинг и подала его торговцу.

Тот бросил монету на прилавок, потом рассмотрел ее и убрал в кассу, после чего с добродушной улыбкой дал шесть пенсов сдачи, говоря:

– В добрый час! Вот что значит иметь запасные деньги!

Дети вышли из лавочки. Пристыженный Андрэ хотел сказать Анни, что его родители имеют средства и, конечно, заплатят ей, но та не дала ему на это времени.

– Малютка, – сказала она, выпрямляясь, потому что ей шел четырнадцатый год и как по годам, так и по росту она оказалась старше своего товарища, – значит, у вас нет английских денег? Откуда вы? Чем занимаетесь? Вы не работаете? Какое ваше ремесло? Расскажите-ка мне! Я вам сказала, кто я такая. Слава Богу, у меня был вчера очень счастливый вечер, я долго плясала, как рассказывала вам…

– И тебя отколотили? – перебил Андрэ.

– Конечно! Да еще как больно! Если бы видели! У меня руки все в синяках и два пореза ножом на бедре. Ножом полоснул меня матрос, но зато и подарил два шиллинга. Ведь вы видели, что у меня был шиллинг, – с гордостью прибавила она. – О, я хорошо припрятала его… я отдала старухе только один… она ничего не заметила, зато я смогла заплатить за пирожное и содовую воду у кондитера, – самодовольно заключила Анни.

Андрэ вздрогнул, услышав о порезах ножа, вознаграждением за которые он сейчас воспользовался сам того не зная, и почувствовал к своей товарке жалость, смешанную с уважением. Но о какой старухе упоминала она, от которой понадобилось спрятать шиллинг? Убедившись в необыкновенном уме и других достоинствах Анни, Андрэ не колебался более рассказать ей свою историю или по крайней мере то, что ему было известно о самом себе. Он предложил ей сесть с ним рядом на камень на берегу реки. Анни согласилась, и они спустились к Темзе и уселись на берегу.

Андрэ и Анни провели таким образом больше двух часов, рассказывая друг другу свои приключения; потом, когда стемнело, надо было подумать о ночлеге. Анни спросила мальчика, есть ли у него ночной приют, и на отрицательный ответ сказала:

– Пойдемте со мной, я сведу вас к миссис Грэби – туда же, где живу и я сама.

– Куда это? – спросил Андрэ.

– В Сохо. Пойдемте, вы скажете, что хотите работать, продавать газеты, булавки, вообще кормиться чем-нибудь. Миссис Грэби найдет вам занятие, пока отыщутся ваши родители; значит, вы получите честный заработок на пропитание и ночлег. Поторопимся, Андрэ, потому что надо возвращаться домой не позже десяти часов.

Они направились в Сохо, и вскоре Анни ввела мальчика в мрачный зал с низким потолком, где на старом расшатанном диване сидела миссис Грэби. Она была окружена грудами белья разного качества и занималась спарыванием вензелей, гербов, монограмм и цифр, украшавших столовое белье, салфетки, простыни и куски материи, наваленные вокруг нее.

– Ну, что? Пришла, бродяга! – закричала она при виде входящей Анни. – Как ты смеешь приходить так поздно? Хорош ли по крайней мере сегодня заработок?

Девочка подала ей шиллинг с несколькими пенсами.

– Недурно! Но завтра надо принести столько же! – проворчала старуха.

Анни вздрогнула, вспоминая, какою ценой достались ей эти два шиллинга; значит, опять надо плясать раздетой, получая побои!

– А кто этот маленький баловник? – спросила Грэби, всматриваясь в Андрэ.

– Товарищ, торгующий газетами, – ответила Анни, – но он бросил свою работу и хотел бы, чтобы вы доставили ему на несколько дней какой-нибудь заработок!

Старуха посмотрела на мальчика и сказала:

– Он должен быть довольно ловким, потому что очень тонок. Ведь ты ловок, мальчуган? Ну-ка, попрыгай, чтобы я смогла судить.

– Прыгайте же, – промолвила Анни, подталкивая Андрэ.

Тот не сумел противиться требованиям благодетельной дамы, которая могла доставить ему ночлег и, пожалуй, заработок, пропитание и возможность свидеться с матерью, так как, по словам Анни, на поездку во Францию нужно было много-много денег, и принялся прыгать.

– Очень хорошо! Очень хорошо! – одобрила его хозяйка. – Этот мальчик может пригодиться мистеру Тэркею. – Старуха поднялась с дивана и, пробираясь между грудами наваленного вокруг белья и материй, направилась в соседнюю комнату, открыла дверь и крикнула: – Мистер Тэркей! Придите посмотреть нового ученика! Сделайте одолжение.

На пороге показался дряхлый старик с седеющими бакенбардами, в черной бархатной шапочке, в золотых очках и белом галстуке; он стал рассматривать ребенка с зоркостью оценщика, определяющего стоимость вещи, и наконец сказал:

– Маленький проказник кажется мне вполне подходящим, и если это Анни подцепила его, то могу ее поздравить. Мы попробуем заняться им с сегодняшней же ночи. Ведь ты хотел бы, мой дружок, поскорее пристроиться к делу, чтобы честно зарабатывать себе пропитание и выказать свои таланты прыгуна, не так ли?

Андрэ мотнул головой с удивленным видом.

Истолковав этот неопределенный жест как знак согласия, мистер Тэркей улыбнулся и, обращаясь к хозяйке, сказал:

– Дайте ему поужинать и выспаться. Я приду за ним в три часа утра. Доброго вечера, миссис Грэби, мне надо окончить сегодня весьма спешную работу! прошу извинения!

И Тэркей, затворив дверь своего помещения, пошел в комнату, одновременно служившую ему кабинетом и спальней, и здесь принялся за прерванное занятие, состоявшее в данный момент в промывке мелких билетов английского банка, чтобы заменить скромные, выставленные на них цифры десятком или сотней фунтов стерлингов.

Тэркей был когда-то профессором химии в Оксфордском университете, но был уволен из-за привычки вставать по ночам и обходить дортауры, обшаривая шкафы учащихся и присваивая себе хранившиеся там драгоценности: часы, кольца, печати и тому подобное, которые он сбывал лондонским скупщикам краденых вещей. С той поры он влачил жалкое существование, стараясь использовать свои таланты химика, занимаясь изготовлением фальшивых ассигнаций с помощью выскабливания и промывки кислотами.

После довольно продолжительного заточения в королевских тюрьмах Тэркей встретил миссис Трэби, которая совмещала профессию гадальщицы на картах и мелкой ростовщицы с профессией сводни, и вступил с ней в товарищество. Грэби основала в убогом доме в Сохо подобие убежища или сиротского приюта для бедных девочек и мальчиков. Она приучала их к различным ремеслам, например, к шитью, как гласила учебная программа, но на самом деле пятеро или шестеро детей, находившихся на ее попечении, занимались преимущественно воровством по ресторанам, где предлагали посетителям цветы, газеты и норовили стащить салфетку, скатерть, прибор, – все, что попадется под руку. Добыча приносилась к Грэби, она спарывала метки с украденного белья, а Тэркей в своей лаборатории, бывшей кухне, плавил все драгоценные металлы и составлял реактивы для удаления следов монограмм, вензелей, клейм или прочих меток, могущих послужить для опознания украденных вещей.

Андрэ, утомленный ходьбой по лондонским улицам, спросил свою подругу, нельзя ли поскорее лечь спать и, подкрепившись ломтиком говядины и стаканом портера, которым хозяйка радушно угостила его, пошел с Анни в каморку, где были разостланы на голом полу тюфяки.

Там уже лежали пять или шесть маленьких детей, и от этих убогих лож, предназначенных для отдыха несчастных существ, надорванных физически и нравственно, подымался едкий запах. Дыхание спящих детей смешивалось в этой зараженной атмосфере.

Андрэ чуть не упал в обморок, войдя в эту зловонную конуру. Но он устал, а заботливая Анни ободряла его, держа за руку. Этим она придала ему силы и мужество и указала ему матрас возле дверей, откуда проникало немного свежего воздуха, после чего легла рядом с ним. Затем оба они, пожелав друг другу спокойной ночи, заснули успокоенные, невинные, почти счастливые.

XXVII

Случайно подслушав разговор между графиней де Монтолон и Гурго, Наполеон ушел к себе в комнату и не захотел больше никого видеть. Он заперся, попросив Новеррана принести ему том театральных пьес Вольтера, чтобы почитать перед сном.

Читая по привычке вслух, император останавливался порой, задумывался и мысленно переносился к временам своего блеска, в Сен-Клу, когда великий трагик Тальма играл перед коронованными особами и королевскими высочествами. Затем, взявшись снова за книгу, царственный пленник продолжал чтение, но слова стали вдруг расплываться у него перед глазами, внимание рассеивалось, думы летели далеко.

– Что такое со мной сегодня? – дивился Наполеон. – Неужели случайно услышанный разговор мог так подействовать на меня? Что мне, в сущности, за дело до ухаживания Гурго за этой Монтолон, которая кажется, впрочем, женщиной осторожной и весьма неглупой. Что мне за дело до их любовной канители? Или, точнее, какой интерес может заключаться для меня в том, будет ли этот старый дуралей Гурго вознагражден за свою любовь, или же Монтолон останется самой безупречной из супруг? Ведь здесь мы не в Сен-Клу, и в конце концов мои товарищи по изгнанию вправе искать себе развлечений!

Наполеон опять взял отложенную в сторону книгу, как будто желая заставить себя сосредоточиться на произведениях любимого поэта, но «Эдип» не занимал его больше. Незаметно отдавшись новым мыслям, он прибавил про себя:

– Монтолон не следовало бы уступать домогательствам Гурго; он добрый слуга, преданный, надежный и душа нараспашку, но – черт возьми! – эта женщина не для него!

Позвав камердинера, император собрался ложиться спать, а когда лег, то приказал Новеррану подать с комода портфель, после чего отпустил слугу жестом руки. Открыв портфель, Наполеон разложил вынутые из него бумаги на одеяле и отыскал одну заметку, которую отделил от прочих, тогда как остальные тщательно убрал на место.

Он с большим вниманием читал и перечитывал исписанный листок. То была краткая заметка о графине де Монтолон. Жизнь этой красавицы изобиловала приключениями. Монтолон был в генеральских чинах; он доблестно служил в республиканских армиях, имел почетную саблю и 18 брюмера был одним из помощников Бонапарта. Из-за полученной раны и расстроенного здоровья ему пришлось оставить военную службу. Тогда он вступил на дипломатическое поприще в звании камергера императора. Монтолон небезуспешно выполнил несколько важных поручений. Находясь в Германии, генерал познакомился с одной дамой, которая завладела им и на которой он вздумал жениться. Для этого требовалось разрешение императора. Однако вместо ожидаемого согласия Монтолон получил приказ прекратить всякие предварительные переговоры с означенной особой, которая была дважды разведена.

Мелкие германские дворы обнаруживали большую щепетильность на этот счет, и Наполеон, отказываясь дать просимое разрешение, считался только с желаниями монарха, при дворе которого был аккредитован граф де Монтолон.

Однако, будучи по-прежнему влюбленным и решив обойти это препятствие, Монтолон вздумал обратиться с новой просьбой к императору, будто по поводу его женитьбы на племяннице президента Сегье. Наполеон, очень любивший графа, дал свое согласие. Свадьба была отпразднована, и только после церемонии узнали в Тюильри, что мнимая племянница президента Сегье и дважды разведенная жена, на которой собирался жениться раньше Монтолон, было одно и то же лицо.

Дипломат впал в немилость, но Наполеон не мог долго сердиться на Монтолона и вскоре разрешил ему представить графиню ко двору.

Перечитав заметку, содержавшую главные биографические данные графини де Монтолон, император задумался, и странная улыбка заблуждала у него по лицу. Очевидно, его осенило нечто вроде откровения, Слушая страстные признания Гурго, изливавшего свои чувства к графине, он испытывал непонятную досаду. Ему казалось, что генерал забывается. Отказ графини обрадовал его; он остался доволен отпором этой женщины одному из его приближенных, и когда, задетый за живое ее неприступностью, Гурго позволил себе намекнуть, что если графиня сопротивлялась, то не из любви к мужу, не из уважения к супружеской верности, но потому, что она метила выше и как будто желала подарить свою любовь тому, кто для всех этих изгнанников по-прежнему и неизменно оставался императором, властелином, богом, Наполеон скорее удивился, чем был рассержен. Он были благодарен за добродетельную защиту этой статс-дамы печального Лонгвудского двора, а в то же время его уму представились смутная возможность, любовная гипотеза, и он не отогнал их прочь.

Наполеону в то время было сорок семь лет. Он отличался крепостью, подвижностью, несмотря на развивавшуюся тучность, и жил на острове Святой Елены почти в полном воздержании. Хотя в его натуре никогда не преобладала страстность, однако он любил женщин. Чаще всего он мало церемонился с ними и так же стремительно одерживал победы в любви, как и на поле брани. Поэтому, устремив свои помыслы на графиню де Монтолон, он уже мечтал о безотлагательном и полном обладании ею. До сих пор Наполеон почти не обращал внимания на жену своего слуги, но теперь, благодаря ухаживанию Гурго, с удовольствием припомнил черты, фигуру, манеры графини. Перед ним мелькали ее позы, взгляды, улыбка, когда ей случалось внезапно встретиться с ним. В таких случаях, не нарушая подобающего уважения, молодая женщина всегда высказывала ему какое-то восторженное сочувствие, которое можно было принять за поощрение любви.

«Почему она раньше не дала мне понять, что я не безразличен ей как мужчина? – спросил себя Наполеон. – Она знает, что я не могу, не должен заискивать перед женщинами! Женщина, какова бы она ни была, к которой я обращался прежде, поневоле считала нужным ответить мне взаимностью, уступить; но тогда я был императором, который повелевает и которому повинуются. Здесь же, лишенный могущества и славы, я хочу и должен быть любим преимущественно как мужчина. Следовательно, я не вправе ничего сказать, я даже не могу намекнуть женщине из моих приближенных, что ее любовь пришлась бы очень кстати и что я был бы весьма счастлив убедиться в ней…»

Император прервал размышления. Он понюхал табак, потом, с нетерпением ворочаясь в постели, как человек, удрученный докучливыми воспоминаниями или неприятными заботами, продолжал рассуждать сам с собой:

«Графиня де Монтолон умна, даже несколько хитра; однако ее ответ Гурго был прям, откровенен, почти циничен. Когда тот сказал, что она отвергает его не из боязни нарушить супружескую верность, а потому, что любит другое лицо, здесь, на острове, графиня ответила так, что отняла всякую надежду у своего обожателя, если только он не рискнет соперничать со мной. Так как графиня не знала, что я могу услышать ее, то это признание было искренним, и я должен видеть в нем выражение ее истинных чувств… – На минуту задумавшись, император продолжал разбор своих мыслей и колебаний. – Нужно ли мне дать понять графине, что я знаю о случившемся между ней и Гурго? Если я вызову ее признание, не опасаясь, что она уступит мне только из подчинения, к чему это приведет?»

Родилась новая тревога, последовала новая щепотка табака.

«Я создам себе нравственную обязанность, – продолжал размышлять дальше Наполеон. – Положение, конечно, будет приятным в первое время, но потом связь может превратиться в стеснительную обузу. Ведь здесь не то, что во Франции, в Париже, где суета и множество дел мешали каждой женщине подчинить меня своей власти, удержать в объятиях. На этом острове я не смогу уклоняться от свиданий наедине, от встреч, от упрашиваний; я сделаюсь пленником вдвойне. Правда, что если в пору своего могущества я избегал женского господства, подчинения женским причудам, то здесь я меньше рискую, когда поддамся слабости. На этой каторге женщина не злоупотребит свою властью надо мной. О, теперь можно безопасно позволить ей покомандовать немножко! Это внесет разнообразие в мою жизнь, рассеет меня».

Но далее смутная мысль поддаться женщине, уступить ей частицу власти до такой степени противоречила состоянию духа Наполеона, постаревшего, ниспровергнутого, находившегося под тщательным надзором английских тюремщиков, что он тотчас отказался от нее.

– К счастью, мы не занимаемся здесь политикой, – сказал он себе, – нам не нужно ни подготовлять трактаты, ни осуществлять грандиозные планы. Я живу наподобие фермера Соединенных Штатов, каким мне хотелось бы сделаться. Скука опасна, тирания англичан мешает мне прогуливаться, выходить, когда я хочу, ездить верхом. Если я поддамся этому мрачному бездействию, то умру от сплина, английской болезни. Может быть, Монтолон внесет в мое существование немного веселья, неожиданности. Я чувствовал себя здоровее в Бриаре, когда пользовался обществом Бетси, хорошенькой, белокурой хохотуньи!

Император улыбнулся, вспомнив милую девочку, с которой он играл в жмурки в саду Бэлкомбов, и продолжал:

– Дружба женщины может придать веселый вид этой скале, цветок любви, расцветший среди этих бесплодных глыб, будет веселить глаза. Ей-Богу! Мне кажется, сама судьба привела меня к этим деревьям, под сенью которых графиня Монтолон делала свои признания. Я был бы большим дураком, если бы, зная то, что знаю теперь, не извлек из этого пользы и не насладился ароматом этого красивого европейского цветка, перенесенного в тропическую теплицу.

Он улыбнулся, произнося эту цветистую фразу, и мысленно увидел, что графиня приблизилась и поцеловала его.

– С завтрашнего дня я стану наблюдать за графиней Монтолон, и если случай будет благоприятствовать нам обоим, то что же может удержать нас от наслаждения? Пусть будет что будет!

Наполеон был фаталистом даже в любви.

– Он загасил свечу и мирно заснул, грезя, вероятно, о предстоящей победе над красавицей Монтолон.

Нужно заметить, что Наполеон ни на одно мгновение не подумал о графе Монтолоне, о преданном ему генерале, который бросил все и последовал за ним на остров Святой Елены. В мозгу этого чудовищного человека не было места для мыслей, которые шли бы вразрез с его повелительным эгоизмом; он любил генерала Монтолона, признавал его заслуги, но ему даже в голову не приходило, что он совершает злой и бесчестный поступок, отнимая у него жену. Его мог остановить только страх пред затруднениями и неудобствами, но так как угрызения совести были неизвестны ему, то он видел впереди одни удовольствия от того, что у него будет любовница, красивая и умная женщина, какой была графиня Монтолон.

XXVIII

Несколько дней спустя после того, как Наполеон случайно услышал разговор и принял решение, ему удалось остаться наедине с графиней Монтолон. Он, как всегда, сразу завел с нею разговор относительно лиц, которые составляли его свиту, стал поддразнивать ее насчет любви, которую она внушила бедному Гурго, и вскоре она уже призналась ему в своих чувствах. С этого момента падение графини Монтолон зависело только от удобного случая. Столь же быстро изменилось ее обращение с окружающими, и появилось какое-то нервное отношение к своему мужу.

С болью в сердце подметил эту перемену Гурго и начал внимательно следить за императором и графиней Монтолон. Он старался открыть в их глазах, в их жестах что-нибудь, что указывало бы на их близость. Сам он тоже изменился и относился ко всем придирчиво и враждебно. Не будучи в состоянии напасть на действительного виновника своего горя, он придирался ко всем, кто находился вблизи него, и, раз оставшись наедине с генералом Монтолоном, грубо обратился к нему:

– Вы, кажется, ничего не замечаете?

– Я не совсем понимаю вас, барон, – холодно ответил тот.

Это спокойствие окончательно вывело из себя отверженного любовника, и он воскликнул:

– Ваша жена – пустая кокетка. Разве вы не замечаете, как она ведет себя? Неужели вам нужно увидеть ее в объятиях императора, чтобы убедиться в ее неверности?

Монтолон побледнел, но, сдержав волнение, произнес:

– Я решительно ничего не понимаю из ваших слов, барон. Вы позволяете себе намеки, которые в одно и то же время порочат мое имя и оскорбляют императора. Я не знаю, что вы хотите сказать, но вы должны будете ответить мне за эти слова.

Гурго пожал плечами и сказал:

– Я хочу сказать, что ваша жена старается завязать любовную интрижку с Наполеоном. Может быть, вы хотите, чтобы я открыл вам всю истину? Тем хуже для вас! Вы хотите потребовать у меня удовлетворения, я готов хоть сейчас!

Монтолон пристально взглянул в лицо Гурго и ответил:

– Будем откровенны! Я не хочу, чтобы в нашей дуэли были замешаны чьи-нибудь имена. Пусть другие думают, что причиной дуэли было другое обстоятельство. Придумаем какой-нибудь предлог, хотя бы следующий: вы в присутствии посторонних заявите, что спасли жизнь императору под Монтро, я же опровергну это. Дуэль станет неизбежной. Согласны?

– Согласен, – ответил взбешенный Гурго, – но имейте в виду, что эта дуэль не помешает вам быть обманутым. Я хотел только предупредить вас, так как мы были с вами товарищами и нас обоих удерживают здесь одинаковые обязанности. Вы не хотите слушать меня, тем хуже для вас! Прощайте! Скоро вы получите вести обо мне.

– А вы услышите обо мне, – ответил ему Монтолон, все еще сохраняя полное хладнокровие.

– Я убью этого рогоносца, – удаляясь проворчал Гурго.

Императору вскоре уже сообщили о ссоре, происшедшей между двумя его приближенными. Монтолон, слепо доверяя своей жене, сообщил ей истинную причину ссоры и выразил мнение, что старый барон, по-видимому, рехнулся. Графиня согласилась с мнением мужа и добавила, что Гурго, по всей вероятности, говорит это потому, что не встретил с ее стороны сочувствия к своей любви. В то же время она попыталась отговорить мужа от поединка. Она сказала, что, конечно, Гурго был виновен и заслуживал наказания, но какие последствия могут быть от этой дуэли? Они живут окруженные врагами, под неприязненным оком губернатора Хадсона Лоу. Все, что может повредить Наполеону во мнении Европы, сообщается в Англию с добавлением разных комментариев. Нужно постараться избежать этой дуэли, которая только запятнает ее честное имя и повредит императору. Монтолон возразил, что не сомневается в ее чести, но у Гурго было злое намерение поссорить его с императором, и он должен быть наказан за это. Кроме того, когда у таких старых солдат, как он и барон, возникает разногласие, то единственным средством решить спор является дуэль.

– Я сейчас попрошу Берто быть моим секундантом. Надеюсь, он не откажет мне в этой услуге, – сказал он в заключение.

В то время как генерал шел к дому, где жил Берто, его жена поспешила к императору и через Маршана попросила немедленно принять ее. Удивленный и обеспокоенный этим неожиданным требованием, император решил оказать самый холодный прием той женщине, которая всего лишь несколько часов назад стала его любовницей. Но при первых же словах молодой женщины он пришел в неистовство и решительно заявил, что употребит всю свою власть против Гурго.

– Будьте на время моим секретарем и напишите, что я вам продиктую! – сказал он графине и выпрямился, причем его глаза метали искры, а сам он сердито шагал по комнате, стуча каблуками.

Посреди комнаты находился стол, за которым и заняла место графиня Монтолон с пером в руке. Наполеон продиктовал:

– «Господин барон Гурго! Я очень огорчен тем, что состояние Вашего здоровья требует Вашего немедленного возвращения в Европу вследствие того, что здешний климат плохо сказывается на Вас. Болезнь печени, которой Вы уже давно страдаете, требует Вашего немедленного возвращения во Францию. Вы еще молоды, у Вас есть способности и Вы сможете еще устроить свою карьеру. Желаю Вам всякого счастья Примите уверения в моем к Вам расположении!»

На этом император остановился, а так как графиня продолжала ожидать, то он сухо сказал:

– Добавлять больше нечего.

Затем, взяв из рук молодой женщины перо, он наклонился и написал: «Нап». Перо, прорвав бумагу, не закончило подпись и вычертило какой-то странный зигзаг.

После этого император-узник сухо произнес:

– Потрудитесь немедленно же отнести это письмо барону Гурго и сообщите своему супругу, что он не смеет покинуть свою комнату, пока я не получу ответа, то есть пока не станет известно, что барон отправился во Францию. – Затем он с улыбкой прибавил: – Это распоряжение, конечно, не относится к вам. Вы свободно можете находиться где вам заблагорассудится. Я всегда буду рад видеть вас у себя! – и галантно поцеловал графине руку.

Гурго, получив это письмо, чуть не помешался от неожиданности. Он читал и перечитывал письмо, хватаясь то за голову, то ударяя себя в грудь кулаком.

Все рушилось вокруг него: он полюбил женщину, но она не захотела ответить ему взаимностью. До сих пор у него все же было удовольствие видеть ее и разговаривать с нею. Кроме того, он надеялся на изменчивость чувств женщины и думал, что, может быть, впоследствии она полюбит его. Теперь же между нею и им будет непреодолимая преграда из волн океана. А ее глупый муж, ревность которого он хотел возбудить, как станет он торжествовать теперь свою победу! Ведь поле битвы оставалось за ним, и он будет продолжать оставаться слепым, будет нести с покорностью свою долю. Но это было ничто в сравнении с ударом, который он получил от императора.

Гурго чувствовал, как его глаза застилают слезы. Горе от мысли о том, что император неправильно понял его, было сильнее, чем само унижение отставки. Ему было обидно сознавать, что император не любит его более, и это сильнее всего удручало. Так, значит, его отставили, он оказался плохим слугой, которого понадобилось выгнать? Что оставалось ему теперь предпринять? Он хотел помешать Наполеону попасть в сети честолюбивой женщины; конечно, он был неправ, вмешиваясь не в свое дело, но ведь в нем говорила ревность! Наполеон должен был понять и простить человека, действовавшего под влиянием слепой страсти. Однако хотя император был неправ, поступил с ним жестоко, все-таки его воля священна. Выказать непокорность по отношению к нему он не мог, а потому решил, что возвратится во Францию. Усилием воли поборов себя и взяв перо, он написал:

«Ваше Величество! Ваше распоряжение будет исполнено; я уеду отсюда. Но в этот момент я испытываю огромное страдание при мысли, что мне приходится расстаться с тем, кому я посвятил всю жизнь, все силы. Эта мысль угнетает меня, но в своем несчастье я смею надеяться, что Вы, Государь, сохраните в своей памяти воспоминание о моей службе, о моей привязанности к Вам, что наконец, потеряв Ваше расположение, я не потерял все-таки Вашего уважения. Вы отнесетесь справедливо к моим чувствам и причине моего отъезда. Соблаговолите, Ваше Величество, принять мой привет и пожелания Вам всякого счастья. Пожалейте о моей участи и, вспоминая обо мне, скажите, что у меня есть по крайней мере сердце».

Написав это письмо, бедняга барон откинулся в кресле и заплакал. Итак, он должен покинуть этот негостеприимный остров, эту голую скалу! Он увидит в скором времени своих родных и друзей, увидит дорогую ему Францию! Но все-таки эта мысль нисколько не утешала его.

В день своего отъезда Гурго получил записку с просьбой прийти вечером к месту, которое называлось «источником» и где любил иногда сидеть и мечтать Наполеон. Сильно заинтригованный барон ломал голову над тем, кто мог назначить ему свидание. Посланный мог только сказать ему, что об этом просит его какой-то англичанин со своим другом, желающим видеть его по поручению маршала Лефевра.

– Посланный от маршала? Это очень странно! Хорошо, скажи, что я приду, – ответил Гурго посланному, но направляясь к себе домой, раздумывал: «Не скрывается ли какая-нибудь ловушка под этим свиданием? Впрочем, увидим… А если хотят лишить меня жизни, то этим окажут мне только услугу, так как я буду счастлив оставить свои кости на этом проклятом острове, где уже похоронено мое сердце».

XXIX

По тенистой аллее около элегантного коттеджа в окрестностях Лондона прогуливалась молодая женщина с голубыми грустными глазами и распущенными волосами. По временам она внезапно останавливалась и тогда кончиком зонтика машинально чертила буквы, которые всегда складывались в одно имя: «Андрэ».

На повороте аллеи сидел какой-то пожилой человек с красным лицом; при одном из приближений молодой женщины этот человек повернулся к ней и произнес:

– Отличная сегодня погода, миссис Люси.

– Да, доктор, – ответила молодая женщина, – здесь чудно сегодня, и прогулка очень нравится мне.

– Я счастлив, миссис Люси, что вам нравится у меня жизни, то этим окажут мне только услугу, так по устройству считается одним из лучших в Англии, и я могу смело, не хвастаясь, утверждать это.

Молодая женщина, в которой читатель, конечно, уже узнал несчастную Люси, сошедшую с ума после исчезновения сына и которую ее брат перевез в санаторий доктора Блэксмиса, остановилась и продолжала разговор:

– Доктор, я хотела бы с вами поговорить.

– Пожалуйста, миссис Люси! Может быть, вы не довольны здешним комфортом? Или, может быть, вам надоедает болтовня вашей горничной. Или у вас есть какое-нибудь желание, которое, может быть, восстановит ваш аппетит? Вы кушаете очень мало, а между тем вам необходимо питаться как следует, иначе вы долго не восстановите силы.

– Благодарю вас, доктор, но я не хочу есть, – ответила молодая женщина. – Я хотела спросить вас, когда привезут мне моего Андрэ?

Доктор нервным движением скомкал газету, находившуюся у него в руках, и сказал:

– Это удивительно! Я думал, вы уже поправились, и вот опять приходится начинать все сначала! Потерпите, дорогая миссис Люси, я уже сказал вам, что вы скоро увидите своего мальчика. Пойдемте на кухню! Я покажу вам дивные бараньи котлетки, которые будут подавать вам утром и вечером.

Взяв под руку Люси, доктор нежно и осторожно повел ее к коттеджу.

– Вы ведете меня к моему Андрэ, не правда ли, доктор? – проговорила Люси. – Пойдемте же скорее к нему!

И она в приливе материнской любви бегом бросилась к коттеджу, преследуемая запыхавшимся доктором. На пороге дома ее встретила высокая женщина с костлявым, лоснящимся лицом и, обхватив ее, проговорила:

– Куда вы так стремительно бежите, моя дорогая? Успокойтесь, доктор запретил вам резкие движения.

– Где мой Андрэ? Я хочу видеть Андрэ! – пролепетала бедная больная.

Миссис Арабелла, как звали сиделку, пожала плечами и довольно грубо ответила:

– Идите за мной, я покажу вам, где находится Андрэ.

Она провела Люси в вестибюль. Там ее встретила другая сиделка и увлекла внутрь заведения, откуда неслись дикие вопли, крики и пение. В то же время к дому приблизился и доктор.

– Решительно она неизлечима! – сказал он.

– Миссис Люси Элфинстон, – ответила сиделка, – совершенно не хочет подчиняться установленному для нее режиму, и, мне кажется, мы с ней никогда не добьемся благих результатов.

– Хорошо еще, что брат аккуратно вносит за нее плату, – сказал доктор. – Но, впрочем, я хотел поговорить с тобой совсем о другом. Сегодня я получил от некоего мистера Тэркея письмо; он просит меня принять в наше заведение мальчика, рассудок которого несколько помутился и который нуждается в самом тщательном уходе.

– Ты назначил плату за пансион? – спросила Арабелла, которая заведовала счетами больницы и приходилась, кроме того, сестрой доктору. – Ты знаешь, Том, что с детьми гораздо больше хлопот, чем со взрослыми, так как они никогда не сидят смирно в комнате и носятся как угорелые повсюду.

– Я обо всем это подумал, – ответил врач, – но мистер Тэркей, по-видимому, не постоит за деньгами. Он должен приехать сегодня с мальчиком, и тогда мы условимся относительно цены.

– А принял ли ты в расчет, что на некоторых больных вид детей действует угнетающе, так как вызывает в них тяжелые воспоминания? Вот, например, как раз теперь эта бедная миссис Люси требует все время, чтобы ей возвратили ее ребенка; не произведет ли на нее вид маленького мальчика слишком тяжелое впечатление?

– Все это я предвидел, дорогая сестра, – ответил доктор. – Но не сама ли ты сказала, что за миссис Люси вносится плата самым регулярным образом, и какой будет от того вред, если она продолжит у нас пребывание?

– Как ты думаешь, – спросила Арабелла, – этот мальчик будет находиться у нас один или с ним будет кто-нибудь?

– Не думаю, так как об этом мистер Тэркей ничего не упоминает. Я знаю только, что они должны приехать с первой почтой, и вот теперь как раз слышатся колокольчики почтового экипажа. Пойдем скорее навстречу!

Почтенный мистер Тэркей, которого мы уже встречали у миссис Грэби, где он обнаружил свои химические таланты на банковских билетах, явился в сопровождении мальчика – Андрэ, сына Люси.

Тэркей, соблазнившись способностями мальчика проделывать всевозможные прыжки, решил использовать его в своих целях, но при первом же предложении перепрыгнуть высокую стену (Тэркей рассчитывал таким путем совершить кражу в одном намеченном доме), Андрэ наотрез отказался и сказал, что если Тэркей будет настаивать, то он закричит, а так как время было слишком раннее и мальчик мог обратить на себя внимание полиции, то почтенному оксфордскому химику пришлось отказаться от мысли использовать прыгуна для своего дела.

Он отвел мальчика опять к миссис Грэби, и та в течение нескольких недель заставляла Андрэ выдергивать нитки из меток, причем не позволяла ему ни на минуту оторвать глаза от работы. Единственным его утешением являлась беседа с Анни, которая находилась там же на чердаке, где и он, вместе с прочими нищими, которых миссис Грэби каждое утро выгоняла на улицу. Во время этих длинных бесед они обменивались разными признаниями, причем Андрэ рассказывал Анни о своей матери, которая, по его мнению, непременно в один прекрасный день явится за ним. Он только боялся, что мать не найдет его здесь, на чердаке, и потому решил как-нибудь бежать отсюда. Он решил притвориться, будто готов служить Тэркею в качестве помощника и, когда тот прикажет ему перепрыгнуть стену, он выполнит это, но, затем, очутившись в доме, позовет людей и предупредит их об опасности. Тогда, может быть, люди из сострадания и благодарности к нему помогут ему отыскать мать. Однако Тэркей в течение нескольких месяцев не появлялся у миссис Грэби, так как гостил в одном из учреждений короля Георга, куда он попал, желая разменять фальшивый билет. Возвратившись из Нью-гэйтской тюрьмы, почтенный Тэркей увидел мальчика и сказал:

– Так как ты, маленький негодяй, не хочешь прыгать, то скоро я дам тебе другую работу.

Эта угроза напугала Андрэ, и он стал – увы, тщетно – ломать голову, какой род новой работы предстоит ему. Но тем не менее он принял решение, что как только он очутится на улице, то при первой же возможности попытается вернуть свободу.

Через несколько дней Тэркей, гладко выбритый и одетый в самый шикарный костюм, приказал Андрэ следовать за ним.

Мальчик едва успел мельком поцеловать Анни и, сев с Тэркеем в дилижанс, покатил к учреждению доктора Блэксмиса, где их, как уже мы знаем, ожидал сам хозяин.

Доктор ласково потрепал Андрэ рукой по щеке и проговорил:

– Не бойтесь, молодой человек, вам здесь будет недурно. Пансионеры для нас все равно как наши дети.

Андрэ, который еще по дороге из Лондона имел разговор с Тэркеем, стоял в смущении перед доктором и только беспомощно повторял: «Да! да!» Он чувствовал на себе взгляд Тэркея и содрогался при воспоминании о наставлениях, которые были сделаны ему.

– Теперь Арабелла отведет мальчика в спальню, где он может отдохнуть с дороги, – сказал доктор Блэксмис, – а вы, мистер Тэркей, потрудитесь дать мне сведения о мальчике.

– Мальчика зовут Джон Прайс, – спокойно ответил Тэркей, – ему одиннадцать лет и он родился в Булонь-сюр-мер.

– А, – заметил доктор, – так он почти француз?

– Да, он даже плохо говорит по-английски, хотя понимает недурно.

– О, у нас здесь есть немало пансионеров, которые говорят по-французски.

– Это будет очено приятно! – сказал Тэркей, вежливо раскланиваясь.

– А теперь, – проговорил доктор почесывая переносицу, – на чье имя должен я написать расписку в получении денег?

– Расписку?

– Ну, да, расписку в получении двадцати фунтов стерлингов, так как, по нашим правилам, деньги за пансион и лечение должны быть внесены за два месяца вперед.

Тэркей очень любезно улыбнулся и почтительно сказал:

– Конечно, вы совершенно правы, господин доктор. К несчастью… – И он стал рыться в карманах.

Доктор Блэксмис тотчас же принял строгий вид и проговорил:

– Так я жду! Двадцать фунтов! Знаете, эта сумма не так уж велика.

– К несчастью, – ответил Тэркей, – я так поспешно уехал из Лондона…

– Ах, вы забыли кошелек? – саркастически сказал доктор. – Ну, уж извините… – И доктор направился было в другую комнату, чтобы распорядиться не выдавать мальчику чай и сандвичи, которыми пошла угощать его Арабелла.

Однако Тэркей успел схватить его за рукав и произнес:

. – Виноват, у меня есть с собой бумажник! – В ту же минуту он вытащил из кармана огромный бумажник, набитый банковскими билетами, и продолжал: – К сожалению, как я уже имел честь сообщить вам, я уехал слишком поспешно из. Лондона и не успел запастись мелочью.

Лицо доктора разом просветлело, и он с изысканной вежливостью ответил:

– Ну, это не важно, я дам вам сдачи.

– У меня нет других билетов как по пятьдесят фунтов, – продолжал Тэркей, после чего вынул из бумажника пачку и небрежно бросил на стол бумажку в пятьдесят фунтов.

– Я сейчас разменяю вам, – поспешно сказал Блэксмис, как будто боялся, что тот уйдет не заплатив, после чего, открыв ящик бюро и начав быстро отсчитывать золото, заявил: – К сожалению, у меня здесь не хватает. Позвольте мне на минуту оставить вас! Я сейчас возьму еще денег у сестры.

– Пожалуйста, – ответил Тэркей.

Он успел заметить в столе доктора несколько банковских билетов крупного достоинства и, оставшись один в комнате, не теряя ни секунды открыл ящик, вынул оттуда билеты, а на их место положил те, которые лежали у него в бумажнике, и снова все запер.

Когда доктор возвратился, Тэркей сказал ему:

– Извините меня, что я причинил вам столько беспокойства, но у меня в бумажнике нашлось еще два билета по десять фунтов, и таким образом я могу заплатить вам не меняя крупных денег.

– Ах, это очень приятно, – ответил доктор, – иначе мне пришлось бы совершенно остаться без мелочи.

Уплатив доктору его же деньгами, Тэркей вдруг заторопился, говоря, что хотел бы уехать сразу обратно в Лондон. Блэксмис и его сестра вышли в сад проводить его и взяли с него обещание возвратиться к ним как можно скорее.

– О, да, – ответил Тэркей, – я буду у вас в самом непродолжительном времени, – и при этом он как-то загадочно улыбнулся.

XXX

В полумиле от санатория доктора Блэксмиса находилась гостиница, куда почтовая карета постоянно заезжала за письмами и где кучер охотно выпивал с путешественниками стакан эля.

Тэркей сошел у гостиницы и предложил кучеру распить с ним бутылку пива, а затем приказал подать три стакана виски, чтобы чокнуться перед отъездом с кондуктором и кучером. Выпив виски, Тэркей вдруг сделал страдающую физиономию, начал стонать и охать, говоря, что его отравили. Между тем сигнал к отъезду был уже подан и кучер стал торопить Тэркея отправляться в путь. Однако «химик» вместо того, чтобы садиться в карету, упал в кресло, стал еще более громко стонать, и казалось, что он вот-вот скончается. Он наотрез отказался ехать и просил послать за доктором.

Кондуктор и кучер, видя, что никакие уговоры не помогут, почтительно распрощались с ним и отправились в дальнейший путь. Когда стук лошадиных копыт смолк в отдалении и хозяин гостиницы окончательно собрался идти за врачом, Тэркей глубоко вздохнул и сказал:

– Пожалуйста, не беспокойтесь, мой друг! Мне, кажется, становится лучше. Если вы приготовите мне кусок ростбифа и подадите бутылку эля, то я, вероятно, совсем поправлюсь.

Хозяин, обрадованный тем, что ему не придется хлопотать с умирающим, выказал полную готовность сделать обед и принес пива.

Пообедав, Тэркей спросил, когда поедет следующая почтовая карета в Лондон.

– О, – ответил хозяин, – раньше завтрашнего утра никакой кареты не будет.

– Отлично, – сказал Тэркей, – тогда, может быть, вы будете добры приготовить мне холодный ужин и комнату с приличной постелью.

– У вас будут и то, и другое, – ответил хозяин, обрадованный и польщенный тем, что у него остановился такой щедрый гость.

В ожидании ужина Тэркей решил совершить маленькую прогулку и спросил хозяина, как пройти поближе к санаторию доктора Блэксмиса, с которым он давно знаком, но у которого ему никогда не приходилось бывать.

– Это очень недалеко отсюда, – ответил хозяин, – минут двадцать, тридцать ходьбы.

Однако, выйдя из дома, Тэркей не пошел к санаторию, так как хотя он и обещал доктору возвратиться в скором времени, но скромно умолчал, что нанесет визит сегодняшней ночью.

План, выработанный им, был очень прост. Предыдущая кража у доктора убедила его, что в санатории не только есть хорошее белье, но хранятся также довольно крупная сумма денег и драгоценности, принадлежащие больным. Сидя в Ньюгэйте, Тэркей выработал план действий, и ему нужен был только помощник, ловкий и смышленый мальчик. Его выбор остановился опять на Андрэ, и поэтому, едва очутившись на свободе, «химик» немедленно приступил к осуществлению своей мечты, решив ввести Андрэ в санаторий в качестве пансионера.

Тэркей разбудил Андрэ утром около четырех часов, потому что дилижанс уезжал уже в пять часов. В тот момент, когда мальчик и Тэркей подходили к двери чердака, Андрэ, проходя мимо Анни, быстро наклонился и поцеловал девочку. Та от этого прикосновения проснулась.

Тэркей в это время осторожно открывал дверь и поэтому не мог видеть, что происходило у него за спиной.

– Я каждый вечер буду в Холборне у той кондитерской, где мы однажды ели пирожки, – успела шепнуть Анни.

– Я приду, – ответил мальчик.

Очутившись на улице, Тэркей и Андрэ некоторое время молча шагали вдоль набережной Темзы, и только у Вестминстерского моста «химик» остановился и сказал:

– Если ты будешь выполнять в точности мои приказания, я не сделаю тебе никакого вреда, если же нет… – И Тэркей вынул из кармана огромный нож.

– Я буду во всем повиноваться вам, – ответил мальчик.

– Слушай же, что нужно делать. Я отвезу тебя к моим друзьям, которые держат пансион. Тебе там будет очень хорошо. Ты будешь вкусно есть и пить, будешь спать на мягкой чистой кровати, но только не вздумай обманывать меня. Ты понял?

– Да!

– Когда наступит ночь, ты притворишься, будто спишь. Когда же пробьет три часа, ты встанешь и пройдешь до двери, которая выходит в сад и которую на ночь запирают на замок. Ты легко найдешь эту дверь, потому что она находится в конце коридора, ведущего в столовую. Ты понял?

– Да!

– Когда ты найдешь эту дверь, то откроешь ее и затем опять вернешься к себе в постель. Если на другой день тебя станут спрашивать, ты скажешь, что ничего не слыхал, что ты всю ночь спал. Если же тебя случайно увидят в коридоре, когда ты пойдешь открывать дверь, то объяснишь, что у тебя ночью случаются галлюцинации и ты иногда блуждаешь по дому. В этом пансионе все больные подвержены разным галлюцинациям, и потому твое заявление не покажется подозрительным. Ни в коем случае не говори, что действовал по моему наущению, потому что тогда тебя непременно посадят в тюрьму.

Тэркей для поощрения похлопал мальчика по щеке, и так как они находились недалеко от станции почтовых дилижансов, то «химик» зашел в портерную и там угостил Андрэ горячим грогом.

Несмотря на то, что в пути Тэркей еще не раз повторял мальчику свои наставления, когда настала ночь, его вдруг охватило беспокойство, сумеет ли этот ребенок выполнить свою роль.

– Я думаю все-таки, что все кончится благополучно, – решил он оптимистически, – Часа в три я буду в санатории, а в пять уже поеду в Лондон. Оттуда сейчас же на пароход, который отвезет меня в Антверпен или во Францию, куда-нибудь в Турень, которую называют цветущим садом Франции, и тогда с тем капиталом, который получу сегодня у доктора, я смогу начать жизнь честного человека. Мне не нужно будет больше иметь дело с ворами и полицией. А жизнь в деревне, мирное сельское существование уже давно влекло меня к себе.

Тэркей вернулся к себе в гостиницу, плотно поужинал и, так как идти еще было рано, прилег отдохнуть.

XXXI

Отведенная в свою комнату Люси мало-помалу успокоилась и впала в обычное апатичное состояние. Сиделка принесла ей баранью котлетку, в магическое действие которой так верил содержатель санатория, и, несмотря на ее отказ, ее заставили все-таки поесть, после чего она откинулась в кресло и, по-видимому, заснула.

Сиделка тихо удалилась из комнаты, и Люси осталась одна, продолжая неподвижно сидеть в кресле, хотя и без сна.

Когда настал вечер и на дворе зажглись фонари, пансионеры друг за другом пошли по двору, направляясь в столовую к ужину. Машинально Люси встала у окна и смотрела на эти давно знакомые примелькавшиеся ей лица, и вдруг душераздирающий крик вырвался у нее. Она порывисто высунулась из окна и дико крикнула:

– Андрэ! Андрэ! Сын мой!

Она не могла продолжать, так как в ту же минуту дверь открылась и в комнату кинулась сиделка, которая силой оттащила ее от окна. Пришедший доктор решил, что с Люси случился ее обычный припадок, и приказал дать ей на следующий день двойную порцию бараньих котлет. Затем, так как больная впала в забытье, он вернулся к другим больным, сидевшим за столом, и, обратив внимание на бледность мальчика, только что привезенного Тэркеем, распорядился, чтобы ему тоже утром подали две котлеты.

Когда настал час сна, одна из сиделок взяла за руку Андрэ и повела его в комнату, предназначенную для него. Тут стояли четыре кровати, но так как малолетних пансионеров не было, то Андрэ пришлось ночевать одному.

Мальчику показалось страшно и неуютно в большой пустынной комнате, где он должен был провести одинокую ночь. Кроме того, он был потрясен тем, что ему показалось, будто он слышал голос матери, звавшей его по имени. Эта мысль, что где-то тут находится его мать, сверлила его мозг и беспокоила его, доведя его до наивысшего напряжения. Бой часов перевел его мысли на другие вещи. Он вспомнил о приказании Тэркея и своим детским умом попытался проникнуть в планы «химика». Зачем ему нужно ночью проникнуть в этот дом? Наверное, за всем этим скрывается какая-нибудь низкая махинация. Все существо Андрэ возмущалось против навязанной ему Тэркеем роли, но в то же время он боялся ослушаться приказания. Вдруг одно соображение заставило его встрепенуться. Ведь если Тэркей из сада может проникнуть через заднюю дверь в дом, то он, в свою очередь, может воспользоваться ею, чтобы получить свободу!

Решив уйти, Андрэ стал тихо одеваться и затем так же осторожно вышел из комнаты в коридор. Ориентироваться впотьмах ему было нетрудно. Он нашел дверь, нащупал задвижку и, перешагнув через порог, опрометью бросился бежать. Через минуту он остановился и прислушался. Кругом все было тихо.

– Тэркея, кажется, здесь нет, – сказал Андрэ про себя. – Значит, мне нечего бояться, и завтра я буду в Лондоне.

Счастливый и радостный, он быстро зашагал по дороге. Когда он проходил мимо какого-то большого дома стоявшего на краю дороги, то при свете фонаря, висевшего на стене, ему показалось, что к нему приближается Тэркей. Андрэ испугался и мгновенно прыгнул в канаву. Мальчик был на волосок от гибели, так как на дороге действительно был Тэркей, шедший в полном вооружении на свою работу.

На рассвете Андрэ пришел в Лондон, увидел на дороге человека, коловшего булыжник, и спросил его, как пройти на Холборн-стрит. Рабочий с удивлением взглянул на ребенка и спросил его, откуда он идет. Андрэ было смутился от этого вопроса, но затем живо нашелся и сказал, что он заблудился, а теперь возвращается к родителям. Рабочий удовлетворился этим ответом и объяснил, как пройти на Холборн-стрит, предупредив, что предстоит еще добрых два часа пути.

Андрэ снова бодро зашагал по дороге, но его уже сильно мучил голод, и потому он остановился около гостиницы, у порога которой сидело несколько человек, выпивавших и закусывавших. Никто не обратил внимания на подошедшего мальчика, за исключением какого-то пожилого человека, который, обратившись к своему спутнику, сказал по-французски:

– Посмотрите на этого мальчика! Что, если это – тот самый, которого мы ищем? Ведь ничего мудреного тут нет. Бывает, что человек ищет за тридевять земель то, что у него под рукою.

Андрэ не стал слушать далее. Охваченный страхом, он бросился бежать и вскоре скрылся в одной из красивых улиц пригорода. Он остановился только тогда, когда окончательно почувствовал себя в безопасности, но так как у него буквально подкашивались ноги, то он опустился на землю и вскоре заснул мертвым сном.

Открыв глаза, мальчик увидел подле себя какого-то мирного крестьянина, который сидел и ел хлеб с кусочками мяса. Андрэ с жадностью взглянул на еду. Крестьянин заметил этот взгляд и дал ему ломоть хлеба и кусок мяса, а когда Андрэ кончил есть, сказал ему:

– А теперь пойдем со мною!

– Куда!

– Это ты потом узнаешь! – ответил крестьянин, а так как мальчик попытался ускользнуть, то он поймал его и сказал: – Ты пойдешь со мною в полицейское бюро. Ты мне кажешься подозрительным. Там выяснят, кто ты. Пойдем!

Час спустя мальчик и полицейский агент, которого Андрэ принял за крестьянина, уже входили в полицейское бюро.

XXXII

Двое путников встретившихся Андрэ по дороге и обративших на него внимание, были ла Виолетт и капитан Эдвард Элфинстон.

После казни маршала Нея ла Виолетт поспешил в Лондон и пустился на розыски Люси. В гостинице «Король Георг», где он думал найти ее, ему сказали, что молодая женщина после потери ребенка пережила нервное потрясение и помещена теперь своим братом в санаторий, а куда именно – это мог бы сообщить ее брат. Ла Виолетт попросил адрес капитана Эдварда Элфинстона и отправился к нему. Капитан принял старого солдата и немедленно согласился проводить его в санаторий, где находилась Люси.

По дороге они остановились на короткое время около маленькой гостиницы и здесь повстречали Андрэ, которого так тщетно искал ла Виолетт.

В санатории, куда они приехали днем, царил полный беспорядок. Все калитки и ворота были распахнуты настежь. По двору сновали какие-то люди, одетые в черное, а посредине стоял сухощавый господин в треуголке и, опираясь на высокую трость, допрашивал доктора Блэксмиса, который, отирая со лба пот, отвечал громким голосом, поминутно призывая в свидетели сестру, стоявшую тут же с поджатыми губами. Господин в треуголке, который был местным судьей, повернулся к пришедшим и сухо спросил их:

– Кто вы такие и по какому поводу явились сюда? Капитан Элфинстон назвал себя и потребовал объяснения, по какому поводу подвергают их допросу.

Судья смягчился и коротко объяснил им, что ночью неизвестными ворами в санатории была совершена кража. Капитан, сделав вид, что это дело мало интересует его, спросил о здоровье его сестры.

– К сожалению, – ответил доктор, – я не могу показать вам вашу бедную сестру.

– Что вы хотите сказать? – спросил со страхом капитан.

– Представьте себе, – объяснил врач, – вчера к нам привели сюда мальчика по имени Джон Прайс, ваша сестра приняла его за своего сына, стала звать его и кричать, а сегодня ночью исчезла неизвестно куда.

– Моя сестра исчезла! – в ужасе воскликнул капитан, и то же самое сделал ла Виолетт.

– Да, она бежала, – повторил доктор. – Она бежала за этим мальчиком, который оставил дверь открытой и тем самым позволил ворам проникнуть в наш дом.

– Я думал, господа, – сказал судья, – что, может быть, вы приехали сообщить нам, где находится больная, так как у меня есть все основания подозревать, что она последовала за мальчиком, принадлежащим к воровской шайке, и, может быть, теперь находится в их обществе.

– Нам ничего не известно, – ответил капитан, – и мы еще до сих пор не можем прийти в себя от изумления. Ребенок тоже неизвестен нам. Мне интересно было бы только знать, действительно ли моя сестра приняла мальчика за своего сына?

– Несомненно, – ответил доктор. – Мне говорили, что, судя по ее крикам, по той страсти, с которой она рвалась к ребенку, можно было действительно подумать, что это был ее ребенок. Кроме того, вечером, беседуя с сиделкой, она высказала ей свою уверенность в том, что это ее сын и что она хочет непременно встретиться с ним, даже если для этого она должна была бы сломать каменную стену. Мне кажется, она окончательно помешалась, – заключил доктор.

Элфинстон спросил судью, могут ли они уйти (они торопились пуститься в погоню за беглянкой). Судья попросил их подтвердить, что им неизвестен мальчик по имени Джон Прайс, а также что они ничего не могут сообщить об обстоятельствах кражи.

Выйдя из санатория, ла Виолетт и капитан сели в карету и отправились в обратный путь. Теперь они были уверены, что мальчик, встретившийся им на дороге, был не кто иной, как Андрэ, и что Люси, увидев его, узнала в нем своего сына.

С тяжелым сердцем возвратились они в Лондон. Случай давал им возможность найти Андрэ, но они пропустили его и теперь, может быть, навсегда потеряли мальчика. Кто мог сказать им, где он находится? Кто мог бы навести их на след ребенка, затерявшегося в Лондоне?

XXXIII

На разборе дел полицейского судьи в Мальборо-стрит всегда присутствовала специальная публика, состоящая из родственников и товарищей бродяг, против которых выставляются разные обвинения. Только изредка попадались здесь лица честных торговцев, мелких горожан и ремесленников, которые положительно терялись в толпе людей с печатью порока на лице. Попадавшиеся здесь почтенные люди принадлежали к разным религиозным обществам, цель которых – вырывать из когтей греха заблудших; они брали последних к себе в качестве слуг, учеников или подмастерьев. Судья каждый раз перед произнесением приговора спрашивал, не желает ли кто-нибудь взять на поруки преступника и позаботиться о его исправлении. Добродетельные горожане в одно и то же время делали доброе дело и за самую сходную цену находили себе помощников в делах.

Они просто брали на себя обязательство перед судом давать преступнику помещение, стол, а также и религиозное воспитание. Мальчикам, кроме того, предоставлялось изучение какого-либо ремесла, дающего возможность зарабатывать хлеб, а девочкам, по достижении известного возраста, предлагалось подходящее замужество. Ни о каком вознаграждении не было и речи. Пища, помещение и кое-какое платье, смотря по времени года, составляли всю плату за работу преступника. При малейшем проступке, хотя бы ничтожном воровстве, даже при одном выражении неудовольствия учителем виновный подвергался заключению и усиленным работам.

На следующий же день после кражи, совершенной Тэркеем у доктора Блэксмиса, и предшествовавшего этому бегству сына Люси из санатория, бедняга мальчик в числе других малолетних бродяг и преступников стоял перед судьей на Мальборо-стрит.

Полицейский агент, доставивший Андрэ, доложил, что нашел мальчика на улице голодным, не могущим дать никаких указаний о своем местопребывании, никаких объяснений. Агент просил применить к нему постановление закона и выдать полагающееся в таких случаях вознаграждение за избавление общества от будущего вредного его члена.

Судья напрасно пытался добиться чего-нибудь от Андрэ. Мальчик заупрямился; он больше не плакал, но испуганно покорился неизбежному. Так как у судьи было много таких же малолетних преступников, то он не мог уделить много времени допросу и, продиктовав писцу имя ребенка и место, где он был взят, обратился к присутствующим с обычным вопросом:

– Не желает ли кто-нибудь взять на попечение ребенка?

– Я желаю взять его с разрешения вашей милости, – раздался грубый голос среди присутствовавших.

– Подойдите! – сказал сторож.

Вышел толстый субъект с загорелыми руками и беспорядочной бородой, очень похожий на какого-нибудь пирата.

– Вы соглашаетесь взять здесь присутствующего ребенка? – спросил судья. – Как ваше имя? Ваше звание? Вы обязуетесь кормить, одевать и воспитывать его в духе религии?

– Да, ваша милость, – ответил спрашиваемый. – Меня зовут Джон Бзтлер, я капитан судна «Воробей», отплывающего к Капу. Мы остановимся у острова Святой Елены, где нам надо сдать кое-какие товары и припасы. Если позволите, я возьму с собой мальчика юнгой и сделаю из него хорошего моряка для службы во флоте ее величества.

– Хорошо, капитан Бэтлер. Распишитесь и получите ребенка. Вы отвечаете за него в течение восьми лет, так как ему на вид лет двенадцать или четырнадцать. Идите, капитан, небо благословит вас за доброе дело! Сторож, зови следующего! – распорядился судья.

Андрэ спокойно, не говоря ни слова, последовал за капитаном. Мальчик был в таком подавленном состоянии от неудач своей жизни, что ему было безразлично, куда бы ни идти, лишь бы иметь пристанище.

– Теперь мы отправимся на корабль, мальчуган, и ты познакомишься с ним и со своими будущими товарищами, – сказал Бэтлер. – Однако, я думаю, что тебя едва ли угощали там, где ты сегодня ночевал, а потому хочу предложить тебе кусок ростбифа и кружку пива. Ты не прочь, а?

Андрэ утвердительно кивнул головой. Несмотря на свирепый вид, у капитана Бэтлера была добрая душа, и мальчик почувствовал это и ободрился. Он решил слушаться своего нового хозяина и угождать ему. Кто знает, может быть, со временем он все расскажет ему, и тот пожалеет его и даже поможет ему. Может быть, капитан отвезет его на своем корабле во Францию, где он найдет мать. Андрэ казалось, что он легко отыщет маленький домик в Пасси, свой навеки потерянный рай, о котором он так часто вспоминал.

Капитан Бэтлер радовался аппетиту, с которым ребенок уничтожал кусок ростбифа и пил свое пиво, и, подкрепив его таким образом, сказал Андрэ:

– Ну, мальчик, нам нечего болтаться здесь, тебе пора на судно. Но сначала хорошенько выслушай меня! Мне еще надо устроить кое-какие дела на берегу, повидать своих друзей, и ты на время будешь предоставлен сам себе. Я освободил тебя от когтей полиции, которая сделала бы из тебя арестанта или мошенника; ведь в ее руках скорее сделаешься вором или убийцей, чем порядочным моряком. Ну, так вот: я не побегу за тобой, если ты вздумаешь скрыться от меня, но берегись: тебя заберут снова и ты можешь попасть на этот раз к кому-нибудь хуже Джона Бэтлера. Подумай: ты умен, как кажется, но, должно быть, порядочно упрям; я наблюдал за тобой у судьи; ты ничего не хотел говорить там. Дело твое, малый, береги свои секреты, мне их незачем знать. Мне от тебя нужно только, чтобы ты был послушен на службе, а в свободные часы оживлен и весел. Это необходимо на корабле, особенно в твои годы. Ты увидишь новые интересные страны, а кроме того, тебе везет, малый: мы пристанем у острова Святой Елены, и ты сможешь увидеть там великого Наполеона. Ты что-нибудь слышал о нем? – Ребенок утвердительно кивнул головой. – Так вот, видишь ли, это не всякому удается. Многие готовы были бы потратить большие деньги, чтобы повидать императора. С нами едет со своим другом один почтенный капитан именно ради того, чтобы посмотреть на пленника. Ну, мальчик, допивай свою кружку, да и пойдем! Кстати, помни: я привык называть всех своих юнг именем Нэд; к этому я привык еще с молодости.

Андрэ чувствовал себя отлично в обществе Бэтлера. Подходя к Темзе, он вдруг вскрикнул и сказал капитану: «Позвольте мне отойти на минуту, я сейчас!» – и, не дожидаясь позволения, бросился к молодой девушке, предлагавшей прохожим букетики цветов.

Это была Анни!

Лицо Андрэ просияло от радости при виде девушки, которая была так добра к нему и которую он уже не надеялся увидеть еще раз, Анни также узнала своего маленького друга-француза. Они обнялись и засыпали друг друга вопросами. В это время подошел Бэтлер и спросил Андрэ:

– Ты знаешь эту маленькую нищенку? Ну, прощайся с нею: сегодня вечером, с отливом, мы отправляемся в море.

Услышав это, дети принялись плакать, испуганные этой новой разлукой, возвещенной Бэтлером.

– Андрэ, я не забуду тебя, – сказала Анни. – Если ты вернешься в Лондон, то найдешь меня здесь же, продающей цветы. Сегодня день святого Валентина; каждый год в это время я буду ждать тебя здесь.

– Моя дорогая Анни, ведь из путешествий возвращаются. Капитан снова привезет меня в Англию, и, если я найду свою мать и буду счастлив, обещаю тебе, что я сделаю счастливой и тебя. Если только я буду иметь возможность, то буду здесь, на мосту Темзы, в день святого Валентина. Постой… ведь можно писать друг другу, если не удастся видеться. Ты умеешь читать?

– Нет, – печально сказала Анни, – я не умею ни читать, ни писать.

– Ничего, кто-нибудь напишет за тебя, а может быть, ты научишься. Вот куда надо писать ко мне; Пасси, близ Парижа, улица Винь; мое имя – Андрэ Лефевр. Ты запомнишь хорошо эти названия?

– О да! – сказала Анни и повторила адрес.

– Там живет моя мама, – продолжал Андрэ. – Я запишу тебе адрес на бумаге. – Он вынул из кармана карандаш, на котором перламутром было выложено его имя, и записал на клочке бумаги, бывшей у Анни, чтобы заворачивать букеты, свой полный адрес, а потом, протянул ей свой карандаш, сказал: – Береги его на память обо мне. Посмотри, на нем мое имя, там написано «Андрэ».

– Ну, дети, поцелуйтесь в последний раз и в дорогу, мальчуган! – сказал капитан. – Я вижу своих торговцев и пассажиров, мне надо подойти к ним.

Он повел Андрэ к навесу, где были сложены приготовленные для погрузки тюки товаров, и оставил там мальчика со своим помощником; последний презрительно посмотрел на Андрэ и больше не обращал на него внимания за все время погрузки.

Вечером мальчика отвели на борт судна, где уже находились пассажиры. Капитан Бэтлер дал ему полный костюм юнги и показал его место в артели, состоявшей из восьми человек, где он должен был есть. Этим окончилась вся церемония водворения на судне нового юнги. Андрэ составлял отныне часть экипажа судна «Воробей», готовящегося сняться с якоря и отправиться к мысу Доброй Надежды с остановкой у острова Святой Елены.

Когда начался отлив, корабль «Воробей» с распущенными парусами весело тронулся в путь.

На палубе судна стояли два человека, глядя на исчезавший в вечернем тумане Лондон и тихо разговаривая между собой. Они совершенно не походили друг на друга: один был широкоплечий, с рыжими бакенбардами англичанин, другой – высокий, худощавый человек с седой, длинной бородой и тяжелой дубинкой в руке. Это были капитан Элфинстон и ла Виолетт, плывшие к острову Святой Елены и совещавшиеся о своем смелом предприятии. Вспоминая бедную Люси, которую им пришлось покинуть, и ее ребенка, которого не удалось найти, они были подавлены и огорчены. Капитан вздохнул, сжимая руку ла Виолет та, и произнес:

– Мы должны забыть свои личные горести, чтобы думать лишь о нашем деле. Теперь мы не принадлежим себе, товарищ! Уезжая, я дал своему поверенному инструкции продолжать розыски Люси и помочь ей в случае успеха, может быть, излечить ее в мое отсутствие. Я распорядился и на случай каких-нибудь сведений о ребенке. Все, что только возможно, я сделал, и моя совесть спокойна. Теперь мы пойдем туда, куда призывает нас долг, и да поможет нам Бог!

«Воробей» несся по волнам на широко распущенных парусах, как легкая морская птица…

XXXIV

Свадьба Шарля Лефевра и маркизы Люперкати была отложена. Герцогиня объяснила это парижскому обществу неуместностью свадебных празднеств в то время, когда товарищ военной славы ее мужа, маршал Ней, пал под выстрелами взвода солдат, приговоренный к казни. В сущности же причина задержки свадьбы была иная. Маркиза Люперкати снова виделась со своим мужем, и последний старался договориться с той, которая называла себя его вдовой. Лидия боялась скандала и старалась выиграть время. Она два раза приняла у себя тайно маркиза и упросила его подождать, пока она освободится от своего обещания Шарлю Лефевру, уверив его, что все скоро устроится к их взаимному благополучию. Люперкати согласился пока молчать и слыть мертвым. Маркиза постаралась воспользоваться отсрочкой. Она с нетерпением ждала братa, но Мобрейль вернулся из Лондона взбешенный, потеряв след Люси, сошедшей с ума, и маленького Андрэ, украденного у него, несмотря на все предосторожности. Не могло быть больше речи об этом ребенке, как наследнике майората; нельзя было заставить Шарля признать его в день свадьбы, так как он исчез бесследно.

Это был настоящий крах, полное крушение! Такие находки попадаются нечасто, нелегко найти доходы в два миллиона! Конечно, влюбленный Шарль все-таки женится, но что будет с майоратом? Трудно будет отделаться от законного наследника, от его собственного ребенка, маленького Андрэ! Лидия, конечно, тоже может иметь ребенка, но будет ли он жить? По мошенническому плану Мобрейля, если Андрэ был бы признан законным сыном Шарля Лефевра и наследником майората, дело можно было свести к простому его исчезновению, что, по привычке к такого рода вещам, не представляло никакого труда для Мобрейля: можно было пустить в ход яд или симулировать несчастный случай. Он быстро нашел бы средство сделать сестру вдовой и наследницей Шарля и Андрэ. Отсутствие ребенка меняло дело. Нельзя было предложить Шарлю признать постороннего ребенка, что же до Андрэ, то единственным препятствием являлась мать. Правда, ее можно было бы скрыть, задержать в Англии до совершения брака. Но где она теперь? Не вынырнет ли она неожиданно, чтобы помешать свадьбе? Все рушилось в руках Мобрейля: приходилось все начинать с начала!

Мобрейль горячо рассказывал сестре о своих неудачах в Лондоне, не замечая, как равнодушно относится маркиза к гибели вместе задуманного преступного плана.

– Итак, – закончил он, – мы проиграли дело, и теперь я не вижу особой надобности тебе выходить за Лефевра. Какую выгоду может дать теперь этот брак?

– Хотя бы ту, что я докажу возможность для меня выйти замуж, – спокойно заметила маркиза.

– Что такое? Не сошла ли ты с ума?

– Нет, к сожалению, я в здравом рассудке.

– Объяснись! Что ты влюблена, что ли, в этого болвана Лефевра?

– Успокойся! Нисколько! Ты думаешь, что единственное препятствие моему браку с Лефевром – исчезновение сына моего жениха и невозможность поэтому признать его моим?

– Конечно! Это он, исчезнув, лишает нас двух миллионого дохода!

– Дело не в этом; препятствие теперь другое. Если бы мы и нашли мальчика, все-таки я не могла бы стать женой Шарля.

– Что же могло бы помешать этому?

– Закон, только закон. Собираются отменить развод, и этот вопрос будет вотирован раньше моего вторичного замужества.

– Что тебе до этого за дело?

– Большое, так как я – не вдова: Люперкати жив! Мобрейль с проклятием вскочил со стула. Лидия рассказала ему о свидании с мужем и об опасности, грозившей ей из-за воскресения того, кого она считала мертвым и погребенным. Мобрейль согласился с нею, что ей надо принимать у себя Люперкати, чтобы не испугать его и не потерять из виду, причем добавил, что, так как маркиз сильно изменился, а в Италии имеются доказательства его смерти, то бояться было бы нечего, если бы он согласился молчать.

– В случае надобности его можно угомонить, – заключил с циничным жестом Мобрейль.

– Что же ты посоветуешь мне? – спросила маркиза.

– Если о твоей свадьбе известно в свете и Шарль Лефевр, представляющий собой хорошую партию, тебе не противен…

– Нисколько, я к нему, кажется, уже привыкла.

– Не особенно привыкай! Мало ли что может случиться? Ребенок еще может найтись. Во всяком случае изменять первоначальный план не следует. Выходи за Шарля и, став его женой, приучи его к мысли взять какого-нибудь ребенка взамен своего потерянного сына; ребенка мы выберем хилого и тщедушного, такого, чтобы его преждевременный конец не возбудил особых сожалений… Понимаешь?

– Да. А что делать с маркизом?

– Предложи ему, если он согласен продолжать свою роль покойника, достаточные средства, чтобы спокойно жить в тишине, оставаясь безмолвным, как могила, где по-настоящему ему и следует давно быть.

– Хорошо. А если он откажется?

– Тогда будет уже мое дело. Итак, сестрица, выходи замуж! Это тем более необходимо, что от твоей свадьбы с Лефевром зависит не только твое благополучие, но и моя безопасность. Я забыл было об этом, когда советовал отказаться от этого брака. Дело в том, что, будучи в Лондоне, я сильно нуждался в деньгах и выдал несколько обязательств, подписав их…

– Моим именем? – перебила Лидия.

– Нет, именем твоего будущего мужа, Шарля Лефевра. Тогда я считал твою свадьбу делом решенным, – спокойно пояснил Мобрейль. – Впрочем, у нас еще два месяца впереди. К этому времени, когда эти векселя будут представлены ко взысканию, ты уже будешь обвенчана, и, конечно, из любви к тебе твой муж заплатит нужную сумму или попросит своего отца, маршала Лефевра, заплатить ее.

– А если он откажет?

– Что ж, тогда будут судить за подлог его шурина, а Шарль Лефевр – человек благоразумный и очень дорожит своим блестящим положением при дворе; он совершенно разошелся со своим отцом и приверженцами Бонапарта. Он не захочет скандала и, конечно, заплатит по векселям. Все дело в том, чтобы тебе обвенчаться с ним. Отделывайся скорее от Люперкати! А впрочем, в случае его сопротивления я обещаю избавить тебя от этого бывшего твоего мужа; только сначала надо действовать добром. Ведь он совершенно разорен и, вероятно, оставит нас в покое, если ему дадут небольшую ренту, которая даст ему возможность спокойно жить где-нибудь, хотя бы в Италии, и умереть на этот раз уже без всякого несвоевременного воскресения из мертвых. Нам нужно от него одно: чтобы ты считалась вдовой и могла снова выйти замуж.

Брат и сестра расстались, и Лидия послала записку своему мужу, прося его зайти к ней.

Люперкати явился почти немедленно. Его любовь к жене вспыхнула теперь с новой силой, и он страдал от ее равнодушия больше, чем от нищеты и своего печального положения. Его удручала потеря этой когда-то боготворимой женщины, такой прекрасной и соблазнительной, больше, чем потеря своего бывшего богатства.

Лидия быстро оценила свою власть над маркизом и передала ему предложение, подсказанное Мобрейлем, со все возрастающим доверием. Люперкати слушал ее, дрожа от волнения; слезы катились по израненному лицу, и дыхание прерывалось в груди, когда он ответил ей:

– Итак, Лидия, ты узнала меня, но не хочешь больше любить? Ты отказываешься вести прежнюю жизнь и хочешь принадлежать другому? Ну нет, этого не будет!

– Но, мой друг, – сказала Лидия, – я говорю вам, что между нами все кончено и не может быть и речи о начале новой жизни. Вы знаете, что я скоро выхожу замуж. Считая вас мертвым, я была свободна и отдала свое сердце другому: не могу же я теперь взять свое слово обратно! Между нами все кончено! Зная вас, я не думаю, чтобы вы захотели злоупотребить моим странным положением жены-вдовы, о котором знаю только я одна! У меня, вы знаете, нет никакого состояния, но я все-таки предлагаю вам скромную ренту, которую будет платить мой будущий муж.

– Я не хочу ее, я не желаю этого! Таких денег мне не надо! – с негодованием крикнул Люперкати.

– Дайте мне кончить. Я хочу, чтобы вы не нуждались и могли жить спокойно в каком-нибудь убежище, которое выберете сами. Вы сражались, как достойный солдат, вас преследовали, травили, вы были в плену. Вам нужны отдых и покой. Все это я в состоянии доставить вам. Чего еще вы хотите?

– Я хочу быть опять твоим мужем, хочу снова иметь тебя своей женой!

– Но ведь это немыслимо! Если мы возобновим наше супружество, то это будет ад, а не жизнь! Или вы не замечаете, какой вы окружены бедностью, нуждою? Этот старый дом, принадлежащий моему брату, описан, и если я не сумею обернуться с теми деньгами, которыми располагаю для свадебных приготовлений, если мне не удастся выкупить его, то меня неминуемо ждет выселение! Все эти старые, выцветшие вещи, уже давно вышедшие из моды, будут описаны приставом и назначены на продажу с молотка, а на дверях появится судебная повестка, возвещающая о разорении той, кто носила имя маркизы Люперкати. Неужели вы были бы способны вести со мной такой ужасный образ жизни? Имеете ли вы возможность приобрести капитал? Ваши имения конфискованы, и вы сами приговорены к смерти в трех государствах. Жизнь во Франции для вас немыслима: вы обязательно привлечете к себе внимание полиции; вы участник заговора и вконец скомпрометировали себя с этим изменником…

– Я верой и правдой служил королю Мюрату, – строго прервал маркиз. – Все храбрые и верные слуги короля – кто бы они ни были – воздадут мне должное и защитят меня.

– Э, полноте! Вся Европа дышит ненавистью и страхом к тем, кто служили узурпатору. Ваше безрассудное участие в предприятии Мюрата и присутствие в этой шайке инсургентов, пытавшихся поднять мятеж в Неаполитанском королевстве, послужат великолепным предлогом для изгнания, и не подлежит ни малейшему сомнению, что французское правительство не замедлит воспользоваться им. Что же тогда станется с нами? И куда мы денемся, изгнанные и разоренные дотла? Что же, мы пойдем нищенствовать по большим дорогам, рискуя быть остановленными и посаженными в тюрьму? Я-то ведь не причастна политике! Я женщина, и мне совершенно безразличны и ваш пресловутый король Мюрат, и все ваши подвиги «чести и веры». Я молода, люблю жизнь и имею полное право на роскошь и то положение в обществе, к которому привыкла с пеленок. Можете ли вы предоставить мне все это? Если «да», то прекрасно: я ничего не имею против того, чтобы снова вступить в права вашей жены; если же – как я полагаю – вы и сами-то стеснены до последней крайности, то что же мне делать с вами?

Люперкати склонил голову, как обвиняемый, которого изобличают на суде в позорных и бесчестных поступках, и тихо промолвил:

– Вы правы, я беден; очень беден.

– А кроме того, повторяю, вы поставлены в такое исключительное положение, что ваша общепризнанная и установленная смерть является вашей единственной защитой и спасением. Благодаря этому вы можете где-нибудь скромно и незаметно дотянуть свою жизнь до конца. Но какое же вы имеете право посягать на мою жизнь? Вы умерли для всех и, значит, умерли и для меня!

Люперкати выпрямился в сильнейшем негодовании и с глазами, налитыми кровью, угрожающе шагнул к Лидии, воскликнув:

– Ты будешь моей!

– Никогда! Уходите! И не смейте больше возвращаться сюда!

– Ты будешь моей женой, или я убью тебя! – И, не дожидаясь ответа перепуганной маркизы, он вышел, но остановился в дверях, глядя на нее через плечо, и кинул сквозь зубы: – Завтра вечером я вернусь за тобой. Мы уедем вместе, а не то – берегись!

Лидия без сил опустилась в кресло и прошептала в ужасе:

– Нет, довольно! На этот раз он должен умереть «на самом деле», как говорит мой брат.

XXXV

По большой дороге то ускоряя, то замедляя шаг шла Люси, убежавшая из заведения доктора Блэксмиса. Она жила одной мыслью, одним желанием: снова увидеть того ребенка, которого она заметила в окно и в котором узнала Андрэ. Моральная встряска, испытанная ею при виде ребенка, долгая ходьба и свежий утренний воздух, казалось, внезапно излечили ее. Она еще не вполне пришла в себя, но вместе с тем ее теперь нельзя было назвать и сумасшедшей. Туман еще окутывал ее разум; ее мысли были неясны и непоследовательны, она с трудом связывала их в общую нить. В особенности же ей изменяли воспоминания. Она словно в разбитом, затуманенном зеркале отыскивала отражение самой себя и своей прошлой жизни.

В ее памяти вставали кое-какие факты и эпизоды, равно как и некоторые лица. Она отчетливо представляла себе Шарля и Андрэ, причем последний неотступно стоял перед ее внутренним взором, Она видела его личико то смеющимся, то испуганным и мучилась вопросом: почему она не с Шарлем, не дома? И почему ее ребенок не с нею? Невольная мысль, как доказательство ее выздоровления, тотчас же возникала в ее мозгу: действительно ли она, будучи больной, видела в окне заведения своего Андрэ, или же это было не что иное, как галлюцинация, плод ее расстроенного воображения? Это сомнение до такой степени замучило ее, что она была вынуждена остановиться и схватиться за голову, стараясь разрешить этот мучительный вопрос! Да, это был он! Галлюцинациям тут не было места! Эта уверенность подбодрила Люси и придала ей силы продолжать дальнейший путь. Она не знала, каким путем шел ребенок, и, идя наугад, подходила уже к предместьям Лондона, но была твердо уверена в том, что встретит своего Андрэ.

Усталось и голод заставили Люси остановиться в одной из придорожных гостиниц. Ее странный вид и блуждающий взгляд обратили на себя внимание хозяев последней, и, заметив это, она поспешила расплатиться из той мелочи, что по правилам санатория доктора Блэксмиса оставалась на руках у больных для их мелких нужд, и, забрав купленную провизию, поспешила убежать как вспугнутая серна.

– Это сумасшедшая! – сказал хозяин, но Люси, обернувшись, крикнула в ответ:

– Вы ошибаетесь! Я не сумасшедшая, а несчастная. Однако этот случай заставил ее призадуматься.

Ее мозг заработал в другом направлении, она поняла, что ей надо следить за собой и ничем, ни словом, ни жестом не привлекать на себя постороннего внимания, чтобы не быть остановленной полицией и отправленной снова в дом для сумасшедших.

Вблизи протекал ручей. Люси подошла к нему и, воспользовавшись им, как зеркалом, распустила свои роскошные волосы, после чего уложила их на голове в красивую прическу, а затем наклонилась над ручьем и, улыбаясь, стала любоваться своим отражением. В ней снова проснулись женственность и присущая ей кокетливость.

– А вы очень хороши! – раздалось вдруг за ее спиной. – Бога ради не шевелитесь, останьтесь в той же позе еще на несколько секунд.

Однако Люси, вспыхнув, уже успела вскочить и собиралась убежать, увидев элегантно одетого господина с альбомом и карандашом в руках.

– Не бойтесь! – снова услышала она. – Быть может, я был нескромен, но вы так очаровательны в этой непривычной обстановке, за своим утренним туалетом, что я не мог удержаться от желания сделать с вас эскиз, который послужит мне потом для большой картины. Простите, я до сих пор еще не представился вам! Я Филипп Трэлаунэй, придворный художник. Позвольте мне, умоляю вас, докончить начатый эскиз!

Люси была более чем сконфужена, но, преодолев смущение, вежливо сказала:

– Мне очень неловко, что вы застали меня за туалетом, по, если вам это так необходимо, то кончайте свой эскиз. Только, пожалуйста, не спрашивайте меня, кто я такая!

Филипп Трэлаунэй с любопытством взглянул на молодую женщину и подумал:

«Наверное, авантюристка! Я уверен, что она сейчас начнет плести какую-нибудь невероятную историю. Э, не все ли мне равно, лишь бы мне только окончить эскиз. Право, стоит того: она очаровательна!» – и он снова принялся за работу.

Когда он окончил и показал набросок Люси, то она невольно вскрикнула от восхищенья:

– О, какая прелесть! Вы польстили мне, я вовсе не так хороша!

– Ничуть, дитя мое! – ответил художник. – Вы даже лучше. Впрочем, через несколько месяцев вы можете полюбоваться собой в законченной картине, которая будет изображать пикник. Она будет выставлена в Лондоне. Благодарю вас, моя прелестная модель. Скажите, не могу ли я сделать для вас что-нибудь? Позвольте предложить вам пока гинею.

Но Люси в это мгновение снова овладел припадок безумия. Она схватилась за голову и с отчаянием воскликнула:

– Я хочу только одного Андрэ! Моего дорогого Андрэ!

Художник захлопнул альбом и, незаметно опуская золотой в кармашек Люси, подумал:

«Ну, так и есть. Несчастная, покинутая девушка, разыскивающая своего обольстителя по имени Андрэ».

Он с грустью взглянул на молодую женщину и, сев в поджидавший его поблизости экипаж, вскоре скрылся в густом облаке пыли по направлению к Лондону.

Люси простояла еще несколько мгновений словно в столбняке. Наконец ее возбуждение улеглось и мысли пришли в порядок.

«Надо идти, идти, – подумала она, – ведь я должна отыскать сына!»

К вечеру она уже входила в столицу, и по мере того как углублялась в город, в ее мозгу восстанавливалась нить последовательных воспоминаний. Через неделю она разыскала гостиницу «Король Георг».

Хозяин последней очень удивился, увидев ее. Он рассказал ей, что капитан Элфинстон, узнав о ее бегстве из заведения для умалишенных, разыскивал ее, но так как был вынужден уехать во Францию, то и отплыл, надеясь, что и она отправилась туда же. Но вместе с тем он просил послать ему весть во Францию, если его сестра разыщется. Сопровождавший его француз по имени ла Виолетт оставил адрес: дом маршала Лефевра на Вандомской площади.

Люси при этом имени залилась горчайшими слезами. Воспоминание о Шарле больно ударило ее по сердцу. Она подумала, что никогда не будет в силах отправиться на Вандомскую площадь к госпоже Лефевр и никогда не решится узнавать у нее о Шарле. Отчаяние и сознание полного одиночества охватили ее. И брат уехал, и ла Виолетт, который должен был приехать за нею в Лондон… Как-то она справится одна-одинешенька с поисками Андрэ?

Она решила ехать во Францию. Может быть, Шарль объяснит ей причину своего непонятного молчания. Она разыщет его. Раз ее брат на континенте, то он, несомненно, поможет ей. Она несколько раз писала Шарлю в маленький домик в Пасси, между тем в ответ не было от него ни одного письма. Это пугало Люси. Почему он не писал ей в гостиницу «Король Георг»? Во всем этом было что-то непонятное, таинственное, погружавшее несчастную женщину в бездонную пучину тоски и отчаяния.

Она прошла в свою бывшую комнату и взяла сундук с вещами, в котором находилась некоторая сумма денег, взятых ею с собой из Пасси. Отдохнув, она сказала хозяину, что решила отправиться во Францию. Она не могла бы долго оставаться в Англии, так как ей этого не позволили бы средства, но все же она осталась еще на два дня, чтобы еще раз обежать в своих поисках Лондон. Остатки душевной болезни заставляли ее верить в чудо, в счастливый случай, благодаря которому она найдет своего Андрэ. И с этой несбыточной надеждой она бродила по улицам, жадно всматриваясь в лица прохожих.

В первый день она вернулась к себе усталая, но несколько более спокойная: поиски Андрэ и надежда но внезапную встречу с ним придавали ей энергию, вливали в нее бодрящую жизненную струю.

Она уснула с твердым намерением продолжить на следующий день поиски в другой части города.

XXXVI

Утомленная предыдущими поисками, Люси проснулась довольно поздно. Она спустилась в столовую, предупредила о скором отъезде и после легкого завтрака снова наудачу пустилась в попеки.

Спустившись к Темзе, она заметила молоденькую девушку, почти ребенка, продававшую цветы. Люси очень любила цветы, и ей пришла в голову фантазия купить себе букет, чтобы хоть сколько-нибудь скрасить свои последние минуты в Лондоне. Она подошла к молодой девушке, купила у нее букет, но, расплачиваясь, заметила, что у нее очень грустное личико, и обратилась к ней с состраданием, свойственным тем, кто сам страдает:

– Что с вами, дитя мое? Вы несчастливы?

– О, да! – ответила цветочница. – Скажите, не ошибаюсь ли я: мне кажется, что вы, судя по выговору, француженка?

– Да, я француженка, – ответила Люси, – или, вернее сказать, так долго жила во Франции, что потеряла выговор своей родной страны; ведь я родилась в Дублине. Но почему это интересует вас, дитя?

– Думаете ли вы вернуться во Францию?

– Обязательно, не далее как завтра же.

– О, какое счастье! Не согласитесь ли вы исполнить одно поручение?

Люси, изумленно взглянув на нее, сказала:

– Это довольно странная просьба, ко у вас такое огорченное лицо, что я готова сделать вам хоть что-нибудь приятное. В чем дело?

– Мне хотелось бы переслать во Францию букет. Может быть, тот, кому он предназначается, никогда не получит его и даже никогда не узнает, от кого он, но одна мысль о том, что мой букет будет в доме его родителей, доставит мне большую радость.

– Это верно ваш возлюбленный?

– О, нет! Это один маленький француз. Он уехал к себе, но обещал мне вернуться, когда вырастет и будет свободен.

– Это обещания влюбленных! – вздохнула Люси. – К сожалению, их редко исполняют.

– А я твердо уверена в его слове. Уезжая, он оставил мне вещицу на память; вот и мне хочется теперь отправить ему букет.

– А вы знаете его имя и адрес?

– О, разумеется! Его имя написано вот на этом карандашике, который он мне дал. – И с этими словами молоденькая девушка, которая была не кто иная, как Анни, достала карандашик, полученный ею от Андрэ, и протянула его Люси, причем сказала: – Взгляните! Видите, здесь написано: «Андрэ»?…

Люси громко вскрикнула и схватила карандаш: она узнала его, это был тот самый серебряный карандашик, который она сама подарила однажды Андрэ. Она, как святыню, поднесла его к губам, а потом, схвативши Анни за руку, быстро спросила:

– Откуда у вас этот карандаш? Кто дал вам его? Отвечайте скорее!

– Я же сказала вам, что это от него, от самого Андрэ, молоденького француза, которому я хотела переслать букет!

– Где же он? Когда вы видели его? – вскрикнула Люси вне себя.

– Он уехал во Францию, а потом отправится на корабле на остров Святой Елены.

– О Господи! – простонала Люси. – Я опоздала! – И горькие слезы покатились у нее по щекам. – Послушайте, дитя мое, – обратилась она снова к Анни, – дал ли вам этот мальчик свой адрес во Франции?

– Разумеется, раз я просила вас передать ему букет, или, вернее, передать его в дом его родителей, чтобы они могли написать ему в порт Святой Елены. Ведь, зная об этом букете, он догадается, что я думаю о нем!

– Где этот адрес? – повелительно сказала Люси.

– Вот он, – ответила Анни, вынимая из-за корсажа сложенный листок бумаги.

Люси развернула его дрожащими руками и, прочитав, громко вскрикнула от радости:

– Это он! Это несомненно он! О, моя дорогая, расскажите мне все, что вы знаете о нем!

Анни подробно рассказала ей о встрече с Андрэ и их дружбе, о взаимных обещаниях, о том, что с ним случилось в то время, как он жил у старухи миссис Грэби и во время пребывания в заведении доктора Блэксмиса.

– О, какое счастье! – воскликнула Люси. – Значит, я видела действительно его! Значит, я не грезила и совсем поправилась!

И она снова попросила Анни продолжать ее рассказ. Ей хотелось знать, что сталось с Андрэ после бегства из заведения. Анни сказала, что видела его в последний раз перед отплытием во Францию, когда Андрэ дал ей свой адрес и карандашик и сказал, что отправляется на судне капитана Бэтлера.

– Где же теперь этот капитан? – живо спросила Люси.

Но Анни не знала этого; ей только было известно, что он отправлялся к острову Святой Елены.

– Святой Елены! – прошептала Люси. – Туда же должен идти и мой брат. Я должна немедленно отправиться во Францию, и если мой брат еще не отплыл, то я поеду вместе с ним и постараюсь разыскать моего мальчика и вернуть его. – Говоря это, она горячо поцеловала Анни и растроганно добавила: – Я не знаю, дитя мое, условий вашей жизни, не знаю ваших родителей, но знайте, что если вам понадобятся помощь и дружеская поддержка, то вы смело можете всегда обратиться за этим ко мне. Вернувшись во Францию, я всегда буду готова отблагодарить вас за вашу заботу о моем сыне.

Анни в раздумье грустно поникла головкой.

– Ах, – вздохнула она, молитвенно складывая руки и глядя с мольбой на Люси, – возьмите меня с собой, умоляю вас! Я буду вам самой преданной служанкой; я готова питаться чем попало, лишь бы вы позволили мне следовать за вами и помочь вам разыскать Андрэ.

– Но ваши родители…

– Я сирота, живу у одной старухи, которая посылает меня продавать цветы. Я ненавижу ее! Вы окажете мне благодеяние, избавив меня от нее.

– Ну, пусть же будет по-вашему, – сказала подумавши Люси. – Пойдемте со мной в гостиницу; мне нужно позаботиться о вашей одежде.

– О, как я счастлива! – радостно воскликнула Анни, а затем выбрала два букета, один из них предложила Люси, другой оставила себе, потом подбежала к старому нищему, сидевшему у стены, и, кинув ему на колени остальные цветы, сказала: – Возьмите эти цветы, дядюшка Мэтью, и продайте их! Я отдаю их вам с условием, что вы пройдете к миссис Грэби и скажете ей, что я больше не вернусь к ней и что я очень, очень счастлива!

После этого Анни вернулась к поджидавшей ее Люси, и они обе отправились в гостиницу «Король Георг»,

XXXVII

Наступил день так долго откладываемого брака вдовы маркиза Люперкати с Шарлем Лефевром. Шарль с каждым днем влюблялся все сильнее и сильнее. Он приложил все старания, чтобы устранить многочисленные препятствия, и это ему наконец удалось. В этот самый день был заключен между ними гражданский брак, а через день должен был состояться и церковный в приходе невесты, Сен-Тома д'Акэн.

В это утро невеста долго разговаривала со своим братом, графом де Мобрейлем, взявшимся отвести от нее крупную опасность.

Люперкати успел уже несколько раз явиться в дом Лидии и настойчиво требовал личного свидания. Маркиза каждый раз принимала его, следуя советам брата, который говорил, что не нужно раздражать его отказами, так как это может повести к нежелательным последствиям и вызвать со стороны маркиза крупнейший скандал.

Лидия в жизни была довольно талантливой актрисой и до сих пор неизменно уверяла мужа, что в глубине души ничуть не изменилась к нему и сохранила прежнюю нежность и привязанность, но что, несмотря на это, не имеет достаточно силы воли и характера, чтобы открыто заявить перед всем высшим светом, с нетерпением ожидавшим ее брака с Шарлем Лефевром, что ее муж жив, и потому ее брак не может состояться. Но при этом она убаюкивала маркиза надеждой, что если он смирится и ничем не проявит себя, соглашаясь сойти за мертвого, каковым он официально и значился, то, быть может, наступит день, когда она согласится бежать с ним в полную безвестности новую, замкнутую, скромную жизнь с воскресшими воспоминаниями о первых днях блаженства, испытанного ими в свое время, при вступлении в брак.

Люперкати слушал эти лживые обещания со смешанным чувством радости и горечи. В глубине души у него теплилась слабая надежда на то, что Лидия способна осуществить свои планы и позже бежать с ним, но в то же время он прекрасно сознавал, что она стоит за заключение нового брака, что она ни за что не желает отказаться от него и с удивительным бесстыдством и наглостью морочит все общество, выдавая себя за вдову, хотя прекрасно знает, что ее муж жив и невредим и имеет слабость по-прежнему любить ее.

Однако же он почему-то ощущал некоторое умиротворение и соглашался до сих пор молчать о своем существовании. Но накануне брачной церемонии он потребовал от Лидии нового свидания, на что она скрепя сердце вынуждена была согласиться.

Приближение рокового дня, когда его жена должна была сделаться супругой другого, донельзя измучило и взвинтило нервы Люперкати и заставило его потребовать от жены, чтобы она обязательно назначила ему свидание между днем гражданского брака и днем церковного венчания. Он предоставил ей выбор места тайного свидания, но потребовал, чтобы она принадлежала ему, ставя это условием его молчания, в противном же случае грозился вызвать небывалый скандал, явившись в церковь как раз во время брачной церемонии и открыто, громогласно обличить свою жену в сознательном двумужестве.

Лидия возмущалась и протестовала, стараясь отговорить своего мужа от этой мысли, но все было напрасно – он твердо стоял на своем.

Видя, что никакие уговоры не помогают и желая выгадать время, Лидия обещала, что назначит ему завтра место свидания и ответит через посланного.

Это обещание несколько успокоило Люперкати; он ушел, пригрозив еще раз на прощание, что в случае, если его жена не сдержит завтра своего обещания, он обязательно со скандалом расстроит ее предполагающийся брак, а так как высший свет никогда не простит ей подобного скандала и она навеки погубит себя в его глазах, то он советовал ей хорошенько поразмыслить, а не действовать очертя голову.

Лидия поспешила передать этот разговор своему брату и попросила его совета.

– Да это какой-то сумасшедший! Животное какое-то! – воскликнул граф. – Какое несчастье, что он не убит! Ведь посадили же его австрийцы в тюрьму, как же они не сумели уберечь его там? О, надо во что бы то ни стало выйти из этого рокового тупика!

– Найди выход! – молила Лидия.

Мобрейль стал нервно ходить по комнате, ломая голову над этой задачей. Его суровое лицо приняло еще более жесткое, злобное выражение. Наконец он холодно улыбнулся и торжествующим тоном произнес:

– Нашел! Тебе необходимо идти на это свидание.

– Что ты говоришь? – ужаснулась Лидия. – Ты, по-видимому, совсем не знаешь Люперкати; он крайне несдержанный! Кроме того, он уверяет, что любит меня больше прежнего. Если я явлюсь на это свидание, то мне придется подчиниться его требованиям, а этого я совершенно не могу допустить!

– Это и не требуется! – спокойно ответил Мобрейль. – Хотя и говорят, что цель оправдывает средства, но в данном случае я нахожу это излишним; надо только заманить твоего мужа на это свидание, а явиться на него может и другая личность…

– Не понимаю.

– Однако это очень просто: вместо тебя в назначенном месте встречу его я с Этьеном. Это довольно солидный компаньон.

– Ага, начинаю понимать! Ты пригрозишь ему, заставишь молчать, потребуешь, чтобы он оставил меня в покое и уехал отсюда!

– Вот именно. Я выскажу ему все это и надеюсь, что добьюсь благоприятных результатов.

– Но согласится ли он?

– Я думаю предложить ему довольно значительную сумму денег, – конечно, ты предоставишь ее в мое распоряжение – с тем условием, чтобы он отказался всецело и навсегда от каких бы то ни было прав на тебя, и заставлю его подписать бумагу, в которой будет сказано, что он действительно лично знал маркиза Люперкати и участвовал с ним в восстании Мюрата, но что маркиз был смертельно ранен в схватке в Пиццо, что дало ему идею выдать себя за умершего маркиза и вернуться во Францию, с тем чтобы пользоваться от тебя путем вымогательства денежной поддержкой. Кстати сказать, ведь по дороге в Сорренто был подобран труп, одетый в платье маркиза, и в его карманах были найдены документы, подтверждающие личность убитого. Так что на этот счет не может быть затруднения. Таким образом, когда я заручусь распиской и подписью этого воскресшего мертвеца, то он не будет уже в состоянии вредить тебе и нарушать твой покой.

– Прекрасно задумано! – одобрила Лидия. – Но если он откажется от этой сделки?

– А если он откажется, то Этьен заставит его навеки позабыть, что некогда жил маркиз Люперкати, – ответил граф, мрачно улыбаясь.

Лидия, невольно вздрогнув, произнесла:

– Неужели вы его…

– Увидим! – холодно прервал Мобрейль. – Все зависит от обстоятельств. Теперь все дело за тем, чтобы назначить ему место свидания и чтобы он пришел туда без тени подозрения, а искренне надеясь на то, что ты согласилась еще хоть раз, хоть на час принадлежать ему. Место должно быть выбрано укромное, в котором мы с Этьеном могли бы без помехи и стеснения поставить ему наши условия. Ну-с, Лидия, за дело: пиши записку!

Лидия тотчас же села за письменный столик и взялась за перо.

– Надо так составить, – сказал Мобрейль, – чтобы не было, во-первых, лишних слов, а кроме того, чтобы эта записка не могла скомпрометировать тебя, если она случайно попадет в чужие руки. Начни так: «Придите сегодня в одиннадцать часов вечера». Ах, черт возьми, надо же выбрать место! Необходимо, чтобы оно было достаточно отдаленное, чтобы, если раздадутся крики, они не привлекли ничьего внимания. Но вместе с тем, дабы не возбудить подозрений Люперкати, необходимо, чтобы это было закрытое помещение. Если ты назначишь ему свидание на чистом воздухе, то он сразу поймет, что здесь что-то не так. Нам нужен дом… комната… Но где найти ее?

Мобрейль снова быстро зашагал по комнате, стараясь подыскать необходимое.

– Я нашла! – вдруг вскрикнула Лидия. – Именно то, что нам требуется: пустой дом! Помнишь тот дом в Пасси, где жил Шарль с англичанкой? Ну, тот, откуда мы взяли ребенка и разогнали слуг…

Мобрейль громко расхохотался и воскликнул:

– То есть это удивительно! Только женщины способны находить такие подходящие места для любовных свиданий! Милая моя сестричка, ты совершенно права: это именно то, что нам требуется. Ключи у тебя? Дай мне их! Ну, кончай же свою любовную записку! Пиши: «Приходите в Пасси»… Как называется улица?

– Улица де Винь. Дом окружен решеткой, а по бокам посажены тополя.

– Великолепно! Так и напиши, а потом запечатай и тотчас же пошли по данному Люперкати адресу, на улицу Сент-Оноре, я же, со своей стороны, приготовлюсь к встрече с твоим мужем!

Сказавши это, Мобрейль поцеловал руку сестры и ушел, очень довольный тем, что он нашел способ заключить брак Лидии и одновременно с этим покончить с тем, что он называл неприятной семейной историей.

Получив записку, Люперкати в первое мгновение просиял от счастья, но, перечитав внимательнее, подумал, что его обожаемая Лидия уступила, очевидно, под влиянием страха скандала. Записка была коротка и возмутительно суха. Ясно, что она разлюбила его и ее согласие на свидание было вынужденным согласием мученицы и жертвы.

Маркиз задал себе вопрос: благородно и порядочно ли с его стороны принять от нее подобную жертву? Мучаясь мыслью, что любимая им женщина скоро будет принадлежать другому, он потребовал этого свиданья с целью унизить, покарать изменившую ему женщину. Но теперь, когда она уступила, он стыдился своего поступка и глубоко сожалел, что предъявил ей такие тяжелые требования. Он решил, что почувствует себя спокойнее, если не воспользуется вынужденным согласием Лидии, которая неминуемо почувствовала бы к нему отвращение и ужас после этого насилия. Да и что отрадного могло бы представить для него это неразделенное обладание? Он пойдет на это свиданье, увидит ее еще один раз, услышит звук ее голоса, побеседует с нею, как говорят у постели умирающего с теми дорогими нам существами, с которыми нам предстоит расстаться навеки, а потом исчезнет с ее пути, и она больше никогда не услышит о нем… Он будем безгранично страдать, но зато у него будет утешение, что он не оскорбил той, которую горячо любил; это даст ему возможность надеяться, что она сохранит в своем сердце хоть немного сожаления и симпатии к нему, а может быть, и раскаяния… Да, он пойдет в Пасси, в обозначенный в записке дом, но только для того, чтобы сказать:

– Я любил тебя, люблю тебя и теперь в доказательство не прошу от тебя ничего, ничего, кроме последнего «прости»!

Порешив на этом, Люперкати отправился в Пасси. Он пошел пешком, так как состояние его кошелька не позволяло ему взять экипаж; между тем ему хотелось прийти засветло, чтобы знать, когда наступит время свиданья, куда ему идти. Он довольно легко разыскал дом, обозначенный в письме. Окна были раскрыты, а между тем никто в них не показывался.

«Лидия, верно, услала куда-нибудь людей, – подумал он, – и устроилась, чтобы нам быть одним. Итак, до вечера! Теперь я уже знаю дорогу».

Он пришел в Отэйль, зашел в гостиницу и велел подать себе вина, хлеба и сыра.

«Скромная трапеза! – грустно улыбнувшись, подумал он, – но те, кто идут на последнее свиданье, напоминающее собой вечную разлуку, обязаны поститься; ведь, умерщвляя свою душу, поневоле умерщвляешь и свою плоть».

XXXVIII

Люси сразу же по возвращении во Францию отправилась с Анни в Пасси. Она вернулась взволнованная, но довольная тем, что видит родной ей дом. Занавески на окнах были задернуты, и дом казался нежилым, но Люси не удивилась этому. Она подумала, что Шарль, вероятно, распустил прислугу, но надеялась, что кто-нибудь из них догадался, может быть, оставить какой-нибудь адрес или указание. Надо было посмотреть.

Она спокойно и доверчиво вставила ключ в замок и открыла дверь. Анни с удивлением и некоторым беспокойством шла за нею. Она очень быстро освоилась с переменой своего положения и казалась очень милой и почти элегантной в одежде, купленной для нее ее новой благодетельницей.

Люси нашла дом в большом беспорядке и запустении, ничто не указывало на то, что Шарль посещал этот дом, как не нашлось и адреса хотя бы одного из отпущенных слуг. Обойдя все комнаты и твердо убедившись в этом, Люси опустилась в кресло и глубоко задумалась. Для нее было полной загадкой упорное молчание Шарля, то, что он не ответил ни на одно из ее писем, тогда как так легко было написать в гостиницу «Король Георг». Что с ним? Куда он девался? Он точно сквозь землю провалился.

Политическое событие, о котором говорил ей ла Виолетт, и процесс, касающийся Шарля, должны быть уже закончены. Перед своим поступлением в лечебницу она разговаривала с братом о политическом движении во Франции, и брат сказал ей, что не было никаких значительных арестов, а жизнью поплатился лишь один маршал Ней, который был казнен.

Люси необходимо было разгадать эту тайну, но помочь ей в этом мог лишь один Шарль. Следовательно, было необходимо снова написать ему, так как она непременно хотела видеть его.

Предполагая даже, что он разлюбил ее и хотел с нею расстаться (это подозрение невольно зародилось в душе Люси), и то надо было думать, что он не мог отказать ей в личном свидании и последнем объяснении. И наиболее подходящим местом для этого тяжкого объяснения являлся, конечно, тот дом, где она провела с Шарлем столько счастливых лет. Пусть он вернется хоть на несколько минут в их прежнее счастливое гнездышко. Он не посмеет отказать в этой просьбе той женщине, которую некогда горячо любил. Наконец, если он так изменился к ней, Люси, то неужели можно допустить мысль, что он был бы способен охладеть вместе с тем и к Андрэ? Нет, он обязательно придет, хотя бы для того, чтобы услышать о ребенке.

Люси поспешила написать Шарлю записку, в которой сообщала о своем возвращении и умоляла его прийти хоть на несколько мгновений. Она сообщала, что дело идет о розыске ее сына, что она знает место, куда увезен их ребенок, но что только он, отец, может с помощью своих связей и друзей вернуть его матери.

Окончив записку, Люси задумалась над тем, кто доставит ее по назначению? Необходим был верный человек, но откуда взять его? У нее мелькнула было мысль об Анни, но так же быстро прошла, как и пришла: Анни не говорила по-французски, мыслимо ли было пустить ее одну по незнакомым улицам Парижа? Поэтому Люси решила лично отнести это письмо в дом госпожи Лефевр. Ее никто не знал, значит, она могла расспрашивать прислугу без всякого стеснения.

Но так как Шарль мог тотчас же по получении ее письма отправиться в Пасси и, может быть, даже опередить ее, то она решила оставить Анни дома, чтобы она могла задержать Шарля и сказать, что Люси скоро придет обратно.

Анни обещала в точности исполнить полученные приказания, но просила Люси скорее вернуться обратно, так как ей будет очень жутко одной в пустом доме. Люси успокоила ее, поцеловала на прощанье и ушла.

Ей пришлось идти пешком до самой заставы, где она наконец нашла экипаж и велела везти себя на Вандомскую площадь.

Доехав до красивого дома, в котором жила герцогиня Данцигская, она вышла из кареты, не без внутренней дрожи подошла к внушительного вида швейцару и передала ему письмо, сказав:

– Для господина Шарля Лефевра, очень важное!

Говоря это, она с тревогой всматривалась в лицо швейцара, думая: «Если Шарля нет, если он в тюрьме или болен, если он даже умер, то я и без слов пойму все по одному виду этого человека».

Но швейцар с равнодушным видом взял письмо и ответил:

– Молодой хозяин получит ваше письмо не скоро, так как сейчас же после торжества он уезжает в свои поместья.

– А, так он уезжает? – дрожа переспросила Люси.

– Ну, да, – ответил тот, – как же иначе? Ведь у господ так уже принято, чтобы после свадьбы уезжать куда-нибудь. Если вам очень к спеху, так лучше всего отправьте свое письмо по почте, адресовав его в Комбо. Там молодой хозяин собирается провести медовый месяц.

Люси почувствовала при этих словах, что вот-вот на нее опять найдет приступ сумасшествия. Боясь показать швейцару свое отчаяние, ужас и боль, она чуть не стремглав бросилась в карету, приказав извозчику отвезти ее в Пасси.

По дороге она кое-как справилась с охватившим ее волнением и сумела заставить себя разобраться в создавшемся положении. Словно перед нею вдруг отдернули занавес, и истина, так долго скрываемая от нее, вдруг предстала во всей своей трагической обнаженности. Теперь все понятно! Все поведение Шарля легко объясняется этим браком! Он хотел просить ее, но не имел силы или смелости сделать это открыто; он внезапно скрылся и заставил уехать также и ее. И невольно она спрашивала себя: не был ли Шарль сообщником негодяев, похитивших ее сына? Она вспомнила свой разговор с Мобрейлем, вспомнила, как тот требовал от нее, чтобы она отступилась от Шарля и от Андрэ. Неужели же эта наглая махинация доведена действительно до этих пределов подлости?

Люси даже вздрогнула от мысли, что ее сына похитили с целью облегчить возможность брака Шарля с неведомой ей соперницей, но, вспомнив рассказы Анни, решила, что Шарль не мог ни с какой стороны быть замешан в историю похищения ее сына. Значит, дело тут было в чем-то другом.

Но очевидным фактом была женитьба Шарля. На ком он женился? В сущности, это мало касалось ее, но, вероятно, от него скрыли похищение Андрэ, Что же, приходилось заставить смолкнуть стоны сердца и выдвинуть вперед нежность матери, приходилось думать не о потерянных навсегда радостях любви, а о счастье сына. Значит, надо написать Шарлю, сообщить ему обо всем, заставить принять участие в розысках пропавшего Андрэ.

Люси сейчас же взялась за перо и написала следующее письмо:

«Шарль! Я не упрекаю тебя ни в чем. Я знаю, что ты уже не любишь меня более и что другая владеет ныне и твоим именем, и твоим сердцем! Но я была в таком отчаянии. Тебя не было со мной, когда я узнала, что нашего дорогого Андрэ похитили какие-то негодяи. Не дожидаясь тебя, я бросилась искать его; ведь меня уверили, будто ты сидишь в тюрьме! К сожалению, все мои поиски остались без результата. Андрэ будет навсегда потерян для нас, если ты не займешься его розысками. Его отправили на остров Святой Елены – вот что мне удалось узнать. Я вернулась в Париж, чтобы вместе о тобой продолжать розыски, но здесь узнала печальную новость… Шарль! Если ты и разлюбил, забыл меня, то, наверное, все еще любишь нашего Андрэ; ты не оставишь его на этом далеком острове и вернешь его мне! Я верю в это! Прощай, будь счастлив! Люси».

Она вышла вместе с Анни, чтобы отправить письмо. Это было почти путешествием – пришлось идти в самый центр города.

После отправки письма Люси и Анни зашли в гостиницу и пообедали там; была уже ночь, когда они наконец вернулись домой. Люси, заметив, что девушка боится и все спрашивает, не водятся ли здесь поблизости разбойники, сказала ей:

– Мы запремся в комнате наверху. К тому же у нас под рукой будут пистолеты, и если кто-нибудь вздумает забраться в дом, то станем стрелять: это испугает воров и привлечет внимание соседей. Так что ты не бойся, Анни! Да и эта местность очень тихая; здесь никогда не слышно ни о каких разбоях.

Люси и молодая девушка улеглись спать и вскоре заснули. Вдруг среди глубокой ночи их разбудил какой-то шум, похожий на то, как если бы кто-нибудь пытался забраться в дом. Анни проснулась, прислушалась и, толкая Люси, шепнула:

– Кто-то ломится к нам!

Та проснулась и тоже прислушалась. Она ясно слышала тяжелые мужские шаги в нижнем этаже.

– Это Шарль! – весело воскликнула Люси.

Но тут же она подумала, что он еще не мог получить ее письмо; если записка, оставленная у швейцара, даже и попала случайно в его руки, то он не стал бы бродить по нижнему этажу, а поднялся бы наверх, позвал бы ее, а не стал бы так без толку бродить по комнатам.

Люси прижалась к дрожавшей Анни и сказала:

– Боже мой! Что еще за несчастье ждет нас теперь? Что могло понадобиться здесь человеку глубокой ночью? Что делать? Может быть, позвать на помощь?

Анни шепнула Люси:

– А пистолеты?

– Да, да! Но давай прислушаемся. Может быть, лучше будет не поднимать тревоги. Если это обыкновенный жулик, то он найдет дом необитаемым и спокойно уйдет, выбрав себе что-нибудь из вещей. Молчи, дорогая моя крошка, и не бойся! Главное – не будем двигаться, чтобы не выдать своего присутствия!

Люси осторожно встала и села на кровать; Анни последовала ее примеру. Они стали прислушиваться и ждать событий.

Прошло около часа. Люси стала успокаиваться: рассудок говорил ей, что если это и мазурик, то какой-то необыкновенный, так как он в течение часа методически прохаживался из столовой в гостиную и обратно. Может быть, он просто поджидал сообщников? Да, в таком случае все-таки лучше подождать еще и не выдавать своего присутствия.

Вдруг, словно в ответ на ее мысли, послышался шум шагов с улицы, и в дом вошли два человека. Они резко распахнули дверь, прошли в вестибюль, и вскоре оттуда раздался шум голосов: там, видимо, разыгрывалась какая-то ссора. Люси опустилась на пол, приложила ухо к паркету и стала прислушиваться.

– Это западня! – возмущался какой-то голос. – Но берегитесь, негодяи! Хоть я и без оружия, но наставлю вам таких синяков, так расцарапаю лицо, что вас все равно найдут и повесят.

Послышался другой голос, показавшийся Люси страшно знакомым:

– Ты умрешь, если не подпишешь эту бумагу!

– Нет, я не подпишу! – ответил первый – тот, кто кричал о расставленной ему западне.

– Тогда нам остается только одно. Ты не выйдешь живым отсюда! – возразил второй голос. – Или согласись добром, или готовься к смерти!

– Когда вы убьете меня, – сказал первый, – то меня станут искать и найдут вас. И тогда берегитесь – полиция поинтересуется, с какой целью заманили в этот покинутый дом и убили маркиза Люперкати! – За этими словами последовала пауза, после которой голос продолжал: – Да, негодяи, мне неизвестно, кто вы такие, но я отлично знаю, что вы стараетесь за плату, предложенную вам моей распутницей-женой, этой негодяйкой, голова которой скатится на эшафот вместе с вашими!

Голос, казавшийся знакомым Люси, возразил:

– Вы ошибаетесь, дружочек! Во-первых, пока еще абсолютно не доказано, что вы и на самом деле маркиз Люперкати. Официально известно, что бедный маркиз умер давным-давно в Италии. Бумага, которую мы предлагаем вам подписать, содержит в себе только ваше подтверждение смерти маркиза Люперкати. Но как бы вы ни выдавали себя за покойного маркиза, а это ни к чему не приведет. Если же мы твердо намерены так или иначе устранить вас, то делаем это исходя из того, что всегда найдется злонамеренный человек, готовый принять на веру самую лживую басню, чтобы иметь возможность порочить благородное семейство. Чтобы обезопасить себя от этого, мы решили либо добиться вашей подписи, либо стереть вас с лица земли. Да ну же, подписывайте! Довольно ломаться! Это ни к чему не приведет!

– Я не подпишу! – энергично ответил тот, кто назвал себя маркизом Люперкати.

– Ну, что же, раз вы не хотите подписать, то придется лишить вас возможности когда-либо в жизни злоупотреблять именем Люперкати! Этьен, – прибавил говоривший, обращаясь к своему соучастнику, – приготовь-ка веревку! Скрути мне этого молодца, и, если он откажется подписать окончательно, тогда мы придушим его!

Этьен достал из кармана веревку и подошел к маркизу. Но тот инстинктивно отступил к стене и воскликнул:

– Мой труп доведет вас до эшафота!

– Твой труп, – возразил иронический голос, – на этот раз будет засыпан порядочным количеством земли, чтобы ты не мог еще раз потревожить нас из могилы! Выслушай меня и пойми же наконец свое положение и свою выгоду. Никому и в голову не придет искать тебя в этом доме, уже покинутом и нежилом, в этом саду, уже давно не возделываемом, и пройдут долгие годы, пока случайно не дороются до твоего иссохшего скелета. Твой труп зарастет травой, цветами; может быть, даже какое-нибудь деревцо примется на этом месте. Никогда – слышишь ли? – никогда не откроют того, что произойдет здесь. Подумай над этим, пока не поздно! Этьен, веревку!

Этьен ловким движением накинул свое лассо на шею маркиза. Последний хотел вывернуться, но Этьен затянул узел, и Люперкати задыхаясь сделал инстинктивное движение рукой.

– Ослабь, Этьен! – скомандовал второй голос.

Люперкати мог теперь перевести дух и крикнул:

– Вы убийцы, негодяи! Я не подпишу, и никакая сила в мире не будет в состоянии заставить меня отказаться от того, что я – маркиз Андреа Люперкати!

– Ну, так пеняй же на самого себя! – ответил ему голос.

В его бешеных интонациях Люси снова почувствовала что-то страшно знакомое: ведь и с ней кто-то говорил совершенно таким же образом… Ну, конечно! Это… это… это Мобрейль!

Она поборола свое волнение и робость, схватила пистолет, подбежала к окну и, высунувшись на улицу, выстрелила, закричав:

– Помогите! Убивают! Помогите!

Почти сейчас же выходная дверь хлопнула и на улице послышался шум чьих-то быстро удалявшихся шагов. Люперкати был спасен!

XXXIX

Пистолетный выстрел, обративший в бегство убийц и освободивший маркиза Люперкати, поразил последнего не менее, чем произведенное перед тем нападение. Он не мог понять, кто мог прийти ему на помощь в такой критический момент, и хотел собственными глазами увидеть этого таинственного спасителя. Поэтому он поднялся по лестнице на верхний этаж, закричав:

– Кто бы ни были вы, пришедшие ко мне на помощь, ответьте: где вы?

– Мы здесь! – ответила ему Люси, одеваясь на скорую руку.

– У вас есть свет? – спросил Люперкати.

Люси принялась зажигать лампу, и, когда маркиз вошел в комнату, она не могла удержаться, чтобы не вскрикнуть при виде изборожденного рубцами лица Люперкати.

– Не бойтесь, – сказал тот, – я-то не убийца! Но как могло случиться, что вы очутились здесь?

– Это мой дом, – ответила ему молодая женщина. – А вот вы скажите, каким образом вы забрались в чужой дом и что значит ваше присутствие здесь? Что вам нужно у меня?

– Тут безусловно какая-то тайна, – ответил Люперкати. – Но разве я не в доме маркизы Лидии Люперкати?

– Нет! Меня зовут Люси Элфинстон.

– И вы не знаете этой дамы?

– Я даже никогда не слыхала этого имени!

– Это ужасно странно! – пробормотал маркиз. – Я маркиз Люперкати!

– Вероятно, родственник этой дамы?

– Ее муж!

Люси даже вскрикнула от удивления – таким непонятным показалось ей, что муж явился к ней в дом искать свою жену.

– Видите ли, – сказал маркиз, – было бы слишком долго, если бы я стал рассказывать вам свою историю и приводить те основания, в силу которых я явился к вам в дом. Скажу только, что свидание здесь назначила мне жена, я и думал, что этот дом принадлежит ей или кому-нибудь из ее знакомых. Вижу, что я ошибался на этот счег. Во всяком случае ясно только одно, что в этом доме моя жена рассчитывала устроить мне западню. Но почему именно в этом доме? Почему именно у вас подстроили мне эту западню, когда вы даже не знакомы с моей женой?

– Ничего не могу сказать вам на это, – ответила Люси. – Я не только не знаю этой женщины, но и вообще только что вернулась после продолжительного отсутствия.

– Ах, так вас не было здесь? Это уже начало некоторого объяснения! Очевидно, было известно, что дом покинут, однако о вашем возвращении эти господа еще не были осведомлены. Но все-таки мало ли покинутых домов? Почему выбран именно ваш дом?

– Отчасти это понятно. Мой отъезд в Англию был вызван надеждой разыскать ребенка, похищенного у меня тем самым негодяем, который только что собирался лишить вас жизни. Я узнала его по голосу; это граф де Мобрейль.

– Мобрейль! – вскрикнул маркиз. – Так это был Мобрейль, брат моей жены, маркизы Лидии Люперкати!

– Ее брат? Но тогда здесь безусловно должна быть какая-то связь!

– Разберемся, – сказал Люперкати. – Что вы знаете о графе де Мобрейль?

– Я знаю только, что он грозил мне похищением моего сына и что это похищение удалось ему. Ночью, во время моего отсутствия, он забрался сюда и похитил маленького Андрэ.

– Но для чего ему это было нужно?

– Он затеял подлую махинацию. Мобрейль хотел воспользоваться моим ребенком для того, чтобы устроить нужный ему брак. Как и что – это я не могла себе уяснить. Но он хотел во что бы то ни стало женить моего друга, моего мужа по английским законам, отца моего ненаглядного Андрэ, на другой женщине.

– Вы знаете имя этой женщины?

– Нет, маркиз.

– А этот брак уже состоялся?

Люси залилась слезами и ответила:

– К сожалению, да, маркиз! Сегодня!

– Сегодня! – вздрогнув, воскликнул Люперкати. – Вы уверены в том, что вы говорите?

– Увы, совершенно уверена, маркиз! Я была сегодня в доме родителей моего мужа Шарля Лефевра и узнала от швейцара, что он сегодня утром женился на другой.

– Шарль Лефевр! Боже мой! – воскликнул Люперкати. – Теперь все ясно, все понятно! Ведь та самая маркиза Лидия, о которой я говорил вам, которая хотела убить меня… Разве вы сами все еще не догадываетесь? Разве вы не поняли уже, что на ней-то и женил Мобрейль вашего мужа?

Люси отчаянно вскрикнула и с ужасом заговорила, схватив маркиза за руки:

– Я все еще сомневалась, я все еще надеялась, что тут какая-то ошибка. Неужели же все кончено? Неужели же бедный Андрэ навсегда потерян для меня?

– Как знать? – мрачно ответил ей маркиз. – Но, – сказал он после короткой паузы, – замешан ли сам Шарль Лефевр в этом заговоре? Находится ли он в курсе всех ухищрений Мобрейля и его достойной сестрицы?

– Я ничего не знаю, маркиз. Я еще не видала Шарля и не получала от него писем.

– И вы даже не пытались увидать его, потребовать от него объяснений?

– Но ведь я уже сказала вам, что мне пришлось сломя голову броситься в Англию на поиски сына, и я вернулась только сегодня.

– Ну что же! – сказал Люперкати. – Возможно, что еще не все потеряно ни для меня, ни для вас! Скоро и для нас взойдет солнце!

После этого он обратился к Люси с просьбой снабдить его оружием, а затем, попросив молодую женщину быть готовой последовать за ним, когда это окажется нужным, осторожно, на цыпочках вышел из дома.

Едва-едва занимался день, когда маркиз добрался до улицы Сен-Доминик, где находился дом Лидии Люперкати. Она еще жила там в ожидании церковного брака, но благодаря совершению гражданского обряда венчания официально именовалась уже женой Шарля Лефевра. Последний сейчас же после гражданского брака отправился в Комбо, чтобы подготовить там все к торжественному приему гостей и пребыванию с женой после венчания в церкви.

Люперкати прошел вдоль стены дома, дошел до места, где выпавшие кирпичи давали некоторую опору для ног, и с помощью свисавших сучьев деревьев кое-как взобрался на вершину стены, а затем осторожно соскочил в сад и внимательно огляделся по сторонам.

Весь дом был погружен во мрак, и только в комнате Лидии горел огонь. Маркиз взглянул на окна ее комнаты, и в его глазах засверкал огонь бешенства и мести, когда он пробормотал:

– Ну же, вперед! Тут не может быть никаких колебаний и размышлений! То, что я собираюсь сделать, вполне правильно и справедливо!

Затем, стиснув курок пистолета, взятого у Люси, он направился к балкону.

Стеклянная дверь была закрыта. Маркиз прошел вдоль балкона и осторожно постучал в окно.

Не прошло нескольких секунд, как занавеска поднялась и у окна появилась Лидия со свечкой в руках. Она приложила лицо к стеклу, чтобы разглядеть, кто это стучится к ней так поздно, узнала мужа и, слабо вскрикнув, снова опустила занавеску.

Люперкати снова еще настойчивее постучал в окно. Оно открылось.

– Что вам нужно? – спросила Лидия. – Не подходите, или я позову людей!

– Я подойду, но вы никого не позовете, потому что стоит вам раскрыть рот, и вы будете трупом! – И с этими словами он прицелился в Лидию. Та отскочила назад, а маркиз вошел в комнату и, положив пистолет около себя на камин, сказал жене: – Вы не ждали меня? Положим, я слишком часто воскресаю из мертвых! На этот раз вы считали меня окончательно, бесповоротно мертвым, но подосланным вами убийцам не удалось затеянное дело. Теперь я здесь, теперь ваш черед дрожать за свою жизнь!

– Уйдите сейчас же, или я крикну людей!

– Еще раз повторяю вам, что стоит вам раскрыть рот, чтобы крикнуть, и вас не будет больше на свете. Ну, а если вам даже и удастся позвонить, как вы сейчас было собрались, так знаете ли вы, кто придет на этот звонок? Придут жандармы, полиция, потому что я сумею оповестить весь мир, как маркиза Люперкати подстраивает ловушки в покинутых домах и посылает туда убийц, готовых освободить ее от мешающего ей мужа! Не беспокойтесь, у меня имеются два свидетеля, и один из них тот, кто спас меня от рук убийц. Вы хорошо знаете его: это мать украденного вами ребенка, жена вашего мужа, Шарля Лефевра!

Лидия смутилась и едва пролепетала:

– На что вы намекаете? Ведь не будете же вы продолжать настаивать на своих смешных претензиях. Раз вы здесь, значит, вы дали подписку, что не имеете ничего общего с моим покойным мужем.

– Нет, я никакой подписки не давал! Я отказался дать вашему достойному братцу те гарантии, которых он требовал у меня, я являюсь по-прежнему маркизом Люперкати; вы по-прежнему моя жена, и ваша свадьба с Шарлем Лефевром нуль, полнейший нуль, и больше ничего! Но этот нуль чреват для вас опасными последствиями: во-первых, вы можете подвергнуться преследованию за двоемужество, а во-вторых – за покушение на убийство, чему, повторяю, у меня имеются свидетели!

Лидия схватилась за голову и пробормотала:

– Что же вам нужно от меня? Я полагаюсь на ваше великодушие. Подумайте Андреа! Ведь я верила в вашу смерть, считала себя вправе распоряжаться и сердцем, и рукой! Сжальтесь надо мной, Андреа! Вспомните, как когда-то вы любили меня! Дайте мне пожить так, как я давно уже мечтаю. Поверьте, что я буду заботиться о вас и вы никогда не будете ни в чем нуждаться! Но не разрушайте моего счастья, и я буду благословлять вас до конца своих дней!

Люперкати, пожав плечами, произнес:

– Не пытайтесь смягчить меня! Теперь слишком поздно нежничать! Разве вы не видите, что я явился затем, чтобы мстить и карать?

Лидия в ужасе упала на колени и крикнула:

– Вы хотите убить меня?

– Я не убийца, – ответил маркиз, покачав головой. – Разумеется, вы заслуживали бы того, чтобы умереть от моей руки, но я предпочитаю другую месть: вы отправитесь со мной сейчас же в Пасси к той женщине, у которой вы украли ребенка и мужа, и признаетесь ей во всех своих подлых махинациях.

– А если я не захочу, если я не пойду за вами? – крикнула Лидия. – Вот еще тоже! Я У себя дома! Я крикну слуг, и они выпроводят вас. Скандала я не боюсь; можете поддерживать свои претензии судом…

– Но вы забываете, что тут дело идет не только о скандале: раз вам будет предъявлено обвинение в похищении ребенка, в подлоге документов, в соучастии в покушении на убийство, то вас ждут тюрьма, заключение с ворами, убийцами и проститутками! Ну-с, – он протянул руку к звонку, собираясь позвонить, – еще одна минута промедления, и позвоню уже я, позвоню, чтобы сюда прислали полицию!

– Я иду, иду! – пробормотала Лидия, одеваясь на скорую руку. – Но как же мы выберемся из дома?

– Я только что заметил в саду лестницу. С помощью ее мы перелезем через стену. Ну, в дорогу, в дорогу!

Лидия была окончательно подавлена, смущена, сбита с толку. Она пассивно подчинялась ему, когда он помогал ей перелезать, пассивно следовала за ним, когда он потащил ее к улице дю-Бак, где находилась станция и вскоре должен был отправиться первый дилижанс.

Через три четверти часа Лидия и маркиз появились в домике Люси Элфинстон.

Маркиз потребовал, чтобы Лидия подробно рассказала Люси о цели той махинации, которая была затеяна, чтобы женить на ней Шарля Лефевра, а затем сказал:

– Ну, а теперь мы все отправимся в замок Комбо!

– Господи, это еще зачем? – в ужасе спросила Лидия.

– Для того чтобы вы могли повторить этот же самый рассказ в присутствии того, кто считает себя вашим мужем, то есть перед Шарлем Лефевром!

– Нет, вы не можете требовать от меня это! Этого никогда не будет! – в последнем порыве энергии вскрикнула Лидия.

Но маркиз был неумолим, и Лидии пришлось уступить.

Вскоре Люперкати, Люси, маркиза и Анни, которую Люси не хотела оставить одну дома, направились в дилижансе к замку Комбо.

Они прибыли туда к концу дня. Шарль усиленно хлопотал над приготовлениями к празднованию церковного брака. Он лично руководил устройством триумфальных арок, обитых цветными тканями и увешанных гирляндами цветов, как вдруг перед ним появилась эта странная компания. В первый момент он не мог сказать от удивления ни слова – до того его поразило, что Лидия явилась в обществе Люси Элфинстон!

Люперкати попросил Шарля уделить ему несколько минут для разговора, и вскоре все они были уже в гостиной, двери которой тщательно заперли.

Люси плакала и десятки раз порывалась обнять Шарля, но не решалась сделать это, а он в свою очередь с волнением и вновь пробудившейся страстью смотрел на ее милое, честное личико.

Разговор был краток, но очень трагичен. Люперкати назвал себя, рассказал, как полюбил и женился на Лидии в Сорренто, как его замертво подняли на поле сражения, как он попал в тюрьму, убежал оттуда, скитался с Мюратом, снова попал в тюрьму и снова бежал. Он рассказал, как вернулся во Францию, как случайно узнал о готовящейся свадьбе своей жены, и сообщил всю историю своих переговоров с Лидией, которые закончились попыткой убить его в доме Люси Элфинстон.

Тут Шарль не выдержал и крикнул Лидии:

– Да скажите же хоть слово! Скажите, что это ложь! Уверьте меня, что все это неправда!

Но Лидия только опустила голову и ничего не ответила.

Люперкати продолжал свое обличение. Он рассказал, что случилось с Люси, как у нее украли ребенка. Тогда Шарль бросился к Люси, схватил ее в объятия и прерывающимся от сдерживаемых рыданий голосом крикнул:

– Как, Люси! Наш сын исчез? Но ведь я был уверен, что это ты увезла его, что ты покинула меня, изменила мне!

Люси ничего не ответила. Она рыдая обняла Шарля, и они замерли в долгом объятии.

– Сударыня, – сказал Люперкати, обращаясь к Лидии, – зло, причиненное вами этим честным, любящим друг друга людям, отчасти исправлено. Теперь Шарль Лефевр знает, что вы за женщина и какое развращенное существо он хотел назвать своей женой. Следовательно, моя роль кончена, и мне остается только сойти со сцены. Вы больше никогда не услышите обо мне, но если страсть слишком ослепила Шарля Лефевра, то он может освятить завтра церковным обрядом ваш брак, потому что меня уже не будет на свете окончательно! Но если он прозрел, то ему ничего не будет стоить расторгнуть гражданский брак, так как в момент его заключения я был еще жив!

Затем Люперкати бросился вон из гостиной, побежал парком, добежал до пруда, снял шляпу, достал пистолет из кармана и спустил курок, прижав дуло к виску.

Он рухнул прямо на свежую, усеянную душистыми цветами траву. Желтая ромашка вдруг окрасилась синевато-красным цветом и стала мрачной, задумчивой, грустной.

Теперь Лидия фактически стала вдовой, но Шарль, державший за руку Люси, нисколько не собирался воспользоваться этим.

Показав жестом Лидии на окровавленный труп ее мужа, он сказал ей:

– Вот дело ваших рук! Ступайте, и чтобы я никогда больше ничего не слышал о вас! Завтра же мы с отцом отправимся к министру юстиции и добьемся уничтожения заключенного вчера брачного договора. Прощайте! Постарайтесь в будущем искупить добродетельной жизнью все то зло, в котором вы погрязли!

В то время как заказанная Шарлем карета увозила Лидию Люперкати в город, Люси, склонившись к нему, шепнула ему:

– Мой Шарль! Теперь мы должны разыскать Андрэ! Ведь ты отпустишь меня, правда? Я должна съездить за ним на остров Святой Елены!

– Я не отпущу тебя, дорогая моя Люси, а сам отправлюсь вместе с тобой. И мы найдем нашего Андрэ, клянусь тебе!

– Я отложила свою поездку туда на неделю, чтобы обождать твоего ответа, но теперь…

– Теперь мы отправимся вместе и сейчас же! – сказал Шарль, целуя ее.

ХХХХ

Гурго, несмотря на полученное им предписание уехать во Францию, все-таки отправился на свидание. Там он нашел тех людей, о которых его уведомляли. Они представились ему как капитан Эдвард Элфинстон, британский подданный, и адъютант ла Виолетт, бывший тамбурмажор императорской армии.

Гурго, пожав руки этих верных сторонников императора, спросил у них, что привело их сюда на остров. Они без утайки рассказали Гурго, что их цель – организация бегства Наполеона. Гурго не стал скрывать от них все трудности, связанные с подобным предприятием, и объяснил им, какие предосторожности были приняты для того, чтобы предупредить всякую попытку к бегству. Наверно, об их прибытии уже доложено губернатору, за ними будут следить, а их кораблю будет немедленно предписано удалиться из Джеймстауна.

– Все затруднения уже предусмотрены, – ответил капитан Элфинстон, – и мы хотели только узнать от вас, не воспротивится ли кто-нибудь из окружающих императора людей нашему плану?

– Мне кажется, – ответил Гурго, – что если ваш план разумен и выполним, то каждый из нас горячо поддержит его!

– Мы рассчитываем на хитрость: мы спрячем императора в бочку и переправим его на корабль под видом пресной воды. Если даже это и всплывет наружу, то у нас найдется достаточно вооруженных людей и артиллерийских орудий, чтобы отстоять императора.

– Какими силами располагаете вы?

– Тот корабль, на котором мы прибыли сейчас, вообще не вооружен, но мы просто явились на рекогносцировку. Зато в Пернамбуко находится храбрец – капитан Лятапи, а с ним муж госпожи Фурэ, Беллар.

– Ах, вот как! – улыбнулся Гурго. – Муж Белилоты, этой очаровательной и забавной женщины, которую генерал Бонапарт увез с собой в Египет и которая следовала за ним всю египетскую кампанию в гусарском мундире? Неужели она все еще любит императора? Да, сказать по правде, Наполеон смотрит на женщин только как на объект наслаждения, а между тем они не раз проявляли по отношению к нему чудеса самоотверженности!

При этих словах Гурго скорбно улыбнулся, подумав о прекрасной графине де Монтолон и об изгнании, которое постигло его за попытку завоевать ее любовь.

Капитан Элфинстон рассказал далее Гурго, что капитан Лятапи наберет в Пернамбуко пять тысяч флибустьеров, что несколько корсарских кораблей будут крейсировать в виду острова Святой Елены, чтобы в случае погони за императором английских судов отрезать им путь. В случае открытого сражения благодаря численности и храбрости экипажа, а также большой поворотливости легких и послушных рулю корсарских судов победа, безусловно, останется за ними.

Гурго внимательно выслушал отважный проект капитана Элфинстона, а затем, взвешивая каждое слово, сказал:

– Да, ваш замысел отличается благородством и отвагой, друзья мои, и я готов присоединиться к вам, хотя и собираюсь вернуться в Европу…

– Простите! – перебил его Элфинстон. – Мы сильно рассчитываем на ваш отъезд в Европу, так как вы сможете доставить инструкции императора его друзьям; вы повидаетесь с маршалом Лефевром и старыми офицерами императора, оставшимися верными ему; вы будете иметь возможность сражаться вместе с нами. Вы должны уехать в Европу!

– В самом деле, – ответил генерал, – мне было бы трудно оставаться на острове, так как император настойчиво предложил мне вернуться на родину для поправления здоровья!

– Но еще до отъезда вы можете оказать нам громадную услугу, – сказал Элфинстон, – предупредив императора о нашем прибытии и наших намерениях.

Гурго пожал руки обоим смельчакам и обещал немедленно заняться этим делом. Их свидание было назначено на следующий день, когда генералу надо было отправляться во Францию.

Гурго действительно сейчас же отправился в Лонгвуд и попросил доложить о себе императору. Наполеон в первый момент хотел ответить отказом – он предполагал, что Гурго собирается настаивать на разрешении остаться на острове, ждал упреков, протеста, но в конце концов все-таки решился повидаться с Гурго – он не мог отказать в последней просьбе человеку, когда-то так много сделавшему для него.

Свидание Наполеона с Гурго было окончательным и решительным. Но когда генерал подробно рассказал Наполеону о проекте бегства, затеянном двумя смельчаками, император в силу какой-то жестокой фантазии порывисто распахнул двери в соседнюю комнату и сказал:

– Войдите к нам, графиня, мы нуждаемся в ваших советах. Вы разумная женщина и можете помочь нам.

Затем он ввел графиню в комнату, к великому смущению Гурго, который краснел, бледнел, мялся, но так и не мог пересказать графине то, что только сообщил императору.

Тогда сам Наполеон принялся рассказывать графине, в чем дело, и с обычной краткой деловитостью посвятил ее в суть проекта.

– Так вот, – закончил он, – теперь взвесьте все это и скажите, как нам быть. Я придаю большое значение вашему мнению, так как вы намного превосходите женщин чисто мужским складом ума. Вы слышали, что мне предлагают. Вы знаете, что французы не забыли своего императора и жаждут его возвращения на трон. С помощью смельчаков-флибустьеров мне удастся добраться до французских вод, а там меня примут с распростертыми объятиями, так как народ устал от нетерпимого и фанатично настроенного правительства Бурбонов. Они не сдержали ни одного из своих обещаний. Когда они поднимали против меня южан, то уверяли их, будто воинская повинность будет уничтожена, а налоги облегчены. Но, к счастью для Франции, воинская повинность до сих пор существует там так же, как и в мои времена, а налоги неимоверно возросли. Поэтому не вызывает сомнения, что стоит мне ступить на землю Франции, как батальоны начнут формироваться сами собой. Так кажется мне. Теперь скажите же, графиня, что вы думаете обо всем этом? Не бойтесь, говорите совершенно откровенно!

Графиня Монтолон, бывшая действительно очень умной женщиной, быстро взвесила в уме все шансы этого проекта и главным образом все выгоды и невыгоды его лично для нее самой. Она понимала, что это предприятие может удасться, что корона может еще засиять на склоне лет на челе Наполеона. Понимала она и то, что бегство с такого далекого острова произведет сильное впечатление на умы, что французы, обожающие геройство и смелость, способны пойти за императором уже в силу той легендарности, которой он будет окружен после такой дерзкой выходки. Но что выгадает она сама от этого?

Только недавно в ее жизни произошла громадная перемена, и настолько же, насколько ранее она жаждала возвращения во Францию, возможности уехать с этого угрюмого, дикого, нездорового острова, теперь она боялась этого возвращения. Император стал для нее не только господином и повелителем: он стал ее возлюбленным, и на этом уединенном острове она была почти императрицей. Но если он вернется к былой жизни походов и приключений, если он в конце концов вновь воссядет на трон, то разве слава и опасности не отвлекут его взора от нее? Станет ли Наполеон считаться с какой-то любовницей, когда ринется по пути славы, который должен привести его с острова Святой Елены в Тюильри? Наполеон был не из тех мужчин, которые подчиняются власти женщины.

Значит, все ее счастье зависело только от пребывания Наполеона на острове.

Пораздумав над этим, она торопливо заговорила:

– Ваше величество, если бы дело касалось только вашей личной участи, то я стала бы горячо советовать вам пуститься в это предприятие. Но если я дрожу за вашу жизнь, то дрожу также и за вашу славу…

– Что вы хотите сказать этим? – быстро спросил ее Наполеон, нахмурив лоб.

– Предположите, ваше величество, что, несмотря на все меры предосторожности, на всю храбрость и преданность, вам не удастся пробиться через море! Представьте себе, что вы попадете в руки англичан. Что они сделают с вами? Они будут судить вас военным судом, и это даст возможность Хадсону Лоу выместить на вас всю свою жестокость.

– Да, вы правы, – сказал Наполеон, который вдруг стал очень мрачным. – Со мной обойдутся так же, как с Мюратом. В эту игру мне играть не стоит.

– Нет, ваше величество, вам нужно подождать, пока Франция, утомленная правлением Бурбонов, сама призовет вас. Вы должны покинуть остров Святой Елены, но в сопровождении громадной французской эскадры; вы должны быть желанным гостем во Франции; она сама должна молить вас вернуться! А потом, подумайте о своем сыне. Пока вы остаетесь здесь, его права на престол в случае падения Бурбонов остаются незыблемыми и можно с уверенностью сказать, что когда-нибудь на троне Франции воцарится император Наполеон Второй. Но если вы убежите из плена и снова с оружием в руках возникнете перед Европой, то, как знать, на какие крайности пустятся коалиционные монархи! Нет, ваше величество, во имя короны, во имя жизни вашего сына заклинаю вас отказаться от этого плана!

– Вы правы, графиня, – сказал Наполеон. – Я знаю, что будущее принадлежит мне и что пытки, которым подвергают меня здесь англичане, не пройдут бесследно. Будущее отомстит за меня, французы с криками восторга будут приветствовать моих потомков… Я должен страдать и умереть на этой скале: это будет первой ступенью трона будущих Наполеонов!

– Отлично сказано, ваше величество!

– Нет! – с силой продолжал Наполеон. – Я не должен бежать как заурядный авантюрист. Гурго, поблагодарите от меня этих храбрецов! Скажите им, что я не хочу нового кровопролития ради меня. Пусть они вернутся на родину и скажут всем тем, кто остался мне верным, что император отказывается вернуться во Францию иначе как в качестве признанного всем народом повелителя, которого сам народ с криками торжества внесет на руках во дворец. Но в качестве вождя шайки флибустьеров, с помощью корсаров – нет, так он не вернется!

– Я понял, ваше величество, – сказал Гурго. – Я передам им ваше решение. Вы желаете видеть их?

– Нет, нет! – сказал Наполеон. – Повсюду найдутся предатели, и эти герои только рискуют скомпрометировать себя свиданием со мной. Скажите им просто, Гурго, что я благодарю их, а сами возвращайтесь в Европу и объявите там всем и каждому, что Наполеон оставит остров Святой Елены только императором!

Он пожал руку Гурго, показывая ему этим, что аудиенция закончена.

В то время как барон возвращался к Элфинстону и ла Виолетту, чтобы сообщить им о результатах разговора с Наполеоном, графиня де Монтолон, бросившись в объятья императора, шепнула ему:

– Ваше величество! Вы хорошо поступили! Вы всегда и во всем остаетесь великим, как мир!

Content

Эдмон Лепеллетье
Мученик англичан

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

ХХХХ