Пат Бут

Сестры

В Голливуде вам заплатят тысячу долларов за поцелуй, а за душу дадут пятьдесят центов.

Я-то знаю, ведь я столько раз отказывалась от первого предложения и соглашалась на пятьдесят центов.

Мерилин Монро

Пролог

В Тару пришло утро, и для Скарлетт О'Хара наступил новый день. Она стояла на покрытом лаком паркете красного дерева, на своем старом крыльце, измученная, но не сломленная. Она тяжело вздохнула, при этом складки ее кружевного кремового платья встрепенулись. Наконец она дома, снова в Таре. Поля и деревья родины, эта красная земля помогли ей выстоять, а сердцу не разорваться.

Она всей грудью вдохнула настоянный на медовых запахах ветерок и смахнула слезы с глаз, видевших так много горя: ее любимая Джорджия пылала, а Шерман ожесточенно продвигался через Атланту к морю; умиротворенное смертью бледное личико малышки Бонни, гибель большинства ее друзей; и Ретт… Ретт, которому и дела нет до ее чувств и будущего…

Она медленно прошла между колоннами портика, слегка помахивая веером, чтобы отогнать тяжесть полуденного зноя, в который провалилась изнемогающая округа. Сколько таких дней пролетело здесь? Ленивых, с ледяной мятной водой и с Эшли, когда по дерновым лужайкам носились приземистые пони, вдоль хлопковых полей с лаем проносились гончие, а ласточки пикировали в ослепительно синем небе. Все было как прежде, но многое изменилось, и от этого у нее наворачивались слезы. Все, что она любила, прошло, исчезло, навсегда унесено безжалостным ветром.

Джейн погрузилась в роль Скарлетт. Ее никогда не учили сценическому мастерству, она даже не слыхала о Станиславском и его методе, но инстинктивно чувствовала, что и как нужно делать. Чтобы тебе поверили, что ты чувствуешь, чтобы быть правдивой, надо страдать самой – сейчас ее сердце разбилось, как когда-то сердце Скарлетт О'Хара.

Она думать забыла о кране, угрожающе раскачивающемся где-то там, где сидел режиссер Пит Ривкин. Ее не волновало, где находятся камеры и отметки мелом на полу, указывающие ей, где стоять. Все это было неважно. Это просто не могло иметь значения, ибо настолько сильными, почти неосязаемыми были рвавшиеся из нее чувства, а ее ослепительная, умопомрачительная красота чуть ли не сжигала пленку, вызывая образ, который сведет с ума Америку.

Шли первые кинопробы телесериала «Завтра будет новый день» – телеверсии «Унесенных ветром», которую ждали с замиранием сердца. На студии не было никого, кто бы не знал, что они присутствуют при рождении легенды. Ощущение триумфа, подобного разорвавшейся бомбе, было повсюду: в горящих глазах руководства, в сиянии, словно нимб, окутавшем Пита Ривкина, в насыщенной напряжением атмосфере Сан-Фернандо-Вэлли. Но всего заметнее был триумф в изменчивых глазах самой звезды: он звучал в ее воодушевленном, берущем за душу голосе; в боли разбитого сердца, в которую она заставляла поверить, пряча свое сердечко за безупречной, белой, как цветы магнолии, грудью.

Джейн погрузилась в пучину переживаний: смерть ребенка, потеря возлюбленного, страна в руинах. Она и в самом деле чувствовала боль Скарлетт как свою собственную. И сама Джейн начинала с разочарований и трагедий, и хотя ей было всего двадцать два, она, как и Скарлетт, прошла испытания огнем. Скарлетт столько страдала из-за любви. Что ж, Джейн тоже. Скарлетт осталась без средств, вдали от дома. И она тоже. Но Скарлетт боролась и сражалась, и в конце концов торжествовала победу над своими врагами. Слава Богу, Джейн тоже. Она блуждала по скоростным магистралям Голливуда – сама невинность в этом пугающем потоке, возвышенная в жизни и беззащитная перед уличными ловкачами. Сокрушительные правила этой дороги должны были бы уничтожить ее. Но теперь она – покорившая всех, торжествующая королева, а где-то там в толпе, глазеющей на ее успех, и ее сестра, которая отчаянно пыталась разрушить ее жизнь. Эта сладостная мысль промелькнула в глубине ее сознания, и она улыбнулась сквозь слезы, представив себе, сколько бессильной ярости закипает сейчас где-то на задворках студии. О, Скарлетт бы это оценила – острый вкус отмщения, вид поверженных врагов и исчезнувших соперниц.

Над головой Джейн предупредительно поднял руку Пит Ривкин. Он выжидал подходящий момент. Падая, его рука описала дугу, и по этому сигналу, как приготовившуюся к броску кобру, операторы резко повернули камеру и повезли ее вперед по специально смазанной дорожке.

Джейн повернула лицо к камере, позволяя прожекторам осветить залитый слезами профиль. Ей вновь удалось ощутить то, что оживит слова текста. Какие чувства питала к Ретту Скарлетт? Это было так просто. Все в ней самой, стоит только вспомнить. Ее возлюбленный, которого она сжимала в объятиях под жаркими, влажными простынями знойными ночами, когда весь Лос-Анджелес спал. Она преклонялась пред ним, а он бросил ее, как Ретт бросил Скарлетт… Камера наехала совсем близко, чтобы поймать в объектив ее дрожащую верхнюю губу, ее охваченное горем лицо.

– Ретт, – прошептала она, и ее голос покинутой любовницы дрогнул от отчаяния. – Ретт, постарайся простить меня, как я тебя прощала.

Из отдаленного угла студии, сощурившись от ненависти, за своей сестрой наблюдала Джули Беннет. Вокруг нее образовалось поле сильнейшей неприязни, трепещущая аура отчаянной агрессии, и, несмотря на плотную толпу зевак, возле нее оставалось свободное пространство, будто съемочная группа бессознательно старалась оградить себя от ее зла. В середине кокона, сотканного из собственной злобы, Джули скрежетала зубами, кровь закипала в ее жилах, а превратившиеся в иголки зрачки, казалось, прокалывают все вокруг, пытаясь пронзить, словно лазерным лучом, ту, которую она ненавидела больше всех на свете.

Джейн. Всегда Джейн. Джейн, которая была живым напоминанием об их матери, которую Джули не выносила, и об отце, которого боготворила. Джейн, которая отняла у нее детство, сделала изгнанницей. Джейн, которая без всяких усилий отобрала у нее обоих мужчин, которых только и любила Джули. Она размышляла о бесславном провале своих планов мести, а воспаленный мозг возносил жалобные молитвы, и они кружились и кружились у нее в голове, а пальцы все сильнее вонзались во влажные от пота ладони. Что из того, что она была всемирно известной писательницей? Что значили деньги, слава, успех, если она была лишена самой главной власти – навредить единственному существу, которое она поклялась уничтожить? Каждый раз Джейн ускользала от ее гнева. Джули расставляла капканы, подбрасывала яды, ее дьявольски изощренный макиавеллиевский ум измышлял самые экзотические ловушки для ненавистной сестры, но, несмотря на все ухищрения, Джейн каждый раз уворачивалась. Сегодня она была почти вне досягаемости. «Завтра будет новый день» оборачивался подлинным триумфом, а почему – всем было ясно. Джейн. Джейн, исторгающая слезы из глаз искушенных телевизионщиков. Джейн, вызывающая эмоции из потрепанных жизнью профессионалов, как духов из неведомых глубин. Джейн, Джейн, всегда Джейн, которая возносится сейчас на волшебном облаке к звездам, где она будет неуязвима для ненависти Джули.

Остается всего один шанс. Другого не будет. И чтобы выполнить свой адский план, Джули была готова принести себя в жертву. То, что она намеревалась осуществить, значило для нее конец всего: карьеры, репутации, феноменальных доходов. Она мрачно усмехнулась; ее пламенеющее лицо исказилось от гнева. Но игра стоит свеч, ибо Джейн не выдержать того всесожжения, которое уготовлено ей. Пусть, как Самсон, пострадает и Джули, уничтожая свою сестру; все равно эта жертва – лишь малая плата за наслаждение от осуществленной мести.

Она прижала тяжелую пачку сигарет к резко вздымавшейся груди, и вздох со свистом вырвался сквозь ее стиснутые зубы. Она была готова воспользоваться ужасным содержимым пачки – наводящим страх оружием своего возмездия. Скоро, теперь скоро с этим будет покончено. Все закончится опустошительной местью, обиды и предательство будут наконец смыты потоком, который унесет их всех.

Она проталкивалась через толпу в студии ближе к Джейн и все бормотала под нос свое обещание, но ее тонкие сжатые губы не выдавали тайну принятого решения.

– Я никогда не прощу тебя, сестренка. За то, что ты есть, за то, кем была, за все то, что ты мне сделала. Обещаю, что отныне ты каждую минуту будешь испытывать боль.

* * *

Палец Билли Бингэма лежал на спусковом крючке револьвера в двадцати футах от Джули и в шестидесяти от Джейн. Похожий на симпатичное пугало, сгорбившись в своих вытертых голубых джинсах, он неуклюже стоял посреди нагромождения камер, кабелей, электропроводов и микрофонных журавлей. Он был изможденный, осунувшийся и бледный как смерть, но вместе с тем походил на ангела, настолько простодушное выражение его лица не сочеталось с местью, на которую он решился. Взгляд Билли блуждал, он задыхался в переполненной студии и изо всех сил старался не упасть в обморок. Голова у него раскалывалась от боли, страдания были невыносимы, когда особенно сильные приступы сотрясали его. Но все же он был благодарен этой боли, потому что она не давала забыть ему, зачем он здесь. Никогда раньше ему не приходилось никого убивать. Это предстояло сделать в первый раз и наверняка в последний. Ему очень хотелось, чтобы все получилось. Но обморок грозил разрушить его планы. Нужно было продержаться еще немного. В ближайшие несколько секунд все должно решиться.

Он стал сползать вниз, черные пряди волос упали на лицо; он попытался стереть с лица пот перевязанной рукой. Голова разрывалась от острой пульсирующей боли, он никак не мог сосредоточиться. Это будет исключительно творческая, искусная работа. Ни живопись, ни скульптура не идут ни в какое сравнение с тем, что он готов совершить. Это будет превосходно, да что там, просто красота, прекрасное действо в этом непростительно испорченном мире.

Таким опустошенным он никогда себя не чувствовал. Все кончено. Он иссяк.

Вот и боль говорит о том же. Ужасная рана, вызвавшая эту боль, посылала импульсы из его мозга. Никогда больше он не сможет писать картины, которые были смыслом его жизни. Поэтому жизнь должна закончиться. В двадцать пять красивое, сильное тело, выразительные глаза, замечательное мировосприятие художника, которое заурядный ландшафт обращало в саму красоту, становилось больше ненужными подпорками игры, которая тянулась весь последний год. Занавес должен закрыть наполненную ненавистью драму его жизни, и тот, кто должен опустить занавес, уже близко… совсем близко.

Сквозь плывущий перед глазами туман он мог разглядеть ее и подумал о пуле, а еще о том, как поддержать свое усталое тело. Дрожащей рукой он сжал рукоятку револьвера и, пошатываясь, направился через набитую оборудованием студию к той, кого он собирался убить.

Роберт Фоли несся, словно адские уголья жгли ему пятки. Парковочная стоянка была в четверти мили от студии, где снимался сериал «Завтра будет новый день», и непроницаемые проволочные заграждения мешали ему подъехать прямо к цели. Легкие его работали, как кузнечные мехи, он вдыхал раскаленный воздух Сан-Фернандо-Вэлли, ноздри раздувались – ведь ему приходилось заставлять тело проделывать то, к чему оно не привыкло. Он был худощавым, тренированным, но бежать четырехсотметровку в полной одежде в этой ужасной духоте – это уж чересчур. Пот катился по нему градом, тело отказывалось повиноваться, но он мчался, чтобы не допустить трагедию, не дать ей свершиться.

У него в голосе звучала призрачная музыка, погребальные мелодии сливались с взрывными аккордами тревоги и страха. Вот-вот могло свершиться ужасное, непоправимое преступление, и он был единственным человеком во всей Вселенной, который мог его предотвратить. Несколько минут назад он узнал тайну, которую знал, казалось, всю жизнь. Через годы он пронес в себе, не сознавая этого, ключ к тайне. Теперь его долг и предназначение – захлопнуть ящик Пандоры и предотвратить преступление.

Он уже видел толпу, сплетение проводов, гирлянды огней и движущиеся камеры, но продолжал бежать, и, хотя сердце разрывалось у него в груди, дрожащие ноги упрямо несли его в студию. На крыльце среди декораций, представлявших Тару, он увидел Джейн, маленькую, безмятежную, такую беззащитную. Облегчение заполнило его. Съемка не остановлена. Еще нет. Значит, он не опоздал.

Но для чего должно быть поздно? Ужасная дилемма оставалась неразрешенной, и Роберт Фоли вновь сделал усилие, чтобы окончательно решить, что же ему делать. Чтобы спасти ту, кого он любил сейчас, ему нужно предать ту, которую когда-то любил еще сильнее. Даже в этот миг, когда его тело совершило невозможное, часть его сознания твердила «нет». Он раздвоился: одна половина запрещала, другая желала… Что же победит – будущее или прошлое?

Весь ужас был в том, что он и сам этого не знал.

Он остановился. На него посматривали с любопытством. Позади платформа с камерой приподнялась на фут или два над съемочной площадкой. Роберт Фоли больше не колебался. Он вскочил на платформу, и его дикие блуждающие глаза принялись шарить по человеческому муравейнику, кишевшему внизу. Внезапно он увидел ее. Через площадку, расталкивая телевизионщиков, как Красная Маска, двигалась угрожающая фигура Джули Беннет. В вытянутой руке у нее был сжат, как символ судьбы, коробок, содержащий такую опасность, что у Роберта Фоли кровь застыла в жилах. Как стрела к цели, Джули Беннет неумолимо летела к ступеням Тары. Летела к Джейн.

– Подожди! – закричал он изо всех сил. – Подожди!

Это прозвучало как вопль в церкви. Сотни голов повернулись, чтобы отыскать еретика, осмелившегося прервать священнодействие телесъемки.

В зловещей тишине Роберт Фоли слышал лишь собственный голос. Но это был не его голос – громкий, отчетливый, исполненный небывалой силы убеждения. Для всех, кто слышал его, да и для самого Роберта, он прозвучал как глас из потустороннего мира, и его слова были слышны всей ошеломленной аудитории.

– Остановись! Джули Беннет, ради Бога, остановись! Остановись, прежде чем совершить то, что разобьет твое сердце!

Часть первая

ЖЕНЩИНА-РЕБЕНОК

– Что за чудесный день, когда ребенок становится женщиной, – проговорила Мэри, мечтательно глядя на окутанный дымкой Котсволдс.

– Куда страшнее день, когда женщина превращается в ребенка, – откликнулся Фредерик.

Джули Беннет. «Женщина-ребенок»

1

Я не говорун

И светским языком владею плохо…

Я весь свой век без малого воюю

И, кроме разговоров о боях,

Поддерживать беседы не умею.

Однако вот бесхитростный рассказ…

Открыта исповедь пред вами,

Как я достиг ее любви…[1]

Стрэтфорд-на-Эйвоне, Англия. 1966

Голос, плывущий со сцены, казался осязаемым. Клокочущий, плавный, он словно покачивался на воздушных волнах и, отлетая от стен, заполнял собой весь безлюдный театр; но даже в темных, отдаленных уголках создавалось впечатление его вкрадчивого присутствия. Ничем не стесненный, он свободно звучал в проходах, гордо вздымался, восславленный собственной магией, собственной силой разбивать оковы обманутого воображения.

Софи сидела, замерев, зачарованная необычайным сценическим даром своего мужа. Она едва осмеливалась дышать, двигаться, чтобы не вспугнуть великолепия, охватившего ее душу при звуках его голоса, и сидела, позволяя своим мыслям свободно парить на безудержных крыльях фантазии. Он был богоподобен. Лицо его потемнело, орлиные черты заострились, глаза метали молнии. Он стоял прямой, исполненный чести, воистину он был мавром. Он стал самим Отелло.

«Я не говорун и светским языком владею плохо«, – это было великой ложью, но, как ни странно, и самой чистейшей правдой. Никто не мог заставить зазвучать так красноречиво слова Шекспира здесь, в Стрэтфорде, на родине поэта; но в роли Отелло, храброго солдата, Ричард Беннет всегда был готов говорить так, что его понимал каждый. И акцент его определенно был «не совсем в порядке», по крайней мере для того утонченного общества, высшего света богемы, в котором вращалась Софи. Но то было давно. А это было реальностью. Это была стихия Ричарда. И в ней он был самым могущественным князем, да и она больше не та Софи, великосветская жрица 60-х и румынская княжна, но самая скромная крестьянка, мечтающая о том, чтобы омыть ноги своему господину.

Она ощутила, как годы тают, а по телу пробегает знакомая дрожь. Он сделал с нею это тогда, и он продолжал делать это снова и снова. Она возбуждалась, впадала в экстаз, погружалась вновь и вновь в драму желания мужчины, которым однажды захотела обладать, – Бога, который стал ее мужем. Ричард Беннет – аутсайдер. Рабочий паренек, который покорил мир сцены и прокладывал себе путь артиста, оказавшись словно в пустыне из-за простого происхождения. Он электризовал мир своим гением; его и сейчас презирали за наглость, с которой он осмелился осквернить кровь европейской княжны своими плебейскими генами. Отелло, чернокожий мавр, бесстрашный солдат, тоже был достаточно хорош, чтобы сражаться за благородных венецианцев, на службе у которых он состоял, но он не считался достойной партией для белокожей аристократки Дездемоны.

Я ей своим бесстрашьем полюбился,

Она же мне – сочувствием своим.

И это было правдой. Она полюбила его за то, чего ему удалось легко достичь, и за те препятствия, которые ему пришлось для этого преодолеть. Он был ее героем, а в мгновения, подобные этому, он становился ее героем снова и снова.

Резкий визгливый голос вторгся в ее мечты.

– Ричард, это бесподобно. Правда, очень здорово, только чуточку медленнее. – Режиссер Тревор Филипс говорил с почти нескрываемым волнением. Этот «Отелло» заставит критиков реветь от восторга. Никогда раньше Ричард Беннет не бывал на репетициях в таком голосе. Ричард вкладывал в него все, что мог, достигая самых тайников души и извлекая восхитительные эмоции. Это все было так достоверно! Страдания и страсть 1604 года ожили здесь и сейчас. Может быть, потому, что Ричард настоял на полной гримировке для прогона своих основных монологов? Но Филипс знал, что была другая, куда более важная причина, и она сидела сейчас в пустынном зрительном зале в нескольких рядах от него. Это с Ричардом делала Софи. Он играл сердцем только для нее.

Филипс был абсолютно уверен, что она наверняка здесь, в ночной темноте.

– Ладно, если ты не против, продолжим монолог «Я не руковожусь влеченьем сердца, которое сумел бы заглушить…».

Софи раздраженно вертелась в своем кресле. Как посмел Филипс прервать? Как посмел он критиковать гения, которого никогда не поймет? Ее вспыхнувшие глаза пронзили полумрак, впиваясь в маленькую круглую фигурку Тревора Филипса, который в одиночестве сидел в задних рядах.

Настойчивый шепот привлек ее внимание.

– Мама! Мама! Ничего не говори. Ведь это репетиция, а он режиссер. Он ведь должен именно критиковать представление. Поэтому папочка сегодня здесь. Для него, а не для нас.

– Ах, заткнись же, Джули. – Софи едва не прикусила язык, пытаясь вернуть слова обратно. Но она лишь откинулась, вздохнув, в кресле, мысленно готовясь к нападению со стороны дочери. И за что Господь наградил ее такой несносной дочерью? Целый день Софи пыталась избежать постоянно закипавших где-то внутри стычек, и вот теперь импульсивный ответ на справедливое замечание Джули приведет к взрыву. Сценарий этих ссор никогда не менялся: Софи – эгоистична, жестока – бездумно пыталась разрушить чувство собственного достоинства, искусство, счастье Ричарда, но Джули – бескорыстная, праведная, добрая – старалась спасти его от гибели.

– Сама заткнись, эгоистичная корова. Ради Бога, не пытайся испортить папиного Отелло. Ты и так уже испортила ему всю жизнь, – шипела оскорбленная Джули сквозь сжатые зубы.

Софи давным-давно отказалась от коронных родительских наставлений типа «Как ты смеешь так разговаривать с матерью?». На Джули они совершенно не действовали.

– Разве папа считает, что я испортила ему жизнь?

Джули, замолчав, надулась. Это, конечно, было проблемой. Сам папа не понимал, что Софи губит его, потому что он боготворил ее. Но если бы он даже и понимал, то все равно был слишком готов к тому, чтобы это случилось. Это как с предложениями из Голливуда: он никогда не принимал их, но Джули-то знала, что в глубине души он очень этого хотел. Но он упускал возможность стать величайшей кинозвездой, которую когда-либо знал мир, потому что Софи, ее мать, предпочитала держать его в этой сырой и унылой тюрьме – Англии, где ее напыщенные английские друзья-аристократы могли покровительствовать великому актеру-простолюдину для собственного развлечения. Снова и снова Джули, видя все это, впадала в бессильную ярость. По ночам в своей постели она грезила о Голливуде, о трепещущих пальмах, о теплых и влажных ночах, и об имени Беннет в неоновом свете бегущих по крышам реклам и портретах в пастельных тонах на расклеенных повсюду афишах. В мечтах она видела себя вдвоем с отцом в прекрасном мире, подальше от этой зелени, дождей и лицемерия, подальше от этой роскоши, этих условностей и отчаянных попыток убежать от действительности.

– Ты не даешь ему поехать в Америку.

– Твой отец сам в состоянии решать, как ему распоряжаться своей жизнью.

– А ты бы приехала и стала бы жить с нами, если мы уедем в Голливуд?

Софи почувствовала, как внутри ее закипает раздражение. Джули умела докопаться до самой сути вещей. Сейчас, сию минуту, Софи была готова сопровождать своего замечательного супруга к воротам ада и обратно, но ни за что не призналась бы в этом дочери, которая приводила ее в ярость.

– Наверное, нет.

– Почему?

– Потому что здесь мой дом, и я не хочу покидать его.

– А мой дом там, где папочка, или там, где он захочет быть.

Интуитивно Джули знала, что именно такую линию должна гнуть жена.

– Я думаю, ты еще поймешь, что папа хочет быть здесь и со мной. – Софи искоса посмотрела на дочь, чтобы убедиться, что удар достиг цели. Так и есть. В глазах Джули блеснули слезы.

Голос Ричарда отвлек их от битвы.

Вы скажете, что этот человек

Любил без меры и благоразумья,

Был не легко ревнив…

Джули уже не плакала из-за своей обиды. Слезы текли из-за отца, из-за его Отелло и из-за той драмы, которую он только что разыграл. Дездемона, его жена, была мертва, но по какой-то злой иронии судьбы его настоящая жена жива и здорова и сидит рядом в темном зале. Грешница живет, а невинное создание погублено в этом взрослом мире, где все вывернуто наизнанку. Джули зажмурилась и выжала побольше слез, восхищаясь, как это отцу удается перемежать вымысел с реальной жизнью. Он был готов умереть, покончить со своей жизнью, потому что он не мог вынести того, что натворил. Потому что любил он не рассудительно, а слишком пылко. Она открыла глаза, чтобы увидеть, как поднимется кинжал, как блеснет при свете его лезвие.

– Пожалуйста, Господи, защити его навсегда, от всего: от мамы и от самого себя, – бормотала Джули дрожащими губами. И, шепча свою молитву, она поклялась, что, если Бог не защитит его, тогда она сама станет его ангелом-хранителем с этого дня и во веки веков…

Вдруг она зажала себе рот, словно ее охватило предчувствие чего-то страшного. Боже праведный, разумеется, это не настоящий кинжал.

Прибавьте к сказанному: как-то раз

В Алеппо турок бил венецианца…

Тревор Филипс затаил дыхание. За все долгие годы его сотрудничества с Королевской шекспировской труппой он не испытывал ничего подобного. Дикая ревность простого человека, страстно любящего и ввергнутого в безумие подлостью мира, которого он не понимал. Казалось, что Ричард Беннет создает чувство – настоящее, подлинное, волнующее, исторгая из глубин собственного мучительного опыта, нуждающегося лишь в причине, пробуждающей его: загадочная Софи, румынская княжна, которая наблюдала за ним из темноты. Разыгрывал ли он боль, обиду, исступление для нее? Собирался ли он, произнося стихи, отомстить себе и женщине, которая увидела бы, как он умирает? Филипс привстал в кресле, поднял руку, приоткрывая рот, чтобы предотвратить трагедию. Луч прожектора выхватил высоко поднятый кинжал; его лезвие страшно вспыхивало и неумолимо приближалось к намеченной цели.

Софи видела его сейчас таким же, каким знала его, – молоденьким, неуверенным в себе юношей. Гамлетом, в которого она так влюбилась. Она была с ним наедине, с его застывшей болью – ее причиной и результатом. Она жила в нем сейчас, когда он готовился умереть ради своей страсти. Она была частью этого действа, она создала то, что стало Ричардом. Ее тело оживало, по нему бегали мурашки от его слов, оно загоралось от вспыхивающих и мелькающих перед ее мысленным взором видений. Его мощное тело с темной кожей мавра, чудесно преображенное, сулящее дикие страсти и чудные восторги. Жестокий воин, столь же прямой и властный в любви, сколь хладнокровный в сражении с турками. Она вздрогнула от пронзившего ее ощущения, из-за которого она таяла, теряла рассудок под тяжелым ливнем желания, охватившего ее напряженное тело. Она вытянулась в кресле, ко всему равнодушная, трепетным языком тщетно пытаясь увлажнить пересохшие губы. Ее захлестывала волна вожделения, Софи рвалась на сцену, чтобы плакать над ним, любить его, пронзительно кричать в мгновенном экстазе. Ей надо было отдаться ему. Сейчас же. Сию минуту. Принести его славе жалкое подношение – свое тело.

За горло взял обрезанца-собаку

И заколол. Вот так.

Все ниже, к самому сердцу Отелло, подбирается кинжал. Все медленнее совершает свое черное дело.

Софи услышала душераздирающий крик, свой крик, который перекрыл несущиеся сзади вопли:

– Ричард… нет!

– Остановись! Остановись! – отчаянно приказывал Тревор Филипс.

Но острие кинжала исчезло, уже невидимое, глубоко ушедшее в грудь человека, умирающего за любовь. Ричард Беннет вздрогнул, как от удара, упал на колени, обеими руками сжимая рукоятку своего смертельного оружия. Секунду он стоял, поглощенный чудовищностью содеянного; потом внезапно упал. Он простер руку, словно пытаясь еще что-то ухватить, дыхание с хрипом вырывалось из груди, а в уголках рта и на груди показалась кровь. Она пенилась, пузырилась у острия вонзенного кинжала, превращая золотистую тунику мавра в темно-красную.

Последней вскрикнула Джули Беннет. Высокий, срывающийся от ужаса детский голосок разорвал гнетущую тишину:

– Папа! Папочка!

Единственные трое зрителей вскочили, но не двигались, словно застывшие в заколдованном лесу деревья.

Тело шевельнулось, с мучительным усилием умирающий приподнялся, и любимое лицо показалось вновь.

С прощальным поцелуем

Я отнял жизнь свою и сам умру,

Пав с поцелуем к твоему одру.

– Ричард? – неуверенно и робко спросила Софи.

– Папа! – отозвалась Джули с соседнего кресла.

– Ричард! – воскликнул громко Тревор Филипс из конца зрительного зала.

Джули выскочила в бесконечный проход и побежала, Софи ринулась за ней, а Тревор Филипс все покачивал головой, приходя в себя после волшебной мечты, обернувшейся кровавым кошмаром.

Софи медленно, тихо отворила дверь в гримерную. В ней царило благоговение по отношению к той драме, которую она сама написала и теперь разыгрывала. Он ждал ее, и она знала, что так и будет. Стоя посреди маленькой зеленой комнатки с осыпающейся краской, с дешевой мебелью, с режущим светом флюоресцентных ламп, Софи избегала его взгляда, предпочитая смотреть на его отражение через обломок гримировочного зеркала, и его царственное присутствие было обрамлено царапинами и неровными краями. Кровь, которая все еще казалась такой настоящей, виднелась повсюду: на тунике, на черном гриме, покрывавшем все видимые участки кожи. Он повернулся и посмотрел на нее тоже не прямо – в зеркало. Глаза их встретились, потому что он играл ту роль, которую она велела ему играть. Софи подошла совсем близко, но он по-прежнему не смотрел на нее и не пытался коснуться своими черными руками. У него черное лицо, а она белая, утонченная европейская княжна, которая готова сейчас пасть ниц перед этим грубым солдатом из чужой земли.

Она, как в церкви, опустилась перед ним на колени, прикоснулась к нему, словно к божеству, крепко прижимая к себе тяжелое тело, вдавливая в него свою голову. Но руки Ричарда висели вдоль тела именно так, как ей было нужно. Ей все хотелось сделать самой. Преподнести себя в дар возлюбленному, мужчине, который возвел ее на самый пик наслаждения.

Софи откинула пропитанную бутафорской кровью рубашку, и вот он у нее в руках, тяжелый, величественный, сильный – таким был сыгранный Ричардом Отелло. Она преклонилась перед ним, чтобы отдавать и получать, коснулась его рта и почувствовала, как от божественного возбуждения в нем все закипело. Он был захвачен в плен лаской ее теплых губ, нежно покусывающих зубов, любовной игрой языка. Вначале Софи почти не двигалась, ей хватило того, что он рядом, благодарный за чудесные ощущения.

Наградой ей был его протяжный стон.

– Разденься, – прошептал он.

Глаза Софи потемнели, она выполнила его просьбу, не отпуская его. Прижимаясь к его губам, она расстегнула блузку и черную мини-юбку, спустила трусики. На ней не было ни лифчика, ни чулок – ничего, кроме высоких черных ботинок.

Она взглянула на него сквозь копну своих чудесных темных волос, ее упругие руки и молочно-белые плечи контрастировали с его угольно-черной кожей. Все еще глядя ему в глаза, она устремилась к нему, прижимаясь все сильнее и сильнее…

Ричард откинул голову. Это было так прекрасно. Он хотел сказать ей об этом, но слова были бы ложью. Слова – ничто по сравнению с необычайной глубиной проникновения! Он попытался сосредоточиться. Нельзя ничего забывать. Ему нужно использовать свою память как талисман, чтобы оградить себя от проклятых духов темных утренних часов и печальных гадких вечеров, когда Софи принадлежала миру, а не ему – когда он принужден был наблюдать, как она другим приносит в дань красоту своей души и великолепие тела.

Софи повернулась, поймала ртом захватчика, вдохновляя его сильнее прижаться к ней, не думать о ее боли. Это было своего рода возмездием, блаженная епитимья, возложенная на себя ради того, чтобы отнять его у мира, где он царил, и ввергнуть в собственный мир, где он уже не мог править.

Мысли Софи цепенели; она всматривалась в черное лицо мавра, грубого вояки, который брал ее так осторожно, так стыдливо. А Ричард не продолжал жестокую схватку с ее горлом, равнодушным к внезапному толчку, которым он казнил ее шею и любил ее широко раскрытый рот. Софи задержала дыхание, приказывая себе выстоять перед его мучительно-сладостной атакой, когда наслаждение и боль сливаются воедино, а мысли замирают.

Занимаясь любовью, Ричард любовался женой, торжествовал свою победу – это составляло важную часть его экстаза. Теперь глаза Софи были опять закрыты, она словно сражалась со своим наводящим ужас поработителем. Вокруг ее высокого лба курилось легкое облачко страсти, ее широкие крепкие плечи были напряжены.

Но Софи хотела получить все. Наступило время продолжить драму. Она дала ему встать, а сама опустилась перед ним на колени и замерла в ожидании.

Целую вечность Ричард глядел на нее, потрясенный, восхищенный ее красотой и непосредственностью. Она была величественна. Настоящая амазонка-воительница – чувственные соски заметно вздрагивали от неукротимого желания. Тугие, темнеющие на нежно округлых белоснежных склонах ее грудей, они, как две совершенные пирамиды страсти, выступают вперед, взывая к прикосновению рук и губ.

Он бросился к ней и очень нежно отвел влажные волосы от ее лица. И опустился перед ней на колени.

Теперь уже его черное лицо приникло к ее телу, губы ласкали нежную шелковистую кожу, пробуя на вкус ее пыл и желание.

Софи застонала от покорного согласия, скользнула на пол, прильнула к нему, держа его голову, осторожно направляла его.

Едва его язык коснулся ее, она закрыла глаза и все шире разводила ослабевшие ноги, полностью отдаваясь повелителю. Его губы скользили по ее телу, от груди к животу, осторожно продвигались ниже. Он медлил, отдаляя конечную цель. Язык, как колибри, перебирал лепестки распустившегося цветка, наполняя ее сладкой мукой и растущей где-то внутри нестерпимой жаждой наслаждения.

Доведенная до исступления, она выгнулась над полом, с силой направляя его лицо к своим сокровенным глубинам.

– Ну, пожалуйста. О, Ричард, пожалуйста.

Он насладился ее восторгами, проникая вглубь, в жаркие кущи тропических лесов. Но и этого было недостаточно. Ее тело, охваченное тягой к бесконечному наслаждению, заставляло его проникать еще глубже, утонченнее, беспощаднее в своей дикой силе. Внутри ее ревели водопады, ноги обвивались вокруг его шеи, зажимая в неистовые тиски, призывая погрузиться в ее экстаз. Внутри Софи громко звучала чистая, ясная нота чудесного предсказания, и постепенно в эту мелодию вступали другие инструменты оркестра. Сердце часто билось у нее в груди, пальцы бессильно сжимались и разжимались, но она неумолимо приближалась к вечному мгновению счастья. Теперь Ричард был в ней, чуткий язык двигался мягко, плавно, ведя ее к сладкому завершению. Наконец страсть переполнила ее, и она взорвалась, низринулась с высоты, и ее вселенную оросил благодатный дождь. Испытав этот резкий, мощный оргазм, она прильнула к нему, ноги крепко сжали его шею, а губы любви безраздельно овладели его темным лицом, которое она так жестоко обдавала своей страстью. Все было кончено, пружина раскручена; она расслабилась и освободила его, тяжело дыша в изнеможении.

Он опустился у ее ног, а она улыбалась ему, восхищаясь его красотой, тем чудом, которое он совершил с нею. Потом коснулась его услаждающих губ, которые были еще влажны от ее любви.

– Давай, – сказала она.

Сливаясь с ней, Ричард знал, что у нее будет от него ребенок. Он был в этом абсолютно уверен. И потому он так осторожно входил в нее на этот раз, забыв о небывалом диком желании. Это была любовь. Нежное движение, легкое движение двух лиц, которые в единстве и гармонии создавали чудо. «Своим телом я преклоняюсь перед тобою», – вот что это значило. Он никогда раньше не испытывал ничего подобного.

– Софи, я люблю тебя, – произнес он. – Я так тебя люблю.

Она не ответила, лишь тесно прижалась к нему, широко распахнувшись в любовном порыве. Время пришло. Они стали единым целым. Ричард прикрыл глаза, почувствовав внутри себя божественный промысел, необыкновенную силу и конечный ее смысл. Он всецело отдался этому таинственному слиянию, и слезы побежали у него по щекам. Они бесконечно любили друг друга, и его душа волшебным даром перетекала в Софи, а ее слабые возгласы и трепет подтверждали, что его достойный дар принят.

Позже, отдыхая, он положил голову на плоский живот Софи и с восторгом слушал ее легкие всхлипы, крепко обнимая и успокаивая после сотворения чуда.

Счастье почти осязаемо разлилось по убогой комнате. Оно лучилось сквозь пыльный воздух, радостно плясало в неоновом свете, весело отражалось от замызганных, облупленных зеленых стен. И только в один уголок оно не проникало, туда, где на пятачке за стеной враждебные чувства старались разрушить его. За открытой дверью, на островке боли и унижения посреди бушующего моря блаженства стояла пятнадцатилетняя девочка. Джули Беннет в изнеможении прислонилась к дверному косяку. По ее щекам текли горькие слезы. Она все видела. Ее предали, и это навсегда перевернет ее жизнь.

2

– Это лучше, чем Голливуд, а?

У гордой, независимой румынской княжны Софи был такой вид, по которому можно было понять: даже если желания ее скромны, наверняка она достигнет всего, чего захочет. Видимо, было что-то особенное в ее лице с высокими скулами и точеным острым подбородком. Однако глаза говорили иное. Большие, круглые, темные, они обводили комнату с наивной непосредственностью, с интересом стреляли по сторонам. Ей было весело. Какая разница, что об этом говорят.

Она взяла мужа под руку. Вечеринки у Челси как бы вбирали в себя все самое лучшее, что было в шестидесятые годы. Куча забавных людей, графини рядом с поп-звездами, министры правительства – с тайными агентами, супермодели перемигивались с государственными чиновниками. Софи так любила это все! Лондонский свет и Ричард были смыслом ее жизни.

Ричард Беннет рассмеялся:

– Ты никогда не забываешь об этом?

– Пока не получу ответ. – Она кокетничала с ним и смеялась, заставляя тихонько позвякивать ожерелье, обвившее ее длинную аристократическую шею.

– Лучше, чем Голливуд без тебя, – с улыбкой сказал он. На самом деле это был вопрос. Придется ли ему одному отправляться в Голливуд?

– Ах, дорогой, я просто не могу себе представить, как можно все это оставить. Я хочу сказать, что за столько лет все это впервые устраивается в Англии, и все это так ново, так волнует, а мы в самом центре всего. А Голливуд! Знаешь, право, это… – она подобрала слово, чтобы оскорбление получилось сильнее, – в пятидесятые годы.

Ричард помолчал. Разве дело во времени? Почти наверняка нет. Но по-своему она права, и свидетельство этому – бурный прием вокруг них.

Это был совсем новый мир – бьющий через край, самоуверенная революция достойных людей, а ведь он не ожидал увидеть ее на своем веку. Для мальчика с уэльских лугов, который выбился из низов в добитловские времена лишь благодаря своему непревзойденному сценическому дарованию, стояние на горящих баррикадах было пустым звуком. Шекспир вряд ли оценил бы рок-н-ролл, на вечном празднике шестидесятых места хватало всем.

Вздохнув, он улыбнулся Софи:

– Ну, не стоит нам пока принимать решение. Пусть еще подождут, может быть, и цена моя повысится. В Голливуде сделка многое значит. – И он переменил тему. – Господи, некоторые из этих бедняг выглядят не лучшим образом. Думаю, им не помешает переливание крови.

Она засмеялась в ответ:

– Ты просто ревнуешь, потому что у них «интересная бледность». Но, знаешь, Кейт Ричард и впрямь выглядит, как будто был в объятиях Дракулы. Как ты думаешь, он не испарится, если его вывести на солнце?

Он взглянул на нее с любовью. Она тоже была бледной, но это была совсем иная бледность, чем у рок-звезд, мельтешивших в толпе. Бледность Софи была следствием ее благородного происхождения. Красивое, нежное, белое, как только выпавший снег, ее лицо сияло при свечах, и темные круги под глазами говорили о том, что она знает толк в дневных и ночных удовольствиях. Она была необыкновенно хороша. Широкие, сильные плечи и осиная талия, линия груди так гармонична, что не только находившиеся в комнате мужчины, но и женщины нет-нет да бросали на нее взгляды. Простое шелковое платье от Осси Кларка не облегало форм и не просвечивало, но эффект был сильнее, как если бы на ней совсем ничего не было. Грудь была свободна от оков: не скованные бюстгальтером соски налились и отвердели от непростительного соприкосновения с тонкой, наэлектризованной тканью платья. Роскошные, как у Аллен Джонс, ноги не скрывала символической длины юбка, едва прикрывавшая крошечные трусики румынской княжны.

Она потягивала из бокала белое вино.

– Как ты думаешь, может, скажем сегодня вечером наши новости Джули?

Ричард обхватил голову руками в притворном ужасе.

– Господи, зачем? Мне было так славно.

– Все равно скоро придется. Скоро это может стать заметным. Мне даже кажется, что уже заметно.

– Да нет же, поверь мне. Поверь всем, кто здесь находится.

Живот Софи был совершенно плоским. Двухмесячный зародыш в ее утробе был еще совсем крохотным.

– Мы ж все равно не собираемся выигрывать конкурс популярности. Она почувствует себя лишней.

– И пускай! – тряхнула Софи челкой пажа от Видала Сассуна. – Ей все равно придется свыкнуться с этим.

Ричард почувствовал угрызения совести. Отчасти они были вызваны жалостью к дочери, которая так самозабвенно любила его, но еще и страхом из-за только что продемонстрированной его очаровательной женой сердечной черствости, аристократического равнодушия к счастью других – то, что использовалось в прошлом против него и чем, возможно, они не раз воспользуются.

– Не помогло даже ее присутствие при зачатии. – Это было не совсем шуткой, и Ричард тут же почувствовал себя виноватым за тон, каким он ее произнес. Словно он выслуживался перед Софи в ущерб дочери.

– С нее станется. В Америке она бы лечилась все оставшуюся жизнь.

Опять Америка. Боже, если он когда-нибудь попадет туда, да еще вместе с Софи, будет что-то жуткое.

– Кто же ей скажет?

– Если скажу я, будет скандал – ей плевать, что о нас подумают. Лучше ты скажи. Она же папина дочка. – Софи с вызовом посмотрела на него. В голосе ее прозвучали агрессивные нотки.

Ричард застонал про себя. Это было как раз в духе Софи – как только ей казалось, что пора защищаться, она немедленно переходила в атаку. Он покружился по комнате в надежде собраться с мыслями и разыскать дочь. Внезапно он понял, что не видел ее уже с полчаса. Но не это его беспокоило. В пятнадцать лет, конечно, рановато появляться на подобных вечерах, но Джули всегда казалась Ричарду чересчур взрослой. В конце концов, в уголке собралась компания из серии «бабушка-отправилась-в-путешествие» – Джейн Ормзбай-Гор, чей отец был послом в Вашингтоне, Майкл Рейни, Найгель Веймаут и прочие представители сливок общества в ассортименте притащили с собой детишек, один из которых счастливо присосался к висящей, как уши спаниеля, груди матери.

Софи вывела мужа из затруднения.

– Она где-то там в уголке, пристроилась с одним парнем из «Вопля», если он узнает, что ей всего пятнадцать, то наверняка сообразит, что надо остерегаться. Надеюсь только, ради нее же, что у него не воняет изо рта.

– Господи, с ней все в порядке?

– Разумеется, в порядке, дурачок. Я просто пошутила. Она не позволит Мику Джеггеру зайти слишком далеко. Она слишком зациклена на тебе. – Софи шутливо ткнула Ричарда в ребро, а он притворно скорчился от боли.

– Послушай, пожалуй, мне лучше пропустить еще стаканчик виски перед этим. Давай, я лучше пойду и порепетирую за картишками, а ты посмотришь. Кажется, в прошлый раз это удалось.

– Ричард, не будь таким противным.

Но она понимала. И очень хорошо. Она положила руки мужу на плечи, при этом платье приподнялось на три дюйма, и заставила обернуться на себя каждого проходящего мимо мужчину, демонстрируя всем свои шелковые трусики от Диора.

– Ладно, иду. Пожелай мне удачи.

И он устремился в плотную толпу.

Пройти по студии Челси было целым испытанием. Каждый шаг по залу означал сложную борьбу, включавшую налитые бокалы, прикосновения к обнаженному телу и перестрелку глазами с богатыми и знатными «лицами», рассевшимися в стратегическом беспорядке по комнатам в окружении своих спутников – внимательных придворных и забавных шутов. Он наткнулся на фотографа Дэвида Бейли: «Привет, дружище. Ну как, порядок? Когда Софи собирается попозировать мне для «Вога»?» – и на Жюстен де Вийнева, создателя образа Твигги:[2] «Привет, солнышко. Кого представляешь?» – и проскользнул позади расточительного Джо Кокера, длинноногого игривого Жана Шримптона: «Я так восхищен твоим Отелло, Ричард».

Лицо Джули вспыхнуло, когда она увидела отца. Музыкант помрачнел.

– Эй, папа!

По аппаратуре системы «Сони» Мик Джеггер оповестил мир, что никак не может удовлетвориться. Теперь рок-звезда с угрозой смотрел на Ричарда, как будто тот помешал ему наконец получить удовлетворение.

– Как проводишь время, дорогая?

– Отлично. Ты знаком с Винни? Он из «Вопля».

Затянутый в черную кожу, высокий, с острыми глазами, Винни был так же невинен, как сам сатана. К тому же он был поразительно красив – напоминал заброшенного Дориана Грея, чьего-то великолепного цветущего ребенка, который заблудился и теперь, в стиле шестидесятых годов, очищался тем, что окунулся в грязь. Он мотнул головой и ткнул в него пальцем, украшенным перстнем с черепом.

– Эй, старик, – произнес он бесцветным, утомленным голосом.

Ричард смущенно оглядывал его. Они с Винни оба были героями из рабочей среды и разными путями добирались до заветного горшочка с медом. Они имели гораздо больше общего друг с другом, чем оба готовы были признать. Какое-то мгновение никто не произносил ни слова. Взаимная холодность мешала им разрушать неудобное молчание.

– Ты актер, да?

– Да. В Королевской шекспировской труппе.

– А, да. Все это старье.

Ричард усмехнулся, но не ответил.

Два красных пятнышка зардели на щеках его дочери.

– Ты хотя бы слышал о Шекспире? – хлестко прозвучал его голос.

Глубоко запавшие глазки Винни хитро сощурились. Он обольстительно улыбнулся и поднял обе руки, сдаваясь.

– Ладно, ладно. Не бери меня на мушку. Я ухожу. Сваливаю. – И растворился в толпе.

– Любопытный парень, – задушевным голосом начал Ричард.

– Слизняк! – сказала Джули и после паузы добавила: – Он спрашивал, не прочь ли я переспать с ним. – Джули вскинула глаза на отца, чтобы посмотреть на его реакцию.

– Чудеса! Как это по-взрослому!

Она выглядела разочарованной, чего он и добивался своим спокойным ответом.

– Я ему велела забыть об этом.

– И правильно.

Он изучающе смотрел на дочь. Если Винни предпочитает рубенсовские формы тщедушности Твигги, то рискует тюремным сроком за некоторые горизонтальные па с Джули. Она созрела, как арбуз. У нее была огромная грудь – тяжелые солидные шары, распиравшие тесную майку. Все остальное было в том же духе. Талия, правда, была на месте, как и положено, но затем возникал мощный зад, а ноги, хотя и пропорционально сложенные, но громадные, буквально вылезали из-под матерчатого пояса, изображавшего юбку. Лицо у нее было полным, цветущим, но, когда ее голубые, как вода в бассейне, глаза вспыхивали и искрились интеллектом и остроумием самозабвенной личности, она становилась симпатичной. Все это кому-то могло прийтись по вкусу, но скорее всего оказалось бы неудобоваримым для такого парня, как рок-звезда Винни с кругозором швейцарского сыра и жидким, как оливковое масло, телом.

Джули обняла отца за талию.

– Ты пришел, чтобы защитить меня от хищного незнакомца?

– Отец должен защищать свою красавицу дочь.

Она вся засияла от комплимента, и вновь Ричард почувствовал себя виноватым. Как же она любила его, это сложное, ничего хорошего не обещающее творение его жены. Конечно, он тоже любил ее, но скорее умом, а не сердцем. В его сердце было место всего лишь для одного обожаемого и великолепного существа – Софи.

Он глубоко вздохнул.

– Дорогая, а у нас для тебя чудесные новости. – Но слова его прозвучали слишком мрачно.

– Какие, папа? – Джули насмешливо смотрела на него: она умела читать между строк и понимала, что «чудесные новости» на самом деле будут отвратительными.

Ну как с этим справиться?

– Мама беременна, – выпалил он. – У тебя появится сестренка или братишка.

– Что? Что ты сказал? – С каждым словом голос Джули становился все громче.

– Это же здорово! Мы сами только вчера узнали. Мы не хотели делиться с тобой, пока не были уверены наверняка. Доктор считает, что уже больше двух месяцев… – Ричард прикусил язык. Боже, Боже, и зачем он только сказал это? Два месяца назад они репетировали в Стрэтфорде «Отелло»!

Джули стояла молча, но лицо ее побагровело, а костяшки стиснутых пальцев побелели.

– Кто же ее трахнул? – прошипела она наконец. – Отелло?

– Джули!

Слезы подступили к ее глазам, и оскорбление было почти ощутимым.

– Нет, правда, папа. Кто отец? Я хочу сказать, знаешь ли ты наверняка. Ты думаешь, это ты? Ведь мама всегда обедает со всеми этими старыми друзьями, так ведь? Вроде лорда Бакмена или Вилли Партингтона. На твоем месте я бы потребовала анализа крови.

Стрелы вонзились точно в цель. Только Джули умела обратить свой гнев в боль, в его боль. Разумеется, это было правдой. Любовный роман его жены с жизнью требовал ответной любви, и не только от ее мужа. Как бы безумно он ни обожал ее, как бы ни переполняла его страсть, ей этого было недостаточно. Где бы ни были мужчины, ей хотелось, чтобы они любовались ею. А затем в безжалостной прогрессии нарастала симпатия, преклонение и, наконец, любовь. В какой-то момент она выходила из игры, поклонники ей наскучивали, она их бросала – а потом любовный танец начинался сначала. Дело было лишь в предпочтениях, потому что ей хотелось то мужского обожания, то романтического поклонения, а иногда и внезапного натиска сексуального возбуждения. Для него это был ад. Снова и снова он пытался уверить себя в том, что это просто безвредные игры, порождения утонченного духа и страстной натуры, всего того, что и составляло смысл его бесконечной любви к ней. И все же бывали и жуткие моменты сомнений и страха, когда он был уверен, что она изменяет ему.

– Только посмей когда-нибудь так говорить о своей матери, – отчужденно бросил он.

Его внезапно потухшие глаза больше не смотрели на дочь, рассеянно перебегая по комнате в поисках Софи, уже окруженной толпой обожателей. Видал Сассун профессионально запустил пальцы ей в волосы, Теренс Донован, мастер задушевных бесед, был в своей стихии, управляя разговором. Патрик Личфилд, фотограф, родственник королевы, рыскал вокруг группы, как паук вокруг мухи.

Господи, как же он ее любит. Как будто вчера, но уже годы прошли с того дня, как она ворвалась – незнакомая, непрошеная – в его гримерную. Она стояла перед ним, дрожа от возбуждения, и говорила, как она влюбилась в его Гамлета.

– Великое искусство и актер нераздельны, – провозгласила она, – и теперь я влюблена в вас.

Карие глаза румынской княжны смели все преграды единым натиском, и с тех пор до сегодняшнего дня он оставался рабом ее любви. И теперь, и все прошедшие годы она – главный смысл его жизни. До этого таким смыслом было для него искусство – грандиозный успех на английской сцене, восторги и аплодисменты сыну шахтера из Уэльса. Это топливо питало его тогда. А теперь – только Софи, ее красота, живой ум и влечение, раскованность и дикая, необузданная свобода.

Он беспомощно смотрел на дочь. В горле у него пересохло, лицо побелело.

– Ой, папочка, прости меня. Это не твоя вина, – проговорила Джули, и по щеке ее поползла крупная слеза.

Но она-то знала, чья это «вина».

Ричард наблюдал, как она удаляется. Она разорвала толпу и обрушилась на Софи, раскидав ее обожателей, как конфетки на хмельной свадьбе.

– Почему ты решила, что у тебя есть право иметь второго ребенка? – выкрикнула она, оставшись один на один с матерью в пустом пространстве.

Софи видела, как к ней приближается Джули, и приготовилась к худшему. Но каким-то образом дочери всегда удавалось застать ее врасплох. Если она когда-нибудь и выйдет замуж, то лучше бы выбрать мужчину не из чувствительных. Мать и дочь были одни, отгороженные от бурлящих шестидесятых шестифутовой зоной безопасности на случай, если ненависть заразна.

– Что? Любовное соперничество? Уже? Не рановато ли, Джули? – Софи чувствовала прилив адреналина в крови. Господи, как все это ужасно. Но вместе с тем она не могла не питать уважения к собственной дочери. Джули умеет сражаться. Слава Богу, что она девочка, а не мальчик, который вместо языка мог пустить в ход кулаки.

– Это не любовное соперничество, мама. Вернее, наполовину любовное.

– И что это должно означать?

– Мне что, сказать по буквам?

– Ты выпила, Джули? – Это было рассчитано на публику. Джули никогда не пробовала спиртного. Софи тянула время.

Джули проигнорировала вопрос.

– Ну, и чей же это ребеночек, мама? Или ты даже не знаешь? Конечно, когда сидишь на циркулярной пиле, то никогда не узнаешь, какой зубец укусил тебя.

Софи глубоко вздохнула и посмотрела прямо в глаза дочери.

– Джули, ты правда обезумела. Разумеется, это ребенок твоего отца. Тебе ли не знать. Ты же присутствовала при зачатии. Или ты забыла?

В век либерализации, при рождении терпимого общества, уши быстро улавливали звуки психологической драмы. Это было привлекательной материей даже для пребывающей в наркотическом трансе группы австралийцев, которые тоже не преминули подойти полюбопытствовать.

Джули, вся дрожа, еще постояла на месте секунду-другую. Затем тихо проговорила:

– Я ненавижу тебя, мама. Боже. Как я тебя ненавижу.

– Не могу сказать, что и я схожу по тебе с ума, – угрюмо отозвалась Софи.

– И еще я ненавижу твоего мерзкого, гадкого ребенка.

Джули быстро развернулась и исчезла в глубине толпы.

В глазах ее стояли слезы, в сердце поселилось отчаяние, но в то же время появилась странная веселость, потому что у нее созрел план, чудесный план. Роскошный план, который станет жутким возмездием для всех – для матери, которую она презирала, для отца, которого она обожала и который предал ее.

Винни не слинял с вечеринки. Джули разыскала его там, где они раздевались и оставили свои пальто, где он курил прямо в лицо какой-то похожей на беспризорницу манекенщице, явно накачавшейся крепкими наркотиками, может, ЛСД. Винни нашептывал ей какие-то сальности, но девушка и так плавала в сладких грезах своего потерявшего границы сознания.

Он поднял глаза, когда вошла Джули, и, похоже, очень обрадовался. Радость была взаимной. Винни был частью задуманного Джули плана. Но, при его-то самодовольстве, он был уверен, что планировать будет он.

– Эй, детка.

– Эй, Винни.

– Получила от папаши нагоняй?

– Ага, мать с отцом уехали домой.

Она пыталась разговаривать, как кокни,[3] ведь и в ней сидел «рабочий класс».

Винни слегка покрутился перед ней – повертел своим костлявым задом, облизал чувственный рот и сделал глазки Джули – применил все свои приемы, которые заставляли визжать и писать в штанишки юных фанаток.

– Ты была когда-нибудь на выступлениях «Вопля»?

– Нет, но мне бы хотелось.

– Я устрою это. Мы выступаем в Одеоне, Хаммерсмит, на следующей неделе.

Он смотрел на нее оценивающе. Молоденькая, но бывали у него и помоложе. Беда в том, что все они чересчур увлекаются, но, когда приведешь такую домой и начинаешь соблазнять, тут же принимаются паниковать и рвутся прочь. А это Винни без надобности, особенно после полудюжины кубиночек в «Эд-Либ» или в «Спик». И все же она была такой привлекательной, упругой. Стоило рискнуть.

– Послушай, лапуля. Ты бы хотела отправиться в «Эд-Либ», а?

– Болван. – Парившая в облаках манекенщица высказалась по поводу полученного приглашения.

– Да не ты, потаскушка.

Джули бросилась ему на шею.

– Милый Винни. С удовольствием. А можно поехать прямо сейчас? После этого скандала.

– О'кей, детка. Поехали.

«Чтоб мне провалиться, – подумал Винни. – Сама так и прыгнула в руки. Даже попотеть не пришлось».

Винни был прав. Ему и не пришлось бы потеть. Он мог бы просто валяться, как бревно, все равно все свершилось, ведь Джули точно знала, что ей нужно, и это было не его тела и ума дела. Не его слова и не его судьба. Нет. Единственное, что ей было нужно, так это переспать с ним и завести ребенка, который станет оружием в ее войне.

3

На лице Софи краски последовательно сменяли одна другую. Сначала оно было бледным, как у призрака. Но через мгновение налилось багровым румянцем, что весьма сочеталось с ее судорожно глотающим ртом, который словно пытался выплеснуть весь накопившийся внутри Софи гнев. Джули никогда еще не видела свою мать такой, и каждая секунда доставляла ей небывалое наслаждение.

Совсем иначе реагировал отец. В уголках его рта и на дне печальных глаз, казалось, проступила скорбь, а стакан бренди, как по волшебству возникший у него в руке, был еще одним видным проявлением его чувств. И это тоже порадовало Джули. Она продолжала любить его так горячо, как только можно любить, но он заслужил такое из-за своей неверности, из-за того, что осмелился стать отцом ребенка, который будет ее соперником в борьбе за внимание Ричарда, из-за любви к ее ненавистной матери.

Наконец Софи удалось произнести хоть что-то:

– Тебе придется сделать аборт, вот и все.

В ответ на это лицо Джули расплылось в улыбке.

– Я беременна уже пять месяцев. – Всем было ясно, что это значит.

– Но откуда, черт возьми, ты знаешь?

– Ведь если ты только сейчас обнаружила, ты же не можешь… – Ричард хватался за соломинку. Он понимал, что в подобных вещах его дочь вряд ли ошибается.

– Я знаю об этом уже четыре месяца. Я держала все в тайне, потому что хочу иметь ребенка. – У нее на лице по-прежнему сияла глупейшая улыбка удовлетворения, и именно это выводило из себя ее мать куда больше, чем все другие соображения.

– Как это ты сумела все сохранить в тайне? – вскрикнула Софи.

– Я просто толстела, мама. Ничего страшного. Ты толстела. И я толстела. Просто считала, что это все от еды.

Даже несмотря на весь своей гнев, этого Софи не могла спустить.

– Я не толстею. Я жду ребенка. – И немедленно пожалела о том, что попалась.

– Ха, и как это прелестно! Ты собираешься подарить папочке ребенка, и я получу миленькую сестренку или братишку. А потом рожу я, и у тебя будет внучок. Тогда мы все сможем называть тебя бабулей.

Софи опустилась на большую, обтянутую ситцем софу. Подобно капитану на мостике гибнущего корабля, она чувствовала, как хлещет изо всех пробоин. Придется отменить обед у Бонгэм-Картеров, они уже опоздали туда на полчаса. Джули подкараулила момент для убийственного разрушения. Беременность Джули была убийственным крахом. Сама Джули была убийственным крахом. Ей пятнадцать, а отец ребенка, очевидно, некий рок-музыкант по имени Винни.

Все было слишком явно. Джули все рассчитала. Она намеренно завела ребенка, чтобы с его помощью бороться против родителей.

Ричард осушил стакан бренди.

– Думаю, мне лучше звякнуть Бонгэм-Картерам, – предложил он.

– Позвонить, – машинально поправила Софи.

Но он не двинулся. В сущности, его предложение было просьбой о наставлении. Он беспомощно смотрел на жену, прекрасную как всегда, в переливающемся вечернем платье от Джона Бейтса. Все правильно – она была беременной, но не толстой. По контрасту с ней Джули была и толстой, и беременной.

– Но почему ты скрывала, Джули? Почему не оповестила нас? Почему ты мне ничего не сказала? Мы бы сумели тебе помочь. Ты боялась рассказать нам? Вряд ли.

Джули не ответила. Пускай сам разбирается как знает. Ей хотелось казаться молчаливо загадочной, но улыбка никак не исчезала.

– Она не боялась признаться нам! – закричала Софи. – Она же не побоялась сейчас. Да ты взгляни на нее. Она же наслаждается! Она ничего не говорила, потому что хотела нанести мне удар. Только Бог знает, почему.

– А что ты думаешь делать с ребенком, Джули? Ты намерена растить его здесь, с нами?

– Я думала, его можно будет выкинуть прочь. – Джули больше не улыбалась. В ее голосе звучала ненависть, и Ричард Беннет заметил в ней то, чего не видел раньше. У него заломило в затылке. Его Джули. Такая тихая, содержательная. Такая умная, загадочная. И в этом тихом омуте водились черти – неведомые, незаметные, – и вот они вылезли, чтобы разрушить их жизнь.

– Не говори так, Джули. Даже если это и шутка, – тихо проронила Софи. В голосе слышались вопрос, просьба подтверждения.

От улыбки Джули кровь застыла в жилах Софи.

– Ты просто не заметила, да, мама? Ты не замечала, как мне было плохо по утрам, и тебя не беспокоило, когда я начала есть все подряд. Тебя лишь волновало, что у тебя дочь – толстуха, но и то не особенно, ведь ты сама прибавляла в весе и беспокоилась о том, что мужчины перестанут флиртовать с тобой.

– Не смей так разговаривать со своей матерью! Ричард, нам, наверное, стоит пригласить доктора Камерона. Это ненормально. Происходит что-то ужасное.

Улыбка вновь исчезла с лица Джули. Пока она говорила, лицо ее осунулось, голос дрожал от годами сдерживаемой ярости.

– Ты права, мама. Происходит нечто ужасное, и я скажу тебе, в чем дело. Все дело в тебе! Ты убиваешь моего папу. Медленно, но верно ты его убиваешь. Ты держишь его в этой ничтожной стране, где ему ничего не платят и карьера его не движется, а сама ведешь себя как шлюха, унижаешь его, потому что он обезумел от любви к тебе. Ты этого не знаешь? Ты что, не понимаешь, что делаешь?

Софи бросилась к ней. Джули глядела, как мать приближается, гордая, защищающая себя. Она не отступила ни на шаг, чтобы увернуться от удара. Напротив, подставила лицо, щеку метательному снаряду, в который превратилась рука ее матери. Черт побери, какое значение имеет боль, если ты выиграла?

Мрачные сизые облака неслись по свирепому небу, но дождь никак не начинался. Джули Беннет прижималась к окну, подтянув колени к тугому животу, и жалела, что рядом нет никого, кто мог бы ее раздражать.

Она чувствовала, как внутри у нее все плавится. Ее мучила депрессия, она была повсюду: засела в голове, слетала с веток, оголившихся деревьев на Итон-сквер, в ее утробе, где ребенок неистово цеплялся за жизнь; в сыром, промозглом воздухе, в котором носились тощие голуби и сгущался вечерний туман.

Целыми днями она кружила по комнате, не в состоянии собрать силы и что-нибудь сделать: зажечь свет, пролистать журнал «Квин», даже включить телевизор. Ее точила одна и та же мысль, одна мысль и бесчувствие – полная апатия, сжимавшая ее в своих неотвязных тисках.

С болью в сердце думала она о родителях. В нескольких милях отсюда они готовятся к «радостному» событию. Ее мать отправилась в клинику в девять часов утра и теперь, должно быть, разыгрывается очаровательная сцена рождения ребенка в привилегированной клинике «Линдо Винг» в Сента-Мэри. Ее мать, с капельками испарины на лбу, выглядит на те миллионы долларов, которые она уплатила, чтобы ее ребенка извлекли на свет. Каждый врач, находящийся в комнате, уже немножко влюблен в нее, и каждая нянечка, каждая смертная испытывает сейчас приступы острейшей зависти к ней. А снаружи по зеленому линолеуму вышагивает ее отец, исполняя роль «беспокоящегося» папочки, его брови хмурятся в приличествующей случаю озабоченности, глаза вопрошают, все тело в напряжении ждет приближения развязки драмы. Если бы только ее ребенок мог появиться на свет! Это именно то, что нужно. Безумный телефонный звонок, неистовая гонка в грозу, через весь Лондон, сквозь ветер и дождь, гром и молнии – и картина счастливого семейства разлетится вдребезги!

Она изучающе разглядывала свой округлый живот. Там было тихо, как в могиле. Ее ребенок уснул. Проклятье!

Она снова встала и бесцельно прошлась по гостиной, над которой поработал Дэвид Млинарик. Комната слишком напоминала Софи, и оттого Джули ненавидела ее: спортивное фото, Стаббс и вполне приличный Сарториус, маленькие столики со вставленными в рамку фотографиями румынских предков на них и странного вида портреты кого-то из британских королей.

Все так предусмотрительно, во всем общепринятый хороший вкус. Терракотовые стены с бордюрами из ткани, стильная смесь мебели от Шератона и «бидермейер», «интересные» штучки – западноирианский людоедский кинжал, вырезанный из человеческого ребра, «очень современная» скульптура Элизабет Фринк, изображающая фигуру воина в шлеме, и две-три «безделушки» – серебряные шарики на пружине, вечный двигатель, который выдавал в их владельце не только вкус, но и чувство юмора.

Джули поплелась в коридор, намеренно избегая кабинета отца, где курительные трубки, кожаный Честерфилд, бронзовая лампа, – убранство в духе «Плейбоя» полярно отличалось от вкусов матери. Как сильнейшим магнитом, ее влекло в комнату, которой предстояло стать детской.

Обои от Гэрродза, изображающие плюшевого мишку, указывали на ожидание мальчика, но детская кроватка какого-то нового образца, расписанная нейтральными цветами, говорила о том, что родителей вряд ли особенно волновал пол ребенка. Джули тоже было все равно. Она медленно приблизилась к кроватке, и какой-то внутренний голос приказал ей пнуть ее изо всех сил. И когда она сильно ударила по кроватке и полетели крашеные щепочки, Джули испытала единственную радость за весь этот долгий день.

Пеленки уже лежали в шкафу. Целые коробки их, готовых принять детские какашки; устрашающие в своем благодушии. Джули вскрыла стерильную упаковку, принесенную из магазина для будущих матерей. Она запустила туда грязные пальцы и вывалила все на пол. Как можно ненавидеть то, чего здесь нет? Ответ: ненавидя того, от кого это нечто родится. Как можно навредить тому, кого ненавидишь? Ответ: отравить ему самый светлый день в его жизни.

Как славно! Кто-то позаботился о том, чтобы купить вазелин, и цинковую мазь, и детскую присыпку «Джонсон». Джули сгребла все это. Она вымазала цинковой мазью подушку, испачкала вазелином занавески с веселеньким детским рисунком и припорошила все это присыпкой. Триумфальное возвращение домой не обойдется без маленьких неприятностей. Но вставал другой вопрос: как испоганить упоительный момент рождения ребенка? Очень просто. Надо начать рожать своего собственного. Прямо сейчас. И душераздирающе кричать до тех пор, пока никто не сможет ни о чем другом думать, кроме тебя.

Эта мысль, как гром, пронзила Джули. Ну конечно. Вот то, что нужно. Именно этим и следует заняться. Но это же опасно, это безумие. Ну уж нет, это не мысль и не идея, это – решение.

Как же это сделать? Горячая ванна и джин. Тертые женщины лучше знают. Но она терпеть не может джина.

Джули быстро подошла к нише рядом с гостиной, где родители хранили алкогольные напитки. Шампанское, вот единственное, что она переносила, и бутылка-другая всегда была в холодильнике. Она с трудом нагнулась и открыла дверцу: «Крюг» для знатоков, «Моэ» для малоценных людей, «Тейтинжер» для американцев. Джули мысленно улыбнулась. Какую марку вы предлагаете? Советы дают в рекламах.

Она выбрала «Моэ». Если ее родители держат его для неважнецких посетителей, тогда эта марка для нее.

Софи находила ванную «забавной» и ничего не стала в ней менять. Старинная в готическом стиле ванна стояла на четырех ножках, завершавшихся горгульями. У фантастических фигур был удивленный вид, будто они никак не могли понять, почему оказались распростертыми под этой черно-белой кафельной громадой. Джули, сжимая в руке ледяное шампанское, оглядела знакомую комнату, и на нее нахлынули приятные воспоминания: как они купались здесь с папой в раннем ее детстве, с корабликами и губками, как она намыливала отцу спину, и он позволял дочке налить ему на волосы шампунь. Но теперь даже старые времена вызывали у нее слезы.

Борясь с ними, она повернулась к кранам и стала смотреть, как горячая вода каскадом ринулась в ванну. Затем выскользнула из одежды и осторожно ступила в крутой кипяток. Попробовала сесть, но тут же выпрыгнула. Джули лихорадочно похлопала себя по ягодицам, пытаясь унять боль. Наконец она попривыкла и смогла погрузиться в водное чрево.

Она потянулась к краю ванны за шампанским и прижала ледяное горлышко бутылки к губам. Долгим, затяжным глотком она старалась протолкнуть в себя как можно больше пузырящейся, покалывающей жидкости, пока спиртное не застряло у нее в горле. Тогда она поставила бутылку на пол и стала ждать, пока утихнет первый взрыв.

Голова ее уже загудела. У нее был огромный живот, но желудок пуст, весь день она ничего не ела. Алкоголь немедленно просочится к ней в кровь, а значит, достанется и ее ребенку. Это его пробудит. Только теперь она подумала, чего он так долго, подозрительно долго спит?

Второй глоток был куда легче, а третий и четвертый проскочили совсем легко. Засыпая, Джули положила голову на эмалированный выступ; пар окутал ее голову, а в воспаленном мозгу раздавался пчелиный гул. Она медленно уплывала, спокойно и умиротворенно чувствуя себя в теплой воде. Глаза закрылись, все дурное отступило прочь. Но зачем она тогда здесь? Кто вдохновил ее сделать это? Что это за выход? Ее голова лениво откинулась.

Джули услышала жуткий вопль страдания, и поняла, что это кричит она. Еще она поняла, что это страшная, непереносимая боль и что вода в ванной становится почему-то темно-красной. Теперь она осознала, что сотворила какую-то невероятную глупость, и что зашла уже слишком далеко, и что раскаивается. Но раскаиваться, быть может, уже поздно. Или вообще уже слишком поздно для всего.

4

– Что нам известно о пациентке?

Голос регистратора станции неотложной помощи был суховато-безразличным, но по его лицу было видно, что он озабочен.

– Это Джули Беннет, дочь актера. Напилась, а соседка услышала ее крики. Стали выламывать входную дверь и нашли ее в ванне, истекающую кровью. Очевидно, ей около пятнадцати. Верите или нет, но ее мать сейчас по соседству, в «Линдо Винг» – рожает. Она пациентка доктора Питерс.

При этих словах врач даже вскочил:

– Так Стелла Питерс сейчас здесь?

– Я недавно видела ее машину у входа. – Санитарка со станции неотложной помощи всегда знала, чьи машины припаркованы на стоянке.

– Немедленно звони ей. Скажи, что у нас здесь непредвиденное осложнение. Отделение плаценты, разрыв матки. Бог знает почему, но она истекает кровью, как зарезанная свинья. Стелла мне понадобится через десять минут. Хорошо? – И обратился к остальным: – О'кей, ребята, займемся делом.

Бригада «Скорой помощи» немедленно стала действовать; приказы отдавались быстрые и резкие.

– Крен, подними кровать в изножье.

Наклон поможет отхлынувшей крови вернуться к сердцу.

– Сестра, позвоните в шесть пунктов по переливанию, нужна донорская кровь универсальной группы.

Некогда было брать кровь у пациентки и определять ее группу.

– Я установлю капельницу, найдите мне какой-нибудь физиологический раствор, пока не привезут кровь.

Им надо было предотвратить коллапс вен, вызванный потерей крови.

– Кто-нибудь, займитесь сердцем плода, подключите ее к ЭКГ, следите за пульсом. Измерьте давление. – Был ли ребенок еще жив?

– Сью, введите катетер в вагину и посмотрите, нельзя ли остановить кровь, ладно?

– Давление семьдесят на сорок.

– Проклятье! Ну как, Сью?

– Кровь не останавливается.

– Пульс двадцать пять.

Сиделка наклонилась к животу Джули и через прибор, похожий на игрушечную трубку, послушала, что там за очередные плохие новости.

– Сердцебиение плода не прослушивается, – сообщила она.

Джули парила сейчас в воздухе, и что это было за потрясающее ощущение легкости, свободы, избавления! Она могла бы летать так вечно. Чудесный воздух пронизывал все ее существо. Там, внизу, в стороне, она видела самое себя – смешное беспомощное существо, похожее на старый плащ, распростертый на серебристой поверхности моря. Как приятно наконец освободиться от самой себя. Она уходила и была вполне солидарна с прозвучавшим откуда-то издалека голосом: «Где эта проклятая Стелла Питерс? Похоже, мы их обеих потеряли».

Стелла Питерс подлетела к Ричарду Беннету:

– Все идет как по часам. Никаких осложнений. Хорошо, если бы все матери были как Софи.

Ее помощница-акушерка подтверждающе улыбалась этим добрым известиям. Лицо Ричарда выразило облегчение, все его тело как-то обмякло при этих словах. Он не играл. Актеры тоже имеют права на чувства.

– Прекрасно, прекрасно. И долго это еще продлится, как вы думаете?

– Не люблю загадывать, но, думаю, недолго.

Господи, если бы все роды были такими. Мамаша – отважная, не ноющая, физически крепкая, тужится, как штангист, и отец – ждет где положено – в коридоре, не путается у всех под ногами и не падает в обморок у изножья кровати.

– Ну, будем надеяться, и у Джули все пройдет как по маслу.

– Как она? – участливо дрогнул голос Стеллы Питерс. Там дело обстояло неважно. Пятнадцатилетняя, снедаемая ревностью при мысли о младенце, который должен вот-вот появиться у ее матери, девчушка, забеременевшая в отместку. С подобным случаем в своей практике доктор Питерс еще не встречалась. Как это дитя научилось ненавидеть столь сильно? Как подросток мог стать таким жестоким, коварным, преисполненным злобой? И психиатры не дали бы точных ответов, а лишь определили бы у Джули «расстройство личности», неважно, что бы это значило. Никакие термины не способны выразить то, что происходит в ее юной головке. Поразительно, но раньше девушка была поистине очаровательной. Цветущий бутон: в школе, насколько было известно доктору Питерс, ее считали одаренным созданием, она всегда выигрывала призы за свои сочинения и стихи. И вот теперь Джули намерена стать матерью ребенка, хотя вовсе не собирается при этом ухаживать за ним, растить его, любить. Он родится наперекор, зачатый в злобе, в атмосфере, лишенной не только любви, но и терпимости.

Ричард только развел руками, словно говоря: Джули есть Джули.

Улыбка расцветила лицо доктора Питерс:

– А все-таки давайте не будем портить вам счастливого события.

«Этого нельзя испортить», – подумал, но не произнес вслух Ричард. Этого ничто не может испортить. Похоже, вся жизнь его начинается сначала. Ослепительно новая жизнь, словно они с Софи заново переживают свой брак. Будущее виделось ему сейчас таким ясным, все сомнения и страхи ушли. Решение насчет Голливуда было принято, и само по себе это уже было облегчением. Он не поедет в Америку. Он не будет продаваться за деньги, как Лэри и Ричард. Он останется там, где есть, с любимой женой, в стране, которая подарила ему возможность оттачивать и совершенствовать свое актерское мастерство на плодотворной почве великой театральной традиции. Он останется в Англии и будет растить свое новорожденное чудесное дитя, наблюдая, как оно радуется жизни в тихом семейном гнездышке, а демонов честолюбия он растопчет своими ногами.

Стелла Питерс знала, о чем он думает. Будучи хорошим доктором, она вступала в доверительные отношения со своими пациентами; Софи не раз говорила ей, как важен этот ребенок для них обоих. И теперь сияющее лицо Ричарда подтвердило это.

– Ладно, я не ухожу из больницы, но мне надо еще кое-что сделать, так что загляну чуть позже. Ни о чем не беспокойтесь. С ребенком все в порядке, с матерью тем более. Я сделала ей укол, так что боли вполне терпимы, но, между нами, по-моему, Софи боль нравится. Она самая сильная мамочка, какую я видела.

– Ну ладно, поскорее возвращайтесь. – Ричард махнул рукой.

Стелла Питерс направилась в сестринскую, но телефон зазвонил раньше, чем она открыла дверь. Сестра взяла трубку:

– Да, она как раз здесь, – и передала ей трубку: – Доктор Питерс, это вас.

* * *

Стелла Питерс ворвалась на станцию неотложной помощи. Масса вопросов читалась на ее лице. Правда, она уже решила ничего не сообщать родителям. Судя по тому, что она услышала по телефону, здесь на счету каждая секунда.

– Похоже, ребенка мы потеряли, – быстро заговорил реаниматор. – Мать тоже на грани. Кровяное давление все время падает, кровотечение остановить не можем. Либо полностью нарушена плацента, либо разорвана матка, или кое-что похуже. – И он отступил в сторону. Что бы теперь ни случилось, он слагает с себя персональную ответственность…

Стелла Питерс мысленно перехватила дирижерскую палочку, которую ей вручили.

– Какое сейчас давление? – Ее глаза остановились на показаниях электрокардиографа: там тянулась почти ровная линия, лишь изредка приподнимаясь. Возможно, потеряна большая часть питавшей сердце крови, и кровеносная система нарушена.

– Систолическое давление пятьдесят, нет, сорок пять. Диастолическое не регистрируется.

Она была на грани смерти, почти наверняка уже погиб ребенок – стал жертвой потери кислорода маткой. Был всего один, да и то слабый, шанс: немедленное удаление матки, чтобы остановить кровь. Секунду Стелла Питерс медлила: она посмотрела в глаза молодого доктора. Оба знали, что следует предпринять, но решение это было роковым. Им предстояло удалить матку у пятнадцатилетней девочки, которая только что потеряла своего ребенка. Операция обрекала ее на бесплодие. Альтернативой этому была смерть. Иного выбора не было.

Стелла Питерс вздохнула всей грудью. В ее практике было всего два подобных момента, когда ей приходилось играть роль Бога и в считанные секунды принимать решения, правильность которых проверялась потом всю жизнь.

Она знала, что следует делать, и понимала все последствия. Начинать нужно было немедленно – прямо здесь, в нестерильном, неподготовленном помещении, без подходящих ассистентов. Минуты, которые они потратили бы на подготовку, могли убить пациентку.

В ее властном голосе прозвенел металл:

– Приступаем к удалению матки – прямо здесь. Сейчас. Кто-нибудь, дайте мне скальпель номер два.

Джули взмывала вверх, счастливо паря между небом и землей. Душа ее была непостижимо легка, она была одна в целом свете – боль и горечь остались там, внизу – в гармонии с солнцем, и с ветром, и с невероятной красотой природы. Ей вот-вот должны были открыться какие-то удивительные конечные тайны бытия, самая суть вещей, начало Вселенной, бескрайние пути космоса. Но там, внизу, едва видимые, какие-то люди столпились возле старой, истерзанной оболочки – кажется, они что-то кричат ей. «Вернись, вернись, Джули», – призывают их озабоченные голоса. Но Джули не желала возвращаться, она хотела удержаться в лучах своих грез, лететь дальше к познанию и свету. Голоса настойчиво притягивали ее, она должна была избавиться от силы их притяжения. Ей не хотелось возвращаться туда, вниз, в темницу тела, чтобы томиться и страдать за отверстиями, называемыми глазами, в кандалах костей и кожи. Ведь она была так близка к свободе. Казалось, поднимись она чуть повыше, ее уже не достанут призывные голоса сирен. Эту гонку ей непременно нужно было выиграть – и оставить позади всю свою прежнюю жизнь. Но в этот самый момент Джули поняла, что случилось. Что-то произошло при звуке слова «жизнь», потому что то, к чему она так отчаянно стремилась, означало «умереть».

Интерлюдия

Лондон, Англия. 1970

В церкви было тихо, как в склепе, и слабые бледные лучи предвечернего солнца, проникавшие сквозь стекла витражей, нежились в пустоте. Но и они не могли разогнать того вечного покоя и одиночества, в которых возрастала любовь к Богу. Бледный свет от потрескивающих свечей бликами играл на высоком алтаре и отражался на полированных спинках скамеек из красного дерева. На скамье в исповедальне за перегородкой сидел с опущенной головой, со скрещенными руками священник. И только его сердце чувствовало загробный холод.

Он поднял голову, сноп серебристо-золотого света упал на его лицо, являя выражение вечной тоски, которую никто не в силах был развеять. Он вновь почувствовал, как дрожь пронзила его. Но ее вызвал не холод неотапливаемой церкви, а неуловимое предвосхищение того, что должно свершиться в этом месте и в этот час. Он мысленно улыбнулся, отмечая свою сверхъестественную способность воздействовать на тех, кто прислушивается к небесам. Он перевернул страницу в псалтыри, лежавшей у него на коленях, и губы его зашептали слова так хорошо известной ему молитвы. Пытался ли он вызвать дух мучительной потери из этих холодных каменных стен, дух, который ускользал через металлические решетки и припал к старинным потолкам с причудливой старинной резьбой? Или он просто старался успокоить свою душу, готовясь к целительному таинству исповеди?

Скрип отворяемой двери нарушил тишину. Еще невидимый кто-то вошел, стоя в открытых дверях Божьего храма. Священник повернул голову на звук, и его забившееся сердце подсказало ему, что его томило предчувствие прихода этой души, которая томится и не находит покоя. Душа измучена – так далека она от Бога и все же стремится в это чуждое ей место, чтобы облегчить свои кошмары… или чтобы искупить их.

Сначала шаги прошелестели по боковому нефу, потом стали тверже. Грешник утвердился в своем решении и заспешил.

В нескольких дюймах от священника шаги смолкли. У дверцы в исповедальню.

И вновь могильный холод коснулся души священника, сильнее и гораздо реальнее, чем прежде.

Он увидел тень кающегося грешника через решетку красного дерева – тот опускался на колени.

Он задержал дыхание и постарался утишить тяжело забившееся сердце.

– Господь милосердный, укрепи меня, помоги в том, что я должен услышать, – прошептал он.

Раздался сильный, ясный голос:

– Прости мне, Отче, мои прегрешения.

Это был женский голос.

Часть вторая

МАТЕРИАЛЬНЫЙ МИР

– Какого черта это должно иметь значение? – вскричал Джейк.

– Имеет значение, потому что это нечто материальное, – спокойно возразила Мэгги. – А материя – это то, из чего сделан мир.

Джули Беннет. «Материальный мир»

5

Палм-Спрингс, Калифорния. 1987

– Эй, не желаешь ли подкинуть меня в Палм-Спрингс? – гримасничая, Джейн постучала по стеклу машины со стороны пустующего пассажирского сиденья.

Питер Партон перегнулся через переднее сиденье, и лицо его расплылось от увиденной картины. Опуская стекло, он попросил:

– Повторите, пожалуйста, леди. – Он все прекрасно слышал, другие мысли пришли ему в голову.

Питер давно кружил вокруг Лос-Анджелеса – он как раз собирался на побережье и искал себе попутчицу, но это была потрясающая девица, было от чего потерять голову. Залитая резким светом палящего над аэропортом Лос-Анджелеса солнца, она была совершенно необыкновенной, фантастической девушкой, перед которой меркли Кристи Бринклис, Брук Шилдс и Мадонна. Тело превосходило самые смелые мечты, но груди держали пальму первенства. Она перегнулась через стекло, и они оказались так близко – почти полностью видны через широкий ворот дорогой шелковой кремовой блузки. Он мог созерцать две белые, тугие, мастерски вылепленные скульптурные округлости.

Питер уставился на нее, как подопытный кролик, загипнотизированный, парализованный.

Джейн выпрямилась, и улыбка озарила ее лицо, едва она увидела, как мечутся молекулы в ошалевшей голове парня. А он вовсе не дурен, тип Дона Джонсона, с симпатичным тяжелым подбородком, ярко-синими глазами и ртом, полным отличных американских зубов. Она совершенно случайно выбрала его машину. Два других чернозубых водителя, мимо которых она продефилировала, не показались ей подходящими для того, чтобы домчать до нужного места ее особу, а пустыня была в двух часах от Лос-Анджелеса.

– Повторяю: не подбросишь ли ты меня до Палм-Спрингс? – Она притворилась нетерпеливой. Упершись рукой в обтянутый голубыми джинсами бок, она выставила вперед бедро, скрестила ноги самым завлекательным образом и выпятила задницу в сторону подернутого дымкой голубого неба.

Питер Партон тяжело вздохнул.

– Если хочешь, я домчу тебя хоть на край света, – выдавил он наконец.

– Нет уж, благодарю вас, сэр, ограничимся Палм-Спрингс. – Ее губки раскрылись в улыбке от комплимента, как лепестки цветка распускаются навстречу солнцу.

Ее необычный акцент заставил его встрепенуться. Ветер из Санта-Ана играл ее светлыми волосами.

– Ты англичанка?

– Да.

Питер Партон выскочил из машины, и через какую-то долю секунды роскошные чемоданы девушки растворились в багажнике. Он молился, чтобы она не передумала.

– Как случилось, что вам понадобилось в Палм-Спрингс?

– Здесь нужно ждать другой самолет целых два часа, а я сыта по горло всеми этими погрузками и выгрузками вещей. Просто я хочу попасть туда, вот и все.

– Вы совершенно правы, мэм. Вы знаете, куда вам надо, мэм, а уж я постараюсь вас туда доставить. – Он улыбнулся своей самой обворожительной улыбкой, распахивая перед ней переднюю дверцу. Он не собирался провести два часа, сворачивая себе шею или любуясь этой красоткой в зеркало. – Шестьдесят баксов устроит? «Или за цену горючего, если вам не хватает на хлеб», – пронеслось у него в голове.

– Отлично, – Джейн закинула свои длинные руки за голову и зевнула.

– Только что прилетела из Лондона?

– Угу.

– Ты там актриса или модель?

– Нет. С чего ты взял? – Из ее горла послышался чарующий, заразительный, какой-то заговорщический смех. Она повернула голову и взглянула на него, пока он выводил такси на шоссе.

– Уж больно ты смахиваешь на актрису или модель.

– Эй, в этом городе все такие мастера на комплименты или только ты?

Питер рассмеялся. Разумеется, все. Это стиль Лос-Анджелеса. В восторге от вашего тела. Очарован вашим умом. Восхищаюсь душой. Вы похудели. Вы теперь в чудесной форме. И где это вы так загорели? Теперь никто не говорил прямо о сексе, эти времена прошли, и любовные игры начинались со словесной прелюдии.

– В этом городе каждая девушка либо актриса, либо модель.

Это тоже было правдой.

– Мой отец был актером.

– Ух ты. И как его зовут?

– Звали. Он умер, когда я была совсем маленькая. Его звали Ричард Беннет, он был неподражаем в пьесах Шекспира, – знаешь, как Оливье или Ричард Бартон. Но он выступал только на сцене. Он никогда не связывался с Голливудом, чтобы стать кинозвездой. – Казалось, гордость в ее голосе смешивались с долей сожаления.

– Неплохо. Похоже, интересный был парень.

– Я его едва помню. Так, какие-то обрывки воспоминаний, как он качал меня на коленях, да безумную скуку в бесконечных театрах.

Джейн приподнялась на потертом сиденье. В джинсах ей было жарко, тесно, влажно. Ей очень хотелось под душ.

– А кондиционер работает?

– Еле-еле. Надо бы им заняться. – Питер Партон почувствовал укол совести. Ему на самом деле следовало предупредить ее раньше. В пустыне жара становится убийственной. Он украдкой взглянул на нее искоса, и ему опять почудилось, что от ее вида у него замирает дыхание. Она расположилась на переднем сиденье, как раскладывают драгоценную материю – одна нога поджата, другая вытянута, локоть покоится на изношенном пластиковом подголовке, а длинные, изящные пальцы поддерживают голову, повернутую к нему в профиль. Крошечные капельки пота выступали у нее над чувственной верхней губой, а под мышкой расплылось темное влажное пятно. В своей жизни не видел Питер Партон ничего прекраснее.

– А что привело тебя в Америку? – Он старался сосредоточиться на дороге и задавать вопросы самым безразличным голосом, но в голове у него проносился целый вихрь мыслей.

– В Палм-Спрингс у меня живет сестра. Я еду к ней.

– Ты хочешь сказать, что в мире есть еще кто-то похожий на тебя?

– Послушай, мистер таксист, я даже не знаю твоего имени, а ты то и дело заставляешь меня краснеть. – Джейн со смехом и с шутливой церемонностью протянула ему руку. – Я Джейн Беннет.

Он с благодарностью пожал ей руку.

– Питер Партон.

– А теперь отвечаю на твой вопрос. Нет, моя сестра совсем на меня не похожа. Да ты наверняка видел ее фотографии. Она писательница, Джули Беннет.

– Та самая Джули Беннет? Автор бестселлеров? Конечно, я ее видел. Так вот кто твоя сестра? – Питер Партон слишком долго жил в Лос-Анджелесе, чтобы чья-то слава могла смутить его. Но Джули Беннет была крупной звездой – настолько, насколько это было возможно за пределами кинобизнеса. Девушка из мечты, спустившаяся с небес, чтобы проехать в его машине, приобретала иные масштабы. Воплощенный ангел, с душой святой, она к тому же принадлежала к миру звезд. Это было хорошо и плохо. От этого она становилась еще интереснее, если такое было возможно, но и куда менее достижимой.

– Да так и есть. Она крупная фигура в Англии, а здесь просто громадная.

Она произнесла это с какой-то снисходительностью, даже с неодобрением, и это подсказало Питеру Партону, что его шутка пройдет безнаказанной:

– И не только в переносном смысле. – Интуиция его не подвела. Джейн расхохоталась, откинув голову и рассыпаясь серебряными колокольчиками.

– Это моя больная мозоль, как сказали бы у нас в Лондоне. Но она правда, как бы сказать, выглядит, ну… чудовищно громадной. – И она вновь разразилась смехом.

– А какая она? Я как-то прочел ее книжку, но мало что помню, только, что стоила она недешево. Но я люблю эти выпуски.

Джейн на секунду задумалась. Какая она, Джули? На сторонний взгляд, Джейн должна была знать ее изнутри. Поскольку «Пипл» и «Ас» берут интервью почти исключительно у нее, Джейн неплохо усвоила взгляды Джули на секс перед свадьбой, внебрачный секс, старческий секс и даже на «безопасный» секс, что для Джейн всегда казалось хуже, чем отсутствие всякого секса. Она знала, что Джули думает о славе, о богатстве и государственном устройстве; о католичестве, совести и евангельском консерватизме; о счастье, об аэробике и смысле жизни. О ее доме она тоже знала все. «Архитектурный дайджест» описывал его из месяца в месяц, так что «Дом и сад» не поспевал за ним. Джейн знала об эротической отделке кофейных столиков работы Роберта Мэплторпа, о стилизованных под древних идолов скульптурах Роберта Грэхема, окружавших шестидесятифутовый, неправильной формы бассейн, и о неистовой живописи Роберта Раушенберга на терракотовых стенах с лепниной в гостиной.

Много писалось о ее «друзьях» – предмет, весьма любезный сердцу английской прессы, которая больше всего на свете любит перемывать косточки. Журналы посмелее звали этих «друзей» «игрушечными мальчиками». Их лица – юные, дерзкие, невероятно красивые, всегда разные и все же бесконечно одинаковые – с таким выражением взирали с глянцевых страниц, как будто они могут съесть сколько угодно мороженого, и у них не заболит горло или желудок, как будто они пьют всю ночь, а наутро свежи и бодры, как будто они философствуют, не заботясь о том, было ли это написано или высказано раньше.

– Нет, не могу сказать, чтобы я хорошо ее знала, – ответила Джейн. – Если бы ты просмотрел все фотографии в светской хронике, ты бы знал ее не хуже меня.

– Как же так вышло?

– Ах, да разве можно хорошо знать другого человека? – В ее голосе прозвучало легкое раздражение. Причина его была ясна. Настырная и беспардонная американская любознательность натолкнулась на неумолимую британскую скрытность. Несомненно, эта очаровательная томная кошечка может царапаться, а не только мурлыкать.

Воцарилось молчание. Джейн глядела на пролетавший мимо напичканный рекламой лос-анджелесский ландшафт; быстрая заправка для машин, еще быстрее кормят жирной пищей людей. Впрочем, это мало ее интересовало, она думала о своей сестре.

Почему она ничего не знала о Джули? Почему та не потрудилась узнать получше ее саму? Этот вопрос мучил ее все сильнее с того момента, когда она, повинуясь безотчетному импульсу, решила объявиться на пороге у сестры.

Привыкаешь к тому, о чем узнаешь с самого детства, а Джейн, сколько себя помнила, росла с сознанием таинственного положения старшей сестры – «для нас она умерла». Мама отказывалась говорить на эту тему, а усталое горькое выражение, появлявшееся на ее лице всякий раз, когда Джейн заводила этот разговор, сразу же отбивало у девочки охоту к дальнейшим расспросам. Так что Джейн оставалось довольствоваться лишь голыми фактами. Джули была в ее представлении великой писательницей, находившейся во власти своих амбиций. Вот и все.

Джейн тряхнула головой, стараясь освободиться от одолевавших ее неприятных мыслей, и ее коротко стриженные волосы в стиле Сибил Шеферд взлетели густой волной. До сих пор она признавала за Джули право на независимость, и ее учтивость была вознаграждена сторицей. Полгода назад упорное молчание Джули на похоронах матери усугубляло кладбищенскую тишину. А потом – ни Джули, ни телефонного звонка, ни цветов. Разрывается между книжными презентациями в разных городах? Да нет, к Джули Беннет это не относится – такие, как она, не разрываются, а получают то, что им нужно, когда только захотят.

Несомненно, существовала какая-то семейная тайна, в центре которой была их мать. И лишь один человек мог прояснить эту тайну.

За окном мелькали раздробленные картинки города: улица с названием Центральный бульвар, дома-коробки со стеклянными фасадами и рекламные щиты – все это походило на опасную видеоигру в духе футуристов. Бесплатную. Называлось это «Сан-Диего». Для участия был нужен лишь автомобиль, страховой полис и слепая вера в Господа.

– Это становится опасным.

Бедный Питер Партон был позабыт. Джейн чувствовала, что ей нужно расслабиться, но мысли о сестре давили ее и сквозили в каждом слове.

– К этому быстро привыкаешь, – сообщил Питер. – Вся соль в том, чтобы ничего не делать в спешке и спокойно ждать худшего.

– Мне бы и вполовину меньше показалось безумием.

Но на самом деле она не боялась. Слишком устала, была взволнована и взмокла от жары; к тому же не знала, какой прием ее ожидает.

– Знаешь, я, пожалуй, попытаюсь заснуть. Доверяю себя водителю, – сказала она, прислонив голову к обшарпанной дверце бывавшего в переделках «Шевиимпла».

– Попробуй. Я разбужу тебя, как только мы въедем в Палм-Спрингс.

Через несколько мгновений она уже крепко спала.

Джули махала ей с балкона белого загородного дома, где они с матерью проводили лето. Она махала так приветственно, что Джейн хотелось немедленно мчаться по каменистой дорожке, обсаженной разросшимися, кроваво-красными цветами герани, и ворваться в прохладу старого дома, с его толстыми стенами, темной дубовой мебелью и лениво жужжащими мухами, чтобы, взбежав по ступенькам, броситься в объятия сестры, которую она совсем не знала. Но, подойдя поближе, Джейн увидела, что та размахивает клочком толстой оберточной бумаги, в которую они обычно заворачивали козий сыр. Ее большое, круглое лицо было нахмурено, по толстым щекам катились слезы, слезы гнева, ненависти и страдания. Джейн застыла на месте, а откуда-то издалека, от кактусовой лужайки, от сарая, где фермер хранил свои инструменты, донесся зовущий ее мамин голос.

– Не входи, Джейн. Туда не надо. Это не настоящая Джули – это всего лишь фотография, непотребная фотография. – Голос мамы был очень далек, но она все же закричала в ответ:

– Глупости, мамочка! – и все же побежала к дому, по серым ступенькам, в спальню с ее холодным каменным полом и высокими деревянными стенами.

Джули стояла у входа на балкон и обернулась, когда Джейн, запыхавшись, влетела в комнату. И вдруг, совершенно внезапно, она превратилась в облако, в клубы вонючего тумана, который тут же поглотил Джейн.

Стоя посреди ядовитого тумана, густого и влажного, с болезненными испарениями, Джейн начала задыхаться. Клубящаяся облаком Джули была повсюду – в легких, в горле, внутри самого ее существа. Если бы она могла закричать – издать хоть какой-нибудь звук – это бы означало, что она не погибла в жгучей паровой топке. Джейн открыла пошире рот, пытаясь изо всех сил глотнуть хоть немного воздуха, чтобы закричать.

– Помогите!

– Эй, с тобой ничего не случилось. Тебе просто приснился дурной сон.

– Что? М-м-м. Боже. – Обрывки головоломки сложились в цельную картинку. – Ох, дружище, это было жутковато. Я что, долго спала?

Она выпрямилась и собралась с мыслями. Правая рука ничего не чувствовала – она ее отлежала, пришлось слегка помассировать у локтя.

– Час или около того. Я как раз собирался тебя будить.

– Боже мой, ну и жара!

Безжалостная, злая жара и в самом деле проникала всюду, так что безопаснее было притрагиваться к предметам, залитым потом. Джейн чувствовала, как ручьи стекают у нее по шее и груди, липкие лужицы образовались на сиденье под ней, прозрачная от влаги блузка прилипла к телу.

Кондиционер не то чтобы не работал, но временами он отключался, и Пит уже принял отважное решение открыть окна в надежде, что ветерок хоть как-то освежит их и охладит машину.

Но это все равно что раскрыть ворота крепости полчищам апачей. Раскаленный воздух пустыни ворвался внутрь, как помешанный убийца, и теперь температура в салоне была не меньше ста десяти градусов по Фаренгейту, как и обещали по радио для района Коачелла-Вэлли.

Жара свирепствовала и снаружи. Джейн видела ее, ослепительно сияющую, расстилающуюся по земле, уничтожающую все живое, удушающую, губительную. На другой стороне скоростного извилистого шоссе пустыня, казалось, совсем сдалась на милость победителя и стала покорной слугой солнца, малодушно подхихикивая его жестоким шуткам и выжидая, когда наступит вечер и ее остролистые колючие цветы и жесткие кустарники вновь оживут.

– Да-а, вот это и есть пустыня. Как она тебе?

Джейн во все глаза смотрела на лежавшую за окном пустыню – она тянулась от шоссе на Сан-Бернардино к самым горам. Странное, волнующее зрелище; после привычных ее глазу холмов и равнин Англии оно напоминало лунный пейзаж. Казалось, нет ничего привлекательного, никакой зелени на этой угрюмой, бесплодной земле, но в испепеленной, выжженной щетине сквозили гордость и насмешка над легким существованием ее родной земли. «Я, может, и не хороша, зато выжила, – казалось, говорила пустыня. – Я вытерплю все и буду вечно, хотя все вокруг заставляет меня умереть». И, словно усиливая вызов адского солнца, там и сям обжигали глаза своим блеском пересохшие русла рек, всполохи пурпура, белые и рубиновые пятна дикорастущего олеандра и жутковатое серебро обуглившихся деревьев.

– Это… величественно, – ответила наконец Джейн.

Она вновь думала о Джули. Какие силы черпала отсюда ее сестра? Почему Джули, невероятное богатство которой позволяло ей жить где угодно, выбрала эту местность? Из-за ее уединенности? Из-за ее злобного противостояния ветру и небу? Из-за ее драматичного контраста с землей, на которой родилась Джули?

– Мы будем в Палм-Спрингс через десять минут. У тебя есть адрес сестры?

– Да, где-то был. – Джейн приподнялась с липкого сиденья и с огромным трудом влезла в карман сырых, облепивших тело, как кожа, джинсов. Господи, следовало бы все же носить бюстгальтер. Хотя к черту его! Грудки-то ведь хороши! Наконец она извлекла бумажку:

– Это называется «Палм-Каньон». Нужно ехать на Лас-Палмас, а дом террасами спускается с отрогов Сан-Джасинто. Это довольно большой дом, судя по картинкам в журналах. Думаю, его легко найти.

– Палм-Каньон – главная достопримечательность. Я неплохо знаю район Лас-Палмас. Без проблем. – Питер Партон уже терял свою пассажирку. – Как будешь в Лос-Анджелесе и вдруг заскучаешь, разыщи меня. – Он протянул ей карточку и постарался не слишком заглядывать в ее глаза, аквамариновые, как море у Карибских островов, где он служил на флоте. Глаза… да и вся она. Целый час, пока она спала, парень наслаждался прекрасным зрелищем.

– Я иногда снимаюсь, да и сценарии пишу в свободное время. Такси – это так, для заработка. – Если она из Англии, может статься, она и не слышала ничего такого. На фабрике грез нет людей, которые не подошли бы друг другу.

Но Джейн была уже не с ним. Симпатичный парень, с ним приятно поболтать, но она уже двигалась дальше, участвовала в иных представлениях.

– Это интересно, может, я и загляну, – не очень убедительно пообещала она, мысленно возвращаясь к тому сновидению, которое только что напугало ее. Конечно, ее отчасти беспокоил предстоящий прием Джули, но лишь самую малость. То, как сестру воспринимают другие, мягко говоря, ее не волновало. Если и были трения между ее матерью и Джули, это едва ли могло затрагивать ее лично. Ей и было-то всего пять, когда сестра отправилась в Америку. Она отогнала мгновенный приступ сомнений и страха, естественное ощущение собственной неотразимости возобладало. Бедняжка Джули. Совсем одна во дворце, в раю, забитом безликими игрушечными мальчиками.

В Джейн заговорил голос крови. Что бы там ни натворила Джули, как бы ужасно себя ни вела, она, Джейн, единственное родное существо, оставшееся у Джули, – и теплая волна нежности захлестнула ее. У нее так много сил, столько любви – хватит печали, довольно Джули отгораживаться от жизни высоченными стенами своей славы и удачи. Она сумеет зарядить сестру, как заряжают севшие батарейки. Она зальет ее своим воодушевляющим оптимизмом, напоит пустыню ее чувств живительной влагой.

– Темнеет, – заметила Джейн.

– Через несколько минут станет темно. В пустыне солнце недолго церемонится с закатами. Оно просто падает за гору – и привет. Температура может понизиться сразу на двадцать градусов.

Они были на окраине Палм-Спрингс, и через пару минут солнце подтвердило, что Питер Партон не врал. Пылающий оранжевый шар скрылся из виду, вспыхнув гневным пурпуром заката над Коачелла-Вэлли, и непроглядная мгла поглотила все кругом. И будто повернули один главный выключатель, так разом вспыхнули вокруг них автомобильные огни, и в две или в три минуты они оказались на линии Палм-Каньон, где освещенные вспышками света пальмы приветствовали Джейн с прибытием. На полпути они свернули в сторону Лас-Палмас и скоро уже мчались в густой темени к подножию горы.

– Это старый район – Лас-Палмас, – пояснил Питер. – Все киношники когда-то селились именно здесь – Харлоу, Гейбл, Монро, – даже президент Рейган, да еще певцы. Элвис с Присциллой провели медовый месяц именно в его здешнем доме. Но звезды уже почти все свалили – переехали на Ранчо-Мираж или в Палм-Дезет, там теперь новые загородные клубы.

Питеру очень хотелось, чтобы беседа их не кончалась. Им уже недолго оставалось ехать вместе, а обещание звякнуть ему в Лос-Анджелес он воспринимал как вежливый отказ.

Джейн вглядывалась в темноту. Пышные заросли олеандра и тамариска делали дома невидимыми с дороги, но иногда случались просветы в чугунных решетках, отгораживающих усадьбы.

– Какие здесь красивые дома. Интересно, почему все уехали, а Джули осталась?

Питер засмеялся:

– Ты же знаешь, как это бывает. Один свалил, остальные следом. Эти звезды кино все равно что овцы. Только вот зубы у них получше, – прокомментировал он, расплываясь в улыбке. – Думаю, что все дело в безопасности и уединенности, – продолжал он. – Сюда то и дело наезжают толпы туристов, которые любят осматривать все вокруг – вроде Голливуда. Знаешь, всякие там карты домов кинозвезд и прочую чепуху. Большинство стариков и сбежали в пустыню от всего этого, им хотелось общаться только друг с другом. Вот они похватали сумки, явились сюда. А новички стали селиться ближе к загородным клубам. И уж ни один ошалевший от дурноты наркоман или какой-нибудь залетный чокнутый велосипедист туда не просочится – да и уж, по крайней мере, можно быть уверенным, что у парня, сидящего рядом за стойкой в баре, деньжат не меньше, чем у тебя. Одна беда – уж если попал в одно их этих местечек для богатеньких, вроде «Тандера» или Винтадж-клуба, сиди, как зверь в клетке. Похоже, твоя сестрица в состоянии оплачивать свое уединение.

Они двигались по нескончаемо длинной улице. В ее конце виднелись два каменных воротных столба, увенчанных беломраморными орлами, в головах которых были спрятаны прожекторы. Тяжелые черные стальные ворота преграждали путь. За ними резко вверх поднималась булыжная мостовая, и Джейн смогла разглядеть, что она обсажена высокими веерными пальмами, подсвеченными гирляндами лампочек, вьющихся по стволам. Стройные силуэты пальм выделялись на черном бархате неба. Примерно в четверти мили от ворот, гнездясь у горы, сиял и переливался огнями огромный дом. Жемчужина в короне Палм-Спрингс, он превосходил по величественности и убранству особняк Клинта Иствуда и дом Боба Хоупа. Джейн знала это.

Время от времени большинство знаменитостей бессмертия ради появлялись благодаря масс-медиа перед обычными людьми, чтобы дать им пищу для пересудов. Джейн никогда не могла понять страсти к откровенности в частной жизни, которая отличала супербогачей, – это своего рода извращение распространилось и на утонченные, древние аристократические роды старой Европы, каких-нибудь там девонширцев или «Турн унд Таксиз», которые могли купить любую кинозвезду на доходы от доходов с доходов. Теперь они со счастливым видом важничали, позируя Робину Личу для «Стиля жизни», несмотря на то, что давно уже миновало то время, когда они нуждались в рекламе.

– Ну, вот мы и приехали.

Джейн охватило восторженное возбуждение. Близилась минута великого воссоединения. Было, конечно, немного рискованно являться вот так, но некоторые предосторожности Джейн предприняла, позвонив предварительно в особняк и поговорив с управляющим, чтобы убедиться – Джули на месте. Сама она не представилась. Почему-то ей казалось, что так будет лучше. Джули, возможно, стала бы оттягивать встречу под разными предлогами, если бы она предварительно написала бы или прямо позвонила ей. А так сестра оказывалась перед свершившимся фактом, и даже если приезд Джейн для нее удар, ей придется его вынести. А потом для них все начнется сначала. Сестры Беннет будут вместе противостоять миру, и мир склонится перед ними.

– У них специальный контроль на воротах. Как мне сказать: «Джейн Беннет с визитом к Джули Беннет?»

– Нет! Господи Боже! Что ты несешь? Почему вообще надо что-то говорить.

Питер Партон внимательно взглянул на нее, уловив в ее голосе тревогу.

– Система безопасности. Такие есть у всех в Калифорнии. Единственный способ попасть внутрь – это сообщить свое имя по связи.

– Джули не должна знать, что я приехала. Я хочу, чтобы это стало сюрпризом.

– Сюрпризом?

– Ну да.

– Боже правый… – Тут его осенило: – А что, это должно стать приятным сюрпризом?

– Разумеется, – рассмеялась Джейн, хотя в душе вовсе не была в том уверена.

– Ну ладно, давай-ка попробуем. Как нам представиться?

– Как-нибудь так, чтобы нас непременно впустили. Ах, ну я не знаю. Может, сказать, что это полиция?

Питер Партон подъехал на машине к узлу связи. Ему даже не пришлось нажимать красную кнопку – раздался скучный, бесстрастный голос:

– Пожалуйста, представьтесь и скажите, по какому вы делу.

– Особый противопреступный патруль полиции Палм-Спрингс, – и Питер улыбнулся Джейн. Он был горд своей маленькой выдумкой.

Небольшая пауза и:

– Ваша машина не похожа на полицейский автомобиль.

– Вот сволочизм! Чертова видеосистема.

Джейн беспокойно ерзала на своем сиденье. Она не видела, где установлена камера. Может быть, на достаточном отдалении. Она тронула Питера за плечо, давая понять, что пора раскрыть «шутку». В ответ он неистово затряс головой. В нем заговорила его врожденная хитрость, и теперь все обращалось в опасную игру. Выдавать себя за полицию считалось преступлением, но разве все вместе не станут смеяться, когда «соучастником» окажется родная сестра.

– Я же сказал, что это специальное подразделение. Мы проверяем рапорты обо всех подозрительных передвижениях в этом районе. Нам нужно обследовать дом. – Теперь в его голосе звучало раздражение, усиленное скрытой в его словах таинственностью.

Но голос-невидимку было невозможно сбить с толку.

– С вами женщина, а на машине имеется маркировка такси. Пожалуйста, назовите ваши имена.

Лучше было продолжать начатую игру. Худшее, что могло случиться, так это что их выставят. Беда небольшая.

– Офицер Томкинс и мой помощник… Мэри Мартин. – Черт! Это было неудачно. Мэри Мартин прежде жила в Лас-Палмас, была актрисой, к тому же матерью мирового судьи. Но Питер поспешил, слишком уж на него давили.

– Пожалуйста, подождите в машине.

В голосе Джейн слышалось волнение:

– Эй, это опасно. Думаешь, тебе поверили? У меня такое чувство, будто все это происходит в кино или что-то в этом роде.

– Сейчас увидим.

Через пару минут снова зазвучал тот же голос:

– Пожалуйста, проезжайте через ворота к главному дому. Не останавливайтесь по дороге. Вас встретят наверху.

– Говорил же я тебе, что я немного актер. Похоже, я получил признание.

Едва машина остановилась, перед ней возникли двое мужчин. Оба были одеты в одинаковые синие спортивные костюмы, черные ботинки и голубые кепи. В руке у каждого был пистолет.

– Ого! Кажется, это невинная игра зашла слишком далеко. – С Питера Партона слетела вся его самоуверенность. Он высунулся в окно: – Послушайте, ребята, насчет полиции это была только шутка. Я таксист, а в машине у меня сестра Джули Беннет. Ей хотелось устроить сюрприз, но, похоже, здесь не любят сюрпризов, точно?

Луч фонарика упал на его лицо. Другой наставлен на Джейн.

– Пожалуйста, оставайтесь на месте. Пожалуйста, постарайтесь не двигаться. – Голос был холодным, бесстрастно-деловитым и зловещим. Затем он заговорил по радиопередатчику:

– Соединитесь с мисс Беннет. Скажите, что двое – мужчине лет двадцать пять, женщине около двадцати – задержаны у входа в дом. Назвались представителями полиции Палм-Спрингс. Мы связались с полицейским управлением, ответ был отрицательным. Они уже направили сюда патрульную машину. Что нам делать с этими людьми? Девушка утверждает, что она ее сестра.

– Что вы имеете в виду? «Утверждает, что сестра?» – резко спросила Джейн. – Послушайте, немедленно проводите меня к Джули, сию же минуту. Вы меня слышите?

Никто не обратил на нее внимания.

– Да, вот именно. А парень представился водителем такси, сейчас проверим, отправили его фотографию в управление шоферских лицензий. Но девушка очень настойчива. Нет, никакой сестры мы не ждем, даже не слышали, что у мисс Беннет была сестра.

Казалось, они прождали целую вечность. Видимо, инструкций от Джули.

Скрипучий, плохо различимый в радиопередатчике голос что-то произнес.

– Я вас понял. Отпустить парня и препроводить девушку в дом. Так? Полиция будет здесь в пять. Да. Весь разговор записан на пленку.

Смуглое лицо возникло в оконном проеме:

– Все в порядке, сэр. Вы свободны, можете ехать. Поезжайте по той дороге, по которой въехали сюда. Мисс Беннет приказала, чтобы мы провели молодую леди в дом. Вам уплатили деньги?

– Ну уж нет. Никуда я не поеду, пока все тут не выясню. – И Питер Партон плотно сжал челюсти.

Джейн озабоченно попросила:

– Пит, лучше уж поезжай. Жаль, что из-за меня ты попал в эту передрягу. Со мной все будет в порядке. Джули все объяснит этим ребятам. А ты, пожалуйста, поезжай. Если приедет полиция, у тебя могут быть неприятности.

Он все еще сомневался, но не дай Бог лишиться лицензии.

– Ты уверена, что все будет о'кей?

– Конечно, уверена. – Она вручила ему чек на сто долларов.

– Слушай, Пит, все было замечательно. Я разыщу тебя в Лос-Анджелесе. Или я тебе постучу, как сказали бы в Лондоне. – Она засмеялась, чтобы его ободрить, но внутри у нее все дрожало – от гнева и возмущения.

Он улыбнулся, помахал ей, и звук его мотора затих в аллее.

Теперь Джейн могла уповать только на себя. С двух сторон сопровождаемая стражей, она взошла по ступенькам на крыльцо в виде портика с четырьмя колоннами, с двойными массивными дверями, с бронзовыми ручками. Двери бесшумно открылись, впуская это трио, и немедленно вспыхнул свет, обрисовывая в темном проеме фигурку дворецкого-мексиканца в белом жакете, брюках с безукоризненными складками и в начищенных до блеска ботинках с высокой шнуровкой.

Передняя была куда обширнее, чем можно было предположить по фотографиям в «Интерьере», причем размеры подчеркивались полами белого мрамора. Здесь была развешана бо́льшая часть коллекции живописи – самые последние приобретения с художественных аукционов и от известных торговцев: Клемент и Шнабель, Базелитц и Ходжкин. Но Джейн некогда было разглядывать. Глаза ее были прикованы к широким двойным дверям – единственному входу в холл.

Джейн чувствовала себя уничтоженной. Боже, ну и дела! И все же она не должна испортить примирения. Сейчас довольно того, что она уже находится здесь, что она уже не одна.

Громадные двери растворились.

На секунду Джули Беннет застыла в обрамлении дверного проема, сверкая бриллиантовым ожерельем и бриллиантовой, в виде леопарда, брошью от Картье, с ниспадающими буйными волосами. Пышное белое кимоно усиливало впечатление мчащейся на всех парусах шхуны.

Она не произнесла ни слова, но, взглянув ей в лицо, Джейн заледенела. Ее пронзило такое ощущение, будто ее облили ядом, исполосовали кнутом, обдали ненавистью. Суженные гневом глаза сверлили Джейн, и опущенные вдоль тела кулаки своими побелевшими костяшками свидетельствовали о том, какая ее душит злоба.

Один из сопровождающих Джейн стражников начал было:

– Вот та девушка…

Джули Беннет выдавила слова, лживость которых подчеркивалась всем ее видом.

– Я никогда в жизни не видела ее, – заявила она.

6

– Что это за история с английской очаровашкой в наших владениях? Нет, до чего она хороша. Ничего подобного не видел. Кинозвезды могут скрыться.

Полицейский растянулся в кресле, знавшем лучшие времена, и грязным пальцем оттянул слишком тесный ворот.

– Денег у нее полно, так что она просто, видать, чокнутая. У меня не хватает духу предъявить ей что-либо. Мы обнаружили ее развлекающейся с каким-то типом, представившимся офицером, в поместье Джули Беннет, а когда их застукали, заявила, что она ее сестра.

– А она не сестра ей?

– Ни в коей мере. Джули Беннет заявила, что сроду ее не видела. А уж она-то, во всяком случае, явно не безумна. Не из того теста слеплена. Эта Джули Беннет штучка поострее, чем язычок моей женушки. Я наблюдал ее в программе «Сегодня». Брайанта Гамбела она преспокойно скушала на завтрак.

– Так что, ты думаешь, случилось с малышкой?

Сержант славился тем, что был любителем умственных упражнений.

– Думаю, она просто шизик. Знаешь этих психов? Мания величия. Они воображают, будто знамениты, один – сын президента, другая – дочь кого-то там еще.

– Да, но хороша невозможно. Уж это точно.

– Да, – подхватил сержант, – хорошенькая шизофреничка.

В комнату без стука вошел высокий тощий мужчина в рубашке с галстуком; при его появлении сержант, а за ним и патрульный вскочили.

– О, привет. Классно, что ты пришел. У нас для тебя кое-что есть.

Доктор позволил себе вялую улыбку.

– У них все хорошо, у всех все хорошо, – сообщил он. Легкая беседа не была его сильной стороной. К тому же вечер он провел, осматривая пациентов в Эйзенхауэр-центре, да еще нужно было взглянуть на актера Бетти-Форде; он обещал нанести ему визит позже, чтобы поставить иголки в позвоночник.

– Так в чем дело?

– Прошлой ночью нам позвонили из системы безопасности поместья Джули Беннет и сообщили, что внутрь пытаются проехать какой-то таксист с девицей, называясь полицейскими. Парня отпустили, и он рванул в Лос-Анджелес. Тогда девица заявила, что она сестра Джули Беннет.

– И что?

– Но она не сестра ей.

– Вы это наверняка знаете?

– Да. Я лично разговаривал с Джули Беннет. Она уверяет, что у нее нет никакой сестры.

– Великолепно. И вы без моего заключения не можете подать рапорт по уголовке. Ну и как она?

– Если не считать этого дела с сестрой – отлично. Похоже, готова лезть на стену оттого, что ей никто не верит. Только вчера прилетела из Англии. Хотела, видите ли, устроить сестре «сюрприз«. Сюрприз, кажется, удался.

Доктор Карней взял с металлической стойки свой кожаный «дипломат».

– Ладно, – сказал он, – пойдем, взглянем на нее.

В зеленой комнате Особой студии Мерфа Гриффина было жарко, и, хотя температура прочно застыла на отметке 72 градуса, каждый, кто не окончательно потерял чувствительность, ощущал невыносимую жару.

Все три звезды уже сидели в студии. Сидели – только говорится, на самом деле они крутились, как флюгеры, ожидая начала, выискивая удобные ракурсы и стараясь так попасть в камеру, чтобы она показала их в наиболее выгодном виде.

Майк Кейн был уверен в своем владении кокни, способном разоружить любого. «Ну, и кто здесь может сделать что-то лучше меня, такого скромного миляги?» – вот как он считал. Роджер Мур думал примерно так: «Они считают меня хладнокровным тайным агентом – мечта каждого мальчишки, – но я и не стыжусь признаться, что я – сын полицейского, и позировать перед камерой для меня – детские забавы».

Джули Беннет поглаживала, сидя в уголке, жирную мурлычащую кошку и не испытывала ничего подобного. Она была в студии Мерфа уже четвертый раз, но впервые после появления у него постоянной программы, – и не собиралась стать легкой жертвой политики зеленой комнаты. Она прищурила свои громадные круглые глаза и заворковала нежным, почти девичьим голоском:

– Послушайте, доставьте мне редчайшее наслаждение – бросьте ваши сигары, а? Меня тошнит от табачного дыма.

Мужской дуэт – часть трио особой программы Мерфа Гриффина «Английские звезды в Голливуде» – пораженно уставился на нее.

Оба мужчины испытывали слабость к гаванским сигарам. Весь остальной англоговорящий мир называл их «Черчиллями», но Кейн и Мур называли их в честь легендарного британского режиссера «Лью Грейдами». Пожертвовать сигарами ради леди означало бы, что Джули удалось коварно навязать им роль прислужников. Позже, в непримиримой борьбе за воздушное пространство, это может быть использовано против них.

Какую-то долю секунды оба мужчины молчали, прежде чем неминуемо скрестить шпаги.

– Вот уж не думал, что у тебя такой слабый желудок, Джули. Особенно, когда читаешь эротические сцены, которые ты мастерица описывать. – И Роджер Мур благодушно расхохотался, скрывая ядовитую насмешку, и наклонился, чтобы затушить свою громадную сигару.

На лице Джули было написано торжество. Мур сделал то, чего вовсе не собирался делать. А уж его остро́ту можно как-нибудь пережить.

– Ах, Роджер, ты хочешь сказать, что Луиза позволяет тебе читать мои книги? Я, право, удивлена. – Луиза Мур, жена Роджера, прекрасная, взрывная, как фейерверк, итальянка, держала его, что называется, на коротком поводке.

Джули обернулась к Майку Кейну, чтобы удвоить удовольствие.

– А тебе Шакира позволяет читать их, Майк? – Шакира Кейн, красотка поярче многих голливудских звезд, тоже имела заслуженную репутацию женщины с железной волей. Может, в этом и состояли рецепты двух наиболее счастливых голливудских браков.

– Послушай, детка, мне сейчас чертовски не везет. В последнее время я не успеваю читать ничего, кроме сценариев. – И голубые глаза насмешливо уставились на нее. По правде сказать, весь Майк Кейн казался голубым с ног до головы. Кашемировый кардиган невинного голубого цвета – почти наверняка из Шотландского Дома, – и в пару к нему небесно-синие брюки – это был удачный цветовой выбор, маскирующий желтоватый цвет его кожи.

– Куешь денежки для триумфального возвращения в отечество? А, Майк?

Это была правда. Майк Кейн сейчас не сходил с экрана. Словно кто-то издал указ, где предписывалось, чтобы он появлялся в каждой новой постановке. Правдой было и то, что состояние он проживал в сельском домике в Оксфордшире. Довольно забавно: Голливуд желал, чтобы его англичане выполняли свои «обязательства» по отношению к Америке, и Майк Кейн неукоснительно делал это. А потом «дезертировал» в Англию, чтобы позже опять вернуться туда, где его ждала работа. Похоже, теперь он как раз собирался совершить отступничество. Надеясь, что Мерф не придаст этому большой огласки. Теперь Джули заронила в него сомнение: если не Гриффин, то она непременно его подставит. Это было в духе «зеленой комнаты», и одной из причин, по которой настоящие профессионалы из «гостей» предпочитали не общаться до выхода на сцену.

– Да, хочется провести там чуток времени. Отвяжусь от всяких зануд, буду смотреть футбол. – Он покрутил пальцами золотое колечко волос, и глаза его погрустнели: – Недавно услышал о твоей матери, поверь, мне жаль.

Голова Джули Беннет дернулась, как будто на шее у нее стянули удавку. На ее широком колене замер рыжий кот.

– Откуда ты узнал про мою мать? – Каждое ее слово звучало как обвинительный приговор. В устах Джули Беннет «узнать про мою мать» было равносильно тому, чтобы завести разговор о некрофилии и избиении младенцев.

Майк Кейн был совершенно ошарашен ее реакцией. Под его улыбчивой благодушной наружностью притаился острый, как бритва, ум Уилкинсона и волевые инстинкты уличного головореза. Он неопределенно махнул рукой.

– Ах, да мы все знали твою мать, правда же, Род?

Роджер Мур, лучший друг Майка Кейна, воодушевился, чувствуя, что они одержали вверх.

– Конечно. И отца тоже. Дик Беннет в какой-то мере был для нас первопроходцем. Знаешь, эти рабочие пареньки бывают непревзойденными актерами. – Сказанного было достаточно. Это значило: «Не пытайся подмять нас. Твоя мать, может, и была княжной, но старикан был плебеем».

Майк Кейн постарался нанести последний удар:

– Кстати – ты можешь даже не помнить этого, Джули, но я помню праздник в Челси, когда ты повздорила с матерью. Тебе, похоже, в то время не было и пятнадцати. Очаровательная женщина была твоя мать. Гранд-дама. Ее все безумно любили.

«Лью Грейды» были отмщены. Вот тебе за «жен», да и немножко за Оксфордшир.

Джули Беннет побледнела. Ее пальцы обвили шею кошки, напряженные, застывшие, с побелевшими костяшками.

– Минут через пять мы, пожалуй, начнем. – Девушка из рекламного агентства Джуди Дэвидсон почувствовала настоятельную необходимость заговорить.

Но Джули Беннет ее не услышала. Она провалилась в прошлое, в детство, которого никогда не могла забыть. Это были опасные мысли. Такие живые, такие мучительные, с такой силой терзающие ее. Годы и годы она старалась заглушить их и даже почти преуспела – если бы не вчерашний вечер, когда ее омерзительная сестра ворвалась в ее жизнь и просы́пала соль на раны. Дитя, которое жило, тогда как ее собственное погибло. Джейн, живая насмешка над ее пустой и жалкой утробой. Даже имя ее стало символом ужасной боли – отвратительного плодородия ее матери, бессердечного предательства отца, того смутного далекого дня, когда душа ее отделилась от тела, когда из нее извлекли ее мертвое дитя и, чтобы сохранить ей жизнь, отняли матку. Джули глубоко вздохнула.

– Ну как, все готовы? Я позову вас через пару минут, мисс Беннет. – Помощник режиссера говорила с профессиональной доброжелательностью. – Мисс Беннет, вы готовы?

– Что? Ах да, ну конечно. – Джули поднялась, встряхнувшись, кошка спрыгнула с ее колен. Взглянув быстро в зеркало, проверяя, все ли в порядке, Джули не увидела того, что бросилось в глаза другим. Не увидела почти прелестного лица с чудесными громадными глазами, гордого подбородка, копны сияющих волос, которые Видал Сассун тщетно пытался заполучить для своей рекламы. Она не видела пышной груди, которой можно было вскормить всю Америку, не видела ровной белой клавиатуры зубов, широкой, как рукава Миссисипи, бедер и подобных судоходным рекам ног. Не видела роскошной одежды – жакета леопардовой расцветки с широченными плечами, обтягивающих фигуру черных брюк, немыслимой величины браслетов, переливающихся золотых туфелек. Вместо всего этого она видела крошечную потерявшуюся девочку – до краев полную любви к сладкоголосому кумиру своего детства, до отказа набитую ненавистью к женщине, убившей его. Она видела ребенка, не по-детски затерянного в воображаемом мире, заваленного подарками, которые должны были заполнить ее одиночество.

Джули заметила блеснувшие в глазах слезы и немедленно услышала твердый, встряхнувший ее голос. Ледяной, как и ее мертвое сердце, его призыв эхом отдался в обширных пустых комнатах разрушенного дворца, где на задворках ютились ее чувства. «Жить, жить, жить», – взывал он. «Выигрывать, выигрывать, выигрывать».

Она отвернулась от зеркала – быстро, решительно, контролируя себя сильнее, чем обычно, и распространившаяся вокруг нее аура отражала произошедшие в ней изменения. Выразительные брови Майка Кейна взлетели вверх, приподнялись и надбровные дуги у Роджера Мура. Джули – не будучи кинозвездой – первой должна была предстать перед телекамерой. Майку и Роджеру оставалось дожидаться, но оба знали, что лучше не связываться. Не с Мерфи – тот был сущим котенком, – а с куда более серьезным представителем семейства кошачьих, которая величавой поступью только что покинула комнату.

Далекая волна аплодисментов вынесла Джули на сцену и настроила на решительные действия. Прошли те времена, когда ее это заводило, но и расслабляться она себе не позволяла. Для такого пугливого, уклончивого зверя, каким была непосредственность, это было равносильно смертельному поцелую. Но то, что смотрелось в свеженькой дебютантке, только что спрыгнувшей с кровати режиссера, совершенно не подходило для королевы крутых романов, которая предположительно все уже перевидала и перечувствовала. Но излишнее спокойствие было еще хуже. Телеинтервью грозило развалиться как плохо выдержанное суфле, под прессом монотонности прежде виденного, раздражающей новизны и ужасающей скуки. К счастью, Мерф был «штучным товаром», а не частью немыслимой китайской пытки водой, известной под названием «книжное турне», когда в один обычный день втискивали три радиовстречи, пару интервью для прессы и телезапись, которая становилась серединкой для сандвича, состоящего из перелетов в Чикаго из Кливленда.

Она чмокнула Мерфи – ах какие старинные друзья – и уставилась ему прямо в глаза. Камера двигалась так, что это означало гипнотизировать взглядом телеаудиторию – людей в четырех миллионах домов Америки, с которой она беседовала.

Мерф, сладкий, как швейцарский молочный шоколад, облокотился о знаменитый стеклянный столик и приготовился начать свое грандиозное интервью.

– Ну, Джули Беннет. Сколько там у тебя сейчас книг? Тридцать миллионов? Сорок миллионов?

– Ты хочешь сказать – в одной только Канаде? – Джули позволила своим глазам выразить улыбку, и ее голос – теплый, с английским произношением, насмешливый – разыграл самовлюбленность, которой – и это знала вся сидящая перед экраном Америка – у нее не было.

Мерф позволил своему веснушчатому и будто опаленному солнцем лицу распуститься в улыбку, обращенную к американскому обывателю.

– Нет, правда, Джули, продает ли сейчас кто-нибудь больше книг, чем ты?

– Всего один, Мерф, всего один, пожалуй, он мне соперник.

– Стивен Кинг? Миченер?

– Миченер – это уже близко.

– Ну кто? Я сдаюсь!

На щеках у Джули выступили ямочки. Откинув пышные волосы, мелькнув запястьями, она овеяла Мерфа ветерком легкого вздоха.

И ткнула пальцем в потолок.

– Тот, кто живет наверху.

Мерф наконец догадался.

– Библия! Да, благодарение Богу, великая книга пока еще опережает тебя по тиражу, – он подергал себя за кончик носа, затем обхватил ладонью свой подбородок мультимиллионера и сжал его, а его голубые глаза прямо-таки лучились искренностью.

– Мне-то не за что его благодарить, но уж не хочешь ли ты сказать, что мои книги недостаточно хороши? – Она шутливо погрозила пальцем телезвезде.

Затем наступил черед милой болтовни. Голос Мерфа лился в плавной беседе – медово-сладкий и гладкий, как лед. Боже, что за загар! Наверное, ты только вернулся с Палм-Бис-Поло после нескольких дней с Евой.

– Так сколько лет прошло после выхода «Женщины-ребенка»? Это был выдающийся роман-дебют. И в то время, как ты его писала, тебе было всего двадцать? – Мерф перестарался с изъявлением восхищения и удивления. Скорее всего он думал при этом о чем-то совершенно постороннем, например, как гениально с его стороны продать свою компанию «Кока-Коле».

Джули вдруг захотелось узнать, кто протирает стекло стола до такого блеска. Может быть, его показывают в рекламных паузах? Пальцы Мерфа бегали по всей поверхности стола, будто на нем растекались растаявшие от жары шоколадные конфеты.

Джули постаралась сосредоточиться. У нее было заготовлено полдюжины ответов на случай, если речь заходит о «Женщине-ребенке», и все они экспромтом скатывались с языка без участия извилин. Но Джули была неплохим профессором, чтобы разобраться, что тут к чему и какие таятся опасности в изменчивых умах. Сейчас ничто не могло бы остановить разогнавшийся локомотив ее изданий, но однажды – не сегодня, так завтра – она достигнет вершины. Мода переменится, и ищущий палец ткнет в другого автора, способного раздуть стынущий костер фантазии. Поначалу плавное падение вниз постепенно начнет убыстряться, пока ее карьера вовсе не съедет к подножию некогда высокой горы, к пропасти краха и жуткой пучине забвения. Для того, кто взлетел в небеса, дыша разреженным воздухом суперславы, низвержение с пьедестала будет наполнено горечью.

Итак, она постаралась подумать над вопросом, даже скорее почувствовать его. Труда это не составляло. «Женщина-ребенок» стала для нее роковой попыткой избавиться от теней собственного прошлого – кошмарных призраков, которые скользили и кружились в мерзопакости, источали яд и отравляли жизнь, а их зловоние испарялось, разрушая ее мир. И вот теперь ее сестра Джейн вновь вернула их к жизни.

– Да, мне было двадцать, когда я написала «Женщину-ребенка», и, разумеется, это роман о поклонении и обожании, о противоречивых требованиях детства, об измене.

– Ты была очень близка с отцом – актером шекспировского театра Ричардом Беннетом. Скажи, а Фредерик, герой романа, – это его прототип?

Мерф уже давно припас этот вопрос для пущего эффекта, а может, это ему посоветовал кто-либо из консультантов. Девочки и их чувства к отцам – это хорошо воздействует на домохозяек, его непременных зрительниц, тех, кто покупает книги Беннет с безрассудством, граничащим с одержимостью. Джули закусила нижнюю губу; глаза ее наполнились слезами по приказу, словно нажимая на психологический спусковой крючок, слова вызывали духов из страны ее сердца.

– Да, Фредерик – это, конечно, папочка. Я думаю, читатели определили это по боли, поняли, что она самая настоящая.

Слеза сама выползла наружу, и Мерф ощутил, как шевельнулся рейтинг, как ощутимо пополз он вверх. Слезы, обнаженные эмоции, горе на публику – для телеаудитории это было вином и хлебом. Мерф хищно взирал на Джули, а она – на него. Следует ли ему пойти дальше? Раньше он не пробовал. Но ведь избранные иногда отваживаются. Мерф подергал галстук с видом, ясно говорившим, что сейчас он совершит бросок. Джули насторожилась.

– В «Женщине-ребенке» описывается физическая близость Фредерика с дочерью, отношения, которые и предопределили его самоубийство. Как у тебя возникла эта идея?

Лицо Джули было сейчас не видно на экране, камеры сосредоточились только на ее дрожащих губах. В ее мозгу вспыхнули цифры. Только Фил продает больше книг, чем Мерф. Только Донахью и Агронски входили в большое число домов. Только «Час» и «П. М.»[4] были популярнее. Она облизала безмолвные губы, пересохшие от свершающейся драмы.

Инцест. Сенсация. Не в этот ли миг прозвучит признание впервые на всю Америку? Телевизионщики услышат его. Сидя на толстых задницах и хлопая в ладоши, глядя, как «Эм энд Эм» обставляет «Звезду», «Экзаменатора» и «Справочник», ничего, собственно, не делая, лишь наведя камеры на доброго старину Мерфа.

– Роман «Женщина-ребенок» автобиографичен…

Мерф и Америка придвинулись ближе.

– Да и все первые главы романа в какой-то степени. И я не собираюсь отрицать, что обожала своего отца…

Мерф в безмолвной мольбе протянул руки, его лицо стало погребально-серьезным. Если Джули Беннет пошла на это, ей непременно следует вернуться сюда на следующей неделе. Для писателя – пусть это даже Джули Беннет – этот день был обретением Грааля.

– Но, разумеется, любовные сцены между отцом и дочерью рождены моим воображением. Это вымысел, если хотите. Фрейдисты называют это комплексом Электры, что соответствует мужскому эдипову комплексу.

– Это очень интересно, – солгал Мерф. Почти близко. Ну, еще попытка. – Сделаем перерыв, но потом снова вернемся, – сказал он, подперев голову рукой и повернувшись к камере, чтобы послать своим зрителям ободрительную волшебную улыбку, которая поддержала бы их во время рекламной паузы.

Когда красные огоньки в студии вспыхнули, означая перерыв, он повернулся к Джули.

– Над чем ты сейчас работаешь? Ведь это сложно – превзойти бестселлер «Грехи отцов».

Комплексы Электры и совершающие инцест отцы уже стали прошлым. Эти две звезды были подлинными профессионалами. Джули разменивалась на книги, Мерф склюнул время рекламы, и теперь было время техники заставить Америку забыть о предыдущем сюжете.

– Слушай, Мерф, книга, которую я пишу сейчас, поверь мне, будет первым гениальным произведением среди рыночной литературы. Обещаю тебе.

– Побереги это, Джули, прибереги для следующего сюжета.

– Ни в коем случае. Публике этого знать пока не надо, но я не возражаю, чтобы ты был в курсе.

– Ну-ну.

Джули на долю секунды продлила паузу.

– Продолжение «Унесенных ветром».

Он казался по-настоящему удивленным.

– Но как ты можешь? А права Маргарет Митчелл?

– Я связалась с ними через Макмиллана. Купила права на продолжение сюжета и использование тех же персонажей. Я собираюсь назвать это «Завтра будет новый день», Скарлетт возвращает Ретта. Что ты об этом думаешь?

– Думаю, что тебе следует рассказать мне об этом в следующем интервью.

– Не могу, Мерф. Контракты и все такое. Адвокаты говорят, что пока мне все следует держать в тайне. Только представь, что начнется, если за это уцепятся студии. Они разорвут оригинал в клочья.

– Ну, все же это прекрасная затея, Джули. Они с тебя что-нибудь содрали?

– Три с половиной процента.

– Ух ты! С одной книги ты не расплатишься, Джули.

– Доходы от издания в твердой обложке должны все окупить с лихвой. По крайней мере, так сказал Морт.

– Морт знает. – Суперагент Морт Дженклоу (Даниэла Стил, Юдит Кранц, Барбара Тэйлор Брэдфорд) в самом деле знал.

– Ты уже начала писать?

– Давно. Ты включишь меня в турне?

– Нет ничего невозможного. Поговори с правлением, скажи им, что я сказал «да». Ну ладно, за работу.

После того как Джули наполнила мир «Грехами отцов», тем самым продав еще сотню тысяч экземпляров, с темой Джеймса Бонда на экране возник Роджер Мур, выглядящий уместно взволнованным, традиционно суровым и совершенно лишенным вычурности. Он говорил о Бонде, и о Тимоти Далтоне, и о разочарованных Бондах, о том, был или не был он Бондом, что он думает о Бонде, и о том, как ощущаешь себя в амплуа Бонда. Обнаружилось, что быть Бондом весьма приятно, потому что это значило быть несметно богатым и делать все то, что ему так нравилось делать, то есть выращивать на собственных виноградниках виноград, попивать восхитительный кальвадос и проводить много-много времени с горячо любимой семьей.

Потом, удобно устроившись на полумесяце софы, к нему присоединился Майк Кейн, увлекательно толковавший о разнице между англичанами и американцами, о том, как ему никогда не удавалось сколотить столько денег, чтобы не испытывать временных финансовых затруднений, и о том, как славный парнишка-кокни достиг тех жизненных высот, на которых его привыкли наблюдать.

Мерф спросил, не хотел бы Майк стать Бондом, и вокруг этого возникло маленькое затруднение. Потом Майк упомянул, что вот у Джули отец был замечательным актером, но это было еще тогда, когда дела не приняли такой скверный оборот.

– Разумеется, папа был настоящим актером.

Зрители захотели прояснить этот крик души, потому что терпеть не могли путаницы.

Роджер Мур стойко выдержал критику.

– Да, это точно.

Но Майк Кейн, претендовавший, в отличие от своего друга, на лавры артиста, не смог устоять.

– Ты так говоришь, Джули, словно не знаешь, как ограничен мир шекспировского театра и как стараются играющие Шекспира актеры хоть немного расширить свои творческие горизонты. Они едут сюда, живут страдая, но снимаются хотя бы в нескольких кинолентах. – Это прозвучало красноречиво, но не милосердно.

– И посмотри, что с ними происходит, – вспылила Джули. – Ты только вспомни Бартона в «Изгоняющем дьявола-2» или Лоренса Оливье в ленте Гарольда Роббинса в роли автомобильного магната. – Каждое ее слово было наполнено презрением. – Нет, коварным папа никогда не был.

– Полегче, Джули. Ты англичанка, а здесь ты лишь пристраиваешь свои книги. – Роджер Мур не мог спустить этого.

Джули проглотила наживку.

– Но я не англичанка. Я гражданка Америки и являюсь ею уже четырнадцать лет. – Немногие знали об этом.

Яростная решимость кипела в голосе Джули. Господи, да если бы она только могла заставить отца совершить то, о чем говорил Майк Кейн. Если бы только она сумела вырвать его тогда из рук своей матери и из паршивых челюстей захудалого старого мира, чтобы дать ему возможность возродиться здесь. Что за радость была бы видеть его блистательного, прославленного под лучами восходящего над Беверли-Хиллз солнца.

– Я и не знал, что ты натурализована, Джули. Что же заставило тебя решиться на этот шаг? – Мерф попытался разрядить тикающую мину. Он не был Донахью и не любил перекрестного огня.

Джули почувствовала теплые волны, осознав, что она, говоря метафорически, оказалась в центре событий. Не так уж плохо для сидящей на краешке софы писательницы, если двое других – признанные звезды кино.

Она подалась вперед и произнесла слова, идущие прямо от сердца в камеру:

– Я люблю Америку, потому что все происходит здесь. Потому что здесь люди не боятся надеяться, быть оптимистами и мечтать. Здесь нет места пессимизму, здесь не аплодируют цинизму, здесь не швыряют камнями в плывущие лодки. Америка – это страна, где любовь не считается наивностью, слезы – проявлением слабости, а желание изменить свое положение – ниспровержением основ. И я люблю эту страну, когда просыпаюсь, я люблю ее, когда ложусь спасть, и я люблю ее всегда.

Ей хлопали целых двадцать секунд, потому что знали, что все это – правда. Джули не помнила, чтобы подобное случалось со зрителями в программе Мерфа прежде. Так что почти все было теперь в порядке. Почти, но не все. Еще оставалась Джейн.

Две крупных слезы катились неровными дорожками по бледным щекам Джейн. Она сидела на полу, прислонившись к беленой стене, сжав руками голову и пытаясь прочистить свои мысли. Она ощущала себя К. – героем Кафки, безвинно заброшенным в темные пучины кошмара, а почему – никак не могла понять. В камере было темно, но какой-то отдаленный шум терзал ее голову, из которой выпотрошили все мысли, вытеснили разум.

Что такое говорил ей этот ужасный человек? Она была так измучена жарой, так устала и так была испугана, но все же попыталась сосредоточиться, глядя на него и слушая его вопросы с затуманенными слезами и страданиями глазами.

– Расскажи же, Джейн, как давно считаешь себя сестрой Джули Беннет? – Доктор Карней тихо присел на краешек кровати. Он был совсем не готов к той бурной реакции, какую вызовет его вопрос.

Словно дикая кошка, Джейн подскочила, в мгновение ока пересекла камеру и повисла на нем, колотя его кулаками и крича на пределе своего голоса:

– Вы что, не можете понять, что я вам говорю? Я и есть сестра Джули Беннет! Я всегда была ее сестрой и понятия не имею, что за безумную игру она затеяла и зачем врет! – Она сползла на пол, бессильно сжимая кулаки, не в силах сдерживать слезы.

Доктор Карней отскочил назад, словно марионетка в кукольном театре, а на его обеспокоенном лице отразилось осознание своего просчета. Глаза его сузились.

– Что ты, Джейн, не расстраивайся. Я тебя слушаю. Я слышу то, что ты говоришь. Я неправильно задал вопрос. На самом деле я хотел спросить про твое детство – про то время, когда вы росли вместе с Джули.

Он совершил ошибку новичка. Никогда нельзя отрицать иллюзию, даже предположением. Психически больные люди полностью уверены в правильности своего искаженного представления о действительности. Расспрашивать их – себе дороже. Интересен был только диагностический вопрос – было ли это шизофренией или маниакальной стадией маниакально-депрессивного синдрома. Сама иллюзорная идея казалась ему грандиозной – сестра-знаменитость; недаром девушка выглядела истощенной, скорее всего из-за суперактивности, которая сопровождает проявления маниакальной страсти. Тщательная история болезни и свидетельства тех, кто хорошо знает пациента, прояснили бы картину. Иногда клиника течения обеих болезней совпадает. Средства известны – сильные транквилизаторы, чтобы успокоить возбуждение и вместе с тем дать отдохнуть измученному телу. Впоследствии курс лечения можно изменить, давая литиум при повторных возникновениях маниакально-депрессивного синдрома шизофрении. Он нутром чувствовал, что это параноидальная шизофрения.

Джейн видела его насквозь. Господи, да он пытается приноровиться к ней. Этот кретин считает ее сумасшедшей. Она обхватила голову руками, но внутри ее клокотала и билась паника. Должен же быть какой-то выход, может же она сказать что-то такое, что убедит его в том, что она здорова. Но что? Надо успокоиться. Они думают, что она безумная, потому что безумно ведет себя ее сестра. Но разубедить их невозможно.

– Моя сестра солгала. – Она говорила медленно, отчетливо, терпеливо, как с маленьким непослушным ребенком. – И я не знаю, почему. Не могу понять. Возможно, это как-то связано с тем, что происходило еще до моего рождения, но она солгала, и вот почему я здесь. Только поэтому.

Доктор Карней прижал кончики обоих указательных пальцев к плотно сжатому рту, что означало: он глубоко задумался.

– Ну хорошо, Джейн, обсудим эту возможность. Представим себе, что твоя «сестра» имеет против тебя зуб. Не было ли ей отчего-то настолько неприятно видеть тебя, что она приказала вышвырнуть тебя из дому? Согласись, позволить полиции арестовать сестру – это уж чересчур? Ты согласна?

Джейн сделала шажок в его сторону: ей было куда легче двигаться, чем заставить себя стоять спокойно.

– Боже мой, Боже! Как вы не можете понять! Я не знаю. Не знаю!

Он надеялся, что в его голосе слышна твердость:

– Джейн, я хочу, чтобы ты мне верила и позволила сделать укольчик, просто чтобы успокоиться. Думаю, мы поместим тебя в больницу на несколько дней, просто отдохнуть. Нет, правда, тебе следует доверять мне. Для твоей же пользы.

– Нет! – вскрикнула Джейн.

Доктор Карней поднялся. Иногда бунтовщиков нужно подавлять силой.

– Джейн, боюсь, мне придется настоять на том, чтобы ты приняла врачебную помощь. Для твоей же пользы.

– Я не хочу укол… мне не нужно никакой помощи… Я просто устала, и я совсем одна, я… – Джейн простирала руки в мольбе. – Пожалуйста, поверьте мне… пожалуйста…

Он быстро пошел к двери.

– Офицер! – И через секунду вышел.

В помещении полицейского участка, вне стен камеры он был спокоен и деловит.

– Слушай, Фред, – обратился он к сержанту, – это случай параноидальной шизофрении, пациентка слишком возбуждена. Нужно препроводить ее в клинику Паттона в Сан-Бернардино или в больницу «Метрополитен» в Лос-Анджелесе, но прежде я бы хотел ввести немного торазина. Есть ли у тебя парочка сильных офицеров – лучше женщин, чтобы подержать ее?

– Да я с удовольствием. И Фрицци тоже. Сейчас схожу за ней, – раздался голос позади него.

Карней обернулся, чтобы взглянуть на женщину с погонами полицейского. Если бы не уложенные волосы, она напоминала бы борца-тяжеловеса. Фрицци вряд ли бы понадобилась. Одна женщина-гора отправилась на ее поиски, пока доктор Карней наполнял шприц двумястами миллиграммами торазина.

Фрицци была совсем не похожа на свою подругу. Она была меньше, аккуратнее, с короткой стрижкой и почти симпатичной. Карней надеялся, что пациентка, для ее же блага, не станет слишком буйствовать, но по блестящим глазам изготовившихся к борьбе женщин понял, что они не разделяют его мнения. Очаровательная девушка в камере предварительного заключения не ускользнула незамеченной от их глаз.

– Куда будем колоть, доктор? – Голос Фрицци, как и ее наружность, был по-женски мягким.

– В ягодицу, верхний правый квадрат.

– На ней джинсы, – добавила вторая женщина. – Придется побороться, чтобы стянуть их! – Впрочем, перспектива предстоящей борьбы, судя по ее голосу, не отпугивала.

Джейн отпрянула, когда жутковатое трио приблизилось к ней. Вот оно, начинается!

– Джейн, тебе нужно немного спустить джинсы и трусики. Это займет всего секунду… маленький укольчик, и все.

Увидев иглу, Джейн кинулась на них, ужас перед тем, что ждет ее, придал силы ее изнемогающему телу. Но, конечно же, это было бесполезно.

Фрицци подпрыгнула под девушку так, что ее мощное плечо оказалось у Джейн под бедром. В следующее мгновение тело Джейн выгнулось дугой – и обмякло в медвежьих объятиях громадины в форме полицейского.

Джейн застонала, почувствовав, как с нее стянули трусики и кольнули иглой.

Это был стон приговоренного. Беспомощную, лишенную надежд, несчастную Джейн заставили опуститься на дно забвения.

7

Джули Беннет подошла к живописно задрапированному окну и окинула взглядом Палм-Спрингс, как ковер, расстилавшийся внизу. Она видела окрестности до Коачелла-Вэлли, до зыбкой линии гор Санта-Роза. Обычно величественная панорама поднимала ее дух. Но сегодня мерцающий блеск, простор, живая красота природы казались безжизненными и бессмысленными, как речь при получении премии.

Она отвернулась, глаза ее в отчаянии пробежали по рабочему столу. Что могла увидеть она здесь? Обычно ей нравилась эта обстановка – пустые стены, простой стол, несовременный IBM, табуреточки, на которые так хорошо опираться ногами, чтобы избежать боли в спине, столь естественной при сидячем образе жизни. Да, монастырская келья, закрытая для всего внешнего мира, – лучшее место для обдумывания слов, за каждое из которых ей платили по двадцать баксов. Но сегодня она была большей затворницей, чем монахиня в скиту, и ярость доводила ее до исступления.

Джули шлепнулась на широкую софу – обычно она не позволяла себе этого, пока не выполнит дневную норму в полторы тысячи слов, – и потянулась к кошке.

– Орландо, дорогой, – прошептала она, запуская пальцы в густую ярко-рыжую шерсть. – Сегодня не могу. Не могу, дорогой мой. Быть может, никогда уже не смогу!

Орландо тикал, как часовой механизм мины. Так он изображал мурлыканье. Коту нравилось, когда ему почесывали спинку, но без задушевных бесед он вполне мог обойтись. Да, быть котом Беннет – это вам не только рыбка да мышки.

– Что же мне делать, если не пишется? А, Орландо, дорогой? Скажи же, ну что мне делать. – Пальцы Джули рассеянно поглаживали нежную пушистую шерстку. Орландо был похож на нее, он был ее частью. Он жил в одиночестве в своем кошачьем мире, равнодушно взирая на Вселенную и на населяющих ее шумных, грязных людишек.

Проклятье. Хуже всего то, что ей казалось, будто для нее такой проблемы не существует. Во всех передачах она поднимала эту тему, но сейчас, столкнувшись с действительностью, поняла, сколь обманчиво простой была ее теория. Муки творчества, помпезно провозглашала она, считая это болезнью неопытных новичков, полагающих, что в писательском ремесле все просто. Эти люди считали себя «художниками» и верили: чтобы писать книги, нужно творческое вдохновение, участие души, а трудовые усилия, напряжение воли тут ни при чем. Чепуха! Дело вовсе не в том, чтобы уловить колебание тона некой мистической мелодии или поток звездного света, проливавшегося в воображении. Нет, вместо этого были кровь, пот, слезы и каторжный труд, и если слова не приходят, сиди и жди, когда они придут.

Но не слишком ли много теории? Отчего же вдруг она ощутила, что ее перспективы как писателя столь же неуловимы, как промельк ящерицы на горной тропе? Однако сомнений не оставалось. Запасы таланта иссякли. Ливневый запас творчества, который вознес ее в верхние эшелоны плутократии, пересох, как пески пустыни. Мир так никогда и не узнает, что случилось со Скарлетт или что произошло с Реттом, потому что она, Джули Беннет, вышла в тираж. Истощенная, опустошенная, безвольная, такая же никчемная и отвратительная, как использованный презерватив, вышвырнутый на обочину.

– Знаешь, кто сделал это со мной, дорогуша?

Орландо яростно затикал.

– Джейн, кисуля. Моя сестренка Джейн. – Пальцы Беннет сжались, поглаживание теперь уже не было нежным. Скорее стало болезненным, чем приятным. Орландо нервно заворочался. Эти признаки он хорошо знал.

– Какое право она имела приезжать сюда! В мою пустыню. Это мое место. Моя страна. И всегда была моею. Они приняла меня и сделала из меня что-то. И папа здесь кем-то да стал бы.

Слезы застыли в ее глазах. Слишком хорошо она все это помнила. Комнатенку на Сансете. Для многих это было концом пути, последней остановкой перед окончательным падением на самое дно в этом мишурном городе. Сансет никогда не был настоящим Голливудом – грязный, яркий, живой, как «Тропикана» в Санта-Монике, где останавливались рок-группы, или традиционная автостанция «Хайлендз» на Голливудском бульваре, овеянная даже некой романтикой. Сансет был общеизвестным дном для опустившихся людей, находящихся на волосок от гибели, для тех, кто не способен был или не желал прочесть объявление на стене и боялся прочесть приговор неудачнику в понимающих глазах родных и друзей, когда их лодку медленно прибивало к берегу.

Но у Джули Беннет все сложилось по-другому. Это было для нее началом, первой ступенью к исполнению заветных мечтаний, настолько фантастичных, что они превосходили самые смелые мечты обитателей мотеля «Сансет». Каждое утро, дрейфуя в море бразильского кофе, она лупила до изнеможения по древней машинке в мрачной грязной комнатке – дворце ее творчества. Роман «Женщина-ребенок» писался сам собой, как школьное сочинение, и, когда кипа машинописных страничек немного выросла, Джули уже знала, что это шедевр. Она знала, что все уже ждут ее партизанской вылазки против семьи, ждут ее манускрипта и готовы плакать, мечтать вместе с ней, умереть вместе с ней, сидя в своих квартирах, наполненных преступными влечениями.

Вокруг нее, пока она закладывала фундамент своего феномена, слышалась музыка жизненного краха. Следы от затушенных сигарет на столике у кровати, неизвестного происхождения пятна на некогда пушистом, а теперь истоптанном бежевом ковре, занавески, которыми чистили ботинки. Через мутное окно она глядела на тридцатифутовый, похожий на гигантскую почку, бассейн, и мысленным взором видела, как пена сбивается у края старой фильтровальной системы. Там, где виднелось дно сквозь напластования опавших листьев, паутины и обрывков газет, штукатурка растекалась и отслоилась в торжественной мозаике распада. Она мрачно осознавала: в то время как пальцы ее стучат по клавишам машинки, создавая литературную бомбу, ее окружают обломки человеческих крушений – толстая проститутка, потевшая в искусственной шубке по моде начала семидесятых, в широченном головном уборе, достающем до края воротника «под леопарда»; занимающийся бодибилдингом гей, блестящий от пота, его маленькие накачанные мышцы, кругленькие, аккуратненькие, подрагивали, когда он, затаив дыхание, пролистывал журнал «Пипл»; грязный араб, куда более толстый, чем проститутка, изучающе разглядывал ее, ковыряя в носу.

Для этих людей Сансет был словно вспышки Дантова «Ада», но для Джули этот закат символизировал восход солнца славы в великолепной стране, ставшей ее новым домом.

И вот теперь прошлое дотянулось до нее своей длинной рукой. Девушка, которой могли позавидовать даже ангелы, явилась из туманного, сырого, далекого отечества, чтобы мучить и досаждать ей и низвергнуть ее мир.

– Но мы не позволим ей лезть к нам, правда, Орландо? Мы найдем на нее управу, верно? Ведь мы-то знаем, кто она такая, да, Орландо? Это мама, она – мама. Она – мама.

Джули Беннет вскочила на ноги с диким взглядом, и рыжий перс Орландо отлетел прочь. Как ракета, отделившаяся от земли, этот оранжевый мяч вышел на орбиту.

Джули Беннет бросилась к пишущей машинке. На странице умещалось почти две сотни слов. Четыре тысячи по текущему рыночному курсу. Она сгребла ни в чем не повинную бумагу с машинки и, скомкав ее, швырнула об стену.

Проклятье. Проклятье. ПРОКЛЯТЬЕ!

Ей нужен был кто-нибудь, на ком можно сорвать зло. Где же этот чертов Билли? Почти наверняка в студии, в это-то время суток? Работает, если можно так назвать то, что делают бесталанные художники. Но была слабая надежда, что он может быть в бассейне. Очень слабая.

Она подошла в заднему окну и взглянула на бассейн. Отлично. Именно там он и есть. Его пропорциональное тело вытянулось под лучами полуденного солнца в мире и гармонии с пустынным миром.

Джули Беннет ощутила прилив сил, она поспешно выскочила из комнаты и сбежала по мраморным ступенькам к бассейну.

– Значит, художник отдыхает.

Слово «художник» было ее настоящим фонетическим изобретением, оно содержало и насмешку, и снисхождение, и легкий сарказм, и щедрую порцию застарелого отвращения.

Билли Бингэм взглянул на нее с пляжного лежака, кротко принимая своего потенциального мучителя.

– Чего это ты лежишь на открытом солнце? С твоим-то образованием должно бы знать, что меланома вовсе не столь симпатична, чтобы прельщать девчонок в баре. – Джули плюхнулась в тень большого бежевого зонта со спицами красного дерева, безжалостно накручивая обороты своей озлобленности. Как и всегда, Билли выглядел как воплощение самой дикой грезы: его мощное худое тело блестело, как новенькая монетка – он натерся маслом «Джонсон беби». Она подавила в себе желание и постаралась охладить его чашей ядовитой злобы:

– Ты успел за ночь забыть, как разговаривают, да, Билли? Я знаю, что тебе и всегда-то трудно подбирать слова, но уж пару слов ты бы мог связать, чтобы у меня хоть иллюзия была, что я с кем-то беседую.

– Что ты хочешь, чтобы я сказал, Джули? Что я дурак? Что я лентяй? Что я мямля? Говорю нечленораздельно? – У него был утомленный голос. Он знал все, что за этим последует.

Джули Беннет с восторгом ступила на тропу войны.

– «Нечленораздельно»? Ах, мой Боже, ты, кажется, открывал словарь. Или это была та книга, что я дала тебе – «Как приумножить силу Слова»? Господь всемогущий, ты даже правильно произнес его.

– Слова не единственный способ общения, Джули. Ты иногда забываешь об этом. Все из-за твоего бумагомарания.

– Ах, ну конечно! Вот глас юного хиппи. Ты, я думаю, общаешься посредством космических волн, или с помощью магической ауры, или еще каким-то немыслимым образом. Господи, до чего же бывают неоригинальны молодые люди. Только потому, что короткие юбочки вышли из моды, вы полагаете, что вам открылась вся мировая метафизика. Я думаю, что ты тут все бы сокрушил, раздайся столь любезные твоему сердцу звуки песни «Одинокие сердца сержанта Пеппера». Вы готовы послать к черту серьезные испытания и схватиться за наркотики. Господи, вот уж с души воротит. И к тому же не забывай, что мое «бумагомарание», как грубо ты это называешь, позволяет тебе малевать твои дурацкие картинки.

Триумф звучал в ее голосе при последних словах. Все предыдущее было лишь легкими булавочными уколами. Но грубость, касающаяся полотен Билли, могла привести к настоящей крови. Она откинулась в кресле, выжидая.

Билли старался сохранить спокойствие. Хуже она ничего не могла придумать. Искусство было для него все – прошлое, настоящее и будущее, и только ради своего искусства готов он был терпеть Джули Беннет. Разумеется, он ее ненавидел. И если бы его спросили, он сказал бы, что ее призвание – преступление.

Ее проворный ум вечно искал человеческие слабости, чтобы посмеяться над ними, а отравленное жало ее языка не упускало ни единой возможности, чтобы пощекотать его нервные окончания. Она жила, чтобы распоряжаться и уничтожать всех и вся, кто сдавался на ее милость. Но, что еще хуже – слишком многие подчинялись ее власти. Сам Билли отчаянно боролся с этим, но петля была уже туго затянута. Липкий и сладкий аромат денег, влияние в мире искусства, открытый сезам среди закрытых тайников богатого воображения. Для каждого что-нибудь да было припасено в «Аладдиновой пещере» Беннет – в этом и таилась беда. Билли хотел многого, очень многого.

Один материальный успех его не прельщал, хотя это был способ существовать на свой счет. Но он жаждал признания. Настоящего, потрясающего признания, чтобы знатоки преклонялись, расшаркивались и раболепствовали перед его гениальностью – а он знал, что обладает ею. Странное это было знание. Он чувствовал в себе достаточно силы, чтобы двигать горами, но при этом ощущал черные провалы в душе, когда другие не могли увидеть того, что видел он один. Когда картина расцветала на полотне, он чувствовал нечто похожее на любовное влечение. Сила распирала его, плясала, кружила внутри его и наполняла небывалой радостью при виде сочетаний красок и оживших форм.

Позже он с изумлением смотрел на то, что создал, что властно захватывало его. Глаза Билли наполнялись слезами, когда луч солнца падал на полотно, как бы убеждая его, что он нашел путь к сердцам людей – прикосновение любви и надежды. Тогда и только тогда он мог изгнать призраков сомнений, которые столь коварно высмеивали его притязания, вышучивали его гордость и издевались над его пламенной верой в собственные силы.

Эти демоны навеки поселились в безжалостном рту Джули Беннет. С утра до ночи она выискивала поводы побольнее уязвить его, в ее арсенале каких только видов оружия не было: слабая похвала, черный юмор, жестокие поношения. Но при этом она была важнейшим источником существования его искусства. В тени ее презрения он не мог предаваться праздности. Желание доказать ей, что она заблуждается, заводило его, да к тому же только она могла предоставить ему уединенную роскошную мастерскую у подножия гор.

– Ну? – спросила Джули, едва скрывая звучавшее в ее голосе разочарование. Она сцапала искусство, но искры таяли.

– Ну что? – спросил Билли Бингэм, прикидывая, как бы ему уклониться, надев наушники и постаравшись поймать что-нибудь по желтому водонепроницаемому «Сони». Но Джули Беннет не могла позволить, чтобы ее игнорировали. В качестве компромисса Билли перевернулся на другой бок под палящим тропическим солнцем и оказался к ней спиной. Низкое и жгучее солнце пустыни вонзило ножи в его опаленную кожу. Ну и пусть это считается вредным. Ему было только двадцать два, и все болезни лежали за много миль впереди, в чужой стране под названием «будущее». А сейчас ему нравилось жариться на солнцепеке и наблюдать за пиршеством света – прекрасная оборона против искусительницы Беннет.

– Ну а что ты думаешь о своем новом «Судзуки»?

Это было умно. Джули без усилий переключилась со своей атаки. Помимо живописи, только мотоциклы могли возбудить его. Напоминание о сверкающем с иголочки «Судзуки Интрудер» наверняка способно развернуть его обратно на лежаке. Хромированный, со стройными, гладкими линиями, со ставшими с конца шестидесятых частью его дизайна «клыками».

Джули постаралась произнести свой вопрос как можно кокетливее – явный сигнал того, что у нее на уме не война, а любовь, вернее секс, а не любовь.

– Мне он правда очень нравится, Джули. Ты же знаешь.

– А что думают о нем все эти безумные мотоциклисты и девочки с побережья? Если они, конечно, способны думать.

– Он всем нравится, Джули. Это классный мотоцикл. – Голос у Билли был терпеливый и подозрительный.

– Может, ты собираешься меня как-нибудь отблагодарить?

– Я поблагодарил тебя, Джули.

– Я хочу сказать: должным образом.

Билли поежился. Он терпеть не мог, когда Джули начинала говорить как испорченная девочка. И не ответил.

Джули почувствовала, что вновь начинает закипать. Почему это она должна заботиться об этом парне? Почему она находит его таким неотразимо привлекательным? Психоаналитик уж, наверное, нашел бы какой-нибудь ответ. Неужели все из-за того, что она потеряла своего ребенка? Билли в самом деле годится ей в сыновья. Может, оттого, что она не могла иметь детей, она заводила их таким вот образом. Так или иначе, молоденькие мальчики превратились у нее в привычку.

Внешне Билли походил на всех остальных – юная, крепкая плоть, пикантный соус из болезненного самолюбия юности, свободного, ничем не отягощенного ума, пылкого сердца – но было и кое-что еще. У Билли было предназначение, цель, у Билли была мечта, которая не ограничивалась престижным колледжем.

Разумеется, особенным его делало искусство. Конечно, над этим можно потешаться – искусство с большой буквы! – но игнорировать трудно, очень трудно. Искусство всегда было для Джули загадкой. И в нем, и в художниках она чего-то не понимала. Но ясно было, что они, эти вздорные люди, могут все перевернуть по-своему и заставить мир смеяться над ней и ее негодным вкусом. Похоже, там не было никаких правил. Искусство нельзя было судить по меркам того, что продается, – кинобизнеса, к примеру, и это вносило неразбериху – особенно в Южной Калифорнии, где нужно иметь внешние признаки преуспевания, чтобы решить, стоит с вами разговаривать или нет.

В Англии художники всегда заставляли высший класс уважать себя. Они пребывали вне социальной структуры, в них видели нечто таинственное и странное, заслуживающее негодования и восхищения. Они были вне каст, раз и навсегда отказавшись играть в те игры, в которые играют все, – в игры классового общества. Было приятно, конечно, иметь старого Ван Дейка или Рейнолдса на стене, чтобы показать, что и в вашей семье водились деньги, или отдать пустую стену позднему Мальборо, чтобы показать, что и вы идете в ногу со временем. Но с энтузиазмом относиться к искусству и к художникам считалось наивным, и было свойственно разве что нуворишам, да к тому же изнеженным в стране, где в Итоне занимаются мужеложством и где остаток жизни проводят, изрыгая брань.

Джули почувствовала, что опять зашла в тупик. И вновь попыталась переменить тактику.

– Я подумала, что мы могли бы отправиться сегодня вечером к лорду и леди Хэнсон. Джеральдина звонила и передала тебе особое приглашение.

Билл сел. Все что угодно было предпочтительнее, чем Джули в игривом настроении. Изменение предмета беседы сигнализировало о начале любовной игры. Уж лучше отправиться к долговязому немногословному мультимиллионеру Хэнсону с его эффектной темноглазой женой.

– Ладно. Отлично. Я согласен. – Он помедлил. Что-то еще было у него на уме. Уместно ли сейчас говорить об этом? – Карлос говорил, что вчера вечером здесь случился переполох. Какая-то ненормальная заявила, что она твоя сестра.

На мгновение у Джули Беннет остановилось дыхание. На несколько минут ей удалось похоронить память о Джейн. И вот теперь Билли решил извлечь погребенное тело.

– Еще что ты слышал? – резко спросила она.

– Что явились полицейские и увезли ее. О чем можно еще было услышать!

Когда Джули вновь заговорила, ее голос звучал отдаленно, мечтательно.

– Это и была моя сестра.

– Что? – Билли рассмеялся. – Ты что, шутишь?

– Нет, я серьезно. – Джули сама не понимала, с чего на нее напала такая откровенность. Оцепенение словно обволокло ее густым туманом.

– У тебя есть сестра… и она сюда приехала… и ты заявила, что не знаешь ее… и вызвала полицию, чтобы они ее забрали. – Билли был ошарашен. Даже Джули Беннет не могла решиться на такое.

– Она не имела права являться и беспокоить меня здесь. – Голос Джули был как у обиженного ребенка, жалобный, почти плачущий, голосок расстроенной маленькой девочки.

– Полицейские ее отпустили? Где она сейчас?

– Она заявила, что сама из полиции, когда проезжала через ворота. А это уголовно наказуемо. Вот пусть ее за это и накажут.

Билли Бингэма взорвало:

– Но как ты могла… со своей собственной сестрой. Никто бы не смог… Позвони им и скажи, что произошла ошибка. Я сам позвоню. Прямо сейчас. – И он поднялся с лежака.

– Не смей!

Билли осмелился. Он подошел к ней. Есть в жизни вещи, которые стоит если не сказать, то сделать.

Он стоял перед ней, дрожа от негодования.

– Слушай, Джули. Ты унижаешь меня, ты можешь унизить кого угодно. Это часть той ночной игры, в которой мы все погрязли. Но ты не имеешь права вытворять такое со своей собственной сестрой. Это сверхъестественно. Это просто… – Он помолчал, подбирая подходящие слова, чтобы выразить свое отвращение. – Это просто… преступление.

Джули гадко усмехнулась в ответ. Жизнь, однако, полна сюрпризов. Она случайно попала в точку, ища разрядки, и вот теперь Билли Бингэм вне себя. Это очень хорошо.

Она заговорила даже на более безукоризненном английском, чем всегда:

– И что же ты, мой мальчик, намереваешься предпринять? Если я говорю, что у меня нет сестры, значит, так оно и есть. Кто это, скажи на милость, будет слушать ополоумевшего юнца? Господи, да посмотри же на себя! Ты же похож на бродяжку из Санта-Моники, пытающегося качать свои жалкие права. Только попробуй катить на меня бочку в этом городе, сразу окажешься там, где тебе самое место, – на помойке.

Английский, достойный королевы, и уличная брань Лос-Анджелеса причудливо переплелись, чтобы создать неотразимый сюр ее монолога.

Билли нечем было крыть. Мозг его лихорадочно работал. Разумеется, она права. Единственное, что он может, – это заставить Джули позвонить в полицию и все объяснить. Попытаться лезть туда самому – значит не достичь ничего и к тому же оказаться на улице или в камере. Как обычно, у Джули Беннет солидное подкрепление тяжелой артиллерией. Черт бы все это побрал! Почему она всегда побеждает? Какую сделку заключила она с дьяволом, что, доставляя всем столько боли, сама остается к ней нечувствительной?

Губы его свело гневом, он с трудом выдавливал слова:

– Знаешь что, Джули. Я думаю, ты оказала своей сестре большую услугу, запрятав ее в тюрьму. По крайней мере, пока она заперта, она в безопасности. Ты уже не можешь вредить ей. Черт знает, чего бы ты еще с ней натворила, будь она здесь.

В глазах у Джули мелькнуло беспокойство. М-м-м. А ведь он прав! Даже в тюрьме Джейн все равно остается постоянной угрозой. Далекие всполохи ее прошлого так или иначе будут мерцать поблизости, а потом проклятое прошлое и вовсе настигнет ее. И ощетинившийся местью мир Джули разрушится, кончится, придет финал вечному пиршеству. Единственно действенный способ изгнать призраки – это медленно и жестоко уничтожить сам символ ее боли. Враг должен быть рядом, чтобы можно было наблюдать за ним, манипулировать им и мучить его, а потом наконец уничтожить. Нечего ему томиться в безопасности тюремного рая.

Капитан Эндрюс? Ах, здравствуйте, капитан Эндрюс. Это Джули Беннет. Нет, все в порядке. Да, впервые после прошлогоднего бала в честь полиции. Да, это было чудесно, правда? Но придется ждать целый год. Гарантирую, в этот раз будет гораздо веселее. Ну, Фрэнк и Барбара наверняка, и Боб, кажется, тоже будет в это время в городе. Так что наберется полный дом пустынников, а для кабаре пригласим Вилли Нельсона. Да, лучше некуда. Уж собой я могу быть довольна.

Уста Беннет источали мед. Это была Джули Беннет, предназначенная для общественного употребления, обаятельная писательница, которая не дает деньгам вскружить ей голову, которая заинтересована в общении и часть денег вновь ставит на кон. Капитан Эндрюс из полиции Палм-Спрингс действительно был большим ее поклонником – и не без причины. Озабоченная личной безопасностью, писательница установила особые отношения с полицией. Если только нужно было помочь начальству с очередным званием или повышением, если только болезнь кого-либо из офицеров грозила тяжелой нуждой семье, если возникали проблемы с городским советом – Джули Беннет из кожи вон лезла, но помогала. И бал в пользу полиции – один из главных источников пополнения фонда для процветания дела полиции, включая новую кухню, сорокавосьмидюймовый широкоэкранный телевизор «Мицубиси», именные корзины с провизией на Рождество, набитые вирджинской ветчиной, засахаренными фруктами, бутылками «Черного Джонни Уокера» и шампанским «Тэттинжер» – все это находилось в ревниво оберегаемом ведении Джули Беннет. Другие знаменитые отшельники пустыни – Барбара Синатра, Ли Анненберг, Бетти Форд – предоставили устройство полицейского бала исключительно попечению Беннет. И еще никто не оставался разочарованным.

– Капитан Эндрюс, право, в это трудно поверить, но представьте, – та девушка, ну, которую вы задержали здесь, та, которая представилась офицером полиции…

– Да, Джули. – Он гордился правом называть ее по имени. – Мы не будем ее подвергать уголовной ответственности, потому что это, без сомнения, случай помешательства, скорее всего шизофрения. Доктор Карней из Эйзенхауэр-центра провел психиатрическое исследование. Кажется, он вчера осматривал ее, потому что я слышал краем уха о намерении немедленно препроводить ее в клинику Паттона, куда помещают психически ненормальных преступников. Это в Сан-Бернардино.

– Да, но самое забавное в том… что она действительно моя сестра.

– Кто она?

– Она моя сестра. Знаете, я не видела ее целых пятнадцать лет, мы совсем не общались – по семейным причинам, – да к тому же было поздно, и, сказать по правде, я пропустила парочку коктейлей, так что я просто ее не узнала.

– Вы не узнали вашу собственную сестру?

– Боюсь, что так. Я просто никак не могла ее узнать. Знаю, это звучит неправдоподобно, но было темно, а мне и в голову не пришло, что она может заявиться. Я много лет не вспоминала о ней… Честно, я просто ошиблась.

– Но в рапорте сказано, что вы отрицали, будто у вас когда-либо была сестра.

Голос Джули стал тверже тефлона.

– Ах нет. Это, должно быть, офицер что-то напутал.

– Но, Джули, мы арестовали девушку. Продержали ее здесь в камере. Сейчас доктор Карней скорее всего уже везет ее в больницу для умалишенных, до краев накачав ее Бог знает какой медицинской дрянью. Мы все по уши в дерьме – Карней из-за нарушения врачебных законов, мы из-за ложного ареста. Если девушка говорила правду и она здорова, тогда любой адвокат, который возьмется за это дело и доведет его до конца, размажет нас по стенке. Если, конечно, правда то, что вы сейчас говорите. Честно, это дело дурно пахнет.

Он начинал сердиться, при этом не забывая, с кем разговаривает. Помнила об этом и Джули Беннет.

– Ах, да брось, Сет. Не устраивай из этого трагедии. Все это не так ужасно. Не такое уж преступление совершить ошибку, и как только я переговорю с Джейн и все улажу, она не станет никого закладывать. Я могу это гарантировать. Такое случается. Счастье, что все мы друзья и знаем, как соединить усилия и выпутаться изо всякой ерунды. Ничьих чужих ушей это даже не коснется – зачем выметать сор? Все останется внутри нашей семьи.

Джули намеренно переключилась с «капитана Эндрюса» на «Сета», чтобы смягчить стальные нотки, звенящие в ее голосе. Упомянуть «чужих» было ловким тактическим ходом – все можно уладить своими силами. Это тебе не Нью-Йорк, где стенка на стенку идут истекающие кровью за человечество либералы и поголовно повязанные гомосексуализмом адвокаты, смакующие язвы жизни. Здесь Палм-Спрингс. Здесь не позволят тонкой чувствительности и сентиментальным поблажкам нарушить мир, гармонию и покой.

– Только позволь мне прояснить все до конца, чтобы уже не возвращаться ко всему этому. Значит, девушка твоя сестра, а назвалась она офицером полиции, чтобы удивить тебя, так? Это означает, что нам следует ее немедленно выпустить. Предположим, что она не предпримет ничего против тебя, хотя ты и довела ее до дурдома. Так скажи на милость, что же нам с ней делать? У нее при себе даже денег нет.

– Ну, это не проблема. Я все улажу. Пусть ее доставят ко мне в дом. Я ей растолкую, что и как, и она все забудет. Все она поймет, вы уж только привезите ее сюда, ладно?

– Скорее всего это единственное, что мне остается. Только вот не знаю, что мне сказать Карнею. Он лопнет от злости.

– А ты скажи ему правду, Сет. Расскажи ему все как есть. Я уверена, ты что-нибудь придумаешь. Ты ведь гений, Сет. Уж мне-то это известно. Именно поэтому полиция Палм-Спрингс лучшая в Калифорнии. Почему, ты думаешь, я так стараюсь для вас? Подожди немного, и ты увидишь, какой бал я закачу в этом году. Ах, кстати, надеюсь, вы с Бетти согласитесь сесть за мой столик?

– Ну, конечно. Это просто кошмар какой-то, но, я надеюсь, мы как-нибудь с этим справимся. Я обдумаю, как получше все это состряпать, а потом перезвоню и сообщу, когда тебе ее ждать.

Джули Беннет опустила телефонную трубку. Пока она разговаривала, ее лицо словно аккомпанировало всем ролям, в которые она последовательно перевоплощалась. Она была самонадеянной, она была просящей прощение «ах я, дурочка», заземленной реалисткой и слабой женщиной, благоговеющей перед всесильным мужчиной. Теперь все было закончено, и она вновь стала самой собой. Для начала ее лицо отразило мрачное удовлетворение, но постепенно из жутких темных глубин стало проявляться новое выражение. Густая черная мгла выползала из каждой поры ее лица, пока не покрыла его полностью заревом ненависти.

Она вновь схватила кота.

– Ну, Орландо. Что ты обо всем этом думаешь?

Темно-зеленые глаза, не мигая, уставились на нее.

– Поверь мамочке, дорогой мой. Веселье только начинается. Оно только начинается.

8

– Не ври мне, Джули. Ты отлично знала, кто я такая. Сейчас знаешь и знала тогда. Я приехала сюда лишь потому, что доктор не знал, куда еще меня отправить. Так что не волнуйся. Я не собираюсь разрушать твой уютный мирок. Как только я скажу тебе, какая ты сука, я тут же уберусь подальше от греха.

Джейн стояла посреди бесценного ковра, словно амазонка под одобряющим взглядом солдата с полотна Веласкеса. Бледная, с победным видом и все еще под влиянием одуряющего торазина, она продолжала дрожать от гнева.

Сидя на краешке обтянутой шелком софы, плотно сцепив руки, Джули Беннет давала ей выпустить пар. Она не ожидала, что Джейн поверит ее вранью, и оказалась права. Теперь она приготовилась рассказать правду. Джейн должна остаться с ней. Джейн должна ей поверить. Только так можно ее уничтожить.

– Ты права, Джейн, – голос был тихий, кроткий. – Бессмысленно было бы отрицать это. Я и впрямь узнала тебя. Разумеется, узнала. Но мне страшно хотелось причинить тебе неприятности. – Она помедлила, давая Джейн впитать эту новую драму нежданной откровенности. – Пожалуйста, ну, пожалуйста, постарайся понять меня.

– Ради Бога, Джули, что здесь понимать? Ты упрятала меня за решетку, ты убедила их в том, что я шизофреничка, и они до одури перекололи меня. Ты можешь все это представить? Они все равно что изнасиловали меня. Мне ввели наркотики, заперли меня с настоящими сумасшедшими, и все только из-за того, что я приехала навестить сестру, которую не видела пятнадцать лет. Что происходит с тобой, Джули? Тебе следует проконсультироваться с врачом. Ты не можешь так поступать. Те– и то так не поступают. Что же это за безумная страна?

Джейн вся дрожала от справедливого гнева, но и удивлена была тоже. Что же должно было случиться, чтобы Джули оказалась способна на такое?

Голос Джули модулировал в полном актерском диапазоне – после эмоционального взрыва это был обращенный внутрь себя доверительный монолог. Тихий, с медленно падающими словами, взволнованный, ее голос трепетал от искренности.

– Боже, как я его любила. Ты не можешь себе представить – как. Как же я любила его.

Драма усиливалась оттого, что имя горячо любимого не было названо, но всем своим существом Джейн угадала, что Джули говорит об их отце – смутной фигуре, которую она едва помнила.

– В нем была вся моя жизнь. Буквально вся. Я грезила о нем, я жила для него – чтобы он был счастлив.

Теперь посреди сцены была маленькая, покинутая девочка. И не нужно расспросов – все ради обожаемого отца. Теряя последние остатки собственной ярости, Джейн уже предощущала появление бесчувственного жестокого злодея, который, как она догадывалась, окажется злодейкой.

– Но мама не хотела, чтобы он был счастлив. Она хотела лишь обладать им. Ей нравилось делать из него этакого пуделя, который забавляет ее милых гостей. У него была возможность… здесь, со мной. Возможность воплотить все свои мечты. Здесь бы все в лепешку расшиблись ради него, только чтобы он позволил им сделать его звездой. Но он оставался там. С нею! – Лицо Джули свело гневом, лишь только она выкрикнула ненавистное слово и вскочила, превратившись из обиженного ребенка в ангела мщения.

Джейн невольно поежилась, ощущая некий страх. Неудивительно, что «Женщина-ребенок» снискала такой успех. Джули прямо у нее на глазах перевоплотилась из девочки в женщину. Но она и секунды не верила своей сестре.

– Только не говори подобной чепухи, Джули. – Джейн тоже позволила себе слегка взорваться. – Ты так говоришь об отце, как будто это был десятилетний мальчик. И только оттого, что он не захотел поехать и поселиться в Диснейленде, не стоит считать мать его тюремщиком. Мама не была ангелом, но она тоже по-своему страдала. И она получила свое на собственных похоронах. Мне кажется невыносимым, что ты не пришла, не прислала цветов, вообще ничего. Разве дочь может вести себя так? Кто вообще может так себя вести? Такое ощущение, что ты потерпела неудачу с отцом, и, на мой взгляд, это что-то болезненное.

Джули побелела, как снег. Кулаки ее налились, зрачки сузились, гнев толчками выплескивался из нее.

– Как смеешь ты рассуждать об отце! Ты даже не знала его. Он умер, когда тебе было всего пять лет! Когда эта сука убила его.

– Что ты несешь: убила? Мама никого не убивала, тем более папу. Она его любила. Она все время говорила о нем, о том, каким великолепным актером он был и как любил нас.

На лице Джули Беннет чувства сменяли друг друга, как в кадрах мультфильма. Недоверчивость сменялась первыми признаками понимания и наконец омерзения, когда она заговорила снова.

– Да, разумеется, она тебе не говорила правды. Как же она тебе объяснила? Что же такое она тебе сказала, как назвала то, что случилось? Авария? Внезапная болезнь? Нет, наверное, что-нибудь более изобретательное. Например, солнечный удар или, скажем, что его утащили пришельцы из космоса!

– Перестань говорить загадками, Джули. Что значит весь этот вздор? – Джейн уже ничего не могла поделать с тем, что роль оскорбленной добродетели ускользает прямо у нее из рук.

– Так ты хочешь знать, что произошло на самом деле? Ты сумеешь выдержать правду о нашем счастливом семействе?

– Твою версию, Джули.

– Да, мою версию этого, Джейн. Потому что мать с отцом оба мертвы, а ты была еще ребенком. Я единственная, кто живет с этой трагедией. Каждый миг каждой минуты каждого дня моей жизни.

Джули и впрямь все это чувствовала, мучилась этим, была полностью захвачена разыгрываемой ею драмой.

– Что еще за трагедия, Джули? – В тоне ее сквозило нетерпение.

– Самоубийство отца, Джейн.

– Что? – Она отступила назад, словно отброшенная этим сообщением. Полуулыбка блуждала на лице ее сестры: она была довольна произведенным эффектом. Ожесточение ее росло, она собиралась выложить свои самые заветные карты.

– Да, отец покончил с собой. Он повесился на одной из балясин из темного дуба в гостиной дома в Глочестершире. Помнишь эти балясины, Джейн? Когда я была маленькой, они казались мне такими высокими, что я думала, что за ними живет Бог. А у тебя не было таких мыслей, Джейн?

Джейн видела перед собой оживших бесов, мучивших ее сестру. Призраки стонали и причитали прямо перед ней, но Джейн молчала, потому что внутренний голос подсказывал ей, что пытка еще не закончена.

– Но почему он сделал это? Зачем он взял веревку, накинул себе на шею и удавился на одной из дубовых балясин, пока его ноги не прекратили дергаться, глаза не вылезли из орбит, а руки перестали тянуться к петле, чтобы ослабить ее?

Страшное видение заполнило тишину, чего и добивалась Джули.

– Потому что мама ушла от него. Она изменила ему. Оставила его из-за другого мужчины. А он повесился, потому что не смог этого перенести.

Слова звучали как раскаты отдаленного грома. Они не выкрикивались, нет, но для каждого были свой тон и интонация, словно в комнате звучало изгоняющее бесов заклинание.

– Это неправда, – прошептала Джейн, но в ее мольбе не было уверенности. Это, конечно, было правдой, и это столь многое объясняло. Ее мать вышла замуж за Джонни Энструтера слишком быстро после «внезапной» смерти отца. Предлог был не самым изобретательным – рак мозга. Тут Джули ошиблась. Но у Джейн уже не оставалось сомнений, что во всем другом та была до ужаса права.

Глаза матери неизменно загорались горечью, когда она рассказывала о Ричарде, она всегда отводила их, начиная говорить о его необыкновенном сценическом успехе и о его потрясающем актерском даровании. Почему-то было заметно, что ей не так уж просто вспоминать все это, но при первой же попытке Джейн расспросить ее она мягко ускользала под предлогом «жизнь продолжается» и что нет причин «казниться из-за печальных воспоминаний».

Что касается отца, то Джейн не чувствовала ничего, кроме отчаянной пустоты. Она едва помнила его. И все же она не могла проклинать свою мать. Кто посвящен в настоящую жизнь других людей? Она всегда загадочна.

Разводы случаются на каждом шагу. Заводят романы с теми, на ком вовсе не собираются жениться. Восхищаться всем этим, конечно, нельзя, но ничего необычного в этом тоже нет. И она всегда любила своего отчима Джонни Энструтера, пока они вместе с матерью не погибли в автомобильной катастрофе.

Не судите, да не судимы будете: это удобный приговор.

Джули опустилась на свою широкую софу, обхватив голову руками. Только ее рыдания раздавались теперь в комнате, сотрясая ее пышные формы.

– Она погубила его, – шептала она. – Она убила пересмешника. А он был таким красивым, таким доверчивым, таким добрым и праведным. Если бы ты его знала, Джейн, ты бы поняла, что я чувствую.

Джули взглянула сквозь пальцы. В глубине своей искренней скорби она ни на минуту не выпускала из виду свой план. Джейн опустилась перед нею. Ее смятенное прекрасное лицо давно забыло о собственной боли и сосредоточилось на муках Джули.

– А ты вылитая Софи, Джейн. Ты слишком похожа на нее! Как только я увидела тебя, я сразу вспомнила и ее, и то, что она сделала с отцом. Ты стала символом любви, убившей его. Я знаю, что это безумие, что это нелогично и лишено здравого смысла, но именно поэтому я сделала то, что сделала. Я виновата, мне стыдно, но я надеюсь и молю Бога, что в один прекрасный день ты меня простишь. – Она подавила рыдания и смахнула слезы с глаз, которые сверкали для Джонни и блестели для Мерфа. – Сможешь ли ты понять? Когда мама носила тебя, я так извелась от ревности, что, наплевав на все, связалась с одним поп-музыкантом, когда мне было всего пятнадцать. А когда ты родилась, знаешь, что они со мной сделали? Они удалили мне матку. Они сказали, что ребенок был мертв, и прибегли к операции, чтобы остановить кровотечение. Ты понимаешь, что это значит? Я стала могилой, Джейн. У меня никогда не будет детей, и поэтому я ненавижу тебя. Я не похожа на других людей. Я сама как пустыня.

Джейн перевела дух, ошеломленная услышанным. Никогда в своей жизни она не сталкивалась ни с чем столь же мощным. Захваченная чувствами Джули, она понимала, что они заслуживают не только внимания, но и сочувствия.

Рыдания усилились. Жалость к себе охватила Джули, и она разрыдалась вновь. Сквозь облитые слезами пальцы она выговаривала:

– Я всего лишь наполовину женщина. И папа мой умер с разбитым сердцем.

Этого было уже довольно. Более чем довольно для Джейн. Она бросилась к Джули, как магнитом притянутая к разбитой горем женщине, которая навредила ей, но еще больше навредила сама себе. Это была ее сестра Джули – героиня газетных статей, журнальных обзоров и полная мыслей о своей юности. Здесь, перед нею, содрогающееся от рыданий, оплакивающее себя единственное родное ее существо, ее кровь и плоть.

Она опустилась на колени и обвила руками свою сестру, крепче прижимая ее к себе.

– Ах, Джули, как это ужасно! Сколько же ты испытала! Прости меня. Я ведь не знала.

Кроткий голосок проворковал из-под ее руки:

– Ах, Джейн, простишь ли ты меня? Сможем ли мы начать все сначала?

– Да, да. Конечно же, я тебя прощаю. Конечно, да. Теперь все позади. Все хорошо.

9

Роберт Фоли видел, как повсюду роились мухи. Ни одна из них даже не утруждалась воспользоваться крылышками.

Здесь, в Индии, и без того достаточно грязи и нечистот. Вот они и ползали по всем стенам, по замызганному полу, даже по лопастям старого вентилятора на потолке, безуспешно пытающегося освежить эту парилку. Но больше всего мух копошилось в глазах ребятишек.

– Это не клиника, а печь, канализация, турецкие бани – все что угодно, но только не клиника. – В голосе Роберта Фоли было отчаяние, но и гнев, да, именно гнев на эту нищету, убожество, несправедливость всего этого.

– Но мне кажется, старина, что с деньгами мы сможем тут кое-что наладить. По крайней мере, придать всему этому более веселый вид, не будь я дядюшкой богатого племянника. – Вот уж чему нельзя было поверить, так это наличию у него богатых родственников. Чандерсава был маленький человечек в очках с типичной внешностью индуса.

Смех Фоли опроверг его предположение.

– Ни в коем случае. Ни в коем случае. Все пространство здесь – открытая клоака, я почти вижу бактерии. Выкидывать на это деньги – все равно что мочиться на стену. – Он ласково привлек к себе ребенка, взяв его за костлявое плечико, запуская пальцы в спутанные черные волосенки.

Доктор Чандерсава недоверчиво посмотрел на него. Вроде бы всегда считалось, что американцы склонны выбрасывать деньги на ветер.

– Но, доктор Фоли, ведь это Бомбей. Весь город – это одна большая клоака. Надо же с чего-то начинать. – А жестом добавил: или лучше сразу все бросить.

Роберт Фоли лишь вздохнул. Все это правда. Он пробыл в городе всего четыре дня, но они стали для него откровением. Люди кучами спали на тротуарах вдоль широких проспектов – их выбрасывали на обочину и так решали одним махом «жилищную» проблему; калеки плясали, тряслись, вдохновенно демонстрировали свои уродства перед потягивающими охлажденный шоколад туристами на балконе «Тадж-отеля»; юные проститутки – здесь несовершеннолетних не бросали за этот промысел в тюрьму – соблазняли прохожих, обитателей бессчетных лачуг на Фолклендской дороге. И над всем этим тонким, ветхим одеялом в спертом воздухе висел тошнотворно-сладковатый запах разложения: мочи, марихуаны, пряной пищи и экскрементов.

Он опять оглядел комнатенку. Достойное ли это место для денег «живой помощи»? Или лучше приберечь их для более стоящего проекта, если с этим ничего нельзя поделать. Пока загрязненная разными примесями питьевая вода не будет очищаться, дизентерия так и будет свирепствовать. Пока этих людей не накормишь, туберкулез не покинет их легкие. И пока не улучшатся условия их жизни, инфекции будут продолжать изнурять их тела. Бороться с болезнями здесь все равно что плевать против ветра.

Роберт Фоли провел рукой по своему высокому лбу, в его серо-голубых глазах мелькнуло бешенство. Решение предстояло принять самому. Боб Гельдоф лично ему поручил истратить пять миллионов долларов в этой части Индии.

Результат принятого решения может быть лишь один – кто-то выживет, другие умрут. Может быть, вот эти детишки. Он вновь бросал вызов Богу, и вновь потому, что Бог ушел от ответственности. В какое черное мгновение каких ужасных времен мог Великий Создатель предначертать картину мертвых детей? Какой мрачной божественной идее должны были служить эти страдающие дети? Был ли это шанс для жертвователей «живой помощи» проявить милосердие? Но разве сможет он, Роберт Фоли, позволить себе спокойно спать, если так легко отступится сейчас? Ну, ему есть что рассказать Богу. Он чувствовал себя отвратительно, словно его ловко провел Великий Игрок, который создал болезни, мерзости и нищету, что поселились сейчас в этой комнате.

– Не слишком приятное зрелище, да? – донесся до него извиняющийся голос Чандерсавы.

Роберт Фоли угрюмо усмехнулся, двумя пальцами приподнимая ручку сонного малыша, чьи громадные круглые глазенки свидетельствовали о страшном недоедании. Рядом с ним у двух милых крошек налицо были все признаки дистрофии, их желудки не справлялись с работой, которую назначила им природа.

– Да, доктор Чандерсава, далеко не приятное.

Наверное, дома, в Сан-Фернандо-Вэлли, уже вскрылись реки. Быстрые пенящиеся молочные реки текли меж кисельных берегов к «счастью». И каких только сладостей не приносили детишкам, живущим по тем берегам, – и грызть, и сосать, и жевать, и запивать шипучей, холодной, ароматной колой. И папа с мамой, и малыш Вилли, который уже представляет, как будет икать от такого изобилия, знать не знают об этом проклятом месте, где родители порой калечат своих детей, чтобы сбыть их для прибыльного уличного бизнеса: представления уродцев, и где пятидесятилетние мужчины выглядят как восьмидесятилетние старцы.

Доктор Чандерсава лукаво посматривал на него, а его беспокойные руки в бессильном отчаянии поглаживали ребятишек.

– Невозможно не сокрушаться, глядя на этих маленьких страдальцев, – произнес он, словно бы оправдываясь, боясь, чтобы его слова не прозвучали слишком чувствительно. Но в глазах Фоли читалась редкостная искренняя скорбь о поруганной человечности, и это было прекрасно. Индиец-доктор прожил здесь всю свою жизнь, и привычная нищета «третьего мира» вызывала у него почти равнодушное презрение. Но этот американец, родившийся в процветающей стране, где лились молочно-медовые реки, в стране надежд и сбывающихся возможностей, явно принимал все близко к сердцу, как оскорбление личного достоинства, как отвращение к людям, за которое кто-нибудь да должен был понести наказание, кто-то должен был платить. Доктор Фоли не был похож на жестокого человека, но Чандерсава не мог вспомнить, чтобы кто-нибудь был в такой ярости. Едва сдерживаемый гнев, готовый выплеснуться наружу, направлен был на того, в кого он верил и молился и которому объявлял сейчас беспощадную войну. – А у вас есть свои дети, доктор Фоли? – Разговор о собственных детях мог бы его немного успокоить. Конечно же, у него должны быть дети – у такого хорошего человека. Он же из Калифорнии, где все врачи миллионеры, потому что людям там нечего делать, кроме как день-деньской заботиться о своем здоровье. Он наверняка женат, а может, разведен. Его ставки должны быть высоки. Конечно, не самый удобный для совместной жизни человек, разве что какая-нибудь мечтательница разделит его высокие идеалы.

Роберт Фоли обернулся и взглянул на него – разом отбросив прошлое с сандвичами с огурцом и с легким пощелкиванием кожаной биты на крикетном поле в загородном клубе. С какой стати этот глупый маленький человек ставит его в тупик, напускает на себя важный вид? Он, Фоли, пересек целый континент и везде видел лишь нищету и невежество.

– Нет, у меня нет детей. Я никогда не был женат. – Он произнес это ледяным тоном. В его голосе было не только разочарование в докторе Чандерсаве и в том, что он оправдывал, в его голосе было куда более глубокое, существенное недовольство. И явная досада на самого себя.

Доктор Чандерсава умел читать между строк. Но между этих строк было слишком темное пространство. Фоли никогда не был женат, он не обзавелся потомством, и оставалось тайной – почему. Доктор смотрел на умное, чувственное лицо, на выразительные голубые глаза, орлиный нос и твердый строгий волевой подбородок. Широкие плечи, узкая талия, тело физически развитого человека, без намека на самовлюбленных холостяков, увлекающихся бодибилдингом. Нет, Фоли не был гомосексуалистом, или, как называют их американцы, геем. У него были аскетичные и мужественные черты, его тонкие длинные пальцы с профессиональным умением ощупывали детские болячки, его усталые глаза красноречиво свидетельствовали о склонности к глубоким, даже глубокомысленным занятиям в большей степени, чем об утонченной чувствительности. Но одно было совершенно очевидно. Уж если никому не удалось подцепить Роберта Фоли в Калифорнии, то это был его собственный выбор – остаться одному, и этот выбор защищал его от зари до темна, от темна до зари, пока белокурые красавицы с побережья, никогда не залетающие в Индию, гонялись за ним.

– Сколько вам нужно, доктор, чтобы эта больница заработала?

Глаза азиата блеснули.

– А какая длина у нитки четок, как мы говорим здесь? Вы понимаете, о чем я? Все зависит от того, какой результат вас интересует.

– Приемы только по утрам, – быстро заговорил Фоли. – Два доктора, пара сестер. Рентгеноаппарат и какие-нибудь приборы по диагностике и переливанию крови. Инструменты для локальных хирургических операций. Оборудование, умывальник, капельницы, мебель – и небольшой, полуокупающийся бюджет.

– С миллионом долларов мы сумеем сделать вместе что-то очень хорошее. Даже отличное.

Фоли сощурился. Он тоже мог бы войти в долю.

– Я дам семьсот пятьдесят тысяч, и считайте, что мы начали работать уже вчера. Ладно. Уладим детали у меня в гостинице, если вы не против.

Семьсот пятьдесят тысяч, повторил мысленно Фоли. Откуда они? Взялись ли эти деньги от Мика Джеггера и Тины Тернер, зажигавших толпы на стадионах? Или от невероятной Мадонны, доводившей до безумия своих фанатов, пока дух поколения впервые не взглянул им в лицо после закрепленного в «Пентхаусе» и «Плейбое» успеха? Или они берутся от супергрупп «Боно» и «У2», обладающих силой, которая вселяет радость в сердца зрителей во всем мире. Для всех этих правильно мыслящих граждан, которые глумятся и издеваются над безвкусными и фальшивыми претензиями и материальными ценностями мира поп-звезды, – для всех них у Роберта Фоли имелось сообщение. Здесь, сейчас и завтра дети смогут жить и любить благодаря «живой помощи» и великолепным женщинам и мужчинам, которые потели и выкладывались на сцене в благотворительных целях.

Доктор Чандерсава не знал, что на это сказать. Новости были неплохие, но и хорошими их вряд ли можно назвать. Отнюдь не триумф, но пока и не трагедия. Он выразительно помахал в воздухе рукой.

– Ну? – выпалил Фоли, словно палку с хрустом переломил. Его челюсти устрашающе сжались – он собирался ринуться в битву за детишек. Деликатничанье и рыночный торг здесь были неуместны. Здесь – посреди боли, кишащих насекомых, дерьма и зловония. И если Роберт Фоли решил с этим покончить, то надежда здесь умрет последней.

Доктор Чандерсава изобразил слезливую улыбку:

– Я уверен, что с этими деньгами мы добьемся открытия преотличнейшей больницы.

– Я рассчитываю на это, доктор Чандерсава. Рассчитываю на вас. «Преотличнейшая больница» – это как раз то, что должно здесь быть.

Как и всегда, Роберт Фоли прямо высказывал свои мысли.

– А ну-ка, детка. Действуй как наркотик. Давай, сделай мне укол наркотиком. Вот так, малышка. Ах, как это непристойно. Парень, ты тоже непристоен! Нет, я просто падаю. Заставь всех упасть, заставь же!

Люси Мастерсон незачем было даже заглядывать в объектив. Техническая сторона дела теперь на автопилоте. Ее дело было взвинтить чувственность, свести на нет запреты и перевести магию телесного раскрепощения на пленку. Именно это умение и отличало настоящих фотографов от тех, кто умеет щелкать объективом. Жужжание мотора, страстные ритмы рок-музыки, резкие сполохи света служили фоном ее стонущему, просительному, напряженному комментарию.

Возле молоденькой девчушки из долины Джошуа Шихан принимал немыслимые позы, изгибаясь и вытягиваясь, чтобы навести серебристый прожектор прямо на фотоцель, а самому при этом не попасть в кадр. Для непрофессионального взгляда усилия ассистента были совершенно лишними, но для профессионала в них-то и состояло отличие обычного от необыкновенного – направить свет именно в ту точку, на которой должны будут сосредоточиться глаза читателя. Для этого нужно было знать, на чем сосредоточивается взгляд читателя журнала «Всячина».

– Эй, парень, ну разве не чудесных вещей мы насмотрелись сегодня? Малышка Карен заставила меня крутиться, как рождественская елка. Превосходная работа. Как она это делала, а, Джиши? Ну, отвечай же. Что, солнышко, сбила она тебя с ног, а? Завела, наверное? Из-за нее ты, похоже, распрощаешься с мальчиками?

Джошуа Шихан от души расхохотался. Это был знаменитый стиль Люси. Ее сальности подбадривали модель – растормаживали девицу и улещивали вытворять кое-что похлеще обычного, совсем чуть-чуть, но что придавало легкой порнографии необходимую остроту. По сравнению с раскованными девочками из «Всячины» Люси Мастерсон модели «Пентхауса» выглядели как стерильные иллюстрации из анатомического атласа.

– Похоже, я наконец-то что-то понял. Просто сказки Шехерезады. Все, молчу, молчу. – Выдумывая эту ложь, Джошуа хохотал.

– Понял, солнышко? Ты ничего еще не понял. Но зато ты точно не видел, чтобы так можно было накачаться наркотиками, – Люси согнулась над «Никоном» и щелчком изменила расстояние. – М-м-м, – облизнулась она от удовольствия, щелкнув кадр.

Джошуа Шихан наблюдал за ней со светящимся от восхищения лицом. Это было страшным везением – работать на Люси. В Западном Голливуде, столице гомосексуалистов мира, где даже мэр была лесбиянкой, геи редко нанимали на работу представителей противоположного пола. Но Люси Мастерсон был безразличен пол ее помощника, и он всегда был благодарен ей за это.

– О'кей, Джиши. Для этого снимка достаточно. Держи пока свет, но попробуем расширить – скажем, сделаем двадцать восемь миллиметров. И попытаемся «кодахромом». Сделаем-ка это в цвете, детка. Пусть заиграют все оттенки Карен. – Она отошла от камеры – руки в боки, – обозревая место съемки, и Джошуа, перевозя камеру и оборудование на черной металлической студийной тележке, наблюдал за ней. Здоровенная, толстая, жирная Люси Мастерсон. И все-таки прекрасная. И даже – что-то хрупкое было в ее наружности. Сноп ее светлых волос был подрезан – это была геометрическая стрижка в раскрепощенном спортивном стиле Видала Сассуна, с густой ровной челкой, с ниспадающими с боков прядями и коротко остриженными волосами от шеи до затылка. Вокруг вздернутого носа роились веснушки, в синих глазах застыла арийская твердость, а ее широкий сочный рот был подведен розовым блеском Фреда Сегала, странно контрастирующим с ярким обязательным калифорнийским загаром. Одежда на ней была того лос-анджелесского стиля, когда, созданная для работы на жарком побережье, она подходила и для ежедневных вечеринок, которые играли в Голливуде роль всеобщих религиозных собраний. Ноги гордо вылезали из-под крохотной мини-юбки, а твердые, как металл, налитые груди гневно выпирали из-под огромных размеров белой с подплечиками майки. Ей было под сорок, а может, и больше, и она, сидящая за рулем «Фольксвагена», воплощала собой стандартную калифорнийскую мечту, пушечное мясо для тысяч, летящих в свете фар фантазий. Мужских фантазий, которые никогда, никогда не осуществятся.

– Ну, как ты, Карен? Разогрелась немного? Ты словно в горячке. Правда, смотри, там уже ручеек потек. – Люси приблизилась к модели, томно растянувшейся на жестком кресле.

Карен бессмысленно улыбнулась и попыталась переключиться на умственный процесс. Заставить шевелиться серое вещество для нее всегда было непомерным усилием, тем более что большую часть своей сознательной жизни она пребывала в таком состоянии, что сделать это было затруднительно.

– Чувствую себя хорошо, – выдавила она наконец. В мире Карен чувства были единственным, что хоть что-то значило. На всякий случай она обвела языком нижнюю губу, чтобы подчеркнуть, что она сосредоточилась.

– И выглядит хорошо, солнышко. – Глаза Люси жадно пробежали по ней. Так знаток искусства рассматривает слишком дорогую, но ценную вещь. – Пожалуй, для следующего кадра нам не помешает немного масла. Это заставит краски заиграть. – Она окликнула через плечо: – Эй, Джошуа. Кинь-ка детское масло. Мы немножко смажем малышку Карен. Пусть краски соединятся.

– Держи. Сама намажешь? Смотри, ты сама знаешь, сколько тебе нужно.

– Ах, ну если я должна. Сейчас ни от кого помощи не дождешься, – засмеялась Люси, перехватывая прозрачную бутылочку. – Да, и еще, Джиш, передвинь аппарат повыше и наведи фокус на переднюю часть. Для этого снимка мне бы хотелось включить лазерный прожектор. Мы наложим несколько кадров один на другой, чтобы было больше пространственной глубины. Дело не в том, что это чертово кресло выйдет отчетливее, нам нужно резче обозначить ягодицы, сделать их соблазнительнее.

Она плеснула масло себе в ладонь и подошла к Карен.

Девушка приготовилась. Люси видела это по блеску в ее лос-анджелесских глазах. Всем было известно о Люси. И если кто-то собирался работать с Люси, нужно было смириться со всем. Карен сидела, по-прежнему бесстыдно раздвинув ноги и выставив свои полные, твердые, свежие соски навстречу фотографу.

Люси сглотнула слюну.

– Ну да, деточка, – прошептала она. – Налилась. Созрела. Переспела.

Профессионалы всегда говорили, что их дело не имеет ни малейшего отношения к сексу. Люси верила, что Хельмут Ньютон «никогда» не интересовался своими моделями. Для Давида Бейли они были, как ей представлялось, просто предметами, над которыми можно издеваться и которых можно поносить, если они недостаточно хороши перед камерой. Для Скавалло они были, похоже, лишь машиной по производству денег. Пенн и Эйвдон видели в них геометрические формы рабочих лошадок в юбках, единственным назначением которых было участие в создании прекрасного «искусства». А для Люси они были сексом, теплым, жгучим; нежные, мягкие создания, таящие в себе сладость, голенькие зверьки, трогательные самки, которых можно было хотеть, желать и, всего важнее, которыми можно было обладать. Она и не могла бы сделать хорошей фотографии, если бы модель ее не увлекала, а увлекшись, если бы она не переспала с девушкой. Это превратилось в своеобразный ритуал, стиль жизни. Их нежные губы, нежные тела, нежные умы растворялись в ней, плавились в ее жадной плоти, питали ее, эту секс-машину женского пола.

Глаза Люси глядели прямо в глаза Карен, пока она беззастенчиво приближалась к ее сияющей груди.

– Исключительно ради искусства. – Это была полушутка-полуложь. Руки ее дотянулись до своей цели.

Ленивая полуулыбка Карен выразила готовность и признательность, твердые, как металл, соски досказали остальное. Она подставила их ищущим пальцам. Она знала безошибочно, что ее ждет хорошая награда. И вопросов нет, что позже она будет немалой.

Люси не торопилась. Ее руки умели продлевать время. Она любила податливую плоть, покорность ожидания, обещание восторга в юных глазках сексуальной авантюристки. Когда же это случится? Поздно ночью? А может, в ранние предрассветные часы, после ночных оргий в полуночных клубах? С расплавленными мозгами, уставшими от децибелов ревущих оркестров, с утомленными безумными танцами телами, они возлягут вместе… пока вновь не начнется бесконечная игра.

Все ниже, ниже опускаются руки к ровному гладкому животу, глаза все так же глядят в глаза, и вот Люси видит, как рождается чувство в распахнутой навстречу ей девушке-подростке. Руки в самом низу соединяются, ищут, ощущают, достигают места, где будет подписан контракт, где совершится желаемое. Вот он, источник наслаждения. Горячий, влажный, такой благодарный под ее пальцами. Застенчиво трепещет в промасленной руке властного чужака испуганная, жаждущая, нежная и трогательная птичка.

Это длилось секунду-другую. Карен напряглась под руками опытной женщины, ее душа завороженно устремилась навстречу двум лучам страсти, бьющим из глаз Люси Мастерсон. И вдруг она откликнулась на упоительное чувство, потрясшее ее. Вздох родился в глубине ее существа порывом страсти и вырвался из нее, как могучая волна. «О-о-о», – простонала она, содрогнувшись от внезапного желания.

Люси улыбнулась, празднуя свой триумф. Одна ее рука оставалась там же, другую она плавно подняла к губам девушки, пересохшим от страсти, и задержала палец на щеке Карен.

– Сегодня ночью мы будем любить друг друга, – пообещала она.

10

Горячий ветер дул в долину с подножия гор. Безжалостный, резкий, он погружал весь мир вокруг в жаждущее море жары. И некуда было деться. Все отдалось ей во власть, пустыня застыла в немом молчании. Даже вороны с распластанными крыльями, уносимые потоками горячего воздуха, отдавались на волю жаркому ветру и равнодушно взирали на распростертый внизу безжизненный мир.

Билли Бингэм растянулся на белой велюровой подстилке лежака, подставив свое блестящее, как полированный орех, тело обжигающим лучам. В 107-градусной жаре полудня пустыни даже он позаботился о том, чтобы помазать кожу маслом. Обычным маслом «Солнечные ванны» № 2, но запах был одуряющим.

– Ты не похож на художника. – Джейн легла рядом, но под защитой тента, отталкивающего обжигающие лучи. Она лежала на боку, разглядывая его, едва прикрытая небольшим кусочком ткани от Кристи Бринкли – все ее ослепительное тело было обнажено. Ее ангельская кожа уже приняла легкий медовый оттенок, и благодаря купальному костюму все ее великолепие было доступно взорам: округлые формы под крепкими плечами, слишком высокий вырез бикини обнажал твердые ягодицы и стройные, как у статуэтки, бедра.

В ответ Билли засмеялся:

– А что ты хочешь? Черный берет, смешные усы и выражение постоянной скорби на многострадальном лице?

– Ну, что-то вроде. Я хотела сказать, что ты выглядишь слишком умиротворенным. Тебе следовало бы быть более отрешенным, а не таким здоровяком. Художники вечно недоедают, не занимаются спортом, всегда бледные. Ты просто не имеешь права быть таким загорелым.

Билли улыбнулся своей обычной ленивой улыбкой. Девушка ему нравилась. Очень нравилась. Прошло всего три коротких дня с тех пор, как он извлек ее из ужасного заключения, но вот уже часть его безраздельно принадлежала этой чудесной девушке с умеющим прощать сердцем.

– Может быть, в Европе художники и таковы, но в Южной Калифорнии они все загорелые. Здесь все загорелые. Даже за ушами.

– За ушами? – хихикнула Джейн.

– Ну, это же так просто. Нужно откинуть верх у машины и удирать от солнца.

Он, приподнявшись, оперся на локоть и взглянул на нее, зная силу своего отлично сложенного торса: мощные плечи, мужественный, полированный маслом стальной живот.

Джейн увидела внезапную напряженность в его карих глазах, вызванную отнюдь не шутливой беседой, и поняла, что юноша сознает свою мужскую привлекательность и не устыдится щегольнуть своим атлетическим телом, чтобы добиться желаемого.

Три дня она видела, как он наблюдает за ней, но теперь ей хотелось лучше узнать его.

– Тебя по-настоящему захватывает твоя работа, да, Билли?

Взгляд у Билли стал отрешенно-задумчивым. Ему столько нужно было высказать, но никто пока не понимал его. Похоже, было не так просто выразить свои желания, свои намерения посвятить в свое искусство. Могут ли обычные слова описать чувства, отчаянные надежды, которые его обуревали?

Конечно, его родители знать не знали о подобных вещах. Они остались где-то там, позади, обиженные и оскорбленные, потому что он тщетно пытался объяснить им, что их мир – не его мир. Ему пришлось отбросить уютное одеяло семейного бизнеса, связанного с электричеством, и оставить удобный душный мирок маленького городка в Огайо, чтобы приехать в Калифорнию, в этот котел, где кипят и воспламеняются надежды и где убивают невинность.

И как только он попал сюда, он начал рисовать ее – роскошные голубые небеса, пурпурный туман пейзажа пустыни. Большой Пылающий Рай – двойник Ада, и грубая энергия его видения, неразбавленная претенциозность школы искусства, буквально взывала с его полотен и выплескивала обещания и надежды в энергичных мазках до тех пор, пока он с трудом, но выносил только ему ведомое напряжение. Дни и ночи сливались воедино, объятые одним сплошным мигом творчества. Он хотел бы жить так, чтобы удержать непрестанно вспыхивающий у него в голове образ прекрасного. Но у него не было ни денег, ни друзей, ни любовниц. И что того хуже – у него не было ни признания, ни положения художника. Тогда наконец он стал подозревать, что его особое видение мира – не что иное, как безумие.

Встревоженный, однажды ночью, с невесомой от голода головой, он забрел в какой-то бар и наткнулся там на велосипедиста, предложившего съездить на уик-энд в пустыню, немного развеяться, выпить пивка и выспаться под звездами.

Джули Беннет поймала его на дороге в Палм-Каньон, как кролика в проволочную клетку. А он поймал ее. Это было всего каких-то семь месяцев назад, и тогдашний их разговор помнился ему так ясно, как ясно было сегодняшнее небо Палм-Спрингс.

Она остановила снежно-белый «Мазерати» около его потрепанного старенького «Харли» и все время, пока говорила, неотрывно смотрела на него.

– Как тебя зовут? – спросила она. Пока она говорила, ее глаза раздевали его: расстегнули пуговицы грязных джинсов пятьсот первой модели и стащили прочь отвратительные, давно не стиранные трусы. Они скинули запачканную майку, сбросили высокие ботинки и принялись свободно шарить по обнаженному под ее взглядом телу. Затем ее глаза жадно добрались до самых потайных мест и принялись оценивающе щупать, осматривать и измерять его, как кусок вырезки в лавке мясника.

– Билли Бингэм, – ответил он, оглядывая в свою очередь почти миловидные, хотя и тяжеловесные черты, львиную гриву волос, тугие накачанные груди, мясистые руки. Отвечая, он ощущал пьянящий запах денег, золота и бриллиантов, струившийся от нее в легком смешении с властным ароматом духов «Джорджио» и красной кожаной обивки салона ее итальянской машины – настоящей мечты, – которая обволакивала ее, как вторая кожа. И он чувствовал, как вожделение наполняет салон «Мазерати», он узнавал эту хрустальную мелодию любви, замирающую в отчаянии.

– Билли Бингэм, – повторила она. Голос ее тяжело падал из-за наигранного сарказма, а глаза продолжали блуждать по его телу.

Билли не мог отделаться от мысли, что это необыкновенное видение в машине было на самом деле кошкой, громадным голодным леопардом, изготовившимся к прыжку. У него было безошибочное предчувствие, что она обрушится на него, поглотит его, а потом переварит с хихиканьем и урчанием.

Что, в конце концов, и случилось.

Она потянулась к противоположной дверце с многозначительной улыбкой.

– Садись, Билли Бингэм, – приказала она.

Как лунатик, он повиновался ее приказу, и странное ощущение пронизывало его, пока он усаживался, покорный ее воле. В этот момент он улетел прочь от свободы, опрометчиво отказался от ответственности и вручил себя этой железной незнакомке, а в вакуум, образовавшийся в результате его капитуляции, просочилась чуждая жидкость мазохистского желания.

По дороге к ее дому она почти не проронила ни слова, лишь временами изучающе посматривала на него. У широких ворот ее владения она наконец заговорила.

– Меня зовут Джули Беннет. Я пишу книги. Ты наверняка обо мне слышал?

Разумеется, он слышал.

Под шум открывающихся медных дверей (этот звук до сих пор стоит у него в ушах) она обернулась, чтобы взглянуть на него, и это движение опять напомнило ему затаившуюся кошку. Она разглядела в его глазах благоговение – перед деньгами по имени «Джули Беннет», перед потрясающими полотнами, взиравшими со стен холла и приемной и хорошо известными по страницам журналов «Искусство» и «Графика», перед бесстыдством этой дюжей бабы, схватившей его как добычу. А еще она видела его физическое совершенство под грязными «левисами», признак затаенного вожделения, сигнал, что он готов к тому, что должно случиться, и что его тело хочет этого. Так что она просто расхохоталась над ним, над его ничтожеством и бедностью, над его грязным, неуместным в этих хоромах обликом; она обнажила зубки, показывая, как она голодна и как хочет насытиться его стройным телом и его юностью. Она в два прыжка очутилась около него и стянула безукоризненно белую льняную юбку, обнажив устрашающе-громадные бедра и яростно ощетинившуюся плоть, которая жаждала поглотить его. На ней не было трусиков.

– Трахни меня. Прямо здесь. Стоя. Ну ты, маленький грязный паршивец, – просто приказала она.

Лежа на солнцепеке, Билли Бингэм содрогнулся, пытаясь усилием воли прогнать из памяти омерзительное видение. Джули Беннет не была лицемеркой. Она приступила к делу, как будто оно было продолжением чего-то давнего и он был участником ее тайного заговора. Но теперь здесь была ее сестра, нежная и прекрасная, мягкая и добрая, драгоценная, как редкий цветок кактуса, расцветающий на рассвете в песках пустыни, преследующая его своим очарованием и спрашивающая его о том, правда ли он так поглощен своей живописью.

– Да, еще бы. Только мое искусство и захватывает меня по-настоящему. А все это, – он махнул рукой на оцениваемое в десять миллионов долларов владение, на переливающийся шестидесятифутовый бассейн, скульптуры Генри Мура, которыми, как галькой, были усеяны изумрудно-зеленые лужайки, – дерьмо собачье. – И он внимательно взглянул на нее. Верит ли она ему? Нужно ли что-то еще объяснять?

Джейн молчала, но глаза ее говорили, что она все понимает.

– Я хочу сказать… Я должен жить… и рисовать, и делать скульптуры. Но на это нужны деньги. Очень много денег. Вот Джули предоставляет мне возможность… а взамен… Ну а я… то есть… ты понимаешь, что я имею в виду… я…

– А ты с нею мил. – Джейн рассмеялась, подобрав этот эвфемизм. Англичане широко пользуются ими, ибо верят, что некоторые вещи – многие, если не все, – лучше не называть вслух.

Билли тоже засмеялся:

– Да, похоже, ты правильно выразилась: я с нею мил. И чем я милее с ней, тем она отвратительнее со мной. Такова уж ее забава. Я знаю, что она твоя сестра, но, честно говоря, ей нужна помощь психоаналитика.

– Нет, я думаю, просто она одинока и страшно несчастна. И та шутка, которую она сыграла со мной, – она так переживала из-за этого, мы несколько часов разговаривали, и она мне столько рассказала, о чем я и понятия не имела, – о маме и папе, о том, что случилось, когда она была маленькой и меня еще не было на свете. Я так огорчилась из-за нее. И я стала понимать всю боль и страдание, которые точат ее. А с тобой она никогда ни о чем таком не говорила?

– Ни в коем случае. Она никогда не говорит со мной, она только оскорбляет меня. И то же самое с остальными, то есть с большинством людей.

– Да, знаю. В скандальной прессе вас называют игрушечными мальчиками, точно?

Лицо Билли потемнело.

– Да, так и есть. И, наверное, они правы. В отношении остальных. Но не меня. Я собираюсь стать кое-кем, стать знаменитым. Познаменитее, чем Джули, черт бы ее побрал, Беннет… чем все. Когда ты увидишь мои работы, ты поймешь. В них – все. На моих полотнах само будущее. Вот. Клянусь тебе.

Это звучало так, как будто Билли твердил Катехизис, молился или давал торжественное обещание Богу на небесах. Только благодаря своей вере Билли Бингэм мог заставить мечты осуществиться. По спине Джейн пробежал холодок. Подобные чувства были ей незнакомы. Так не говорили в гостиной их дома в Глусестершире или в столовой на Итонской площади. И теперь это будоражило и очаровывало ее. Будущее, где происходят восхитительные вещи, где все так разительно меняется, где чувства, желания и стремления что-то да значат, причем что-то чудесное, – так явно контрастировало с никогда не нарушаемым образом жизни в Англии, где хорошо лишь то, что неизменно.

Этот мальчишка гораздо интереснее, чем кажется поначалу. Пленительно новый и очень, очень привлекательный. Джейн гнала от себя эту мысль; между ними ничего невозможно, потому что, какими бы ни были их взаимоотношения, он принадлежал Джули.

– А можно мне посмотреть твои работы?

На мгновение у него перехватило дыхание.

– Я бы хотел сначала получше тебя узнать.

– А! – Она не знала, что он имеет в виду. Возможностей узнать ее было несколько, но по крайней мере одна представлялась рискованной.

– Мне нужно знать, как ты относишься к живописи, к ее назначению и смыслу, кем ты восхищаешься и кого ненавидишь. Все в этом духе. Я просто не вынесу, если ты не сумеешь «увидеть», а просто станешь говорить, что это «славно» или «странно», или спрашивать, что мои картины означают. Я не утверждаю, что будет именно так, но все же мне хотелось быть уверенным. И прости, если это звучит высокопарно, или манерно, или как-то там еще.

– Нет, это вовсе так не звучит. Я слышу главное. – Джейн ободряюще улыбнулась ему. Она уселась на своем лежаке и, обвив руками свои длинные ноги, посмотрела на него.

– Отлично, и давай что-нибудь выпьем. Я тут высох, как чернослив. Например, персиковый сок и шампанское, не возражаешь? Это очень здорово.

– Господи, как изысканно. Хотя звучит заманчиво. А нам что, придется специально откупорить целую бутылку?

– Послушай, Джейн, ты можешь хотя бы представить себе, сколько Джули получила от издателей и киношников за свой последний роман? Причем только в США.

– Откуда мне знать.

– Пять миллионов долларов! Поэтому не беспокойся о «Тэттинжере». Деньги не входят в число ее проблем.

– Ладно, ладно. Уж шампанское-то ей явно по карману. – Джейн подняла руки, притворно сдаваясь.

Билли поднял трубку телефона и заказал напитки.

– Ах да, принесите еще орешки – фисташки, миндаль, что-нибудь. Да, отлично, смесь.

– Билли?

– Ау?

– Если мне нельзя увидеть твои работы, может, ты покатаешь меня на своем мотоцикле?

Билли улыбнулся:

– Конечно, прекрасно. Только позже, когда зайдет солнце. Но только если ты пообещаешь держаться крепко.

– Ах, я обещаю, обещаю, – торопливо выпалила Джейн, стараясь подавить чувство вины, которое не покидало ее, пока она говорила.

– Ты видишь это, Орландо? Видишь ли ты это? – Джули Беннет лихорадочно вцепилась во взъерошенную кошачью шерсть. Она наблюдала за молодыми людьми сбоку, в сорока футах над бассейном. Обычно в это время дня она должна бы быть прикована к своей пишущей машинке, затеряться в призрачном мире, который пытаются разглядеть писатели через свой магический кристалл. Но сегодня опять, пытаясь заглянуть в это зеркало и увидеть обратную сторону реальности, она, образно говоря, разбила себе нос. Бегство в мир фантазий было сегодня снова заказано, хотя она использовала все средства своего творческого репертуара, чтобы усадить себя за письменный стол. Так Джули постепенно приблизилась к окну – его затемненное стекло скрывало ее от любопытных взоров так же, как и от всепроникающих лучей пустынного солнца – и угрюмо уставилась вниз, на бассейн.

А там, внизу, невероятно прекрасная, неотразимо привлекательная в своем облепляющем фигуру купальнике, сидела ее сестра, которую она ненавидела. А перед ней, заглядывая ей прямо в глаза, будто ожидая найти там, в их глубинах, саму тайну жизни, сидел ее игрушечный мальчик, ее собственность.

Даже доведенная до белого каления, Джули не могла не сравнивать себя со своей младшей сестрой. Сходство несомненно, но глаз останавливало различие двух женщин. Когда сдавались генетические карты, ей достались девятки да десятки, а Джейн – короли и тузы. Джули сложена пропорционально, но при этом чертовски огромна, а Джейн, напротив, без всяких усилий «нормальна». Украдкой брошенный в зеркало взгляд дополнял картину. Просторная белая одежда скрывала ее тело – громадные округлости, мускулистые и крепкие от тенниса и гольфа, как небо от земли отличающиеся от изысканных линий ее сестры; крупные, как пуговицы, морщинистые, как вишня в мороженом, соски не шли ни в какое сравнение с прелестными, нежными сосками достойных страниц «Вога» грудей Джейн; тяжелый, мощный, как кузнечные мехи, зад Джули значительно проигрывал ягодицам ее сестры. Сам Матисс счел бы за честь запечатлеть изысканное тело Джейн. А лицо? Опять пропасть. Лицо Джули было по-своему привлекательно, ее пышные волосы рассыпались каскадом по плечам, но лоб был излишне велик, щеки слишком круглы и толсты, а сладострастный рот хранил, казалось, чересчур много крупных жемчужных зубов. Ноги Джули, с трудом втиснутые в золотистые открытые босоножки, не выдерживали сравнения с прелестными, с розовыми ноготками длинными ногами Джейн, несбыточной мечтой какого-нибудь эстета-модельера, мечтающего лицезреть их на подиуме. Даже широкие, в виде леопарда, щедро инкрустированные бриллиантами золотые браслеты – лучшее, что было у Картье, – не делали Джули элегантной; напротив, бесстыжей и наглой.

– Он же флиртует с ней, дорогуша. Ты-то понимаешь? Он с ней флиртует, а она упивается этим. – Рыжий кот отчаянно пытался выбраться из железных объятий.

Рот Джули Беннет был похож на кровавый разрез, нанесенный скальпелем хирурга на ее ненакрашенное, холодное, мертвое лицо. Из глаз ее, через темное стекло струилась на Джейн ее ненависть, а в голове Джули разыгрывалась жуткая немая кинолента. И героями в ней были Джейн и Билли.

– Он мой, – прошептала она. – Он мой, – пронзительно вскрикнула она, отбрасывая Орландо и хватаясь за телефон. – Карлос, – рявкнула она в трубку. – Иди к бассейну, там мистер Бингэм. Скажи ему, чтобы немедленно пришел ко мне в спальню. Прямо сейчас. Ты меня понял? Иди!

Она довольно долго ждала, прежде чем увидела, как ее дворецкий опрометью бежит по двору. И уж тогда сама кинулась к двери.

Билли Бингэм стоял в дверном проеме.

Было похоже, что она смотрит на него прощальным взглядом. Так смотрят на длинноволосого, хвостатого, опьяненного наркотиками дьявола, которого ваша шестнадцатилетняя дочь привозит домой с каникул.

Но, разумеется, Билли Бингэм совсем не походил на такого отпетого юнца. Для начала, он был чист, как только что отчеканенная медная монета, и почти такого же цвета. Загар был ослепителен, и тонкий слой покрывавшего кожу масла придавал ему глянец, так что Билли казался шедевром живописного искусства. Он стоял в дверях, словно атлет, с опущенными вдоль тела руками, одна мускулистая нога была выставлена чуть вперед, а его длинные волосы блестели в солнечном свете, лившемся в комнату через застекленный потолок. Даже в полном беспамятстве от гнева, Джули Беннет могла увидеть его красоту. Ему было двадцать два года, но лицо его выглядело моложе. Темные задумчивые глаза, такие обычно называют чувственными, прямой римский нос, немного крупноватый, но замечательный тем, что исключал лицо из избитой категории «мужская модель». Прекрасно очерченные рот и подбородок. Ровные белые зубы. Он явно чувствует, что попал в какую-то беду. Но ясно и то, что он понятия не имеет, в какую именно.

Джули ощущала слишком знакомое ей состояние. Гнев и ревность уже загорались в ней, но в печи начинал закипать и горшок вожделения. Билли умел довести ее до этого состояния лучше многих других. Это была дерзость, что-то вроде «плевать на тебя», которая исходила от него, даже когда он дремал на солнцепеке. Он принимал подарки – японский мотоцикл или итальянский автомобиль, – но не интересовался ими. Даже во время их любви, вернее секса, его не было здесь, рядом с нею, хотя он безупречно, безо всяких усилий, выполнял свою роль. Но она видела огонь в его глазах, когда он возился со своими полотнами в огромном солярии, переоборудованном в студию. Только там жил настоящей жизнью подлинный Билли Бингэм. Все остальное, включая Джули Беннет, особенно Джули Беннет, было ему безразлично.

Билли Бингэм почувствовал, как волна страсти пробежала по его телу. Это был способ выстоять, вынести все это. Он подписал свой контракт с дьяволом, чтобы купить время для своего искусства. Мастерская, материалы, спокойствие пустыни были куплены на валюту его тела. Больше оно ему не принадлежало. Он его продал, и теперь им владела Джули Беннет.

– Поди сюда. – В голосе Джули не было ни малейшего намека на кокетство. Это был приказ, простой и ясный.

Билли заволновался, но повиновался.

Это было чудовищно, почти невыносимо, но в этом было и упоение, упоение и ужас, упоение в ужасе. Господи, что за кошмарного зверя она напоминала, когда вот так возлежала в ожидании его?

– Что ты хочешь, чтобы я сделал?

– Съешь меня!

Почти мгновенно Билли перестал быть личностью. Он стал лишь инструментом для наслаждений, а не живым существом, и вместе с исчезнувшей ответственностью пришло потрясающее чувство освобождения, смешанного с благодарностью к той, которая управляла им. То же самое чувствует толпа к своему вождю. Ему больше не нужно было принимать тягостных решений. Вся его сущность ничем более не обремененная, была упразднена.

Джули Беннет развалилась на своей цвета слоновой кости, в две тысячи долларов кровати, на шелковых вышитых простынях, и улыбка упоительного предвкушения играла на ее полных, полураскрытых губах, а ее большие глаза все расширялись, пока она разглядывала свой подарок. Сейчас он заплатит за свою мысленную благосклонность к Джейн – и за другие измены, уже физические, которые были безвестны и невидимы, но так же достоверны, как Рождество, и так же бессчетны, как его ежегодные празднования. В такие моменты Билли Бингэм не отличался от остальных. Он был точно такой же, как все другие, бывшие до него, и те, кто за ним последует. Ни ум и ни душа, только тело. Ей было безразлично, что он чувствует или думает, нравится ли ему то, что она с ним делает, или нет, и что за философия им руководит. Слова были лишь потерей времени, даже своего рода извращением. Для его языка было другое, куда более полезное назначение.

Она раскрыла перед ним широкие мощные бедра, вырастающие из огромных ягодиц и скатывающиеся вниз, к вполне сносным коленкам и стройным, хотя и слишком жилистым, ногам. Просторная, размером с простыню, туника была задрана.

И вдруг Билли Бингэм догадался, кого она ему напоминает. Кита на побережье. Вот на что она похожа. Кашалот, выброшенный во время шторма на берег. Неподвижный, но заставляющий благоговейно трепетать и вовсе не кажущийся беспомощным.

И он опустился перед ней, исполняя ее приказание, и темная влажная пещера поглотила его.

Горячий сильный ветер хлестнул им в лицо, когда Билли Бингэм дал газу, сидя за рулем своего «Судзуки». В один прием они вылетели на шоссе, и город блеснул за их спинами вспышкой далекой памяти.

Мотоцикл, набрав скорость, вышел на длинный вираж скоростной дороги, и Джейн плотно вжалась в сиденье позади Билли. Так здорово было сидеть за его широкой спиной, упираясь грудью ему в лопатки, обхватив его руками за стянутую ремнем талию, уткнувшись ему в шею. Голову Билли охватывал шлем, защищающий от неистовых порывов воющего ветра.

Она старалась перекричать рев мотора.

– Что это за место, через которое мы проезжаем?

– Забудь о нем. Бары и геи. Мы сейчас приедем туда, где настоящие деньги. Ранчо «Мираж».

Повернув голову, он заговорил; слова слетали с его губ, но Джейн пришлось приблизить голову к самым его губам, чтобы расслышать. Он чувствовал спиной ее грудь, твердую, налитую, теплую и смущающую, а ее запах ударял ему в голову, смешиваясь с резким ветром и калейдоскопом красок в вечерней пустыне. Безо всяких стараний эта девушка запала ему в душу. Она вовсе не вторгалась в чужие владения. Вокруг нее распространялась особая аура, нежная, легкая, но сильная, которая освещала ее необычайную красоту и наполняла ее такой неземной прелестью, какой он раньше никогда не встречал. Она была доброй, но не слабой; прямодушной, но не наивной; прощающей, но не доверчивой. Она была веселой и яркой, прямой и восприимчивой, не самонадеянной и не эгоистичной, и, разумеется, он уже почти влюбился в нее.

– А кто живет на ранчо «Мираж»?

– Надо смотреть на дорожные указатели. Здесь – вон, гляди, имя Фрэнка Синатры. Милю-другую дальше – его владения переходят в поместье Боба Хоупа, а на перекрестке дорога ответвляется в сторону усадьбы третьей знаменитости – Вальтера Анненберга, приятеля Никсона и издателя наиболее доходного журнала в мире – «ТВ Гайд»! На самом деле Боб Хоуп почти не живет в пустыне, но у него здесь что-то вроде музея, и он летает сюда из Лос-Анджелеса на гольф. Но всем нравится считать его местным жителем, потому что в этой стране он почти равен Господу Богу!

– А где живет Джерри Форд?

– Ты его только видела? Он тоже живет здесь с Джинджер Роджерс и Люсиль Болл. – Билли ткнул пальцем в сторону прочно огражденного входа в загородный клуб. Никакие долговязые любопытные туристы не проникли бы туда, где обитают фавориты экс-президента. – Таких красношеих мотоциклистов в эти места не пускают.

– Но у тебя вовсе не красная шея. Она цвета шоколадного кекса. – «И мне бы хотелось лизнуть ее». Джейн почувствовала легкую дрожь от этой неожиданной сладострастной мысли, промелькнувшей у нее в голове.

Смех Билли затерялся в порывах ветра и внезапном наплыве чувств, нахлынувших на него. Только звук ее голоса мог его так тронуть – цветистый британский акцент, изысканно-необычный в ее прелестных устах, модулирующий полногласными слогами. Мощная вибрация мчащегося «Судзуки» наполняла легким, бодрящим гулом все его тело.

Дорога кренилась под его бдительными глазами, когда он резко повернул направо, влетая в Палм-Дезерт, позднейший комплекс частных владений, с его магазинами вдоль Родео-драйв, Ворт-авеню. Потом они взлетели по шоссе 111 и направились прямо в сумеречное небо по Стейт-Рут 74, дороге к настоящим звездам, по этому созданному человеком шедевру, буквально вырезанному в толще горы.

Здесь, на петляющей по каньону дороге мотоцикл вил и ткал свой путь от поворота к повороту, все сближая и сближая тела тех, чьи сердца уже соединились. Джейн прижалась к нему – почти приклеилась, – и Билли бесстрашно выводил мотоцикл на новый вираж, мыски его кроссовок «Рибок» скользили по горячей, шершавой поверхности дороги, а он продлевал каждый момент своего единения с девушкой.

Джейн чувствовала под ногами разогретые трубы мотора, все ее существо было наполнено глубоким его ревом, который был всего лишь подголоском безошибочной музыки желания. Они тесно прижимались друг к другу, а влажное тепло их тел было готово переплавить их в одно целое. Положив голову ему на спину, она глубоко вдыхала запах его тела сквозь мокрую рубашку, наполняя все свое существо тяжелым чистым ароматом, этим топливом для разгорающихся в ее теле искр страсти.

Но это оставалось пока войной звуков для возможных любовников, детской игрой рева и гула. В этой гонке их разгоряченные тела были соединены в обманчивой близости, но не слиты. На крутых поворотах горной дороги она прижималась к нему. А он в ответ вдавливался в нее, стараясь надежно защитить и уберечь от опасности. Они были вроде бы друзьями. Но их уже связывало нечто намного большее, чем дружба.

Мотоцикл безжалостно несся вперед, оставляя позади широкое пространство пустыни, пролетая над ее скалистыми выступами; мимо табунов лошадей и стад коров, которые карабкались по отвесным лужайкам к лежащим вдоль дороги пастбищам, пробирались между бочкообразных, колючих и щетинистых кактусов. Краски уже сменились, но не только из-за высоты – они взлетели на четыре тысячи футов над уровнем пустыни, и воздух там был прохладным и свежим. Солнце обессилело. Покачиваясь, как громадный ярко-рыжий шар на серо-голубых пиках горы Джасинто, оно готово было отдаться во власть ночи. Сейчас его теплое свечение было мягким, купающим долину в нежном свете, окрашивающим холмы на востоке в пастельные тона – розовые и сиреневые, кидающим на них сполохи горячего пурпура, а на западе грозные горы сумрачно теснились серыми и шоколадно-коричневыми громадами.

– Скоро стемнеет. Давай остановимся и посмотрим, как садится солнце, – голос Билли с трудом перекрыл вопли и завывание ветра.

Вместо ответа Джейн крепче обхватила его за пояс, вдавливая напрягшиеся соски ему в спину. На горы сползает ночь, а она здесь одна, с юношей, который продает свое тело, чтобы купить право на мечту. Одна, наедине с его телом, которое принадлежит ее сестре. Джейн поежилась от этой недозволенной мысли и от воспоминаний о бронзовом загаре этого тела и о щекочущем ей ноздри потрясающем запахе. Они были здесь одни, на этой сумеречной пыльной дороге.

Скрежет и сотрясение сменили плавный полет; мотоцикл затормозил, остановился, и мотор заглох. Внезапная тишина обступила их; в ней отчетливее стали мысли и яснее намерения. Секунду они стояли неподвижно – застывшая статуя, два тела, в осторожных объятиях сжимающие друг друга, хотя осторожность была уже излишней. Они лишь продлевали миг не высказанного пока признания, потому что тогда истинный повод для их близости выступил бы на поверхность.

Билли оглянулся через плечо на Джейн, а она слегка отпрянула от него и смотрела прямо ему в глаза, наблюдая, как он подыскивает нужные слова. Она понимающе улыбнулась ему в ответ, подбадривая и вдохновляя.

«Говори же, художник, – означала ее улыбка. – Скажи мне, что ты хочешь меня не меньше, чем признания, успеха и увенчанного славой будущего. Я хочу услышать, как ты признаешься мне в этом. Ну же, обратись ко мне языком, а не только кистью и своими красноречивыми руками».

Билли боролся с нахлынувшими чувствами, и тени прыгали у него за спиной. Солнце отчаянно пыталось противостоять всепожирающей победительнице-ночи. Позади него разъяренное огненное светило, красно-оранжевое в синеве вечерних небес, застыло на верхушке горы, посылая последние лучи привета, отражающиеся в хромированной стали мотоцикла, и вырисовывая прекрасный профиль юноши на фоне чернеющей пустыни. Потом солнце внезапно опустилось, исчезло за Джасинто, и мир погрузился в непроглядную темень, в которой вспыхивали лишь далекие отважные звезды.

Вдохновленный темнотой, Билли наконец решился.

– Я хочу тебя, Джейн, – просто сказал он.

Джейн почувствовала, как воздух вырывается из ее раскрытых губ, легкие сжались, а сердце отчаянно забилось. Даже если она ступит на эту необитаемую землю любовной схватки, все равно ее мысли вступят в противоречие с чувствами. Это же любовник ее сестры. Джули, которая и без того много страдала, снова будет предана. И кем? Своей плотью и кровью. Еще раз.

Но жаркий огонь юности разгорался в теле, он отметал сомнения, игнорировал предупреждения. Это был ее личный счет, и нечего впутывать сюда Джули. Какие тут могли быть обязательства? И какое, в конце концов, Джули имела право на Билли, какие у нее были преимущества? Использовать его бедность, его стремления и молодость было бесстыдно, непристойно, преступно. Она просто злоупотребляла тем, кто достоин лучшей участи, тем, кто уже почти готов получить то, что он заслуживает.

Поэтому она приникла к нему, опустив руки на его горячую твердую плоть. Приблизив к нему свое лицо так, что можно было ощутить его дыхание, она прошептала:

– Возьми меня, если хочешь…

Облегчение и желание отражались на лице Билли. Он развернулся к ней лицом, перехватывая сильными ногами грушевидный бензобак мотоцикла, и оказался прямо перед Джейн на восхитительно тесном, сблизившем их сиденье.

Несколько сладких мгновений они смотрели друг другу в глаза, подобные двум голодным детям, охваченным благоговейным трепетом и не знающим, с чего начать.

Руки Билли преодолели те несколько дюймов, что разделяли их; он взял в руки ее груди, страстно глядя ей в глаза. Через ткань майки ее холмики потянулись навстречу ищущим пальцам – живые, напряженные, тугие, как кожа на барабане, трепещущие от страсти. Его руки скользнули ниже, но Джейн предупредила его движение. Мексиканский кожаный ремень, стягивающий ее джинсы в талии, был расстегнут, майка свободно облегала тело. Он приподнял хлопчатобумажную ткань, медленно, благоговейно, все еще глядя ей в глаза и вздрагивая от мысли, что эта красота скоро будет принадлежать ему. Потом, все еще трепеща, он позволил себе скользнуть глазами ниже. С осознанием своей красоты она доверчиво оперлась на него подбородком, подставляя для ласки свою грудь – две совершенные статуэтки, гладкие, гордые, уверенные в своей непревзойденности. Билли жадно воззрился на медово-коричневую кожу и острые бледно-розовые нежные соски, венчающие идеально вылепленные округлые белые конусы. Они стояли перед ним сами по себе и смеялись над его страстью, насмехались над серьезностью, с какой он относился к ним, полные сознания, что они – тот идеальный образец, по которому можно оценивать все прочие формы. Дрожа от искушения, Билли Бингэм обдал эту сияющую грудь своим горячим дыханием, решившись нарушить воображаемую ранее картину чувственным прикосновением.

Его изумленные пальцы медленно обвели контуры ее груди. Кремовая бархатистая кожа была упругой и эластичной – горячей и влажной от тончайшей паутинки пота, выступившего на ее теле на заре возбуждения. Он положил руки ей на грудь, и отвердевшие соски поднялись навстречу прикосновению его влажных ладоней. Потом он наклонился к ней; его язык застенчиво пробивался сквозь пересохшие губы.

Джейн тихо, как ветерок, застонала, почувствовав прикосновение его языка к соску, все ее тело содрогнулось, предвосхищая сладостную нежность. Тяжесть ее налившихся грудей была почти непереносимой, кровь запульсировала по всему телу, наполняя энергией все, чего касался возлюбленный. Ее грудь была в плену губ Билли; Джейн выгнула спину и откинулась на горячую влажную кожу сиденья, освобождаясь от грубой ткани голубых джинсов. Они спускались все ниже, сползали с ягодиц, раскрывая идеально вылепленные бедра, стягивая за собой уже промокшие трусики. Измученная борьбой с одеждой, взволнованная все убыстряющимся ритмом страсти, она вытянулась, отрываясь от удерживавшего ее рта. Руки ее были закинуты за голову, спина упиралась в верхний край пассажирского сиденья «Судзуки», а длинные ноги раздвигались все шире. По ее лицу блуждала слабая улыбка наслаждения, ее умиляло выражение робости в глазах Билли. Она знала, чего хочет, знала, что неотразима. Ее обнаженная грудь вонзалась в черный бархат неба. А внизу, при свете звезд, набухали розовые, как цветы персика губки – ее мерцающая, с ароматом мускуса, шелковистая сердцевина, обрамленная грубой сырой тканью линялых джинсов, все еще закрывающих ноги.

Каким-то астральным чутьем Билли услышал молчаливый приказ. И бросился исполнять его, повиноваться ей, обвившей его голову руками.

Песнь торжествующей любви зазвучала в Джейн; Билли прижался к ней, а ее ноги устремились вслед за руками и обвили его. Она прильнула к нему всем телом, все глубже погружая его в свою прелесть. Она сжимала бедрами его щеки, притягивая его голову обеими руками к своей влажной плоти, побуждая его язык и губы проникать все глубже. Ее ноги сновали по спине Билли, то скользя по его бокам, то опускаясь к ягодицам. Язык Билли, как бабочка, трепетал внутри ее, она теряла голову от наслаждения, все сильнее, настойчивее становился бег нетерпеливых ног у него на спине. Все крепче становились удары, она почти била его, чтобы заставить вдохнуть свой аромат, овладеть ею.

Скользя по острию сладостной отрешенности, Джейн растягивала миг наслаждения. Ее мышцы то напрягались, то расслаблялись, она руководила ртом, услаждавшим ее, заставляя его останавливаться, когда он жаждал продолжения, и запускать вновь, когда ему хотелось отдыха. И внезапно оказалась на вершине сладострастия, откуда не было возврата. Как во время прыжка с трамплина, она низко пригнулась, напрягая каждый мускул перед решительным полетом в необозримом пространстве. Все ниже она продвигалась к решительной точке; тело ее содрогалось, билось в ознобе. Пейзаж перевернулся, и она стремглав ринулась к цели. У нее в горле зародился крик. Он нарастал, клокоча и вырываясь наружу, чтобы обрушиться на безмолвные холмы, отразиться от невидимых гор – и возвратиться к ней снова, принесенный жалобным звонким эхом, стоявшим на страже в этот драгоценный миг счастья.

– Да, да-а-а-а-а-а-а! – пронзительно закричала она, когда разум и мысли улетели прочь, а губы соединились с губами мужчины, который любил ее.

– Похоже, Тернера уже рвет от Эм-джи-эм. Он перебрал больше, чем способен переварить.

Джули Беннет сладострастно принялась за устрицу, будто это было нечто такое, что можно было взять с собой в постель. Ее большие красные губы обвились, как змеи, вокруг нее, затем она быстро лизнула ее, а затем обошлась с ней, как итальянская уличная девка с вырванным ею из рук соперницы парнем. Когда устрица проскользнула в ее желудок, Джули взяла бокал ледяного «Кортон Шарлемань» 82-го года и подозрительно уставилась на Даниэля Гэлвина Третьего.

Под прилизанными набриолиненными волосами пышущее загаром лицо Гэлвина расплылось в довольной улыбке.

– Да уж, эти ребята полагают, будто им все по плечу. Но сейчас Тернер позорно бежит, и посмотри-ка, в какую беду попал Боески. Нет, лично я заставил бы конгресс поставить их на колени.

Даниэль Гэлвин говорил так, будто конгресс был специально создан для его личных нужд. И если им никак не удавалось поставить вне закона налетчиков, так это только потому, что он – по известным ему причинам – не отдал надлежащих указаний.

Джули улыбнулась его напыщенности, хотя знала, что тут есть доля истины. Как председатель, исполнительный директор и крупнейший владелец акций самой известной телекомпании Эй-би-эс, Даниэль Гэлвин стоял по правую руку от Господа Бога. Ее острота в адрес Тернера – энергичного, задиристого председателя Си-эн-эн, должна была понравиться Даниэлю, потому что совсем недавно тот пытался, но не сумел прибрать к рукам Си-би-эс, главного конкурента Эй-би-эс. Как в игре с музыкальными стульями в телебизнесе – «Коламбия» проглочена «Кока-Колой», спесивый павлин Эн-би-си сцапан Эр-си-эй, а Эй-би-си втянута в перестрелку с «Кэпитл ситиз». При этом огромное число людей нервно оглядывается через плечо, стараясь в этой схватке оказаться в нужном месте, когда музыка закончится.

– Под тебя кто-то роет? – Джули внимательно взглянула на него краешком глаза, принимаясь терзать следующую устрицу.

– Господи Боже, нет! – гневно выкрикнул Даниэль Гэлвин. Джули Беннет явно не знает кое-каких вещей относительно бизнеса. Ему не очень-то нравилось принимать предложение пообедать от тех, кого он едва знал, но Джерри Форд настоял, чтобы он шел на обед обязательно, и сейчас Даниэля интересовало, почему он был так обеспокоен. Эти англичане себе верны. Они думают, что солнце светит из их задницы, и если ты не из королевской семьи, с тобой и считаться нечего. Джули должна знать, что ему принадлежит Эй-би-эс – ну по крайней мере добрые двадцать пять процентов. И любая дешевая проститутка, которая собирается вмешиваться в его деятельность, будет стерта в порошок. Даже если дела не блестящи в данный момент, организации, которые имеют его акции, не откажут ему в поддержке. Он же один из них – «Фай Бета Каппа», «Гарвардское право», Богемский клуб, – и он всегда может рассчитывать на их помощь, если кто и посягнет на его дело. И все же иногда по ночам, часа в три, когда уже не действовал мартини, наступал какой-то странный нервный сдвиг – им и объяснялась его реакция на замечание Джули Беннет, и то дурное настроение, с которым ему все сложнее становилось справляться.

Джерри Форд вмешался в не сулящую ничего доброго беседу. У него была репутация человека, умеющего проливать бальзам на чужие раны.

– Даниэль рассказывал мне, что их отдел развлекательных программ состряпал сериал под названием «Ночи в Беверли-Хиллз», который вытеснит Косби с верхних позиций рейтинга. Это переплюнет «Династию», правда, Дэн?

– Да. – Даниэль Гэлвин порозовел при мысли о новом телесериале. – Вся компания взмоет ввысь, как воздушный змей. Мы берем крутой старт. – В техническом отношении это было не в его компетенции, и вся честь создания нового сериала не могла принадлежать ему, но никто на Эй-би-эс и чихнуть не смел, не спросив его разрешения или не доложившись ему впоследствии.

– Для постановки мы пригласили Пита Ривкина. Его передача «Все вместе» – лучшее, что мне когда-либо доводилось видеть, а его последние короткометражки просто добили Нильсенса.

Карлос наклонился над ним, чтобы подлить ему вина, и Даниэль тут же жадно припал к бокалу. Он чувствовал себя уже лучше. Куда лучше. Это было действительно хорошее бургундское. На его взгляд, лишь «Ле Монтраше» выдерживало сравнение с «Кортон Шарлемань» того же года. Правда, оно было чересчур холодным. Обычная ошибка в пустыне. Здесь все слишком долго хранили в замороженном виде. Он оглядел сидящих за длинным столом, а выдержанное вино тем временем пьянило его. Большинство гостей были ему знакомы. Разумеется, Джерри и Бетти. Эллиот Рузвельт и Нейл Саймон, по всей видимости, писатели, как и хозяйка. Старинные друзья Джон и Бонни Свеаринген из «Стэндард ойл». Аллен Паулсон, глава «Гольфстрим аэроспейс», продавший Эй-би-эс парочку реактивных лайнеров. Немного наискосок от него сидела совершенно обворожительная девушка. Очень юная, чертовски привлекательная и, к несчастью, поглощенная беседой с каким-то пареньком, который и вполовину не был так хорош.

Джули Беннет проследила за его взглядом… и за его мыслями. Она вновь возвратилась к вчерашнему вечеру. В маленькой столовой был сервирован ужин на троих, но она ужинала в одиночестве, то и дело поглядывая на свои наручные часы от Картье, инкрустированные бриллиантами и изумрудами. Но минуты равнодушно отсчитывали время, а ярость все нарастала внутри ее. Она посмотрела направо и налево, на пустые безмолвные стулья. Место Джейн. Место Билли.

Джули Беннет была всемирно известной и преуспевающей романисткой. Она знала все о сюжетах и мотивации поступков персонажей, о том, что бывает в жизни, а чего нет. Ошеломленная увиденным вчера у бассейна, она оставалась твердой в своих умозаключениях. Они стали любовниками или скоро ими станут, если один из них все еще чувствует себя виноватым. Сама Джули слишком давно забыла о чувстве вины.

Ее терзал ураган ненависти, но внешне она оставалась спокойной. Она давно выработала в себе эту манеру. С того самого дня, как они зарывали ее отца в сырую кладбищенскую землю (вранье ее матери насчет «причины смерти» все еще стыло грязью, липло на ее губах), она жила бездушной жизнью машины, производящей деньги: ее пальцы касались клавиш пишущей машинки, но слова шли не из сердца, а из лишенного любви и сочувствия ума. Она не задумывалась, она просто делала свою работу, и эта работа не имела никакого отношения к искусству. Боль не ушла, но острота ее притупилась. В укромном уголке ее памяти гнездились воспоминания и жили чувства, от которых она отгородилась неким защитным рвом, и они застыли немыми памятниками ее прошлого. Пока Джейн, изменив все, не разбудила таящихся в глубине бесов.

Музыка, звуки которой лились по всему дому прошлой ночью, изменила ее настроение. Меланхолия Мендельсона, его Концерта для скрипки ми минор. Заунывная, тягучая красота плачущей скрипки была прекрасным фоном того, что она задумала совершить. Окруженная музыкой, она разрабатывала свой план, как сюжет одного из своих романов. Но он будет написан не в желтых блокнотах, которые она любила использовать для черновиков на первых порах работы над романом, а на извилистых тропах ее мозга, и теперь сюжет разрастался тем скорее, чем дольше отсутствовали два главных героя, которые сами претворяли роман в жизнь.

Билли и Джейн не замечали вспыхивавших между ними электрических разрядов. Зато их видели все, сидящие вдоль длинного обеденного стола, все, только не они; и кое-кто из наиболее отважных гостей в самом конце стола захихикал в ответ на чей-то театральный шепот: «Похоже, любовничек не слишком хорошо приучен к дому».

– Если ты дернешь в Лос-Анджелес, я поеду с тобой, – настойчиво прошептал Билли.

– Нет! – Джейн резко покачала головой, подтверждая свое решение. – Билли, ты не можешь. Я думаю, что… нет, я не могу. Она же моя сестра. И, как бы там ни было, что будет с твоим творчеством? Все твои работы и возможность рисовать – здесь, в Лос-Анджелесе у тебя ничего нет. А здесь есть все.

– Здесь у меня не будет тебя. – Большие карие глаза Билли затуманились от возникшего перед его глазами видения, словно облитого лунным светом. Ему казалось, что он даже может попробовать его на вкус.

– Билли, это была ошибка. Нам не стоило… Это было безумие. И ты это знаешь.

– Нет, Джейн. Не говори так. Я ведь люблю тебя. На самом деле люблю. И ты знаешь об этом. Все было так прекрасно. Так дьявольски прекрасно… – Он шептал эти слова одной ей, но гости вокруг насторожились и стали прислушиваться.

– Это было сумасшествием, Билли. – Голос Джейн звучал твердо. – И я люблю тебя. Правда, люблю. Но зачем еще больше это осложнять? Пожалуйста. Не надо ничего портить.

– Да я, черт побери, ничего и не порчу. Боже, Джейн, я же люблю тебя! – в отчаянии почти выкрикнул Билли.

– Билли, Джейн, можно нам узнать, о чем вы шепчетесь? Это, кажется, интересно. Мы просто чувствуем себя выбитыми из колеи.

Джейн вскинулась, как от разрыва гранаты, при этих словах Джули.

– Я говорила Билли, что скоро собираюсь отправиться в Лос-Анджелес, вот и все, – выпалила она. В подобных ситуациях, когда приходилось отвечать, почти не задумываясь, она знала, что лучше как можно ближе держаться правды.

– Ах, дорогая моя, как это печально. Бедняжка Билли, он теряет тебя, это ужасно. Так ведь, милый? Всем нам придется расстаться с тобой, но особенно будет скучать Билли. Он любит поговорить с кем-нибудь из сверстников. Он так горюет, вечно общаясь со взрослыми.

– Общаясь с тобой. – Сверкнув глазами, Билли уставился в стол, а гости навострили уши, предвкушая разворачивающуюся за обедом драму.

– Билли сам из Лос-Анджелеса, – продолжала Джули. – Но ты, Джейн, уже, должно быть, знаешь об этом. Я уверена, что он выложил тебе все про себя. Я, знаешь ли, всегда говорю, что Лос-Анджелес напоминает быстрорастворимые блюда – сплошь орешки, кукурузные хлопья и фрукты. Поразмышляй над этим, потому что Билли тоже немного похож на такое блюдо. Отличная пища. Держит меня в форме. – Она недобро рассмеялась.

Некоторые за столом подхватили эту тему. Критика Лос-Анджелеса была привычна в пустыне, где деньги сколачивались на год-два раньше, где люди казались на несколько лет старше, чем в городе, и где «индустрией» был исключительно кинобизнес.

– Вот и славно, Джули. В этом случае Билли заслуживает медали. Непохоже, чтобы тебя хоть что-нибудь могло удержать в форме, – не задумываясь, парировала Джейн. Джули смерила ее ледяным взглядом.

– Как мило с твоей стороны, что ты это заметила. Ты так любезна. А скажи мне, дорогая, Билли уже показал тебе свои картины? Обычно приходится осмотреть все, что может продемонстрировать Билли, прежде чем он позволит взглянуть на свои шедевры. Но тебе нужно настоять, они того стоят. Презабавные вещицы, смешнее, чем Вупи Голдберг в свои лучшие дни. Ничего не имеют общего с действительностью, могу обещать. Живот надорвешь со смеху. Предварительно посети одно место, послушайся моего совета.

Появление главного блюда притупило остроту момента. Это было истинное произведение искусства – нежные розовые кусочки английского ягненка в соусе из портвейна, уложенные как лепестки цветка вокруг зеленой клумбы – суфле из спаржи. К великой радости Даниэля Гэлвина принесли еще белого бургундского, на этот раз необычайно долгой выдержки «Лафит Ротшильд» 61-го года. Это произвело на него впечатление – такие бутылки шли в Нью-Йорке по четыреста долларов.

Билли Бингэм вскочил, глаза его метали молнии. Он швырнул на стол салфетку и выбежал из столовой.

– О Господи. Наверное, я как-то не так выразилась. Ах эта молодежь! Она такая чувствительная, правда? Джейн, ты не думаешь, что тебе следует догнать его и извиниться за меня? Нам не нужны слезы и истерики, иначе мне придется перевернуть игрушечный буфет, чтобы все стало на свои места.

Джули мурлыкала, как чеширский кот. Сытые хитрые глазки – наелась и рыбки и сливок, и мышка попалась: сейчас она выглядела так, будто все они – ее добыча.

– Почему ты так несчастна, Джули? – Голос Джейн, тихий и проникновенный, шел прямо к сердцу.

Весь стол наблюдал и ждал, пока вино разольют по хрустальным бокалам, фарфоровые лиможские тарелки приземлятся там, где им положено, а минеральная вода зажурчит в высоких стаканах.

Улыбка сбежала с лица Джули. Вместо ответа был задан вопрос. Причину опередило следствие.

Бетти Форд, с унылым видом потягивавшая из бокала перье, вставила:

– О, а я и не думала, что Джули хоть капельку несчастна.

И это не было простой вежливостью по отношению к уважаемой хозяйке, попавшей под огонь. У Джули Беннет в пустыне была репутация человека с прекрасным чувством юмора, хотя и черного. К тому же обитатели пустыни всегда теснее сдвигали ряды против человека со стороны, а здесь еще этот человек был так похож на актрису, и, что хуже, на молодую актрису. Толпа киношников наводнила Палм-Спрингс в те давние дни, когда Чарли Фаррел основал «Рэкет клуб», и все, от Гейбла до одинокого скитальца (исключая Тонто, разумеется), ринулись туда, расползаясь, подобно раковой опухоли. Но времена переменились. Киношники все еще пребывали в Палм-Спрингс, но уже не могли втереться в ряды преуспевающих граждан. Пустыня хотела и получала иных людей – прилизанных седовласых бизнесменов из развивающихся калифорнийских отраслей строительства, аэросвязи, компьютерной техники и «финансового обслуживания». Это они покупали построенные по проектам Стива Чейза дома, плескались в огромных плавательных бассейнах и заключали сделки на площадках для гольфа.

Но Джейн не видела и не слышала, как смыкаются эти ряды. И Джули тоже. Это была личная борьба, не имеющая ни малейшего отношения к давнишнему спору Беверли-Хиллз с Палм-Спрингс.

Зрачки Джули сузились и превратились в острия булавок, а рот казался тонкой линией, проведенной твердым карандашом. Для окружающих становилось очевидным, что она воплощает в себе возмездие Божие, бурю, шквал, смерч. И если она и была счастливой до того, как заговорила Джейн, то теперь стала явно несчастной.

Но не в первый и не в последний раз прогнозы любителей предсказывать погоду не сбылись. Шторм не разразился. Но он взорвался внутри ее, припал к благодатной почве и увеличил запасы сырой нефти, питавшие саму Джули, превращаясь в высокооктановый бензин ее ненависти. Джули вновь обрела равновесие. До поры до времени она должна держать в секрете свои козырные карты.

Она мечтательно взглянула вдоль длинного стола. Это был один из ее восхитительнейших обедов. Шесть вентиляторов, установленных на потолке, освежали воздух, крытая черепицей терраса ослабляла наружную жару, в томной тени цвела в горшках кроваво-красная герань, а райские птички расцветали в солнечных лучах. И словно на заднике картины, за рябью блещущей воды бассейна вставала всегда новая, вечно та же уходящая в небо гора.

Джули сияющими глазами обвела гостей, и ее лучистый взор остановился на Джейн.

– Дорогая, когда поедешь в Лос-Анджелес, – произнесла она с невинным простодушием гадюки, – обязательно навести мою хорошую приятельницу Люси Мастерсон. Не сомневаюсь, что она будет счастлива помочь тебе с работой. Люси – одна из самых известных фотографов в городе, и я уверена, что она будет в восторге, если ты будешь ей позировать. Ты так хороша. Скажите же, ведь правда, как хороша? Люси просто смертельно полюбит тебя.

Никто не мог понять, почему ее голос стал таким пронзительным при последних словах.

Часть третья

ПРОГУЛКА ПО МЕЛРОУЗУ

– В Западном Голливуде полно молодых людей, – развязно заметила Лорен, отправляя в рот влажное перышко спаржи.

– Как это славно, правда? – откликнулась Бетти, раскидывая карты с кроваво-красными рубашками по полированной столешнице красного дерева. – Хвала Господу, они никогда не появляются в Беверли-Хиллз.

Джули Беннет. «Прогулка по Мелроузу»

11

Джейн не пришлось тратить усилия на то, чтобы узнать Люси Мастерсон. Крупная, дерзкая, красивая блондинка, жизнь в которой била ключом, была переполнена энергией и заразительным весельем, она вспыхивала, как заря в пустыне, разбрасывая лучи благосклонности на всех путешественников, растерянно кружащих хотя бы и в миле от ее въездных ворот.

– Ах ты, Господи, ах ты, Боже мой! Джули Беннет обещала мне прислать ангела, и она превзошла себя! Ох ты, солнышко, ты так хороша, что просто больно становится. Слышишь? Ты делаешь мне больно!

Джейн засмеялась, чтобы скрыть замешательство, но начало было отличным. Ей нравились люди, считающие ее прелестной, хотя совсем не обязательно, чтобы об этом знало пол-аэропорта.

Люси схватила тележку и потащила Джейн – почти понесла ее – к багажной карусели, болтая на ходу:

– Ты хорошо знаешь Джули Беннет? Она лишь упомянула, что ты ей большая приятельница. Ну, скажу я тебе, мы-то с ней хорошие подруги. Так-то. Откровенно говоря, мы едва ли виделись несколько раз, но позавчера она позвонила мне насчет тебя. Сказала, что ты мечта для фотографа. И она была права! У моего «Никона» будет оргазм, когда я наведу объектив и покажу тебя ему, детка.

Джейн опять рассмеялась скабрезности комплимента, напряженно размышляя при этом – если в присутствии такого человека, как Люси, вообще можно было думать. Разговор с Джули был еще свеж в ее памяти. Как сейчас она видела свою сестру с котом под мышкой – с языка ее стекал сахарный сироп:

– Дорогая моя, знаешь, вчера я упомянула мою подругу в Лос-Анджелесе, Люси Мастерсон. Если ты и впрямь настаиваешь на том, чтобы отправиться туда и подыскать работу, она лучше всех сумеет обеспечить тебе звездный взлет в Голливуде. Она на самом деле моя близкая подруга и блестящий фотограф, и она знает в этой преисподней все ходы и выходы. Люси обойдет с тобой все углы, найдет, где лучше остановиться, поможет с карьерой. Главное, что тебе для начала нужно в этом мерзком городишке, так это по-настоящему отличные снимки. Что ты об этом думаешь?

– Это великолепно, – ответила удивленная Джейн. Она и вправду так думала. Но «близкие подруги» уже оказались, мягко говоря, не соответствующими действительности. А как насчет всего остального?

Аэропорт напряженно, раздражающе гудел вокруг них, как увеселительная железная дорога в Диснейленде, дымка паники стелилась над самой его поверхностью, словно жители подвергшегося землетрясению города в спешке бросились к своим разрушенным семьям, обманутым должникам, к своим несбывшимся сексуальным мечтам.

В канареечно-желтом «Баджа-Баге» с громадными колесами, Джейн пыталась хоть как-то остановить пулеметную очередь речи Люси.

– Как это мило с вашей стороны согласиться помочь мне. Как вы думаете, может из меня что-то получиться? Я плохо разбираюсь в этом. – Так оно и было.

Люси не могла позволить опасной трассе лишить ее удовольствия ощущать столь прекрасную плоть. Она протянула руку и коснулась обнаженного бедра Джейн там, где оно открывалось под очень коротким, легким белым хлопчатобумажным платьем, и отвернулась от дороги, чтобы взглянуть на девушку.

– Послушай меня, Джейн Каммин. Ты самая классная цыпочка, какую я когда-либо видела, а уж, поверь, за двадцать три года, что я щелкаю объективом, я много чего видела!

Джейн смеялась, но в голове у нее звенела диссонансом еще одна нота. Значит, теперь она Джейн Каммин. Очередная выдумка Джули – Джейн знала это наверняка.

– Поверишь ли, дорогая, в Голливуде терпеть не могут семейственности. Тут общественное мнение ошибается – в этом мишурном городе сынок никогда не возвысится, если у него есть знаменитый папаша. Самое смешное, что им нравится думать, будто то, что они делают, зиждется на так называемом таланте, и будто все они – «артисты». Разумеется, уж мы-то знаем, что все эти «артисты» не могут отличить Шопена от шансонье, и только оттого удается этим неучам от сигарного бизнеса пролезть в первые ряды в «индустрии», что некоторым отчаявшимся девчонкам наплевать на их лысины, грыжи и дурной запах изо рта, и они позволяют искать себя грязными руками этих ловчил. Так что тут нужно оградить себя, и прежде всего сменить фамилию. Для твоего же блага. Чтобы никто не сказал, что тебя нанимают из-за моей протекции. А другая причина в том, что, когда ты достигнешь высот – а я обещаю, что достигнешь, – ты совершишь это сама.

Это показалось Джейн разумным, и она мгновенно согласилась. У нее было полное чудес будущее в этом ярком новом мире. Таинственная девушка из ниоткуда должна была завоевать место на рынке успеха и славы, наполнявших кровью жилы этого опутанного кинолентой города. И вот теперь у нее было новое имя – заимствованное из «Архитектурного дайджеста», содержавшего первоклассные снимки разнообразных домов симпатичного богача, чье имя стало ее псевдонимом. И еще у нее появилась новая тайна, которую ей придется скрывать ото всех до того дня, когда она взойдет на пик успеха, когда ее руки обовьют Джонни, когда ее будет оскорблять Джоан и потешаться Дэйв, и когда камера Робина Лича будет следовать за ней по пятам, чтобы проникнуть в сердцевину ее знаменитого стиля жизни.

Люси щелкнула выключателем, и, летя по шоссе, они слушали «говорящие головы», а солнце врывалось в машину через открытый верх и заливало их светом, как актрис в центре сцены. Опытные шоферы по обе стороны шоссе то и дело сворачивали с прямого пути, чтобы приблизиться и полюбоваться ими. Для водителей грузовиков, таксистов, туристов обе они, яркие блондинки, были на самом пике жизни и Бог знает чего еще и неслись вперед в желтом «Баге», словно всесильные символы южнокалифорнийской мечты.

Ветер бил им в лицо, и Люси старалась перекричать его:

– Эй, здорово, что я встретила тебя сама. Поедем пообедаем вместе. Я бы выпила чего-нибудь. Отметим, кстати, твое прибытие в город. Ты что-нибудь слышала о кафе «Хард-рок»? Можем туда податься.

– Я бывала в одном таком в Лондоне. Даже когда шел снег, у входа вечно толпилась очередь.

– Да, это Питер Мортон основал его там. Потом, когда они приехали сюда, они с партнером расстались, поделив Америку пополам, Питер получил запад, а его партнер – восток. Нет, правда, это отличное местечко, весело, прекрасно кормят, к тому же я люблю, чтобы во время обеда играла музыка.

Они припарковались в Беверли-центре и миновали длинный хвост юнцов у входа в «Хард-рок». При входе Люси помахала пластиковой, платинового цвета карточкой, вроде кредитной; такие карточки Питер Мортон рассылал самым знатным посетителям кафе.

– Тебе эта карточка позволяет миновать очередь? – Джейн не привыкла к подобного рода вещам. В Англии очередь была священна. Ты стоял в очереди, даже если имел все права не стоять в ней, а пролезть без очереди было столь вопиющим преступлением, что приравнивалось к оскорблению королевской фамилии или к попытке завести беседу не о погоде с попутчиком в поезде.

– Так точно, солнышко. Свободный вход, в любое время дня и ночи. Без этого сюда можно и не пытаться пролезть.

– А другие не возражают?

– С чего бы вдруг? Им нужно напрячь мозги, поработать немножко больше и постараться заполучить собственную. Это же Лос-Анджелес, лапочка. Здесь никто не рождается, сюда приезжают потому, что хотят быть именно здесь, а правила им известны. Как только ты достигаешь чего-то, ты получаешь награду – и какого дьявола кто-то начнет возражать?

Джейн попыталась обдумать это. Своего рода кастовая система, но с подвижными границами внутри классов. В Англии люди из очереди взбунтовались бы, потому что, сколько бы они ни работали, им никогда не удалось бы достигнуть уровня пластиковой карточки. Это бы составило предмет классовой зависти, вот почему те, «кто имеет», всегда подчеркнуто избегали демонстрации своего статуса «имеющих» перед теми, кто «не имеет». Она могла бы догадаться, что ей еще многое придется узнать об Америке.

Кафе было переполнено. Зал, стилизованный в духе шестидесятых годов, переходящих в поздние пятидесятые, был оформлен во всеамериканском вкусе; флаги университетов счастливо соседствовали с достопримечательностями рок-н-ролла, столы были покрыты клетчатыми скатертями, официантки, одновременно строгие и предупредительные, казались почти очаровательными в своих тугих, напоминающих наряд медсестер униформах, а все вместе подавалось под обильным соусом непрерывной, «всегда-недостаточно-громкой» рок-музыки.

Люси тяжело плюхнулась на табурет у стола на возвышении и взяла меню у бойкой официантки.

– Боже! – воскликнула она бесцеремонно. – Здешние цыпочки навевают мне мысли о больнице. Никогда не знаю, что попросить – ребрышки или смерить давление. Принеси-ка лучше парочку коктейлей. «Кровавая Мэри», думаю, будет соответствовать духу операционной.

На столе в рамочке висела подобострастная телеграмма Джона Леннона, просившего прощения у какого-то ливерпульского обывателя давно прошедших времен за какой-то стершийся из памяти проступок. Рядом была заключена в пластик пара потрепанных тапочек из черного вельвета со стоптанными задниками, леопардовые нашлепки на них съела моль; помещенный рядом плакатик сообщал, что «Сэр» Боб Джелдоф носил их каждый день во время путешествия по Эфиопии, где он терпел голод и иные мучения.

Люси подозрительно оглядела тапки:

– Надеюсь, эта пластиковая коробка воздухонепроницаема.

Джейн между тем вертела головой. Здесь была в основном молодежь, одетая самым причудливым образом. Девчонки-панки, сидящие за столиком по соседству, были затянуты в клеенчатые мини-юбочки и черные пластиковые дождевики, обвешаны всякой символикой. Поодаль восседало общество юнцов, все, как один, в ослепительно белых рубашках, тугих узких галстуках и дорогих, из мягкой кожи, пиджаках – все они были выряжены под Джона Белуши, что свидетельствовало о том, что они ублажают себя кока-колой или одной на всех бутылочкой вина. Сам Питер Мортон перекусывал на ходу со своим, по всей видимости, партнером по бизнесу, разогретым после партии в теннис, образцовым Фредом Перри. Здесь сидели девушки из Беверли-Хиллз – постарше ее, белокурые и прекрасные, в шелковых блузках с широкими плечами от И. Мэгнин, в приталенных блейзерах от Ив-Сен Лорана, в неизменных «левисах» с бритвенно острыми складками; здесь были одевающиеся у Ральфа Лорена студенты-приготовишки; достойные граждане и преуспевающие бизнесмены, зыркающие по сторонам и выискивающие несовершеннолетних красоток; чудак-поклонник Черрути и фанат Армани; да еще стайка юных папиных дочек со спутанными волосами, ярко накрашенными розовыми губками. Большинство из них в одежке из тех самых шестидесятых, в коротких платьях-»мешках», возможно, с ярлыками «Биба», «Базара», «Топджиера» или «Каунтдауна», если их папаши и впрямь были птицами высокого полета.

Одно было несомненным. Каждый здесь из кожи вон лез, чтобы как-то самовыразиться. И никого, похоже, не волновало – или они просто не замечали этого, – что все уже давным-давно было сказано.

Люси жадно припала к бокалу.

– Надо бы влить «Кровавой Мэри» в мои артерии, – пробормотала она, втягивая в себя кроваво-красную жидкость. – А этот для тебя, солнышко. Добро пожаловать в мой город.

Она вскинула глаза, блеснувшие над краем бокала. Алчные, настойчивые, страстно заинтересованные.

– Итак, Джейн Каммин, что же нам теперь с тобой делать? – В ее устах это звучало так, будто Джейн была каким-то чудесным подарком, невероятно дорогим и неописуемо прекрасным, но которому трудно было найти немедленное применение. – Ну, для начала тебе нужно где-нибудь остановиться, и это-то всего проще, потому что у меня есть подходящая пустующая комната, и она в твоем распоряжении. Это в районе Мелроуза, рядом с моей студией.

Джейн пыталась протестовать, но это получилось у нее не очень убедительно. Люси Мастерсон казалась страшно довольной. Так что одиночество вряд ли станет проблемой.

– Я отвезу тебя туда после ленча, ты сама посмотришь. В самом деле, комната классная и свободная – отдаю ее тебе с любовью. – И Люси широким жестом повела правой рукой, словно дарила полцарства.

– Это и впрямь звучит чудесно. Ты так добра. Нет, правда, я… Американцы верят в дружбу с первого взгляда, и это глупо, хотя и потрясающе глупо. – И словно светлые воды смыли пустыню из ее памяти.

– А вечером отправимся в одно славное местечко. Ты любишь танцевать?

– Ты приглашаешь меня в ночной клуб?

– Не совсем. Это не слишком похоже на обычные ночные клубы. Нелегальные заведения, без лицензий, поэтому копы всегда пытаются их прикрыть, да только копам не удается найти их, потому что каждую неделю они открываются в разных местах. Туда стекается весь молодняк, и там жутко весело. Традиционные клубы – вроде «Бродяги» или «Елены» – просто дерьмо собачье, знаешь, вечно эти гнусавые старики с их вонючим кокаином. Господи, да если захочешь в туалет в подобных заведениях, придется воспользоваться раковиной – уборные вечно заняты этими кокаинщиками.

– Было бы забавно.

– Мы прихватим с собой лишь Джиши. Это мой ассистент. Он знает такие уголки. К тому же он гей, так что тискать тебя не будет, зато танцует божественно!

Так они разговаривали, обгладывая ребрышки, слушая «Сержанта Пепера», опоражнивая бутылочку «Вальполичеллы» и наблюдая за болтающимися вокруг юнцами.

За кофе Джейн выпалила вопрос, давно вертевшийся у нее на языке:

– Люси, все это прекрасно, но мне ведь что-то нужно делать? Я хочу сказать, что мне надо зарабатывать какие-то деньги. Я ведь почти разорена.

Искорки плясали в глазах Люси Мастерсон.

– Бог мой, да разве я тебе не говорила? Солнышко, ты станешь фотомоделью. Лучшей фотомоделью в городе. Самой лучшей моделью во всем мире. Лапуля, ты когда-нибудь слышала о журнале «Всячина»?

Ивэн Кестлер был маленького роста, зато отлично сложен. Плавая в ванне отеля «Бель-Эйр», он ощущал свои прекрасные пропорции под пенящейся водой. Шестьдесят лет – солидный возраст для коренного ньюйоркца, но Ивэн никогда не следовал обычной на Восточном побережье моде пренебрежительного отношения к своему телу. На самом деле Ивэн Кестлер вообще никогда не гонялся за модой. Вместо этого он изобретал свой стиль в жизни.

Его наманикюренные пальцы двигались вверх и вниз по телу, вдоль плоского живота, крепких маленьких ягодиц, сильных маленьких ног – не ставших до сих пор тощими из-за тщательного внимания, уделяемого диете, и ежедневных упражнений на велосипеде, укрепленном в спальне трехкомнатной квартиры на Пятой авеню. Он мог не только не стыдиться своего тела, но даже гордиться им.

Телефон, стоявший рядом с ванной, приятный на ощупь, был типично лос-анджелесской необходимой вещью, свидетельствующей, что внешний мир все еще существует, причем для тебя он важнее, чем тебе бы хотелось. Но, чтобы получить жизненно необходимый массаж от звонков, тебе прежде нужно самому кому-то звонить. Ивэн наклонился к телефону и набрал номер своими изящными пальчиками. Телефонную трубку он держал в левой руке, а правой рассеянно постукивал по диску.

Семь часов. Значит, в Нью-Йорке десять вечера. Он не раздумывая звонил своей секретарше домой в Нью-Йорк в любое время. Для этого ее и нанимали.

– Лиза? Ивэн. Привет. Ну что, этот техасский ублюдок подписал соглашение насчет Тициана?

Пауза. Затем небольшое извержение:

– Он понятия не имеет, что такое «происхождение». Он что, не видел письмо от итальяшки-профессора из Флоренции? И от англичанина из Национальной галереи? Господи, он что, не понимает, что мы имеем дело с историей, мертвой, запакованной, что спешка тут неуместна? Да, да. Нет, умасли его. Не выпускай его из-под контроля, пока я не вернусь. Да, пусть держит это у Пьера сколько ему влезет, ублюдок паршивый. Только пусть парни из страховой компании будут в курсе, когда он наконец родит. Ладно? Ты подключила Дана и Брэдстрит к этому делу, навела банковские справки через Моргана? Отлично. Да. Этим пьяницам тоже нужны гарантии прямо сейчас. И нельзя упускать из виду положение в Хьюстоне. О'кей, дорогая. Что-то еще? Да, в Лос-Анджелесе чудесно. Солнце сияет, и все такое. Собираюсь вечерком пройтись по злачным местечкам. Посмотрю пару частных галерей. Никогда не знаешь, что можно откопать в этом хламе, и это не позволяет мне стареть. Ладно, милая, вернусь в четверг. Держи руку на пульсе. Хорошо.

Ивэн Кестлер потянулся за «Черным Джонни Уокером» и содовой. Никакого льда. Этому извращению он научился у ребят из «Сотби» и «Кристи«, во время промозглых темных уик-эндов в Сильтшире. Сказать, чтобы это особенно ему нравилось, нельзя, но ничего, вкус довольно приятный. Облегчает душу, и не потолстеешь, как от его любимого «негрониса».

Он удовлетворенно вздохнул. Через открытую дверь мраморной ванной комнаты ему был виден край только что проданного Пикассо. Это была невероятная сделка. Энергичный известный режиссер сидел на краешке софы и просто жаждал, чтобы его убедили сделать покупку. Ивэн выставил перед ним весьма посредственную вещицу. Забавно, как они в этом городе не умеют отличить халтуру, хотя, в конце концов, и на эту дрянь распространялось авторское право. Ну и сосунки! Да к тому же подавай им историю! Впрочем, это происходит со всеми надуваемыми в мире искусства. Им нужна история, чтобы картина ожила, чтобы принадлежащая им особенная картина стала уникальной, история, которую можно было бы рассказывать снова и снова, пока замученные друзья не попросят пощады.

Представление с самого начала вышло удачным, собственно, так оно всегда и бывало с Ивэном. Главные деньги в этом городе сосредоточены вовсе не в киноиндустрии. Там гнездились эгоизм, страдание, слава и сексуальное могущество. Но люди типа Эдварда Уильяма Картера без всяких усилий взмывали над всем этим. Он основал Окружной музей искусств, начав с вклада в двести миллионов. Чистый доход Спилберга и Лукаса едва ли достигал подобной суммы, а ведь по сравнению с ними остальные столпы кинобизнеса были в финансовом отношении просто голодранцами. Так что когда Картер отрядил одного из своих режиссеров прикупить что-то из имеющегося в наличии у Ивэна Кестлера, сделка была предрешена еще до того, как тучный бедолага ввалился в комнату.

– Итак, я не стану ничего рассказывать вам о кубизме. Я чувствую, что вы человек, знающий толк в искусстве, со своими пристрастиями.

Каждый верит в то, что знает, что он любит. А знали немногие.

– Но чего вы никак не можете знать об этой потрясающей, необыкновенно важной картине, так это то, что мне рассказала о ней Палома.

Режиссер, широко разинув рот и глаза, не сморгнув, заглотнул все это: обед у «Мортимера» с Эртенгансом и Брук Астор, рассказ Паломы Пикассо о картине, которую добрый старина Ивэн уломал ее продать. Далекий день под провансальским солнцем, девочка качается на коленях у отца. «Папочка, изо всех твоих кубических работ какая твоя самая любимая?»

– И знаете ли вы… можете ли вы поверить… ну, теперь это принадлежит вам, мистер Эстевито. – Режисер испытывал что-то вроде оргазма, пытаясь выписать чек. – Нет и еще раз нет, мистер Эстевито. Все это мы оформим позже. Я пошлю ее вам завтра утром. Без проблем. Как это восхитительно знать, что она обретет дом, где ее будут ценить так же, как ценил ее творец. Я расскажу обо всем Паломе на следующей неделе. Она будет довольна не меньше меня.

Ивэн громко расхохотался. Было ли это мошенничеством? Совсем нет. Картина была превосходной. Она действительно находилась в частной коллекции Паломы Пикассо. Он выудил ее у нее как раз на том обеде у «Мортимера». Но правда заключалась вот в чем: она продала ее потому, что эта картина была не лучше и не хуже множества точно таких же картинок. «История» меняла все в корне. Режиссер никогда бы не вернул своих четырехсот тысяч долларов, вздумай он выставить ее на аукцион, когда его кинокарьера придет в упадок, жена бросит, а любовница решит, что она может обойтись без его перхоти, без его бессилия и пристрастия к кокаину. И что, разве все это делало Ивэна вором? Ну нет, пустые придирки. Кроме того, мистер Эстевито долгие годы будет наслаждаться своей картиной или скорее историей об этой картине, и если преуспеет в ее исполнении, то скорее всего не сможет расстаться с картиной, она прирастет к его сердцу.

Так что Ивэн был доволен и, что куда важнее, стал богаче. Как прекрасно чувствовать себя на высоте! Только некоторые люди достигали ее. Президент. Спилберг. Фолькер. Джонни. Барышников. Донахью. Все же остальные были чуть больше, чем первые среди равных, – Миченер оглядывался на Клавелла, Стрейзанд на Мадонну, Разер на Брокау. Но Ивэн Кестлер в кровосмесительном мире изящных искусств был единственным в своем роде. Он создавал мнение, был гуру, чье магическое око не только видело существующий талант, но предугадывало его появление. Ивэн Кестлер мог создать человека и мог погубить его, и он получал сладострастное удовольствие от того и другого.

Он нехотя прервал свои услаждающие душу размышления. Выйдя из ванны, он с восхищением разглядывал свое подтянутое тело. Уик-энд в Палм-Бич, на Южноокеанском бульваре, через дверь-другую от Трампса или Уитмора, в заботах только о загаре, с которым калифорнийцы, кажется, рождаются на свет. У него были тщательно наманикюренные пальцы на руках и ногах, безупречно подстриженные седые усы, густая шевелюра отлично сохранившихся волос отлично уложена. Да все свидетельствует о том, что он в отличной форме. Но уже пора идти взглянуть, чем побалует его сегодня лос-анджелесский вечер. Повезет ли ему? Встретится ли ему свободный славный мальчик?

Это всего лишь миф, что в мире искусства в этих вещах все прекрасно разбираются. Мир красоты – это жестокий мир, и все и вся в нем могло быть использовано против Ивэна в беспощадной свалке на лестнице, ведущей к солнцу. Поэтому он научился сдерживать свои эмоции. В Нью-Йорке он был неплохой ходок – Нэн, Брук, Пэт и даже, по одному счастливому стечению обстоятельств, сама Нэнси, – так что у него была репутация «безопасного» мужчины, бесконечно обаятельного, неизменно вежливого, истинного «души общества». Но страстные позывы не исчезали, и однажды в Лос-Анджелесе, американской столице геев, пузыри выходили на поверхность. Как, скажем, сегодня. Сегодня он должен был отужинать в обществе сексуально-сомнительных господ в «Спаго», затем отправиться с теми, кто готов на все, в одну галерею в Мелроузе, а потом… а потом… лос-анджелесская ночь, нескончаемая и непредсказуемая, немыслимо щекочущая нервы, безнадежно заманчивая.

Телефон прервал его мечтательное настроение, и он поспешил в гостиную, чтобы ответить на звонок, завернувшись в гостиничный махровый белый халат и прихватив большой флакон туалетной воды «Келвин Кляйн обсешн».

– А, да. Попросите его подождать. Я спущусь примерно через полчасика.

Он опустил трубку на рычаг и прошел в туалет. В Нью-Йорке все просто. Сшитые в Савиль-Роу костюмы от Хантсмана или Андерсона и Шеппарда годились на любой случай. Но в Лос-Анджелесе стиль был иным – небрежным, созданным для отдыха, а не для работы, молодежный и немного кричащий. Полное дерьмо, но благоразумнее было следовать этой блажи. Поэтому он выбрал синие слаксы, просторную рубашку и коричневато-рыжий твидовый короткий пиджак, слегка зауженный в талии. Его пикантный внешний вид вполне соответствовал тем пикантным приключениям, которые – он полунадеялся-полубоялся этого – могли бы случиться с ним непредсказуемой голливудской ночью – такой, как нынешняя.

В бунгало-3 в «Шато Мармонт», в комнате, где покончил с собой Белуши, Билли Бингэм сидел на пару с Эм-ти-ви. На самом деле вы никогда по-настоящему не смотрите музыкальную программу больше, чем она смотрит на вас, но сидите в этаком подвешенном состоянии оживления, которое нельзя назвать ни приятным, ни неприятным; более всего оно походит на достигаемое в восточной религии состояние нирваны, такого ощущения нереальности – когда тело кажется отринутым, ничего вроде бы не происходит, но время неумолимо движется вперед. Когда какая-нибудь особенно навязчивая песня ударяет по вашим нервам, у вас возникает ощущение, что вы слушаете, но в основном это просто вопрос выносливости. Под аккомпанемент Эм-ти-ви Билли понял, что жизнь продолжается, что это сильнее того, что он не хочет продолжать ее. Здесь, в Лос-Анджелесе, в «Шато», в нескольких футах от «Стрип», каким-то образом оказывалось, что с ним ничего ужасного не произошло.

Возможно, этим стенам хотелось многое рассказать. Осталась ли прежней обстановка, которая помнит события трагической ночи марта 1982 года, когда отставная любовница, торговка наркотиками Кети Смит, «связывалась» с Белуши в последний раз? Билли содрогнулся от этой омерзительной мысли. Он не просил именно этот коттедж. Просто сказал, что хотел бы домик рядом с бассейном и чтобы было где припарковать его машину. Крутые, прямо спускающиеся в воду ступени и отдельный бунгало-3 удовлетворяли всем его требованиям, и даже двести пятьдесят долларов не показались слишком дорогой платой. И все же какие бы изменения ни коснулись внутреннего убранства, здесь все было сплавлено в неопределимом своеобразии «Шато» – трансильванский стиль девятнадцатого века смешивался с той манерой, в которой в пятидесятых строили дорогие мотели. Стены были оштукатурены в коричневато-серый цвет, грубые шерстяные покрывала застилали кровати, а многочисленные шкафы выглядели так, будто они могли бы понадобиться. И все это было окутано тайной голливудских мифов – Гарбо, Гарлоу, Флинн перебывали в этом отеле; здесь останавливались таланты, которым еще предстояло раскрыться или чья слава уже закатилась.

Но почему «Шато»? Золотая кредитная карточка «Америкэн экспресс», которую выдала ему Джули и которая существовала главным образом благодаря легкости, с какой можно было ее лишиться, позволяла ему выбрать любой отель в Лос-Анджелесе, чтобы остановиться на один вечер. Когда они были вместе, то останавливались обычно в «Бель-Эйр», среди высокопоставленных людей с давно нажитыми деньгами в безопасном уединении за маленьким мостиком, среди лебедей. «Бель-Эйр» был аристократом среди отелей Лос-Анджелеса и удобно удален от угроз и наслаждений дикого и тревожного города. Билли мог бы отправиться в розовое буйство отеля «Беверли-Хиллз». Он был новее, свободнее в нравах и все же прочно удерживался на третьем месте в здешней иерархии, несмотря на частую смену владельцев, вызывавшую негодование. Можно было выбрать еще «Беверли-Вилшир» – всегда переполненный благодаря Родео и его магазинам, но немного обезличенный сейчас, чересчур деловитый. Так что оставался лишь «Шато». Гордый, старый, без ресторана, без баров, но зато с историей Голливуда, живущей в его стенах. Билли способен был не обращать внимания на грязь, которую иногда замечал в бассейне, на шум водопровода и всего прочего, а также на людей, которые поднимали шум глубоко за полночь. В конце концов, в «Шато» и он себе мог позволить иногда пошуметь.

Но куда важнее вопроса «почему «Шато»?» был вопрос «почему вообще Лос-Анджелес?». Было два возможных ответа на этот, лежащий на поверхности вопрос. Во-первых, замечательно было освободиться от Джули – от ее вечного, бесцеремонного, всепроникающего присутствия. Во-вторых, не мог же он, художник, вечно сидеть взаперти, невидимый и безвестный. Рано или поздно надо было выйти на рынок и попытаться убедить мир в том, что и ты чего-то стоишь. По двум этим причинам он, когда Джули отвергла приглашение на послеобеденное шоу в «Афронт гэлери» в Мелроузе, решил отправиться вместо нее. Но подлинная причина того, что он был здесь, один в Лос-Анджелесе, и, уставившись в телевизор, дожидался десяти вечера, не имела отношения ни к искусству, ни к честолюбию, ни даже к бегству. У этой причины было иное имя – Джейн.

Господи, как же ему хотелось ее увидеть! Часы, проведенные вдали от нее, казались неделями отчаянных мук. Ему было необходимо увидеть ее лицо, ощутить ее тело, вдохнуть ее запах и охладить пыл своей страсти, вновь и вновь сжимая ее в своих объятиях, как это случилось однажды на горной вершине, пока не погасло пламенеющее солнце и ночь не поглотила их.

Из телеящика Витни Хьюстон сладко нашептывала ему свою бессмыслицу. Растворившийся в нем ром переменил его намерения. Он решил было встретиться с Джейн завтра, а ночь как-нибудь пережить. Но теперь он не был в этом так уж уверен.

Его рука потянулась к телефонной трубке. Номер он помнил наизусть.

Щелкнул автоответчик:

– Это Люси Мастерсон. Слушай, сейчас меня нет здесь. Оставь свое сообщение и что там еще, но если тебе на самом деле понадобилось найти меня, желаю удачи! Я отправляюсь танцевать. Приходи в «Пинк», или в «Крэк», или в местечко поновее этих. Если тебе посчастливится их разыскать. Пока-а-а-а!

Билли отшвырнул трубку. Его жизнь может оставаться при нем еще несколько часов.

Джошуа Шихан раскинул пять приглашений, как будто это были игральные карты, да, собственно, в каком-то смысле так и было: приглашения на вечерние «развлечения». Прежде чем показать фокус, он, как мог, перетасовал их, полагаясь на случай и снимая с себя всякую ответственность. Он был распорядителем сегодняшнего вечера. Успех или неудача вечера целиком были на его совести. Это во многом зависело от порядка событий, от того, какой клуб он посетит в первую очередь, где напитки и наркотики уже работают на тебя больше, чем против тебя, и прежде чем пауки поздней ночи и раннего утра начнут ткать свою паутину, пронизывая острой болью твою поясницу и превращая удовольствие в страдания.

«Крэк». «Фотографи». «Делила». «Спиди Гонсалес». «Пинк». В котором из них веселье перерастет в нечто большее?

Карточки-приглашения лишь намекали на то, что подразумевалось в них. Геометрические фигуры. Обычно одетая девушка. Вычерченный земной шар. Ничего более конкретного, но достаточно для того, чтобы вызвать в воображении посвященных все, что с этим связано. Только вхожие в эти закрытые заведения знали место устроения ночных увеселений. Эти нелегальные клубы не имели постоянного места; их запрещенные бары, их подвижные звуковые системы, их сборища никогда не оставались больше недели на одном месте, избегая налета полицейского патруля. В этом было нечто напряженное – ощущение недозволенности, нависшей угрозы, единства перед лицом общего врага. Там не было никакого «дорогу полиции!», совершенно исключалась кошмарная нью-йоркская попытка навязать фальшивую исключительность, предоставляя каким-то болванам решать, кому позволить, а кому не позволить танцевать под музыку. В Лос-Анджелесе подобные штучки были никому не нужны. Если вы туда попадали, с вами все было в порядке. И выходили вы оттуда вместе со всей тамошней толпой, потому что вы узнали секрет постоянно меняющегося адреса – секрет, узнать который было не так-то легко.

Посетители постоянно менялись. Но группа, которая была здесь на прошлой неделе, могла явиться снова. Естественно, дух полицейских витал в воздухе, истории об их поисках и вынюхивании становились местным фольклором, передаваемым ветеранам прошлогодних, уже исчезнувших клубов – «Пластик Пэшн», «Стэйшн», «Биттер Энд», «Дёрт бокс», «Ариэль». Бары, шоу, танцоров и помещения должно было бы штрафовать все скопом за их вклад во всеобщее развращение.

И все же Джошуа Шихан сделал выбор и остановился на клубе «Трабл Фанк», сознавая свою пугающую ответственность. Люси Мастерсон, как и всегда, предоставила ему позаботиться о деталях. Сегодня вечером с английской красоткой под руку и с любовным огнем в очах она хотела самого лучшего увеселения.

Хлоп! «Полароид», на мгновение вспыхнув, сделал свое дело. Джейн с досадой отпрянула.

– Эй, послушай, Люси, кажется, ты щелкнула мою голую грудь.

– Можешь этому поверить, моя красавица.

Люси пробежала языком по внезапно пересохшим губам. Перед ее глазами все плыло и двоилось, и она никак не могла влезть в узкую черную кожаную мини-юбку. Джейн, с голыми ногами, пытавшаяся втиснуть свои тугие ягодицы в узкую юбку, заставила в ней всколыхнуться все выпитое вино. Пусть этот черный кожаный жакет распахивается вновь и вновь, и цвета сливочного мороженого идеально вылепленная грудь, чудесные бутоны сосков красуются на виду. Люси не теряла времени, и теперь это чудо есть у нее на пленке.

– Ну-ка, дай мне взглянуть. – Джейн протянула руку. Люси пару раз взмахнула фотографией в воздухе, чтобы ускорить процесс закрепления, и, взглянув еще раз украдкой на столь ценный кадр, протянула его Джейн. Стоя на коленях на полу, она смотрела на нее и ждала. Сейчас ничего не было важнее ее реакции.

– Вот. Я же тебе говорила. Одна чудовищная грудь. Это нужно немедленно выкинуть на помойку. – И Джейн со смехом вернула снимок.

– Ни в коем случае. Я повешу его над своей кроватью. – Люси и не думала смеяться, говоря это. Она смотрела прямо в глаза Джейн. Пришло время поднять ставки. Она провела, глядя на эту девушку, два часа, для нее уже не было вопроса: нравится ли ей то, что она видела.

– А, так тебе нужно мое тело, вот оно что? – Джейн нервно рассмеялась, теребя «молнию» на своей кожаной юбке.

– Да, конечно, я хочу фотографировать твое тело.

– Что ты имеешь в виду? Безо всякой одежды? – Она перестала заниматься юбкой и уставилась на Люси. Треугольник белых трусиков просвечивал через шелк нижней юбки, подол кожаной еще не был опущен. А над юбкой виднелась неумолимо притягивающая взгляд часть обнаженного тела. Линия ее юной груди была едва прикрыта вновь запахнутым, но все еще с расстегнутой «молнией» кожаным жакетом Клода Монтана.

– Да. Для «Всячины». По рукам, не правда ли?

– Какая еще «Всячина»? И нет, не по рукам. Как можно даже говорить об этом? В чем дело, Люси?

Люси поднялась. Некоторого сопротивления она ожидала. Сопротивление было неизбежным. Все ее девицы полагали, что набивают себе цену, не спеша соглашаться. Как-никак, а всегда имелись родители где-нибудь в Висконсине, и исповедь в церкви, и весь груз морали американских средних классов. Очевидно, то же самое происходило и в Англии. У Люси было два способа управиться с этим – прямо ломиться к цели и подвести к ней девушку мягко. Она предпочла первый вариант. Быстро подошла к книжным полкам и вытащила большую кожаную папку.

– Возможно, тебе лучше посмотреть мои работы. Но помни, деньги хорошие. Правда, хорошие. Я говорю о тысячах долларов, Джейн.

Джейн с тяжело забившимся сердцем взяла альбом. Внезапно ее смутила собственная полунагота. Она застегнула жакет, но все равно чувствовала себя выставленной напоказ. Она глубоко вздохнула, потом еще раз, и еще раз.

– О мой Бог, – вымолвила она наконец. – Это была страшная ошибка.

– Что значит «ошибка», солнышко? Джули Беннет говорила, что ты просто сама не своя от желания ввязаться в фотобизнес. То есть это твое желание.

– Но моя се… я хочу сказать, Джули… Она не знала, что ты делаешь… ну как это… подобные фотографии.

– Еще как знала! Она беседовала со мной пару раз, когда искала персонажи для одного из своих романов. Для какого-то раннего романа.

– Ах, нет, не могла она знать. Ну, то есть я никогда бы не стала сниматься для чего-то, хоть отдаленно напоминающего это… она, должно быть, неправильно поняла, ошиблась или забыла, и так может быть. А может, она перепутала тебя с каким-нибудь другим фотографом, который снимает для «Вог», или «Харпер», или журналов вроде этих.

Люси ничего не понимала. Она отчетливо помнила разговор с Джули: «Люси, ты еще делаешь снимки для порножурналов? Ну, тогда у меня есть для тебя модель! Моя подруга из Англии, просто дикарка, но готова ко всему, просто умирает по Лос-Анджелесу, хочет все испытать и проделать это самое все. Она подруга моей приятельницы и просила меня составить ей протекцию, вот я и вспомнила о тебе. Ты не согласишься посмотреть ее и сделать для нее что сможешь? Я уверена, ты не пожалеешь. Гарантирую, что ты пальчики оближешь. Она просто создана для тебя. Тот сорт девиц, которые действуют в моих романах. На самом деле, после того как ты ею займешься, я посмотрю, нельзя ли написать что-нибудь и об этом. Впрочем, это не важно, главное, взгляни на нее и подумай, что можно сделать. Окажи любезность, возьми ее под крыло. Спасибо, Люси. Я твоя должница. Будешь в пустыне, загляни ко мне».

Нет, тут явно шла какая-то игра.

Люси склонила голову набок:

– Ты хорошо знакома с Джули Беннет? – Ей хотелось, чтобы во лжи была уличена Джейн. Возможно, это была уловка, чтобы набить себе цену. И все же Джейн казалась честной простушкой.

Джейн напряглась и осторожно начала:

– Не очень хорошо на самом деле. Моя семья в Англии немного ее знала. Они и направили меня к ней.

– У нее нет причин ревновать тебя или что-то в этом духе?

Билли Бингэм. Пытливые глаза. Горячие губы. Гибкая талия под ее пальцами.

– Да нет, не думаю. – Что же, черт бы побрал ее, задумала Джули? Теперь ей негде было даже остановиться. Сегодня вечером она окажется на улице. Без денег. Без друзей. Забава обернулась ночным кошмаром. Но она не дрогнула ни одним мускулом – гордая, дерзкая, с кровью румынских князей в жилах, она прямо посмотрела в глаза Люси.

– Послушай, Люси. Я не чувствую отвращения к подобным фотографиям. Правда, мне они кажутся даже красивыми – некоторые из них. Но это не для меня. Совершенно исключено. Даже не представляю, как тебе в голову пришла идея использовать меня для этого. Я говорю «нет», и покончим с этим навсегда. Догадываюсь, это означает, что я должна сматываться отсюда. Разумеется, я уйду. – Она помолчала. – Хотя с твоей стороны было бы даже слишком мило, если бы ты позволила мне провести здесь ночь.

В душе Люси Мастерсон во всю мощь грянул джаз-оркестр. Недостающий ингредиент вдруг оказался в избытке. У этой девушки есть все, чего только может желать женщина, и вот теперь ее желает женщина. Бум, бэм, и спасибо, мэм. Наконец это случилось. Люси Мастерсон влюбилась.

12

– В приглашении сказано: «Джули Беннет с гостем». Предполагаю, что ты не Джули Беннет.

Секретарша-контролер, проверяющая гостей по списку у дверей «Афронт гэлери» в Мелроузе, была несчастнейшим существом. Бледная, как сырое тесто, средних лет, да и жила она в Лос-Анджелесе. Жалкое положение цветка, прикованного к стене в этой стране праздности, удовольствий и изобилия, уничтожили остатки доброго нрава, который был в ней заложен, и теперь она способна была лишь терзать такую мелкую сошку, как Билли Бингэм, с едва заметной верхушки своей временной власти.

– Джули Беннет приедет позже, одна. У нее отскочило колесо. – Его просительный, «не-обижайте-меня-слишком-сильно» тон самым забавным образом сочетался с изысканно-вежливой ложью.

Суровая, как полицейский, женщина-страж предпочла не заметить того факта, что у галереи были свои автослесари. В конце концов, Джули Беннет была «лицом», а их насчитывалось не так-то много в гостевом списке. Этот поганец мог оказаться ее братом, агентом или даже мужем. В этом городе умеют удивлять. И она пропустила его внутрь.

Билли Бингэм проскользнул в напичканное техническими устройствами здание галереи из стекла и металла, избегая смотреть на нержавеющую сталь, претендующую на то, чтобы называться скульптурой, и на напыщенные, тошнотворно раскрашенные триптихи, отчаянно притворяющиеся «искусством». Он взял с подноса проходящего лакея бокал с шампанским и вздрогнул, когда тот послал ему воздушный поцелуй и шепнул: «Решайся, Брюс».

Лакей был прав. На открытие «Афронт гэлери» он прибыл совершеннейшим Брюсом Спрингстином. Разумеется, это получилось не нарочно, но сильно выцветшие джинсы с протертыми коленями, фирменные новые парусиновые ботинки, простая белая жокейская рубашка на коричнево-загорелом, мускулистом теле явно отдавали стилизацией под грубоватый, оборванный образ певца. Билли знал, что хорошо смотрится, а сюда он явился, чтобы добиться кое-чего для себя, – этим и объяснялась тяжкая необходимость взять напрокат чужой имидж.

Ивэн Кестлер увидел Билли Бингэма через набитую людьми комнату – надутые, как у Син Пенна, губы, модное бунтарство в духе Джимми Дина, ребячливый вызов всему и вся, и равнодушие Де Ниро – и каким-то чутьем понял, что непременно произойдет нечто хорошее, в высшей степени прекрасное и удивительное. Еще он заметил стройный, мощный торс, гордый подбородок, пересохшие губы и осиную талию. Он ощутил желание и страсть, отчаяние и необходимость того, что он, Ивэн Кестлер, мог почти наверняка обеспечить этому юноше. Всего этого было более чем достаточно, чтобы заставить его маленькие ножки быстро засеменить через разгоряченное море праздных людей к Билли.

Пока Ивэн Кестлер пробирался через плотную человеческую массу к своей цели, он не мог не заметить попутно, что не все тут были обломками кораблекрушения – наряду с подонками общества здесь плавали и сливки. Он мельком увидел Марциа Вейсмана, легендарного коллекционера из Беверли-Хиллз; Розамунд Фельзен, аристократку из Пасадены, ставшую настоящим гуру для «новых» художников Лос-Анджелеса; и небольшое число известных, процветающих художников, вроде Билли Эл Бенгстона, в ком нераздельно существовали мотоциклист и художник, веселого абстракциониста Ричарда Дибенкорна и усатого Боба Грэхэма, чья скульптура украшала ворота стадиона Олимпиады-84.

В основном здесь были ошивающиеся возле искусства бездельники: несколько почти богатых, но невежественных «собирателей», едва ли способных понять разницу между фотографией и настоящим художественным произведением; суетливая толпа любителей праздников и торжеств, которые самозабвенно «гуляли» на открытии галереи; матроны от искусства с болезненно-желтоватыми лицами и обвисшими грудями, никому не нужными научными степенями и иссохшими мозгами; и уж, разумеется, стайка обычных лос-анджелесских злоязыких геев, со спортивными телами и изощренными умами, в полной боевой готовности к кровопролитию. Ивэн вздрагивал от шепота узнавания, благоговейно сопровождавшего его, парируя возгласы едва знакомых людей, несостоявшихся любовниц, бывших и нынешних знаменитостей, которые вечно сопровождали его на жизненном пути.

Билли видел, как он приближается. Он видел, как почтительно расступаются ряды тех, кого явно нельзя было назвать мужчинами. Он видел блещущие приветливостью, глубоко посаженные на ухоженном лице глаза, расплывшиеся в улыбке контуры рта вокруг хорошо сохранившихся зубов – и то, что он видел, одновременно притягивало и отталкивало его. Хотя Ивэну Кестлеру и нравилось думать, будто он живет в уединении, Билли Бингэму, как и всем в этом мире, был хорошо известен его секрет.

Ивэн Кестлер повел атаку по всем фронтам.

– Привет, – начал он, протягивая руку. – Ивэн Кестлер. Что ты думаешь об искусстве?

Билли заморгал. Тот самый Ивэн Кестлер. Галерея Кестлера? Он с участившимся пульсом, молча разглядывал щеголеватую фигурку. Похоже, так оно и было.

– О каком искусстве? – спросил он.

Ивэн рассмеялся, пожалуй, чересчур громко, и его руки устремились к обнаженным рукам Билли.

– Ты прав. Это все – дерьмо. Очень умно с твоей стороны, что ты это понимаешь. Ты занимаешься этим бизнесом?

Поначалу Билли выдавливал лишь односложные ответы:

– Да.

Потом:

– Нет. Я художник… Нет, в пустыне… Я живу с Джулией Беннет… Да, она писательница… Ах нет, всего несколько месяцев.

Потом настала очередь Ивэна, и в мозгу у Билли все поплыло, когда калифорнийское шампанское соединилось с выпитым под музыку Эм-ти-ви кубинским ромом.

– Я люблю Америку, но я поклялся в рот не брать американских вин. – Как глубокомысленно, вежливо, высокопробно. – Ты, возможно, кое-что слышал о моих небольших галерейках в Нью-Йорке и здесь, в Лос-Анджелесе. – Как сдержанно, скромно, восхитительно. А потом раздались волшебные, из иного мира слова: – Я бы очень хотел посмотреть твои работы. Я прямо-таки нутром чувствую, что они того стоят.

Еще немного шампанского. И виски с содовой. Ты пробовал «Белл»? Если нет, то «Тичер» тебе понравится. Только не нужно льда. Да, правильно, я и попросил безо льда.

Ты знаешь маленькую щучку, что запустила это заведение? Деньги у него наследственные. От производства пакетов для молока, по-моему. Ощутил себя победителем лотереи, обогатившись на спекуляциях нефтью Аляски. Пойдем, познакомлю тебя с ним. Обхохочешься.

Билли, изумленный и страшно польщенный, принял приглашение вступить в тайный сговор «нас» против «них».

Во время знакомства вновь повторилась та же просьба. Ивэн Кестлер желал осмотреть его работы.

– Между прочим, я не знаю, как тебя зовут.

– Билли Бингэм.

– Билли. Билли Бингэм. Ну, я хотел бы надеяться, что мир искусства с удовольствием откроет для себя это имя. – Он лучезарно улыбнулся и, взяв Билли за голый локоть, повел его через удивленную толпу к хозяину вечера.

– Вилли, рад тебе представить Билли Бингэма. Он художник. Проживает в пустыне. Он поселился в доме Джули Беннет. И ты знаешь, у меня на его счет одно из моих безошибочных предчувствий. В последний раз у меня так было с Джексоном Поллоком. Что ты на это скажешь?

Вилли Гэрригюс хотел бы говорить только то, что желал услышать Ивэн Кестлер. Он внимательно вгляделся в Билли. Отличить постмодернизм от обезьяньего малеванья он бы, пожалуй, не сумел, но он мог разглядеть то, что можно хорошо продать.

– За мной право первого выбора. – Голос Ивэна Кестлера был резким и сухим. Весь разговор был затеян ради того, чтобы показать этому божественно сложенному мальчику, что Гэрригюс для Кестлера всего лишь платок для сморкания, не больше. Не для того он существует, чтобы подпустить его к торговле произведениями искусства.

– Разумеется, Ивэн. Разумеется. Я и не собираюсь высовываться. – Он облизал нервно подрагивающие губы и обвел взглядом комнату. – Что ты думаешь о выставленных работах?

Ивэн мерзко рассмеялся, и его лукавые глаза понимающе посмотрели в глаза Билли.

– Ему не следовало заниматься этим, а, Вилли?

Сердце Вилли упало, когда он понял, сколько денег он только что потерял на своем художнике.

Этот мальчишка только и знал, что носился с девочками на автомобиле; разбрасывал непомерные счета в «Вест-Бич кафе» и в магазинах на 72-й улице. Теперь он подпирал стену, величественно равнодушный к тому, что как художник он только что умер навеки.

– Но почему тебе не нравятся работы, Ивэн? Слишком прямолинейны? Чересчур кричащи? Он еще совсем молодой, Ивэн. У него полно времени, чтобы созреть.

Ивэн опять рассмеялся.

– Нет, мой дорогой Вилли. Я не выражаю мнение. Я констатирую факт. – Он усмехнулся самому себе и Билли. Это было не просто замечание. В мире искусства большинство людей имели свои суждения. К ним можно было прислушиваться, а можно не обращать на них внимания. Но суждения Ивэна Кестлера всегда были сбывающимися пророчествами. В колонке, которую он вел в «Нью-Йорк таймс» его «нравится» становилось тем, что нравилось и остальным, а его «не нравится» приравнивались к смертельному приговору. Функции дилера и критика никогда раньше не соединялись в одном лице. Но Ивэн Кестлер был выше злых языков, твердивших о «противоречии интересов». Он сам был законодателем нью-йоркского рынка искусства, как Д.-П. Морган был законодателем Уолл-стрит. И никто ничего не мог с этим поделать.

– Я страшно огорчен, что ты так думаешь, Ивэн.

Не блеснула ли слеза в глазах Гэрригюса? Только удача в торговле молочными упаковками могла так далеко завести Вилли. Теперь все дело было в том, что станет дальше с галереей. Ивэн Кестлер махнул, словно прощая, рукой.

– Не волнуйся, мой дорогой. Все мы совершаем ошибки. И я однажды ошибся. – Одна из его выгоревших на солнце бровей поднялась, словно удивившись такому феномену. – Ах да, вот, например. Позволил Лихтенштейну отправиться в Пейс в конце шестидесятых. Это теперь, глядя в прошлое, хорошо говорить, что он поразил сразу несколько целей.

Юноша, отделившийся от группы молодых людей, был привлекателен в стиле Синди Лаупер – легкий, как эльф, и явно стремящийся прослыть личностью.

– Вилли, когда все это закончится, пойдешь с нами танцевать? Мы все хотим попытаться найти «Крэк». – И он одобрительно хихикнул в нетерпеливом ожидании.

Вилли выглядел неуверенно.

Ивэн приготовился вдохновлять Билли принять участие в этом развлечении. Однако Билли не нужно было вдохновлять.

– Ты сказал «Крэк»?

– Именно.

– Мне тоже хочется отправиться с вами.

– Отлично. Превосходно. Но кто твои друзья, Вилли? Ты что, не хочешь нас познакомить?

– А что это за «Крэк»? Какой-нибудь ночной клуб? – быстро осведомился Ивэн. Он вновь взял инициативу в свои руки. Этого он упустить не мог. Если нужно будет поехать в ночной клуб, значит, так тому и быть.

– А кто-нибудь из вас бывал у «Хелены»?.. – с надеждой начал было он. Елена Кальяниотис, черноволосая королева танго, владелица богатейшего голливудского ночного клуба, теплотой своего приема заставляла положиться на репутацию своего заведения. Да еще за столиками в окружении стольких знакомых лиц – Джек и Анжелика, жуликоватый гуру Гарри Дин Стэнтом, и рычащий на своих помощников Мики, Эмилио и Роба, повсюду таскающий своих девочек – Элли, Деми и Мелани.

Но Синди Лаупер такой род удовольствий совсем не привлекал:

– Ну нет! Ни в коем случае. Только не эти киношники. Все это было в прошлом году.

– Ну а я что-то никогда о таком заведении и не слышал… «Крэк». – Ивэн терпеть не мог, когда его мнением пренебрегали. Он готов был взорваться от гнева.

– Так в этом-то все и дело. Никто о нем не слыхал, потому что он существует лишь ночь, и едва ли устраивается дважды в одном месте. Журналистов из светских хроник это жутко бесит, потому что они не успевают хорошенько прицелиться. «Вэнити Фэйр» отправил Брета Истона Эллиса и Джуд Нельсон со специальными заданиями разыскать «Мад клуб», но оказалось, что его вовсе не существует. Мы нарочно придумали его, чтобы пустить их по ложному следу. Да и «Подробности» и «Интервью» не преуспели.

– Нет, я определенно еду, – решительно заявил Билли Бингэм. – А вы знаете, как туда попасть?

– Уж поверь мне, я-то знаю, – заверил его Синди Лаупер.

– Я в игре, – шутливо включился Ивэн.

– Годится, – принял предложение Вилли.

Билли широко улыбался. Он подцепил Ивэна Кестлера, который сможет помочь осуществиться его мечтаниям. И появилась надежда отыскать в лос-анджелесской ночи Джейн.

– Эй, хватай танцоров за розовый пенис! – в восторге выдохнула Люси, крепко схватив Джейн за руку.

Над двумя громадными громкоговорителями двое парней вертелись и ходили ходуном как одержимые. На них не было никакой одежды, кроме узеньких подвязочек, наполненных подпрыгивающим грузом, доказывающим, что это и впрямь были парни. С ног до головы их тела, выкрашенные перламутровой розовой краской, искрились и переливались, а яркие сполохи играли на их коже.

– Теперь только я понимаю, что этот англичанин подразумевал под «развлекаловкой». – Джейн смеялась, стоя рядом со своей новой подругой. Она уже совершенно влюбилась в Лос-Анджелес. Это была их третья остановка в бесчисленной круговерти этого вечера, и, пожалуй, лучшая. С фасада нелегальные клубы ничем не отличались от обычных. Труднее всего было отыскать их, и это составляло главное удовольствие ночных игр. Рекламные вывески крутились быстро, было невозможно понять, что на них написано. Чтобы попасть внутрь, нужно было просто захотеть быть там, общее желание и создавало особую, непередаваемую атмосферу. У дверей, охраняемых переодетым в полицейского швейцаром, тучным, в форме и с дубинкой, с большим электрическим фонариком, стоял юноша-англичанин с длинными прямыми волосами и с заговорщицким видом выпаливал слова, как будто они были заклинанием, отгоняющим злых духов: «Пожалуйте. Вы понимаете, что это частный праздник, но мы будем рады принять от вас взнос в пять долларов с каждого как плату за развлекаловку».

– Ладно, моя новая ассистентка, – откликнулась Люси, – давай-ка потанцуем. Теперь я твой босс. И отказаться ты не можешь. Ты очень меня порадуешь, если начнешь карабкаться по лестнице карьеры.

Люси – в парусиновой мини-юбке, в парусиновом же пиджаке от Джорджа Марсиано, с длинными, почти до кончиков пальцев, рукавами, в свободной золотой блузке с люрексом; золотой тесьмой были отделаны и юбка с пиджаком, закинутые назад волосы уложены гелем в салоне Тони Куртиса – со смехом бросила вызов Джейн. Большая, грузная, она вспыхивала, как фейерверк, стоя, уперев руки в обтянутые юбкой бока, – яркий маяк сексуального притяжения посередине прыгающей толпы.

Джейн с открытой широкой улыбкой приняла вызов. Ее словно выпустили на свободу, как джинна из бутылки, и она ощущала себя в раю. Все опять повернулось чудесным образом. То вдруг она оказалась рядом с уродливой теткой, одна на улицах преступного города, а то вдруг оказалась помощником ассистента в «Люси Мастерсон Инк.». Америка напоминала американские горки. Англия, чопорная, предсказуемая, монотонно однообразная, представлялась другой планетой. Если Люси была огорчена тем, что она не согласилась демонстрировать себя для журнала «Всячина», то весьма забавно выражала свое огорчение. Сейчас у Джейн была новая подруга и новая работа, удивительная, странная работа – и в городе, который уже казался ей самым увлекательным городом на земле.

– Я в первый раз танцую с женщиной после школьных уроков танцев.

– Солнышко, ты даром теряла время.

Они хохотали, наслаждаясь ночной вольницей, в дансинге подвального склада, содрогающегося от резкой хриплой музыки, которая обрушивалась на танцующих из громадных старомодных рупоров.

Люси взяла Джейн за руку и вывела ее на пульсирующий пол дансинга. Вокруг ее длинной гордой шеи был повязан кожаный платок, украшенный символами тех, чья дикая музыка сотрясала ночь, – «Штучка для Лулу», «Джин любит Иезавиля», «Юные каннибалы», «Любимчики». Геометрически правильный агатово-черный парик Видала Сассуна в совершенстве дополнял ее кожаный костюм от «Твистед-Систер». Исступленно-радостная, восхитительная, Джейн была совершенно не похожа на ту простую, в традиционном смысле красавицу, какой она выглядела, когда высадилась в аэропорту Лос-Анджелеса. Люси обезумела от страсти, пожирая глазами свою Золушку.

На другом конце похожей на пещеру комнаты, с ее высоким, как в соборе, обшитым деревом потолком и с огромными заводскими окнами, с твердым цементным полом, залитым пивом и засыпанным сигаретным пеплом, пребывал в нервном, но счастливом расположении духа Ивэн Кестлер.

– Ну-ну, так вот где все это происходит, видишь? – Он повернулся и взглянул на Билли, но Билли не слушал. Вместо этого он вглядывался в плотное, подвижное человеческое море: тысячи две скачущих, ревущих подростков – разодетых, как попугаи, перевозбужденных красоток, прыщавых юнцов, современных «модников» и «модниц» – кожаные леди и мотоциклетные маньяки.

– Ты кого-нибудь здесь знаешь? – снова попытался завязать беседу Ивэн. Ему было непривычно, что на него не обращают внимания; с одной стороны, ему это нравилось, с другой – нет. Кто же он такой, этот прекрасный, сложный, угрюмый юноша с телом Меркурия, глубокий, как дно океана? Но не только упоительная дрожь удовольствия пронизывала тело маленького Ивэна, пока его глаза следили за добычей; его мучило и иное чувство. Ревность. Билли явно кого-то высматривал в толпе. И эгоистическое чутье подсказывало ему, что у Билли была, должно быть, своя жизнь до встречи с ним, Ивэном.

– Что ты сказал, Ивэн? Прости, мне нужно кое-кого увидеть. – Билли едва полуобернулся к нему. Он был поглощен своими поисками, озабоченность легла складками у рта, глаза по-прежнему рыскали в толпе.

– Да это не важно, не важно. – Ивэн махнул рукой, заверяя, что это так. Но на языке у него так и вертелось: «Кто?» Он, поеживаясь, оглядел комнату. Не будь рядом Билли, это был бы сущий ад. Он терпеть не мог ночные клубы, но так или иначе ему приходилось страдать в большинстве из них в Нью-Йорке, от роскошного «Палладиума» с его художниками и моделями из «Вог» до расслабленной болтовни «Нелл», от остроумно хамского общения «Эреа» до шикарного «Серф-клуба». Ему больше нравились стражи у входа. Нужно было пройти через целый их строй, а неприступно холодные законодатели капризно решали, кого стоит пропустить через ворота временного рая, а кого выбросить на холодную сырую улицу, чтобы они там зализывали раны отказа. Несколько раз и его чуть не завернули, однако же он был одним из самых привилегированных посетителей. Минуя топтавшихся на панели отверженных, униженно приветствовавших его, он вливался в волнующее море превосходства, направляясь в святая святых, которые всегда были в распоряжении избранных, наиболее приближенных к Богу. Здесь же, напротив, принимали всех, кто только знал, где устраивается дансинг. Значило ли это, что Нью-Йорк элитарнее Лос-Анджелеса, или просто он менее изысканный? Да какая разница. Главное, как ему зацепить этого парня?

Было бы здорово, если бы он сумел разговорить Билла.

– Ты ведь художник, Билли. Какой вердикт ты вынесешь здешнему убранству? – Он радостно рассмеялся – этакий гуру от искусства осведомлялся о мнении студента-приготовишки. И величественно огляделся. Некоторые «заключения» уже были сделаны. Здесь были черно-белые телевизоры, настроенные на телестанции, чьи передачи едва различимы; сетчатые размалеванные портьеры свисали повсюду со стен, но только не с окон; и сотни футов пластиковых труб, понавешенных кругом с сомнительно декоративными целями. В дальнем конце залы в десять тысяч квадратных футов, за местом диск-жокея и справа от бара на грязную розовую простыню транслировали порнуху, на которую никто не обращал внимания. Общее впечатление – что-то среднее между плохой постановкой и плохим искусством декорации. Но интереснее был вопрос, было ли это преднамеренным. Ивэн склонялся к мысли, что да. И вот это было хорошо.

Ему удалось наконец привлечь внимание Билли. Он произнес волшебное слово. Искусство.

Билли мотнул головой в сторону Ивэна, и в этот самый миг увидел ее.

Темноволосая девушка в коротенькой юбчонке. Девушка, так похожая на Джейн, но с черными волосами, затянутая в кожу, танцевала с какой-то светловолосой толстухой. Не может быть. Но эти ноги…

Как лунатик, направился он к ней, забыв о что-то лепетавшем боге искусства, завороженный своей целью. Он подошел к ней совсем близко и все же колебался, но сердце его так и подпрыгнуло, когда он коснулся ее плеча.

Она обернулась. Радостно. Открыто. Свободный дух среди таких же свободных ночных своих подруг.

– Билли! Билли Бингэм!

– Джейн?

– Хочешь сказать, что ты меня не узнаешь? Немножко странно выгляжу, да, Билли? Не веришь своим глазам? Я и сама бы не поверила.

Глаза ее смеялись, и оттого, что она явно была рада его видеть, его бросило в жар.

– Боже, Джейн. Как я счастлив, что нашел тебя. На автоответчике была запись, что ты можешь быть здесь. Я обыскал весь Лос-Анджелес. Ух! – Он схватил ее за руку и все никак не мог наглядеться на нее и поверить, что все это наяву. Потом, краем глаза, он почувствовал присутствие кого-то чужого. Здоровенная, с пышным бюстом и широкой улыбкой на лице толстуха была не тем человеком, которого можно проигнорировать.

– А, Билли, это Люси Мастерсон. Знаешь… помнишь, мы говорили о ней. Ну, не важно, познакомься с моим боссом. Я помощница ее ассистента – вон того, что так классно танцует, – и она ткнула пальцем в Джиши, выделывающего сложные па замысловатого танца. – И вот что, Люси. Это Билли Бингэм. Близкий друг Джули Беннет.

Джейн успела уловить особый дух Лос-Анджелеса. Представляя кого-либо, здесь непременно прибегали к выражению вроде: «Мой кузен, очень толковый хирург», или даже: «Мой кузен, знаменитый и очень толковый хирург», или так: «Это Трейси. Ты видел ее на прошлой неделе в «Майами Вайс»?»

Люси протянула руку и слегка шлепнула Билли.

– Еще один мой новый друг от мисс Беннет. Какие же чудесные у нее друзья!

Билли вымученно улыбнулся на комплимент и задумался, почему он невзлюбил Люси Мастерсон с первого взгляда? Потому что она танцевала с Джейн? Вряд ли.

– Ты один из очень близких друзей Джули Беннет?

– Люси! – смущенно одернула ее Джейн.

Но Билли отвернулся от Люси и нежно улыбнулся Джейн.

– Я тебя потерял.

Джейн предпочла не заметить его напряженности:

– Боже мой, ну как же ты разыскал меня? Ведь это совершенно невозможно!

– Если очень хочешь, тогда… – И он загадочно оборвал фразу на полуслове, зная, что так она прозвучит лучше, смешанная с восторгом и испугом.

Он заключил ее в объятия:

– Иди ко мне, пойдем, посидим, выпьем чего-нибудь.

– Отлично, пойдемте все вместе посидим и выпьем. Я совсем расплавилась.

Но Люси уже обо всем догадалась. Значит, этот парень любит эту девушку. Ну, вкус у него, положим, неплохой, но время на ее стороне. Жиголо никогда не оставит свою сказочную королеву – даже на ее родственников и приведет в порядок свою цыпочку. Она быстро шагнула вперед и, перегнувшись через руку Билли, поцеловала Джейн прямо в губы долгим страстным поцелуем.

– Ну, пока, вы, двое, веселитесь. Увидимся позже. – И она расхохоталась в ошарашенной тишине, внезапно установившейся в эпицентре ночного шума. Затем, подхватив подпрыгивающего Джиши и проведя наглой рукой по бедру девицы, с которой он отплясывал, она увлекла обоих в беснующуюся толпу. Удаляясь, Люси обернулась к оставленной ею парочке и зловеще подмигнула им чуть ли не половиной своего полного разгоряченного лица.

– Господи, что это она?

Джейн рассмеялась, чтобы скрыть свое замешательство:

– Ах, Люси есть Люси.

– Что значит «Люси есть Люси»? Это же какая-то помойная яма, и она затягивает тебя. Ни в коем случае нельзя с нею связываться!

– Ах, чушь собачья, Билли. Просто она нежная. Ничего особенного. Ну ладно, пошли выпьем, – Джейн взяла дело в свои руки. Билли, казалось, колебался, и потому она решила не рассказывать ему о порнофотографиях. – Неужели это правда ты? – Она ободрительно сжала ему руку, побуждая его встряхнуться и веселиться, как она сама.

– Это я, но я притащился сюда с целой толпой.

– Он пришел со мной.

Ивэн Кестлер произнес это резким голосом. Он не был «толпой». Толпы за кем-то следуют. А он, Ивэн Кестлер, абсолютно ни за кем не следует. Его насупленные брови и хмурый взгляд красноречиво говорили об этом; без слов было ясно, что ему понятен язык тел, такой откровенный на полу дансинга; понятны и ухаживания Билли за этой девушкой. Ну что ж, парню придется узнать, что в этом соревновании душ и тел он, Ивэн Кестлер, весьма серьезный соперник.

Билли представил их друг другу с явным отсутствием энтузиазма.

– Вы – Ивэн Кестлер, связанный с искусством?

– А, так вам известен мир искусства? – удивился Ивэн. Вблизи девушка казалась более чем просто красавицей.

– Я слышала о вас. Вы с Билли старые друзья?

– Вообще-то мы познакомились лишь сегодня вечером на открытии галереи. Заговорили об искусстве, но вы же знаете эти лос-анджелесские вечеринки. Никогда не знаешь, чем все закончится и где.

– «Странники в ночи», – загадочно промолвила Джейн, глядя на Билли. Невымолвленное «полюбившие с первого взгляда» обвинением повисло в спертом воздухе.

Чтобы выскользнуть из этого, ничего хорошего не предвещающего тупика, Билли крепко взял Джейн за руку и увлек на танцевальную площадку.

Чувствуя себя в безопасности в безликой человеческой массе, он заговорил, все ближе прижимая ее к себе, а музыка и люди струились вокруг них:

– Джейн, послушай. С Джули все кончено. Я ушел от нее, я хочу уехать, куда-нибудь в Венецию. Поедешь со мной? Ты поедешь со мной, мы будем жить вместе?

Слова сами собой срывались с его губ. Сбивчивые, они прямо на ходу сочиняли его будущее. Просто видеть ее, вот как сейчас, – и всякие решения излишни. Ничто не имело значения, кроме нее, ничто: ни искусство, ни его устремления, ни Кестлер. Он смутно ощущал, что возникнут проблемы, в частности, деньги; что придется выпутываться из вязкой паутины Джули Беннет. Но прежде всего, главнее всего было убедить это чудесное создание сделать то, что он так внезапно и отчаянно захотел.

Джейн пыталась осмыслить все это. У нее было ощущение, что в ее жизни натянули ленту и заставляют немедленно взять старт.

– Билли, это правда славно. Но ты знаешь… Я ведь пришла сюда с Люси. И получила эту работу. А Джули и ты… – Она неуверенно тянула слова.

– Но работу ты ведь сможешь сохранить. Всегда можно подъехать сюда. Венеция не так уж далеко. Кстати, что это за работа?

Джейн поглубже вздохнула.

– Ты, может, подумаешь, что я свихнулась, но Люси Мастерсон делает фотографии – легкая порнография. Не совсем, правда, «легкая», но у нее все в порядке. Она потрясающая, и мне страшно нравится. – И она откинула назад голову – дерзкая, большая девчонка, которая сможет за себя постоять в этом грешном мире.

Билли уставился на нее, не веря своим ушам.

А Джейн с трудом продолжала:

– Сначала она хотела, чтобы я позировала. Представляешь? Очевидно, Джули все перепутала. Она и понятия не имела о том, что за фотографии делает Люси. Ну, не важно, короче я все прояснила, и вот теперь она дала мне нормальную работу. Это же просто невероятная возможность изучить фотографию!

Лицо Билли затуманилось. Он застыл посреди извивающихся танцующих, не в силах справиться с распиравшим его гневом.

– Ради Бога, Джейн, ты что, совсем не понимаешь, что здесь происходит? Ты что, не знаешь, в чем тут дело?

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что твоя любящая сестрица пытается уничтожить тебя. Понятно?

– Ах, да не будь же смешным, Билли. Она же не нарочно это сделала. Думаю, что она просто отстала от жизни, подолгу сидя у себя в пустыне. Все думают, будто она держит руку на пульсе благодаря рекламе и связям, но на самом деле она заперлась в башне из слоновой кости и знать ничего не знает. Может быть, ее кто-то сбил с толку.

Билли только вздохнул и поднял глаза к потолку. Потом, стараясь быть спокойным, заговорил:

– Джейн, ты должна мне поверить. Все это чистое жульничество. Сначала она постаралась упрятать тебя в тюрьму. Теперь она подсовывает тебя какой-то лесбиянке, явной психопатке, которая занимается порнухой и черт знает чем еще. Наркотики, проституция – ты и сама должна понимать. Послушай, ты только посмотри на нее. Она тебя целовала. В губы. Она же сумасшедшая, и притом явно положила на тебя глаз.

– Билли, ну не надо так все драматизировать. Мы живем в двадцатом веке. А ты рассуждаешь, как какой-нибудь допотопный пуританин. Быть геем не преступление, и едва ли она собирается меня насиловать.

Джейн засмеялась. Американцы любят, чтобы их жизнь походила на кинофильм, в котором они исполняют главную роль. Важнее всего выражать чувства, а если у вас они недостаточно сильны, вы всегда можете их себе выдумать.

В конце концов «актерство» в соединении с целомудренностью – это недалеко от благочестия.

Билли недоверчиво покачал головой.

– Джейн, постарайся понять. Это Лос-Анджелес. Тебе он, возможно, кажется забавным, праздничным и безопасным, но под поверхностью открытая клоака. Девушки вроде тебя – голливудские мечтательницы – каждый день являются сюда пачками, без капли здравого смысла, не обладая ни находчивостью, ни ловкостью, к тому же они вдали от дома. Ты знаешь, что с ними происходит? Они встречают какого-нибудь обаятельного типа, который обещает стать их «другом» и помочь им вскарабкаться по звездной лестнице, и не успеют оглянуться, как уже пущены на продажу. А знаешь, что бывает потом? Им стыдно, мерзко, им нечего есть, они одиноки и измучены, а все их распрекрасные друзья сплыли вместе со своими обещаниями, и девочкам остается только горевать, потому что они даже не знают, кто они такие, и не позаботились разузнать об этом получше. И начинается пьянство, торговля телом, метания туда-сюда, чтобы как-то выбраться, а в результате таблетки и уколы – вот какая плата за простодушные мечты. И ничего не остается, кроме угрызений совести, грязных оскорблений и голливудских подонков, пока все наконец не кончено. Приходит их смертный час. Пожалуйста, поверь мне, Джейн. Так все и бывает. Это происходит прямо сейчас, вот пока мы говорим. Твоя сестра хочет, чтобы это случилось и с тобой, но я не могу этого позволить. – Кулаки его крепко сжались, так что побелели костяшки пальцев.

– Билли, Билли! Остановись! Ты так говоришь со мной, будто я дитя малое. Я же не принимаю наркотики. И не собираюсь принимать. И я не намерена ничем таким заниматься с Люси. Это ведь она лесбиянка, не я же. Ты понял? – Голос ее стал нежным, вкрадчивым и кокетливым, а ее рука коснулась руки Билли.

– Джейн, пожалуйста. Скажи, что поедешь со мной. Обещай мне. Прямо сейчас. Позволь мне заботиться о тебе. Я люблю тебя. Скажи, что ты будешь жить со мной.

– Билли, но я не знаю, что сказать. Я не знаю даже, что я чувствую… то есть к тебе… о нас с тобой. Ты мне правда нравишься. Очень нравишься. Но я не думаю, что это любовь.

– Я сделаю это любовью. Только дай мне возможность. – В глазах Билли показались слезы. Она обхватила себя руками, сомневаясь и пытаясь разобраться со своими чувствами. Нет, это не любовь на всю жизнь, но подлинная страсть, а он так необычайно привлекателен, его мощное честолюбие позволит ему достичь той вершины, на которую, как он твердо верил, у него было полное право. А жизнь в мастерской в Венеции с Билли Бингэмом казалась поистине чудесной – изумительный мир творчества и близости с удивительными, непостижимыми людьми, с долгими напряженными беседами за полночь. И важно ли, в самом деле, в Лос-Анджелесе, в конце восьмидесятых, что не так уж горячо она его любит? Единственное, о чем он просит, так это разделить его кров и постель, принять его тело и его мечты. Разумеется, в этом случае вечность может и подождать.

Джейн шагнула вперед и обвила руками его за талию, глядя прямо в его взволнованные глаза. Он любит ее. Так сильно, как может позволить ему его искусство. Этого достаточно.

– Да, я поеду с тобой, Билли Бингэм. Если ты этого хочешь, то я поеду.

Облегчение засветилось в глазах Билли, но взгляд все еще был озадаченный. Он был переполнен эмоциями.

– Джейн, это потрясающе. Но слушай, Джейн, выслушай меня очень внимательно. Ты должна сделать то, что я тебе скажу. Я сейчас ухожу, прямо сейчас, мне нужно съездить в пустыню, забрать свои вещи, а потом поехать в Венецию, подыскать какое-нибудь жилье. Тебе же надо оставить Люси. Ты слышишь? Это очень важно. Не оставайся здесь, даже на сегодня. Отправляйся в отель «Шато Мармонт» на Сансете. Кредитную карточку я оставлю у портье, я заскочу туда по дороге в Палм-Спрингс. И вот еще что, возьми вот это. – Он порылся в кармане джинсов и протянул Джейн деньги. – Отлично. Ты сделаешь то, что я сказал? Я встречусь с тобой в «Мармонте» через пару дней.

– Билли, но какого черта все это значит? Мне не нужны деньги, мне что-то дала Люси. Ты правда едешь сейчас? Сию минуту? А почему мне непременно нужно в отель?

– Просто сделай это, Джейн, ладно? Я не могу долго распространяться в этом зверинце. Просто сделай так, как я сказал.

Джейн беспомощно улыбнулась. Спорить с ним было бесполезно. Он говорил так, словно знал о близком конце света.

Она нагнулся к ней и слегка коснулся губами ее рта.

– Береги себя, любовь моя. Береги себя, будь осторожна. Я вернусь за тобой! Верь мне!

А потом он ушел, и Джейн тщетно пыталась перекричать музыку, пока он пробирался через толпу к выходу:

– Почему «беречь себя»?! Разве мне что-то угрожает? У меня все в порядке, все и так хорошо. Все просто чудесно. – Но слова растворились в беснующихся ритмах тяжелого рока, в биении лос-анджелесской ночи.

13

Утренняя заря, загоравшаяся в пустыне, служила прекрасным фоном для настроения Билли Бингэма, возвращавшегося в Палм-Спрингс. Кроваво-красное коварное жаркое солнце проглядывало сквозь вершины хребта Санта-Роза, заставляя отступать армаду ночи. Его победоносные войска уже вторглись на окраины города, расцветив стены домов розовой пастелью. Только что сдавшая свои позиции желтая луна грациозно погрузилась за гору Джасинто, и теперь солнце безраздельно господствовало в небе пустыни.

Билли опустил стекла «Мазерати» и всеми легкими вдохнул свежий воздух. Он не мог не ощутить свежести раннего утра в пустыне, запах уже согревающегося воздуха, сладкого и возбуждающего. Он слишком устал от вчерашней бессонной ночи, двухчасовой езды, сигаретного дыма, алкогольных паров и ревущей музыки. Но сейчас он ожил.

Сегодня он уйдет от Джули Беннет. От Джули Беннет, которую никто никогда раньше не бросал по собственной воле – она слишком отстаивала свое право бросить сама. Она начнет безумствовать – кот полетит в сторону, кувыркаясь в воздухе, как акробат, очищенная кондиционерами атмосфера раскалится добела от ее оскорблений. Ему нужно справиться со всем этим, но это задача не из легких.

У нее был залог, целая комната залогов. В мастерской, в глубине ее неприступного дома, были заперты его картины – все, что у него было в этой жизни, картины, без которых его будущее становилось бессмысленным. И вот каким-то образом ему нужно было заполучить их, а это значило, что следует приберечь свой гнев и прибегнуть к дипломатической ловкости.

Ему было что терять, было за что бороться – в лапах коварного врага билась его нежная возлюбленная, сияющее будущее, подобно птице Феникс, вставало из опаленной пустыни, свобода от кандалов сексуального рабства манила его.

Он быстро проскочил Лас-Пальмас, и в воротах у него не возникло осложнений с привратником мисс Беннет. Было шесть сорок, когда он взбежал по ступенькам дома. Она, должно быть, уже проснулась, но еще не вставала, а ее изощренный мозг уже планирует работу на день, пока она возлежит на подушках своей громадной постели. Он коротко постучал и вошел в спальню прежде, чем она успела осведомиться, кто там.

Она лежала в своем алькове – пышная, сладострастная, необъятная, как сама жизнь или даже больше, излучая сложную смесь силы, обаяния, ревнивой желчности. Пальцы Джули теребили шерсть неизменного Орландо, возлежащего, как паша, на ее обширной груди.

Отразилось ли удовольствие на лице Джули, когда она увидела его?

– Кого я вижу! Сам мистер Билли Бингэм. Вернулся из чертова Анджелеса. Не может без меня. Даже двадцать четыре часа не смог вытерпеть. Что случилось? Мир искусства оказался неинтересным? Карточка «Америкэн экспресс» оказалась недействительной? Вот уж не по моему распоряжению, если дело действительно в этом.

Ах уж это добродушие, вечное мнимое добродушие Джули.

– Зачем ты сделала это, Джули? Что ты имеешь против Джейн? Фотограф, делающая порнографические снимки. Обезумевшая лесбиянка. В Лос-Анджелесе?! Уж ты-то должна была бы знать, что означает это в подобном городе для девушки вроде Джейн, которая не знает правил игры, у которой ни копейки денег…

Билли был слишком измотан и говорил скорее печально, чем озлобленно. Жизнь закалила его, а желания его были слишком сильными, чтобы впадать в морализаторство.

Круглые большие глаза Джули опасно сощурились.

– А-а, все ясно. Голубки соединились вновь. Значит, дело было вовсе не в открытии галереи. Условленное свидание, грязная, вонючая измена. Вот что это такое, – выплюнула она последние слова.

Билли с трудом сдерживался, чтобы не сорваться. Он не мог позволить делу лопнуть, пока у нее находятся его картины.

– Ты же знаешь, Джули, что ничего подобного не было. Джейн никогда бы не пошла на это, даже если бы я захотел. Мы встретились случайно. – Полуложь легко слетала с его языка, и он приблизился к своему обидчику. – Почему же ты пытаешься уничтожить ее? Что ты имеешь против нее, Джули?

По широкому лицу Джули пробежала темная судорога гнева.

– Не смей задавать мне вопросов! И ты отваживаешься стоять здесь, в моем доме, и задавать мне вопросы? Что ты о себе воображаешь, ты, ничтожная гнилушка? Ты здесь никто и ничто и запомни это раз и навсегда. Громадный круглый ноль. Слышишь? Ты существуешь, потому что я позволяю тебе существовать, и не по какой иной причине. Как только мне это расхочется, ты превратишься в ничто. Ты знаешь, что ты такое, Билли Бингэм? Ты мое извращение и будь любезен не забывать об этом. – Она уселась в постели, с силой швыряя в Билли оскорбительные слова, и от этого ее грудь сотрясалась.

– Я ухожу, Джули. Все кончено, – просто сказал он.

В мозгу Джули тревожно зазвонили колокола. Уходит? Билли Бингэм? Но ему никто не позволял этого. Это было против правил. Секунду-другую назад ему было позволено лишь пресмыкаться на полу у ее ног, да еще позавтракать с ней.

– Ха! Куда это ты пойдешь? У тебя ничего нет.

Билли сумел заметить, что она взволнована.

– Здесь у меня еще меньше, чем ничего, Джули, и поэтому я ухожу.

– Ты уходишь к Джейн.

Теперь в ее голосе звучала боль. Страшная обида, чего он не слышал раньше.

– Я просто ухожу, Джули.

– Ты вернешься. Они всегда пытались вернуться, ты же знаешь. Но я не пускала их назад. В тот момент, когда ты выйдешь за ворота, они захлопнутся за тобой – навсегда.

Не слеза ли блеснула у нее в глазах?

– Я переживу это.

– А что, Билли Бингэм, если я вдруг решу все-таки удержать тебя? Что, если я выпишу тебе чек на сто тысяч долларов? Тогда ты вернешься сюда, чтобы делать то, что у тебя так хорошо получается?

«Заигрывает, кокетничает. И почему она не стала актрисой? – подумал Билли. – Какой размах, глубина. Сука!»

– Нет, я не вернусь, Джули. Даже если ты дашь мне сто тысяч долларов. – Он не стал сдерживаться и рассмеялся, говоря это. Нет, она восхитительна. Она потрясла его, эта неистовая женщина-гора, с моралью и бесстыдством дикой кошки.

Джули тоже рассмеялась. Их тайный сговор все еще действовал, потребность друг в друге не умерла. Он хочет сейчас уйти, чтобы искать зеленую траву на другой стороне холма, но он ее не найдет. Когда его мечты погибнут, а честолюбие будет уничтожено, он объявится здесь снова.

Билли почувствовал, что самый ответственный момент наступил. Кажется, пора. Она смеялась над ним, но и с ним. Она верила, что он вернется. Время пришло. Он задержал дыхание и выпалил:

– На днях я пришлю за своими картинами – если ты не возражаешь, чтобы я забрал их отсюда. – Теперь его жизнь была в ее руках.

– О Боже! А сразу их нельзя взять? Сама мысль о том, что эти чудовища наполняют мой дом, приводит меня в состояние ужаса. Но, боюсь, едва ли они влезут в «Мазерати». Ладно, пусть остаются на день-два. Но потом этот хлам выбросят.

Билли почувствовал, как обмякло все его тело. Хоть раз она упустила возможность действительно уничтожить его. А может быть, лишь приберегла свои козыри для следующего момента. Как ни странно, именно ее уверенность том, что его живопись – гадкая мазня, давала ей эти козыри. Для нее картины Билли были свидетельством его провала в мире искусства, что неизбежно должно возвратить его к ней. Для него же они символизировали его блестящее будущее. Даже одна из них уже спасла бы его.

– До свиданья, Джули.

– Да пошел ты к черту, неудачник. Все равно вернешься.

Но, когда дверь за ним захлопнулась, уверенность испарилась, и этого она не могла вынести. Однако боль ее была потоплена океаном гнева. Однажды ее уже покинул единственный человек, которого она когда-либо любила. Ее отец отвернулся от нее и выбрал ее мать… и Джейн. А теперь ее покидал Билли – игрушечный мальчик, наркотик, доставлявший радость и наслаждение. С ним она забывала свою боль – и опять причиной ее возобновившихся страданий была Джейн, ее сестра, от которой невозможно было избавиться. Всегда и всюду Джейн.

Она сжала руками виски и откинула голову. В ней клокотало, ее обжигало слишком хорошо знакомое ей чувство.

– Я так сильно ненавижу ее, Орландо, – прошептала она. – Ты можешь понять, что такое ненависть?

Орландо фыркнул.

– Но ведь с ней еще не покончено, не так ли, дорогуша? Мы даже еще не начали уничтожать ее. А Билли? Ну что он за дурак, верно, милый? Мы разрежем их на куски, их обоих, и дадим тебе на обед.

Ярость свела ей все внутренности, но она и не думала удерживать свои чувства внутри. «А-а-а-а-а-а!» – прокричала она на весь жестокий мир, который так помыкал ею. Рыжий кот ракетой взмыл к потолку, а шелковые простыни трещали и скручивались под ее корчащимся телом.

– Существует три типа недополучения еды в странах «третьего мира», подобных тем местам, которые вы видите на экране. Не хватает калорий. Не хватает белков. И не хватает витаминов, что ведет к таким заболеваниям, как цинга, пеллагра и бери-бери.

Пит Ривкин предпринял смелый шаг – нарушил веселость праздника, занявшись с Робертом Фоли послеобеденным просмотром киноленты о жизни индийской бедноты. Банкет всегда сопровождался просмотром новой, неизвестной прессе ленты, светской беседой, что позволяло зрителям-счастливчикам еще недели три блистать в обществе. Но сегодняшний просмотр был тяжеловат даже после еды. Нежный вкус тихоокеанских устриц, соблазнительно угнездившихся в своих тонких рифленых раковинах, хорошо сочетался с крепостью изысканного «Пуйли Фюме» 82-го года с Луары. Запеченная индюшка в соусе из гранатов, ягод и можжевельника – новомексиканская кухня для этих нервных обитателей Беверли-Хиллз – была неподражаема с классическим красным вином, «Шато Вейшвель» 1966 года. Все было вкусно и безо всякого жира. Да и десерт не угрожал здоровью и не нарушал диеты. Три маленькие вазочки для каждого. Голубые для черники, малиновые для малины и нежно-лимонно-зеленые для сортового мускатного винограда. Гости выпили бутылку-другую марочного шампанского «Тэйтинжер розе», запивая десерт, и продолжали потягивать его, но уже с меньшим удовольствием, мужественно глядя на болячки детишек, на мух и грязь, на нищету и жуткий обвиняющий голод. Не будь Пит Ривкин прославленным режиссером, они бы давно ушли под благовидными предлогами. А так им пришлось приклеиться к явно уютным, удобным креслам в частном просмотровом зале Ривкина, где женщины, да и один-два мужчины, проводили время, гадая, каков Роберт Фоли в постели.

Сибил Шеферд нагнулась к Дэвиду Патнэму, боссу студии «Коламбия Пикчерз»:

– Этот разговор о голоде заставил меня проголодаться. Мне кажется, я бы так и съела его. – Она подмигнула, ткнув пальцем в Роберта Фоли, стоявшего с указкой в руке у светящегося экрана.

Эта выходка Сибил восходила к пожирательнице мужчин из «Света луны» с легендарной Мэй Вест. Джонни опрокинул свой стакан. Сибил немедленно отреагировала:

– Раз уж ты разлил эту бурду, мне придется вылакать ее.

Роберт Фоли осторожно воздействовал на своих зрителей и слушателей. Смешать обед с голодом – в этом был, разумеется, определенный риск, особенно в среде преступных богатеев, которые влезают в тесную одежду либерализма, чтобы замаскировать тот факт, что в груди у них бьется счетчик для денег. Чтобы его самодельная бомбейская кинолента воздействовала на их пищеварительные системы, им нужно было бы не шампанское потягивать, а нарезаться рому.

– Я, разумеется, знаю, что никто не может заставить вас расстаться с деньгами, да никто и не заставляет, просто я хочу, чтобы вы знали – эти детишки отчаянно нуждаются в вашей помощи. Вы видите, как они страдают, но вы не можете чувствовать этого, слышать и обонять. Я испытал все это, и, поверьте, этот опыт останется во мне навсегда. Я хочу попытаться разделить эту боль с вами, и вот почему сегодня Пит Ривкин пригласил меня сюда.

Его пронзительные синие глаза вглядывались в комнату и останавливались на голливудских знаменитостях, опаляя их совесть, заставляя корчиться от чувства вины на тех, кого он мог выделить из общей массы, почувствовать их желание помочь; по всей комнате словно зашуршали невидимые бумажники.

– Кто это, Элизабет? Как это так случилось, что я никогда прежде не слыхал о нем? Не он ли занимается реабилитацией наркоманов? Нельзя ли с ним поближе познакомиться? Что, если бы он согласился поработать с сексуальными маньяками. Боже, сколько проблем мы бы недосчитались!

– Не выйдет. Я уже попыталась затянуть его в работу, связанную со СПИДом, и знаю, что он отказался помогать Барбаре Синатра с ее пострадавшими от насилия детьми. Он типичное порождение Боба Джельдофа. Это только часть его работы. А в основном он работает в больнице – в бесплатной, непрофильного типа. Ну не безумец ли?

Элизабет Тейлор нелегко раздавала комплименты. Сострадательный комиссар, расспрашивавший ее, находился под соответствующим впечатлением. Он утвердился в мыслях отвалить солидный куш.

– А чем сейчас занят Пит? Крупная работенка? – Как и все в Беверли-Хиллз, благотворительность тоже была обусловлена следованием за лидером. Деятель такого калибра, как Пит, не станет участвовать в никчемном мероприятии.

– Не то слово. Сериал, который он сейчас запустил на Эй-би-си – «Ночи в Беверли-Хиллз», – будет потрясающим. Они вкладывают в него целое состояние. И воздастся им сторицею… – засмеялась Лиз Тейлор, осознавая, что она, как и каждый здесь, служит прекрасной иллюстрацией этого библейского изречения.

Роберт Фоли видел, что они с ним. Им нравился его стиль. Он позволил себе немного надавить; вкладывая свои слова в каждое ухо, слегка посмеиваясь про себя, мгновенно потупив глаза, словно собираясь приготовиться к решительному броску:

– Разумеется, и здесь, в Южной Калифорнии, нам кажется, будто у нас тоже полно проблем с едой. Слишком много калорий. И вот мы отправляемся в «Голден Дор» или в «Каль-а-ви», звоним своим личным тренерам и требуем заняться с нами аэробикой, отправляемся к «Хантеру» и хватаем пару экземпляров наимоднейшего руководства по диете. – Он встретился взглядом с Лиз Тейлор. – Или вдруг нас начинает беспокоить неумеренное потребление белков. Холестерина. Животного жира. Не дай Бог это отнимет пару лет нашей драгоценной жизни. К тому же мы все, разумеется, помешаны на витаминах и необходимых минеральных добавках. Все ли здесь знают, сколько они потребляют кальция? Ну, конечно. Держу пари, второй пунктик – это магний. Но, представьте себе, в Индии сорок лет – это уже глубокая старость, и они трясутся от ужаса, что могут прожить дольше.

Он говорил все быстрее, слова безжалостно ранили их, словно удары хлыста, и едва ли причиняемую боль могло смягчать местоимение «мы». Шепоток потрескивал в комнате, словно искры пламени. Этот доктор медицины не был миллионером, он жил скромно и лечил бедняков; он считал их заботы о диете детской игрой, чем это, в сущности, и было. Для него жизнь начинающей кинозвезды мало отличалась от жизни обитателей процветающей фермы, и собственное здоровье волновало его не больше, чем предприимчивого агента здоровье бывшей жены.

– Итак, сейчас вы видели больницу, которую мы основали в Бомбее, благодаря великодушию и щедрости нашего хозяина. Эта больница будет носить имя Пита Ривкина. У меня в кармане лежит чек, выписанный в Американский банк… Надеюсь, у них имеются деньги… в размере… четверти миллиона долларов. – Он вытащил чек и помахал им над головой, а общий вдох изумления сменился криками «браво» и взрывом вежливых, но и тревожных аплодисментов.

Голос Роберта Фоли зазвучал жестче. В нем появилась хрипотца, да и черт с ней. Какими бы ни были средства, их оправдывал и венчал достигаемый результат. Он не знал, так ли это в случае войны, вряд ли иначе было в любви, но в благотворительности, во имя детей, все средства были уж точно законны и справедливы.

– Я знаю, что не каждый из вас способен дать столь же крупную сумму. Пит – прекрасный, добрейший человек, который, по счастливой случайности, еще и очень, очень богат. Но я бы высоко оценил каждый ваш, даже самый малый, вклад в общий фонд для этих детей. Они такие маленькие, такие ранимые, живут в такой нужде. Сегодня вечером вы сами это увидели. Позвольте же им коснуться и вашего сердца, как пленили они мое. Пусть же эти дети, как и все мы на этой земле, будут уверены в своем будущем. Все, что вы в состоянии выделить – каждый в соответствии со своими средствами – это драгоценный подарок, жизнь для тех, кто живет в долине смерти. И я всем вам глубоко благодарен.

Теперь комната загудела. Энтузиазм достиг высокой ноты. Но было в этом и еще кое-что, на что и рассчитывал Роберт Фоли: дух, который и сделал Америку великой, – дух соревнования, и стимулом его стало сейчас пожертвование Ривкина. В Калифорнии, и в Беверли-Хиллз особенно, быть богатым и преуспевающим – моральный долг гражданина. Роберт Фоли сыграл именно на этой струнке. Дать мало – значит показать, как ты мал. Дать много – показать, что и ты кое-что значишь. Дать больше всех – доказать, что ты первее первого. Бриллианты от Картье нервно заблестели на загорелых пальцах.

Искусственно увеличенные груди расцветали в бюстгальтерах от Лагерфельда; остро торчащие и разбухшие уменьшались в лифчиках от Клода Монтана. Пальцы взволнованно сжимались в туфельках от Мод Фризон, поднятые лица приобретали приличествующее случаю выражение.

Пит Ривкин не сидел на месте. Наиболее преуспевающий телережиссер в Голливуде, он был тонким, стройным, прекрасно выглядел в свои сорок пять лет. Он лучисто улыбался коллегам по ремеслу, считавшимся его «друзьями». Он пытался было говорить, но успех сам говорил за него. Ему не нужно было вообще говорить.

Он улыбнулся стоящему в другом конце комнаты Роберту Фоли. Милый, славный, неизменный Роберт – столь же отличный от толпы обитателей Беверли-Хиллз, как Крафт от Камамбера. Странное место для Роберта, пришедшего сюда в мешковатом, свисающем с сильных плеч смокинге, с его бледным, чувственным лицом, которое нужно бы часа два подержать на хорошем солнце, и с его резкой, четкой, искренней манерой поведения, так разительно отличающей его от приторных, падких до денег бандитов, которые выдавали себя за врачей в Южной Калифорнии.

– Роберт, спасибо тебе. В твоем лице все бедняки мира имеют мощного защитника. В самом деле мощного защитника. – Он подождал, пока все в комнате не начали аплодировать.

– Правильно, Пит, – раздался бас Танкерея.

– Правильно, правильно! – подхватил кто-то.

– Эта ночь грозит затянуться, – непочтительный шепоток Сибил Шеферд опасно разнесся по всей комнате.

– Спасибо. Спасибо вам всем. – Он услышал ее слова. И в его памяти мгновенно образовалась трещинка. Лучше бы показывали «Свет луны».

– Иногда здесь, в Голливуде, – Пит намеренно употребил это обобщающее название всей киноиндустрии, – мы теряемся в собственных мечтах и планах. Мы беспокоимся о собственных проблемах и своем весе, о своих провалах и наградах, и прекрасно, что это так. Это и заставляет земной шар вертеться, а наш великолепный бизнес процветать и, разумеется, делать нас богатыми. И это тоже прекрасно, потому что иногда, вот как сегодня, это позволяет нам совершать добрые, чудесные поступки. Некоторые из вас, присутствующих здесь, знают, что такое быть бедным. Это не та бедность и лишения, испытываемые несчастными детишками, которых мы сейчас видели, но все же. – Он помолчал, чтобы оживить прошлое в памяти присутствующих.

А в их головах тем временем жужжали калькуляторы, прикидывая, сколько они способны отстегнуть, и сможет ли кто-нибудь перекрыть вклад Ривкина, и как это будет выглядеть – великодушно или глупо – дать больше.

– Поэтому, пожалуйста, как сказал Роберт Фоли, «во имя детей», пусть каждый даст от своего сердца.

Элизабет Тейлор встала, и словно электричество пронизало комнату.

– Спасибо тебе, Пит. И спасибо вам, доктор Фоли. Вы меня тронули. Сегодня вечером вы так глубоко тронули меня, что побудили совершить то, о чем я, быть может, буду позже сожалеть. Но это не имеет значения. Имеют значение только дети. И я хочу отдать им вот это.

Комната затихла. Лиз Тейлор уважали во всем мире за ее мужество, достоинство и доброе сердце. Каждую каплю своей невероятной энергии и творческого дара она вкладывала в отчаянную борьбу со СПИДом.

Она прошла вперед и на ходу сняла с пальца громадное кольцо с бриллиантом размером с яйцо.

Комната постепенно наполнилась гулом.

Венди Старк не смогла сдержаться:

– Лиз, только не бриллиант Винстона.

– Нет, – ответила Элизабет Тейлор, – Ричарда Бартона. Он сам бы захотел, чтобы бриллиант достался детям.

Сидя возле бассейна отеля «Бель-Эйр», Ивэн Кестлер мрачно разглядывал имена в блокноте, лежащем перед ним. Ему следовало позвонить им всем за время своего пребывания в Лос-Анджелесе: крупнейшим коллекционерам – Арманду Хаммеру, Эли Броаду, Анненбергам, Аарону Спеллингу; политикам ранга Брэдли и Ваксмана, наиболее известным деятелям киноиндустрии вроде Гриффина, Вейнтрауба и Вассермана. Но сейчас его просто с души воротило от самой мысли о необходимых звонках. Он был измотан, издерган и находился на опасной грани маниакального помешательства. Парень с одержимыми глазами покинул его, даже не попрощавшись. Это не было дешевым уличным знакомством, и недаром оно так перевернуло ему душу. Билли Бингэм был художником, однако, познакомившись с Ивэном Кестлером, он не придал этому никакого значения. Это противоречило естественному порядку вещей и потому нарушило размеренный ход жизни Ивэна.

Дело было не только в физическом влечении. По какой-то непонятной самому Ивэну причине у него было непреодолимое желание уцепиться за хвост кометы Билли, магнетическая решимость погрузиться самому в устремления Билли, овладеть частью того смысла, которым, как казалось, он так исчерпывающе владел. Ивэн знал, что сам по себе он значил успех. Его клиентами были люди, которые не могли не покупать, у которых домов было больше, чем времени посетить их все, чей список движимости и недвижимости был длиннее, чем хватило бы сил дочитать его до конца, и у которых любовниц было больше, чем времени, которое они могли бы им уделить. Призванием Ивэна было помогать им, когда приходило время; он сыпал гладко отшлифованными словами, освобождая их от тяжкого бремени состояния, разменивая их деньги на странно раскрашенные картины, диковатых форм скульптуры, заставляя сгорать от зависти конкурентов, прикидывающихся их близкими друзьями.

Но он видел не только честолюбие, но и свет, исходивший из глаз Билли Бингэма, и по сравнению с этим светом вся его собственная карьера была так же бесполезна, как мужской сосок.

Он нетерпеливо откусил кончик похожей на торпеду гаванской сигары «Монтекристо № 2» и поискал глазами красивого длинноволосого парня, присматривающего за бассейном отеля.

– Роберт, принеси-ка мне выпить, только налей побольше лимонного соку и пару капель «Табаско» и не задерживайся.

– Сейчас вернусь, мистер Кестлер. Одна нога тут, другая там. – В «Бель-Эйр» имена клиентов знали назубок.

Полуденное солнце становилось все жарче, но это было чудесно. Аристотель Онассис был прав. Когда его спрашивали, что нужно прежде всего, если хочешь сколотить побольше денег, он неизменно отвечал: «Всегда быть загорелым». Отлично, Ивэн неплохо загорел – и при этом не совершил обычной голливудской ошибки: загорать только лицом к солнцу. Спина его тоже была коричневой, и ягодицы заодно. Ивэн удовлетворенно вздохнул. Это было одно из немногих местечек в Лос-Анджелесе, где можно по-настоящему расслабиться. Здесь, конечно, тоже не все делается быстро, но уж зато выпивка и еда – чудесные. Он оглядел откосы каньона, высокие пальмы, достающие до самых небес, потом вновь опустил глаза вниз, к бассейну, к столику, уставленному фруктами, бутылочками и баночками с маслом для загара, предоставляемыми отелем своим гостям. Да, прекрасное, цивилизованное место. Здесь могло бы понравиться жить Билли Бингэму…

В его голове крутилась одна мысль, пока он наблюдал, как приближается официант с напитками – стильной формы пластиковый стаканчик на подносе, обернутом цветным платком, чтобы не расплескалось.

– Принеси мне телефон, будь любезен.

У него не было ее телефона, но при его связях узнать ничего не стоило. Во сколько они там обедают, в пустыне? Почти наверняка еще не обедали, хотя они и здесь ведут себя эксцентрично. Ну, как бы там ни было, а с Джули Беннет следует потолковать. И почему это он еще ни разу не удосужился послать ей какую-нибудь картинку из своей коллекции? Впрочем, возможно, что-то для нее он покупал. Но на уме у Ивэна было совсем не искусство.

Джули Беннет уныло бродила в своем заставленном скульптурами саду. Обычно ей нравилось это место; семидесятифутовая зеленая марка на вершине горы, впечатляющая контрастом своего цветения с вылизанным солнцем скалистым предгорьем, возвышавшимся над нею. Но под стать ее душе была именно гора – одинокая, необитаемая громада, неуступчивая перед лицом терзающих мир внизу напастей. Казалось, гора насмехается над плодородным оазисом у своего подножия, над тысячами галлонов пресной воды, выкачанных из недр из-за прихоти богатой женщины. Она глумилась с высоты своего вековечного превосходства, словно говоря: «Я, может быть, и плебейка, но я высока, тверда и терпелива, и однажды я – истинная аристократка в этой долине – приду в ночи и еще раз овладею тобой».

Странная надежда была в бесконечной борьбе пустыни, в трудности этой борьбы, в ее чудовищном, враждебном обаянии, в бесконечном стоицизме, с каким она переносила свои мучения. Она растворилась в скудной пустыне, похоронила себя в той пугающей необъятности и, хотя цивилизация пришла в долину, пустыня томилась под поверхностным слоем, держа природу под контролем. Только здесь Джули и могла жить – в месте, которое не могло даровать жизни, но все понимало про жизнь, про оцепенение смерти и про то, как не оставить ни одного следа некогда здесь обитавших. Поэтому самая сущность Джули сочеталась с духом пустыни. То было, пожалуй, единственное на свете место для женщины, лишенной матки.

В Коачелла-Вэлли она смогла забыть о своей цветущей зеленой родине и о бьющей через край жизни на росистых лужайках Беверли-Хиллз, откуда каждую неделю наезжали киноподонки и ухаживали за ней. Джули Беннет, писательница с немыслимым счетом в банке, на деньги от продажи книг которой можно было скупить все киносеансы, от которых зависели все эти заклады, любовницы и классные автомобили.

Полуденное солнце припекало ей плечи. Бездушные собаки и англичанки. Но тот, кто написал это, не знал о Палм-Спрингс, где температура может подняться до ста двадцати градусов в это время суток, там растопляющая мозги жара не причина безумия, но лекарство от него. Какая боль сможет выстоять, когда солнце обращает тонкий платок в пепел? И впрямь, какая боль?

Джули протянула палец, чтобы коснуться пальцем приятно округлого контура скульптуры Генри Мура. Она сделала это с огромной осторожностью. Задержать руку хоть ненадолго значило обжечь кожу. Раскаленный металл успокоил ее пламенеющую голову, приятное ощущение своей остротой охладило ее пыл, и она снова подумала о Билли Бингэме.

Билли уехал всего каких-нибудь четыре-пять коротких часов назад. Вот она и потеряла его. Других невозможно было потерять, но с Билли было совсем другое. Хотя она и пыталась уверить его, что он существует всего лишь для удовлетворения ее прихотей, живая игрушка, движущаяся мишень для ее хлесткого языка, он так и не уверовал в это, и в глубине сердца не верила и она сама. Вновь и вновь она твердила себе, что он ничтожество, пустое место, как и все его предшественники, но сама невольно стала жертвой его внутренней силы, его веры в себя, осознания своей цели. Джули Беннет хотела, чтобы он вернулся. И она должна осуществить свое желание. Это была часть клятвы, которую она дала себе много лет назад. Жизнь всегда тяжела, но в конце концов она заставляет ее идти по-своему.

Голос дворецкого проклюнулся через жаркий воздух:

– Телефонный звонок, мисс Беннет. Некто мистер Ивэн Кестлер. – В руке он держал радиотелефон. Ему нравилось, как он выговорил это: «Кестлер». – Доложить, что вас нет?

Джули Беннет не желала разговаривать ни с Ивэном Кестлером, ни с кем бы то ни было. Но она была удивлена. Спустя годы знаменитости добивались встречи друг с другом. Именно это больше, чем что-либо другое, разрушало иллюзию славы. Но она никогда раньше не встречала Кестлера, хотя знала о нем все. Всякий, кто тратил на искусство столько денег, сколько Джули, не мог не слышать о малыше Кестлере.

Она взяла телефон:

– Говорит Джули Беннет.

– Ах, Джули Беннет. Это Ивэн Кестлер. Надеюсь, вы не рассердитесь на меня, что я звоню вам таким образом. Я достал телефонный номер у Аллана Карра, который уверил меня, что вы не обидитесь. Кстати, он просил засвидетельствовать свою любовь.

– Да, все в порядке, мистер Кестлер. Меня удивляет только то, что наши пути не пересеклись раньше – у нас, должно быть, сотни общих друзей. Чем могу служить?

– Ну, на самом деле я пытаюсь обнаружить молодого человека по имени Билли Бингэм. Мы встретились с ним вчера вечером в Лос-Анджелесе на открытии галереи, но я по глупости не спросил у него номер телефона. Он сказал мне, что живет в вашем доме.

Сердце Джули заколотилось. Ивэн Кестлер, крупнейший дилер от искусства во всем мире. И Билли, художник. Кошмарные картины, сваленные в студии. Билли, который покинул ее сегодня утром. Она решила, что это из-за Джейн. Он как будто тоже на это намекал. Но не подцепил ли он на крючок более серьезную рыбку? Большую рыбу с миниатюрными пропорциями коротышки Ивэна Кестлера.

Она теперь продвигалась медленно, на ощупь. Ее изощренный ум был наготове.

– Его сейчас нет здесь.

– Видите ли, мне очень нужно встретиться с ним. У нас был крайне интересный разговор, мне он показался любопытным молодым человеком, и потому мне совершенно не терпится посмотреть его картины. Из нашего общения мне показалось, что они просто великолепны.

Джули Беннет, романистка, отлично разбиравшаяся в человеческих характерах, умело читала между строк, она без труда расшифровала скрытый смысл слов Кестлера. Ивэн хотел Билли; однако юноша был уже покорен, и не им. Все теперь ясно.

Если Кестлер решится на сексуальное соперничество, то он может оказаться могущественнее, ведь он способен принести Билли признание как художнику. Но Ивэн не знал, где сейчас Билли, как не знала она сама. Значило ли это, что Билли отправился к Джейн? Желчь подступила к самому горлу Джули. Она быстро приняла решение. Ивэн может стать союзником против Джейн, и только это было важно.

Решившись, она перешла в наступление:

– Послушайте, мистер Кестлер. Я сейчас немного занята, но собиралась приехать в Лос-Анджелес сегодня после полудня. Мы не смогли бы встретиться и где-нибудь посидеть? Мне ужасно хочется с вами познакомиться, я столько слышала о вас, и, может быть, мне придется воспользоваться и попросить у вас совета насчет некоторых моих покупок. Тогда мы поговорим и о Билли.

– Это было бы потрясающе. Не предоставите ли вы мне честь пригласить вас отужинать? Как вам нравится «Спаго»? Я от него в полном восторге.

– Звучит заманчиво. Думаю, так мы и поступим. Я остановлюсь в «Бель-Эйр».

– Ну, это просто отлично. Я тоже здесь остановился. Не могу ли я перезвонить вам в ваши апартаменты примерно в восемь вечера?

– Значит, в восемь я жду.

Ивэн Кестлер был делец. Но Джули Беннет тоже знала толк в делах. Вдвоем они сумеют обмозговать, как им поступить с Билли Бингэмом. А Билли не посмеет и пикнуть.

14

В самом баре, да и вокруг зарезервированных столиков в «Спаго» царила атмосфера едва скрываемой паники. Это начиналось уже с парковочной стоянки, где красивые «Роллс-Ройсы», «Мерседесы» и изысканных очертаний итальянские автомобили, воинственные, как крейсера, выбрасывали из своих недр красивых людей, немедленно становившихся мишенью свободных фотографов, хищно столпившихся возле входа в самый шикарный и труднодоступный ресторан мира.

Паника была лишь отчасти связана с тем, чтобы занять столик. Важно было – какой столик, и еще важнее – когда. В баре стояли посетители – безымянные, безликие, безнадежные – те, кто, невзирая на заказанные столики, был вынужден дожидаться час, два, а то и больше. Нет, они ничего не имели против, почти ничего, но при попытке прорваться к вожделенному столику в форме улитки с разбегу натыкались на женственную длинноволосую фигуру метрдотеля с загадочными глазами на надменном лице. Чтобы примирить их с неизбежным унижением, посетителям предлагалось выпить, но в промежутке между бокалами, поодиночке или вместе, они бросались к могущественному посреднику, равнодушному к их мольбам, в чьи обязанности входило подбадривать их, пока они не упивались вконец или не были окончательно запуганы.

Была там и вторая группа, отчаянно пытавшаяся отделить себя от несчастливцев из бара. Группа Б. Это были люди, которых не могли не принимать во внимание распределители столиков – и которых ждали столики, даже «хорошие» столики, но просто они «пока еще» не были готовы. Эти посетители липли к деревянной конторке метрдотеля, чтобы, Боже упаси, не слиться с анонимной гонимой массой, напивающейся в баре. В основном они были знакомы друг с другом или, по крайней мере, знали друг о друге, поэтому мило болтали между собой, делая вид, что вполне сносно проводят время, хотя глаза нервно обегали раз за разом зал ресторана в поисках столика, который мог бы стать «их». Группа Б усиленно старалась оставаться дружественно настроенной к распорядителям; бороться было уделом несчастных из бара, чья воинственность возрастала с каждым глотком алкоголя. Остаться без столика в «Спаго» означало не временную неудачу, нет, это было затяжным процессом – в городе, построенном на зыбучих песках моды, на поверхности из кирпича и цемента.

Нервное напряжение этой плотно сбившейся группы росло оттого, что их незавидное положение было очевидно каждому, кто сидел за столиками в забитом ресторане. Они словно бы оказались на сцене под светом прожекторов со спущенными штанами. Обычно в Лос-Анджелесе каждый стремился оказаться в центре внимания, на сцене, но этот случай был исключением. Весь Лос-Анджелес мог сейчас видеть, как вы топчетесь в ожидании и как долго вы топчетесь. Они видели и столик – предмет ваших вожделений. Это было слишком наглядно, чтобы не суметь вычислить, как идут ваши дела в кино, каков ваш чистый доход и есть ли у вас шанс завоевать «Оскара» в какой-нибудь номинации.

Третья группа не допускала и самой мысли о том, что ее можно считать группой. Это были настоящие звезды, которые без усилий обставляли всех прочих. Им не нужно было дожидаться, пока столик освободится. Если бы им предложили подождать, они немедленно развернулись бы и покинули это заведение совсем, навсегда. Но если из-за какой-то организационной неувязки «их» столик оказался бы занятым, тогда немедленно был бы сервирован другой – он буквально возник бы из воздуха, равно как и стулья вокруг него. Эти гости всегда усаживались напротив окна и окидывали взглядом рекламные щиты на противоположной стороне Сансет-Стрип. Только если компания была больше четырех человек, они садились за один стол под углом к окну. Это было простое и незыблемое правило.

Свифти Лейзар – полноценный член группы А, чей невероятный успех на последней церемонии вручения «Оскара» хорошо помнили в «Спаго», словно ящерица, проскользнул между ожидающими группы Б к своему свободному столику, а те из них, кто считал себя его приятелем, пытались коснуться его блестящего, переливающегося, как чешуя, рукава. Но глаза его были устремлены вперед.

Аллан Карр, круглолицый, улыбчивый, как корабль на всех парусах, величественно проплыл среди обломков кораблекрушения к своей пицце с утиным соусом.

Ивэн Кестлер под руку с Джули Беннет, словно реактивный снаряд, вспугнул ожидающих, как стайку голубей, и, приветствуя справа Син Пенна, а слева Сильвестра Сталлоне, устремился к столику у окна, который, как он знал, был «его».

Усевшись, он кивнул длинноногой пышногрудой красотке за соседним столиком. Кристина Феррар – королева телеэфира в утреннее время, бывшая миссис Джон Де-Лорен, а теперь жена толстяка греческого происхождения, сидевшего рядом с ней и случайно оказавшегося главой маленькой компании под названием «Юнайтед артистс», – помахала ему в ответ.

– Ну, нет слов. Это грандиозно. На афише у входа – реклама твоей последней книги. Только не говори, что ты это устроила специально, чтобы произвести на меня впечатление, – хотя тебе это удалось.

Джули рассмеялась:

– Да я понятия не имела. – Но она была довольна. Всего лишь приятное совпадение, но ей было видно, что многие в зале отметили его и теперь рассказывают своим друзьям. Рекламные щиты Сансета не имели отношения к продаже книг, это был просто подарок автору от издателя. Они говорили: «Мы тебя хотим. Ты нам нужна. Мы считаем тебя великолепной». А именно эти слова жаждал услышать каждый в Лос-Анджелесе.

– Итак, Джули Беннет, как же получилось, что ты собрала одну из замечательных и, конечно же, наиболее интересных коллекций в Америке и сумела избежать знакомства со мной? Вряд ли это получилось случайно.

И опять похвала закамуфлирована добродушным подтруниванием. В этом Ивэн очень и очень преуспел. Он точно знал, как нужно льстить, а в жизни вряд ли было что-либо более существенное, особенно когда имеешь дело с богатыми и знаменитыми, которые давно забыли о «правде», какой бы она ни была, а заботятся лишь о качестве и количестве комплиментов.

– Твои цены, Ивэн, мне не вынести.

– Ах, не «вынести». Какое неопределенное слово. Мне очень многое казалось невыносимым, а потом выяснялось, что это вполне можно вынести.

И опять Джули не могла не засмеяться. Мог ли ей понравиться этот человек? Мог ли ей вообще кто-то понравиться? Действительно, сумела ли бы она вынести?

– Ты не присоединишься ко мне? Я хочу выпить шампанского, пока выполняют наш заказ.

Джули кивнула. Он держал все в своих руках или пытался держать. Мужчины часто допускали в общении с ней эту ошибку. И обычно им приходилось жалеть об этом.

– Итак, ты хочешь разыскать Билли Бингэма, да, Ивэн?

Он ответил не сразу, спрятав голову за картой вин, как будто глубоко задумавшись над выбором. Но два красных пятна, выступивших у него на скулах, свидетельствовали о том, что он слышал ее.

– Да, бутылочку «Пол Роджер розе». Приятное и холодное. – Такие бутылки во всем мире существовали лишь для Джули Беннет и Ивэна Кестлера, какими бы ни были их имена. Они должны выпить по бокалу, может быть, по полтора бокала шампанского, прежде чем переходить к кларету.

– Прости, Джули, ты сказала…

– Я сказала «Билли Бингэм».

– Билли Бингэм. Ах да, Билли Бингэм.

Ивэн Кестлер произнес это имя так, как будто упражнялся в его произнесении, как будто ему нужно было время, чтобы оно стало привычным для языка. Он-то надеялся, что вопрос о Билли будет обсуждаться по его собственной инициативе. Да, Джули Беннет голыми руками не возьмешь.

– Он что, твой любовник?

Джули изобразила на лице удивление. Слишком прямолинейно для такого дипломата, как Кестлер. Ничего, она умеет брать трудные подачи.

– А ты хочешь, чтобы он стал твоим?

Удар пришелся Ивэну прямо между глаз. Нет, ей он не хотел бы продавать картины. Она, вероятно, брала бы их по настоящей цене… или еще ниже.

– Мягче, Джули Беннет.

Глаза Джули вспыхнули. Это становилось забавным. Ивэн был достойным противником, а Джули не каждый день доводилось принимать участие в подобном поединке.

Симпатичный юный официант почтительно наполнил бокалы шампанским, инстинктивно чувствуя, что его манеры безработного актера не требуются за этим столиком. Ярко-розовое, нежное, словно и впрямь из лепестков, любимое шампанское Черчилля и слабость всех англичан и англичанок, которые разбираются в таких винах. Знал ли об этом Кестлер?

Вновь настала ее очередь:

– Оставим пока вопрос о том, что же такое Билли – кем он был, есть и мог бы стать для нас обоих. Дело сейчас в том, что он исчез.

Ивэн склонил голову набок с видом, показывавшим, что он в этом не вполне убежден.

– Он уехал сегодня утром и заявил, что не собирается возвращаться. Мне любопытно, не повлияла ли ваша встреча с ним на его решение?

Теперь карты были на столе – рядом с ласкающей взгляд и услаждающей язык пиццей, последним достижением кулинарной экзотики Вольфганга Пука, которым он сегодня радовал гостей.

Выслушав Джули, Ивэн понял, что начался прямой разговор. Если вы пользуетесь ароматным мылом, то легко узнаете запах карболки.

– Не думаю, чтобы на него повлияла наша с ним встреча, хотя, возможно, тут что-то связано с голубоглазой красавицей по имени Джейн. Мы с ребятами отправились вчера в какой-то удивительный клуб, и вот там они встретились – похоже, случайно.

Ледяные пальцы сдавили горло Джули.

– Они ушли вместе?

– Нет, ушел он один. – Ивэн внимательно вгляделся в Джули и заметил, как кровь прилила к ее щекам. Здесь было что-то такое, чего он не знал, но он знал, чего хотел. Он хотел снова увидеть этого парня с печальными глазами.

Билли был ни с Ивэном, ни с Джули, ни с Джейн. Его поглотили улицы Лос-Анджелеса. Паника охватила Беннет. Его необходимо найти, может, тут сумеет помочь Ивэн. И она продолжала думать вслух:

– Картины все еще у меня в доме. Все его картины. Он сказал, что вернется за ними. И он вернется.

Глаза Ивэна вспыхнули и засияли. Он старался говорить небрежно:

– А как они выглядят… картины?

– Ах, ты знаешь… – Джули только рукой махнула. – Большие, яркие, довольно неуклюжие… что-то яростное, так бы я сказала…

– Яростные… как Билли. – Внезапно Ивэн Кестлер замолчал, продолжая мысленно говорить с самим собой. Когда он снова заговорил, голос его звучал страшно озабоченно. – Мне бы очень хотелось посмотреть на них, Джули. Можно мне посмотреть на них?

Да. Так оно и есть. Этот мечтатель, этот любитель молодых мальчиков нафантазировал что-то о Билли. Что он великий художник – нераскрытый, неизвестный, только и ждущий ока знатока, который оценил бы его гений. Столкнувшись с грубой реальностью холстов, эта мечта взлетит на воздух. Ивэн Кестлер будет горько разочарован, и его одержимость лопнет как воздушный шарик. Он удалится прочь в страшном смущении. Он больше не будет представлять угрозы. И когда Билли заявится за своими картинами, она будет торжествовать свой триумф. Великий Кестлер видел его картины и признал, что они – хуже некуда, а это настоящий приговор в устах такого знатока. Вера Билли не выдержит такого удара, и она купит его снова, лишенного своих амбиций, с обращенной в руины гордостью, а его великая цель окажется лишь пустым воспоминанием.

И она поспешила дать Ивэну то, чего он хотел. Через несколько коротких часов ему уже не будет этого хотеться.

– Разумеется, Ивэн. Поедем вместе с мной в пустыню завтра утром. Пообедаешь. Посмотришь картины Билли. Посмотришь также и мои и скажешь, есть ли среди них подделки! А после обеда шофер отвезет тебя обратно. С удовольствием предвкушаю это, – и Джули улыбнулась.

* * *

Это были самые лучшие дни во всей жизни Джейн. Большей частью они проходили в Мелроузе. Странный, пугающий, шикарный, элегантный, причудливый, сверкающий Мелроуз, улица, символизирующая новый Лос-Анджелес. На нем делались покупки. Обтягивающие соблазнительные брючки и кожаные мотоциклетные жакеты – скроенные по моде ранних шестидесятых – «пусть будет рок», – теперь они насмехались над модой прошедших десятилетий, формируя стиль современного ретро. Сногсшибательные дамские вечерние туалеты из полиэстра с люрексом в «Нео-80» и «Брюс Гальперин». Одежда в духе «послеядерного выживания» в «Ворбэбиз» и фальшивые жемчуга, плетеные ремни, поддельные бриллианты и китч в духе Дикого Запада повсюду. Там были модные безделушки, шикарные, нарядные и просто широко разрекламированные, от Лос-Анджелеса «Айвокс«, солнцезащитные очки. Среди поразительных, многогранных форм попадались странные милые вещицы от Оливии Ньютон Джонс, Коала Блю и Фреда Сегала. А после магазинов были долгие праздные обеды, под белое вино, с парминьяни в «Кьюсайна», «секс-мекс» в следующем своей дорогой «Бодер Гриле» с суши в ведущем свою историю от смутных дней сентября 82-го года «Томми Танг». Вечерними сумерками они оказывались в каком-нибудь излюбленном притоне молодежи – «Ай лав Джуси», например, где брали видеокассеты в «Ароне» или рассматривали журнал в «Центрфолд ньюз» в Фэйрфаксе. И все время на них смотрели, они всегда оказывались в центре внимания.

Вечером они бежали смотреть кино в Вествуде, и их быстрые ноги преодолевали жаркие, нагретые за день тротуары и мостовые, когда они бесшабашно перебегали на ту или другую сторону за мороженым или пирожным, не обращая внимания на движение, предупредительные знаки, газоны. А ближе к ночи, совершенно обалдевшие и взвинченные, они садились в желтый «Баг» и ехали вниз по Сансету к морю, чтобы побродить и посмеяться на песочке, попивая калифорнийские прохладительные напитки на тротуарах в Венеции, с восторгом замедлив шаг под индустриально-мощным творением Боба Грэхэма – рестораном Дадли Мура, шикарным заведением на 72-й Маркет-стрит. Так проходили часы, и ранним утром они оказывались у Томми в Вест-Беверли, рассеянно глядели «Тауэр рекордс» в «Стрипе», прежде чем начиналось их сонное путешествие домой, где, в маленькой квартирке, они валились с ног в полном изнеможении.

По утрам они работали. Томные длинноногие девицы собирались на ранней заре, и студия начинала гудеть от деятельности, когда начинали суетиться фотомодели, жаждущие убить время и набить сундуки, пока им не предложат кинороль и еще один кусочек мечты не попадет на свое законное место в голливудской головоломке. Они демонстрировали свои тела, тиражируемые на пленке с добродушным смирением и не без доли черного юмора, пока парикмахеры и острые на язык гримеры роились вокруг них, рассказывая им байки о прошлом таких шикарных звезд, как Мадонна, Дженет Джексон или Бэнглз. Для Джейн это был удивительный мир голой кожи и ярких цветов фотобумаги, вспышек прожекторов и подглядывающих розовых, смущенных юнцов – за теми, кто прыгал и извивался, чтобы подарить Америке те острые ощущения, которых она жаждала. Посреди этого веселого хаоса стояла Люси, дирижируя имитацией страсти, ее большая грудь выпирала из майки с надписью «секс-ярость», по мановению ее пальца все немедленно исполнялось, а ее профессиональный взгляд жадно пожирал обнаженную плоть.

Конечно, для Джейн было некоторым шоком увидеть своими глазами, чем занимается Люси Мастерсон, но с этим Джейн могла мириться. Помогало отношение к этому самой Люси. Ее ни капли не смущала ее профессия, и она, относясь к этому легко, заражала своей легкостью остальных.

– Послушай, солнышко, девочкам нужны деньги. Журналам нужны пикантные снимки. Соплякам тоже хочется удовольствий. Ты что же, не веришь в свободу?

А Джейн была слишком занята, чтобы подумать над тем, что происходит вокруг нее. Там много нужно было выучить, столько успеть сделать: считывать показания, настраивать прожекторы, подносить стаканы с холодным кисловатым напитком изнемогшим парикмахерам, заниматься постоянно психотерапией с чересчур нервными фотомоделями. Позже все они рассядутся вместе, едва прикрытые подобием одежды, и будут нескончаемо болтать о своих мечтах и о своих планах, и рассказывать жуткие истории о том, как ими пользовались и оскорбляли их, о том, как их ловили на лжи и преувеличениях, на возбужденных фантазиях и близких к психозу галлюцинациях, о том, как они барахтались в темных водах моря притязаний и обещаний, в мелких волнах политики и взлетели на волне страсти, о жердочке между простынями и сточной канавой.

Вздох удовлетворения исторгся из самой глубины Люси. Шла воскресная ночь, жизнь была прекрасна. А поскольку было лучшее из лучших воскресенье, это значило, что была сокрушающая суббота, совершенно неистовая пятница, и невероятный, сказочный четверг. Так близко, и все же так далеко рядом с ней на софе сидела воплощенная в плоти и крови причина ее счастья. Джейн Каммин.

Именно это и называется, наверное, «страстно желать», «быть влюбленным без памяти»«, «неистово хотеть». И все же чувство было и каким-то новым. Она и раньше хотела – с той или иной, – но сейчас это было не просто голодом. Это терзало ей внутренности. Джейн все вокруг делала восхитительным, и все происходящее лучилось и переливалось от полноты жизни, радости и надежды.

Она повернулась к Джейн, потягиваясь, как сонная кошечка.

– Сегодня вечером ты выглядишь просто неотразимо прекрасно. Следовало бы принять закон против таких людей, как ты.

– Ну и спасибо, мэм. Ты знаешь, как польстить даме. – Джейн подражала южному акценту Люси и легкомысленно улыбалась.

Люси была настойчива. И так было все предыдущие несколько дней. Но не было ничего такого, чего не вынесла бы Джейн. Однако насчет одного Билли Бингэм был определенно прав. И где его только носит? Исчез без следа, несмотря на свои самые серьезные обещания вернуться за ней и жуткие предостережения, касающиеся преступного, калечащего и мишурно-обманчивого города. Слава Богу, она не положилась доверчиво на его слова, не бросила работу и койку в доме Люси ради того, чтобы сидеть в полном неведении в «Мармонте» в ожидании Годо, который так и не появился. Она была слишком занята, слишком много развлекалась, чтобы задумываться о нем. Может быть, он позвонил в «Мармонт» и потерял к ней интерес оттого, что она там не объявилась. Возможно, он хотел лишь руководить ею; а может, он был лишь растаявшей снежинкой, невзирая на его страстные глаза, сильное тело и твердую, как сталь, идею. Да и вообще, Билли знал, где ее разыскать.

А пока что Джейн наслаждалась Лос-Анджелесом, была молода, прекрасна, и карусель крутилась, пока играла музыка. Все остальное было несущественным.

Люси вся извертелась на софе, чтобы снова и снова видеть Джейн, ощущая от этого нежнейшую, великолепнейшую боль. В Калифорнии быстро привыкают к красоте – особенно когда это твое занятие. Но, находясь рядом с Джейн, Люси едва могла дышать. Все в притягивающем ее существе было прекрасно, как картинка: стройное, крепкое, нежное тело, соблазнительные губы и прелестные ноги, распахнутые глаза, гладкая кожа. Люси готова была вывернуться наизнанку, чтобы соблазнить ее, но все напрасно. Джейн отражала все попытки, как будто вокруг ее сердца была защитная система, как в «Звездных войнах».

Люси громко расхохоталась от своего предположения, этакого холодящего восторга от приставленного к груди дула. Потом вскочила:

– Пойдем, милая моя, завалимся в «Баг» и покатаемся немножко. Может быть, пощиплем пиццу где-нибудь, пригубим «Вальполичеллы», возьмем пару кассет, так вечер и проведем. Я так утомилась за эти последние несколько вечеров, а мне утром надо предстать свежей и бодрой в «Хастлере». Ну как, звучит?

– Звучит отлично, дорогая босс.

Джейн поднялась. Плечи ее были обнажены, прозрачный бюстгальтер, видимо от Гесса, прятал грудь, а его белоснежные лямки соблазнительно контрастировали с обласканной солнцем кожей. Плотная джинсовая юбка доходила до колен, а белые короткие носки были подвернуты и лежали поверх мягких из коричневой кожи ковбойских полуботинок.

– Ну и как я выгляжу?

– Похожа на шлюшку.

Джейн вскинула ногу и носком ботинка коснулась зада Люси, обтянутого черной кожаной мини-юбкой.

– Эй, детка, наконец-то мы соприкоснулись! Давай еще.

– О'кей, Люси. Пепперони и Гааген-датц?

– Да, и попьянствуем всласть! У меня такое чувство, что сегодня вечером я перейду в атаку, солнышко. И мы насмотримся самых грязных киношек. Серьезно, самых омерзительных. Может, быть, душераздирающих – вроде «Мегеры» или «Я плюю на твою могилу». Ты еще не пробовала мой ромовый пунш, правда? Детка, сегодня вечером у нас будет праздник.

Джейн рассмеялась ее воодушевлению. Еще один безумный вечер.

И это будет безумный вечер.

Сумасшедший вечер.

Сумасшедший, печальный вечер в Лос-Анджелесе.

Ивэн Кестлер тяжело опустился на забрызганное краской кресло и попытался привести в порядок свои хаотичные чувства. Картины были повсюду. Они висели на белых оштукатуренных стенах, лежали на белом кафельном полу, грудами были свалены в углах. Свет падал на них отовсюду, заставляя краски петь, переливаться на грубой поверхности холста. От холста к глазу, от глаза к мысли, от мысли к сути. Связь была прямой, элементарной в своей величественной простоте, поразительной в своей пылкой правдивости. Невозможно было привести эти картины ни к каким категориям. Внезапно умные мысли покинули Ивэна Кестлера. Обычно он умел найти лазейку – его язык выталкивал слоги, по капле проливал эрудицию, процеживал длинные слова, которые могли понять только знатоки. Постконцептуалист, нео-то, ретро-это, влияние как-его-там, стиль вам-понятно-кого, но сейчас все это было неуместным. Просто таких картин еще никто никогда не рисовал. Это было единственное видение своеобразного, захватывающего дух гения. Еще никогда за всю свою жизнь Ивэн Кестлер не приближался к такому чуду. Слезы восторга и умиления катились по его загорелому лицу.

– Конечно же, не так плохо, Ивэн.

Джули Беннет смотрела на него с интересом и удивлением. Слезы! Боже, это было уж чересчур. Он был уничтожен Билли Бингэмом, но что это значило в сравнении с тем, что «художник» был низложен со всей своей бесчисленной пятилетней писаниной?

– Ах как глупо. Ну как же глупо, – бормотал Ивэн, пытаясь обрести самообладание.

Он не верил своим глазам. Мастерская Билли была до краев переполнена шедеврами. Он подошел к составленным в ряд холстам, но не мог заставить себя коснуться их.

– Немного не похожа на мою коллекцию, а, Ивэн? – Джули была явно горда собой.

– Боже мой! Ах, Боже ты мой, да, – ответил Ивэн, и улыбка пробилась сквозь слезы счастья на его лице. – Как не похоже, как невероятно, как пленительно не похоже. – И это было правдой. Коллекция Беннет была хорошей. Пожалуй, можно было бы признать, что очень хорошей. Но собрал ее деловой человек в паре с деловой женщиной. Вместе они все очень умно подобрали, модные, подлинные работы, но ни единая искра не зажигала все целое, ни одна мысль не одушевляла коллекцию, и потому она была скучной, несмотря на вспыхивающую в нескольких работах искру Божию и на общие претензии. А здесь, напротив, все было настоящее. Это было то, что увидено глубоким, хотя и диким взглядом. Чрезвычайно величественно. Совершенно гениально. Рождено в муках, искуплено жертвоприношением.

– Теперь ты начинаешь понимать, в чем дело с Билли Бингэмом, да Ивэн?

Он знал, что она насмехается над ним. Она водила его за нос, изводила его, и это было всего чудеснее. Потому что она так ничего и не поняла; она стояла посреди олицетворенной красоты и не видела этого. Ему хотелось и плакать и смеяться. Но даже в самый торжественный момент жизни его коварный ум не поддался нахлынувшим чувствам.

– Да, я понимаю, в чем тут дело. Какая же страшная ноша – то, что случилось с Билли. – Картины, которые стоили целого мира, были заперты у нее в доме. Как мог он забрать их у нее? Только скрывая их подлинную ценность.

– А что с ними станет? – с невинностью гадюки осведомился Ивэн.

– Я бы не прочь отдать тебе их все скопом, но боюсь, что Билли станет возражать, – ответила Джули, испустив вздох удовлетворения, замаскированный под смирение.

Ивэн вновь подавил безумное желание расхохотаться.

– Так что, мне кажется, стоит их оставить у себя, пока великий художник не явится за ними. Он должен вернуться не сегодня-завтра, – продолжала она.

Джули играла с ним, как кошка с мышкой. А вдруг он все еще хочет Билли, несмотря на то, что убедился в его бездарности. В этом мире Ивэны могут позабыть об отсутствии таланта, когда перед ними стройное юношеское тело. Но с этим Ивэном вряд ли произойдет такое – тем-то и хороша была ситуация, что сейчас он был с ней на равных. Своей реакцией на живопись Билли – он чуть не расплакался, увидев, как она мерзопакостна, – он снабдил ее самыми мощными боеприпасами. Когда Билли вернется на днях, она с наслаждением сообщит ему, что его отвратительное «искусство» повергло великого Ивэна Кестлера в слезы. А потом, в течение месяца, она будет вливать в него этот яд при каждом удобном случае. И это будет чудесно.

– Может быть, ты скажешь Билли, что я пытался связаться с ним и дать ему мой номер телефона. Я очень высоко ставлю все это. Скажи ему, что я… обожаю его живопись.

– Ах, ну конечно, Ивэн. Разумеется, именно так я и скажу. – Ее улыбка триумфатора говорила сама за себя. Имя Ивэна Кестлера никогда не слетит с ее уст в том контексте, который он предложил. Вместо этого Билли услышит целую историю о том, как Ивэн Кестлер рассматривал его полотна, о презрении, которое тот вылил на них, – словом, всю ту ложь, которая с легкостью рождалась в голове знаменитого американского романиста.

– О, это был удивительно прекрасный день, но я начинаю подумывать о возвращении в Лос-Анджелес. Пожалуй, самолет устроит меня больше, чем автомобиль, если, конечно, ты не возражаешь. Я, пожалуй, узнаю насчет рейсов, и если твой человек отвезет меня в аэропорт, это будет великолепно…

– Ну, Ивэн, как ты скажешь, я к твоим услугам. И пожалуйста, дай знать, когда у тебя появится что-нибудь интересное для меня. Теперь ты видел мою коллекцию – так что знаешь, что мне нравится.

В аэропорту Ивэн не стал садиться в самолет. Вместо этого он в автомобиле отправился в «Раке клуб», убедившись, что шофер Беннет уехал задолго до того, как он появился на стоянке такси.

Приехав туда, он испросил один из самых тихих номеров в поселке из коттеджей, в отдалении от главного клубного здания, вызвал горничную и заказал ей бутылку шампанского «Луис Родерерс Кристал», тарелочку черных оливок, несколько тонких сандвичей с копченой горбушей и черный хлеб с дольками лимона. Потом он взял телефонный справочник и пролистал страницы, пока не нашел список телефонов «Чекмейт секьюрити системс». Он набрал номер и скоро уже разговаривал со Стивом Кауфером, президентом службы безопасности. Окончив разговор, он снял ботинки, включил кондиционер и растянулся на постели, глядя на величественный пик Джасинто и обдумывая свое невероятное, блестящее будущее.

15

Это были ужасные дни для Билли Бингэма. Плохо было уже то, что он не мог работать. То, что он был отрезан от своих работ, было гораздо хуже. В его ночных кошмарах Джули Беннет кралась по дому, сжимая в одной руке нож, а в другой фонарь, – и он просыпался в холодном поту, когда она исполосовывала его картины и бормотала угрозы, а языки пламени лизали его прошлое и будущее.

Он поехал на «Мазерати» в Санта-Монику и там загнал машину, чтобы получить наличные деньги. Однако это заняло много времени, потому что посредник настаивал на том, чтобы проверить, не угнан ли автомобиль и точно ли принадлежит Билли. И все это время, пока он возлагал надежды на свое предназначение, мысленно прокладывая дорогу к упоительному будущему, его не покидали мысли о Джейн. Джейн в опасности, прекрасная Джейн дожидается его в пасти дракона, так и не поняв ужаса своего положения. Он думал отправиться за ней, как только сумеет, и только молился, чтобы не оказалось слишком поздно. Сначала ему нужно было найти место под мастерскую и для хранения картин, но, пока машина не была продана, у него не было денег, чтобы заплатить за аренду помещения. По случаю ему удалось снять развалюху – бывший магазин на Маркет-стрит, с дверью одновременно прочной и неприметной – достаточно надежную и простую, чтобы оградить мастерскую от вандалов и разных ненормальных.

Теперь оставалось сделать лишь одно, чтобы он мог выполнить обещание, данное Джейн. Еще раз вытерпеть унижение. Еще раз выслушать оскорбления и поношения. Чтобы вернуть свои картины, ему нужно было еще раз повидать Джули Беннет.

Джули поджидала его, но она странно нервничала, в сотый раз взглядывая на часы.

По телефону его голос был холоден, это был бесстрастный и спокойный тон ни в чем не виноватого человека. Он приедет вечером за картинами. Он нашел место, где будет жить, если Джули позволит ему забрать свои полотна, он сегодня же вечером навсегда исчезнет из ее жизни.

Джули Беннет не находила места на сбившемся шелке софы. Она в раздражении нажала кнопку дистанционного управления и включила Вивальди, который сбивал ее с мысли. Потом жадно припала к бокалу с темным «Гленливетом». Забавно, как она не потеряла вкуса к солодовому виски, несмотря на обрушившееся на нее несчастье. Так же забавно, как это ледяное, влажное ощущение посреди жары и мерцающих красок лежащей внизу пустыни.

Как же лучше поступить с Билли? Разумеется, его нужно вернуть во что бы то ни стало. Тут и говорить не о чем. Но в этом таилась ужасная возможность – его болезненная гордость могла взбунтоваться против ее желания, и (еще одна немыслимая возможность) его чувства к Джейн могли обернуться против Джули.

Джули вскочила, заслышав голос привратника.

– Да, впустите его. Я его жду, – отрывисто бросила она.

На мгновение он остановился в дверях – злой, чужой, и, похоже, не склонный к сражению.

Джули пошла к нему навстречу, и все ее планы канули в небытие. То, что только что было у нее в мыслях, стало несущественным. Грязные джинсы, грязная майка тесно облегали его тело, и ей пришло в голову, что она отвечает за него. Оставалась только интуиция, вобравшая в себя гнев, раздражение, всю боль и страдания долгих лет.

– Ну, Билли Бингэм, милости просим, блудный сын, – наконец проговорила она. – Пожалуйте назад, – добавила она почти сердечно и тут же пожалела, что тон оказался слишком просительным.

– Я здесь из-за картин, Джули. Там, за воротами, меня ждет грузовик.

– Ах, разумеется, за картинами, а не просто так. Как я могла забыть об этом! А я-то на одну секунду решила, что ты приехал повидаться со мной. Конечно, я уже смирилась со своей непригодностью: по-видимому, дело в том, что кто-то другой платит тебе, чтобы ты его трахал.

– Я не хочу сражаться, Джули. Я просто хочу забрать картины и уйти.

Черт бы его совсем побрал, он и в самом деле приготовился снести все, чтобы уйти. Она быстро отбросила ружьишко и схватилась за пушку.

– Знаешь, в один безумный миг я решила, что до твоего тела добрался Ивэн Кестлер.

Она внимательно вглядывалась в него. Краска залила его щеки.

– Откуда ты узнала про Ивэна Кестлера? – Что еще, эта ведьма преследует его? Неужели ее нельзя просто оттолкнуть? Неужто она так от него и не отвяжется? Решимость просачивалась у него сквозь все поры.

– Ах, да малыш Ивэн сам позвонил мне. Ты так тронул его, разве не понял? А когда ты отправился с ним в какой-то чертов клуб, то страшно уязвил его гордость. А знаешь, чего ему хотелось? Это почище любого извращения. Он хотел взглянуть на твои картины.

И она опять замолчала. Все шло как нельзя лучше. Его лицо побледнело, так же как и костяшки сжатых кулаков. Теперь единственное, что его волновало, это мишень, на которой сосредоточился его взгляд, и он принял вызов.

Билли негромко произнес:

– Ты не должна была позволять ему смотреть мои картины.

– Да… но я позволила, Билли. Я же знала, как ты гордишься. Это же была великолепная возможность узнать мнение о них настоящего эксперта. Должна признаться, я никогда не понимала твоей мазни, но, как ты всегда повторял, «кто я такая?». Ну а все мы хорошо знаем, кто такой Ивэн Кестлер, не правда ли, мой дорогой Билли?

Билли почувствовал, что теряет сознание. Ивэн Кестлер, который был знаком с Богами Искусства, запросто беседовал с ними, жил среди них. Ивэн, со столь всевидящим оком, что даже враги признавали его величайшим ценителем и судьей красоты. Ивэн говорил ему, что хочет посмотреть его работы, но Билли не отдавал себе отчета в том, что это могло значить. Перед лицом кестлеровского неодобрения мог ли он верить дальше в свою звезду, мог ли сохранять дальше веру в свой гений, которая выжила, несмотря на отсутствие признания? Что вся его жизнь без этой веры? Именно уверенность в своем искусстве поддерживала его в черные ночи, когда душа его неприютно скиталась по равнине мрака во все долгие часы, дни и недели отчаяния. Без его искусства жизнь становилась пустым сосудом, лишенным смысла в безжалостном и непостоянном мире. Без его искусства Джули Беннет выиграла, а он проиграл, и ему уже некуда будет скрыться от этой кошмарной правды. И он будет ничтожным, бездарным приживальщиком, нахлебником, каким она его себе всегда и представляла, и ему ничего не останется, как ублажать ее. Снова и снова будет он пресмыкаться на полу у ее кровати и молить о прощении, пока она будет готовить свое мощное тело к усладам. Как ни ужасно это было, но ему пришлось обдумать все это за считанные доли секунды.

– И ты не хочешь узнать, Билли, что думает Ивэн о твоих картинах?

Билли открыл было рот, но какой смысл был в словах?

Хорошими эти новости быть не могли. Джули Беннет слишком радовалась, а это означало, что она готовит какую-то гадость. У нее все было написано на ее хищном, ухмыляющемся лице, таком круглом и самодовольном, таком порочном в своей жестокости. Если Ивэну понравились его полотна, тогда он утвержден как художник и уничтожен как просто любовник. И поэтому он молчал, ожидая, когда острая бритва полоснет его и отнимет единственную жизнь, которая была ему нужна.

– Ну, знаешь, поначалу Ивэн молчал. Он просто опустился на стул, бедняга. А знаешь, что с ним случилось после? В жизни бы не поверила, если бы не увидела своими глазами. – Она поднялась, и ее огромная, как у горбатого, грудь, выпятилась, словно у оперного певца.

Билли напрягся.

– Он заплакал. Слезы лились в три ручья, Билли. Столько уродства вокруг. И он расплакался, увидев повсюду одно только уродство. – Она торжествовала победу, ее голос дрожал, высокий от счастья и в каждом произносимом слове. Это был приговор, низводящий жизнь в ад и обрекающий ее вечному проклятию, и это-то доставляло ей страшное удовольствие.

В глазах Билли появились слезы.

Она заметила их и воодушевленно продолжала экзекуцию. Он был в безвыходном положении. Потом можно будет восстановить его, но сейчас надо полностью изничтожить, сломив его волю и укрепив свою собственную.

– Мы с Ивэном поговорили об этом. Он в самом деле был потрясен. Самонадеянное уродство вконец его добило. Самоуверенность, которая допускает эти «бесконечные повторы», – это собственные его слова. Даже не предполагала, что он может быть таким чувствительным. Обычно представляешь себе этих дельцов чековыми книжками, в которых и бьются их сердца. Но нет, знаешь, твои работы очень на него подействовали. Мне показалось, что ему нужно плеснуть бренди, чтобы привести его в порядок. – Она засмеялась собственным словам, глядя на его пораженное лицо, и, едва пересилив себя, постаралась ослабить причиненную боль. – Разумеется, я сказала ему, что он слишком близко к сердцу воспринял картины и что не все так уж отчаянно плохо. Ты же знаешь, эти кабинетные геи к тому же гениальные драматические актеры. Я предположила, что, быть может… после нескольких занятий…

Билли посмотрел на нее. Так вот теперь его будущее? Значит, альтернативы нет? Для нее этот лепет – речь победителя, догадался он.

– Возвращайся ко мне, Билли. Наплюй на всех этих странных типов вроде Кестлера! Здесь, со мной, ты в безопасности. Нам же так хорошо вместе. Мы нужны друг другу. И у тебя даже будут собственные деньги. Как насчет этого? Небольшой собственный трастовый фонд, например, так что и свой капиталец заведется лет через пять-десять. Что скажешь? Мы могли бы для начала вложить в это, скажем, четверть миллиона, а потом добавить, смотря по тому, как пойдут дела…

Билли застыл на краю пропасти. Он не знал, что он сейчас скажет. Затем одна мысль толкнула его, мысль, которая приказала ему жить. Она называлась очень коротко: «Джейн».

Джейн, которую намеревалась уничтожить эта дьяволица, которая, возможно, в эту минуту была в страшнейшей опасности. И которую он обещал защитить. В его голове обрушился словно водопад из воспоминаний – прикосновений ее тела, вкуса ее губ. Он словно заклинание еле слышно бормотал ее имя, и это помогло ему принять решение.

– Убирайся прямехонько в ад, откуда ты вылезла, Джули Беннет.

Несмотря на кондиционер, все же было жарко. Ивэн Кестлер извертелся на заднем сиденье фургона «Чекмейт секьюрити компани»; то и дело он поглядывал на часы.

– Уже три часа прошло, как он там, верно?

– Ну, должно быть, около того. – Оплывший человек из службы безопасности, почти пополам согнувшийся на таком же месте, на котором Ивэн сидел выпрямившись, не мог скрыть, до чего ему скучно.

Голова Ивэна сыграла с ним дурную шутку. Кружась от шампанского в «Раке клубе», голова его выработала план, казавшийся ему тогда идеальным. Когда в его роскошном номере зазвонил телефон, и ему сообщили, что человек, по описанию похожий на Билла Бингэма, въехал в ворота резиденции Беннет, его сердце учащенно забилось. «Кадиллак» дожидался его, и, будучи не жителем пустыни, а лишь туристом, он обжегся сначала о раскаленную ручку дверцы автомобиля, затем о ключ зажигания, и наконец, зад опалило кожаное сиденье. Словно заживо поджариваясь в топке, температуру которой лишь повышал работающий кондиционер, он выехал на дорогу из «Раке клуба» и, сначала свернув в Палм-Каньон, понесся затем в Лас-Пальмас.

По крайней мере одно он сделал правильно. Он знал, что через день-два дня после его отъезда из поместья Джули Беннет туда вернется Билли за своими картинами – он должен вернуться за искусством, которое так любил. Так что целые сутки Ивэн мог позволить себе отдохнуть. А теперь фургон без опознавательных знаков болтался на дороге возле владений Беннет на постоянной радиосвязи со штаб-квартирой службы безопасности «Чекмейт секьюрити», откуда, в свою очередь, телефонировали Ивэну, если у них появлялись новые сведения. Первая часть плана, таким образом, работала. По второй приговор пока не был вынесен.

Существовало две возможности. Первая – перехватить Билли до того, как он войдет в дом, чтобы вступить в противоборство со своей бывшей любовницей. Вторая – дожидаться, пока все не будет кончено. Проблема в первом случае была связана с тем, что у Билли еще не будет его картин. Во втором случае проблемой было то, что, возможно, он не сумеет их забрать. Возможно, Билли станет жертвой приманок, которые, и это Ивэн прекрасно знал, Джули не преминет раскинуть, чтобы заставить его остаться, и он никогда уже не выберется оттуда.

Ивэн покусывал наманикюренный ноготок, обдумывая, правильно ли он поступил, решив дожидаться, и пытался представить разговор, который происходит сейчас в четверти мили вверх по склону. Джули ни за что не скажет Билли правду о восприятии Ивэном его картин. Она не поняла его, а если даже и поняла, все равно будет помалкивать. Это не входило в игру Джули Беннет – сообщить своему возлюбленному, что он на грани превращения в знаменитую звезду художественного мира. Нет уж, кому захочется сообщать подобное своему жигало. Почти наверняка она воспользуется именем Ивэна как бичом, чтобы побольнее отхлестать Билли и сообщить ему, что гуру от искусства в лучшем случае остался равнодушным к его творениям, – а худшем, отвернулся от них с отвращением. Едва ли Билли с радостью кинется к нему, когда он наконец, как лев, выйдет из своей засады.

– Он вошел внутрь в два десять, так?

Служащий безопасности даже не потрудился ответить. Он отвечал на этот вопрос не меньше десяти раз. Было уже почти четверть шестого. Ивэн мысленно разнообразил дифирамбы, которые, как он надеялся, сумеет произнести вслух. О, это будет речь, составленная по всем правилам. Знаток и ценитель красоты у ног Творца. Это будет разговор о чести, о славе, о гордости и надежде, о недалеком блестящем будущем. Недоразумение разъяснится, горечь обернется радостью.

Тут он заметил грузовик – ярко раскрашенный, с просторным кузовом, – наконец дождавшийся, пока распахнутся автоматические ворота владений Беннет и пропустят его.

– Значит, так, солнышко. Ты займись едой, а я приготовлю выпивку.

Оживление слегка холодило затылок Люси. Она чувствовала приятное щекотание между лопатками, распространявшееся по всему телу. Так уже бывало с ней раньше, но теперь было по-другому; она все еще не знала, сделает ли она это, и даже нерешительность представлялась восхитительной.

Сырье было наготове – большая пицца с перцем и грибами из пиццерии напротив «Фэйрфакс Хай», пара бутылок итальянского ликера и упаковка шоколадного мороженого из магазина напротив «Боди-экспресс». Это была дрянная, пошлая еда для сегодняшнего сверхъестественного вечера.

– Боже, нам нужно быть поосторожнее, если мы собираемся проглотить все это, – радостно рассмеялась Джейн.

– Но, прежде чем мы приступим к этому, тебе следует познакомиться с моим ромовым коктейлем, моя дорогая. Ты просто посиди здесь, а потом глотнешь и через две секунды окажешься на небесах. Поверь мне.

Люси проворно заработала на кухне. «Дарк Маунт Гей Барбадос» и белый ямайский ром – в равных долях, свежевыжатый апельсиновый сок, слегка замороженный персиковый со льдом, капля-другая «Энгостара», глоток розового «Гренадина». Она помедлила. Пора. Или делать, или уж нет. Маленький пузырек с прозрачной жидкостью стоял на обычном месте, запрятанный за упаковкам с неудобоваримыми залежалыми таблетками, которые никто уже не употреблял. Люси вытащила его и повертела в своей ладони, еще не уверенная, решится ли она.

Люси глотнула коричневато-розовый напиток, и ром потек в ее пустой желудок. Ей нужно было основательно напиться прежде. Пузырек с концентрированным барбитуратом мозолил ей глаза. Сколько их, того не ведающих, впитали в себя эти сногсшибательные капли, счастливо ощущая, как их тело теряет вес, а алкоголь в сочетании со снотворным растворял сопротивление и отметал прочь ответственность. Но Джейн была настоящей, а не какой-нибудь потаскухой Вэл из «Вэн-Найз», которая запросто глотала таблетки под паршивые песни Эм-ти-ви и, едва опьянев, сама лезла в постель.

Безмолвный спор становился невыносимым. Черт бы его подрал! Выход был только один, и сколько там ни пить рому – это ничего не решит.

Она отвинтила пластмассовую крышечку цвета ржавчины со стеклянного пузырька, глубоко вздохнула и наклонила его над одним из бокалов. Потом она плеснула туда еще «Гренадина» и бросила пару кусочков льда, чтобы разбавить острый привкус барбитурата.

– Вот и он, коктейль Люси, который просто оглушит тебя, солнышко. Только нужно выпить залпом. Тогда он тебя по-настоящему заберет. – Она проскользнула в комнату.

Джейн взяла бокал.

– Сбивает с ног, да, Люси?

– Детка, ты даже не представляешь! – Она опустилась на софу в нескольких дюймах от своей жертвы.

Джейн немного отпила:

– Ух ты, Люси, это мощно.

– Это хорошо, любимая. Мы же собираемся сегодня спать, если ты помнишь. Завтра утром мне никак нельзя будет заснуть посреди важной встречи.

Джейн почти физически ощутила, как напиток ударил ей в голову. Легкий изысканный обед в «Ай лав Джуси» не слишком-то наполнил ее желудок, поэтому сейчас алкоголь легко вливался в кровь. Какого черта, подумала она. Какой славный вечер. В девять я уже буду в постели. Ничего страшного, даже если она описается при Люси. Нет, в самом деле, какая душечка, Люси, за такое короткое время она поистине стала ей близким другом. С ней она чувствовала себя в безопасности.

Она еще отпила, теперь побольше. Довольно вкусно, но с каким-то острым привкусом, очень напоминающим вещество, которое пьющие друзья ее матери любили добавлять в джин. Она вытянула свои длинные, обтянутые джинсами ноги и откинулась на подушки. Как чудесно. Истинное расслабление. Ни о чем не надо думать. Мозги отключены. Все проблемы так далеко.

Люси облекла ее мысли в слова.

– Да, и здесь бывают свои трудности. Похоже, не все так бестолково и безнравственно в этом глупом городе, несмотря на все, что о нем говорят.

Она чокнулась с Джейн своим бокалом, смеясь над нею одними глазами. Потом она глотнула крепкого – от алкоголя – питья и принялась наблюдать, как Джейн начинает разбирать.

Ром и капли барбитурата растопили ее. Они раскрыли ее, ослабили ее защитные рефлексы, распахнули ее секретные врата.

Люси слышала, как колотится ее сердце.

– Как тебе напиток, дорогая? Классный? Просто нужно брать самый лучший ром. «Майерз» или «Маунт Гей». Вот в чем секрет. – Она пыталась понять, что происходит в головке ее прелестной добычи.

– Великолепно, Люси. Лучший в мире. – Джейн чувствовала, что едва выговаривает слова. Не может собраться с мыслями. Глотнула еще. Побольше. Сейчас мир казался ей прекрасным, уютным, удобным, мягким местечком, без острых углов и с приятным, нежным «ощущением».

Рука Люси обвилась вокруг шеи Джейн.

– Как хорошо, что ты здесь со мной. Как это хорошо.

Джейн позволила ее пальцам нежно поглаживать ее кожу. Почему-то и ей казалось, что это правильно, что они сидят тут вместе, и то, что доставляет удовольствие ей, должно доставлять удовольствие и ее подруге. Бедная Люси. Она была слишком с ней жестока. А Люси – как она добра: позволила ей жить здесь, дала работу, лично руководила ее жизнью в этом безумном Лос-Анджелесе. Да, не слишком-то она мила с Люси. Славная, чудная Люси. Такая большая, как вся Южная Калифорния, и все же прекрасная. Джейн расхохоталась и повернулась на софе, чтобы взглянуть на подругу, массировавшую ей шею и плечи. Она вновь приникла к своему бокалу. Боже, да он почти кончился. Нет, такой ромовый коктейль нужно пить буквально каждый вечер.

– Что тебя рассмешило, сердце мое?

– Я подумала, что у тебя большой, как мухоловка, рот Венеры.

Теперь засмеялась Люси.

– О да, так и есть, правда? – Она шутливо придвинулась к Джейн и скрестила руки у нее за спиной. – А знаешь ли ты, что рты, подобные моему, выходят на охоту и пожирают все что им заблагорассудится. Знаешь ли ты об этом, прекрасная Джейн?

Джейн видела, как этот всепожирающий рот приближается к ней, но ничто в ней не протестовало. Она собирается поцеловать тебя. Она собирается прижать свои большие губы к твоим губам и раскрыть их, и она почувствует их вкус, а ты почувствуешь вкус ее губ, и это будет странное, но почему-то совсем не отвратительное ощущение. На самом деле это будет даже приятно.

Она погружалась все глубже в бессознательное состояние и закрыла глаза. Люси склонилась над ней. Джейн покорялась, сдавалась и уже чувствовала прилив страсти.

Секунду она чувствовала ее жар, а потом губы Люси коснулись ее. Теплое, сладковатое дыхание и ощущение темноты – ее обволакивало пышное, душистое облако, накрывало ее повсюду. Рука твердо поддерживала ее голову, уже не поглаживая, а властно направляя к поцелую.

Но не губы коснулись ее вначале. Это был язык – влажный, теплый и мягкий, словно бархатный, он расщепил ее сухие губы, лаская их, увлажняя их, заставляя их отвечать, раскрываться и впустить его внутрь. В уголках ее рта он помедлил, исследуя и дразня. Их доверие друг к другу росло. Язык вел ее, руководил, поддразнивал, смеялся над нею, и Джейн крепче смежила веки, чтобы не дать разрушиться восхитительной иллюзии. Затем он самоуверенно направился выше, к основанию ее носа, смело вторгаясь в одну ноздрю, затем в другую. Потом стал опускаться ниже, по подбородку, оставляя влажные следы страсти, прежде чем вернуться к губам, которые покорно раскрылись ему навстречу.

Словно волны качались в голове Джейн, они туманились и разбрызгивались, и дробились о волнорез дремоты. Она чувствовала себя хорошо, в безопасности и так чудесно, что язык мог двигаться куда угодно и делать все что угодно. Она сама желала этого, в одном этом была уверена, и сонное оцепенение безболезненно утихомиривало ее чувства.

Она открыла глаза, как раньше раскрыла губы, и свет любви влился в нее, а язык любви вернулся в свой законный дом. Два языка, жадных, скользили и извивались в своих влажных, отчаянных объятиях, а их губы вжимались друг в друга, добиваясь не близости, но слияния. Любовница приникла к ней, как к источнику, ища влаги, чтобы напиться и отдать свою влагу взамен.

Джейн ощутила будто звездный взрыв где-то внизу. Между ее раскинутыми ногами текла влага, и ей нравилось это ощущение, ей хотелось, чтобы оно длилось и длилось – бесконечно, пока природа не возьмет свое и эта сумасшедшая женщина не доставит ей высочайшее наслаждение.

Стон страсти клокотал в горле Люси Мастерсон. Словно крик какого-то дикого животного, он безмолвно взывал ко всем ее чувствам. Он говорил с сердцем и обращался к глазам, и все это время словно пила любви отпиливала по кусочку от ее тела. Ноздри, влажная кожа, сочность губ, сплетение языков.

Горячая, решительная, желанная рука, поглаживая живот, обхватила ее грудь, и это прикосновение было восхитительно. Джейн почувствовала, как огонь вспыхнул внутри ее, языки пламени обжигали дремоту, заставляя ее отступить перед натиском страсти. Пальцы Люси одержали победу, захватывая напрягшиеся соски, – налившиеся и дрожащие от беспомощности, они кричали о том, как жаждут наслаждения, и полностью погружались в дикое буйство страсти.

– Поцелуй их, Люси, пожалуйста, обхвати их губами, пожалуйста, сейчас же, – услышала Джейн собственный голос.

Люси опустилась над ней на колени, созерцая полуоткрытый рот, беспокойный язык, облизывающий пересохшие губы, и сонные глаза с расширенными зрачками, которые призывали ее совершить поскорее то, что она собиралась совершить.

Она скинула белую майку. Возбужденные, невероятно твердые под ее пальцами, напружинившиеся соски, убийственные в своей прелести, призывали Люси. Она склонила голову и впилась губами в предмет своих вожделений. Соленый пот девушки остро и восхитительно ласкал ей язык, и, поглощенный ее ртом, сосок Джейн ожил и устремился вверх, касаясь зубов Люси, купаясь во влажном любовном соку, жадно домогаясь поцелуя.

Это было лишь начало.

Джейн была перед нею, извивающаяся от страсти. Люси безумно хотела ее сейчас, но желание могло стать еще сильнее. Это было долгое погружение в экстаз; ничего не существовало, кроме конечного взрыва страсти, интеллект был опустошен и размыт празднеством чувств.

Джейн откинулась навзничь и, приподняв бедра над софою, принялась стягивать джинсы с таким остервенением, как будто они обжигали ее. Люси забавлялась ее грудью, и Джейн, постанывая от удовольствия, наконец освободилась от ненавистной одежды – и обрамленный золотистыми волосами сверкнул сокровенный треугольник. Откинув «левисы» и промокшие белые трусики, Джейн правой рукой сама проникла в свою жаркую, влажную глубину, касаясь пальцем того сладострастного бугорка, который доводил ее до исступленного физического наслаждения.

Люси чувствовала ее запах – острый, призывный, требовательный аромат. Он манил ее даже сильнее, чем настойчивость острого соска, который она целовала с таким упоением.

Скользнув на пол, Люси стала на колени между расставленных дрожащих ног.

Джейн взглянула на нее.

– Лизни меня, Люси. Вложи свой язык в меня.

Люси нагнулась вперед, припав подбородком к трусикам Джейн и упираясь грудью в складки «левисов». Долгие секунды она медлила у входа, стараясь задержать это мгновение в памяти. Потом медленно склонила голову ниже, и вздох вырвался сквозь ее разжатые зубы.

Джейн смотрела на нее, а руки с признательностью раскрывали ее владения. Положив одну руку на голову своей любовницы, она направляла ее, словно по рельсам. Никогда ничего подобного с ней не было раньше. Но теперь в ней словно пробудилась некая врожденная мечта, которая сейчас, наяву, могла воплотиться в реальность, и уже ничто не разрушило бы эту чудесную фантазию.

Она подалась вперед, подставляя себя под поцелуи, как цветок подставляет свои нежные лепестки первым лучам зари. Так и она раскрывалась перед своей возлюбленной.

Но ум ее снова затуманился. Она словно двигалась куда-то и не могла понять, где она находится, и не могла сопротивляться этому настойчивому ощущению. Тело ее вдруг отяжелело, это было больше не ее тело, а восхитительные ощущения, которые исходили снизу, были одновременно приглушенными и неосознанными. Она знала, что произошло и что ей хотелось этого, но только она забыла, почему. Смысл происходящего уплыл прочь. Голова ее, словно в обмороке, валилась набок, и нечеловеческим усилием ей удалось удержать ее прямо, но и глаза ее закатывались и неуклонно стремились закрыться, так страшно она устала. Да, да, эта усталость, неестественная усталость. Ром! Все дело в роме, ведь так? Или еще в чем-то. Что же заставляет ее засыпать и почему? Боже! Язык уже был глубоко в ней. Он угнездился в самой сокровенной ее части, и вот теперь она засыпает, а ее любовница поработила ее. И с этим ничего нельзя поделать, она засыпает. Это Люси заставила ее отключиться.

– Нет, Люси, пожалуйста, нет…

Но Люси незачем было останавливаться.

Кончиком своего неистового языка она чувствовала, как расслабляются мускулы, как, содрогаясь, капитулирует тело Джейн, потерявшей контроль и волю под воздействием барбитурата.

Люси встала на колени около заснувшей красавицы. Руки ее без устали двигались по горячей, податливой плоти, которой она обладала, и судорога запретного наслаждения пробежала по ней. Наконец-то Джейн принадлежала ей. Ничто не стояло на ее пути. Наконец-то она могла насладиться вожделенной девушкой.

Люси поднялась, ноги ее дрожали. Наступило мгновение, о котором она так мечтала, и она точно знала, что следует сделать. Это мгновение не должно кануть как ускользающий миг настоящего. Этот миг надлежит обессмертить лучшим и наиболее эффективным из возможных способов. И тогда, даже если это никогда больше не повторится, все равно он останется реальным, существующим… навеки.

Она быстро прошла к чулану и растворила дверь. Именно здесь хранилась аппаратура с фотовспышкой. На полке лежало два или три «Никона» – все заряженные «кодахромом», а один с присоединенным к нему мотором. Она втащила оборудование в комнату. Ее тело и чувства распирал восторг. Какое счастье! Ведь она даже не могла и подумать о такой удаче. Она воткнула в розетку штепсель освещения, закрепила камеры на штативе и установила затвор на автоматическое управление. Приникнув к линзам, она подкрутила и закрепила рычажки, прежде чем навести фокус на главную цель – сладостное местечко, которое она уже ласкала и которое она будет ласкать снова. Она проверила экспозицию, установила затвор на автоматическую скорость 1/125 в секунду, достаточно быстро, чтобы запечатлеть четко все внезапные движения, и убедилась, что сфокусировала кадр довольно резко.

Все было готово. Джейн, закинув руки за голову, лежала в прострации, часть тела на софе, ноги свесились на пол. Ее великолепная грудь вздымалась от неровного дыхания ее глубокого, мертвого сна. Джинсы, скомканные трусики, сверкающая сердцевина ее женственности говорили сами за себя. Она была в бесстыдном, позорном, едва ли не безумном, дико-исступленном состоянии, с глазами, закрытыми не от сна, а от экстаза.

Или так казалось. Так должно было казаться.

В холодильнике были оставлены вафельные стаканчики шоколадного мороженого, холодного, густого и вкусного. Люси принесла его в комнату вместе с захваченной в кухне большой деревянной ложкой.

Потом, нарочито медленно, почти с благоговением, она опустилась на колени возле Джейн.

Погрузив ложку в мороженое, она зачерпнула побольше и, сверкая глазами, потянулась к своей жертве, обмазывая ее – светлое светлым, сладкое сладким, гладкое гладким. Холодное на жарком, твердое на мягком. Сладость на радости.

И настал этот час.

Правой рукой Люси Мастерсон нажала на затвор, и как только музыкально зажужжал мотор и всполохи фотовспышки заметались по комнате, Люси приступила к своему пиршеству любви.

16

В голове Джейн стоял звон, словно отбойные молотки вгрызались в породу. Головная боль сводила с ума, любое движение вызывало сильнейшую боль, но она была ничтожной по сравнению с раздражением и разочарованием, бушевавшими внутри. Она лежала на кровати, кусочки разрозненных воспоминаний, как в калейдоскопе, медленно вставали на свои места, складываясь в картину. В выпивку что-то было подмешано. Люси Мастерсон накачала ее наркотиками. Она отключилась от – что за странный старомодный термин? – Микки Финна.[5]

Джейн лежала не шевелясь, чтобы облегчить страдания и одновременно восстановить контроль над своими чувствами. Она позволила Люси заняться с ней сексом, даже получила удовольствие, ей действительно понравилось, но затем река желаний устремилась вперед, и пугающая, заманчивая гонка превратилась в нечто иное, подобное потоку, который пенится и перекатывается через пороги. Внезапно ей захотелось остановиться, но усталость, паралич, сковывающая и отупляющая сонливость лишили ее способности контролировать свои действия и пленили сознание. И лишь когда возвращаться назад уже было слишком поздно, она осознала, что с ней происходило.

Джейн попыталась сесть, комната поплыла перед глазами, а отбойные молотки застучали с новой силой. Полураздетая, она лежала на кровати, джинсы и трусики, измятые и кое-где порванные, валялись рядом. Глубоко внутри, в низу живота, саднило и горело, и все казалось необъяснимо влажным и липким. Женщина делала свое дело, когда Джейн отключилась. Она продолжала заниматься любовью. По ужасным ощущениям и по состоянию одежды и верхней части ног Джейн поняла, что над ней жестоко надругались. Внезапный приступ ярости смешался с терзающей болью.

Билли Бингэм был прав. Вокруг нее повсюду таилась опасность, она – бедная, наивная дура – отказывалась это замечать. Люси Мастерсон – чудесная, смешная, сумасшедшая Люси – оказалась дьяволом во плоти. Люси, которая, по словам Джули, лучше других могла присмотреть за ней… Джули! За всем этим стояла Джули! Сначала бросила ее в тюрьму, а теперь это! Черт их всех подери! Нужно вставать и убираться из этого места. Неважно куда. Сгодится все что угодно.

Сверхчеловеческим усилием Джейн еще раз попыталась сесть на кровати и свесила ноги на пол. И тут она увидела фотографии.

Они были повсюду. Стопка лежала около ножки кровати. Несколько штук были приколоты к пробковой доске, укрепленной на стене, на которой Люси имела обыкновение писать послания себе самой. Другая куча покоилась на ночном столике. Большой бледно-лиловый лист бумаги был прикреплен к лампе на расстоянии каких-нибудь двух футов от заспанных глаз Джейн. Надпись, выведенная большими красными буквами, гласила:

«Обалдеть, вот так повеселились, дорогая! Давай повторим попозже.

Люблю, Люси».

Дрожащими руками Джейн взяла фотографии. Их было так много. Отпечатки размером восемь на двенадцать отличались резкостью и великолепной игрой света и тени. То, что было изображено на них, разожгло пламя отвращения и ярости в полупроснувшейся Джейн.

Вот в нее проникали, ею овладевали. Вот вся она открыта на обозрение. Непристойнейшие вещи, которые, казалось, доставляли ей удовольствие, были запечатлены для потомства.

Ноги еле держали, когда она попыталась встать с кровати. Она испытывала жуткую слабость, не было сил, но ее питал огонь ярости, который медленно уничтожал паутину, опутавшую мозг. Сначала казалось, что это конец, конец ее жизни, что нет никакой возможности пережить весь ужас стыда, но потом эти мысли ушли в прошлое. То был водораздел.

То был конец прежней Джейн, но он же станет ее новым началом. Она сама виновата в том, что с ней произошло. Ею манипулировали, ею воспользовались – ее обманули и опозорили, но в конечном счете вина целиком ее. Она верила тогда, когда следовало быть подозрительной, прощала там, где должна была научиться ненавидеть. Была настроена оптимистично, несмотря на мудрые предостережения, и в итоге – горькие страдания. Что ж, женщины называют собственные ошибки опытом. Теперь уж она усвоит этот урок хорошенько, и никто, никто на этом свете, никогда, никогда не посмеет еще раз обойтись с ней подобным образом.

Потом, гораздо позже, будет время для мести. Но сейчас в мозгу сидела лишь одна мысль: бежать.

Она взглянула на часы. О Боже! Пять часов вечера. Она проспала всю ночь и большую часть дня.

Куда, черт возьми, податься? У нее практически нет денег, нет друзей. Господи! Если б она только послушала Билли.

Эта мысль пробилась сквозь вязкий сироп размягченного мозга. Билли поможет ей. Если бы знать, где он.

Она доковыляла до телефона и набрала номер. В «Мармоне» не знали его адреса. Нет никакой информации для Джейн Каммин. На несколько дней для Джейн Каммин была сделана броня, но она не появилась. Итак, ничего. Может быть, он вернулся? Если его там тоже нет, то вдруг подскажут, где его искать. Главное, не нарваться на Джули. В месиве памяти Джейн с трудом отыскала нужный номер телефона.

Трубку взял мажордом. Как же, черт подери, его звали? Гонсалес. Педро. Что-то мексиканское. Пит? Она старалась придать голосу властность. Растущая ярость помогла.

– Говорит Джейн, сестра Джули. Нет, не хочу говорить с Джули… я…

Во рту ее пересохло. Слова явно не хотели выходить наружу. Она отчетливо представляла, что именно хотела сказать, но выразить мысль словами было трудно, а затем мысль вновь куда-то поплыла.

– Мистер Бингэм там?

Вот, оно самое.

– Куда?.. Что я хочу спросить… куда он перебрался?.. Да, адрес… Торговая улица, тридцать три. Вы уверены?

Джейн бросила трубку. Слава Богу! По крайней мере, теперь она знала, куда ехать. Через полчаса она будет в безопасности. И жизнь начнется заново.

Пошатываясь, она прошла через комнату, умудрилась натянуть испачканные трусики и джинсы. На переодевание нет времени. Нужно во что бы то ни стало выбраться отсюда. В полусне она двигалась по жилой комнате, в которой царил беспорядок, обличительные фотографии все еще были на своих местах; покрытый пятнами палас, разбросанные подушки – казалось, здесь орудовал сумасшедший громила. Она кое-как вышла через дверь, скатилась по невысоким ступенькам вниз, к стоянке машин. В голове не было ничего, кроме все поглощающих ярости и ненависти к себе за падение, доведшее ее жизнь до такого состояния. Она никогда не считала себя глупой или наивной, но теперь, глядя на себя сквозь клубящийся дурман, отчетливо видела, что оказалась именно такой – невинной среди испорченных, достаточно созревшим ягненком, чтобы ему перерезали глотку. Что ж, отныне она никогда не будет ягненком. Отныне им всем придется считаться с Джейн Каммин. Перемена имени показалась довольно неудачной идеей – проделкой мишурного города. Теперь оно приобрело иной смысл. Стало могучим символом новой Джейн, связываться с которой будет смертельно опасно.

Как пьяная, брела она по стоянке, и лишь решимость заставляла ее двигаться вперед. Вот и «жук» («Фольксваген»). Люси оставила ключи в машине, в своей маленькой любимице. Люси Мастерсон не запирает машину в Лос-Анджелесе – вот так штука. Хорошо, пусть Люси смеется, пока может, потому что в один прекрасный день Джейн намерена рассчитаться с ней за все, что она сделала, и похоронить в одной могиле с сестрой, чтобы обе гнили там вечно бок о бок.

Сев за руль, она почти лишилась чувств, повернула ключ зажигания и под аккомпанемент рева сотен клаксонов и возмущенной брани водителей влилась в вечерний поток машин.

На отрезке Солнечного бульвара от Западного Голливуда до берега моря лос-анджелесские автомобили проветривали своих владельцев.

Характер дороги постоянно менялся. Взбалтывающие кишки ухабы в Холмби-Хиллз переходили в плавные части Лос-Анджелеса, которые уступали место крутым поворотам вокруг вершин гряды Топанга и озера Санта-Инес. Но Джейн пребывала в блаженном неведении. Двигатель «жука» гудел, как рассерженное насекомое, отбрасывая назад милю за милей, а окружающие машины – отполированные до блеска символы финансового благосостояния их владельцев – в ужасе отскакивали в сторону. Со всех сторон раздавались негодующие гудки клаксонов, и перепуганные лица автолюбителей перекашивало от злости, когда они отпускали проклятия в адрес неумелой особы, восседавшей за рулем «жука». Джейн совершенно не волновало, почему она ни в кого еще не врезалась. Причина была проста – другим вовсе не хотелось, чтобы в них врезались. Они, можно сказать, вели ее машину вместо нее.

Не так-то просто оказалось найти Венис. Еще сложнее разыскать Торговую улицу. Но дом № 33 стоял там, где положено, – между домами 31 и 35. «Фольксваген» остановился, подобно пьянице, вывалившемуся из бара: наполовину на дороге, наполовину на тротуаре. Дверь в здание была распахнута. Кто-то наделал лужу на полу. Лестница была прямо перед ней. Джейн заставила свои свинцовые ноги карабкаться по ступенькам. Выбившись из сил, она крикнула:

– Билли!

И вдруг на площадке лестничного марша показался он и посмотрел на нее сверху вниз со странным выражением лица.

– Джейн!

– О Билли!

Она улыбнулась – ее лицо исказила гримаса.

– О Боже!

Джейн устало опустилась на каменные ступени лестницы: она добралась до спасительного оазиса.

– Джейн. Что ты здесь делаешь? Как ты меня разыскала?

Билли не испытывал большого восторга, увидев ее. Он не спускался с верхней площадки.

– Ты так и не появилась в «Мармоне»?

Казалось, он хотел ее упрекнуть.

– Нет, я не пошла туда. Я осталась у Люси. Мне следовало послушать тебя, Билли… а я не послушала.

Она устала. Почему он не спустится вниз, не подхватит своими сильными руками и не отнесет в кровать?

– С тобой все в порядке, Джейн? Ты выглядишь ужасно.

Он спустился к ней вниз.

– Что за чертовщина с тобой приключилась?

– Ужасно, Билли. Как ты и говорил. Ужасно.

Вновь тщетная улыбка промелькнула у нее на лице; говорить об этом невозможно. Она не хотела ничего объяснять. Ей хотелось одного – чтобы ее поняли.

Он опустился на колени рядом с ней, и теперь она разглядела озабоченность в его взгляде. Но куда подевалась страстность? Ведь ее было так много в его глазах, когда он предлагал ей свою жизнь, свое будущее и свой дом.

– Ты хочешь, чтобы я осталась здесь, Билли, хочешь?

– Конечно, хочу. Рад тебя видеть.

Он старался, но у него не получалось. Одна часть его натуры страстно хотела этого, но эта часть уже не была большей. Большая его часть желала другого – будущего, которое ему обещал Ивэн.

Он увидел, что она все поняла.

– Я уезжаю. В Нью-Йорк. Упаковываю кое-какие вещи. Через два часа вылетает мой самолет. Эй, Джейн, ты что, приняла?

Указательным пальцем он приподнял ее подбородок вверх, ее голова запрокинулась, а расплывающийся взгляд скользил по его лицу.

– Господи, Джейн, я же предупреждал тебя. Проклятье, катись все к чертям, я тебя предупреждал.

– Ты летишь в Нью-Йорк с Кестлером, Билли?

Он кивнул и отвел глаза в сторону.

– Послушай, Джейн. Ты можешь остаться здесь. Меня здесь не будет, но ты можешь остаться, и я смогу выслать тебе немного денег…

– На наркотики, на которых, как ты думаешь, я сижу?

Он отвел взгляд в сторону. Боже милостивый, вот сейчас перед ним все, в чем он нуждался. Как мог мир так круто измениться? Позавчера было совсем иное время, другая галактика. Тогда любовь, страсть и эта прекрасная девушка значили для него больше всего на свете. Той ночью он мечтал лишь о человеческой жизни, об обычной жизни среди честных людей, поступки которых несложно предсказать, и о Джейн. Но вмешалась Судьба и сыграла одну из своих старых и излюбленных шуток. В тот самый момент, когда он был готов отказаться от своих амбиций, дьявольский посредник предложил ему сыграть по-крупному. Ивэн Кестлер пообещал сделать из Билли звезду, которая засияет на художественном небосводе, сделать его тем, кем он всегда мечтал стать. Сперва он думал отказаться от всего, но затем вновь вернулись неукротимые желания и мечты и заполнили все его помыслы, и Ивэн умело их подогревал, лелеял, поглаживал, заигрывал до тех пор, пока они не превратились в настоящее и будущее Билли. Джейн никогда не смогла бы дать ему ничего, что могло бы сравниться с этим.

И все же он был ей нужен. Она не хотела рассказывать ему об обрушившейся на нее катастрофе, пока не почувствует, что он готов выслушать и позаботиться о ней. А он не хотел слушать, так как знал, что не сможет более позволить себе заботиться о ней.

Они красноречиво выразили всю сложность положения продолжительным молчанием на грязной лестничной клетке.

Джейн опустила голову. Она-то думала, что ниже падать некуда, но, судя по всему, ее падение продолжалось. Билли в ней не нуждался. Люси хотела с ней развлекаться. Джулия хотела ее убить.

Она поднялась и ухватилась за железные перила, чтобы не упасть.

– Не волнуйся, Билли. Я не буду стоять на твоем пути. Я сыта по горло тем, что оказываюсь поперек пути другим, и оттого, что они стоят поперек моего.

Она повернулась к нему спиной.

– Джейн, оставайся здесь. Ради Бога. Ты не можешь уйти просто так. Живи в этой квартире.

– Катись ты со своей квартирой. Отвяжись, – тихо сказала Джейн, спускаясь по ступенькам.

Теперь Джейн была посреди неоновой ночи, прокладывая путь через нервный город. Как смешно путались краски. Фары автомобилей наплывали, как облака светлого пара, а красные стоп-сигналы выписывали странные фигуры в глазах, которые Джейн с трудом держала открытыми. Лиловая пелена опутывала мозг, а лучи только что зашедшего солнца, казалось, солидарно с владевшей ею сумасшедшей яростью раскрасили небо темно-красным заревом.

В глазах плясало, машины шарахались от нее в разные стороны, пронзительные гудки выражали возмущение жителей города тем, что машину, ведомую Джейн, бросало из стороны в сторону, а это таило угрозу автомобилям, которые были им столь же дороги, как звуки оваций.

Джейн выехала на какую-то автостраду – Санта-Моника? Сан-Диего? Вентура? Какая разница. Как хорошо быть одной, вдалеке от того места, где она находилась раньше, и двигаться вперед, куда бы то ни было.

Она очень медленно реагировала на опасность, еще медленнее понимала происходящее. Как бы там ни было, но это была самая обычная авария. Машина резко остановилась: нога не успела вовремя среагировать; когда взвизгнули тормоза, руль вывернуло вправо. А потом? Ничего особенного. Никакой боли, просто невыносимо яркий свет и оглушающий грохот, странные запахи и люди, делающие ей уколы и говорящие странные вещи, например: «Посмотри на меня» и «Можешь пошевелить ногами?» Затем абсолютная пустота, когда навалившаяся темнота поглотила ее.

17

Реактивный самолет компании «Пан-Америкэн» еще только оторвался от взлетной полосы, чтобы через пять часов приземлиться в аэропорту Кеннеди, а Билли Бингэму показалось, что он уже прибыл.

Этому ощущению способствовало то, что он летел первым классом. Джули никогда не брала его с собой в авторские поездки, и он впервые имел возможность оценить условия полета еще пятнадцати пассажиров: шампанское на взлетной полосе, завистливые взгляды летевших пассажирским классом, они сознательно избегали его глаз, когда пробирались по просторному салону первого класса (где в изобилии лежали новые журналы и работали более миловидные стюардессы) в предназначенный для них тесный пассажирский салон, напоминавший вагон для перевозки скота.

Но присутствовало нечто большее. Был Ивэн Кестлер, сидевший рядом с ним и излучавший поразительно бодрящую смесь уверенности, человеколюбия и вожделения. Странно, наиболее мощной составляющей было вожделение, но то была не просто тяга к телу Билли. Скорее это было влечение к его будущему: стремление к невероятному богатству, которое, как Ивэн знал, его открытие принесет ему; а прежде всего страсть к тем почестям, которые выпадут на долю человека, сумевшего увидеть величие таланта там, где до сих пор никто его не замечал. Билли знал о всех помыслах Ивэна, потому что Ивэн сам рассказал ему о них самым подробным образом. У Билли не было оснований не верить в его мечты. Ивэн Кестлер олицетворял художественный мир и был квинтэссенцией художественного мира Нью-Йорка – города, в котором, как отлично знал Билли, он должен будет добиться успеха.

Билли потягивал шампанское. Честно говоря, оно ему не нравилось, однако же было символом того, что наконец-то он вышел на свою дорогу. Он даже мог бы заметить, что шампанское не очень хорошее, это как ни странно, делало его лучше. Ему недоставало бодрящей сухости привычных напитков. Оно было слишком кислым по сравнению с «Букетом Крюга», который он, бывало, выпивал в доме у Джули перед ленчем. Может быть, стоит отослать шампанское обратно. Билли Бингэм, титан искусств, отныне человек с утонченным вкусом; впредь никаких красных косынок на шее и запачканных краской джинсов, никаких услужливых поклонов перед той женщиной с кошкой, хватит унижений и страданий. Чтоб ты подавилась, Джули Беннет, – настала твоя очередь кланяться.

От этой мысли он рассмеялся вслух. Джули Беннет. Как близок был он к тому, чтобы поверить ее невероятной лжи. Он находился в миллисекундах от того, чтобы загубить свою жизнь, его разум трепетал перед дьявольской изворотливостью ее ума. Кестлер намеренно не высказал свое мнение по поводу его картин, но она догадалась, выкручивая его слова до тех пор, пока правда не проступила кровавыми отпечатками на полу. Она собиралась покончить с Билли, если не своими руками, то с помощью нищеты и безвестности, которая, как ржавчина, испортит его жизнь. Но теперь Билли стоял на пороге славного будущего. Этот маленький человечек, обладавший великолепной репутацией, обещал бросить мир к его ногам, и Билли поверил ему, потому что всегда верил в себя. Его блестящее будущее, подобно бриллианту, имело множество граней, и одной из них была сладкая месть, реванш, который он возьмет над женщиной, мучившей его. На каждой очередной ступеньке лестницы, ведущей к звездам, он станет поносить ее. В журналах, посвященных искусству, в газетных статьях, в телеинтервью и в каждом грязном углу самой захудалой газетенки он будет насмехаться над отсутствием у нее вкуса.

Ивэн посмотрел на Билл.

– Могу я тоже посмеяться?

– Я только что думал о Джули.

Ивэн рассмеялся.

– Мы обвели ее вокруг пальца. Думаю, она не скоро придет в себя.

– Ей никогда этого не позволят. Никогда, пока я жив.

Ивэн взглянул на него. Железная решимость этого молодого человека была даже важнее таланта. Другие шли по обочине. Они хотели достичь заветной цели, но одновременно им хотелось и много другого – быть любимыми, богатыми, счастливыми. Истинному гению чуждо все мирское. Что для него деньги, удовольствия, отвлекающее присутствие друзей или любимых по сравнению с искусством? Это вопрос направленности и приоритетов, равнодушие к сомнениям и страхам, которые одолевают простых смертных. Билли Бингэм достигнет величия, поскольку в нем есть неукротимая вера. Ивэн Кестлер знал, что он всего лишь закрепляет, ускоряет неизбежный процесс возвышения Билли Бингэма.

Он заметил, как по лицу Билли пробежала тень.

– В самом деле важно быть именно в Нью-Йорке? – спросил Билли.

– Да, жизненно важно. Нью-Йорк – центр искусств. Лос-Анджелес в художественном мире играет второстепенную роль. Некоторые считают, что актеры и певцы тоже художники. Такое утверждение беспочвенно, искусство не может базироваться на одном воображении. Оно начинает голодать или выцветает на солнце и становится анемичным и безжизненным. Одному Богу известно, как тебе удалось избежать этого, но ты смог.

– Сам не знаю, как это получилось, – сказал Билли, ерзая на своем кресле. – Не обязательно страдать, чтобы писать картины. Не обязательно жить в холоде, без удобств и в нищете. Весь этот неоэкспрессионистский мусор в Нью-Йорке – лишь мода. Попытка самоувековечиться. Дело обстоит по-другому. Искусство просто существует, и никто не знает почему. Я не смог бы написать все эти картины, если бы бродил по Венису, если бы не мог нормально питаться, купить красок или чего-то другого.

Ивэн улыбнулся улыбкой заинтересованного человека. Все, что говорил гений, подобный Билли, было интересным. Но он знал гораздо больше Билли о том, как продавать картины и как создавать художников, а это означало, что нужно находиться в Нью-Йорке, а не в Лос-Анджелесе. В Нью-Йорке обитала пресса – такие жизненно важные издания, как «Артфорум», «Искусство в Америке» и художественные журналы. Там были коллекционеры, туда они съезжались с Юга, из Европы, из Латинской Америки. Этот город был центром аукционов, многочисленных картинных галерей, таких, как его собственная, расположенная на Мэдисон-авеню. Нью-Йорк понимал толк в искусстве и, что гораздо важнее, заботился о нем. В Лос-Анджелесе искусство было не более чем усложненным методом сведения счетов.

– Возможно, ты и прав, Билли. Но нам следует спланировать свои действия. Сейчас это самое важное. Мы знаем, чего ты достиг, но теперь надо раскрыть другим, чего же именно ты достиг, и добиться максимального воздействия на них. Несомненно, мы организуем грандиозное шоу, но прежде необходимо пробудить интерес, и, мне кажется, я знаю, как это сделать. Для начала я помещу два или три твоих полотна вместе с картинами уже известных художников, например, с Бруком Астором, С.-З. Уитмором, может быть с Саатчисом; покажу их в одном из известных музеев типа Уитни. Затем мы дадим публике возможность поговорить о твоих картинах. Мир не сможет долго ждать спектакля и начнет требовать его. Но мы придержим большую часть картин в резерве, в задней комнате, и будем строго следить за тем, чтобы цены на них росли и спрос превышал предложение…

На лице Ивэна Кестлера появилось выражение блаженства. Так будет, потому что картины были зрелищными. Публику не обманешь, но, коли есть хороший товар, можно извлечь выгоду.

Душа Билли воспарила вверх. Затем, словно птица, сбитая влет картечью, рухнула наземь.

Джейн.

Ему пришлось сделать выбор: искусство победило, а она проиграла.

В ее гордых глазах он прочитал, что не сможет иметь все сразу.

Джейн не захочет ни с кем делить его. Точно так же и Ивэн Кестлер. Никто из них не произносил этого вслух, но Билли знал. С другими людьми такое возможно, но только не с представителями класса А; а оба они, Джейн и Ивэн, каждый по-своему, вполне определенно принадлежали к этому типу. Он сам был таким. Поэтому на ступенях лестницы, когда Джейн глядела на него, ему пришлось сделать свой невероятно трудный выбор. Чтобы достигнуть своего мира, он оставил ее там, в ее мире, на скользком склоне жизни низов Лос-Анджелеса, на краю пропасти, над которой она уже склонилась. Он не гордился содеянным, пришлось поступить так, потому что не было другого выхода. Он должен был уехать. Он должен был отказаться от любви, от страсти, от уважения и от желаний. В полете к успеху не было места для лишнего веса.

Билли Бингэм взялся за шампанское. Нелегко быть звездой.

Джули Беннет наслаждалась поездкой. Обычно она летала в Лос-Анджелес самолетом, где в аэропорту ее встречал лимузин. Однако сегодня она приказала шоферу отвезти ее туда на «Роллс-Ройсе». Нужно было о многом подумать, и на протяжении всей двухчасовой поездки мозг перебирал факты, словно косточки скелета рыбы.

Пальцы Джули поглаживали пушистый мех мурлыкавшего Орландо, лежавшего у нее на коленях. Ее ухо улавливало тиканье знаменитых часов «Роллер», урчание довольного кота и гудение собственного мозга.

Идея предварительно позвонить Люси Мастерсон на деле оказалась поистине великолепной. Ей вспомнился вчерашний разговор.

– Люси Мастерсон? Джули Беннет. Привет, дорогая. Как дела? Встретила подругу Джейн Каммин?

– Джули Беннет, ты настоящая крестная мать. Спрашиваешь, встретились ли мы? Да, детка, мы встретились, о'кей. Перехлестнулись. У меня до сих пор голова идет кругом, дорогая.

– Она тебе позировала? Знаю, какой убедительной ты можешь быть, испорченная ты женщина, – рассмеялась Джули, словно соучастница преступления.

– Да. В самом конце, но, возможно, это был не лучший замысел, потому что она закатила сцену. Увела мою машину и скрылась. Не знаешь, где она? Я действительно не прочь увидеться с ней вновь. Действительно.

– Что ты хочешь сказать? У тебя есть ее фотографии? Они напечатаны? Будут напечатаны?

Джули едва сдерживала охватившее ее волнение. Как, черт возьми, она заставила Джейн позировать ей? Что еще она заставила ее делать? Наркотики? Мужчины? Девушки?

– Да, я немного пошалила, дорогая. Она, как бы сказать, медленно дозревала, поэтому я подсыпала ей успокоительного, а затем благоразумно смылась покататься. Представь, она оклемалась и упорхнула. Никакой записки. Ничего. Тут вокруг крутился один из твоих друзей, парнишка по имени Билли. Слышала? Может быть, она спуталась с ним. Что бы там ни было, я хотела бы станцевать с ней еще раз. Хочу сказать, она пришлась мне по нраву.

– Боже мой, Люси. Кошмар. Дико, – Джули нравилось подражать манере разговора Люси. – Почти как в моих книгах. Ты сделала снимки?

– Конечно. Хочешь взглянуть? Ты тоже намерена приударить за ней или что? Не знала, что это в твоем вкусе, дорогая. Думала, тебе нравятся худосочные мальчики.

Она хихикнула в трубку.

Джули присоединилась к ней.

– Итак, она исчезла.

– Да, и забрала мои колеса. Но удовольствие стоит того.

– Люси, послушай, было бы замечательно увидеться с тобой снова. Мы не виделись вечность. Какая тогда была книга? Та, что писалась в Мелроузе? Тяжелый рок, Лос-Анджелес? Знаешь, мне хотелось отблагодарить тебя немного за помощь. Знаю, прошло сто лет, но это засело где-то у меня в памяти. Как насчет ленча со мной завтра? Я приеду в город, и мы могли бы стряхнуть пыль где-нибудь в «Айви» или в «Ле Доме». Или в другом подобном местечке.

– Отлично. Да. Я свободна завтра.

– Где мне тебя захватить?

– Ты на колесах? Заезжай ко мне на студию.

Словом, поговорили неплохо. Окраины Лос-Анджелеса проносились мимо. Теперь Джули ехала по Мелроузу.

– Ну, дорогой мой Орландо, думаю, мы попали в самое яблочко, понимаешь. Разве нам с тобой не везет? Как ты думаешь, дорогуша, сколько Люси запросит за фотографии? Эта чудесная толстозадая фотографша, у которой полно неоплаченных счетов и которой нужно платить девочкам? Двадцать тысяч? Больше? Ты так считаешь, дорогой? Не думаю. Но это не имеет значения, потому что мамочка – умная девочка. У нее с собой сто штучек. Так, на всякий случай. Да, дорогой, никогда нельзя быть уверенным, так ведь? Ты совершенно прав.

Но продаст ли их Люси? Мораль – странная вещь, она всегда вмешивается там, где ее меньше всего ожидаешь.

Они приехали. Вывеска на нижней двери гласила: «Студия». Апартаменты, видимо, располагались наверху.

Шофер отправился в студию и почти сразу же вышел обратно в сопровождении некой личности с ненатурально зелеными прядями в волосах, показавшейся Джули панком. Нажав кнопку, Джули опустила стекло.

– Мисс Беннет, Люси ожидала вашего приезда. Она просила вас подождать наверху, ей пришлось срочно отправиться взглянуть на кое-какие фотографии. Обещала скоро вернуться. Поднимайтесь прямо по лестнице. Дверь не заперта, – проговорил ассистент Люси Мастерсон.

Джули прохаживалась по тесной квартирке. Боже, как только люди могут так жить. Тут даже кошке свернуться негде. Ее глаза остановились на кушетке. Все это происходило здесь? Дело, которое она так замечательно спланировала? Ее сердце начало исполнять боевой танец от пришедшей в голову мысли.

Раз это квартира Люси, то фотографии должны быть здесь. Они «личные». Их не станут хранить в студийных альбомах. Зачем же ей покупать то, что можно украсть? Так она сэкономит деньги, а Люси не сможет пожаловаться, что кто-то украл ее порнографические фото. Это не тот товар, из-за которого огорчатся полицейские Западного Голливуда. Имея в кармане фотографии Джейн в непристойных позах, она обретет мощное оружие. Чтобы причинить Джейн максимум боли и унижения, их можно использовать где угодно и в любое время.

Она двигалась быстро. Наиболее вероятным местом была спальня.

Все оказалось удивительно просто. Ночной столик. Верхний ящик. Под прошлогодним номером журнала «Лос-анджелесский стиль».

Секунду или две Джули наслаждалась снимками, однако адреналин в крови поторапливал ее. Боже, вот так фотографии! Как сладкое мороженое. Какая тут диета! Сделаны мастерски. Даже если Джейн и была без сознания, на снимках она выглядела вполне нормальной, это-то самое главное.

Слава Богу, что захватила с собой небольшую сумку. Джули ссыпала в нее фотографии.

Буквально через одну-две минуты на лестнице послышались шаги, возвестившие о приезде Люси. Она влетела в комнату, как ветер чикагских улиц, – свежая и сильная, полная жизненной энергии.

– Привет, дорогая. Давно не виделись. Хочешь выпить сейчас или выпьем в ресторане?

– Давай выпьем там. Знаешь, как в этом городе имеют обыкновение отдавать твой столик, если хоть на минуту задержишься.

– Твой столик? Да полно!

Конечно, никто не посмеет отдать столик, заказанный Джули Беннет.

Дворик ресторана «Айви» был, как всегда, прекрасен. Удивительно, как с годами меняется ресторанная мода. Ресторану «Айви» было почти столько же, сколько Лос-Анджелесу; год или два назад его почти никто не знал. Теперь вдруг он стал популярным. Джули, которая ненавидела этот город и все, что он собой олицетворял, тем не менее было важно держать свой палец новеллиста на изменчивом пульсе моды, поэтому, поигрывая размягчающим мозг напитком «Джек Дэниэлс», она откинулась на спинку кресла и стала наслаждаться спектаклем.

Здесь находились Брюс Уиллис, Ким Бэсинджер и еще несколько киноактеров. Спешившая жить, божественно прекрасная Белинда Карлисле, в прошлом исполнительница эротических танцев в кабаре, прибыла на ленч в обществе Джими Йовина. Замышляли что-то грандиозное? Тина Тернер и Норма Морисо, замечательный дизайнер костюмов для фильмов «Сумасшедший Макс» и «Денди по прозвищу Крокодил». Что это, еще одна постядерная эпопея для самой сексуальной женщины в мире?

Ресторан «Айви» обладал огромным преимуществом: был открыт во время ленча и по вечерам, был менее чопорным, нежели ресторан «Спаго», отличался меньшим прессингом высокоэнергичного социального спаривания, в сравнении с «Мортоном», ему несвойственна была ограниченная элитарность типа «мы-нашли-это-первыми» ресторана «Хелены». В «Айви» было спокойно, красиво, отлично готовили. Он был идеальным местом для тех, кто не желал жертвовать аппетитом во имя того, чтобы быть замеченным в «подобающем» месте. Здесь подавали большие порции любимых мужчинами блюд – жареного мяса, ребрышек, луизианских креветок, красной рыбы и многого другого: пудингов или десерта, от которых текли слюнки. Шоколадный торт с трюфелями, этот могущественный враг худобы, обеспечивал работой целое управление питания и диетологии в Беверли-Вилшире.

Под столом, прижавшись к колену Джули, стояла сумка со странным набором вещей: сто тысяч хрустящих долларов, которые, видимо, теперь не потребуются, соседствовали с несколькими десятками фотоснимков, которым предстояло сыграть свою роль.

Люси Мастерсон улыбалась через стол. «Кайджун»—мартини, приготовленный на картофельной водке со стручками красного и зеленого жгучего перца, – не мог погасить сияния ее лица. Она принарядилась, то ли ради визита в «Айви», то ли ради встречи с Джули. На ней была облегающая габардиновая юбка с разрезом до бедра и зеленый кожаный жакет с увеличенными плечами от Аззедины Алайи, туфли на высоких каблуках от Маноло Блахника.

Джули улыбнулась ей в ответ.

– Итак, тебе понравилась моя Джейн.

– Да, мы с ней весело провели время. Очень весело. Как думаешь, куда она могла податься?

– Билли Бингэм съехал от меня. Может быть, они ютятся где-нибудь вместе. Одно наверняка: у Билли нет даже ночного горшка, чтобы помочиться, или окна, чтобы вылить его. Ему надо найти слепца, чтобы тот купил хотя бы одну из его картин.

Джули не могла скрыть горечи, звучавшей в голосе.

– Похоже, нас обеих любили и бросили, – сказала Люси, стараясь обратить слова в шутку.

Они заказали томаты, лук, салат из базилика, винегрет по-домашнему, фаршированный рисом перец с добавкой чили, нью-йоркский бифштекс со специальным фирменным соусом и «Джордан», отличнейшее красное вино из долины Напа, по тридцать пять долларов за бутылку.

Джули требовалась информация, а не сострадание. По-настоящему важная цель уже была достигнута.

– Ты все еще вкалываешь в «Плейбое»?

Это был один из типичнейших для Лос-Анджелеса вопросов, то есть такой, ответ на который заведомо известен. В этом городе преувеличение было, пожалуй, единственным проявлением искусства; было так занимательно наблюдать за людьми, рассказывающими небылицы.

– Нет. «Плейбой» мне надоел.

Люси опустила глаза. Не поладила с Хефом. Поссорилась с Мэрилин. Связалась с Карри Лейх. Нарушала неписаное правило: «Смотри, но не трогай, пока я не разрешу тебе», действовавшее во дворце удовольствий в Холмби-Хиллз. С тех пор ее дела стали катиться под гору все ниже, ниже и ниже. Именно поэтому Джули и избрала Люси для задачи, с которой она так превосходно справилась.

– Что ж, неплохо для тебя. Новые горизонты. Все новое. В этом городе основная беда заключается в том, что многие считают, будто он открыт для новых идей, но это все сказки. Люди боятся потерять, что имеют, поэтому никто не хочет рисковать. Здесь живут самые консервативные либералы в мире.

Люси беззаботно рассмеялась. К чему клонит эта болтливая писака? Боже, неужели у нее нечто вроде комплекса леопарда: считает, что в прошлой жизни она была леопардом и теперь перевоплотилась, кто знает? На руках браслеты из шкуры леопарда, такая же короткая куртка, из которой – подобно горным вершинам, на которые очень трудно взобраться, – почти вываливаются огромные груди; и копна волос, похожая на львиную гриву. Ее облик напоминал плед в стиле африканских мотивов, изготовленный каким-нибудь далласским дизайнером. «Да, – подумала Люси. – Уж лучше я сопьюсь».

Джули задумчиво потягивала вино. Оставалось выяснить еще кое-что.

– Люси. Те фотографии Джейн. Что ты собираешься с ними делать?

– Что ты имеешь в виду под «делать с ними»?

– Ну, ты собираешься их напечатать где-нибудь?

– Черт возьми, нет. Они личные.

– Или продать?

– Ни в коем разе. Ты хочешь их купить или что?

Глаза Люси заинтересованно блеснули. Неужели Джули Беннет тайная лесбиянка?

– Нет, но как бы ты поступила, если бы кто-нибудь предложил тебе несколько тысяч долларов или даже больше. Мне интересна мотивация. Это моя слабость. Что бы ты сделала?

Люси задумалась на одну-две секунды.

– Знаешь, для этого я всегда могу найти других девчонок. Я бы не пошла на это. Не сделала бы этого по отношению к Джейн. Она была такая необычная. Я хочу сказать, она такая необычная. Не знаю, почему я говорю о ней, словно она умерла.

Люси нервно рассмеялась. Джули тоже рассмеялась. Люси, несомненно, говорила правду. Следовательно, единственный способ получить фотографии – это украсть их. Это ее счастливый день и несчастливый для Джейн. О да, Люси права: Джейн, может быть, пока еще не мертва, но, когда Джули расправится с ней, ей захочется умереть.

– А теперь, Люси, что на десерт? Как насчет мороженого? Мне кажется, тебе оно должно нравиться.

– Так как вы себя чувствуете, прекрасная таинственная незнакомка?

Глаза Джейн были закрыты. Голос звучал тепло, не будил тревоги, был глубоким, ободряющим, если в этом ничтожном городе вообще могло быть хоть что-то ободряющее. Она постаралась сосредоточиться, и его лицо проявилось перед ней.

– Неуверенно. Вся разбитая, мне кажется.

На вид ему было около сорока, глаза мягкие и печальные, но он красив. Да, именно красив. Он обладал своеобразной солнечной красотой и, подобно разноцветному церковному витражу, излучал доброту, выглядя именно так, как и должны выглядеть доктора. Но поскольку это был Лос-Анджелес и теперь она больше знала о людях и о том, чего им нужно, то весь его благообразный вид и манеры вполне могли означать, что он был некрофилом или еще хуже.

– Я хочу взглянуть на глазное дно, если вы не возражаете. Постарайтесь смотреть прямо перед собой и сосредоточить взгляд на каком-нибудь участке потолка.

Теперь, когда его лицо приблизилось, она ощутила исходивший от него запах, грудь его прикоснулась к ней, когда он склонился над кроватью.

– Хорошо. Очень хорошо.

Его теплое дыхание обдувало ей щеку, чувствовался едва уловимый приятный запах лекарств, исходивший от белого халата, синей рубашки с расстегнутым воротом и обыкновенного стетоскопа.

– Знаете, девяносто девять процентов людей, попавших в подобную аварию, погибают или становятся калеками, а вас едва задело! Никаких повреждений, за исключением шишки на голове размером с куриное яйцо и, может быть, небольшого сотрясения мозга. Если вы верите в Бога, то это чудо. Иначе не назовешь.

– Кто-нибудь пострадал?

– Нет, только ваша машина. Разбита вдребезги.

Он пощупал ее пульс. Пальцы были твердыми и уверенными. Джейн проконтролировала себя. Не верь никому. Как только он узнает, что у нее нет медицинской страховки, она окажется на улице, правда, после гинекологического обследования «на всякий случай».

– Я плохо помню, что произошло.

– Неудивительно. Такой удар по голове порой вызывает кратковременную потерю памяти. Вы приняли снотворного и, вероятно, приличную дозу алкоголя. Вы хотели скрыться от чего-то?

Его рука неподвижно застыла у нее на запястье. Не столько ощущение самого прикосновения, сколько возраставшее осознание факта, что он прикасался к ней, каким-то образом казалось важнее того, что он говорил.

Молчание Джейн было ответом на вопрос.

– Не хотите говорить?

– Мне хотелось бы узнать, с кем я говорю.

Роберт Фоли рассмеялся:

– Господи, вы правы. Извините. Вы, черт возьми, понятия не имеете, кто я такой и где вы находитесь, верно? Хорошо, меня зовут Роберт Фоли, и я врач. Это моя клиника. Она расположена в районе Ваттс города Лос-Анджелеса, если, конечно, вы знаете, где это. Центральная часть. Здесь, конечно, не Гедарс, но мы сделали все, что полагается. Вы ехали, не пристегнув ремни безопасности, и свалились в кювет с автострады Харбор – Фривэй.

– Я слышала о Ваттсе.

– Но никогда не бывали здесь до сих пор?

Он вновь рассмеялся немного дребезжащим смехом, словно не привык смеяться, но старался, потому что хотел, чтобы ей было хорошо.

Нехотя, как бы с усилием, он выпустил из своей руки руку Джейн.

– Не беспокойтесь. Это неважно. Вы в безопасности, и все у вас на своих местах. Целое и прекрасное творение. Вот что по-настоящему важно. Могу я узнать, кто вы?

Джейн слабо улыбнулась. Во второй раз он называл ее прекрасной. Но это не прозвучало льстиво, как большинство комплиментов в Лос-Анджелесе.

– Да, разумеется. Меня зовут Джейн Каммин. Не могу вспомнить категорию и порядковый номер медицинской страховки.

– О, не волнуйтесь. Мы найдем способ заставить вас говорить. Сыворотка правды. Пытки. Раскаленные угольные щипцы. А если серьезно – есть кто-нибудь, с кем нам следует связаться, кто, вероятно, беспокоится о вас?

– Если серьезно, нет.

Джейн заметила, что его будничный вопрос в действительности не был столь уж безразличным, как должен был прозвучать в том мире, где доктора не называют пациентов прекрасными. В его голосе прозвучала легкая насмешка, но она совершенно не сердилась.

– Хорошо, полагаю, что после нескольких часов сна вы вполне придете в себя и сможете покинуть нас, хотя я обещал сообщить полиции, где вы будете находиться. Боюсь, вам понадобится хороший адвокат. Не думаю, что от вас так просто отстанут.

– Честно говоря, в настоящий момент я нигде не живу. Как бы «между», можно сказать. «Не имею точного адреса», – как говорят в Англии.

– Но вы куда-то ехали, не так ли?

– Не совсем.

Несомненно, в этих словах не было ничего смешного, но непонятным образом Роберт Фоли и Джейн Каммин согласились, что это не так. Оба нерешительно засмеялись.

Итак, загадочной незнакомке некуда идти. В Ваттсе бездомные были вечным источником беспокойства – бедность, голод, беспомощность. Но почему, во имя всего святого, Роберт Фоли чувствовал себя так, словно это была лучшая из всех новостей, услышанных им за многие месяцы?

Часть четвертая

ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ В БЕВЕРЛИ-ХИЛЛЗ

– Есть ли жизнь после успеха? – лукаво спросил Манди, обращаясь через престижный стол, стоящий под пальмовыми листьями в Мортоне.

– У меня такое чувство, что ты никогда не узнаешь, – сказала Петра.

Джули Беннет. «Жизнь и смерть в Беверли-Хиллз»

18

Оранжевое облако припало к Долине, как голодный щенок к соску суки. Оно присосалось к горячей земле и втягивало в себя воздух так, что его не оставалось для дыхания. Почти сорокаградусная жара истощала волю, не оставляя иной цели и желания, кроме как вынести эти страдания. Таким было лето в Сан-Фернандо, в нереспектабельной части города.

Роберту Фоли нравилось жить здесь, среди безликого мотоландшафта Америки. Это тоже был Лос-Анджелес, но здесь он сливался с остальной частью нации. Здесь клоуны лунного аттракциона Заппа бродили по торговым рядам, раскинутым посреди рая бензоколонок, автобистро и автомоек самообслуживания, среди обилия кошек и собак, в море неоновой рекламы ликеров, в мире полинялых джинсов и утраченных иллюзий. Жара резко меняла Долину: жара была матерью и отцом смога, предком расплавленных мозгов и загорелых коричневых тел. Вдали от уличного застоя Ваттса и от дарового изобилия Беверли-Хиллз этот нераскаявшийся пригород был местом, где человек мог обрести анонимность, о которой он страстно мечтал в безнадежной попытке скрыться от демонов, терзавших их душу.

Доктор Роберт Фоли иногда задавал себе вопрос, не пошутил ли Господь, создавая его. Жизнь – парадокс. Это известно каждому, но его жизнь оказалась столь сложной загадкой, что он почти оставил попытки разрешить ее. Движущей силой его существования, несомненно, была вина. Вина поднимала его каждое утро и беспощадно вела за собой весь день, охватывала по ночам, когда он пытался заснуть. Он избрал своим уделом проводить рабочие часы среди рвоты и микробов Ваттса, среди наркоманов и пьяниц, среди больных туберкулезом и раком, страдающих венерическими заболеваниями и нехваткой витаминов. Единственное, чего он хотел, – это служить человечеству. Исправлять жизнь и быть праведным слугой Господа на неправедной земле. Он понимал, что цель была достойной и что на пути ее достижения ему предстоит пожинать плоды собственного эгоизма. Вот здесь-то и таился парадокс. Делая добро, он не чувствовал себя лучше, а не делая добро, чувствовал себя еще хуже. Неким образом во всем этом был повинен Господь, а с ним отношения Роберта Фоли носили резко полярный характер: от любви – к ненависти.

Глядя на себя в зеркало, что случалось нечасто, Роберт Фоли, доктор медицины, не замечал следов внутренней психологической борьбы. В сорок пять он выглядел как вышедший на пенсию футболист, который сумел сохранить форму, – худощавый, мускулистый, седина на висках смотрится так, словно это дело рук художника. Конечно, он испытывал угрызения совести за свой превосходный вид, и поэтому в качестве компенсации одевался небрежно; он старался дистанцироваться от женщин, особенно от тех – а таких было множество, – которые приходили к нему на прием. Дом его походил на монастырь, вкус был аскетический, удовольствий почти не существовало. Все сказанное делало его действительно очень необычной для этого города личностью.

Но теперь в его клинике витала мечта. Глубоко внутри сознания, в безмятежном озере эмоций без всякого предупреждения произошел мощный взрыв, и Роберт Фоли преобразился. В кухне на потолке апатично вращался вентилятор, надсадно гудел старый холодильник. Обычно Роберт Фоли не обращал внимания на такие мелочи. Полурастаявший лед, прокисшее молоко, всепроникающая жара – что значило все это в мировой круговерти, когда по земле разгуливали темные силы, а перед людьми стояли вопросы жизни и смерти, голода и войн?

Он выглянул через затянутое сеткой окно во двор. Там, около бассейна, стояла она, обнаженная по пояс. Вина Роберта Фоли столкнулась с желанием.

Он крикнул ей:

– Боюсь, пиво недостаточно холодное!

– Неважно, лишь бы оно было мокрым.

Она повернулась к нему, покрытая капельками пота. Сквозь марево воздуха прекрасные груди заплясали в недрах мозга, деформируя разум и вспенивая кровь. Возникшее желание совершенно отличалось от других. Оно было таким реальным. Таким пугающе ощутимым. Толпа больных, истекающих кровью, всегда находилась рядом, придавая силы своей удаленностью. Об этих людях можно было заботиться, даже любить на расстоянии вытянутой руки, скрываясь под покровом профессионализма, носящего маску доктора. Но сейчас в нем жило новое желание, имя которому – страсть. Необыкновенное чувство, от которого не было избавления и которое так долго дремало в глубинах психики Роберта Фоли. Предполагалось, что жизнь его будет посвящена Богу, разрешению конфликтов и мелких войн; в этом надеялся он обрести постоянно ускользающий от него смысл жизни. Однако теперь праздное удовольствие философских сомнений и абстрактной любви отошло назад. Перед глазами стояла Джейн Каммин. Джейн Каммин. Джейн Каммин. Роберт Фоли безмолвно повторял это имя, как в церкви верующие повторяют слова молитвы за священником. Он уже прикасался к ее телу. Его руки пробегали по нему, когда после аварии он искал повреждения, которых, к счастью, не оказалось; грудная клетка, мягкий податливый живот; неповрежденные кости таза, обрамляющие совершенный по форме светлый треугольник любви; не пострадавшие кости рук и ног; зрачки – большие, круглые, нормально реагирующие на свет лампочки; точеные пальцы ног, пригнувшиеся к стопе, когда он провел по ней ногтем, чтобы проверить рефлекс. И это прекрасное создание звалось Джейн Каммин, эта ночная красавица, ворвавшаяся в его мир, словно посланная Богом, чтобы не оставлять его одного.

– Роберт, ты не собираешься спуститься вниз и позагорать? Сегодня же выходной. Тебе нужно хоть немного подвигаться и постараться расслабиться.

В голосе Джейн звучал смех, смешанный с истинной заботой.

Так кто же она, черт подери? Она продолжала оставаться загадкой. Роберт Фоли не был любопытным, но даже малейшая попытка узнать о ней хоть что-нибудь натыкалась на каменную стену молчания. Кое-что было очевидным. Кто-то причинил ей страшную боль, ее хотели втоптать в грязь, и, чтобы обезопасить себя, она стала предвзято относиться ко всему в этом мире. Да, она вызывала сочувствие.

– Вы можете остаться жить у меня, – сказал он. «Укройся у меня от этого жестокого мира», – таков был невысказанный смысл его слов. В Долине, расположенной за шоссе на Вентуру, не селились люди с положением. Здесь жили садовники, специалисты по орошению, мастера, возвращавшие к жизни сломанные вещи. Он тоже занимался этим – возвращал трудоспособность людям.

– Сейчас иду, Джейн, как там? Воздух, кажется, не слишком хороший.

– Отличный, почти полезный.

Последнего слова нет в лексиконе англичан. В Лос-Анджелесе оно имеет почти религиозное значение.

Солнце впилось в плечи, когда он покинул относительную прохладу кухни и вышел наружу, но он едва ли ощущал нестерпимый жар. Он не мог точно определить, что именно испытывал. Несомненно – желание и некоторую растерянность. Но почему примешивалось некое развращающее чувство? Вот в чем загадка. Правда, у него была репутация несдержанного человека, с легкоплавкими предохранителями. Пациенты этого не замечали, но зато отлично ощущали дураки, позеры, лицемеры, эгоисты и все те, кого не заботила чужая судьба. Гнев доктора Фоли, как говорится, поражал не в бровь, а в глаз тех, кто оказывался у него на пути или пытался сбить с избранного курса – помогать неспособным помочь себе самим. Джейн не относилась ни к одной из названных категорий. Прекрасная девушка мечты, полная загадочного очарования, и он невольно спрашивал себя, не начало ли это любви? Не в этом ли крылся источник раздражения?

В любовных делах Роберт Фоли был новичком. Разумный в делах мирских, он не влюблялся в героинь телефильмов, романов или красавиц, изображенных на обложках журналов. Не исключено, что это обстоятельство разочаровывало и раздражало его. Раздражало то, что он чувствовал себя как ребенок в калифорнийской любовной игре, в которой так много игроков были настоящими мастерами.

Стараясь контролировать свой взгляд, Роберт Фоли нетерпеливо протянул ей пиво.

Джейн разглядывала его. Она заметила смущение, но не понимала причины, и подсознательно не хотела этого замечать. Этот человек заставлял ее чувствовать все то, что она поклялась никогда больше не чувствовать. За несколько дней, проведенных в его доме, она была заинтригована сдержанностью, странным внутренним убранством комнат и загадками, сокрытыми в волнующих глубинах его души. Она знала, что по какой-то причине вселяла в него страх. Но почему это происходит, можно было узнать, лишь раскрывшись навстречу. Однако она не была еще готова к такому шагу. Причиненная боль оставалась слишком реальной.

– Похоже, здесь ты не чувствуешь себя в своей тарелке, Роберт Фоли? Я имею в виду Лос-Анджелес.

Он растянулся на топчане и невесело улыбнулся ее вопросу.

– Доктора, полагаю, чувствуют себя на месте там, где имеется патология.

Он понимал, что она подразумевала совершенно другое, но ему хотелось смутить ее так же, как она смущала его.

– Но Лос-Анджелес – даже, здесь в Долине, – это…

Она старалась подыскать подходящее определение, но не нашла его. Загорелая ее рука словно выразила это в красноречивом жесте: бег трусцой, загорание, питание, секс и бытие.

Приложив банку с пивом к губам, он улыбнулся ей, глаза благодарили за попытку сделать комплимент, который он никогда не смог бы принять.

– Ты останешься здесь?

Это была странная смесь вопроса и просьбы.

Джейн опустилась рядом с ним на колени; ее груди – блестящие, сияющие сферы – находились в нескольких дюймах от него, на темно-розовых сосках блестели капельки пота. Роберт Фоли тяжело сглотнул. До настоящего момента он верил, что ничто не может превзойти красоту святости.

– Мне бы хотелось, Роберт. Еще немного, во всяком случае, – она пристально посмотрела на него. – Но мне нужно найти работу.

– Хорошо, это же Голливуд. Ты всегда можешь сниматься.

Они рассмеялись этой шутке. И тут же замолкли. В воздухе явно витало нечто, что не позволяло шутить над глубинной сутью Лос-Анджелеса.

Джейн продолжила почти серьезно:

– Нужно учиться, я думаю, нужна хорошая актерская школа.

– И агент. В этом городе даже у священников есть агенты… и, кроме того, нужна стальная амбиция, непробиваемая шкура и…

– Хватит. Хватит!

В деланном испуге Джейн всплеснула руками, подняв груди к желтовато-туманному небу.

Роберт Фоли посмотрел на нее, покрытую капельками пота и прекрасную. Так или иначе, она явно чувствовала себя в Калифорнии как дома. Такая женщина, как Джейн Каммин, могла иметь все, чем располагала Калифорния.

– Думаю, я мог бы познакомить тебя с Питом Ривкиным.

Сказать, что Пит Ривкин входил в список, было бы серьезной оплошностью в городе, не прощавшем подобных ошибок. Для Пита Ривкина горел зеленый свет, он был мощной машиной, производившей деньги, и в этом качестве обладал непререкаемой властью в городе, который не поклонялся практически ничему иному. Однако этот человек, пересекавший сейчас бассейн в Коулд-Вотер-Каньоне, лелеял мечту. Подобная мечта показалась бы странной любому, кто не понимает Голливуда и его забот, она могла бы вызвать несварение желудка даже у таких закаленных типов, которые причисляют себя к кадровому составу разведки. Пит Ривкин мечтал создать сериал, не знавший себе подобных.

Он полным ходом шел к реализации своего замысла. Основная идея была успешно представлена телекомпании Эй-би-эс, и теперь ее боссы приплясывали от нетерпения, как юные шалопаи в общественном душе. О «Ночах в Беверли-Хиллз» заговорили, пронесся слух по улицам, и, что гораздо важнее, о них упоминали на страницах таких «деловых» изданий, как «Вариети» и «Репортер Голливуда»; намекалось, что сериал будет больше, чем просто громадный, и более всеобъемлющий, чем обширный.

Пит Ривкин выполнил крутой поворот, как выдра, решившая изменить традиционный маршрут. Рассекая воду, он направлял все усилия в точно выбранное место, казалось, он ощущал натяжение и напряжение в усталых мускулах. Все шло в соответствии с данным им словом, «Ночи в Беверли-Хиллз» обещали стать великолепным творением: относительно замысла у него не было ни вопросов, ни сомнений.

Ривкин был необыкновенной личностью в Голливуде, оригиналом в городе искусственных, трафаретных людей: асексуальных, аскетических, непривлекательных для тех, кому нравились темные и опасно выглядевшие личности, со взглядом, как наждачная бумага, и острым, как стилет, языком. Он был подтянут и строен, не пил, не курил, не употреблял наркотиков. Однако он читал финансовые отчеты с быстротой, с какой домашние хозяйки поглощали романы Джули Беннет. В то же время ему нравилось снимать отличные фильмы, и подобная, столь редкая комбинация личных качеств подняла его рейтинг среди членов правления корпораций, жаждавших вложить деньги в индустрию развлечений Америки. То была новейшая игра в городе, когда поток охваченных мечтой промышленников ринулся в Голливуд. К чему икать кока-колой, когда можно создавать целлулоидные мечты? Стоит ли тратить время на превращение деревьев в бумажные этикетки для рыбных консервов, если можно немного потереться о Келли Мак-Джил? Зачем извлекать масла из нефти в Денвере, если можно кататься как сыр в масле в Голливуде?

Но после праздника наступает сумрачный свет заката. Будущие киношники, вкусив бесцельного времяпрепровождения артистического кинобратства, устремляются к своим логарифмическим линейкам, математическим расчетам, затем, глотая валиум, звонят психотерапевтам. Приходит пора сокращения финансовых инъекций, «творческие элементы «называют это грязными происками. Что понимают в магии фильмов эти безликие члены различных правлений, одетые в фирменные костюмы от «Брук Бразерс»? В юридических школах Айви-Лиг не учат умению создавать ажиотаж у билетных касс. При этом благоразумно умолчат о том, что вы не научитесь этому и в Голливуде, что умение создавать хиты, данное промыслом Божьим, встречается в мечтателях не реже и не чаще, чем у авторов обзоров положения дел на рынке, которым доверяют капиталы представители большого бизнеса.

В Пите Ривкине Давид Стокман встретил призрак Сесила В. де Милля, вот почему все любили его. Две последние игровые комедии имели поразительный успех, они принесли ему крупные прибыли, а творческий талант Пита раскрылся в новом явлении, характерном для восьмидесятых годов, – искусстве бизнеса. Теперь для Пита Ривкина единственной проблемой было найти в Америке достаточно надежный банк, чтобы поместить туда свою добычу.

В делах существенно помогала вертикальная организация компании. Обычно исполнительный директор, как правило, владеющий киностудией, покупал идею, затем продавал права на ее реализацию телекомпаниям АВ и СВ и потом на деньги телекомпании нанимал сценариста. Если телекомпания одобряла сценарий, она давала зеленый свет на съемку двухчасового фильма и финансировала его. На этом этапе исполнительный директор, как правило, нанимал продюсера, который обеспечивал реализацию и утряску всех вопросов, возникавших при создании картины, и уже этот продюсер подыскивал себе помощника, предоставляя исполнительному директору возможность заняться другими проектами. Ривкин, однако, действовал иначе. Он сам придумал сюжет для «Ночей в Беверли-Хиллз», сам подготовил сценарий и сам готовился отснять картину. Он был повсюду: участвовал в отборе актеров на роли, вместе с режиссером выезжал осматривать места для натурных съемок, набирал технический персонал, присутствовал на обсуждениях костюмов персонажей. Режиссеру, никогда не игравшему важной роли на телевидении, в отличие от кинорежиссера, при Пите Ривкине отводилась второстепенная роль хранителя печати. Подобная организация работы не позволяла Питу Ривкину снимать много фильмов одновременно. В то же время снимаемые им фильмы были самыми актуальными! Побочным следствием подобного положения вещей являлось то, что Пит Ривкин мог позволить себе продавать свою продукцию и оплачивать работу актеров и персонала по высшим ставкам в индустрии.

Компания Эй-би-эс выложила полмиллиона долларов на подготовку и три с половиной миллиона на съемку двухчасового фильма. Ривкин, который контролировал весь процесс от начала до конца, смог выполнить эту работу за два миллиона и положил разницу в свой карман. Инвестиции хлынули, как душ. Для Ривкина «Ночи в Беверли-Хиллз» были мечтой, благоухающей ароматом духов Джорджио, как красавицы, резвящиеся на простынях от Пратези в домах таких людей, как Шер (ее зеркальный потолок расширил понятие «трахатель звезд»), как Джордж Гамильтон и Набила Кашогги (со всеми встроенными зеркалами), как Барбра Стрейзанд с удивительной мягкой обивкой Малибу в стиле деко. Телекомпания обещала профинансировать сорок восемь эпизодов, стоимостью по два миллиона долларов каждый. От таких денег слюнки текли, и для каждого, кто заботился о деле так же, как Пит Ривкин, наступал ответственный момент, когда от волнения впору начинать грызть ногти. Теперь предстояло отрабатывать вложенные средства.

Пока у него оставалась нерешенной одна существенная проблема. Рассекая теплую воду так, что тело гудело, а душа пела, он вспоминал о беседе в русской чайной комнате с одним из шефов телекомпании Эй-би-эс.

– Послушай, Пит. Раз уж мы вкладываем такие деньги, ты должен снять фильм с участием звезд. Знаю, не могу советовать тебе, кого привлекать к съемкам, но войди и в мое положение. Возьми кого-нибудь, кто обеспечит кассовость фильму. Я хочу сказать, что мы идем на такие расходы не ради каких-то желторотых цыплят. Это крупнобюджетное телевидение. Ты берешь кого-нибудь типа Салли Филд для съемок в фильме, во что бы это ни обошлось, и получаешь успешный фильм. Никто и думать не хочет о возможности провала. Гальвин полностью поддерживает меня. Вокруг нас крутятся всякие задницы, клянча и требуя настоящего успеха. Мне вышибут мозги, если мы его не добьемся. До тебя наверняка уже дошли слухи, гуляющие по городу. Если Эй-би-эс не увеличит свои доходы, она не сможет двигаться вперед.

Пит Ривкин застонал. Обывательский практицизм всегда вызывал у него раздражение.

– Это чепуха, Дейв, старая черепаха. Мы привыкли ставить все на звезд и не даем приличным актерам приблизиться к сонму звезд. Так у нас не окажется в запасе по-настоящему великих сценариев, потрясающих костюмов, диких доходов, сногсшибательных пресс-релизов. Поступая, как предлагаю я, мы поставим классное шоу. Мы сделаем так, что публика сама превратит в звезд моих неизвестных актеров. Вот в этом и заключается умный способ делать деньги. Из вечера в вечер эти актеры входят в каждый дом. Публика узнает их лучше, чем собственных мужей, жен, детей, и они нравятся им гораздо больше.

– Но, Пит, возьми фильм «Даллас». В нем снялся Ларри Хагман, а затем они привлекли миссис Элвис Пристли и Говарда Киила. Тебе тоже необходимо использовать актеров с именем. Так же было и с «Династией».

– Вздор. Во всяком случае, «Даллас» – уже вчерашний день. У супербогатых Юингов нет даже слуги, чтобы приготовить завтрак, живут они в жалких лачугах, оборудованных тридцатифутовыми бассейнами, летают на самолетах первым классом, ибо личных самолетов у них нет. Выглядят они так, словно существуют на пособие. Девочки вынуждены экономить на косметике. В «Династии» по крайней мере появились шоферы, и кто-то постарался, чтобы костюмы были приличными. Однако главное в том, что идея этих шоу уже схвачена. И схвачена не совсем верно. Да, в съемках задействованы несколько крупных актеров, таких, как Хестон, но Джоан Коллинз и Линда Эванс выше их всех, и, прежде чем до публики дошел смысл «Династии», их было почти не видно – как мелкий шрифт на страховом полисе. В моем сериале будет показано, как достигшие вершин расстаются со всем этим. Никакой туфты вроде «Жизни богатых и известных» – целой кучи позеров, демонстрирующих свои перезаложенные дома и лодки, а подлинный Мак-Кой. Публике это нравится, потому что я даю ей реальность, и она непременно это почувствует. Она всегда это чувствует. Публика всегда права. Поверь мне.

Пит это уже понял. Но деловые люди если и оправдывали такой его подход, то лишь, как говорится, за недостаточностью улик. Если этот пирог не удастся, то для следующего начинку сделают из самого шеф-повара.

Такое положение вещей означало, что подбор актеров приобретал поистине жизненно важное значение, становился операцией, сопоставимой разве что с разминированием, которая была просто обязана выявить прекрасные, но еще не ограненные алмазы, и, конечно же, Пит Ривкин лично контролировал этот процесс. За три последние недели, казалось, он пересмотрел всех девушек в Голливуде: длинных, коротких и средних. Как правило, он устраивал просмотры по вечерам у себя дома. В дворцовом убранстве особняка, построенного Ричардом Мартином и удостоенного награды за современный дизайн, ему было проще отделять зерно от плевел. Технически подбор кандидатов на роли целиком относился к компетенции директора по актерскому персоналу – уродливой карге, внешностью напоминавшей энергичную Джексон Поллок; однако сейчас эта работа была настолько важной, что ее нельзя было полностью доверить ей.

Она сидела рядом с ним и выкликивала из собранного стада имена претенденток. В случае сомнений она могла бы помочь отличить овцу от козла.

Семьдесят пять раз по сорок футов. Примерно половина мили. Около двадцати минут. Пит Ривкин вылез из бассейна и посмотрел на черный циферблат часов от Тиффани. Шесть часов. Стадо будет собрано в обеденном зале. Выпускницы Джулиарда изо всех сил будут выказывать превосходство над проститутками, официантками и продавщицами из магазинов. Перспективные молодые звездочки высокомерно поведут напудренными носами в сторону моделей с портфелями, но без ролей, какая-нибудь чудаковатая, когда-то гремевшая знаменитость будет прятать гордость за накладными ресницами, чернее, чем ночи в Лос-Анджелесе. Прошел слух, что идет поголовный просмотр, и хотя подающие надежды в основном были заняты на съемках у других режиссеров меньшего калибра, а псы, награжденные дипломами, исключены из списков, тем не менее то, что оставалось, варьировалось от величественного до смешного.

Девушку, на роль которой они искали актрису, будут звать Камелия. Необычное имя, и, как он надеялся, эту роль должна сыграть необычная актриса, в которой должны переплестись черты подлинно калифорнийской мечты с некой европейской искушенностью и шармом. Что-то в стиле обаятельной Катерины Оксенверг и Джейн Сеймур в молодости.

Ривкин уже намучился, и ему предстояло страдать еще, просматривая нескончаемый ряд Камелий: обольстительниц; холодных снаружи, но страстных внутри; увядающих; полнейших ничтожеств. Очень немногие из них позвонят к нему домой и пригласят его на ленч, внутренне готовые услышать отказ за бокалом мягкого напитка. В большинстве случаев они будут выглядеть просто беспомощными, отчаявшимися и решительно отвергнутыми в этом продолжающемся процессе отказа. Пит Ривкин никогда не мог привыкнуть к этому. Как только у этих людей хватало духу вынести подобное? Здесь, на этом ковре, будут известные актеры, читающие строки роли так, словно от этого зависит вся их жизнь, – те самые, кого знает и любит Америка, а также звезды, про которых на страницах журнала «Лайф-стиль» пишут, что им никогда больше не придется работать. Тем не менее они окажутся здесь, соревнуясь с «моделями», массажистками, инструкторами аэробики, которые так или иначе смогли пробиться в ряды претендентов, потому что некто, занимающий определенное положение в психодраме кинопроизводства, захотел то ли произвести на них впечатление, то ли соблазнить, а может быть, то и другое сразу.

Мажордом-филиппинец стоял рядом и в течение двадцати минут наблюдал, как плавал его работодатель. Теперь он приблизился, держа в руках большой белый халат, на левой стороне которого сочно-красными нитками были вытканы инициалы Ривкина.

– Большинство девушек прибыли, сэр. Мисс Хирш ожидает в студии.

Пит Ривкин надел халат, бросил последний взгляд на сумеречный закат, похожий на пыль, опускающуюся на Вечный Город, на искрящиеся странные цвета этого волшебного часа, отражающиеся в не успевшей успокоиться воде бассейна, и глубоко вдохнул, чтобы насладиться запахом жасмина, уже струившимся в плотном вечернем воздухе.

Затем повернулся и направился в дом.

– Скажи Иде Хирш, сейчас буду, – бросил он через плечо. Через пару минут он появился босиком, в белых джинсах и светло-серой рубашке.

– Привет, Ида. Извини, опоздал. Что там у нас?

Она полупривстала, затем полуприсела.

– Сиди.

Он простер свою божественную руку, разрешая таким образом шараду рабской нерешительности.

– Итак, всего их пятнадцать. Из них три – наиболее подходящие. Я сама их смотрела, в принципе они могли бы подойти. Нужно твое мнение. Первая – Джейн Каммин. Ее я совершенно не знаю. Твоя секретарша сказала, что вы знакомы.

В голосе звучало явное обвинение. Неужели какая-нибудь молоденькая курочка, встреченная на вечеринке? Приблизившаяся к известному продюсеру? Не то чтобы она действительно верила этому. Репутация Пита Ривкина намного выше, и он не станет подрывать ее дешевыми голливудскими играми. Тем не менее актеров продолжают открывать. Дино де Лаурентис для своего фильма «Тай-Пен» «открыл» Джоан Чен – самую популярную актрису в Китае – на автостоянке в Лос-Анджелесе.

– О да. Один из моих друзей посоветовал нам взглянуть на нее.

Ида Хирш посмотрела критически. Ее не устраивал такой ответ, но не спорить же с Питом Ривкинoм.

– Хорошо, давай посмотрим на мисс Каммин.

Пит Ривкин устроился поглубже на мягкой кушетке. Наибольшие трудности предстояли в отношении первой же претендентки. Роберт Фоли был последним человеком на свете, от которого он ожидал услышать просьбу посмотреть на его актрису. Однако у него и мысли не было отказать, Роберт Фоли был одним из тех немногих, встреченных им в жизни, кто целиком и полностью вызывал восхищение. Питу Ривкину казалось, что Господь сотворил его как прототип самоотрешенной добродетели, и хотя они были примерно одного возраста, Пит уважал его с оттенком некоего героического обожания. Их дружба насчитывала вот уже несколько лет, хотя избранные каждым цели оставляли мало времени для общения и не особенно способствовали тесному сближению. Сблизиться с Робертом Фоли было нелегко, однако он на сто процентов был чист от влияния этого города. Пит Ривкин, который тратил деньги не менее вдумчиво, чем зарабатывал, в силу беззаветной приверженности Роберта Фоли служению обездоленным возводил последнего на одинокий пьедестал.

Прежде Фоли никогда не обращался к нему с серьезными просьбами, именно это обстоятельство пробуждало в нем интерес к Джейн Каммин. Какой окажется та, что сумела привлечь внимание человека, божественные пальцы которого погружены в нечистоты мира сего?

Спустя минуту он понял. Он сам смог увидеть.

Облаченная в платье от Аззедины Алайи, черное, как сердце сатаны, сияя белокурыми волосами, Джейн Каммин уверенно вошла в комнату. Питу Ривкину показалось, что зазвучали фанфары, оркестры, хоры запели песни радости, когда возникшее видение двинулось по направлению к нему. Лицо – светлое и живое. Улыбка – зовущая, как ворота рая. Все в ней указывало на звезду, о которой Пит Ривкин мечтал всю свою жизнь, но никогда не надеялся встретить.

Ему пришлось откашляться, прежде чем он попытался начать говорить.

– Добрый вечер, мисс Каммин. Спасибо, что нашли время прийти сюда.

– Спасибо, что позволили мне прийти.

Эти слова не были мировым шедевром словесности. Не Шекспир. Не Голдман. Но их звучание бросило Пита Ривкина на самый край кушетки, а мисс Хирш вдавило в очень неудобное сиденье стула, спроектированного Эймсос.

Это английский язык, смягченный среднеатлантическим говором, чувственным и шелковистым, как пушок на кожице персика.

– У вас есть опыт работы в кино, мисс Каммин?

Ривкин подумал, что, возможно, это окажется третьим бананом в дубле сцены с фруктами, и все воздушные замки рухнут. «Я была двадцать пятой справа в переднем ряду в рекламном ролике кока-колы «Мне хотелось бы научить мир петь». Плохо? Он слышал заявление и похуже.

– Нет, нигде.

Снова этот голос. Как это она умудряется произносить слова «нет, нигде» так восхитительно?

– Не важно. Значит, нет актерской карточки?

– К сожалению, нет.

– Хорошо. Мы это уладим. Ваш агент?

– У меня нет агента.

Даже у агентов были агенты. Во всяком случае, в них нуждались. На бумаге это звучало хуже, чем эпитет «посредственность» для уха участницы конкурса «Мисс Америка». Но что такое бумага и что бумага может знать? Бумага не в состоянии описать эту девушку, не может передать божественное звучание ее голоса, донести чистую синеву глаз или феноменальные, совершенно изумительные формы груди, которые он лицезрел так близко… Пит Ривкин буквально заставлял себя не смотреть на них. Ему хотелось пригласить эту девушку пообедать – ему, Питу Ривкину, человеку с остывшим членом.

– Нет агента? – почему-то это требовало уточнения.

– Нет агента.

Пит Ривкин думал, что бы еще сказать. Хотела ли она сниматься? Конечно же, она будет сниматься. Она сделает пробы и получит роль. Пит Ривкин провел рукой по бровям и повернулся к мисс Хирш, которая сидела подле него, страшная, как апартеид, и вся так и светилась счастьем таракана, устроившегося на кувшине со сметаной. Ее, наверное, придется убеждать.

Но Пит Ривкин заблуждался на этот счет. Мисс Хирш, сидя на краю стула, светилась, как чернобыльский куренок, и ее облаченная в туфлю нога через ковер тянулась к его босой ноге, судя по всему, привлекательность мисс Каммин смогла согнуть и этот несгибаемый столп.

– Замечательно, – беззвучно прошептали устремленные к нему накрашенные губы мисс Хирш.

Пит Ривкин почувствовал облегчение и зарождающийся внутренний трепет. Наконец-то его «Ночи» получат достойную героиню. Они вознесутся на вершину Олимпа на плечах этой загадочной девушки из мечты.

Он глубоко вздохнул.

– Примите мои поздравления, мисс Каммин. Нам очень хотелось бы, чтобы вы работали с нами. Я мог бы сказать, что обычно на этой стадии просмотра мы просим претендентов на роль прочитать нам кое-что и, если все будет нормально, сделать пробу. Затем нам потребуется некоторое время, чтобы проанализировать материал. А потом мы позвоним вашему агенту. В данном случае мы обойдемся без всех этих формальностей, и не только потому, что у вас нет агента, – он нервно рассмеялся. – Я просто уверен, что вы сделаете честь ленте «Ночи в Беверли-Хиллз».

Иногда – гораздо позднее – Пит Ривкин будет вспоминать эти слова и смеяться, смеяться.

Джейн рвалась из платья от Алайи, будто оно было охвачено пламенем. Но, несмотря на спешку, она была крайне осторожна, чтобы не порвать его. Это был подарок Роберта Фоли для ее аудиенции, и то, что он заплатил за платье такие деньги, делало этот наряд в ее глазах чрезвычайно значимым.

– Черт подери! Черт подери! – кричала она в ночной воздух, ерзая за рулем старого «Шевроле». Джейн радостно смеялась, смеялась светлому будущему, раскинувшемуся перед ней, подобно сияющим огням долины Сан-Фернандо, лежавшей внизу. О Боже, эти платья – словно краска для тела. Наверное, Алайе не приходится торопиться при раздевании, но иногда девушкам это бывает необходимо. Джейн торопилась рассказать величайшую в мире новость человеку, интересовавшему ее больше всех на свете, и ей хотелось сделать это в джинсах и рубашке, в которых она чувствовала себя уютнее.

Наконец платье разместилось среди упаковок жевательной резинки, пустых банок из-под кока-колы и другого мусора, прикрывавшего пол в машине такого, не характерного для Лос-Анджелеса человека, как Роберт. Джейн влезла в джинсы, просунув в них свои длинные ноги, как пианист пальцы в лайковые перчатки, натянула рубаху. Затем взъерошила волосы, взбив их в копну на манер джунглей Келли Мак-Джилл, и оценила результат стараний в треснутом зеркальце. Ну, Роберт Фоли, держись! Готовься к встрече, бромная душа!

На секунду она глубоко вздохнула, стараясь удержать неподвижным видение. Несколько минут назад она была не более чем безнадежной голливудской мечтательницей, рассчитывавшей на молитвы и телефонный звонок, который вполне мог затеряться в пустыне. Но теперь, прямо сейчас, она возвращалась кинозвездой, которая – в чем у нее не было сомнения – впишет свое имя в анналы Америки. Ее жизнь началась.

Она вставила ключ в замок зажигания, сильно захлопнула дверь и влилась в поток машин.

Джейн спускалась зигзагом по Беверли-Глен, через Шерман-Оакс, мимо информационных щитов, которые ей нравилось читать, и вскоре мчалась по шоссе Ван-Нуйс к дому, где она обитала вместе с Робертом Фоли. На заднем сиденье машины лежала бутылка отличнейшего шампанского, купленная в винном магазине в Сансет и Доэни. Семьдесят пять долларов, казалось, дороговато, даже накануне ее триумфа. На вино ушли почти все деньги, оставшиеся после приезда из Англии, но теперь это не имело никакого значения.

Что скажет Роберт? Она молила Бога, чтобы он к этому времени был уже дома. Повернув руль вправо, она подъехала по короткой дорожке к воротам, почти впритирку миновав почтовый ящик.

Постучав в древнюю дверь так, что та почти затрещала, она ворвалась в прихожую с шампанским в руке, сумасшедшая радость струилась из каждой клетки ее тела.

– Роберт! Роберт! Я приехала. Где ты, черт подери?

Он вскочил с кресла, лицо выражало крайнюю тревогу, когда Джейн, подобно смерчу, ворвалась в комнату.

– Мне дали роль, Роберт, Мне дали роль! Можешь представить? Дали мне. Твой друг Ривкин дал ее мне!

На лице Роберта Фоли появилась улыбка.

– Что? Так просто? Только и всего? Я думал, что нужно пройти какой-то отбор. Я имею в виду чтение, съемочные пробы, затем заявление типа «просим нас не беспокоить…».

Он склонил голову набок. Неужели это шутка?

– Да, да. Он пожал мне руку и заверил, что роль у меня. А в той комнате поджидали звезды. Знаешь эту английскую актрису Дженни Агютер? Не могу поверить. Ривкин сказал, что организует контракт позже. Он намерен заплатить мне по десять тысяч за каждый эпизод, а их, по меньшей мере, сорок восемь. Неужели он говорил серьезно? Да нет, он, должно быть, что-то напутал.

– Джейн, замечательно. Фантастика.

Улыбка Фоли значила для нее гораздо больше. Это был праздник. Он подался ей навстречу. Она видела это. Он хотел прикоснуться к ней, и она мечтала о том же, мечтала оказаться в его объятиях, чтобы он крепко сжал, целовал и любил ее в этот самый прекрасный момент ее жизни. Но незримая рука коснулась его плеча и невидимый глазу барьер возник перед ним. Как уже случалось неоднократно, что-то сдержало его.

Он опустился обратно в кресло, момент был упущен.

– Послушай, Джейн, если Пит сказал, что роль у тебя, значит, она у тебя. Его авторитет непререкаем. Сейчас он в зените популярности и вполне может получить контракт на сорок восемь эпизодов. В этом городе никто не знает, как создать успешный сериал, поэтому просто вручают деньги тому, кто добивался большего успеха, а это как раз Пит.

Джейн приняла позу, подперев рукой бедро, предоставив геометрии тела возможность говорить самой за себя. Она улыбалась, видя, как он смотрит на нее, видя желание, горевшее в его глазах, и язык, облизывавший внезапно пересохшие губы.

– Итак, Роберт Фоли. Как вы себя ощущаете, находясь под одной крышей с телезвездой?

Явный намек, сквозивший в ее вопросе, откровенно смеялся над ним. Он поднял руку над головой и улыбнулся.

– В журнале «Пипл» меня непременно назовут мистер Каммин.

– Вы еще услышите о докторе Джейн!

Бросив шутку через плечо, она повернулась и скрылась на кухне.

– Роберт, сейчас мы выпьем шампанского. Только что я отдала за него семьдесят пять баксов. Догадываюсь, придется пить из бокалов, раз у тебя на кухне нет фужеров. Да!

– Господи, Джейн, неужели ты могла извести такую уйму денег на вино?

Он никогда не видел Джейн такой прежде. В нее вселилась что-то наплевательское, живость, восхитительно опасная непосредственность, угрожающая подорвать его статус-кво.

– Послушай, дорогой. А я ведь могла бы истратить деньги на тебя. Нет, есть идея получше. Я могла бы разлить это шампанское по твоей клинике, как патоку. Что ты будешь делать тогда? Можно ли таким путем достучаться до твоего сердца?

Она вернулась с кухни, держа в руках два бокала с холодным шампанским.

– Отлично, теперь ты будешь обеспечена. Сорок восемь умножить на десять тысяч – почти полмиллиона баксов. Неплохо для вечерней работы. Мне кажется, на такие деньги ты могла бы купить мне новый стетоскоп.

Она наклонилась над ним, чтобы поставить бокал.

– А как насчет новой жизни?

Оба помолчали, настроение стало серьезным.

Это правда. Жизнь теперь не может оставаться прежней. Пришло время Джейн. Начав с нуля, она могла достичь значительного положения. А в Голливуде слава и деньги полностью меняли жизнь. В этом и заключался их единственный смысл.

– Когда они хотят, чтобы ты начала?

– Завтра. Я прихожу в студию, и там из меня делают фарш. Учителя сценического мастерства, специалисты по одежде, специалисты по внешнему виду, адвокаты, контракты, постоянная зеленая карточка, банковские счета, встречи со сценаристами, знакомство с актерами, фотопробы, съемки…

Она сделала широкий жест рукой, и голос ее затихал по мере того, как до нее доходил истинный смысл вопроса Роберта. У них не будет времени. Не будет времени для себя. Не будет времени для того, чтобы стать тем, кем они хотели бы быть, чтобы преодолеть трудность.

Успех не оставит свободного времени.

– Мне хотелось бы остаться здесь с тобой.

Джейн пригубила шампанское, когда головокружительные пузырьки постепенно начали испаряться из ее праздничного настроения.

– Мне тоже хотелось. Согласится ли Ривкин?

– Забудь Ривкина.

Перед лицом угрозы внешнего мира они стали ближе – намного ближе, чем были прежде. Они боролись за то, чтобы быть рядом, и оба признались в этом.

– Пит – очень волевой человек. Знаешь, он потребует от тебя полной самоотдачи. Ты отныне целиком принадлежишь корпорации.

– Я не обязана отдавать себя целиком.

Роберт Фоли опустил глаза. Часть его принадлежала ей; часть, которая росла с каждой неделей, с каждым днем, с каждой секундой. Почему он не может сказать ей? Конечно, ответ существовал: обещание, которое он нарушил; обещание, которое он был обязан сдержать.

Джейн опустилась перед ним на колени. Вытянув руки, она медленно приподняла его голову, их глаза встретились.

– Мне кажется, я люблю тебя, Роберт, – тихо проговорила она.

– Джейн… я…

Он покачал головой, неожиданно на лбу выступил пот; сомнение, боль и вина пронзили его тело.

– В чем дело, Роберт? Что такое?

Джейн знала: внутри его таился враг, ее враг, противник, позволявший ему желать ее, но не разрешавший ему любить ее. Этот противник позволял ему любить только человечество – бездушного, бессердечного, безликого монстра, который умел только брать и не умел давать взамен.

Она поняла, что ей придется сражаться за него.

Нагнувшись вперед, она взяла его голову в руки и приблизила губы к губам, которые должны были принадлежать ей.

– Поцелуй меня, Роберт.

Роберт Фоли был сыт по горло, сыт по горло молитвами и псалмами, всей этой помпезностью и копанием в собственной душе, всей этой бедностью и претенциозностью.

Он привлек ее к себе, грубо прижал к своей груди. Именно так, как она неоднократно представляла себе в мечтах. Его ноздри вдыхали аромат тела, тепло которого ощущали его руки.

Он не хотел больше говорить. Впереди было достаточно времени для разговора. Он хотел только чувствовать.

– Джейн… – проговорил он. Любовь вспыхнула и заструилась из глаз, а губы впились в ее голодные уста.

19

Там был мир и его владычицы. Трастовые фонды рыскали, подобно голодным собакам, фонды огрызались и рычали друг на друга, объявляя цены, музеи ходили гоголем и принимали позу, дрожа от невозможности сделать выбор. В галерее Ивэна Кестлера пьянящий запах успеха начал смешиваться с ароматом радости и «Шанели № 5», что весьма устраивало Билли Бингэма.

Ассистент, суетливо сновавший с красными табличками с надписью «Продано», выглядел, как распорядитель, отвечавший за посадку пассажиров на спасательные плоты «Титаника». Он не мог удовлетворить всех желающих, но кого из них он должен обделить? Штона Хоукинса из «Метрополитена», Дональда Трампа или Джона Уолша из музея Гетти? Все они весело расстались со своими внуками, чтобы прибрать к рукам кое-какие работы Билли, но некоторых ждало разочарование. Многие уже не смогли выбрать картину по вкусу. Даже если цвет стен не соответствовал цветовой гамме картины, стены всегда можно было перекрасить. Суть состояла в том, чтобы приобрести как можно больше картин. Прошел слух, что С.-З. Уитмор купил три картины.

Вартхол выглядел, как обычно, удивленным: на Шнабеля, Клемента и Харинга всем было глубоко наплевать, а Фелан – репортер художественного отдела «Таймс», казалось, пребывал в раю, не проронив ни слова.

Ивэн Кестлер улыбался. Он повернулся к Билли:

– Ты – звезда. Я сделал тебя звездой. Теперь мы вместе можем двинуться куда угодно. Завтра мы утроим наши цены, и каждый, кто приобрел картины сегодня, воспримет это так, словно он лично сорвал банк в казино Монте-Карло. За это они навсегда проникнутся любовью к тебе.

Он был прав. Истинные богачи обожали идею быстрого обогащения так, как, пожалуй, не дано понять меритократам.[6] Нувориши считают, что деньги созданы, чтобы их тратить. Но подлинные плутократы понимают, что деньги недостойны даже упоминания. Подобно религии и биологическим процессам, они присутствуют, но незаметны, темны и загадочны. В конце концов, именно деньги сделали этих людей тем, что они собой представляют. Не для них безопасность достижения цели. Для этого в свое время был прапрадедушка с голодными глазами и сомнительной репутацией. Но делать деньги – грести их – за один вечер, как итог испытания собственного художественного вкуса и чутья, вкуса, о котором тот, кому нужно заботиться о куске хлеба насущного, не имел ни малейшего представления, представлялось этим социократам самым прекрасным из мыслимых жизненных удовольствий.

Улыбка Билли Бингэма являла собой произведение искусства – столь же многоплановое, радостное и сложное, как и полотна, висевшие на стенах галереи на Мэдисон-авеню. Он слышал, как Ивэн Кестлер говорил «мы», «вместе», а его улыбка объясняла эти слова.

Какое-то время он готов был даже терпеть руку Ивэна, похлопывающую его по плечу, красивые наманикюренные пальцы, елейно прикасающиеся к загорелой коже его предплечья. Пока. Позднее он даст ему от ворот поворот, без всяких церемоний, сожаления или задней мысли. Поэтому сейчас он повернулся к своему ментору и позволил всезнающей улыбке несколько смягчиться, пока творцом этой улыбки была еще благодарность. Он отогнал прочь мысль, что Ивэн получает пятьдесят процентов от всего сбора.

– Мы действительно добились успеха, Ивэн, разве не так?

– Все произошло, как ты и говорил.

Ивэн рассмеялся и взял бокал «Моета».

– Подожди, пока появится интервью Фелана. Когда я вас знакомил, он мысленно уже почти сочинил его. Раньше я ничего подобного за ним не замечал. С завтрашнего дня тебе придется открыть собственную школу. Тебя начнут копировать по всему Нью-Йорку, но это не будет играть никакой роли. Потому что все знают, что ты был первым.

В предвкушении будущего он потер руки.

– Знаешь, о чем я думаю, дорогой мой Билли? – Он театрально выдержал паузу. – О задней комнате.

В задней комнате галереи Ивэна хранилось около сорока картин Билли, о существовании которых никто из присутствовавших не догадывался. Тридцать – или около того – картин, исчезавших со стен прямо на глазах в среднем по тридцать пять тысяч долларов за каждую, были осознанной уступкой лидерам. В течение нескольких следующих недель солидные покупатели расскажут простым смертным о своих удивительных приобретениях – картинах Бингэма, и народ повалит в галерею, с удовольствием выкладывая тройную цену по сравнению с тем, что первые покупатели заплатили за шанс участвовать в художественной распродаже. Затем те, первые покупатели, вновь вернутся в галерею и будут платить в четыре раза дороже, зная, что в итоге средняя цена за картину окажется меньше благодаря удачной сделке, совершенной в первый день выставки.

В задней комнате находились новые картины. Картины, которые предстояло продать по тройной цене. Тридцать раз по тридцать пять тысяч – прямо на его глазах. Сорок раз по сто тысяч, когда завтра цены утроятся. Стоя в галерее и потягивая пепси, Билли видел себя на пороге настоящего богатства, составляющего половину от пяти миллионов. Он был богат.

Внезапно и наконец он достиг своей цели, и ему самому было интересно понять, какие ощущения он испытывал по этому поводу. Так ли хорошо ему было, как должно было быть? Лучше? Он внимательно проанализировал свои эмоции и почти удивился, обнаружив, что за фасадом удовольствия, самоуважения и экстаза таилась неуловимая смесь беспокойства, любви и мечтаний. И все это было озарено именем Джейн Каммин.

Джули Беннет взяла безупречный по форме бокал ирландского стекла и швырнула его с поразительной меткостью в мексиканский изразец отделки внутреннего дворика. Затем разбила вдребезги рюмку, наполненную отличным вином «Пулини Монтраше» 1979 года. Та же участь постигла тарелку из китайского фарфора с находившимся на ней салатом, лобстером и крабом. Затем, поднявшись среди учиненного разгрома, как могла громко – а получилось весьма громко, – Джули проговорила, вернее, почти прокричала:

– Проклятие!

Лишь Орландо был свидетелем этой сцены. От испуга его рыжая шерсть встала дыбом, он подскочил вверх на несколько футов и со всех ног бросился прочь.

На столе лежал номер «Нью-Йорк таймс», раскрытый на странице, посвященной искусству и отдыху. На листе красовалась фотография Билли Бингэма и статья Фелана:

«В ГАЛЕРЕЕ КЕСТЛЕРА РОДИЛАСЬ НОВАЯ ЗВЕЗДА.

Надеюсь, что те, кто читает мои статьи, поймут, что я не привержен к гиперболе. Однако в нашей жизни бывают времена, когда нам есть чему поучиться у кинодеятелей. Это время наступило сейчас.

Вчера вечером я посетил галерею Кестлера на Мэдисон-авеню. Я все еще пребываю в состоянии шока от пережитого. Я нем. Я потрясен. Внезапно я осознал неадекватность слов, которыми зарабатываю на жизнь.

На стенах галереи висят тридцать картин такой поразительной красоты и самобытности, такой восхитительной формы и композиции, полные таких сочных, великолепных красок и текстуры, что мозг с трудом верит тому, что видят глаза. Имя художника, создавшего эти шедевры, – Билли Бингэм. Я повторяю это имя. Билли Бингэм. Пожалуйста, запомните его. Он один из величайших художников, которых когда-либо видел мир».

Через большое сдвигающееся окно из матового стекла Джулия яростно вошла в студию, напоминающую пещеру. В мозгу продолжали звучать слова Фелана. Глаза застилал туман. Она бросилась на софу и положила ноги на шелковые тайские подушечки, осыпая их кусочками холодного битого фарфора, стекла и майонеза.

Картин, которые она ругала, смысл которых был ей совершенно непонятен, внезапно превратившихся в моднейшие экспонаты художественного мира, больше не было. А мальчишка, осмелившийся оставить ее, – крестьянин, которого она разыскала, – теперь сделался лакомым блюдом всего Нью-Йорка и наверняка уже миллионером.

Она скрипела зубами от ярости. Это была самая жестокая, самая нелепая изо всех мыслимых шуток. Ее Билли, художественный кретин, ужасный мазила, чьи необычные, уродливые картины засоряли ее дом, по мановению руки Кестлера в один вечер превратился в некоего Эль Греко современности. Невероятно, невыносимо, невероятно невыносимо.

Затем еще более страшная мысль пришла ей в голову. Джейн исчезла, и обе – Люси и она – решили, что скорее всего она удрала с этим неудачником Билли – нищим, который скоро пойдет по миру просить милостыню или начнет воровать. Эта мысль согревала Джули после первого приступа ярости, охватившего ее после известия, что любовник предпочел ненавистную сестру. Ее тешила мысль, что Билли и Джейн будут опускаться на дно жизни, прозябая в грязи и нечистотах там, где влачат существование низшие создания.

Но теперь Билли стал богат, и если Джейн все еще с ним, то и она тоже богата, богата и неприкасаема, престижная любовница художественного героя.

Нужно выяснить. Она протянула руку к телефону и через минуту связалась с галереей Ивэна Кестлера, благодаря Бога за разницу во времени с побережьем. В Нью-Йорке должно быть около пяти часов. Возможно, удастся перехватить Билли до того, как он окунется в то, что подразумевается под великолепной и утонченной светской жизнью. В галерее ответили, что Билли находился в отеле «Карлиль».

Он ответил сразу же.

– Поздравляю, Билли. Значит, те веселые картинки оказались не так уж плохи, в конце концов. Мог бы оставить мне парочку в качестве платы за проживание.

– Какого черта тебе нужно, Джули?

– В галерее сказали, что ты в «Карлиле». Каким замечательным вкусом нужно обладать, чтобы остановиться там; как я полагаю, отныне все мы впредь должны будем руководствоваться твоим вкусом. Во всяком случае, так утверждает Фелан в «Таймс». Ему особенно по вкусу картины тех молоденьких девиц на выданье. Странно, не правда ли? Раньше я доверяла Фелану.

– В этом отчасти повинна ты, Джули. Многие месяцы созерцая твое тело, я был вынужден спасаться в красивых телах.

– О, ты действительно считаешь, что у маленького Ивэна прекрасное тело? Слава Богу, мне не довелось это узреть, но полагаю, что теперь в этом вопросе ты уже эксперт.

– Что ты хочешь сказать мне, Джули? Я больше не намерен выслушивать твою чепуху. Понятно?

Осторожно. Как заставить его сказать правду?

– По правде говоря, Билли, я звоню по другому поводу. Не ради воспоминаний об ушедших мгновениях. Мне хотелось бы переговорить с Джейн.

Молчание.

– Ее здесь нет.

– А где она?

Снова тишина.

– Не знаю.

Тон голоса красноречиво свидетельствовал, что ему больно признаваться в этом.

– Мы полагали, что она с тобой.

– Кто это, «мы»?

Он был осторожен. Ему хотелось получить информацию, но не хотелось показывать свою заинтересованность.

– Люси Мастерсон и я.

– Разве она не у Люси?

В словах явно звучало беспокойство. Вне всякого сомнения. Джули почувствовала волну облегчения. Он говорил правду.

– Нет. Она упорхнула из гнездышка Люси Мастерсон. Люси весьма разочарована. Исчезла в Биг– Орандже. Это ты подтолкнул ее к такому шагу, Билли! Мою бедную маленькую сестренку? Ты наплевал на нее и улетел с Кестлером к славе и деньгам! Ты маленький честолюбивый мальчишка, Билли Бингэм, не так ли?

Разговор оборвался. Он бросил трубку.

Джули повернулась погладить Орландо, который наконец отважился вновь появиться у нее на коленях.

– Привет, дорогой мой. Привет, мой любимый. Все не так уж и плохо, как может показаться, дорогуша. Билли воспарил высоко, но, судя по всему, моя любовь, Джейн увязла по уши в дерьме.

Величественный хит Пита Ривкина понемногу обретал плоть, как в лучших его мечтах, и теперь он понимал почему. Для этого не требовалось проводить маркетинговые исследования или просматривать пробы. Даже самый бесталанный мог предсказать итог. Его «Ночи» были, как говорят, обречены на успех, и причиной тому была Джейн. Начало сценария, открывавшее сериал, было специально переписано и отснято заново, чтобы включить ее. В первых, наиболее важных эпизодах ей отводилось больше места, чем остальным персонажам. Предугадывая бурную реакцию зрителей, Ривкин снял Джейн во всех рекламных роликах, посвященных фильму. По всей Америке отмечались заметные изменения в стереотипах поведения. Теперь многие отправлялись за пивом за пять минут до начала демонстрации коммерческих роликов. Пресс-релизы наводнили страну, а передаваемые из уст в уста сплетни и слухи распространялись со скоростью цепной реакции в атомной бомбе. В день, когда «Ночи» начали демонстрировать по телевидению, рестораны в Беверли-Хиллз оказались заполненными лишь наполовину. Питер Мортон позвонил Питу Ривкину и в шутку пожаловался на такое положение дел. И так было повсюду, деловая активность на время показа сериала замирала. Сериал потеснил «Косби» и «Семейные связи» с первых мест в списке Нельсона. В ту же неделю портреты Джейн Каммин появились на обложках «Ньюсуик», «Ролинг стоун», «ЮС», «Интервью», «Нэшнл инкуайрер». Короче, она в одночасье превратилась в предмет повседневного спроса – мгновенный, потрясающий успех.

Пит Ривкин поднял ставку Джейн за съемку каждого эпизода с более чем щедрых для новичка десяти тысяч долларов сначала до двадцати пяти тысяч, а затем до ставки Дона Джонсонескью в семьдесят пять тысяч. Джейн приблизилась к уровню ставок Ларри Хагмана, хотя и отставала на миллион миль от Била Косби. Однако она стоила каждого затраченного пенни, а Пит Ривкин никогда не был мелочным. Тем не менее деньги, получаемые от Пита Ривкина, составляли лишь видимую часть огромного айсберга. Джейн, подобно ножу, входящему в теплое масло, проникала в сердце Америки. В обмен за доставленное удовольствие Америка давала ей лучшее из того, что могла дать: осыпала ее не розами, а деньгами. Крупные косметические фирмы сражались за ее участие в рекламе их продукции. То же происходило среди производителей кока-колы и других напитков, а также джинсов; к ней обращались за помощью отчаявшиеся поправить свое положение и восстановить доверие вкладчиков прихворнувшие банки. Фирма «Пепси» заплатила Майклу Джексону пятнадцать миллионов, стремясь идентифицировать себя и свою продукцию с образом юности, но Джексон не мог продавать все подряд. А Джейн могла. Она могла продать все – от куропаток в грушевых листьях и духовной пищи в Палм-Бич до внешней политики Рейгана в отношении полковника Каддафи. Джонни в программе «Сегодняшнее шоу» был чрезвычайно осторожным, даже Джоан Риверс, выступающая в программах телесети Мердока, была равнодушной. Никто не пачкал грязью мечту – вот в какой символ превратилась Джейн.

Пит Ривкин чувствовал, как волнение пробегает по нему, когда воочию созерцал восхитительную мечту, ставшую реальностью, а сердце его рвалось из груди навстречу ясноглазой красавице, сделавшей возможным это чудо.

Вокруг него гудели голоса. Заставив себя сосредоточиться, он положил ноги в модельных туфлях «топсайдерс», надетых (как принято носить во Флориде) на босу ногу, на огромный стол, сопоставимый по размеру разве что с посадочной площадкой для вертолета. Он «проводил совещание», однако в действительности о нем и не думал. Теперь все это было ни к чему. В Голливуде «совещания» были предлогом, позволявшим уклониться от разговоров по телефону, которые ценились вдвое выше и считались настоящей «работой», хотя, разумеется, таковой не являлись. Скорее эти разговоры представляли собой сеансы взаимной мастурбации, и в его кабинете симптомы «дежа вю» были столь же мощными, как и аромат духов Джорджио.

На одну-две секунды Ривкин позволил себе роскошь предаться воспоминаниям. Большинство важных шишек в Голливуде имели сходную с ним судьбу: комнатенка, где летом было нестерпимо жарко, а зимой невыносимо холодно, которую дозволяли делить с ним и тараканы; бесконечная череда сандвичей, чтобы растянуть подольше бесценные доллары; отчаянные письменные извинения, лишь бы не отключили за просроченные счета жизненно важный телефон. Особой формой искусства в те дни было умение не дать погибнуть хрупкой надежде, когда костяшки пальцев разбухали от ударов в закрытые двери, когда на пальцах нарастали мозоли от бесконечных телефонных звонков, как правило, не достигавших цели. Да, весь мир, казалось тогда, объединился в желании покончить с его мечтами. Но он пережил испытание нищетой и безвестностью в этом испорченном городе и теперь мог заставить других исполнять его желания. Они начнут обманывать жен, воровать у своих матерей и уничтожать его врагов, если – как бы походя – он пожелает избавиться от какого-нибудь неугодного соперника, затесавшегося в акулью стаю. Они закрывали рты, когда он начинал говорить, падали ниц, смеясь его шуткам, которые он сам не считал смешными. Они услужливо распахивали перед ним двери, вскакивали на ноги при его появлении в комнате, а один или двое из числа наиболее бессовестных начали благоговейно величать его сэром.

Но в действительности не власть над людьми, занятыми в отрасли, привлекала его, хотя он воспринимал ее как должное, как естественный и непреложный закон Голливуда. То, что по-настоящему влекло его, – это возможность создавать такие телефильмы, которые притягивали бы американцев к голубому экрану и завораживали настолько, что желание переключиться на конкурирующий канал было равносильно желанию включить тумблер собственного электрического стула.

Остальное представляло сведение счетов. Не было больше нужды испытывать ужасное унижение всякий раз, когда приходилось доставать пропуск на студийную автостоянку, отталкивающее покровительство стоящих у ворот работников службы безопасности, обладателей ничтожной власти, для которых святой Петр казался опустившимся дворником в загаженном мухами доме в Ист-Виллидже. Теперь у него царственный кабинет с окнами на Голливуд-Хиллз, двойная стоянка для «Порше», уменьшившего его состояние на пару сотен тысяч. За дверями его кабинета восседали секретарши – все почти красавицы, – угощавшие простых смертных кока-колой и перье, пока те несколько минут ожидали момента быть введенными в кабинет пред божественные очи создателя кинохитов. В прежние дни у него был один изношенный телефон, нередко дававший сбои при наборе номера и не отличавшийся мелодичным звонком. Теперь телефоны виднелись повсюду: на двух концах длинного кофейного стола, изготовленного из стекла толщиной в дюйм, стоящего вдоль софы, на которой свободно умещалось восемь человек, еще один – на столе из орехового дерева. Все подключены к пяти линиям, выведенным на коммутатор, находящийся у секретарши. В кабинете красовались три огромных букета азалий, находился старинный обеденный стол с восемью соответствующими стульями и еще одним телефоном, три картины Давида Хокни на тему «бассейн», исполненные маслом, и элегантная стеклоалюминиевая консоль со стереоустановкой «Сони Тринитрон», магнитофоном «Нагамичи», усилителем и тюнером Карвера и динамиками Гасса. Сценарии, бумаги, деловые контракты, ручки, карандаши и другие атрибуты конторской деятельности отсутствовали. Настоящие творцы хитов должны быть освобождены от повседневной рутинной работы, чтобы они могли сосредоточиться на великих картинах, на решениях, которые могут изменить лицо Земли или Голливуда, что в принципе одно и то же.

Сценарист со своим жизненным кредо девственницы в аду продолжал выступать. В этой игре он никогда не знал, когда угрюмый насильник в образе человека, который переделывает написанный им сценарий, набросится из засады, чтобы уничтожить его.

Ему следовало бы обратить свою речь к Иде Хирш, ответственной за состав актеров, но, как и все остальные в кабинете, выступая, он не отрывал глаз от Пита Ривкина.

– Полагаю, все мы согласны с именем «Мелисса», верно? Такая непритязательная мечтательница из Южной Калифорнии? Поэтому на роль Мелиссы нам нужна неброская, обычного, всеамериканского типа девушка, чтобы подчеркнуть Камелию, которую играет Джейн. Девушка не слишком красивая, но на которую можно положиться: что-то вроде Аллы Шиди, Моли Рингвалд… Может быть, моложе… постарше… повыше… пониже…

Пит Ривкин внутренне застонал. Сколько раз он сам играл в эту «чуть похожая на…» игру? Именно здесь вступали в работу переросшие школьники, мечтавшие делать кино. На большом экране их потуги выглядели ужасно, но и на малом – не лучше. «Кто играл ту девчонку в его фильме… помнишь, в том, где в конце в Сахаре они едят змей?»

Прямо сейчас, в это же время, когда они сидели в этом кабинете, по всему городу шли аналогичные обсуждения актеров: и среди иностранцев в арендованных бунгало в отеле «Беверли-Хиллз», обещающих достать деньги на съемку у какого-нибудь фиктивного шейха; среди ветеранов, вспоминавших времена, когда они служили у ныне покойного Ма Мэйзона; среди осужденных и попрошаек, мечтателей и сумасшедших, ковбоев и психопатов. Все они по колено увязли в обсуждении таких известных имен, как Стрейзанд и Стрип, Тейлор и Тернер, Гольдберг и Гибсон – звезд, ради которых, если бы вдруг тех объяло огнем, они не перешли бы на другую сторону улицы, чтобы помочиться на них. В этом Ривкин не сомневался.

– Не уверен насчет имени «Мелисса». Мне оно кажется несколько слабоватым.

Никто больше ничего не знал о Мелиссе.

Пит Ривкин улыбнулся, глядя, как обсуждение потекло в другом направлении. Вопрос: «Кто станет Мелиссой?» – трансформировался в вопрос: «Кем станет Мелисса?» Похоже, никого не удивило подобное смещение акцента.

Молодой парнишка из студии, которому Пит разрешил присутствовать в качестве наблюдателя, признался, что ему всегда больше нравилось имя «Дженнифер». На вид ему было лет двадцать; синие джинсы, рубаха цвета хаки, черная ленточка галстука и жакет с оттопыренными карманами, напоминающий легкий бомбардировщик. Вероятно, он был юристом или выпускником Гарвардского университета, который считал излишеством хорошо одеваться, находясь на производстве.

Пит Ривкин улыбнулся. Иногда власть была развлечением.

– Как насчет Лайзы?

И обвел взглядом комнату: кто против?

Он был генеральным секретарем политбюро, Аттилой. Хорошо. Решение принято, языки могут отдохнуть. Теперь, как должна выглядеть Лайза?

Вытянув руку, Пит нажал переключатель переговорного устройства. Секретарше было поручено записывать всех звонивших.

– Что там у тебя? – отрывисто спросил он.

Еще одно проявление власти. По этикету, во время совещания в своем кабинете он мог принимать и делать звонки. Жест указывал, что ему стало скучно, что ему необходим личный контакт, поскольку в Голливуде разговор по телефону считался гораздо более личным, нежели беседа с глазу на глаз. Поскольку он понимал, что в этих разговорах не будет ничего по-настоящему важного, а правила, в конце концов, для того и созданы, чтобы их нарушать, то просьба, адресованная секретарше, «переключить телефон на себя» означала «дай мне отдохнуть от этих задниц». В противном случае боссы телекомпаний вроде Галвина, агенты крупного калибра, такие, как Мичел Овиц (Редфорд, Хоффман, Ньюман) и Сэм Кон (Вуди Аллен, Стрип, Минелли), или посредники на все руки, как Рэй Старк, соединились бы с ним немедленно.

– Передай Фреду, я свяжусь с ним позже, – рявкнул он в трубку и бросил ее на рычаг аппарата, в то время как присутствовавшие в комнате обменялись многозначительными взглядами. Все отлично знали, кто такой Фред. Если перед тем они считали, что он на коне, то теперь знали, что Фред потихоньку сдает позиции.

– Думаю, Лайза – замечательная идея, мистер Ривкин. Естественная и одновременно возвышенная. Южнокалифорнийская и одновременно с оттенком шика, – угодливо произнес кто-то.

Но Пит Ривкин вновь не слушал. Он думал о телефонных звонках и пытался понять, почему его антенны – это тонко настроенные приборы шестого чувства, позволявшие угадывать приближение беды, – начали раскачиваться, как мачты корабля в штормовом море.

Второй раз до него пыталась дозвониться Джули Беннет. Какого черта ей нужно?

– Ты нормально питаешься?

Негр покачал головой.

– Непохоже, чтобы я голодал, доктор.

– Головокружение? Слабость?

– Словно у меня нет больше сил. Кажется, ничего не в состоянии делать.

Он выглядел задумчивым. Изнуренным. Ему было около пятидесяти. Общая картина и рассказ пациента совпадали с результатами осмотра. Глухой отзвук на простукивание в основании левого легкого и снижение доступа воздуха в пораженную область. Человек быстро худел, кашлял с кровью и всю жизнь много курил. Сомнений практически не было. Рентген почти наверняка покажет опухоль.

Роберт Фоли ощутил знакомое чувство негодования. Зачем Господь создал рак? К чему боль, болезни, ужас и отчаяние? Что хорошего в наших страданиях? Неужели всемогущий владыка не мог для нашей же «пользы» уготовить нам иные, менее жестокие испытания? Что за нелепый каприз побудил его приступить к сотворению мира? Какой фатальный порыв ветра сказался на его делах, какая слабость заставляет его жаждать наших щедро расточаемых восхвалений и нашего обожания, и если в его характере имелись недостатки, то как тогда быть с его высоко превозносимым совершенством? Подобного рода сомнения и опасения с восхитительной легкостью устранялись простым актом веры. В конце концов, как может несовершенный разум человека постичь промысел Божий? Но куда обратиться, когда вера ушла?

– Джеймс, мне хочется, чтобы ты сделал рентген грудной клетки. И я дам тебе направление на анализ крови, чтобы точно установить, что с тобой происходит.

Он надеялся, что улыбка получилась ободряющей.

Старался не выказывать раздражения. Рак дыхательных путей. В тридцати процентах случаев смерть наступает ранее, чем через пять лет. Жена без мужа. Дети без отца. Жизнь медленно уходит из тела, затем смерть.

– Что-нибудь не так, доктор?

– Не думаю, но нужно проверить. Чтобы убедиться.

В Беверли-Хиллз ему пришлось бы сказать правду, хотя подобное открытие вряд ли в интересах пациента. Там ему пришлось бы иметь дело с адвокатами, расследующими дела о небрежном лечении. Здесь, в бесплатной клинике, он мог избавить этого человека от ненужного волнения и облегчить его существование поддержкой, а позднее, когда появится боль, уколами героина и надеждой. Этот человек никогда не подаст на него в суд, потому что елейные адвокаты никогда не приблизятся к двери его конуры, которую он называет домом. Поэтому Джеймс умрет с достоинством, с душевным спокойствием и успокаивающей сознание надеждой на выздоровление, которое никогда не наступит. Никто не желает услышать, что он умрет, а те, кто наиболее яростно протестовал, утверждая, что хотят это знать, оказывались менее других способными выдержать это известие.

– Как поживают ребята, Джеймс… а Мэри? Никогда не забуду булочек, что она напекла, когда маленький Джо болел менингитом.

– Отлично, доктор Фоли. Отлично. Надеюсь, что эта штука в груди не помешает мне работать. На следующей неделе у Мэри день рождения.

– Ты работаешь на городской муниципалитет, верно? Если возьмешь бюллетень на несколько дней, его оплатят. Я могу это устроить, нет проблем.

Джеймс улыбнулся:

– Чтобы заработать на подарки, я дополнительно работаю по вечерам.

– Хорошо, не волнуйся, Джеймс. Скорее всего у тебя просто небольшая инфекция. Во всяком случае, одно хорошо – тебе незачем беспокоиться об оплате. Все будет бесплатно. Конечно, если тебе не захочется обратиться куда-нибудь к «настоящим» докторам, к примеру, на Гору Синай.

Оба рассмеялись.

– Они не станут возиться со мной. Сразу вызовут полицию, попытайся я попасть в такое место.

Роберт Фоли горько усмехнулся. Да, почти правда.

Он быстро выписал рецепты. Анализ крови. Гемоглобин для выявления анемии, характерной для хронического заболевания. Количество белых кровяных телец и свертываемость крови повышаются при развитой стадии болезни. Фронтальный и боковой рентгеновские снимки. Это самое важное. Сейчас не имело смысла проводить другие анализы, вот еще одно преимущество работы, когда не опасаешься вмешательства адвокатов. О Господи, что бы он только не отдал за САТ-сканер. Он протянул направления через стол и поднялся со стула.

– Хорошо, Джеймс, отдай эти направления сестре. Она сделает анализ крови и назначит время для рентгена. Теперь не волнуйся, обещаешь?

– Раз вы говорите, не надо – не буду, доктор. И спасибо.

Роберт Фоли опустился на стул и уставился невидящим взглядом в закрывшуюся дверь. Умирающий человек, поддерживаемый ложной надеждой.

Жизнь – это ад, но в то же время жизнь – это рай, а прежде всего жизнь – парадокс. Но превыше всего была Джейн.

Он не знал, что делать. Он любил ее, но времени для любви не было. Прежде его такое положение вещей устраивало. Лишь однажды – но это было самое страстное увлечение, какое выпадает на долю человека, – пламя страсти поглотило его полностью. Страсть сжигала и бушевала в годы отрочества, поглотила его юность, опалила огнем годы ранней зрелости. Он полностью отдался этой сумасшедшей любви, и даже сейчас она не совсем умерла в нем. Но уже близилась к концу, потому что он увидел, что его предали. Медленно, болезненно, едва-едва неукротимая страсть начала остывать, слабый голос рассудка допускал возможность сомнения, и по мере роста сомнений росло сознание того, что любовь его была невостребованной. Объект его обожания лгал ему, нашептывая нежные слова, разжигавшие огонь страсти к единению, но в то же время допуская ужаснейшие вещи, которые в итоге делали посмешище из доверия, преданности, обязанности и веры.

Пробуждение было горьким и печальным, но он взял себя в руки и принял новые обязательства служения делу, которое никогда не подведет его. Он пытался полностью забыть свою прошлую жизнь, поступил в медицинскую школу и погрузился в служение человечеству. Он преуспел на своем поприще и отдал себя бедным, нуждающимся и больным в отчаянной надежде покончить со своим прошлым. В какой-то степени это удалось, но, стараясь изо всех сил, он не мог забыть объект своей любви, которому принадлежал, который доставлял ему наслаждение, чье постоянное присутствие нависало над ним теперь, в этот момент и в каждую минуту его существования.

Способна ли Джейн противостоять такой силе? Способен ли он? Способны ли они вместе?

В ее объятиях он думал, что да. Он целовал ее, и его рассудок отключался, душа буквально взрывалась ощущением радости, но даже тогда он поворачивал назад от заветного берега. Теперь и каждую минуту после того он сожалел об этом.

Его предсказание сбылось с болезненной точностью. Волшебная палочка Ривкина превратила его Золушку в недосягаемую принцессу, и отныне он не был единственным мужчиной, которой желал ее. Согласно последней переписи населения в Америке проживало до ста двадцати пяти миллионов мужчин, и подавляющее большинство разделяло его желание. Он улыбнулся при этой мысли. Она ускользнула от него, подобно драгоценности из руки нищего, и устремилась в мир безумного материализма, в котором он едва мог дышать. Они продолжали встречаться, но встречи носили торопливый характер. Несколько минут вдвоем, вырванных из расписания, настолько уплотненного, что казалось, оно грозило взорваться, осыпав удивленный мир деловыми встречами и фотопробами, косметическими сеансами и появлениями на публике, различными приемами и деловыми совещаниями.

По воскресеньям она была свободной, но по воскресеньям, как сегодня, был занят он, принимая людей, которые не могли позволить себе в рабочее время нанести визит к врачу. Поэтому сейчас, в эту самую минуту, она, наверное, возлежит одна на вершине мира, обожающего ее, и, возможно, просто думает о нем.

Роберт Фоли, вздохнув, пожаловался белым стенам своего кабинета. Сколько еще времени будет она помнить о нем?

Скоро прозвучит звонок от многоуважаемого Уоррена, и тогда все увенчанные славой парни начнут толпиться вокруг: бледно-белого цвета поп-звезды с их напыщенным видом и вымученным хладнокровием; звезды русского балета с лукавыми искристыми глазами и выкованными из железа телами, состоящими лишь из члена и поздравлений; писатели – лауреаты премии Политцера с лицами, похожими на поношенные плащи, и самомнением размером с суммарный внешний долг стран Латинской Америки; политики типа Джерри Брауна и Джона Терни с их шармом, подобным лезвию бритвы, и ароматом закулисной власти. Там будут главы студий – любители подделывать чеки, стоящие на полусогнутых древние старики-толстосумы, идолы детей и юношей, – и все они будут обнюхивать ее, как псы течную суку.

И где тогда окажется врач из Долины с его несчастной клиникой в Ваттсе?

Роберт Фоли поднялся со своего места. Включив переговорное устройство, он спросил:

– Сестра, много еще пациентов?

– Около пятнадцати.

– Есть среди них тяжело больные?

– Особо тяжелых нет.

– Боюсь, им придется назначить другое время. У меня срочное дело. Сможете разыскать меня с помощью экстренного вызова. О'кей.

– О'кей, доктор Фоли.

То была правда. Дело, не терпящее отлагательства. Он и Джейн.

20

Джейн подняла руку к белесо-голубому небу и попыталась вспомнить, когда в последний раз она чувствовала себя такой счастливой. «Ночи», знакомство с Питом Ривкиным, устроенное Робертом, полностью перевернули ее мир, который теперь крутился, как детский волчок. Съемка сериала для всех, кроме нее, была настоящим кошмаром. Ей доставляла удовольствие работа, от которой дыбом вставали волосы, хотелось грызть ногти, казалось, не выдержат кости. Она знала, что захватывающе, удивительно хороша. Знала, что даже объективы телекамер дурели от нее. Чтобы догадаться об этом, не требовалось большого ума. Налицо были факты. Когда она появлялась в кадре, сцена оживала, как Спящая красавица от прикосновения губ принца, и когда вся съемочная бригада просматривала в конце дня отснятый материал, она наблюдала молчаливое благоговение, столь красноречиво говорившее о рождении новой звезды. Она видела это в глазах окружавших ее людей, слышала в их голосах трепет и умиление, невысказанное признание, что отныне она взошла на иную ступень, где обитали полубоги и богини. Были и другие, более ощутимые признаки происходивших с ней перемен: как, например, дом в каньоне Бенедикта, калифорнийская мечта стоимостью в два миллиона долларов, оставившая лишь мелочь от одного контракта с фирмой «Эсте Лаудер». В гараже стоял кроваво-красного цвета «Мерседес 560 SL» с поднимающимся верхом, покоритель дорог, своеобразная икона голливудской мечты, с сиденьями, покрытыми овечьими шкурами, утопающим рулем и скромной надписью «Мерседес-Бенц». Рядом с ним стоял черного цвета джип «Судзуки-Самурай» с приводом на все четыре колеса, готовый для показа белый «Мустанг» образца 1965 года и самая последняя модель, элегантно-серый «БMВ 735». Позади дома располагался пятидесятифутовый бассейн, выложенный мексиканскими изразцами, со встроенной бадьей для шампанского, отделанной мозаикой. В нем по ночам отражались звезды, вступавшие в борьбу с материальным миром. Недалеко от бассейна, ниже по каньону, располагался теннисный корт, рядом с которым имелся отдельный павильон с холодильной установкой и телемонитором, включенным в систему видеокамер, что позволяло видеть подход к электроприводным металлическим воротам, ведущим на территорию усадьбы площадью в три акра.

Внутри дома мечта продолжалась: кухня – в стиле футуризма с полом из каррарского мрамора, три холодильника, шкафы для посуды, комплект кухонных аппаратов «Джейн Эйр» и посудомоечная машина. Там был встроенный телевизор фирмы «Сони» с видеоплейером для воспроизведения видеорецептов или просмотра мыльных опер во время работы на кухне, кофеварка «Круппа» и множество привлекательных элегантных приспособлений фирмы «Браун», привезенных от Буллока из Беверли-центра, а также компактор, который перерабатывал отходы.

Дом был оборудован компьютеризованной системой охранной сигнализации (с кодовыми словами «Звезда-90») с кнопками тревоги, расположенными в стратегических зонах, системой динамиков, управляемых с центрального пульта и позволяющих слушать музыку в любой комнате; тренировочным залом с батутом, зеркальными стенами, гидравлическими тренажерами, велоэргометрами с приборами, позволяющими контролировать работу сердечно-сосудистой системы. Рядом с бассейном располагалась баня с парилкой, сауной, массажной комнатой и мраморным массажным пьедесталом, множеством разнообразных душей. Бильярдная была отделена от съемочной комнаты, и информационная комната примыкала к библиотеке. Королевских размеров спальня могла бы решить жилищные проблемы дюжины семей среднего достатка, а туалеты были такого размера, что в обычных домах могли бы сгодиться для жилых комнат. Коричневые, оранжевые и желтые оттенки переходили один в другой, создавая мягкие для глаза цветовые гаммы, и повсюду окна из цветного стекла открывали радующий взгляд замечательный вид на каньон.

Джейн улыбнулась сама себе, когда, лежа на топчане, позволила счастью вырваться удовлетворенным вздохом из самых глубин ее души. То был вздох чистейшего удовлетворения – такого, какое она испытывала в противовес глубочайшей печали, самому сильному разочарованию. Нет сомнения, пережила она более чем достаточно, но к чему портить прекрасное мгновение воспоминаниями о пережитом. Она старалась полнее ощутить и запечатлеть в памяти всю гамму испытываемых ею чувств. Нельзя упускать дни, подобные этому.

В ноздри ударял благородный запах красного дерева, крепко запавший в душу с детства, с каникул, проведенных в Ибисе на юге Франции, который смешивался с сухими полуденными ароматами каньона. Джейн испытывала настоящее блаженство, от ощущений слишком божественных, чтобы выразить их словами, когда обжигающее солнце касалось ее тела, лаская обнаженные груди, о которых мечтала вся Америка, переливаясь на мелких капельках пота, выступавших на животе. Ястребы, лениво паря в вышине в легком бризе, высматривали добычу на дне и среди стен каньона, над головой белка подозрительно кралась по ветке акации, беспокойная синица наскакивала на нее с разных сторон. Защищала гнездо? Что ж, Джейн могла это понять. Наконец у нее тоже было гнездо, которое она будет защищать.

В пятидесяти футах от нее молодой человек из фирмы «Вилшир мейнтенэнс» чистил и без того безупречный бассейн. Стоит ли сказать ему, что она уронила в воду пластмассовый стакан? Нет, пусть это будет его испытанием на тщательность работы, найдет он его или нет. Как замечательно абсолютно ничего не делать, когда кто-то другой работает, если можно назвать работой чистку абсолютно чистого бассейна на тридцатипятиградусной жаре. Позднее появятся садовники и час или два будут перебирать листья, поливая кусты азалий и фикусы, до которых не достает двадцатичетырехточечная оросительная система «Радуга», оснащенная компьютером. Наверное, ей следует заставить себя пошевелиться, чтобы прикрыть наготу, но черт с ней. Ведь это же ее владения. Она здесь королева.

Сладко потянувшись, Джейн села и снова вздохнула от удовольствия. Бассейн был врезан в склон холма ниже дома, и перед ней открывалась панорама видневшегося вдали моря. Не торопясь, она подошла к перилам, ограждавшим семидесятифутовую террасу, и окинула взглядом каньон. Справа и сверху до нее доносился музыкальный шелест листьев деревьев. Их посадил сосед Дон Хенли со своими друзьями. Ниже раскинулось имение Анн-Маргарет, занимавшее восемьдесят акров девственной территории каньона, ниже холма расположился Египетский дом Шер, построенный на деньги, полученные от кабаре в Лас-Вегасе, который она делила с молодым Джоном Доненом, в настоящий момент выставленный на аукцион за четыре миллиона долларов. Где-то дальше – где именно, Джейн не могла представить – находился пользовавшийся дурной славой дом, принадлежавший сыну Дорис Дейс. Роман Полански снял его для своей беременной жены Шарон Тейт. И в один ужасный день их посетила «семья» Мензона.

Она закрыла глаза, ослепленная дикой красотой каньона. Джейн чувствовала себя так, словно родилась заново, выросла заново под солнцем Беверли-Хиллз. Боже, она любила это место, любила все вокруг, даже желто-оранжевую мглу, облизывавшую город, словно ребенок леденец. Дом Джейн располагался выше верхней границы смога, висевшего в нескольких сотнях футов ниже шоссе Малхолленд-драйв. Несмотря на это, в насыщенном озоном воздухе ощущалось его едкое присутствие, напоминающее о реальности, – необузданная красота каньона могла не только радовать глаз, но и причинять вред. Джейн нравилась и эта таящаяся в каньоне опасность. Она чувствовала ее в жгучем зное ветров, веющих из пустыни Санта-Ана, которые словно насмехались над ее душевным спокойствием. Ветра несли с собой мобилизующий силы привкус отдаленной угрозы, которая, казалось, пропитывала зеленые склоны холмов притягательной энергией страха. Хаотичное расположение и кричаще-тревожная красота высохших, напоминающих скелеты деревьев будили в воображении картины адовой смерти и разрушения. По ночам с холмов в поисках добычи спускались койоты и тревожили собак, темные духи из глубины Долины и ночные грабители из городских трущоб выползали на автомагистрали в поисках жертв. В зимнее время дожди размывали склоны гор, и на продуваемые ветрами дороги обрушивались оползни, погребая под собой автомашины, засыпая бассейны и райский пейзаж грязью.

И однажды – день этот придет – земля разверзнется, и грянет величайшая катастрофа, о которой калифорнийцы не хотят и думать. Тогда дома провалятся под землю, газовые скважины взорвутся, автомагистрали превратятся в подлинный ад, от которого они и сейчас порой мало чем отличаются, в то время как пламя и клубы серного дыма опрокинут картины будущего в дымящиеся пучины Сан-Андреаса. Остальная часть Америки будет стучать зубами от страха и делать вид, что сочувствует, когда карающий меч Господень поразит Гоморру, которой всего было отпущено в изобилии. Но никто не будет скорбеть о Лос-Анджелесе. Об этом позаботится зависть.

Да, здесь обитали боль, страх, ненависть и утраченная невинность, но Джейн это нравилось. Здесь обитала боль, потому что имелось множество возможностей; обитало поражение, потому что были успехи и надежды на успех; жила ненависть, потому что существовало много любви. Здесь, в Калифорнии, царили движение и оптимизм, существование и становление в этом чудесном месте, где забота не считалась наивностью, слезы не были признаком слабости, желание изменить свое социальное положение, свой статус-кво, не расценивалось как подрывное. Порой было трудно представить, что родина, которую она оставила позади, находилась на той же планете.

Джейн двинулась обратно к топчану, кафельные плитки, нагретые солнцем, жгли ноги. Как здорово ничего не делать, когда ничего не нужно делать. Воскресенья были единственными выходными днями, и Пит Ривкин полагал, что их нужно использовать исключительно для восстановления подсевших за неделю батарей. Поэтому она улеглась ничком на топчан, в зовущую мягкость, и уткнулась носом в сладко пахнущие полотенца, прислушиваясь к мягким звукам группы «Генезиз», доносившимся из дома. Ленч был превосходным: жареная, с корочкой, меч-рыба, хрустящий зеленый салат под настоящей французской «шубой», а не под взбитой суспензией, выдаваемой в этой части мира за натуральный продукт. И две баночки пива «Корона». Все приготовленное поваром теперь взывало ко сну из глубин того живота, прикорнуть на котором мечтала бы Америка.

Ее душа была преисполнена мира и спокойствия, сходного с описанным Доном Хенли в «Орлиной песне». Не хватало лишь одного – мужчины, которого она любила.

При мысли о нем Джейн сладко потянулась. Роберт Фоли и его сильное тело. Серебряные нити в непокорных волосах. Невинные губы. Загадочное прошлое. Удары сердца учащались сообразно ритму ее мыслей, она выгнула поясницу, чтобы мягкая поверхность топчана коснулась места, жаждавшего прикосновения.

Джейн бросилась вниз без парашюта с высоты в миллион футов, и он был ее счастливым приземлением. Он спас ее от унижения, бедности, разрушения, явился начальным импульсом необыкновенного успеха. Однако чувства, которые она испытывала по отношению к нему, не имели со всем этим ничего общего. С самого первого момента, едва она очнулась в той старинной клинике посредине неизвестности, в ней зародилось электризующее ощущение, вспыхнувшее, когда его предполагаемо профессиональные пальцы прикоснулись к ней, пробудив сознание того, что она приближается к краю нового душевного состояния. Она боролась с этим состоянием, решив покончить с прежней Джейн, и хотя в какой-то степени ей это удалось, тем не менее новое чувство не исчезало. Ей некуда было идти, и он оставил ее в своем доме. В его симпатичном лице она улавливала напряженность и некую нерешительность, отсутствовавшую в момент, когда он предложил ей остаться у себя. В этом городе, где укоренился порок, сам ход развития событий давал основания подозревать его во всех смертных грехах, и ее новое, полное подозрений сознание рассматривало разнообразные варианты. Сердце ее уже уступило, но все оказалось совершенно иначе. Таинственная, сладкая развязка не наступала, и по мере того, как проходили дни, Джейн начала задавать себе вопрос: «А почему, черт подери, нет?» – и затем сама стала хотеть того, чего сперва опасалась.

Постепенно новое состояние начало овладевать ею. Вот тот, кто ей нужен, – глубокий человек, не эгоист, имеющий цель в жизни и обладающий непреклонной волей для ее достижения. Фоли не то, что Билли Бингэм – мальчишка, обуреваемый взрослыми мечтами о власти и мести. Его характер сформировался и сложился, жизнь его была посвящена цели столь высокой, что нужно вставать со стула при одном ее упоминании. И она должна соперничать с этой целью. Словно существовала некая иная женщина-соперница, прекрасное создание, стоявшее выше всякой критики и упрека. Он посеял в сердце Джейн семена экзотического цветка, именуемого ревностью, сладкий запах которого добавлял нечто пикантное в дилемму, именуемую любовью.

Однако события развивались чересчур быстро, а их взаимоотношения продвигались вперед слишком медленно. После переломной встречи с Питом Ривкином жизнь Джейн почти перестала принадлежать ей. По его указанию вокруг нее возникло волшебное облако, и всеми неизвестными ей доселе деталями новой ее жизни стал заниматься созданный им огромный людской механизм. Вложения, страховки, дом в Бенедикт Каньоне (игрушка одного промышленника из Германии, уставшего от своего «голливудского периода»), машины, инструкторы театрального мастерства, зеленая карта и многое другое – все появилось практически в одночасье. Платиновые кредитные карточки Амекса, золотые – Висас, конверты со стодолларовыми банкнотами возникли одновременно с армией художников-визажистов и парикмахеров, массажисток, шоферов, служанок и маникюрщиц, которые обступали ее в невообразимо ранние утренние часы, когда весь мир безмятежно спал. Днем шла тяжелая, изматывающая работа на съемках «Ночей», от которой ныла спина, а по ночам она пыталась заснуть, преодолевая возбуждение дня и мечты о расстилающемся перед ней мире.

Конечно же, она переехала от Роберта в Беверли-Хиллз, в отель «Ханада». Иногда они встречались: за сандвичами в студийной столовой, за обедами, после напряженных съемочных дней и перед ранними отходами ко сну, так как только ранний сон давал силы подниматься на рассвете, однако разлука и невероятный успех Джейн углубляли разделявшую их дистанцию. Это выводило ее из себя здесь, в Долине, потому что она знала, что он желал ее. Тысячу раз видела она это желание, сквозившее в его жестах, в огне бушующей страсти, таившемся в глубине страждущих глаз. И она желала его – Боже, как она хотела его – в Сан-Фернандо, когда ночная духота опускалась на нее, превращая ее одинокое ложе в поле битвы с безмолвным желанием, сминая простыни и пропитывая потом рубаху. Она молила темноту открыть тихонько дверь и впустить к ней ее возлюбленного.

Единственный, похожий на землетрясение поцелуй, и больше ничего. Он оторвал себя от нее, словно совершил преступление – преступное деяние, которого избегал, но которого желал больше, чем самой жизни. Что за сила сковывала его страсть? Какая сила останавливала его руку и не давала ему поступать по велению сердца? Он хотел обладать ею, но не любил, а она находилась здесь, ждущая, взывающая о любви. Каждый совместный день они прожили словно муж и жена – по выходным ходили за покупками в магазин Ральфа, ели халву у Фрэнка, читали книги, сидя в комнате порознь, но удивительно вместе, по выходным загорали на берегу маленького бассейна. Было столько возможностей, столько шансов для интимного сближения, но облака загораживали солнце страсти, и в моменты, когда все шло «как надо», вмешивалась непонятная сила и все портила.

Джейн никак не могла понять, в чем же дело; она подозревала, что тому имелась причина, коренившаяся в его прошлом, которое он не станет обсуждать с ней. Он не все время был врачом. Он стал им позднее. Это все, что она знала. А чем он занимался до этого? Кто, если такое было, любил его? Кого, если такая была, любил он? Для нее это оставалось загадкой. Согласно взаимной договоренности ни один из них не старался проникнуть в глубь прошлого другого.

Джейн предоставила мыслям течь самим по себе. Роберт Фоли. Сладкая мечта полуденного каньона.

Загорелая грудь ее дышала все ровнее. Она лениво облизнула губы и закрыла глаза; затем, застыв на несколько секунд на подкидной доске трамплина, она взлетела вверх и начала погружаться в распахнувшуюся навстречу глубину сна.

Никто не отвечал на звонок у ворот.

Роберт Фоли не был настроен ждать. Он бросил машину на обочине дороги и перемахнул через тяжелые железные ворота.

Входная дверь в дом была не заперта, теплый бриз с каньона шелестел глянцевыми листьями фикусов, стоявших в выложенном мексиканским кафелем холле, ласкал лилии, высаженные в массивных дубовых кадках, разгуливал между пальмами, охранявшими вход в студию.

– Джейн?

Там ее не было.

Он обошел несколько комнат, негромко выкрикивая ее имя. Комнаты отвечали ему тишиной. Пока они не были ее комнатами. Она не успела передать этому восхитительному дому отпечаток собственной индивидуальности.

Он вышел наружу, к бассейну, к павильону. Никого.

Затем он увидел ее лежащей на самом краю террасы, на фоне затянутого дымкой каньона.

Роберт Фоли ускорил шаги, заколотившееся в груди сердце опережало ноги.

Он остановился около нее, лицо его выразило необоримое желание при виде этой девушки, которая вырвала его из мрачного подземелья прошлой жизни. Она спала; длинная загорелая рука прикрывала глаза от безжалостного солнца. Под рукой на волосах блестели капельки пота. Прекрасные обнаженные груди гордо вздымались к чистому голубому небу, взывая к самому естеству Роберта.

– Джейн!

Голос прозвучал тихо, без намерения прервать ее сладкий сон, а с целью наполнить звуком зрительную симфонию.

Затем он опустился подле нее на колени и коснулся губами ее губ, язык его нежно слизнул капельки пота, выступившие на верхней губе.

Ветер пустыни овевал любовников.

Джейн медленно пошевелила рукой, приветствуя ветер. Томно потянувшись, вытянула руку вверх, покрутила ею, чтобы прочувствовать мягкий поцелуй, принесенный из пустыни Санта-Ана. Она улыбалась, глядя ему в лицо: сейчас боль исчезла из его глаз, все лицо купалось в безмятежности любви, которой она никогда прежде не видела. Скоро настанет очередь слов, но не сейчас, пока еще рано.

Ее ноги лежали поперек его, изящные загорелые контуры резко контрастировали с его бледной кожей. Роберт – человек, у которого нет времени для поклонения солнцу; человек, озабоченный проблемами человечества, наконец-то полюбил ее.

Она была полна им, восхитительно, необыкновенно полна им, и исторгавшиеся из глубин ее души крики в момент наивысшего апофеоза страсти эхом все еще звучали внутри. Она даже не мечтала, что могучая дамба может рухнуть. Очень долго и очень многое скрывалось за ней, но понемногу кирпичи дамбы рассыпались в пыль, бетон дал трещину, и могучий поток желания обрел свободу и выплеснулся в самую сердцевину ее сущности. И вот теперь этот поток находился в ней, как и Роберт, соединенные радостью первых мгновений после первого акта любви.

Указательным пальцем она неторопливо провела по его раскрытым губам, замедлив движение в уголках губ, как бы изучая тело, принадлежащее отныне ей. Ее губы беззвучно произнесли: «Я люблю тебя».

Он уткнулся в нее носом, усталая голова покоилась на ее груди, наслаждаясь тонкой пленочкой влаги и теплом, исходившим от тела, – признаком подлинной страсти. Она была вокруг него повсюду. Девушка, которую он обожал. Создание немыслимой красоты, которое раскрепостило его сознание и избавило от пут, привязывавших его к серой, лишенной радости наслаждения жизни. Несомненно, он пал с высокого трона совершенства. Теперь наконец-то он был простым смертным: алчущим, страждущим, чувственным человеком. Он пробормотал, прижавшись к упругой, зовущей коже:

– Я люблю тебя, Джейн. Я так сильно люблю тебя.

Обхватив его за шею рукой, она привлекла его к себе. Ближе, еще ближе, прижимая его к телу, о котором мечтала вся Америка, с отчаянным желанием спрятать его внутри себя, где он мог бы стать ею, а она – им. В этом единении, в этом слиянии был предел ее мечтаний, и все толчки, извивания и прикосновения танца любви были не чем иным, как попыткой достичь этой невозможной цели. Словно заключенный в кокон ее телом, он участливо двигался внутри ее, и, не веря узам рук, Джейн, словно изголодавшись, обхватила его и ногами. Призывно притягивая, обвиваясь вокруг и не желая отпускать от себя. Находясь глубоко внутри, он преисполнился благодарности за проявленную ею страсть, окрутившую его.

Она наклонилась, поцеловала его мокрые волосы, орошенные потом страсти, и, крепко сомкнув руки вокруг его сильной шеи, подалась вперед, обхватив его плоть своими мягкими шелковистыми стенками.

– Да. Да, Роберт, – низко и чуть хрипловато произнес ее голос в преддверии возвращающегося урагана страсти.

Его тело ответило ей. Сначала робко, затем, отбрасывая нерешительность, оно обрело, казалось, растраченную силу и вновь решительно рванулось к цели.

Его губы нащупали отвердевшие от желания соски, призывно устремленные ему в лицо, и жадно, требовательно, припали к ним. Нежность вела бой с неукротимым желанием. Два тела сливались в одно, а затем вновь отдалялись в отчаянном желании равновесия, которым ни один не мог овладеть. Они пытались насытить один другого, утолить голод, который никогда не исчезнет, а теплый ветер нежно ласкал их своим прикосновением.

Теперь он заключил ее в объятия. Сильные взволнованные руки подсунулись под нее и, крепко впившись в сильные мускулы и нежную кожу ягодиц, мощно привлекли к себе, одновременно проталкиваясь в ее недра и погружаясь еще дальше в глубины восторга.

Джейн застонала от радостного ощущения и раздвинула ноги, приветствуя его проникновение. Он находился поверх нее – его руки сжимали ее груди, его живот был плотно прижат к ее животу, глаза сияли.

Лежа на спине, она закинула руки на голову, словно признавая его превосходство. Над нею, глубоко внутри, со всех сторон – повсюду тот мужчина, которого она любила, которого, как драгоценный дар, принимало ее тело. Он может делать с ней все что угодно, самозабвенно наслаждаться ею.

Он прочитал все это в ее глазах – требование быть напористым – и сделал первое движение, приглашая ее. Длинным и мощным движением он вошел в глубь нее, проник глубоко и яростно, ритм его движений возрастал, сотрясая все ее тело, доставая почти до самого сердца. Глубже и глубже, яростнее и мощнее он буравил ее, наблюдая на лице гримасу сладостной боли, появлявшуюся всякий раз, когда мощные толчки потрясали тело. На своих ягодицах он ощущал ее пальцы, которые призывно притягивали его, требуя продолжать; по мере того, как он все более страстно овладевал ею, у него на губах возникали странные чужие слова похоти и агрессивности, насмехавшиеся над любовью, переполнявшей сердце и сознание. Она кивнула, подбадривая его.

Все правильно. Делай это со мной. Мне нравится. Я люблю это так же, как люблю тебя. Погрузись в блаженство, растворить и затеряйся во мне.

Его пальцы безжалостно впились в отвердевшие, как камень, соски, а тело возобновило яростную атаку, пока не осталось ничего, кроме сумасшедшего ритма танца и бешеного стука сердца. Руки опять оказались под ней, ногти глубоко впились в плоть ягодиц, то же сделала она. Кровь и ссадины – отличительные знаки страстных поклонников любви.

Подобно звездам, которым уготовано столкнуться, они устремились навстречу друг другу, проносясь мимо планет, невольных свидетелей взаимопоглощения, которому предстояло свершиться. Перед этим он застыл в предвкушении волшебного момента, стараясь успокоить свои чувства, чтобы полнее ощутить высшее наслаждение, но теперь дьявольский союз требовал продолжения головокружительного полета вперед, в хаос таинственного.

Его губы раскрылись в широкой улыбке радости, он выкрикнул ее имя, она выкрикнула его; их дикие голоса слились воедино, приветствуя столкновение слов. Вдали, в бризе каньона, порожденном всезнающим ветром Санта-Аны, исторгнутый ими крик звучал как единая песнь.

* * *

Под столом, накрытым белоснежной скатертью, Роберт Фоли взял Джейн за руку. Обычно посетители благотворительных вечеров, страдающие обострением социальных амбиций, на интеллектуальном показателе которых установлен знак ограничения скорости, вызывали у него аллергическую сыпь, а сам бал, проводившийся в смокингах в банкетном зале на Сенчюри-плаза, грозил нервным срывом. Но в этот раз он находился здесь с Джейн, а Джейн была с ним.

– Что тебе это напоминает? – прошептал он ей на ухо. – Пиршество барракуд? «Похитителей трупов»?

Джейн рассмеялась. Действительно, происходившее соответствовало эпитетам, данным Робертом. Лос-анджелесские «генеральши» демонстрировали силу, и зрелище было не из приятных. Сейчас они сидели за столами, выставляя напоказ семейные драгоценности, результаты пластических операций, проведенных доктором Фрэнком Крамером или доктором Джоном Вильямсом, или же очередных мужей. Между тем их глаза непрерывно контролировали ситуацию. Кто с ними? Кто против? Кто счастлив от пребывания в их тени, а кто откровенно уклоняется от подобной чести? В зале находилось примерно около сотни столов, по восемь– двенадцать человек за каждым; билет участника стоил двести пятьдесят долларов, так что этот бал, известный под названием «Глазной бал», должен был принести около двухсот тысяч долларов.

– Тут и думать нечего, что вся эта суета – показуха, до твоей клиники им и дела нет.

Джейн сжала под столом его руку и рассмеялась довольным смехом: она любила его, любила свою жизнь, любила всех и каждого в этом мире.

Теперь они были вместе. Прошлое, сковывавшее Роберта Фоли, больше его не держало. Возвращенный в мир, перерожденный пламенем любви, он спешил наверстать упущенное время. Днем Джейн снималась в «Ночах», а по ночам отдавала себя во власть его тела и диких проявлений любви. Новый образ жизни и страсть наложили отпечаток на весь ее облик, и теперь трепещущая, вырвавшаяся на свободу чувственность, создав убийственный союз с красотой, сводила с ума всю страну. Сериал оказался чудом. Цены на рекламу в сериале подскочили до семисот тысяч долларов за каждую тридцатисекундную вставку (на триста тысяч превысив ставку в программе Косби-шоу), принося Эй-би-эс лакомый кусочек – доход в восемь с половиной миллионов долларов и свыше четырех миллионов чистой прибыли. Успех был грандиозным, у всех любителей славы и денег, находившихся в зале, шеи крутились как резиновые, так стремились они разглядеть новую звезду, открытую Питом Ривкином.

– Трудно понять, почему эти толстосумы не могут просто сесть и выписать чек, не устраивая всей этой чертовой шумихи. – «Возмущение» Роберта Фоли было притворным.

Пит Ривкин подался в его сторону через стол.

– Характерно для тебя, абсолютно характерно. Никакой утонченности. Совершенно никакой терпимости к дерьму, к которому мы все так пристрастились. Неужели ты не понимаешь? То, что происходит, делается вовсе не для благотворительности. Благотворительность – лишь предлог для торжества. Понимаешь, величайшее благо благотворительного вечера в коллективной ответственности. Любая из этих мегадолларовых леди походя могла бы потратить жертвуемую сумму на себя. Но какой прок, если этого никто не заметит и не оценит? Или если свидетелями будут лишь несчастные страдальцы, лишенные будущего? А вдруг все будут насмехаться над качеством блюд, или над цветами, или над развлечениями?

Драматическим жестом он провел пальцем по горлу.

– Общественная смерть. Видишь ли, этот город совершенно не похож на города Восточного побережья, где социальная структура покоится на бетонном фундаменте. Если там Фиппси дает званый вечер в Палм-Бич или Ван Аленс в Ньюпорте, то они могут подать к столу хоть холодную кошку с капустой и танцем в придачу, тем не менее все гости в один голос заявят: «Как умно», «Как восхитительно». Но здесь социальная самоуверенность – вещь опасная. Здесь ты хороша лишь настолько, насколько хорош твой последний муж, а он хорош настолько, насколько хорош его последний фильм или телесериал. Несомненно, можно уменьшить риск катастрофы, если заполучить для обслуживания вечера мать Панки Брюстера, «Матушку Луну», Чейзенс или компанию «Канди Спеллинг», но если вы хотите играть наверняка, то лучше всего застраховаться или организовать благотворительный вечер.

– Мне кажется, что вы слишком циничны, – сказала Джейн. – Я думаю, что вечер замечателен. Посмотрите на эти белые гардении. На вечерах в Лондоне были поблекшие декорации, полуостывшая еда.

Джейн вздохнула от счастья. Даже розовый бал в Гросвенор-хаус с его клейким цыпленком по-киевски, жутким Бомби-сюрпризом, с сияющими лицами публики из общегородской школы показался бы ей раем, если бы Роберт держал ее руку.

Пит Ривкин вопросительно повернулся в ее сторону. У него не было иллюзий по поводу того, кто превратил его в сегодняшнего колосса.

– Очень приятно слышать такие слова, дорогая, и этот город велик во многих проявлениях, но к концу дня в Калифорнии исчезают классовые различия. Несколько приятных, маленьких, может быть, немного староватых леди в Пасадене, может быть, миссис Чандлер и Дохайнис, но в основном город сходит с ума от денег, славы и прежде всего от власти.

– Не знал, что попутно ты занимаешься социальной антропологией.

Роберт изучал содержимое своего бокала.

– Согласно моей теории это грех, но не грех сокрытия доходов от налогообложения. Чтобы их лица искусственно разглаживали, избавляли от морщин, эти люди счастливы выбросить семьсот пятьдесят долларов на галогенные фото, сохраняющиеся лишь месяц, но они не находят себе места и поэтому участвуют в таких благотворительных акциях. Некоторые из этих ребят, перенесших пластические операции, тратят больше других. Я вижу Гери Терсона и Стефена Генендера, у каждого свой стол.

– Ты, Роберт, наверняка должен знать о грехе все.

Пит Ривкин застенчиво посмотрел на своего друга.

– Иногда мне кажется, что это ты изобрел его. Но, возможно, ты прав. Известно ли тебе такое: чтобы стать постоянным членом «Хилкрест кантри клуба», необходимо представить подтверждение, что по крайней мере пять процентов дохода тобою ежегодно жертвуется на благотворительные нужды? В Палм-Бич невозможно стать членом этого клуба, если не пожертвуешь минимум миллион долларов.

– Невероятно, – сказала Джейн. – В Англии слово «благотворительность» воспринимается как нечто почти неприличное. Пожертвовать бутылку ликера на деревенский праздник – еще куда ни шло; может быть, небольшую сумму на нуждающихся граждан во имя соблюдения принципа – «вот вам в честь Господа нашего» – или что-нибудь для животных, но ничего подобного в таких масштабах, как здесь. Мне кажется, каждый здесь ощущает такую потребность; у нас богатое государство, обеспечивающее нуждающихся граждан; индивидууму не о чем заботиться, поэтому жертвователи испытывают чувство превосходства.

Пит кивнул:

– В определенной степени здесь отражены мотивы состязательности. Вы не столь греховны, как мы. Одному Богу известно, почему это так. И по сравнению с другими, живущими в этом городе, вы не столь уж богаты. Здесь вам не встретить членов Калифорнийского или Лос-Анджелесского кантри– клубов. Здесь представлена публика из теннисных клубов Хилкрест и Беверли-Хиллз. – Он хитро усмехнулся, оглядывая комнату.

«Это еще и солидного возраста толпа», – подумала Джейн. Значительные фигуры в кинобизнесе, множество известных актеров, преуспевающие агенты-посредники; велеречивые парни, такие, как Нейл Даймонд и Барри Манилоу, и множество народу из «сферы обслуживания»: медики, зубные врачи, представители прессы, дизайнеры помещений. Это те люди, о которых писала Джеки Коллинз: «Богатое поколение стариков, которые сидят на различных диетах, выражают оживление и заинтересованность искусственно подтянутыми глазами, специальными курсами лечения от полноты и пластическими операциями по изменению формы носа, разум которых подогрет сухим мартини; их психика возбуждена, успокоена или стимулирована препаратами, а тела подвергнуты разного рода иммунологическим и многим другим диетам сомнительного характера, а также нескончаемому потоку витаминов и специальных дезодорантов, придающих свежесть запаху изо рта».

Все это происходило здесь, за миллион миль от Мелроуза и Ла-Бреа, хотя большинство из собравшихся могли самостоятельно найти дорогу до деловой части города или заведения Томми Танга, и на расстоянии многих световых лет от молодежных клубов, где бурлил и блистал молодой Лос-Анджелес. Здесь собралась категория лиц, посещавших Чейзенс-бистро Гарден-Джимми, тех, кто носит платья от Амена, небольшие «шедевры» от Скаази и Унгадо. Им удаляли угри Джорджетта Клингер и Иоланта Видуч, делала массаж Белла Крупер, делали модные прически Элизабет Арден и Эмиль Рилей. Их сумочки были от Гермеса, Гуччи и Джорджио, пистолеты от Бижана, а простыни от Пратези.

Цель жизни у этих женщин была одна: сохранить шестой размер. Это означало одно – диету, но отнюдь не то, что нужно просто купить популярную книгу по диетическому питанию, которая возглавляла список бестселлеров, публиковавшийся газетой «Нью-Йорк таймс». Нет, что вы! Вместо этого подразумевались длительные консультации с Германом Лии и еще более продолжительные и более дорогостоящие с эндокринологами, которые, можно с уверенностью сказать, ни за что не раскроют основной причины, по которой люди приобретают лишний вес, – слишком обильное питание и недостаток физической работы или движений. Подразумевались также экскурсии в оздоровительные центры, наподобие Палм-Эйр и Бонавантюр во Флориде или Гринхаус в Техасе, где за неделю можно весело потратить три тысячи долларов на покупку чужой силы воли, например экстрасенса. Нельзя сказать, что необходимые, как хлеб, ежедневные упражнения полностью игнорировались; было куда сходить, например в центры Вальтера Розена или Роберта Карнейро, удаленные на расстояние в несколько галактик от «Боди экспресса», которому отдавало предпочтение новое поколение.

Мораль этих людей определялась золотым тельцом, сознание формировалось случайно, а дети воспитывались кем угодно, но не ими.

– Кто все эти люди? – спросила Джейн, повернувшись к Питу Ривкину.

Пит Ривкин рассмеялся. Он видел производимый ею эффект. Это был ее первый выход в свет, и он тщательно выбрал для этого подходящий бал. Джейн предстала перед «старым» Голливудом – студиями, наиболее солидными агентствами. Большинство «сегодняшних» кинокомпаний также имели свои столы. Она хотела узнать, кто эти люди. Но они все знали, кто она. Само по себе это являлось мерой феноменального успеха Пита Ривкина по созданию звезд.

– Что ж, посмотрим, начну, пожалуй, с тяжелой артиллерии. Справа. Вон та дама – Фрэн Старк, жена Рея Старка. Она может создать или уничтожить твой социальный статус в городе. Позади нее сидит миссис Джонни Джоанна Карсон, более влиятельная, чем когда-либо, после последнего развода. Если ты будешь тратить свои деньги со вкусом, то не окажешься по другую сторону баррикад. Симпатичная дама – Виктория Мак-Маон, жена Эда. Та, что с украшениями, – Марианна Роджерс. Леди Кенни. Сегодня обе достаточно популярны. Конечно, то не двор святого Джеймса, но что есть, то есть.

По всему залу блистали огни фотовспышек. Кого снимать на благотворительном балу в Сенчюри-Сити? Такие бессмертные личности, как Чарлтон Хестон, Грегори Пек, Кирк Дуглас, были, очевидно, беспроигрышной темой. Или, допустим, серые возвышенности на ландшафте общественной жизни, как, например, Гайманс, владевший компанией «Джорджио», или обладательница древнего имени, известная скандальным поведением графиня Коэн – эти фигуры были более романтичными, но все же сероватыми. Трудно было найти восхитительную комбинацию новизны и славы. С точки зрения изголодавшихся фотографов эти качества великолепно совмещались в Джейн.

Джордж Кристи в этом общественном гадюшнике покровительствовал новому фотографу из журнала «Голливуд репортер». Как судачили между собой ветераны-журналисты, на свете не было такой информации, которую Кристи не смог бы разузнать.

– Отлично, приветствую тебя, Пит. Прими мои поздравления! Крупнейший успех, не так ли? А вот и его причина. Честное слово. Самые лучшие из моих клише недостаточны. Вы так прекрасны.

Он протянул руку Джейн со светской самоуверенностью. Его колонки в разделе «Новый ракурс» в «Репортере» и «Состояние моды» в «Интервью» считались последним словом о Голливуде.

– Не скажу, что я любитель смотреть телепрограммы, но, знаете, я не отходил от телевизора последнюю неделю. Просто обязан был видеть то, о чем сейчас говорит каждый. И теперь я понимаю. Хорошо, хорошо, хорошо, разве не чудесно?

Джордж Кристи оптимистически уставился на тот же старый мир сквозь свои толстые розовые очки, невосприимчивый к заразному синдрому «дежа вю», абсолютно уверенный, что все прекрасно и удивительно и все творения великие.

Он повернулся к фотографу:

– Сделай полдюжины хороших снимков мисс Каммин. Тебе остается лишь направить на нее камеру и нажать спуск. Даже я не сумел бы плохо ее сфотографировать.

Наметанный глаз Кристи просканировал стол, выбирая соответствующий ракурс, новое лицо в городе, отыскивая мелодично звучащую связь и интересный персонаж. Вокруг Ривкина постоянно что-то случалось, как, например, «случилась» Джейн Каммин.

Роберт Фоли заерзал в кресле. Его пронзительные и умные глаза, необычно привлекательный вид демонстрировали безразличие к очарованию и влиянию Кристи. Он мгновенно понял, что Кристи решил сосредоточить свое внимание на нем.

Джордж Кристи обошел вокруг стола.

– Я считал, что знаю всех твоих друзей, Пит. Приветствую, вас, дамы. Женэ, Джильда, Ричард, Паула.

Излучая радость, он кивал каждому в отдельности.

– О, одну минуточку, я вижу незнакомое лицо.

Он протянул руку, которую невозможно не пожать, Роберту Фоли.

– Джордж Кристи, – представился он.

– О, Джордж, – сказал Пит Ривкин, – это мой большой друг, доктор Роберт Фоли. Роберт владеет бесплатной клиникой в Ваттсе и сегодня собирает средства на благотворительные нужды. Он мой гость номер один. Это он рекомендовал мне просмотреть Джейн на роль в «Ночах», а все остальное, как говорится, уже история.

– О, надо же! Как интересно! Разве не удивительно? Вы давно знакомы друг с другом?

Джордж Кристи взялся за дело. Никто не умел извлекать секреты с такой быстротой и так безболезненно.

Посредине полудопроса Роберт Фоли почувствовал, что с него хватит. Оркестр заиграл новую мелодию, и явно приближался приступ клаустрофобии. Самый подходящий момент отвлечь Джейн.

– Послушай, Пит. Давай один доводи до конца этот пресс-релиз, ладно?

Он протянул Джейн руку, и она с благодарностью поднялась с места, принимая ее.

Через несколько секунд, окруженные ковбоями и Клеопатрами, Патонами и полицейскими, убийцами и Моисеями, они оказались в одиночестве посреди переполненной танцевальной площадки. Роберт посмотрел на нее и улыбнулся:

– Ну, что ты скажешь об американской мечте?

– Мне нравится твоя мечта, Роберт.

Она уткнулась носом в его плечо, и как по команде все языки вокруг начали работать, а шеи дружно повернулись.

Похлопывание по плечу было слишком тяжелым, чтобы быть дружелюбным.

– Привет, звезда мыльных опер. Как ты себя чувствуешь в центре внимания всего города? Отойдем на пару минут.

Джейн резко повернулась, сердце ее заколотилось.

Перед ней качалось лицо Джули, пышущее ненавистью, глаза – щелки, зубы стиснуты. Она стояла, широко расставив ноги, уперев руки в бедра, ее огромные груди почти вываливались из шифонового платья, годившегося разве что для юной девочки.

– О Боже, – проговорила Джейн. – Проклятие в стране сказок.

Голова Джули дернулась от неожиданной контратаки. Это западня. Джейн не должна была так быстро подготовиться к защите.

Джули, подобно фокуснику, достающему из шляпы кролика, извлекла из-за спины своего спутника.

«Итальянский футболист? – подумала Джейн. – Исполнитель ча-ча-ча в танцевальном зале? Кошмар отцов, мечта молодых девушек». Он выглядел, как слащавый хлыщ с побережья Луизианы. Мягким концом его ослепительно чистых замшевых ботинок впору чистить зубы, на его прекраснейших зубах можно, как на ксилофоне, играть палочками для еды и чувствовать себя королевой, обладательницей миллиарда, судя по количеству медальонов и побрякушек, висевших у него на груди под пиджаком свободного покроя.

– Это Антуан, – сказала Джули. – Надеюсь, ты не прочь с ним перепихнуться.

Она цинично рассмеялась.

– Послушай, Джули, не меня, а тебя называют доступной всем англичанкой.

Роберт Фоли не верил своим глазам и ушам. Он вопросительно посмотрел на Джейн. Ее щеки пылали, глаза метали искры. Кто это жуткое видение со своим дешевым жиголо?

Роберт быстро подхватил Джейн и увлек ее прочь в безопасную гущу толпы, оставив женщину, выглядевшую, как новогодняя елка, извергать из себя ярость и возмущение.

– Что происходит?

– Это Джули Беннет.

– Джули Беннет?

– Да. Джули Беннет. Она не принадлежит к числу моих поклонниц.

– Как и ты к ее, мне кажется.

Они рассмеялись, но Джейн больше ничего не добавила.

– Как ты с ней познакомилась? По какой причине вы так не любите друг друга?

– Это длинная история. Скучная, – солгала Джейн. Джули испортила ей радужное настроение, разорвав его, как мокрую тряпку.

– Послушай, Роберт, мне нужно в дамскую комнату. Увидимся за столом?

Ей нужны были одна-две минуты, чтобы прийти в себя.

В женских комнатах есть что-то безопасное. Что-то от командного пункта заговорщиков. Там возникало ощущение, что, по крайней мере, половина человечества – на твоей стороне.

Крупная, жизнерадостная девица с веселым смехом сказала:

– Привет. Ты Джейн Каммин, верно? Меня зовут Венди Старк. Должна сказать, твой фильм просто потрясающий. Так приятно видеть, когда люди одеты как надо и живут в нормальных домах. Я было начала думать, что у меня все не так. Ты слышишь, Кэнди? Ты должна убедить Аарона продать всю эту «дизентерийную» чушь. Дай им всем, по крайней мере, карточку золотого американского экспресса, если он не может послать им платиновой. В настоящий момент они живут «на зеленую».

Кэнди Спеллинг, с круглыми глазами почитательницы, с застывшим в них удивлением, столь характерным для девушек ее типа, вынужденно согласилась:

– Я всегда говорила, что меня нужно взять консультантом в кино. Нет абсолютно ничего, чего бы я не знала о том, как тратить деньги.

Ледяной ветер ворвался в помещение, замораживая смех и хорошее настроение.

– А, Джейн. Так я и думала, что это ты пробираешься в сортир. Не могу уйти просто так, не попрощавшись как следует.

Джули Беннет не обращала никакого внимания на Кэнди Спеллинг и Венди Старк, которых она немного знала. Вся ее тяжелая артиллерия была направлена на Джейн.

– Не стоило беспокоиться, Джули. Я могу распрощаться с тобой в любой момент.

– Ты слышала о Билли?

Обычно огромные глаза Джули сузились в щелки и метали молнии.

– Нет, но читала, что он пользуется огромным успехом в Нью-Йорке. Все его картины распроданы. Народ с ума сходит, чтобы достать его работы. Помнишь, как ругала ты его картины, Джули? Удивительно, как могут ошибаться люди, не так ли? Подумать только, ведь у тебя репутация человека, понимающего толк в картинах.

Прямой намек залил лицо Джули краской, словно рекламный щит на перекрестке улиц Мамонт и Стрип. Она пыталась перехватить инициативу, но не могла оправиться от полученного удара.

– Поэтому он бросил тебя, – почти выплюнула Джули.

– Разве? Я думала, что это тебя он бросил и ушел. Он как-то сказал мне, что мог бы принять все, но «постельные обязанности» довели его до того, что он был готов «отказаться от сладкого». Интересно, что он имел в виду?

Кэнди Спеллинг и Венди Старк, вытаращив глаза, хлопая ушами, похоже догадались, что он имел в виду. Венди, не выдержав, фыркнула от восторга. Когда постоянно имеешь дело со сценами с участием Пиго-Браун и Руперта Дина Лондона, ничего не доставляет такого удовольствия, как совершенно неприличное поведение.

– Чепуха! Он был ничтожный любовник. Он так слаб, что не смог бы проделать дырки и в бумажном пакете.

– Что ж, тебе лучше знать, Джули. У тебя для этого достаточно опыта. В конце концов, ты же много лет платила за уроки. Антуан твой новый инструктор? На вид у него крепкий желудок. Не сомневаюсь, он ему пригодится.

– Как ты смеешь так разговаривать со мной? Как ты смеешь! Ты… дешевая потаскуха. Маленький кусочек дерьма…

Она замахнулась, но быстрым, как молния, движением Джейн перехватила ее руку железной хваткой.

– До свидания, Джули. Ты пришла сюда попрощаться со мной, не так ли? Знаешь, Джули, у тебя ухудшилась реакция, а это плохая новость для любого клоуна.

Джейн отбросила руку Джули, словно та была прокаженной, и решительно направилась к двери.

За спиной послышалось бормотание, и до нее долетели слова:

– Уничтожу… завтра… я клянусь… тебе конец… слышишь… ты слышишь?

21

У Роберта Фоли бывали трудные дни в жизни, но этот был самым худшим.

На столе перед ним лежали четыре фотографии. То, что было изображено на них, не укладывалось у него в голове.

По другую сторону стола, одетая, как и подобает по такому случаю, в черное с головы до ног платье от Дживанши, сидела самая раскупаемая писательница Америки.

– Я потратила целую вечность, чтобы отобрать лучшие, – в обычном своем непринужденном стиле проговорила Джули. – Мне кажется, я принесла достаточно выразительные снимки. Интересно, что будут говорить, увидев их? «Я не силен в фотографии, но знаю, что мне нравится».

Лицо Роберта Фоли сползло, как снежная лавина в Альпах. Несмотря на то, что он сидел, все тело скрутило судорогой, раздавило непомерным грузом изображенного на фотографиях. Не ощущая прохлады, создаваемой кондиционером, он весь покрылся потом.

Джули приближалась к вратам нирваны.

– Вам нравится мороженое? – спросила она с ненавистью ядовитой змеи.

Роберт Фоли сжал кулак так, что побелели костяшки пальцев, и со всего размаха ударил им по столу.

– Заткнись! Заткнись!

– Я только спросила, – удовлетворенно проговорила Джули Беннет.

– Где ты это взяла? – прошептал он.

– У подружки Джейн.

Ложь была правдой. Фотографии подтверждали это.

Роберт Фоли пытался понять. На одной фотографии Джейн предавалась любви с девушкой, на другой – напарница удовлетворяла Джейн самым невообразимым способом. Это не какие-нибудь поцелуи молодых подружек. Тут был самый страстный, умопомрачительный, испепеляющий секс, такая жесткая порнография, что впору резать алмазы. Джейн? Его Джейн? Нежная, любимая, смешливая, чувственная, прекрасная Джейн? Он отказывался верить.

– Это не Джейн, – произнес он со всей убежденностью психопата в момент исповеди.

– О, неужели не она? А я-то глупая. Надо же, как похожа на нее. А эта, другая девочка, так похожа на Люси Мастерсон, у которой она работала. Хорошо, что это так, потому что я собираюсь распространить кое-какие фотографии. Мне они кажутся просто замечательными, и если это не Джейн, тогда еще лучше.

– Нет!

Джули Беннет старалась запечатлеть в памяти каждое мгновение, каждый нюанс этой сцены. Этот идиот оказался прямее отрезка, соединяющего две точки. Она знала, что ему не совладать с собой, увидев счастливые снимки подлинно голубой любви. Он прекратит свои отношения с Джейн быстрее, чем Город соленых слез закроет филиал на Плато отступления.

– Почему ты показываешь мне… эти грязные снимки?

– О, я решила, что ты имеешь право знать. Мы, американцы, просто помешаны на этом, верно? Ответственный выбор, свобода информации, все – достояние гласности и на обозрении общественности?

Потому что ты не отрывался от ее глаз вчера вечером, подумала она, обхаживал и ублажал ее, как подросток посетившую его принцессу. Потому что она смотрела на тебя так, словно Солнечная система сияла на твоем морщинистом лбу, потому что она крепко держалась за твой пиджак и терлась своей мочалкой о твой болтающийся конец, черт бы тебя побрал, кусок ты старого дерьма. Потому что я хочу причинить ей боль. Боль и беспокойство, сердечную боль и унижение, заставить заплатить за всю отчаянную жизнь, которой я жила до сих пор.

Голос Роберта был тихим, отрешенным:

– Что ты собираешься с ними делать?

Джули отнеслась к вопросу так, словно его задал художественный редактор журнала «Космо», интересуясь, в каком месте журнала расположить фотографии.

– Да, хороший вопрос. Они немного фривольны для публикации на страницах «Хастлера», верно? А по-настоящему сальные журнальчики не пользуются большим спросом, так? А фотографии прекрасны. Интересно, подписала бы Джейн сигнальный экземпляр? Может быть, они заслуживают частного распространения. Что-то вроде ограниченного тиража для тех, кто определяет общественное мнение в городе, – Рон, Барбара, Пит Ривкин, принимавший тебя вчера, Дон Галвин в Эй-би-эс, нормальный парень с широкими взглядами. Пит, несомненно, имеет «право знать», не так ли? Может быть, некоторые из них он вставит в рекламные клипы «Ночей в Беверли-Хиллз».

Остался лишь один вопрос, который так любят задавать американцы.

– Почему? – прошептал он.

– Честное слово, доктор Фоли, я считала, что врачи знают ответы на подобные вопросы. Каждый раз, открывая журнал или включая телевизор, я натыкаюсь на замечательного «ученого», объясняющего мне, почему я поступаю так или иначе. Они редко соглашаются друг с другом, но, видимо, это не играет существенной роли. Что же, посмотрим. Может быть, это следствие неудачных родов, или моего «комплекса неполноценности», или проблемы с массовым бессознанием, если кое-кто хочет взять на себя немножко ответственности. Считаю, что в наши дни поступок Электры не моден, Фрейд подвергается критике, но, мне кажется, следует предусмотреть возможность, что все это связано с моим желанием переспать с собственным отцом…

Слова застряли у нее в горле, в ушах зашумело. Она ощутила, как кровь заструилась по всему ее телу. Сердце бешено заколотилось, позвоночник стал как желе. Внезапно ситуация перестала казаться смешной.

Сквозь наплывающий туман на нее проницательно смотрели глаза врача. Комната поплыла перед глазами.

В переговорном устройстве что-то трещало, однако в голосе Джейн совершенно отчетливо ощущался энтузиазм и радость предстоящей встречи.

– Потрясающе. Ты освободился очень рано. Заходи скорее.

Лицо Роберта Фоли напоминало маску смерти, когда от прикосновения к невидимой кнопке огромные ворота распахнулись.

Ужас и потрясение – это гиперболическое клише газетных заголовков наилучшим образом отражало его внутреннее состояние. Что-то должно было отступить: образ нежной красавицы, страстно смотревшей на него или объект вожделения лесбиянки. В сознании не было места для двух одновременно, разумеется, в его сознании – в этой чистой пустой гробнице холодной благотворительности и неземной добродетели.

Но было и другое чувство, которое невозможно было изгнать из сердца, то, что сопровождает познание любви, – ревность. Он целиком отдал себя Джейн. Он позволил ей изъять себя у Всевышнего, сошел с пьедестала, высокое и лишенное удобств положение, которое отделяло его от необходимости испытывать те же чувства, что и массы народа. И теперь ему отплатили.

Девушка, которую он избрал объектом своей любви, любила еще кого-то по имени Люси Мастерсон. Но существовала еще одна вероятность. А что, если она вовсе не любила Люси Мастерсон? Что, если на фотографиях изображена не любовь, а вожделение, или еще того хуже – способ заработать деньги?

Гнев кипел внутри. Как она смела? Как смела она любить его, когда занималась подобными делами с женщиной? Что еще скрывается под ковром ее прошлого? Что связывает ее с Джули – книжной королевой с ядовитым языком и отвратительными угрозами. Где она угодила в лапы дьяволу? Неужели Джули тоже гомосексуалка, стремящаяся отомстить неверной любовнице, или же одержимая ревностью соперница?

Джули ничего ему не сказала. Менее часа назад она выползла из его кабинета, выглядя так, словно ее вот-вот хватит сердечный приступ. Резкую перемену в настроении вызвал его простой вопрос «почему»? Но то было тогда, а теперь через секунду он встретится лицом к лицу с Джейн.

Он прошел мимо акации, через мощеный двор, его сердце восставало против того, что заставлял сделать разум. Случившееся скорее было трагедией Джейн, а не его. Если Джули Беннет сделает то, что обещает, карьера Джейн, вознесшейся на космическую высоту, вдребезги разлетится. Тогда ей потребуется спокойное понимание со стороны любимого человека. Но то, как он чувствовал себя в этот момент, почти не оставляло никакой надежды на подобный исход.

Резная дубовая дверь была открыта, и он ворвался в просторную прихожую. Джейн бросилась по кафельным плитам навстречу, протягивая руки и не замечая грозы, отражавшейся на его лице. Он грубо оттолкнул ее и уловил непонимание, вспыхнувшее в глазах.

Он держал их в руках. Все четыре. Жгущие и ужасные, с запечатленным на них посланием.

Роберт Фоли швырнул их ей, жестоко, бессердечно, желая причинить боль, боль, которую она причинила ему.

Джейн взглянула вниз. На ненависть. На злобу.

– О Господи! – воскликнула она.

– Почему ты мне ничего не сказала, Джейн? Я имел право знать. Клянусь перед Богом, я имел право знать.

В голове эхом звучали слова Джули Беннет.

Джейн отвернулась, качая головой, словно желая избавиться от опутавшей ее паутины кошмара.

Она взглянула на него, на его потрясенное, возмущенное лицо. Казалось, она сейчас заговорит. Она открыла рот. Отрицать очевидное? Оправдывать то, что невозможно оправдать? Объяснять необъяснимое?

Но он не дал ей возможности говорить. Ему не нужны ее слова. Он желал высказаться сам. Роберт Фоли весь дрожал от праведного возмущения.

– Как смела ты так поступить со мной, Джейн? Как могла ты скрывать свое порочное прошлое? Плохо, что ты воспользовалась моими друзьями, чтобы сделать себе карьеру, но как могла ты делать вид, что любишь меня, когда… когда прятала этот отвратительный секрет? Я поверил тебе – вот чем ты мне отплатила. Что еще предстоит мне узнать? Какие еще маленькие коварные сюрпризы ты мне приготовила?..

Его глаза сверкали яростью.

Ее тоже.

– Почему бы тебе не трахнуть самого себя, Роберт Фоли, – сказала она.

– Что?

– Я сказала, почему бы тебе не трахнуть самого себя, мистер Чистюля. Ты должен знать, как это делается. Я научила тебя этому.

Роберт Фоли отступил на шаг, на лице появилась неожиданная реакция.

– Джейн, – воскликнул он, сам не понимая, что хотел этим сказать. Нет, эту сцену нужно переписать как-то по-другому. В его сценарии первая роль отводилась гневу. Затем предполагалось, что она начнет просить прощения. И наконец, согласно замыслу, сценарий предписывал полное отпущение грехов.

– Не называй меня Джейн, ты, напыщенный, гордый дурак. Как смеешь ты врываться в мой дом, переполненный гордыней и предубеждением, читать мне наставления, понятия не имея, что все это означает? Тебе причинили беспокойство, Роберт Фоли? Ты считал себя олицетворением добродетели в этом испорченном мире, и все должны относиться к тебе, как ко второму пришествию? Что ж, на носу сенсация. Ты попал в переделку. Убирайся к черту из моего дома и проваливай из моей жизни.

– О, дорогая, – проговорил Роберт Фоли, пятясь в сторону двери.

Весь его гнев теперь исчез, то, что осталось внутри, было далеко не из приятных чувств.

Пришло ослепляющее понимание, что Джейн была абсолютно права.

Джейн ворвалась в студию, словно ракета с инфракрасным наведением в поисках мишени.

Вот и она – королева джунглей плоти, – стоит к ней роскошным задом, склонившись над неразлучной камерой.

У Джейн практически не было времени сориентироваться. Дверь была широко распахнута, она пригнулась и, подстегиваемая поднявшейся волной адреналина, устремилась к своей цели.

Люси полуобернулась на шум, когда кто-то крикнул:

– Эй! Чем могу помочь вам, леди?

Но она не успела среагировать: нога Джейн в теннисной туфле взметнулась вверх и, описав дугу, со всего маха врезалась в правую ягодицу Люси Мастерсон.

Одну-две миллисекунды казалось, что Люси, покачнувшись от удара, сможет удержать равновесие. Но похоже, что стойка лампы и отогнутый край красной бумаги, постеленной в ярде от обнаженной фигуры натурщика, придерживались другого мнения. Люси нелепо изогнулась, пытаясь избежать столкновения с препятствием, и рухнула вниз.

Центрфорвард для журнала «Бой», плоть которого, теряя эрекцию, начала обвисать, с ужасом смотрел, как лицо Люси Мастерсон приближается к его паху. Его попытка уклониться в сторону была слишком медленной. Бах, трах – и наше вам с кисточкой, сэр, – Люси вонзилась в него. Издав вопль удивления и боли, размахивая руками и извиваясь, он тоже рухнул на пол.

Джейн, выпрямившись, стояла, готовая дать отпор. За двадцать минут езды от дома до студии Люси гнев ее достиг апогея. Слезы ярости почти ослепили ее, когда она пронеслась мимо отеля «Беверли-Хиллз» и свернула с радиального направления прямо к Доэни. Люси Мастерсон дважды разрушила ее судьбу. Она отвратила от нее возлюбленного и поставила ее карьеру на самый край отвесного утеса. Гроза надвигалась.

Джейн ощутила, как нога горела сверху донизу. Следствие удара. Она разрядила в него переполнявшие ее эмоции с большей эффективностью, чем это могли бы сделать длительные сеансы аутотренинга и внутренней релаксации. Люси Мастерсон лежала там, где упала, с выражением крайнего изумления на лице. Ее изумили неизвестно откуда нанесенный удар в зад и саднящая боль в ягодице. Но еще более другое – самая замечательная вещь из всего вообразимого лежала прямо перед ней, у самых ее губ.

Джейн взглянула на нее, и внезапно чувство юмора заполнило вакуум, оставленный излившейся в удар яростью. Лицо ее сделалось мягче и расплылось в улыбке.

– Надо же, Люси, я и не знала, что эта штука – предмет твоего обожания.

Она засмеялась.

Люси тоже, видимо, не знала. Она лежала так несколько дольше, чем нужно.

– Интересно, что девушка должна делать с этим приспособлением? Курить?

Достопримечательная часть фотомодели уменьшалась в размерах с поразительной быстротой, так быстро, что и Джейн, и Люси стало интересно, не исчезнет ли она полностью, втянувшись внутрь тела. Затем натурщик заворочался, кое-как поднялся на ноги, проворчав: «Ну и дела», тряхнул длинными белокурыми кудрями и бросился в раздевалку, словно тушканчик в норку.

Джейн подошла к Люси, продолжая смеяться, и протянула ей руку, помогая встать с пола. Что-то было в этой девчонке. Она была уникальна. Джейн не могла подходить к ней со стандартами этого мира.

Люси позволила Джейн поднять себя с пола. На лице у нее играла скованная улыбка, когда она потирала болевшее место.

– Похоже, я свое получила, – сказала она.

– Ты продала те фотографии, Люси?

Обвинение вновь явно прозвучало в голосе Джейн.

Потрясение, изобразившееся на лице Люси, было неподдельным.

– Нет, ничего подобного. Неужели они всплыли? Кто-то выкрал их из моей комнаты, и я почти наверняка знаю, кто это сделал.

– Кто-то передал их моему другу. Отличная шутка, не так ли? Кто их украл?

– Джули Беннет. Уверена на девяносто процентов. В тот день она пригласила меня на ленч и некоторое время оставалась одна в моей квартире. Когда я вернулась позже, их уже не было.

Джули. Джули. Все время Джули. Сердце Джейн снова забилось. Конечно, это правда. Джули, которая не остановится ни перед чем, чтобы уничтожить ее. О Боже! Где они появятся теперь? У Ривкина? В косметических компаниях? В телесети?

– Похоже, мне конец, – просто сказала Джейн. – Ты меня уничтожила. Что, черт тебя подери, ты наделала, Люси? Господи, я была без сознания.

Люси широко развела руки:

– Послушай, дорогая, что я могу сказать? Я была под кайфом, обалдевшая, вне себя, увлечена тобой по уши. По-настоящему втрескалась в тебя, понимаешь? Главное преступление в том, что ты такая красивая. А я хотела верить, что ты действительно без комплексов. Джули так сказала, и что-то мне подсказывало, будто ты лишь делаешь вид, что до тебя трудно добраться. Извини, мне действительно жаль, что так вышло, но чем тут поможешь? – Она вздохнула: – Теперь ты стала знаменитостью. Эти снимки сработают подобно динамиту. На кой черт они нужны Джули? Разглядывать тебя тоже? Может быть, она хочет отвадить от тебя твоего друга и этим ограничится. Тебе нужно увидеть ее и все выяснить.

– Я не могу с ней разговаривать, Люси. Она хочет меня убить. Не оставляет попыток. Не знаю почему. Она, как помешанная, стремится раздавить меня. Одержима. Все, что я делаю, все, что у меня есть, она жаждет разрушить.

– Но как можно? Я хочу сказать, законно ли это? А полиция не сможет помочь?

– Думаю, нет. Это же не шантаж. Она не требует денег.

– Да, конечно, она просто распространяет изящные фотографии.

Лицо Люси вдруг просветлело.

– А знаешь, ее можно привлечь за нарушение авторского права.

Джейн попыталась улыбнуться, но ничего не получилось.

– Да, тебе хорошо смеяться, но что скажут клиенты «Эсте Лаудер», узнав, как их звезда отдыхает после тяжелого съемочного дня?

– Ты всегда можешь попробовать рекламировать мороженое.

Джейн шутя сделала движение ногой в сторону другой половины задницы Люси.

– Послушай, дорогая, если ты когда-нибудь еще раз посмеешь…

– Ни в коем разе, дорогая. Никогда в жизни. Я на диете.

– Что! Люси!

Они опять были подругами. Вот так всегда: Джейн приехала к ней с твердым намерением убить, а теперь смеется. Достаточно только взглянуть на Люси, чтобы понять почему.

Джейн угрюмо сидела за стойкой бара «Боди экспресс» и размышляла, что, черт подери, теперь делать. Ей все утро звонили из офиса Ривкина. Телефонная служба была в отчаянии, потому что она не отвечала на звонки. Сначала они были срочными, затем чрезвычайно срочными, затем какой-то идиот пробормотал бессмертные слова: «Дело жизни и смерти». Затем появятся курьеры, раз они не могут прорваться через телефонный барьер. Почувствовав, что это неизбежно, Джейн решила бежать.

Совершенно ясно, что означала вся эта кутерьма. Охота началась. Ривкин видел фотографии, и Джейн, похоже, войдет в историю Голливуда как самая недолговременная звезда. Она лишится всего. Во всех контрактах предусмотрены условия, оговаривающие моральные соображения, и если Джейн позволит себе какие-либо отклонения от общепризнанных норм поведения, вызывающие неодобрение спонсоров или работодателей, все контракты превратятся в туалетную бумагу. Снимки, несомненно, произведут именно такой эффект. Через день-другой она станет парией. Может оказаться даже хуже: она станет мишенью для шуток, грязных шуток.

Ей необходимо выбраться из этого тупика, нужно некоторое время, чтобы прийти в себя. Она не знала лучшего лекарства, чем провести часа полтора в суматохе «Боди экспресса». Сумасшедшая активность, громкая музыка и групповая боль заставляли ее забыть о многих невзгодах.

Ей оставалось побыть еще около четверти часа, и Джейн задумчиво потягивала кофе. Парень за стойкой выглядел так, словно кто-то ввел ему в мозг формальдегид. Голова неподвижна, глаза, не мигая, уставились на Джейн, наблюдая за ее сосредоточенным размышлением. Перед ней стоял типичный лос-анджелесский представитель – официант-актер-мученик, и он явно настраивал себя на озвучивание своей роли.

– Ты сейчас работаешь?

Он не узнал ее. Отлично. Ее редко не узнавали.

Джейн улыбнулась вымученной улыбкой, пробившейся через мрачные мысли.

– Сейчас нет.

Или никогда больше в этом городе.

– Почему ты решил, что я актриса?

В Голливуде слово «работа» в фразе «ты сейчас работаешь?» означает одно – съемки и профессию актрисы.

– Я хочу сказать, что действительно здорово смотришься. Действительно. Ты, должно быть, актриса, модель или что-нибудь в этом роде.

Лицо его осветилось, когда он позволил ей увидеть южнокалифорнийские зубы. Белокурость волос на девяносто процентов обеспечивалась перекисью водорода с минимальным участием солнечных лучей в процессе окраски.

При разговоре не подчеркивал слово «действительно».

Джейн рассмеялась. Он довольно сообразительный.

– Что же, спасибо, сэр.

Она почувствовала, как краска выступила на щеках. В Лос-Анджелесе комплимент был своего рода искусством. Великолепные волосы, чистые глаза, необузданный рот. То же самое происходило с улыбками, их повсюду дарили и получали обратно: на автомойках, у витрин магазинов, на шоссе, в кинозалах, в Беверли-центре и в «Тауре рекордс». Улыбки были взаимным поглаживанием, наиболее безопасным способом, которым жители Лос-Анджелеса пробовали воздействие своей сексапильности, свободной от различных микроорганизмов, которыми чреваты случайные связи, и не столь обременительной, как секс по телефону. Однако каким-то непостижимым образом этот парень говорил именно то, что ей необходимо было сейчас услышать.

Она никогда не замечала его прежде. У него была осиная талия, плечи серфингиста, сформированные скорее плаванием, чем занятиями в гимнастическом зале. Белая рубаха, милостью Всевышнего начисто лишенная каких-либо товарных знаков. Белые хлопчатобумажные брюки и швейцарские часы довершали его портрет. Он выглядел очень здоровым, очень, очень чистым. Достаточно пригодным, в самом деле, чтобы скушать.

– Я видел тебя здесь и раньше. Несколько раз.

Улыбка играла на кончиках губ, изгибавшихся в форме серфа.

– Я тебя знаю. Я наблюдал за тобой. Несколько дней назад.

Джейн просто смотрела на него. Выражение ее лица и улыбка говорили ему выразительнее всяких слов. Продолжай, продолжай ухаживание, парень. Разговор замечательно отвлекал от всего, что вдруг пошло вкривь и вкось в ее сказочно прекрасном мире. Боль понемногу уходила прочь, словно холод от прикосновения солнечных лучей, выбравшихся из-за огромного облака.

– Ты действительно потрясающе выглядишь. Ты достала меня. Понимаешь?

Внезапно она почувствовала себя почти голой. На ней было платье из трико Дансе Франсе, которое выпускалось лишь пробными сериями. Оно прилегало к телу, словно вторая кожа, розоватая и совершенная. Джейн пошевелилась на своем пластиковом стуле и заметила, что светлоголовый с телом ангела напряженно мечтал о частях ее тела, пришедших в движение.

Настала ее очередь.

– Здесь, мне кажется, очень многие привлекают тебя.

Джейн игриво усмехнулась, показав пальцем в сторону большого окна, сквозь которое были видны занятия в классе для начинающих гимнасток, – упругие тела вертелись в калейдоскопе красок, покрываясь потом.

Он улыбнулся в ответ, встал немного выпрямившись и дал ей возможность увидеть это.

Джейн почувствовала, как глаза сами скользнули вниз. Его эрекция была отчетливо видна через хлопчатобумажные брюки: гордая, вызывающая, жаждущая, уверенная в произведенном эффекте.

Все тело Джейн покрылось потом, вдруг сразу пересохли губы. Язык против ее воли высунулся и покрыл слюной высохшие места, прежде чем спрятаться обратно, устыдившись проявления потери контроля над собой. Лучше было бы сглотнуть слюну, но глотательное движение по загадочной причине не получалось. Она попыталась отвести глаза в сторону. Но куда? На его лицо, чтобы увидеть на нем выражение триумфа? Посмотреть на часы или на внезапно ставшими интересными ноги, или тыльные стороны ладоней? В брюках что-то копошилось, и Джейн отлично понимала, что именно она была причиной того движения. Ее возбуждение могло сделать эту вещь еще более крупной. Внезапно у нее ожили соски.

Она отвела взгляд в сторону, на его лицо, на глаза, вспыхнувшие огнем желания. На верхней губе парня выступили бисерные капельки пота, губы приоткрылись, чтобы воздух мог быстрее заполнять и покидать учащенно дышавшие легкие. Он был такой загорелый, пышущий здоровьем, молодой и не сложный, как посылка желания, прекрасно упакованная, словно утонченный подарок, который она с удовольствием развернет, чтобы добраться до предмета, который ей так сильно захотелось получить.

Несколько минут назад они были совершенно посторонними людьми: двое подростков, они слонялись по миру Лос-Анджелеса, хорошие, чистые, ищущие возможности посмеяться и приятно провести время, как все хорошие ребята. Теперь они были почти любовниками и вели беседу друг с другом языком крови, наполняющей ту часть его тела, которую, как он видел по ее глазам, она хотела; и через ее груди, так красноречиво вздымавшиеся в такт учащенному дыханию.

Сказать нужно было так много, но не было слов. Медленно он опустил руку вниз и прикоснулся к себе, приложив ладонь к выступающим контурам, натянув ткань вокруг напряженной плоти, показывая ей его контуры, всю его силу и обещая множество вещей, которые он мог бы сделать для нее.

Голос его перешел в шепот, когда он проговорил:

– Ты его хочешь?

Мозг Джейн встал как вкопанный. Когда он заработал вновь, то уже больше не принадлежал ей. Смогут ли ее губы двигаться? Сможет ли она передать ему послание?

– Да, – прошептала в ответ она.

По телу Джейн пробежала дрожь. Груди набухли и выпрямились, растянув неподходящий материал, соски устремились ему навстречу, в то время как все ее тело, подобно хору, пело в унисон охватившему ее отчаянному желанию. Его тело будет твердым и упругим, а его пот – чистым и приятным на вкус. Он протолкнется внутрь и заполнит ее. В напряженности настоящего момента она потеряет прошлое и забудет будущее, а он будет реветь и стонать и проистекать в самые ее недра, наполняя ее своим сладким соком, охлаждая огонь пылающей в ней страсти жидкостью своей мощи.

Он отвел глаза в сторону, грудь его высоко вздымалась.

– Пошли со мной.

Голос звучал напряженно.

Она быстро последовала за ним.

В туалетной комнате висела тишина и прохлада, царили опасность и восхитительная противозаконность импульсного действия.

Джейн нервно огляделась вокруг, и ей пришлось по душе зашевелившееся чувство вины, сплетенное с вожделением. В том, что предстояло, не было никакой любви. Просто она воспользуется замечательным телом, новой отличной игрушкой, чтобы поиграть, и отдаст свое, чтобы также поиграли с ним.

Он приблизился к ней. Повел к двери с надписью «мужской». Закрыл дверь позади них. Дыхание, казалось, пыталось убежать и вновь войти во внезапно ставшие негостеприимными тела. Оба знали, что нужно делать. Никаких интимных поцелуев, никаких поглаживаний, нежных деклараций о внимании и уважении, потому что их ждал бой. Ведомая вне времени война между двумя молодыми воинами, жаждущими физической победы. Они будут растирать, толочь и биться во имя радости, и каждый станет победителем, каждый получит высшую награду.

Не отрывая от нее глаз, он опустил руку вниз. Джейн почувствовала, когда это оказалось у него в руке, по унесшемуся в пространство взору, по содроганию сильных плеч и по легкому стону, сорвавшемуся с его губ.

В тесном пространстве она опустилась перед ним на колени, его спина уперлась в дверь, ее зад коснулся холодного фарфора. Огромный и живой орган толкнул ее в щеку. Горячий и влажный от обуявшей страсти, он прикоснулся к ее губам, и тогда его величественный запах ударил ей в ноздри.

На вкус он оказался удивительно хорош. Сначала она слегка прикоснулась к нему, язык тихонько коснулся кончика его головки. Затем, с голодной отвагой, она начала пожирать его, хищно, смачно, отбросив в сторону всякую скромность и манерность. Длинными медленными движениями она слизывала с него влагу – без стыда, без извинений. Опускаясь вниз к темному основанию, потом обратно вверх к сияющей поверхности, снова вниз к терпкому источнику диких запахов. Затем, изучив его, она открыла рот и ввела его внутрь. Зубы стали ей помощниками. Она опять начала его исследовать. Гордо выступающая головка – ее пленница. Затем весь он напряженно вытянулся в длину во влажной нежности ее рта, достав до края горла, проталкиваясь дальше, глубже, решив проникнуть в нее.

Парень взял голову Джейн в руки и вонзил свое копье в рот, который так же, как и он, только этого и жаждал. Восхитительное соитие. Джейн наслаждалась, как он твердо втискивался в нее, безжалостно, в поисках собственного удовольствия, не заботясь о ее чувствах, словно ее рот существовал исключительно для удовлетворения его страсти, его желания, только для него. Сильные руки не выпускали ее, в то время как бедра и ягодицы ударяли ей в голову, а белокурые заросли то приближались, то удалялись.

Джейн обхватила его руками – руки ее дрожали, когда она, взявшись за ягодицы и бедра, сильные мускулы которых то напрягались, то расслаблялись, пыталась притянуть его к себе, не давая удаляться от себя.

Она приготовилась. Мощные руки все сильнее сдавливали голову, стержень таранивший ее рот, становился все более нетерпеливым. Она подняла глаза, чтобы видеть, как он приближается к концу путешествия. Голова запрокинута назад, губы разомкнуты, золотистые волосы взмокли от пота и от готовности к последнему мгновению. Как тебя зовут, прекрасный мастер? Есть ли у тебя имя, у тебя, кто проделывает все это с моими губами, ртом, горлом? Ты, который скоро разрядит все скопившееся желание, потребность и страсть, в рот незнакомки. Она закрыла глаза и постаралась представить себе то, что может лишь прочувствовать, но не сможет увидеть.

Низкий рокочущий стон зародился в глубине его горла. Скоро ее заполнит его вязкая сладость. Затем он застыл, и оба они знали, что означала эта остановка. То был конец перед началом.

Джейн удерживала его между губами так, что лишь небольшая часть находилась внутри. Перед ним, словно ковровая дорожка, расстилался язык – настороженно, страстно ожидая белокурого незнакомца, которому она по капризу судьбы отдала свое тело.

Она почувствовала, как по его телу пробежала дрожь, и затем оно низверглось на нее – великолепный пенящийся фонтан, наполнявший, насиловавший ее в любовной ванне, доставлявшей ей удовольствие, орошая ее восхитительными каплями сладострастия.

Он склонился над ней, изойдясь в оргазме. Он забыл о ней, его интересовал лишь рот, доставивший наслаждение, с готовностью принявший самый интимный изо всех мыслимых подарков. Поток продолжал изливаться, обильнее, чем можно было представить.

Наконец он вышел из нее. Джейн улыбнулась с признательностью страсти. Вытянув руку, она прикоснулась к органу, только что доставившему ей наслаждение – держа его в руках и удивляясь совершенному им действу. Теперь она узнала его. Нет, не по имени, не его семью или религию, а по чуду, очутившемуся у нее во рту, которое скоро распространится повсюду.

Теперь настала ее очередь. Пришло ее время.

Она внимательно следила за ним, прикасаясь к своему собственному телу. Ее руки мягко скользнули по грудям снизу вверх и начали освобождать их от плотно прилегавшей ткани, которая прикрывала, но не сковывала их. Обнаженная по пояс, она дозволила ему созерцать их, глаза его наполнились блаженством от вида чудесных сосков, геометрии ее тела. Вытянув руку, он хотел к ним прикоснуться и наклонил голову, чтобы высказать свое желание. Но Джейн отвела его руку в сторону. Она хотела, чтобы он смотрел до тех пор, пока глаза его не растают, разум не помутится, а сам он станет готов проделать еще раз то, что он только что проделал.

Он наблюдал, как она снимала розовое трико, опуская его вниз, минуя глубокую впадинку пупка, минуя плавный изгиб низа живота, к мягкому, пушистому полю влажного желания, его впечатляющая симметрия обрамляла розовое совершенство губ любви. Она оставила трико в покое чуть ниже источника любви, на верхней части ее гладких округлых бедер. Там, скомканное и пропитанное потом, оно застыло, словно восхитительная полоса, оттеняющая белокурый рай, нависший над ним.

Теперь Джейн опустила руку вниз и прикоснулась к себе. Все это время она наблюдала за его лицом. Указательный палец медленно прокрался через спутанные заросли к застенчивым воротам. Одну или две секунды он оставался там, неуверенный и, вероятно, раздумывая, затем мягко скользнул внутрь.

Сначала она посмотрела, как палец с наслаждением двигался внутри, а затем на него, улыбаясь, и увидела то, чего хотела добиться. Если такое возможно, то его член напрягся сильнее прежнего.

Пока палец Джейн погружался глубже, она наслаждалась выражением страсти, отражавшимся на лице любовника. Никогда прежде он не видел подобного тела, игравшего с собой, наслаждавшегося самим собой, любившего себя у него на глазах. Жеманно она извлекла палец из недр и, вытянув руку, провела по его губам, оросив их своей любовью, как он напоил ее своею.

Затем, повернувшись спиной, подставила ему задницу и без тени смущения начала поднимать ее вверх, пока она не прижалась к его напряженной плоти. Ягодицы толкнули его, а она распутно улыбнулась через плечо, без тени стыда, без гордости. Упершись обеими руками в стену кабинки, прижав упругую плоть к его разгоряченному члену, побуждая его проделать то, что он страстно хотел проделать. Тесное пространство было теперь насыщено запахами любви, неотъемлемыми спутниками вожделения и безрассудного восторга незнакомцев.

Сгибая колени, она наклонилась к нему, продолжая наблюдать через плечо. Но он хотел всего. Когда Джейн приседала, он приседал также, приседая позади нее в невообразимо тесном пространстве.

Он наклонился вперед с нежной осторожностью искушенного любовника. Сначала неуверенно губы его стали обследовать потайные места, нервничая, что прикоснутся к невидимому запретному центру, который может загасить страсть, затем они стали настойчивее, уступив наконец место нетерпеливому языку.

Почувствовав незнакомое ощущение, Джейн издала мягкий и низкий стон. Она не шевелилась. Нерешительному посягателю нужна свобода, чтобы осмотреться и преобразовать неизвестное в знакомое.

Длинный и твердый, он упивался ею. Ворочаясь внутри, язык его был силен и настойчив, она полностью раскрылась ему, а он старался доставить ей удовольствие. Джейн наслаждалась. Чувства переполняли ее через край. Метеоры экстаза вылетали из разных углов Солнечной системы, в которую превратилось ее тело: из трепещущих ягодиц, из увлажненных бедер, из осажденного центра ее мира. Теперь она наносила ответный удар – альянс о взаимном удовлетворении, заключенный с противником. Выгнув сильную спину и упершись обеими руками в трубу от сливного бака, она подалась назад, атакую наслаждавшийся ею рот.

Застигнутый врасплох внезапной и неожиданной мощной атакой, он с готовностью опрокинулся на спину, и охотник стал дичью. Теперь его рот оказался жертвой, а Джейн агрессором. Она опустила на него ягодицы, лишая его возможности дышать в изобилии влажности, изо всех сил пытаясь оставить заложником язык там, где он сам так безрассудно хотел оставаться. В этой войне они оба выигрывали. И, как всегда в любовной войне, этого им было мало.

Джейн ощутила это первой. Пустоту, которую не мог заполнить ни один язык в мире. Переполнявшее ее желание быть заполненной до конца. Посредине шторма она внезапно прекратила двигаться. Оба застыли в ожидании продолжения.

Он глубоко вздохнул. Она подалась вверх, выпрямляя ноги, готовясь к его новой атаке.

Он поднялся с корточек, она повернулась к нему лицом, любуясь влагой, блестевшей на его лице, и видом его вспотевшего тела. Оба, как медали, несли следы страстной любви, гордые и неприступные, жаждали трофеев победы в военной кампании, завершающую схватку которой еще предстояло провести.

Она улыбнулась ему с признательностью и ободрением, вытянув обе руки, взялась за его сильную талию. Он не улыбался. Лицо его горело желанием, а глаза жадно пожирали ее. Правой рукой она взяла его разгоряченный член и по мере его приближения к ней направила в то место, куда он стремился попасть. Секунду она задержала его на самом краю, глядя ему в глаза в поиске признаков подступающего блаженства. Горячий и нетерпеливый, он покоился у нее в ладони, тыкаясь и беспокойно шевелясь у самого входа. Затем она двинулась навстречу. Почувствовав это, он рванулся вперед. На астральной равнине, где жило наслаждение, оба любовника застыли в ожидании: беспомощные в осознании того, что действо должно продолжиться и что не в их силах заморозить эту драму в великолепии момента.

Сила его движения вырвала ее из привычного для нее маленького мира. Насаженная, как на кол, она оказалась в воздухе, вдвинутой в пространство. Вздох вырвался у нее из груди, и с губ сорвался стон, когда восхитительный прибор раздвигал и вращался в области таза. Ее руки скользили по разгоряченному вспотевшему телу, грозя ослабить свою хватку, но он подхватил ее: сильные руки обхватили ее за талию и заперли в замок, из которого не хотелось вырваться. С восхищением, застыв между молотом и наковальней, Джейн подняла ноги и обхватила его, чтобы упереться и усилить встречное движение.

Она парила, задыхалась, ощущая напрягшиеся мышцы, удерживавшие ее, преодолевшие гравитацию, поднимавшие ее вверх.

Сердце пело от радости. Джейн старалась отдалить оргазм. Ей хотелось продолжать и продолжать эту битву. Но его глаза были союзниками ощущений, рождавшихся в ее теле.

«Все хорошо, – говорили его глаза. – Давай, начинай, и я присоединюсь к тебе. Вместе с тобой. Всегда вместе, куда бы ты ни повела».

– О-ох.

В ее голосе звучало предупреждение, извинение, просьба.

– Да, – прошептал он.

– Н-е-е-ет.

На лице проступила беспомощная покорность жажде неизбежного.

Стрела угодила в середину мишени. Волны потрясения медленно распространились концентрическими кругами, словно горячий камень угодил в середину кипящего пруда. Они нарастали по мере движения, затрагивая и лаская каждый миллиметр ее тела требовательной лаской. Когда поток живительной силы заструился из него в ее недра, ноги ее напряглись, она прочно обхватила его, руки глубоко погрузились в мокрые на затылке волосы. Она могла ощущать эту волшебную капитуляцию, когда, не в состоянии больше контролировать себя, он излил в нее свою энергию, и мысль об этом пробудила в памяти вкус его семени, и, как по мановению волшебной палочки, зазвучала музыка сотрясающего нервы оргазма. Находясь на волне экстаза, она позвала его, не заботясь о том, кто кто-то может услышать: стонущее отчаяние ее крика насмехалось над блаженством, породившим его.

Он застыл от напряжения, когда оргазм потряс его, колени подогнулись. Джейн ощутила, как он закрутился под ней, стараясь удержать ее тело. Медленно, плавно он опускался вниз до тех пор, пока ягодицы Джейн не опустились поверх него. Глубоко внутри ее он излил последние свои остатки, голова его склонилась на ее блестевшую от влаги грудь, а легкие судорожно хватали воздух посреди сияющего, дурманящего запаха пота, исходившего от ее грудей. Она мягко держала его в своих объятиях. Этого белокурого незнакомца, имени которого она даже не знала, но любовь которого была горяча и грела ее изнутри.

Вздох, вырвавшийся из груди Джейн, свидетельствовал о наступившем в ее сердце облегчении. Совершенно непонятным образом это сумасшедшее занятие придало ей сил для предстоящих дел. Теперь наконец она вновь ощущала себя полноценной женщиной, и, хотя у нее могут забрать мишуру и блеск ее славы, никто не коснется ее тела, которое будет любить весь мир, или ее сознания, которое будет всегда уважать себя самое.

22

Джейн вошла в атмосферу всеобщей истерики, царившей в офисе Пита Ривкина, с высокомерием Жанны д'Арк, идущей на костер. Внутри бушевало дикое чувство анархической свободы, и сумасшедшая, яростная смелость струилась по венам. Измятое трико, испорченное буйным совокуплением с человеком без имени, было символом откровенного неповиновения. Тело взмокло от пота, перемазано следами страсти, внутри бурлило сладострастие, теперь наконец она знала, как относиться ко всему и ко всем. Мир мог идти ко всем чертям. Джейн Каммин, загнанная в угол и припертая к стене, собиралась показать свои когти.

Секретарша, лицо которой вспыхнуло, как только Джейн вошла в приемную, вскочила с места.

– О Боже мой, мисс Каммин. Слава Богу, вы появились. Мистер Ривкин пытался найти вас. Он ужасно расстроен.

Вопрос, обвинение, оттенок угрозы – все соединилось в последнем предложении.

Все утро прилизанные офисы компании «Ривкин интерпрайз» трясло от нервного напряжения. Все пришли к заключению, что причиной кутерьмы послужил большой конверт, доставленный специальным курьером, адресованный местному богу, с надписью, исполненной красной анилиновой краской: «Только для ваших глаз». Пит Ривкин, по словам его уродливой и болтливой секретарши, подчинился инструкции и открыл конверт, запершись в своем кабинете. С этого момента все вокруг залихорадило.

Когда он через несколько секунд вышел из кабинета, то вид его был настолько странным, что мнения о состоянии его здоровья у видевших его в тот момент сильно отличались. По одной версии, явно лишенной воображения, он увидел призрака. Специалист по переделке сценариев выразился куда удачнее:

– Он выглядел так, словно сдал слишком много крови.

В том, что последовала за этим, мнения совпадали.

– Позвоните Джейн Каммин. Прямо сейчас. Разыщите ее, где бы она ни находилась. О'кей? Понятно?

Затем он отменил жизненно необходимое производственное совещание и аналогичную по значимости встречу по утверждению сценария. В довершение всего перенес беседу с Диггером Мердоком, отказался отвечать на телефонные звонки Свифти Лазар, Слая Сталлоне и Фрэнка Старка. Что бы там ни произошло, событие было явно неординарным. В этом ни у кого не было сомнений.

В кабинете Пит Ривкин боролся с одолевавшими его демонами. С фотографий на мягкой кожаной обивке стола на него взирали мечтательное, заспанное, млеющее и другие лица Джейн – звезды его самого выдающегося сериала. От этих порнографических снимков стыла кровь.

Записка носила деловой характер. Джули Беннет собиралась направить фотографии всем лицам, занимавшим видное положение в Америке. Она уведомляла: ей хотелось, чтобы он первым увидел их в силу своей «заинтересованности» в «порнокоролеве».

Последствия были бы катастрофическими. Если Беннет выполнит задуманное, «Ночи в Беверли-Хиллз» могут и не выжить. С Джейн будет покончено наверняка. Он уронил голову на руки, пытаясь понять ужас предстоящего. Такое не укладывалось в голове. Джейн – лесбиянка, может быть, даже проститутка? Он никогда не поверил бы этому, если бы лежавшее на столе свидетельство не глядело ему в лицо.

Джейн пронеслась мимо раскрасневшейся секретарши и устремилась к двери в кабинет Пита Ривкина. Она понятия не имела, что скажет ему, у нее не было никаких мыслей, но парень привел в порядок ее чувства, и этого было больше чем достаточно.

Задумчивое лицо Пита взметнулось вверх, чтобы увидеть ее, когда она распахнула дверь кабинета. Сложные чувства отражались на лице Пита, которого она полюбила и уважала: облегчение оттого, что он наконец-то видел ее; обвинение; гнев; разочарование; неверие и всепоглощающая печаль. Она ни секунды не сомневалась, что фотографии уже у него. Там они и находились. Небольшой пакет с человеческой ненавистью загрязнял поверхность его рабочего стола.

– Джейн!

Она подошла прямо к нему – гордая, высокомерная. Доспехи самоуважения без усилия парировали удары копий и стрел его молчаливых обвинений.

– Выслушай меня, Пит.

Она распорядилась холодно, царственно; ледяная решительность, звучавшая в ее голосе, гарантировала, что он будет повиноваться.

– Я была без сознания, когда снимали эти фотографии. Та девчонка что-то подмешала мне в выпивку. Но перед этим я действительно занималась с ней любовью.

Пит Ривкин открыл было рот, но слова не шли. Все утро он планировал и отрабатывал речь. Чувство, что его предали, было настолько сильным, что теперь он жаждал одного – мщения. Слова, которые он репетировал, должны были испепелить душу Джейн. Теперь, перед величием ее присутствия, все эти слова без малейших усилий стерло с доски его памяти.

Джейн не закончила:

– Не знаю, что ты собираешься делать. – Каждый звук ее голоса был пронизан высокомерием и надменностью. – Но я точно знаю, что ты должен сделать.

Мозг Ривкина вернулся на свои рельсы. Сцена развивалась не по его сценарию, но это можно пережить.

– Джейн, во имя всего святого, мы оказались в чертовски опасном положении. Что, черт подери, ты хочешь со мной сделать? Я хочу сказать, что эти фотографии могут потопить «Ночи». Эта стерва Беннет грозит покончить с твоей карьерой, она и меня держит за шары. Если эти фотографии окажутся на столе у Галвина, считай, что ты – вчерашняя гамбургская отбивная.

Глаза его красноречиво свидетельствовали, что именно так все и будет.

– Если тебе нравится подавать себя на десерт в свободное от съемок время – это твое личное дело, но если какая-то подлюга намерена распространить фотоулики, то, по воле Божьей, оно становится и моим.

– О, заткнись, Пит, и подумай.

Она воздела свою покрытую каплями пота руку, длинную, прекрасную, величественным жестом пресекая поток слов.

– Выплескивание грязи не поможет решить эту проблему.

Он смотрел на нее, его завороженные глаза находились лишь в нескольких дюймах от промежности, едва прикрытой тонкой материей короткого трико. Боже, как она восхитительна. Совершенно и убийственно неотразима.

Пит понемногу успокоился:

– Джейн, что, черт возьми, нам делать? Почему Джули Беннет затеяла все это? Не знал, что она психопатка. Что она имеет против тебя? Ревность?

Вновь Джейн движением руки отмахнулась от его вопроса.

– Послушай, это не должно сойти ей безнаказанно. Даже если ее действия нельзя расценивать как шантаж, то замысленное ею – грязное дело. Она сама занимает солидное положение: ее агентом является Мортон Янклоу, ее книги издает Кроун. О них могут подумать, будто они действуют такими же методами, как и она. А что скажут ее читатели, члены книжных клубов, как это соотносится с правами на телепостановку сюжетов по ее книгам? С твоим влиянием в киноиндустрии ты в одиночку мог бы потопить все ее мини-сериалы. По крайней мере, наполовину сократить доходы. Если она пойдет на такое, то лишится репутации и одновременно денег. Думаю, кто-то ясно должен дать ей это понять. И лучше всего – ты. Если она лично услышит это от тебя и если ты должным образом объяснишь ей последствия, она, вероятно, успокоится. Надо попытаться, Пит. Ради своего собственного спасения, во имя спасения «Ночей».

И, конечно, ради нее, Джейн, тоже.

Но, странное дело, она не думала об этом, и совершенно не эта мысль делала ее такой сильной. В настоящий момент ее блестящее будущее в материальном мире занимало ничтожное место в книге ее жизни. Главное – Джули Беннет должна быть остановлена.

Она возвышалась над Питом Ривкином, мощь ее целеустремленности омывала его, как волны каменистый берег. Он был во власти ее решимости и насквозь пронизан силой ее желания. Джейн физически ощущала могучие перемены, происшедшие в ней. Сейчас ей под силу сдвинуть горы, и это ощущение было замечательным. Если прежде она довольствовалась ролью пассажира, дрейфующего по потоку жизни, то теперь все обстояло иначе. Она стала судьей собственной Судьбы и никогда впредь не позволит кому бы то ни было контролировать свою жизнь. Всей ядерной мощью своей невероятно могучей личности она сокрушит любое препятствие, которое окажется на пути.

– Что ж, это может сработать, – проговорил он, позволяя первым признакам улыбки оживить уголки своих губ.

Джейн почувствовала, как дикая радость просыпается в сердце.

– Ты сможешь, Пит. Устрой ей фейерверк. Только не выходи из себя. Используй свою злость.

Да, в этом-то все и дело. Гнев, грамотно сочетаемый с силой, поможет преодолеть сопротивление противника. Этим сочетанием он пользовался на протяжении многих лет, добиваясь убийственного эффекта.

Двигатель его морального возмущения уже начал набирать обороты. Эта жирная писака с грязными замашками шантажистки собиралась торпедировать созданную им звезду и его сериал. Невозможно включить телевизор, чтобы не наткнуться на слащавые сюжеты. Невозможно вести борьбу на суперрынке без риска оказаться погребенным под грудой ее бездыханных книг. На каждом интервью, виденном им, она твердила одно и то же, словно никогда не слышала о дохлых лошадях; ее медный, надсадный голос действовал на барабанные перепонки, подобно грохоту отбойного молотка. Что ж – кошатница встретила свою Немезиду, своего укротителя львиц.

Пит Ривкин снял трубку телефона. Пока он говорил, глаза его не отрывались от Джейн.

– Соедините меня с Джули Беннет в Палм-Спрингс.

В ее голосе звучала удовлетворенность от того, что он позвонил ей:

– Мистер Ривкин, рада, что вы позвонили. Вы получили мою маленькую посылку? Похоже, вы намерены начать просмотр актрис на роли в ваших новых сериалах, не так ли?

Голос Пита Ривкина звучал надтреснуто:

– Слушай, ты, взбесившаяся крыса, и слушай хорошенько. Повторять я не намерен. Я порвал все эти картинки и забыл о них. Отныне, если ты предпримешь что-нибудь, что напомнит мне об их существовании когда-либо, хоть однажды, знаешь, что я сделаю? Я созову пресс-конференцию и сообщу всем желающим о том, какую роль ты сыграла в этом грязном деле. Каждую неделю в течение месяца в «Издательском еженедельнике» я буду помещать объявление, разоблачающее тебя; другое – в книжном разделе «Нью-Йорк таймс», каждому издателю Америки я направлю копию письма, присланного тобой вместе с фотографиями. И запомни следующее: может быть, это дойдет до выгребной ямы, которую ты именуешь своим разумом, что я пользуюсь некоторым влиянием в телебизнесе. Я обещаю лично позвонить в каждую компанию, чтобы в каждой программе узнали подробности о твоих кознях. К тому моменту, когда я покончу с тобой, на тебя будет такой же спрос, как на использованный презерватив на курортах Майами-Бич, даже эскимосы не купят и копии дерьма, выходящего из-под твоего пера. Я ясно выразился?

– О, – произнесла Джули Беннет.

– Спрашиваю, я ясно выразился?

– Возможно, я неверно рассчитала.

Холодная ярость Пита Ривкина подвела итог:

– Никогда, повторяю, никогда впредь не ошибайся.

– Я поняла, что вы сказали, мистер Ривкин, – произнесла послушная маленькая девочка.

Ее слова были равносильны обещанию.

Сработало. Пит Ривкин вздохнул с облегчением.

Джейн прочитала все в его глазах. Внезапно она почувствовала себя обессилевшей. Исключительно благодаря силе воздействия своей личности ей удалось вырвать победу из зловонной пасти поражения. Она рухнула в кресло. Пит Ривкин встал, обошел стол, подошел к ней и положил руку на обнаженное плечо.

Когда он заговорил, голос его дрожал.

– За всю свою жизнь, – проговорил он, – я не встречал никого, кем бы восхищался так, как восхищаюсь тобой.

В Южной Калифорнии, по крайней мере, семья Анненберг была чем-то вроде законодателей моды, и все преуспевающие люди старались подражать им. На протяжении недель высшее общество Лос-Анджелеса обсуждало выгравированные приглашения принять участие в коктейле на территории знаменитого имения Санниленд, расположенного у пересечения шоссе имени Фрэнка Синатры и шоссе Боба Хоупа – места, где семейство Рейган проводило рождественские праздники, куда удалился Никсон после отставки и где, возможно, находилась лучшая в Америке частная коллекция.

Джули бывала там и раньше, но до того, как Вальтер Анненберг приобрел коллекцию импрессионистов, принадлежавшую его сестре мисс Энид Хаупт, чтобы пополнить интригующее частное собрание картин современных французских художников, в котором находилось и знаменитое плотно Гогена «Сиеста».

Джули Беннет задумчиво потягивала шампанское, не отрываясь глядя на картину. Полинезийская женщина стояла, повернувшись спиной к художнику, и чувствовала себя совершенно непринужденно на красновато-охристой земле; на ней была английская соломенная шляпка с лентой. Обращенная лицом к Гогену женщина, с круглым, как луна, лицом, сосредоточенно гладила белую материю старым утюгом. Там же были изображены еще три фигуры; они смотрели в разные стороны, ничем не занятые на фоне буйного ландшафта, в котором преобладали желтый и зеленый цвета.

За плечом Джули раздался голос, на ужасный звук которого она резко обернулась.

– Неплохо, правда? Тысяча восемьсот девяносто четвертый год, когда Гоген досыта нахлебался нищеты. Может быть, ругал себя за то, что оставил работу на бирже.

В голосе слышались безукоризненные итонские интонации. Он походил на посылку с ароматом «Роял яхт», которым все они пользовались, и был пропитан рафинированной самоуверенностью, которую все они напускали на себя по малейшему поводу. Джули посмотрела на него, как на пса, оказавшегося за обеденным столом, и в его глазах отразился мгновенный интерес, порожденный ее очевидным презрением. Англичане всегда стремятся принадлежать к клубу, который в них не нуждается; генетически их влекло к женщинам, которые могли доставить им много неприятностей. Что ж, этот чопорный пудель с художественным прошлым напал как раз на такую особу. Его голос, изобиловавший носовыми звуками, вернул Джули в дьявольское расположение духа, от которого она не могла отделаться в последнее время.

– Дорогая, о, дорогая! Вы видели картину бедного Кеннета Кларка «Цивилизация», или вы предпочитаете «Ридерс дайджест»?

Он рассмеялся пронзительным вибрирующим смехом, восхищенный непочтительностью.

Джули смерила его взглядом сверху донизу. Шелковая рубаха кремового цвета от Тернбула и Ассера, галстук в голубой горошек, двубортный легкий костюм, пиджак расстегнут, ботинки от Гуччи – весь внешний облик указывал на прогрессивность взглядов.

– Боюсь, я знаю вас. Все мы, англичане, знаем друг друга. Вы Джули Беннет.

Он произнес это довольно гордо, словно доказывая, что не относится к категории людей, любящих наносить оскорбления. Подтекст гласил, что Джули Беннет может чувствовать себя спокойнее, раз такой человек, как он, знал ее. Создавалось почти сюрреалистическое впечатление, что он делился с ней некой полезной информацией, тем, что сообщал ей ее собственное имя.

– Ну а я вас не знаю, – грубо проговорила она. – И знать не хочу, – повисло в воздухе.

– Меня зовут Генри Бисестер. Я занимаюсь подбором и реализацией современной живописи на аукционах «Кристи».

Он прямо-таки изливал на нее свое удовольствие. Так-то, простая маленькая женщина. Ты можешь быть богатой и известной, но ты не умеешь себя вести, и тот факт, что твоя мать была липовой принцессой на Балканах, не имеет никакого значения в баре Уайта. Экспатриированный мусор. Он назвал свое имя. Вот, что имело значение. Теперь ей следует знать, что бизнес «Кристи» был престижным, потому что им занимался он – граф. Это означало, что жена его была графиней, старший его сын – виконтом, а два других сына – «почтенными», хотя никто и не думал величать их этими титулами. Это заявление также означало, что единственную дочь звали леди Мэри Уилмингтон, поскольку Уилмингтон – фамильное имение. Он следил за выражением лица Джули, стараясь понять, отгадала ли она зашифрованный смысл его представления. Американские писатели-романисты очень интересовались английскими титулами, хотя эта писательница была английского пошиба.

– О, вы – лорд Бисестер, не так ли? Кажется, вы продали мне пару картин несколько лет назад. Правда, я не совсем хорошо помню.

Она к месту вставила этого «лорда». Удивительно, как много людей не знают, что лордом называют и пэра, и виконта, и графа, и маркиза, и только к герцогу обращаются «герцог» или «ваша милость», если это делает слуга или человек низшего сословия.

– Да, мне кажется, в то время рынок был довольно беден. Вероятно, картины шли несколько дешевле их верхней стоимости.

Губы Джули скривились. Это был обыкновенный аукционный прием – максимально завысить стоимость картины с тем, чтобы привязать продавца к вашей фирме, шепнуть кому надо минимальную продажную цену и дать возможность договориться о цене между собой. Когда картину не удается продать с аукциона, вы после него являетесь с анонимным частным покупателем – на самом деле одним из ваших друзей, который готов приобрести картину из рук владельца процентов на десять дороже зарезервированной цены.

– Я посоветовал бы продать, мисс Беннет, – сказал он тогда, – хотя цена несколько разочаровывает. Одна картина не провалит аукциона. Вам придется хранить ее достаточно долго, прежде чем выставить еще раз.

Джули точно не помнила, произнес ли эти слова сам Бисестер или кто-то из его подчиненных. Все они говорили одинаково. Все они были торговцами подержанными автомобилями, выходцами из высшего класса, исповедовавшими мораль Джека– Потрошителя.

– Знаете, мы многое слышали о вашей коллекции, сильно отличающейся от этой, но некоторые полагают, почти столь же хорошей… по-своему.

Жестом утонченной руки он обвел комнату. В отчаянии глаза Джули последовали за ней – все, все что угодно, лишь бы не смотреть на блестящее патрицианское лицо с лоснящимся, почти отсутствующим подбородком, кроличьими глазами, вьющимися, как на лобке, волосами.

Беспроигрышные картины импрессионистов, надежные, как недвижимость, и пользующиеся спросом, как сточные канавы, безмолвно взирали на нее. Ей больше нравилась стена из мексиканского песчаника с черными кавернами, на которой они висели. Помещение было оформлено со вкусом, мебель Вильяма Хейна выгодно подчеркивалась кремовыми тонами на белом фоне, чтобы не отвлекать внимания зрителя от главного события. Все «ребята» были представлены здесь: стандартный набор Сезанна (яблоки и дыни), полосатая картина Ван Гога, изображающая женщин, собирающих оливки, и, наконец, звезда множества почтовых открыток – картина Моне «Кокетки», висевшая над обрамленными в черную рамку портретами королевского семейства с автографами. Филипп и Чарлз – совершенно на себя непохожие, королева Елизавета и королева-мать, удивительно похожая Элизабет Р., и странная женщина – принцесса Анна, специально выписанная, дерзкая, совсем непохожая на остальных. Маргарет Тэтчер рядом, правее двух членов королевской семьи, которые ее терпеть не могут. Она, как всегда, многословна: «Вальтеру и Ли – с наилучшими пожеланиями двум замечательным людям».

Комната понемногу заполнялась, возбужденные лица мелькали повсюду, их обладатели стремились смеяться с теми, кто, по их мнению, занимал более высокое положение в обществе. Да, эта пустыня была занятным местом. Палм-Спрингс пользовался репутацией огромной территории, сопоставимой с Хоб-Саундом, Ньюпортом или Саратогой, но в действительности таковой не являлся. Все эти преувеличения были следствием шизофрении, поразившей Восточное и Западное побережья. В Калифорнии полагали, что слава и аристократия были синонимами, тогда как на Восточном побережье, где социальная структура была менее строгой, классовое разделение более поддерживалось среди выходцев из Европы. Но самое смешное заключалось в том, что хотя подразумевалось, что в Палм-Спригс следовало обожать богов и богинь от кинобизнеса, которые, собственно, и создали это место, очень мало звезд и начинающих звездочек в действительности жили здесь. Они жили здесь в прошлом, но теперь их больше здесь не было, поэтому следовало немного побродить среди таких, как Сони Бонос, Дина Шорес и Тони Куртич, прежде чем столкнуться с кем-нибудь, кто действительно соответствовал титулу «звезда».

– Джули, Генри, конечно, вы знакомы. Рада, что ты смогла приехать, Джули. Не правда ли, Генри отлично разбирается в картинах? Он гость дома, поэтому у него был шанс подготовиться.

Ли Анненберг была маленькой, ясноглазой, живой женщиной, явно настроенной хорошо провести время. Она редко устраивала коктейли, подобные этому, но Музей пустыни был ее любимым детищем и почетной обязанностью.

– Послушай, Джули, Генри говорил тебе, что к нам на выходные приедет Ивэн Кестлер? Да, очень интересно, ты, должно быть, слышала о новом художнике, которого он открыл. Того, от которого все с ума сходят, – Билли Бингэма. Знаешь, я сделала ему заказ! Никогда прежде не делала подобного. А ты? Вальтер считает, что я сошла с ума, но он смеется надо мной. Во всяком случае, я вылетаю для встречи с ним послезавтра. Он недавно перебрался обратно на Западное побережье и устроил прекрасную студию около самого Венис-пляжа, где он и пишет эти картины, от вида которых хочется умереть. Меня в дрожь бросает от всего этого. Мой портрет работы Бингэма. Ты слышал о нем, Генри? Да, ты должен был слышать. Что ты думаешь о его работах?

Подобно стуку колес экспресса, кровь стучала в жилах Джули Беннет. Глаза застилал туман. На какое-то время ее планы относительно Джейн были сорваны непредсказуемым Питом Ривкином, но оставались счеты, которые предстояло свести с Билли. По-видимому, теперь он вновь оказался в сфере ее влияния. Несомненно, нельзя допускать, чтобы Ли Анненберг знала, что Билли был ее любовником. Она предпочитала держать своих домашних за портьерой, и, кроме того, им было бы скучно в обществе.

– О, он просто самый лучший, – ответил Генри. – Никаких сомнений на этот счет. В данном случае Ивэн, как говорится, угодил в яблочко. Удивительно, весьма необычно. Как вы считаете, мисс Беннет?

Этот англичанин умышленно не торопился переходить к обращению по имени, и в его «мисс» прозвучало легкое язвительное подчеркивание ее социального статуса.

Теперь успех Билли был подтвержден представителем «Кристи» и миссис «Телегид» – оба подчеркивали исключительность мальчишки, служившего ей игрушкой, словно они создали его. Билли Бингэм, бросивший ее, теперь стал звездой; к нему в очередь записывались те, у кого не всегда находилось время для общения с ней. Билли Бингэм, который обожал Джейн.

Джейн. Погребальная музыка зазвучала у нее в ушах. Джейн не сгинет. Джейн пережила камни и стрелы самых яростных атак, предпринятых Джули, и продолжала существовать, отравляя ее бытие, оскорбляя и вынуждая возвращаться ко времени, которое она старалась забыть. Джейн стала новой суперзвездой, красавицей, у ног которой лежал весь мир. У Джейн появились могущественные друзья, которые представляли угрозу даже для карьеры Джули.

Желчь разлилась, поразив сознание Джули. Презираемая женщина. Покинутая дочь. Объятая изнутри адским огнем. С бешеными глазами она осмотрелась вокруг. Ей хотелось разбить что-нибудь, закатить жуткий скандал. Швырнуть китайские скульптуры в тихий бассейн, накрытый пятидесятифутовым куполом, под сводом которого Ева работы Родена блаженствовала среди папирусов и других деревьев.

С трудом она пыталась совладать с собой. Она заметила взгляд Барбары Синатры. Затем Леонарда Файерстоуна. Затем Даниэля Гэлвина. Понемногу шторм отступил. Она быстро допила шампанское и взяла еще один бокал с подноса у проходившего мимо официанта. Ее мозг больше не разрывался; он начал работать над тем, что предстояло сделать.

– Ли, ты сказала, что Ивэн Кестлер здесь? Мне хотелось бы встретиться с ним. Кто знает, вдруг он поможет мне достать хотя бы одну из картин этого Бингэма, на котором все, кажется, помешались.

– Да, он где-то здесь. Мне кажется, я видела его несколько минут назад внизу, на лужайке.

Лужайка в Санниленде оказалась полем для гольфа. Частные площадки для гольфа не были редкостью, но в пустыне, где каждая капля воды – огромная ценность, травяное поле площадки было чем-то вроде роскоши. Ивэн никогда не удалялся от роскошной жизни.

Джулия грациозно улыбнулась хозяйке.

– Прошу простить. Пойду поищу его. Пока, лорд Бисестер. Приятно было познакомиться.

Ивэн был там, где и ожидалось, – среди группы людей, которые не относили себя к ценителям искусства и разбрелись по изумрудной траве. Джули украдкой подобралась к нему сзади.

– Привет, Ивэн, – сказала она.

Он резко обернулся. В тоне ее голоса, в английском акценте, прозвучало что-то зловещее.

– А, Джули Беннет, – ответил он равнодушно, стараясь тем временем поточнее вспомнить, в каком состоянии остались дела между ними. Джули могла бы просветить его на этот счет. Он надул ее, увел ее парня, превратил его в звезду и попутно заработал кучу денег. Что касалось ее, то она не испытывала к нему никаких добрых чувств, ее план, однако, требовал скрывать это от него.

– Приятно снова видеть тебя здесь, в пустыне, Ивэн. С нашей последней встречи произошло так много перемен.

– Да, наш общий друг добился оглушительного успеха, как тебе, должно быть, уже известно.

Он был такой аккуратненький, как маленький игрушечный солдатик, красиво и ярко раскрашенный там, где надо. От него исходил запах, как от толстого журнала, набравшего слишком много рекламных объявлений парфюмерной продукции.

– Да, в самом деле. Он добился. Я считала, Ивэн, что выходцы из Англии являются специалистами по замалчиванию.

Она игриво улыбнулась, он устало ответил тем же.

– Да, в итоге я не смогла распознать талант, находившийся прямо перед моим носом. В этом-то все и дело, не так ли, Ивэн?

– У всех у нас бывают дни, когда неважно обстоят дела с обонянием.

– Меня это выводит из себя, я хочу все расставить по местам, как надо.

– Как надо?

– Да, я хочу купить несколько работ Бингэма.

– А, понимаю.

Улыбка Ивэна стала теперь настоящей. Это он мог отлично понять. Она не хотела отстать от остальных. Ей это обойдется в копеечку, но что значат деньги в сравнении с гордостью, когда вы заставляете Креза выглядеть каким-то ничтожеством, способным играть лишь в дешевых автоматах Лас-Вегаса.

Ивэн перешел на деловой тон, его тонкие брови взлетели вверх, когда он постарался придать глазам выражение искренности и честности.

– Разумеется, моя дорогая Джули, если кто и заслуживает обладать картинами Бингэма, так это ты. На этот счет нет никаких сомнений. Как жаль, что вы разошлись с ним. Мне следовало бы подумать и оставить одну для тебя, но ты же знаешь, как обстоят дела. Он полон гордости, и довольно… Нет, проблема в поставках, я боюсь. Вся экспозиция была распродана. И я надеюсь на его новые работы. Насколько тебе известно, этот процесс невозможно ускорить.

Он застенчиво посмотрел на нее. Клюнет ли она на эту удочку?

– Брось, Ивэн. Не дурачь меня. Я не первый год в бизнесе. Запомни, я Джули Беннет. Что у тебя в задней комнате?

– О, да. Тихо. Задняя комната. Ну, не очень много, боюсь, и значительная часть уже обещана. Понимаешь, старые клиенты.

Джули уловила ноту упрека. Следовало бы воспользоваться мною прежде, богатая писака, говорил Ивэн. Следовало бы учуять, что у меня королевская поступь.

– За сколько ты продашь?

Ивэн весь напрягся. Дело развивалось быстро. Он собирался продать пару, ну от силы три.

– Сто тысяч долларов, но только для коллекционеров, а не для перекупщиков.

– Послушай, дорогой, я в жизни никогда ничего не продавала, кроме пары пустых картин через «Кристи» и книг. Около пятнадцати миллионов в твердых обложках в среднем по семнадцать долларов и около сорока миллионов в мягких по пять долларов за штуку. Это, конечно, только в Америке.

Джули считала, что иногда необходимо говорить такое. Людям следует напоминать, насколько она богата.

Мозг Ивэна Кестлера, привыкший к операциям с цифрами, быстро произвел вычисления. Получив итог, он улыбнулся. Ничего он не уважал на свете так, как суммы, выражавшиеся количеством цифр в телефонных номерах, особенно если при этом учитывался еще и междугородный код.

– Тебе нужно больше, нежели одна?

– Да.

– Что ж, откровенно говоря, одна или две картины найдутся.

Он обворожительно рассмеялся, как мальчишка, застигнутый врасплох, когда чересчур очевидно пытался солгать.

– Я беру их все, Ивэн. Все до одной.

– Что?

Не веря своим ушам, он уставился на нее.

– То, что слышал, Ивэн. Я сказала, все до одной.

Он поднял вверх обе руки.

– Нет, Джули. Нет, нет. Никоим образом. У нас сорок картин, и нужно удовлетворить запросы других клиентов.

– Я беру все сорок по сто тысяч долларов за каждую.

– Ах! – снова проговорил Ивэн. – Ах.

Четыре миллиона долларов. Такая сделка делает более чем реальной покупку картин у герцогини Альбы. Их ему предложили несколько дней назад – замечательный Гойя, восхитительный Веласкес. Пришлось отклонить предложение из-за недостатка средств. Но четыре миллиона позволят ему совершить сделку десятилетия – что еще может быть столь удачным, как «открытие» Билли Бингэма.

– Если согласен, могу выписать чек прямо сейчас. Сию минуту, в обмен на твою расписку в получении чека и письменное обещание выслать мне сорок картин Бингэма сразу же, как только сможешь передать их моему агенту.

Всю свою жизнь Ивэн Кестлер довольно быстро обделывал свои дела. Но так быстро он действовал впервые. Его маленькая рука выстрелила вперед и схватила руку Джули Беннет.

– Идет. Договорились, – сказал он.

Вместе они прошли в большую комнату, где присутствовавшие наслаждались десертом.

Когда самая раскупаемая писательница выписывала чек Ивэну Кестлеру, используя вместо стола плавные контуры бронзовой скульптуры Жана Арпа, созданной в 1960 году, никто не попытался возразить, хотя каждому хотелось узнать – что же такое она покупает?

– Ты уверена, что все будет в порядке там, у двери? Похоже, что здесь потребуется паспорт.

Люси Мастерсон с подозрением смотрела из лимузина на недружественный уличный ландшафт западного Лос-Анджелеса.

– Не беспокойся. Том Круизе сегодня утром звонил Хелене. Вахтеру передано мое имя. Даже если он не найдет его, думаю, мы сможем пройти. Один-два человека в этом городе, надеюсь, узнают меня, Люси.

В этом был скрыт мягкий упрек. Существовал миф: чтобы попасть в ночной клуб Хелены Каллинианиотис, нужно было лично знать ее. Однако существовали исключения, доказывавшие справедливость правила. Внешность Джейн «сегодня» была настолько популярной, что она могла бы влететь в дверь на облаке всеобщих поздравлений, демонстрируя, что в этом городе дружба была явлением мгновенным.

Закат врезался в воды Серебряного озера. Они продолжали держать курс на запад. Джейн вытянула ноги под переднее сиденье и глубоко вдохнула ночной воздух дымных пригородов Лос-Анджелеса. Прежде ей не доводилось бывать в ночном клубе Хелены, имевшем репутацию одного из самых элитарных, посещение которого доказывало всему миру, что теперь она действительно принадлежала к обладателям зеленых карточек голливудской команды высшего ранга. По пятницам у Хелены присутствовавшие делились на две категории: тех – кто глядел, и тех – на кого глядели; не вызывало сомнения, что Джейн относилась ко второй категории.

– Как, черт возьми, ей удалось достичь того, что все буквально давятся, чтобы пробиться сюда? Она же не была исполнительницей танца живота или чего-то в этом роде?

– Думаю, что Никольсон могла бы создать ночной клуб хоть на моей заднице.

– Наверняка. Маленький зальчик для маленькой кучки людей с большими претензиями. Он может быть забит до отказа, если появятся разини и зеваки!

Люси рассмеялась.

– Да, что-то подобное было у Лоу Адлера, где они все торчали (комната над Рокси, которую называли «Над Рокси»). Отличная, надо признаться, была дыра. У многих были декоративные спичечные коробки с надписью «Красивая жизнь – лучшая месть». Меня такая жизнь, как у них, не привлекала. Тараканы и те жили лучше.

– Что и говорить, долгое время у них не было даже лицензии на торговлю спиртным.

– Лучше бы им перехватить некоторых из друзей Хелены – любителей покататься на попутном, и потому бесплатном, транспорте. Интересно, будет ли там эта Деми Мур. Да, она мне приглянулась.

– Тебе придется отбить ее у Эстебез.

– Для разнообразия рассчитываю на тебя, дорогуша. Теперь, когда ты свободна, можно немного и повеселиться.

Джейн вздохнула. Это правда. Она свободна и иногда раздумывала над тем, что же такое свобода. Там, где в ее сердце был Роберт, теперь зияла дыра. Она не пыталась связаться с ним, он – также. Порой она сожалела о том, что его болезненная реакция на фотографии вызвала у нее такую ярость, однако ночи бесконечных раздумий и рационалистических построений как-то размыли суть и содержание самого факта, и теперь она довольно смутно представляла, что же, в сущности, произошло, почему это произошло и что было неправильно.

Для такого человека, как он, подобные фотографии оказались величайшим потрясением. Но где же его великое сострадание, его добродетель, способность прощать и понимать, которая, как ей казалось, составляла суть его личности? Он ворвался в дом и обращался с ней так, словно ее вина была бесспорно доказана. Видя его предвзятость, она не стала доказывать свою невиновность, а затем отказалась от него. Теперь, как уже случалось тысячу раз за последнее время, она вновь задавала себе один и тот же вопрос: «Правильно ли она поступила?» Она могла бы написать ему письмо и объяснить происшедшее, приложив еще одно – от Люси, с ее объяснениями. Но гордость не позволяла, а с течением времени такой шаг становился все более и более невозможным. Иногда в голову приходила мысль, что такой человек, как Роберт Фоли, не для нее. Он был педантом и жеманным, как женщина; он заблудился в викторианском морализме, и его эгоистическая погоня за совершенством, в котором, к сожалению, не хватало человеколюбия, всепоглощающая тяга к истекающей кровью человеческой толпе, как ей казалось, лишала его способности понять слабость и несовершенство одной простой смертной души. Она молода, необузданна, только что оседлала тигра, именуемого успехом, и такой человек не мог совладать со всем этим. Ей не нужен отец-опекун, неустанно читающий мораль и не способный предаваться радостям, возлюбивший бедность и боль, которые ей ни к чему. Ей нужны молодость, развлечения, жизнь, легкомыслие… и твердое, мускулистое тело Роберта Фоли, вдавливающее ее в горячие простыни посреди тишины каньона. В этом-то все и дело: разум говорил одно, а сердце – другое.

– Здесь?

– Думаю, да.

Снаружи ничто не говорило, что здесь размещался самый престижный ночной клуб в Лос-Анджелесе. Оштукатуренная, белого цвета будка без объявлений возвышалась среди невыразительных витрин магазинов. Автостоянку тем не менее нельзя было назвать мечтой отшельника, поскольку она была забита лимузинами, плотными шоферами, мускулистыми помощниками и очередью из машин. Время от времени кто-то отделялся от группы и направлялся проверить, пройдет ли он тест у входной двери. Кивок головой открывал доступ к молоку и меду Канаана. Отрицательное покачивание головы – и бесцеремонное выкидывание в страну отбросов.

– Подожди нас здесь, Луи. О'кей?

– О'кей, мисс Каммин. Я встану вон там, под фонарем.

Около двери отчаявшийся, вспотевший человек в ковбойских ботинках пытался объяснить вышибале, стоявшему при входе, что он некто, кого должны знать в этом заведении.

– Послушай, ты видел Транси с Билли Хартом? Я написал сценарий для этого фильма. Билл сегодня здесь? Он приводил меня сюда. Может быть, мне следует зайти и позвать его. Верно?

– Сегодня мистера Харта не было.

Лицо человека просветлело от этого известия.

– Что ж, очень плохо, потому что он действительно мой близкий друг. Мы прошли с ним длинный путь. Он сказал, что мне нужно приехать и поговорить с Хеленой. Она здесь?

Низкий, прокуренный голос Хелены тяжело прорезался в ночном воздухе:

– Послушай, дорогой мой. Если я не знаю тебя, тогда тебя не пропустят. Все предельно просто. А я говорю – я тебя не знаю.

– Но Билл…

– Его здесь нет. Что ж, если ты хочешь прийти с мистером Хартом, тогда он сможет представить тебя мне, я буду знать тебя, и после этого ты сможешь посещать наш клуб. Поэтому давай, прогуляйся под дождичком, о'кей?

Девушка, висевшая на руке писателя, начала отстраняться от него.

Не попасть в ночной клуб Хелены, где каждый танец был шагом вверх по лестнице карьеры, равносильно провалу с заглавной буквы. Лос-Анджелес не жаловал проигравших. Вот почему перед входом в ночной клуб Хелены существовало поле повышенной нервозности.

Джейн не пришлось даже говорить.

– О, мисс Каммин, – проговорил вышибала с подобающим выражением. – Мистер Круизе звонил нам в отношении вас, ваше посещение – честь для нашего клуба. Хелена, это мисс Каммин.

– Привет, Джейн. Проходи. Том сказал, ты заедешь. Рада, что ты появилась. Надеюсь, ты выдержишь давку. Нет уже сил справляться.

Хелена была скорее приятной на вид, чем красивой: немного потасканного вида, намекавшего на поздние ночные веселья в заводных компаниях.

Джейн и Люси с трудом протиснулись в зал клуба, отделанный по последнему слову дизайна, с сочно-розовыми стенами и полотнами серой ткани, свисавшей с потолка. Они миновали переполненный бар и вышли на огромную танцевальную площадку, устроенную посредине ресторанного зала, в котором около тридцати столов были отделены от танцующих прозрачными экранами.

Толпа раздалась, освобождая им проход, с обеих сторон послышался шепот; Джейн узнали.

Она ощутила рост адреналина в крови. Вот почему известные мира сего обожают посещать подобные места. Одно дело общаться с лидерами кинобизнеса, читать контракты, просматривать хорошие отзывы в прессе, но совсем другие чувства возникали здесь, где по-настоящему ощущалось, что такое слава, чувствовалось ее прикосновение, угадывались зависть в устремленных на тебя взглядах, благодарность, если часть этой славы падала на них.

– Ты видишь, кто это? – спросила Люси.

Джейн видела. За столом, в нескольких футах впереди, сидел Билли Бингэм.

Их глаза встретились, он вскочил на ноги.

– Джейн!

У нее не было времени разбираться в своих ощущениях. Когда она открыла рот, заговорил ее разум.

– Привет, Билли. Ты вроде бы собирался спасти меня от испорченного города. Но вместо того чтобы сразиться с драконом, решил, видимо, покорить мир художников.

Она была рада его видеть, но не чувствовалось радостной искры, вспыхивавшей прежде, просто желание разыграть шуточную месть.

Билли выглядел расстроенным, выбитым из седла таким приемом, его обычная холодность разлетелась в клочья. Внешне он казался прежним: те же джинсы, рубаха, ботинки от Декстера – но более чистым, каким-то отполированным.

Заговорив, он даже начал заикаться:

– Д-Джейн. Боже, ты выглядишь потрясающе. Поз-поздравляю с успехом.

– Да, в конце концов Лос-Анджелес смилостивился надо мной. Хорошо, что я не стала рассчитывать на тебя. Иначе я бы до сих пор торчала в Мармоне, а на тебе висел бы огромный долг на сумму по меньшей мере восьми картин.

Она улыбнулась, снимая его с крюка раскаяния, но его расстроенное лицо говорило, что он не прочь повисеть на нем еще некоторое время.

– Извини… я просто был должен… понимаешь… – он развел руками.

– Послушай, забудь, я просто пошутила. Мы оба поступили как надо. Ты помнишь большую, испорченную Люси? Да, ты был прав относительно нее. Все, что ей было нужно, – это мое тело.

Боже, неужели она уже могла шутить на эту тему? Иногда она сама себя удивляла.

Билли поднял руку, приветствуя Люси. Многое изменилось. Но кое-какие чувства остались прежними. Он продолжал недолюбливать эту крашеную блондинку. И все еще хотел Джейн.

Девушка, находившаяся рядом с ним, ерзала на месте, глаза ее вылезали из орбит. Билли повернулся к ней.

– О, познакомьтесь, это Кэти. Она готовит пресс-релизы для Колумбии.

Девушка немного расслабилась. По крайней мере ее представили. Джейн могла оказаться соперницей, но она была известной.

– Мне нравится твой фильм, – проговорила она.

– Спасибо.

Улыбка Джейн скользнула по ней, как луч рыскающего прожектора.

– Итак, ты вернулся в город или просто заехал?

Билли опустил глаза:

– Да, я вернулся. У меня студия в Венисе. В Нью-Йорке слишком холодно и грязно.

Он хохотнул.

– Замечательно. Как-нибудь нужно приехать и посмотреть.

– Да, конечно, Джейн. Приезжай. Как насчет ленча завтра?

В его голосе прозвучало желание.

Не выйдет, Билли Бингэм. Молодой, амбициозный, переменчивый Билли. Однажды ты бросил меня. Больше такое не повторится.

– Нет, завтра я не могу. И ни в один другой день ближайшие две недели. Слишком много дел в студии. Позвони мне как-нибудь.

Она не назвала своего номера телефона, и Билли знал, что ее номер не указан в телефонном справочнике. В «Беверли-Хиллз» телефонная книга была толщиной с часы Пьяже. Секунду он раздумывал, спросить номер самому или не стоит. Но что-то в ее глазах отсоветовало ему рисковать.

Парень, подскочивший к ним, не представлял собой выдающееся зрелище, но он был великий и обещал стать еще более великим. У этого самоуверенного хлыща уже начала появляться лысина, щеки покрывала небритая щетина.

– Привет, Брюс!

В голосе Джейн звучал восторг. «Ночи» давно превзошли «Лунный свет», но Брюс Уиллис не возражал, потому что он был великим. Его включили в Три-Стар, подписанный Мотауном, и у него был недавно возобновленный пятимиллионный контракт с Сеаграмом.

«Ты должна потанцевать со мной, девушка мечты. Задам тебе перцу», – казалось, говорила его кривая ухмылка.

То было приглашение, от которого никто не отказался бы.

Билли Бингэм опустился в кресло. Перед ним пережаренная рыба-меч беспокойно соседствовала с бокалом «Перриера». Он же следил, как Джейн скользила по танцевальной площадке.

Люси устроилась в пустом кресле и ободряюще улыбнулась Кэти.

– У тебя отличное платье, – сказала она.

– Спасибо. Не запомнила, как тебя зовут.

– Люси Мастерсон. Я делаю отличные фотографии прекрасных девушек, таких, как ты.

– Люси занимается порнофотографией, – сказал Билли Бингэм.

– Давно видел Джули Беннет? – нанесла ответный удар Люси.

Она повернулась к Кэти.

– Билли, бывало, «работал» на Джули Беннет, до того как стал известным.

– О, неужели, Билли? Ты никогда не рассказывал мне. Что ты для нее делал? Я считала, что она писательница.

– Был личным помощником, не так ли, Билли?

Намек был абсолютно прозрачным. Он был ее катамитом, под этим замечательным словом греки подразумевали «мальчика, используемого для противоестественных целей».

Лицо Билли потемнело.

– Интрига закручивается, – осторожно проговорила Кэти. – Какие же персональные услуги ты оказывал Джули Беннет?

– Может быть, ты лучше спросишь об этом у ее сестры? Она танцует с Брюсом Уиллисом вон там.

Гудящий ночной клуб внезапно стал безмолвным.

– Что ты сказал? – У Люси Мастерсон отвисла челюсть от изумления.

– То, что слышала, – проговорил Билли Бингэм.

Часть пятая

ЗАВТРА БУДЕТ НОВЫЙ ДЕНЬ

– А теперь тебе не все равно? – прошептала Скарлетт.

Ретт Батлер не ответил. Он подхватил ее, оторвав от земли, мощные руки так стиснули трепещущее тело, что у нее перехватило дыхание.

– Я всегда любил тебя, Скарлетт, – сказал он.

Джули Беннет. «Завтра будет новый день»

23

Сидя в ванной, Джули Беннет могла видеть горы. В Южной Калифорнии очень важно было иметь ванную с видом. В остальной части Америки спальни, и особенно ванные комнаты, считались сугубо частными местами, где происходили восхитительные интимные действа. В редких домах на океанском побережье в таких местах, как Палм-Бич, окна спален выходили на море. Если была возможность смотреть наружу, значит, существовала вероятность, что некий Подглядывающий Том сможет заглянуть внутрь, а в стране, отводившей сексу более важное место, нежели чистоте и благочестию, ничего хуже этого не существовало. Но Джули Беннет как-никак была урожденной англичанкой. А англичане не придерживались подобных табу. Там секс имел довольно низкий рейтинг – несомненно, ниже садоводства, наблюдения за жизнью королевской семьи и собак. Если кто-нибудь хотел забраться на гору, чтобы увидеть ее обнаженной, то подобная инициатива и усилия заслуживали награды.

Подобно океану, гора никогда не была одинаковой – она менялась день ото дня, от минуты к минуте. Игра света как бы создавала новые формы, цвета перемешивались, разделялись и соединялись в новой комбинации в этом вечно движущемся калейдоскопе.

Джули лежала на спине, окруженная пузырьками, ожидая, когда водяные струи вновь вспенят воду, и смотрела в большое окно, расположенное сбоку от ванны из розового мрамора. Со всех сторон ванну окружала полка в два фута шириной, чтобы все необходимое находилось на расстоянии вытянутой руки: огромные кувшины с банными маслами «Опиум», «Алоэ», зеленый хвойный экстракт, поставляемый от Пенхалигона из Лондона; большая мочалка от Фортнума; стаффордское блюдо, наполненное кусками мыла различных сортов – «Диор», «Флорис», «Роджер Галет»; кипа хрустящих полотенец из Белого дома на Бонд-стрит с вышитыми на них инициалами ДБ.

Справа, достаточно далеко, чтобы не облить водой, но в пределах досягаемости, лежал блок дистанционного управления звуковой и телесистемами. Пресытившись видом горы, она могла выбрать любой из ста каналов спутниковой связи и посмотреть программу на встроенном в стену двадцатидюймовом экране монитора или включить восьмиканальную стереосистему, звучание которой можно было слушать в любой из комнат огромного дома.

Таймер отмерил заданный интервал, и жесткие струи воды, бившие из многочисленных отверстий, начали покалывать и пощипывать расслабленное тело Джули. Вокруг шеи плясали пузырьки «Опиума», выстреливая восхитительным ароматом, отвлекавшим внимание от других ощущений. Подобные ванны чрезмерно расслабляли, поэтому бокал бледно-розового шампанского «Пол Роджер» 1976-го не вносил диссонанса – разве что вино нагрелось. Проклятье! Джули презрительно скривила губы и, не раздумывая, вылила содержимое бокала в ванну. Около пятнадцати долларов. Может быть, больше. Она протянула руку к серебряной корзинке со льдом и наполнила еще один бокал. Двенадцать. Ей следовало бы сидеть и писать, а не потягивать шампанское, слушать Моцарта и планировать уничтожение замечательной карьеры.

Взяв белый радиотелефон, она набрала междугородный код 212. Это дело не отнимет много времени.

– Говорит Джули Беннет. Вы уверены, что все прибыло? Вы их пересчитали и проверили? Сорок работ Бингэма. Вы уверены? Хорошо! Я позвоню.

Положив телефон, она взяла свою адресную книжку. Быстро вытерев руки полотенцем, открыла ее на букве К, снова взяла трубку и набрала другой номер в Нью-Йорке.

– Я хочу поговорить с Генри Бисестером, будьте добры. Говорит Джули Беннет.

Не было смысла называть его титул. Любая девушка в «Кристи» наверняка подумала бы, что «граф» – это имя. Было три часа дня по восточному времени. Англичане, принадлежавшие высшему классу, вероятно, заканчивали свой жидкий ленч и готовились к уходу с работы.

– Мисс Беннет! Как приятно! Чем могу помочь?

Джули расслышала снисхождение в голосе. Эти Генри Бисестеры никогда не оправятся от потери семейных состояний и ужасной необходимости работать. Все они выбрали себе наиболее достойные профессии из всех, какие можно найти для джентльмена, – в частности, спокойный, бархатистый мир художественного аукциона, но в итоге оставались торгашами, выискивающими картины для продажи. Они с удовольствием допустят способность назвать кастрата кастратом – существенной особенностью людей этой категории, но никогда полностью не смирятся с подобным положением вещей. Отсюда и проистекает их покровительственный тон. Джули Беннет могла бы, как говорится, миллион раз купить Бисестера со всеми потрохами и заставить его здорово поработать на фирму, но в свободное от работы время и в выходные дни ей никогда не быть ему равной, и это ей неплохо было бы усвоить.

– Как прошел уик-энд?

– Замечательно. Фрэнсис собирается уехать из Нью-Йорка, а у старого Анненберга прекрасный погребок, который он не запирает для друзей.

Человек, подобный Бисестеру, готов отправиться куда угодно ради хорошей охоты и бутылочки «Кларета-61». У Анненбергов главным притягательным фактором было вино. Ни один англичанин, принадлежавший к высшему обществу, конечно же, не надорвется на поле для гольфа – гольф считался игрой, созданной исключительно для людей более низкого положения.

– Ты говорил, что занимаешься реализацией современной живописи в «Кристи»?

– Да. Современной. Если точнее, работами периода после тысяча девятьсот сорок пятого года. Французскими импрессионистами занимаются другие.

– Мог бы ты продать картины Билли Бингэма?

– А почему бы, собственно, и нет. Правда, до сих пор мы его не продавали. Его только что открыли. Впрочем… да – на его работы должен быть спрос. Да, мы бы продали картины Билли Бингэма.

Похоже, эта мысль пришлась ему по вкусу. Она заслуживала упоминания в нескольких строках информационного бюллетеня.

– Ты купила одну на презентации, а затем, придя домой, пожалела? Если так, то уверен, лучший выход – отправить ее обратно Ивэну Кестлеру и попросить его подобрать еще что-нибудь.

Желание Бисестера продать не ослепило его настолько, чтобы отказать в благоразумном совете такому клиенту, как Джули Беннет. Может быть, для Джули Беннет такой дилер, как Ивэн Кестлер, сделает исключение и возвратит деньги.

– Нет. Я хочу сделать это через фирму «Кристи».

– Хорошо, подвози как-нибудь, взгляну и прикину, сколько можно выручить.

– Понимаешь, речь идет не об одной картине. У меня их сорок.

Джули взяла бокал с шампанским. Дельце становилось довольно веселым.

– О нет, дорогая мисс Беннет. Это опрометчиво.

Голос патриция вдруг стал внезапно подозрительным:

– Как, ради всего святого, удалось достать сорок картин Билли Бингэма? За них довольно крепко держатся.

– У Кестлера. Я купила всю его заднюю комнату. Можешь проверить у него, если есть желание. Я даже настаиваю на этом. Сегодня утром картины передали мне. К вечеру, если хочешь, они будут у тебя.

Фамильным девизом пятнадцатого графа Бисестера было «никогда не удивляться». Однако сейчас он не мог найти слов.

– Но зачем покупать сорок картин, а затем продавать все сорок?.. Я не вполне понимаю, какой в этом смысл.

– Я говорю совершенно серьезно. Все предельно просто. У меня есть сорок Бингэмов, и я прошу тебя продать их на аукционе. Ты ведь этим занимаешься, верно? У вас ведь аукционная фирма, не так ли?

Неужели Бисестер и «Кристи» опасаются взяться за эту сделку? Где же хваленая английская флегматичность?

Бисестер внутренне собрался, уловив скрытый упрек.

– Да, разумеется, мы могли бы продать их для тебя. Тут нет никаких вопросов. Но это же неразумно, тем более продавать все сразу. Подобная продажа тотчас собьет цену и вытолкнет товар с рынка. Тогда за них и гроша ломаного не выручить.

– Да, верно. Они пойдут почти задаром.

– Но ты, вероятно, заплатила за них немало денег. Полагаю, по меньшей мере пятьдесят тысяч долларов за каждую, исходя из того, что я слышал о сегодняшних ценах.

– На самом деле по сто тысяч.

– Ну, тем более. Я считаю, если вывалить все сразу, не выручить и части затраченного. Если по каким-то причинам у тебя нет желания обращаться к Кестлеру, то картины следует продавать очень осторожно, в течение длительного времени, и моли Бога, чтобы рынок смог их поглотить и чтобы художник остался в моде.

Бисестер полностью пришел в себя. Он ошибся, переоценив разум этой женщины. Совершенно очевидно, что, несмотря на свою коллекцию, она не научилась бизнесу картинами. Какой-нибудь делец здорово повеселится, выпустив из нее всю кровь.

Он продолжал:

– Попытаюсь объяснить, мисс Беннет, что в отношении новых художников, каким является Бингэм, цена искусственна. Дилер способен поддерживать цену на солидном уровне, только тщательно контролируя спрос и предложение. Если это удастся, он сможет поднять цены, создавая художнику имя. Если же сразу вывалить всю эту кучу картин на рынок, цена резко упадет, и те, кто купил картины по пятьдесят тысяч, запаникуют, они тоже постараются сбыть свои картины. Это как с банком. Пропадает доверие – пропадает все.

Бисестер подумал, что ему удалось изложить положение вещей весьма доходчиво.

– Я отлично знаю всю эту чепуху, – сказала Джули Беннет, подставляя свою роскошную кормовую часть под струю пикантно расположенного крана. – Ты берешься продать их или мне обратиться в «Сотби»?

Упоминание о ненавистном конкуренте мгновенно привело в порядок разум Бисестера.

– Хорошо, мы можем. Мы можем продать их для тебя.

Он помолчал.

– Но ты потеряешь деньги, уничтожишь художника и, может быть, его дилера тоже.

По крайней мере, она не сможет сказать, что ее не предупредили.

– Именно это я и хочу сделать, – просто сказала Джули.

В баре «Карлиль» восхитительный «Перриер» в бокале Ивэна Кестлера отдавал каким-то угрожающим привкусом. Хотя для этого, казалось, не было никаких причин. В конце концов, его солнце сияло высоко в небе: репутация, банковский счет и все, что имело значение в этом мире, также были на высоте и нежились в теплых лучах. Действительно, он не мог припомнить времени, когда дела обстояли бы лучше. Не похоже, чтобы англичанин разыгрывал спектакль, но слова Бисестера прозвучали, как слова человека в плаще из романа Ле Карре – плащи, кинжалы и нашептываемые угрозы. Бар «Карлиль» мало подходил на роль места для обмена секретами, но ему предстоит услышать, как было сказано, нечто секретное. Боже, думал Ивэн, эти секреты… Ему совершенно не хотелось получать грустные известия в день рождения.

Раскрасневшийся Бисестер появился точно в назначенное время. Сев, заказал сухой мартини и выложил на стойку бара номер «Файнэншл таймс». Цвет бумаги соответствовал цвету его щек.

– Привет, Ивэн.

Ивэн молча смотрел на него. И удивительное дело – неприятно скрутило живот. Что же, черт возьми, Бисестер хотел сказать ему?

– У тебя крупные неприятности, Ивэн. Очень большие. Джули Беннет сказала, ты продал ей сорок Бингэмов. Она вчера мне звонила поздно вечером – хочет, чтобы «Кристи» продала все картины одним лотом на ближайшем аукционе. – Любое время после ленча для таких, как Генри Бисестер, считалось «поздним вечером».

Отпив полпорции мартини, он искоса посмотрел на Ивэна Кестлера. Трудно было подложить бомбу более крупного калибра.

– Что? – спросил Ивэн.

– Ты дал ей возможность купить сорок Бингэмов, не оговорив в контракте ограничений на перепродажу?

Вопрос, заданный Бисестером, как ничто иное подтвердил, что весь этот кошмар – правда.

– Она не может сделать это! – воскликнул Ивэн.

– Если нет контракта, а картины у нее, она может поступать с ними как ей заблагорассудится.

Бисестер допил мартини и сделал знак бармену принести еще одну порцию. Он пил не для того, чтобы снять стресс, – это было частью обычного предленчевского ритуала.

– Можно на этот раз добавить «Будля»?

Члены клуба веселились до упаду, поскольку название благородного клуба святого Джеймса красовалось и на бутылке с джином. В клубе джин стоил намного дешевле и был хорошего качества. В Англии для мартини всегда использовался джин «Гордон», разлитый в зеленые бутылки, однако «Гордон», экспортируемый в Америку, был значительно слаще. «Будль» был лучшим напитком. По эту сторону Атлантики самым шикарным считался джин «Танквари», но о нем не могло быть и речи в Вест-Энде.

– Однако ты не возьмешься продавать картины для нее, не так ли, Генри? Ты прекрасно знаешь, чем это может обернуться для меня и для художника.

Генри Бисестер взглянул прямо перед собой. Он ожидал подобного заявления. Аукционы не могли позволить себе портить отношения с дилерами, реализация картин которых составляла солидную часть их доходов. Коробейники от искусства, кроме тех случаев, когда грызли глотки друг другу, держались вместе ближе, чем спаривающиеся собаки.

– Понимаешь, все весьма непросто, Ивэн. Вот почему я позвонил тебе сразу же, как только эта сумасшедшая баба переговорила со мной. Подумал, что, может быть, ты сумеешь отговорить ее. В конце концов, ее ожидает холодный финансовый душ, если она попытается реализовать свою безрассудную схему. Но, судя по всему, ее это абсолютно устраивает. Дело в том, что, если не мы продадим картины, их продаст кто-нибудь другой. Парни из «Сотби» продали бы своих бабок, узнай они об этом. Если дело будем вести мы, то, по крайней мере, сможем действовать заодно и предотвратить полную катастрофу. Одному лишь Богу известно как.

Ивэн подумал, куда могла подеваться вся его кровь? Беннет решила идти до конца. «Кристи» ей поможет.

– Этого нельзя допустить.

– Боюсь, что так все и будет, Ивэн. Кто-нибудь может объяснить мне доходчиво, почему эта Джули Беннет так страстно мечтает уничтожить тебя и Билли Бингэма, что не останавливается перед потерей солидного куша от четырех миллионов долларов?

Генри Бисестер покачал головой. За четыре миллиона долларов можно купить пятьдесят тысяч акров земли в Шотландии, участок в одну-две мили береговой линии на Спейе, где водится лосось – лучшая недвижимость в Инвернешире. На эти деньги можно купить имение – настоящую жемчужину, расположенную на плато Нэш в Регентском парке; три-четыре сотни акров земли в Вилшире, где водятся фазаны, форель, а на ферме можно разводить породистых собак. Тогда не нужно будет думать о том, чтобы зарабатывать себе на жизнь, – только спортивные упражнения в баре Уайта и сногсшибательная приходящая девица, выполняющая некоторые обязанности Фрэнсис. Девушка, жалующаяся на его действия, вернее на их отсутствие, которая могла бы раз-другой стегануть его по заднице хлыстом и ради смеха одолжить ему свои трусики покрасоваться перед зеркалом после того, как он примет положенную после ленча порцию согревающего «Кэмел-онзе-рокс», остуженного ею в холодильнике в квартирке на Бейсвотер, которую он помог бы ей оплачивать.

Ивэн Кестлер нарушил все правила своей собственной игры. Опыт, накопленный годами, полетел, как говорится, коту под хвост, когда королева романа помахала перед ним своим притягательным чеком. Однажды он ее перехитрил, а на этот раз явно недооценил. Теперь ему придется поплатиться всем, буквально всем. И ему было известно за что: Бингэм был любовником Беннет и бросил ее, предоставив ей все основания для мести. Невероятно, но Ивэн сам на блюдечке преподнес ей средство для их уничтожения. Почему? Ответ прост. Бисестер только что ответил на него. Никто в этом странном мире денег, в котором они жили, не мог поверить, что кто-то готов лишиться огромной суммы ради такой нерыночной вещи, как месть.

– Когда будет распродажа картин, Генри? – спросил он поникшим голосом.

– Фирма намерена как можно скорее выставить их на продажу. Она состоится в конце следующей недели, после подготовки приложения к каталогу. Никакой предпродажной рекламы. Может быть, никто не заметит.

– Да уж!

Бисестер кивнул. Да, на это слабая надежда.

– Что ты будешь делать, Ивэн? Выкупишь их сам?

– За четыре миллиона, и я буду единственным покупателем в зале? Затем цены начнут падать камнем, и получится, что я устрою праздник для этой Беннет и выброшу на ветер свои деньги. Кроме того, у меня нет четырех миллионов. А у тебя есть?

Несколько дней назад у Ивэна были деньги, полученные от Джули Беннет, но теперь они покоились в Центральном банке Севильи на счету герцогини Альбы в обмен на те картины, которые он просто был обязан заполучить, но для обращения которых в деньги потребуется длительное время.

Бисестер подумывал о третьем мартини. Да, плохи дела, но он чувствовал себя отлично. В несчастьях других было что-то стимулирующее. У немцев существует даже специальное понятие: schadeneude – означающее восторг, получаемый от несчастий друга.

– Как насчет ленча, Ивэн? Я встречаюсь с Кателли и Томом Армстронгом в «Плеядах». Никак не могу наесться их бараниной. Мы были бы рады, если бы ты присоединился к нам.

– Нет, нет. Спасибо, Генри.

Ивэн поднялся. Это действие и предпринятое для его совершения усилие не улучшили цвета его лица. Под загаром оно приобрело сероватый оттенок.

– Пойду обратно в галерею. Нужно кое-кому позвонить.

Он все еще находился рядом, но у Генри Бисестера было ощущение, что он уже ушел.

– Спасибо, что предупредил, – проговорил Ивэн явно упавшим голосом, направляясь нетвердой походкой к двери, ведущей на Мэдисон-авеню.

* * *

Исходя из того принципа, что избыток – благо и лишним можно поделиться, многие теперь сгибались в пояснице, чтобы вручить деньги Роберту Фоли. Пит Ривкин привел в движение этот золотой шар, и теперь он набрал скорость и катится сам по себе. Пит сеял вокруг себя деньги, как машина, удобряющая поле, и наибольший урожай – к его большому удовольствию – принесла группа жестокосердых матрон, страстно желавших передать свои пожертвования. На бумаге все обстояло более чем отлично, но на деле создавало для Фоли множество проблем. Начать хотя бы с того, что это отдаляло его от единственного способа, с помощью которого он боролся с извечно переполнявшим его чувством вины. Лечить неимущих людей собственными руками становилось теперь все труднее. Приходилось следить за реализацией намеченных проектов и программ, контролировать работу строителей, возводивших новые пристройки в больнице, решить какой – американский или европейский – сканер для обследования больных лучше, вести дела с городским советом и т. д. Много возни было с притекающими средствами. Необходимы были усилия и время, чтобы наметившиеся положительные тенденции под давлением моды не прекратились и скучающие плутократы не ударились в иную благотворительность. Роберт Фоли достаточно прожил в Лос-Анджелесе, чтобы знать, что ничто не длится вечно. Поэтому его сияющий костюм для обедов приобрел почти сюрреалистический блеск, постоянно полируя столы и стулья на бесконечных гала-встречах и непрекращающихся обедах и приемах – все эти многочисленные заботы свалились на его голову, как темная туча.

Дважды в неделю, однако, он был избавлен от этого наваждения, и наступали великие страдания, но уже другого рода. По вторникам и четвергам, вечером, Роберт Фоли был занят тем же, чем и вся Америка. Он садился к телевизору и смотрел «Ночи в Беверли-Хиллз», вернее на Джейн Каммин, их главную героиню. Если такое вообще было возможно, то теперь он любил ее даже сильнее, чем прежде, поскольку ее недоступность обостряла желание, а расстояние распаляло страсть. В сумеречном сиянии экрана своего старого телевизора Роберт Фоли вновь был околдован ее чарами: нервничая, когда она оказывалась в руках телевозлюбленных, затаивал дыхание, когда развитие событий угрожало ее безопасности, радовался вместе с ней успехам, глубоко переживал ее неудачи. Несомненно, это была любовь. Даже он мог распознать ее теперь. Тем не менее понадобилось разойтись, чтобы это понять.

Она, должно быть, уже забыла о нем, он был ничтожным камнем на пути, по которому она взошла к звездам. Однако он не осуждал ее. Она заслуживала гораздо большего, нежели мог ей дать он – вечно озабоченный, объятый внутренними конфликтами и странными маниями. Он предал ее в тот момент, когда она нуждалась в помощи, позволил ревности действовать столь же тривиальным и глупым, сколь жестоким и бесчувственным образом. Она поступила правильно, покинув его. Теперь у него не было морального права входить в ее мир. Слава Богу, Ривкин сумел предотвратить катастрофу. Пожалуй, это был единственно радостный эпизод в трагедии его любви.

Сидя в черном лимузине, присланном за ним Стоунами, Роберт Фоли пытался в который раз очистить свою память от призраков прошлого. В приглашении указывалось, что вечер ожидается небольшим: великосветская вечеринка в узком кругу. Собственно говоря, так оно и было. Шестьдесят приглашенных. Шесть столов. Для подготовки и ведения вечера Леона Стоун пригласила Брюса Сутка из Палм-Бич, который сразу же повел его согласно традициям. Брифинг был коротким: никто из гостей не должен догадаться о том, что Леона недавно подтягивала морщины. Именно это обстоятельство обусловило выбор цветовой гаммы интерьера – преобладание красных тонов. Личный слуга хозяина дома препроводил иссохшего, измученного Роберта Фоли, облаченного в лоснящийся, ставший великоватым костюм, в рай мягких пастельных красок. Стоун, напустивший на себя вид Тюдора, владел четырьмя с половиной акрами прекрасно обустроенного имения в Бель-Эйр, и потому имел что сказать; каждый из гостей мог расслышать вновь и вновь повторяемую фразу: «десять миллионов баксов». Если сюда добавить довольно выразительные картины импрессионистов, исключив на всякий случай процентов двадцать, которые могли оказаться копиями, то сумма составила бы пятнадцать миллионов, не считая ценных бумаг, – основного источника дохода Калвина Стоуна, – и домика в Колонии, которым его семья пользовалась по выходным. Все это не составляло выдающегося состояния, по меркам Палм-Бич, но для Западного побережья было немало.

Леона Стоун, с головы до ног облаченная в наряды отныне модного дизайнера Валентино, приблизилась к Роберту Фоли, подобно летучей мыши-вампиру. Она была недурна собой, и в ее пятьдесят Голливуд уважал Леону за то, что она смогла провисеть на шее у Стоуна в течение двадцати пяти лет. Разумеется, что в этом городе, где деньги скорее кричали, чем спокойно заявляли о себе, никто не интересовался, почему она не бросила старого психопата в первую-вторую неделю после свадьбы.

– Роберт, Роберт, – воскликнула она, слегка поморщившись, при виде его фрака. – Как замечательно, ты приехал вовремя. Знаю, у вас, докторов, привычка опаздывать. Заходи, дорогой, возьми шампанского. Знаешь, тебе нужно будет выступить с небольшой речью, хорошо, дорогой? Немного позже.

Роберт пробурчал согласие, слегка отступив назад, чтобы избежать бурного фонтана энтузиазма, срывавшегося с ее губ. Она попросила его не пить слишком много и не пропустить момент выступления. Волноваться было незачем. В Голливуде восьмидесятых годов желающих напиться было мало. Ведь это могло быть использовано против вас, а необходимость напиться была бы истолкована как признак того, что вы делаете вид, будто вас это не волнует. Иначе зачем было вообще приходить на этот вечер и разыгрывать комедию?

– Минуточку, дай мне вспомнить. Где же ты у нас сидишь? А, вспомнила. За столом с Аароном и Кэнди Спеллинг. Рядом с Шери Лэнсинг, мне кажется. Да, правильно. Через одну-две минуты все садимся за стол.

Она двинулась дальше, подобно белому торнадо. Разбивая пары и реорганизуя группы, как одержимый манией садовник.

Роберт Фоли угрюмо посмотрел по сторонам. Столы были расставлены во дворе, залитом светом свечей; шампанское предлагали на небольшом зеленом газоне, разбитом чуть ниже. Темно-розовые скатерти покрывали столы, на них лежали салфетки более светлых оттенков розового цвета, а посредине столов стояли прекрасные букеты благоухающих роз, прекрасно сочетающиеся с убранством столов. Вход во двор был обсажен двенадцатью большими кизиловыми деревьями, усыпанными цветами, а вокруг, где только можно, стояли напольные вазы с цветущими ветвями кизила.

– Обед подан, – произнес мажордом. Нелепая фигура, входящая в штат слуг Версальского дворца.

Все поторопились подчиниться, понимая, что если качество блюд соответствует декору и шампанскому «Дом Периньон» урожая 1982 года, то во время обеденной церемонии будет выдержано строгое расписание. Некоторые уже взглянули на меню, когда отыскивали свои места за столом. Первым блюдом предлагался лобстер, а его следовало есть горячим.

Роберт первым сел на свое место. Справа от него сидел какой-то незнакомый благотворительный комиссар, похожий на школьного учителя. Слева должна быть пока не приехавшая Шери Лэнсинг, в прошлом модель, бывшая руководительница в «Юниверсал», а ныне владелица собственной кинокомпании.

Роберт Фоли повернулся направо и прочел первые строки из своего крайне ограниченного репертуара.

– Какие прекрасные цветы, – выдавил он из себя без тени энтузиазма.

В этот момент кто-то проделал то, что обычно выводило его из себя. Чьи-то руки сзади закрыли ему глаза. Теперь придется угадывать, кто, черт его подери, это мог быть.

Затем Роберт Фоли почти физически ощутил, как внутри щелкнул выключатель, по нервам потек электрический ток. Он потек по всему телу, заглушая начавшее было подниматься безумие. Сердце радостно и облегченно забилось.

Она склонилась низко к его уху, все еще оставляя его глаза в восхитительной темноте, аромат ее тела медленно опутывал его со всех сторон. Почти касаясь губами, она тихо прошептала:

– Я люблю тебя, Роберт Фоли, и я забираю тебя обратно.

24

Ивэн Кестлер не останавливаясь ходил по толстому ковру, устилавшему пол в офисе. То же, вероятно, испытывал приговоренный к экзекуции. Он стоит на помосте, толпа снизу взирает, разглядывая, раскрыв рты, желая рассмотреть во всех подробностях, как он будет умирать. Умрет ли он, как джентльмен – с усмешкой на устах и с глубокомысленным афоризмом, который будут вспоминать после его ухода в мир иной? «Говорят, что я способен создать художника, я же хотел доказать, что я также способен его и уничтожить». Прощай, Ивэн. Или же начать невиданную борьбу? Все надеются именно на это – увидеть отчаянную попытку облаять и укусить мучителя, изрыгнуть из себя мелкие колкости в ответ на удар, который покончит с тобой.

Он перестал ходить и присел за рабочий стол. Существовало два выбора. Можно было грациозно увильнуть в сторону, может быть в Венис, на месяц или два, предаться обществу красоток и мальчиков в Киприани; затем эмигрировать в Европу, погубив таким образом свою репутацию. Так можно сохранить деньги, то, что есть сейчас. Жизнь будет физически беззаботной, но психологически – пыткой. Он по-прежнему останется Ивэном Кестлером, но никогда уже не будет единственным, особенным или даже значительным. Или же можно бороться, поставив на карту не только свою репутацию, но и финансовую независимость. Если он поставит на карту все и превратности судьбы возьмут над ним верх, то его ожидает одинокая бедная старость, попытка спастись от упреков за бумажной стеной. Но на этом пути была хоть какая-то надежда.

Ивэн судорожно писал в лежащем перед ним блокноте, шариковая ручка «Сантос» летала туда и сюда, когда он подводил итоговые суммы.

Он мог собрать четыре миллиона долларов. Закладная на галерею вместе с коллекцией картин могла бы послужить поручительством, кроме того, кое-какие акции здесь, кое-какие там. Он мог набрать нужную сумму, чтобы самому выкупить картины и поддержать цену. Если проделать подобную операцию с надлежащим апломбом, художественный мир, может быть, простит его. Такие действия могут даже быть истолкованы как проявление силы дилера, который отважился вложить деньги в товар, который уже держал в своих руках. Такой поступок продемонстрирует его неколебимую веру в Бингэма, и, возможно, его клиенты воздержатся от выбрасывания картин на неустойчивый рынок. Достаточно будет нескольких небольших волн, чтобы полностью разорить его. Четыре миллиона – это предел; если хоть одно дополнительное полотно появится на рынке, то цены на картины Билли рухнут, как карточный домик. Джули Беннет тогда покончит с его карьерой.

Как бы он ни смотрел на положение вещей, чаши весов колебались примерно на одном уровне. Нужен был дополнительный фактор вне данной ситуации, чтобы сместить равновесие. Он чувствовал: такой фактор наверняка существует, но где?

И вдруг он понял.

Этот фактор носил имя Билли Бингэма. Красивый мальчик, способный убить во имя своего искусства. Стройное, крепкое тело; страстные, голодные глаза, больше жизни желавшие того, что Ивэн сумел дать ему и что теперь оказалось под угрозой потери. Билли Бингэм принес ему величайший за все годы жизни успех, но Билли никогда не был привязан к нему. Другая привлекала его внимание: голубоглазая девушка по имени Джейн, возникшая из ниоткуда и ставшая самой известной личностью в Америке. По тысяче жестов, по сотням непроизвольных комментариев, по самим работам, в которых часто отражался образ суперзвезды, Ивэн мог сказать, что влияние Джейн на Билли все еще было велико. Но, если ему придется поставить на карту все, тогда Билли будет принадлежать ему, потому что пульсирующее сердце его будущего окажется на ладони у Ивэна. В ответ Билли должен будет принести свою жертву, потому что Ивэн героически спасет его во второй раз. Нет, пожалуй, подобная сделка вовсе не чрезмерна, в действительности этого даже мало – настаивать на том, чтобы Билли стал его любовником.

Билли Бингэм, сутулясь, пересек «Вест-Бич-кафе» и прошел к угловому столику. Казалось, все, кто сидел за поздним ленчем, смотрели на него, но совсем не так, как всего лишь две недели назад. Тогда художники, посещавшие это заведение, просто разглядывали его, а обладатели кредитных карточек посматривали на него с критическим уважением. Теперь они были вынуждены признать, что сей пришелец зарабатывает больше их. В большинстве они были настроены неплохо, а мотоциклисты вроде Билли Ал Бенгстона и пустынные крысы типа Эда Руши и вовсе дружелюбно. Даже такой кит, как Боб Грэхам, студия которого в Венисе была побольше, чем у Билли, а лимузин длиннее, чем у кого бы то ни было, теперь приветствовал его. Но сколько времени все это продлится?

Слухи уже просочились и разлетелись по всей Америке. Они побудили «Энтертейнмент тунайт» и «Нью-Йорк мэгэзин» посвятить статьи этому восхитительному и пикантному скандалу. В статьях обыгрывалась тема, что черт не так страшен, как обманутая женщина в ярости, обладающая деньгами, которые не могут купить счастья, но наверняка могут причинить боль. Книжная королева, которую обожает Америка, готова пожертвовать четырьмя миллионами, чтобы потопить и уничтожить карьеру своего бывшего любовника. Закулисные игры художественного рынка вот-вот в миллионный раз могли стать достоянием гласности; десятки состояний, вложенных в картины, были поставлены на грань риска. Затаив дыхание, публика ждала дальнейшего развития реального мыльного сериала. Будут ли слезы и взаимные публичные обвинения? Будет ли насилие? В конце концов, когда рушат карьеру и низвергается гордыня, особенно у людей искусства, которые, как известно, очень щепетильны в этом отношении, разве не следует ожидать трагических событий? Куда выстрелит боль, наружу или внутрь? Чего ожидать, убийства или самоубийства, когда богатый и известный человек упадет до уровня простых смертных в Америке.

Билли сел и раскрыл купленный журнал. Не исключено, что идея прийти сюда была не лучшей. С другой стороны, уже половина пятого, а он умышленно пропустил ленч и обед. Заказав арманьяк «Круа де Сал» 1918 года (по пятьдесят долларов порция), он невидящим взором уставился в страницы «Артфорума», дожидаясь выпивки.

– Желаю удачи по вторникам, – сказал официант, ставя перед ним бокал.

Билли отрешенно посмотрел на него. Нет, идея была неважной. Еще раз он прокрутил ее в голове, выискивая новые ракурсы, отыскивая лазейку в окружающей со всех сторон клетке. Он взял бокал. Густой, цвета карамели, спирт обжег горло, перехватил дыхание, как и полагалось, и на какой-то миг отвлек его мысли.

Прошло около недели, как ему позвонил Ивэн, и за это время возможности выбора вариантов резко сузились. Сначала были одни лишь факты. Голые, неприятные, неутешительные. Джули Беннет намеревалась покончить с ним, и для этого она располагала орудиями и боеприпасами. Попутно, по воле случая, она также топила и Ивэна Кестлера. Ивэн сообщил ему об этом как о состоявшемся факте. Напрасно Билли пытался найти выход из сложившегося положения.

– Разве ты не можешь выкупить картины, Ивэн?

– У меня нет такой суммы.

– Неужели ты не можешь занять?

– Нет.

– То есть нет никакой возможности исправить положение?

– Похоже на то.

Но даже тогда, каким-то внутренним чувством, Билли уловил, что Ивэн Кестлер сам стоит перед выбором. Голос его звучал взволнованно и тревожно, но он не казался подавленным.

– Что стало с деньгами, которые ты получил от нее? Нельзя использовать их для выкупа картин?

– Я их истратил, Билли. Я мог бы их вернуть, но потребуется много времени, а его нет.

– А как насчет моей доли? Ты можешь взять ее.

– Невозможно, Билли. По условиям контракта я должен тебе половину годового дохода. Я не могу воспользоваться ими до того срока. Это катастрофа, такие-то вот дела.

Он был почти доволен. Затем Ивэн повесил трубку, и Билли мучился в течение четырех дней.

Билли пытался дозвониться до Ивэна, но Кестлер был недоступен, словно руководитель студии для дешевого новичка, который домогался его в поисках отеческой заботы. Как зомби, бродил Билли по студии, по пляжу, по темным улицам Вениса. Едва начавшаяся жизнь подходила к концу. Космический полет к звездам, судя по всему, обернулся дешевой экскурсионной поездкой и теперь предстояло вернуться на прежнюю станцию. В городе, где привыкли к быстрым взлетам, он мог попасть в Книгу рекордов Гиннесса как самая недолговечная звезда.

Саднящая боль съедала изнутри. Без возможности рисовать, без признания гениальности не было никакого движения, никакого прогресса, только разруха и упадок. В состоянии отчаяния и ярости он подумывал о том, чтобы покончить с собой или убить Джули Беннет. Но что он этим достигнет, за исключением пустой мести, за которой не последует ничего? Какой бы путь ни избрать – мечта его меркла, а слава тускнела. Он цеплялся за надежду, что Ивэн Кестлер сможет найти способ, как спастись им обоим. Но звонки Билли оставались без ответа, ежедневно в газетных колонках он читал свою безрадостную судьбу. Распродажа приближалась, он был охвачен паникой, как никогда прежде.

Но теперь все изменилось. Он отчетливо помнил беседу, состоявшуюся утром.

– Билли? Ивэн.

Голос звучал просительно, жалостно и возбужденно.

– Извини, не мог связаться, пришлось здорово помотаться, утешительных новостей нет.

Сердце Билли почти остановилось.

– Послушай, думаю, мне удалось найти способ собрать достаточную сумму денег, но придется идти на риск полного разорения в зале аукциона, чтобы поддержать цену.

– О Боже, Ивэн, замечательно.

– Но это было нелегко. Я заложил все, что имею, буквально все. Я рискую абсолютно всем, своим будущим, стараясь спасти тебя, Билли.

В голосе Билли что-то надломилось, когда он заговорил вновь:

– Ивэн, если ты пойдешь на это ради меня, я никогда не забуду. Никогда. Назови свою цену. Я имею в виду… я так благодарен…

– Да, есть кое-что, что я хотел бы получить от тебя взамен, Билли.

Билли ничего не сказал. Шестое чувство шептало ему, что момент наступает.

– Я хочу, чтобы ты приехал в Нью-Йорк, прямо сейчас, сегодня, хочу, чтобы ты переехал ко мне. Ты и я. Вместе. Только вдвоем.

Смысл слов Ивэна был совершенно очевиден. Пауза затянулась.

– Или ты не станешь помогать мне, – наконец выдавил из себя Билли.

– Или я не стану помогать.

– Ты же знаешь, я не гей.

– Это не мои, а твои трудности.

– Могу я некоторое время подумать?

– До шести часов – время Западного побережья.

Билли взял арманьяк и залпом выпил. Он заказал еще одну порцию. Полчаса прошло. Пять часов.

Он посмотрел по сторонам, словно в поисках поддержки. Отменно хороший вкус окружавшего его декора, казалось, насмехался над ним, сочетание серого с белым – цвет сиюминутного творения на стенах. Фрэнк Стелла. Чак Арнольди. Эд Мозес. Так ему и надо, нужно было бы держаться подальше от кафе, посещаемого художниками. Что же делать? Оставался час.

Ясно было одно. Предложение Ивэна не оставляло выбора, только все или ничего. Никакой торговли. Его тело в обмен на его искусство и всемирное признание. Наверняка подобная сделка была не первой и, конечно же, не будет последней. Но мозг его отказывался работать всякий раз, когда он пытался об этом думать.

Бренди начал действовать, успокаивая, притупляя очертания. Билли взял большой бокал и выплеснул густую жидкость, глядя, как она прилипает к стене, вдыхая ее дурманящий аромат. Он поднялся. Бросил несколько банкнот на стол. Пять тридцать. Чтобы дойти обратно до студии, потребуется десять минут. Может быть, немного больше.

Без пяти шесть; огромные картины взирали на него, посмеиваясь над его дилеммой. «Мы только цвет и краски, холсты и формы, но ты наделил нас силой, которой невозможно противостоять», – казалось, шептали они.

Билли бродил между картин в мягком свете раннего вечера. Они всегда будут выглядеть такими, но станут другими. Их значимость необратимо изменится оттого, что он сделает или не сделает сейчас. Его телефонный звонок может обратить их в прах или придать им новую жизнь. А пока они пребывают в неопределенности – между адом и раем, куда их загнала ненависть женщины, – ожидая либо спасения, либо осуждения.

Шесть часов. Билли протянул руку к телефону. Набрал номер.

– Привет, Ивэн, – сказал он.

Нож вряд ли помог бы вам пробиться сквозь густую атмосферу, царившую в аукционном зале фирмы «Кристи». Скорее потребовалась бы мотопила. Воздух был пронизан напряженностью, драма проступала на стенах, а весь художественный мир с нетерпением ожидал начала убийства. Нью-Йорк давно жаждал подобного зрелища, и вот теперь он его получит.

На бумаге распродажа выглядела самым заурядным образом: второстепенная распродажа современной живописи, никаких специальных приглашений, никаких билетов. До этого момента не было ничего исключительного: второсортная картина Стелла, пара третьесортных картин Поллака; кроме того, Мазервелл, две приличные работы Дона Джадда и сносный Вархол. Из более популярных, но относительно дешевых полотен, выставлялся стабильный и пользующийся спросом Блум Нелман. С.-З. Уитмон из Палм-Бич приобрел пару картин Дональда Султана, а сама галерея приобрела полотно Элсвоза Келли, присланное на аукцион одним нефтевладельцем из Далласа, друзья которого никогда не испытывали восхищения от картины, а ему самому к тому же понадобились деньги, поскольку нефть временно лишилась благословения Всевышнего.

Генри Бисестер поправил свой старый итонский галстук и величественно оглядел зал. Он нравился сам себе: его костюм от Адерсона и Шепарда безупречно сидел на плечах, носовой платок в красную крапинку выглядывал из нагрудного кармана пиджака, под которым виднелась рубаха от Нью Лингвуда с надлежащими узкими бело-синими полосками. Гордое арийское лицо, обращенное к собравшимся в зале, было холодным и властным.

– А теперь, дамы и господа, довольно необычная группа лотов для распродажи. Б. Бингэм. Лот номер триста двенадцать. Ваши цены?

Билли Бингэм сидел, глядя прямо перед собой, размышляя, благоразумно ли он поступил, придя сюда. Последние несколько дней были мучениями на адовом огне из-за этого дьявольского договора, затем наступило ожидание одно хуже другого. Он заключил жуткую сделку с Ивэном и даже сейчас чувствовал, какой ужас голодные глаза выдавливали из его тела. Никогда прежде он не был с мужчиной.

Теперь, чтобы встать на собственную дорогу, он вынужден позволить Ивэну получить свое, и каждый фибр его души восставал против подобного деяния. Билли оговорил лишь одно условие. Их связь полностью зависела от успеха Ивэна в сохранении цен на картины и его репутации. Поражение не в счет, хотя именно такую, беспроигрышную для себя сделку, пытался навязать ему Ивэн. К концу распродажи в «Кристи», если все пойдет хорошо, он подпишет договор о сдаче своего тела в аренду. Сейчас все решалось на весах фортуны: на одной чаше – слава, деньги и сексуальные услуги отвратительнейшего рода, на другой – нищета и безвестность, провал и свобода.

Через зал за ним наблюдала Джули Беннет. Он не смотрел в ее сторону, но она этого и не ждала. Так было еще лучше, поскольку означало, что они среагировали на ее выстрелы, а такие мгновения в жизни она любила больше всего на свете. Она чувствовала, как пробуждается внутри фонтанирующий триумф. Еще немного, и ее драгоценный экс-любовник вновь станет дешевкой. Пусть ради этого ей придется расстаться с большой частью выручки от продажи книги, все равно, даже такая цена не казалась слишком высокой. Билли Бингэм будет раздавлен. Любовник Джейн будет втоптан в грязь.

Она устроилась в кресле поудобнее и вонзила взор в Бисестера.

– Давай, начинай, – процедила она сквозь зубы.

По правую сторону от нее сидел Ивэн. Ей еще никогда не доводилось видеть, что кто-нибудь был так напряжен. На его глазах вот-вот рухнет его репутация, и перед сытым взором всего нью-йоркского художественного мира огромными, тяжелыми, неперевариваемыми кусками будет втиснута ему в глотку. Ну не замечательно ли?

Ивэн, не отводя глаз, с отчаянием смотрел на аукциониста. Предстоял длиннейший из самых длинных торгов, но это был единственный шанс. Была установлена резервная цена: восемьдесят тысяч долларов. Он будет скупать их по этой цене, в разных местах зала находилось еще пять-шесть подобранных им человек, чтобы создать иллюзию жарких торгов. Бисестер также будет делать вид, что принимает ставки из других углов зала, пока цена не достигнет зарезервированного уровня. Такова была обычная практика в торговом зале. Однако дело заключалось в том, что это был Нью-Йорк, где все друг друга отлично знали. Любой, способный отличить коллаж от натуры, мгновенно сообразит, что ставки из зала выкрикивают подставные лица и весь спектакль срежиссирован Ивэном. Если другие крупные дилеры – музеи и частные коллекционеры, действующие через известных посредников, – не поднимут руки, то мир поймет, что рынка для Билли Бингэма не существует, а цена столь же реальна, как скачки на лошадях в космосе.

Рокочущий шум достиг своего высшего уровня. Казалось, что никто не говорит, но каждый что-то бормочет, как в сценической массовке. «Какое слово они произносят, – подумал Ивэн. – Сэр? Абракадабра? Бутылка содовой воды?»

– Могу ли я попросить тишины в зале, пожалуйста, – рявкнул с трибуны граф Бисестер, и благодаря английскому акценту и высокомерно-презрительным интонациям ему мгновенно подчинились. Он посмотрел в лежавшую перед ним книгу.

– Начальная цена пятьдесят тысяч. Пятьдесят пять? Пятьдесят пять. В конце зала. Шестьдесят тысяч. Итак, сэр, против вашей ставки. Шестьдесят пять тысяч.

Его голова качнулась вверх, вниз, затем из стороны в сторону в смешной и удивительной манере, присущей аукционистам. Подобно почерку, у каждого из них была своя манера вести торги, но вовсе не манерной ведения определялся ход аукциона.

Ивэн посмотрел вокруг. Делая вид, будто впервые вступает в игру, он помахал своим каталогом тем жестом, который в мире искусства равносилен выстрелу из стартового пистолета. Бисестер мгновенно заметил это скромное движение.

– Впереди семьдесят тысяч, принято. Так, семьдесят пять, восемьдесят, восемьдесят пять.

Ивэн остановился. Господи всемогущий, где же все остальные? Он торговался один, сам с собой, за картины, которые вскоре окажутся никчемным мусором. Остановиться? В слезах броситься прочь из зала? Это значит обречь себя на ссылку в тосканскую деревню и доживать там до печального конца, коротая дни за хорошим вином и приличной едой в компании итальянского деревенского мальчишки. Он посмотрел на Билли, сидевшего как на иголках с правой стороны зала.

– Ваша ставка, сэр. Восемьдесят пять, принято.

Бисестер опустил глаза в книгу. Он превысил зарезервированную цену. В зале шли торги.

– Сто тысяч, – заявил Ивэн. Вновь зал ответил молчанием. Ивэн Кестлер продолжал торговаться вопреки всем превратностям. Никто из посторонних не включился в игру. Он торговался сам с собой.

– Против вас, в конце зала. Против вас, сэр, я принимаю сто тысяч. Есть еще предложения? Сто тысяч долларов.

Бисестер взмахнул в воздухе небольшим молотком и со стуком опустил его на кафедру из красного дерева.

– Продано Кестлеру. Сто тысяч долларов.

Называть имена дилеров было обычаем.

– А теперь лот номер триста тринадцать. Начальная цена за него пятьдесят тысяч. Предлагайте, кто предлагает пятьдесят пять? Пятьдесят пять?

Одетый в зеленую униформу служащий указал на висевшую на стене картину Бингэма, чтобы каждый из присутствовавших мог видеть, что выставлялось на торг. Небольшие картины вносили в зал и показывали под кафедрой, а картины таких размеров, как у Билли, были развешаны по стенам зала.

Словно ребенок, завороженный покачиванием приближающейся кобры, Ивэн Кестлер посмотрел через зал на Джули Беннет. Она выигрывала, высасывая из него жизнетворную кровь, а он сам оплачивал ей это удовольствие. Только что он заплатил ей сто тысяч долларов, минус комиссионный сбор за привилегию удавить его репутацию. Выходя на аукцион, он ставил все свое состояние на то, что остальные представители мира искусств примут в нем участие, но, судя по всему, проиграл.

Билли запаниковал. Он чувствовал, что план проваливается. Картины – его прекрасные картины, те самые, из-за которых буквально несколько недель назад народ давился, – теперь походили на прокаженных в бассейне.

Джули повернулась на своем месте и окинула взором аукционный зал. Выражение ее лица, казалось, говорило: «Спасибо вам. Спасибо всем вам за то, что сделали меня такой счастливой, а моих недругов такими грустными. Какие вы все замечательные, что поддержали меня».

– Пятьдесят пять. Шестьдесят пять, семьдесят… и пять… и восемьдесят и пять… и девяносто… и пять. Сто тысяч долларов. Кто-нибудь предложит больше? Итак, сто тысяч долларов.

Ивэн возвел свои молитвы к небу. Картина была продана за сто тысяч долларов. Молоток поднялся в воздух, и Бисестер уже мысленно произнес: «Продано Кестлеру». Но затем, совершенно неожиданно, аристократическая голова вскинулась вверх.

– И десять. Сто десять тысяч в конце зала.

Джули Беннет, Ивэн Кестлер, Билли Бингэм и весь художественный мир Нью-Йорка обернулись, чтобы увидеть нового участника торгов. Кто сделал заявку? Кто же это, черт подери? Кестлер был ни при чем.

Ивэн почти поднялся со своего места и дикими глазами рассматривал последние ряды в зале.

Слова Бисестера привели его в чувство:

– Сто десять тысяч. Против вашей ставки из переднего ряда, сэр.

Ивэн судорожно махнул рукой из-за спины. Глаза его не отрывались от конца зала, внимательно разглядывая море лиц, стараясь определить заявителя.

– Сто двадцать.

Боже милостивый, пусть он продолжит.

Да! Он его увидел. Голова немного наклонена к левому плечу. Сердце Ивэна замерло. Нет. Нет! Да. Это был Дон Маррон из Музея современного искусства (МОМА), поставивший сто двадцать тысяч долларов за Билли Бингэма.

Ивэн повернулся лицом к сцене. В момент гениального озарения он держал паузу.

– Сто сорок слева от меня. Против вашей ставки, сэр, сзади.

Ивэн успел разглядеть и этого участника торгов. Кристофер Мэтлоу, сидящий радом с С.-З. Уитмором и покупающий для него. Уитмор, вероятно самый богатый из серьезных коллекционеров в мире, не считая Гетти и их музея, вступил в игру. Против МОМА.

– Сто пятьдесят справа.

Пейс Гэлери вступила в торги.

– И шестьдесят, и семьдесят, и восемьдесят…

То были Кноэдлер, Ирвинг Блюм, вновь Уитмор.

Солнце взошло в душе Билли Бингэма и одновременно село в душе Джули Беннет. Он выжил, и более того, пока он сидел на неудобном стуле с прямыми спинками, которые один из крупнейших аукционных центров навязал своим клиентам, его спасение постепенно начало перерастать в триумф.

– Двести двадцать… и тридцать… кто еще… в конце зала… кто еще?

Бум!

– Продано Музею современного искусства. Двести тридцать тысяч долларов!

В течение одной-двух секунд висела абсолютная тишина, пока информация западала в три сотни черепов. Еще тридцать восемь лотов. МОМА только что выложил двести тридцать тысяч долларов, перехватил картину у Уитмора, Пейс участвовал в игре на сотни тысяч.

Основное ядро художественного рынка присутствовало на аукционе. Но снаружи, на Парк– и Мэдисон-авеню, оставались сотни их коллег – людей, которые по той или иной причине не захотели присутствовать на торгах. Теперь они пожалеют, а сидящие внутри наверняка позаботятся об этом, потому что они упустили возможность, выпадающую раз в жизни. Те, кто имел возможность покупать, стучались в окно фортуны за счет своих отсутствующих друзей и их менее могущественных соседей, присутствовавших в зале, но не получивших от своих боссов или партнеров разрешения на расходование крупных сумм, а также за счет тех, кто своевременно не привел в порядок свои банковские счета. Люди типа Уитмора, не думающие о деньгах, вычистят все картины до единой в полной уверенности, что ценность каждого полотна, нашедшего свой путь в их коллекцию, будет удостоверена самим фактом престижного присутствия здесь. И он всегда мог побудить некоторых из своих друзей, таких, как Саатчис или Руперт Мердок, попытаться приобщиться к сонму состоятельных коллекционеров.

Джули Беннет оторопела. Она посмотрела на Билли, потом на Ивэна, потом на блестевший от пота раздвоенный подбородок Генри Бисестера. Еще немного, и она заработает целое состояние, но душа ее терпела такие муки, словно наступил конец света. Непредвиденный ход событий спутал ее планы; замышлявшаяся экзекуция превратилась в коронацию. Билли Бингэм и Ивэн Кестлер воспарят на облаках славы еще выше, чем до этого, и будут поливать ее грязью. Джули попыталась встать: нужно было уйти. Но казалось, в кресло был вделан мощный магнит. Она вновь уселась и напряглась, когда объявили следующий лот.

Предложения сыпались, как из пулемета, быстро и яростно, цены на картины Бингэма расцветали на волне оптимизма, возбуждения и удивления.

Фактически, не успев начаться, все завершилось. За тридцать самых невероятных минут в истории живописи сорок картин Билли Бингэма разошлись за баснословную сумму – в восемь миллионов долларов. Джули Беннет заработала четыре миллиона долларов чистыми и наблюдала, как бывший любовник оказывается по правую руку от Отца нашего Господа Всемогущего. По всему залу «Кристи» вокруг нее звучали аплодисменты. Прежде подобного здесь не случалось.

Единая толпа разделилась надвое: одна вокруг Билли Бингэма, другая окружала Ивэна Кестлера. Вокруг Джули не было никого. Хотя она и заработала кучу денег, ее считали проигравшей. Она пыталась уничтожить этих двоих, которые сейчас стали звездами первой величины в художественном мире, и в то время, когда непостоянные законодатели моды стремились примкнуть к новому художественному направлению, доказавшему свою перспективность, первое, что они сделали, презрительно отпихнули ногой женщину, стремившуюся их уничтожить. Разумеется, все могло обернуться иначе, но не обернулось, а это единственное, что имело значение.

Билли Бингэм почти физически ощущал, как мощь и слава струятся через него. Он даже представить себе не мог, насколько замечательны эти ощущения. Они лучше оргазма, лучше дикой радости творения. Пальцы, хватавшие его за рукава, голоса, выражавшие свой восторг, были подтверждением реальности происходящего. Лицо его сияло от сознания, что именно он являлся объектом поклонения, что именно его фигура, как стрела, вибрировала в самом центре мишени. Теперь ему никто не нужен. Даже Ивэн, сделавший возможным это чудо. В особенности Ивэн. Прощальный поцелуй на глазах у всех этих людей убедительно докажет, что он наконец добрался туда, куда мечтал.

Ивэн пробирался сквозь толпу. Он вернулся обратно в этот мир, он стал больше, гораздо значимее, чем раньше, и все присутствовавшие в зале понимали это. Ивэн продемонстрировал храбрость, веру и целенаправленность, о существовании которых артистический мир и не догадывался, и на победителе явственно проступали пятна победы. Но у Ивэна была и другая цель, другой приз. Билли Бингэм, самый известный художник в мире в настоящую минуту, сегодняшнюю ночь проведет с ним.

Он подошел к Билли сзади и вытянул руку, чтобы похлопать его по плечу и востребовать обещанное, получить сполна по мефистофелевскому договору.

Билли Бингэм резко повернулся и презрительно сбросил с плеча руку Ивэна.

– Убери от меня свои грязные руки! Слышишь? И никогда впредь ко мне не прикасайся! – прокричал Билли.

Ивэн отпрянул назад, а в толпе раздались удивленные возгласы. Это уж чересчур. У них и так было полно скандальной информации, а теперь еще и это.

Кестлер был публично унижен художником, чью репутацию он только что спас, и подобное поведение вызывало к жизни самые невероятные домыслы.

Оставив оторопевшего Кестлера приходить в чувство, Билли стал продираться сквозь возбужденную толпу к Джули Беннет.

Лицом к лицу они встали друг перед другом.

– Спасибо тебе, Джули. Спасибо от всего сердца.

Голос Билли дрожал от ненависти.

– Ты продемонстрировала миру мою гениальность. Теперь я хочу, чтобы ты узнала еще вот что. Каждый день, каждую минуту, всю оставшуюся жизнь я буду искать способы причинить тебе вред. И в один прекрасный день – я обещаю – я уничтожу тебя, как ты пыталась, но не смогла уничтожить меня.

Он пошел прочь, не обращая внимания на море зрителей, на толпу свидетелей этой сцены. Не обращая внимания также и на белые пятна, покрывшие обычно круглое и румяное лицо Джули Беннет.

Однако последнее слово осталось все-таки за ней.

– Ты просто глупый маленький мальчик, Билли Бингэм, – прошептала она. – Глупый мальчишка.

И когда он уходил, прокричала вдогонку:

– Ты уничтожишь меня? Только через мой труп!

25

Леонард Файэрстоун угодил в песчаную западню. Боб Хоуп прилип к пальме, а президент Форд промахнулся, подрезав мяч, и не попал на ударную площадку перед соседней лункой. Даниэль Гэлвин Третий семью простыми ударами послал шар в середину пятого зеленого поля на площадке для гольфа в «Альбатросе».

Образно говоря, события на площадке напоминали жизнь, прожитую Даниэлем Гэлвином до настоящего времени: нацеленность на достижение цели, видимая легкость и поступь победителя. В деловой Америке Даниэль Гэлвин относился к разряду мегазвезд, да и в других сферах тоже: член правления Лос-Анджелесского художественного музея, постоянный член элитарного и влиятельного Общественного комитета Лос-Анджелеса, член правления Художественного совета Музыкального центра, член совета директоров компании «Кока-Кола», Банка Америки, Генеральной телефонной компании Калифорнии.

Он уверенно направлялся к шару, повернулся к нему, как к собранию правления, с выражением апломба и либеральной помпезности. Взмахнул клюшкой. Замах получился несколько торопливым, кистевой удар пришелся под шар. Вращаясь, как детский волчок, шар взмыл высоко в бледно-голубое небо и, подхваченный ветром, долетев до семидесятипятифутовой отметки, видимо, устав от полета, камнем рухнул в безупречный песок бункера.

Удар был метафоричным для предсказания судьбы Даниэля Гэлвина, потому что сегодня он испытывал беспокойство.

Деньги давно не интересовали его. Их у него было более чем достаточно, и они доставляли немало хлопот: множество проблем по распоряжению ими, проблемы с налогами, слишком много домов, бесконечная вереница слуг, ожидающих указаний. Но власть – совершенно другое дело. От нее нельзя было устать, и он пока не встречал ни одного человека, которому ее хватало бы. Как приятно волнующее ощущение собственной значимости, уверенности в том, что твою команду «прыгай» выполнят, даже важные персоны подпрыгнут вместе со своими подчиненными.

В компании Эй-би-эс он обладал практически не ограниченной властью как председатель совета директоров и как крупнейший держатель акций. Поскольку это была телесеть, то его политическое влияние было огромным. Одно дело торговать шампунем в розницу, и совсем другое – давать вечерние информационные новости. Здесь много чего можно закрутить так же, как на поле для гольфа. Несомненно, вы даете факты. Но какие факты вы изберете для демонстрации, а о каких умолчите? Разумеется, деятельность в Эй-би-эс не занимала всего его времени. На то имелся заместитель. Но этот заместитель, подобно точно настроенному телепатическому приемнику, был выбран исключительно в силу его преданности Гэлвину Третьему. Поэтому он величественно вытягивался в струнку перед дверью Гэлвина, который не потерпел бы иного поведения.

Но сейчас его уютному миру грозила опасность. Эй-би-эс тащилась в хвосте за другими компаниями по рейтингу и количеству призов «Эмми». Ничего необычного в этом не было, такое периодически случалось с телекомпаниями. В будущем году, когда начнут поступать доходы от «Ночей в Беверли-Хиллз», дела пойдут лучше при условии, что для него следующий год наступит. Даниэль Гэлвин никогда не был сторонником оппортунизма в делах. Постоянный прогресс, подобный величавому шествию патрициев, был его идеалом. Он не одобрял действий своего оппонента, который предпочитал тактику наскоков, и теперь, пользуясь влиятельной поддержкой, стремился захватить руководство компанией в свои руки. Сначала деловое сообщество посмеивалось над попытками Давида свалить могущественного Голиафа, однако атака была организована мастерски, и в результате благоразумных приобретений на открытом рынке и своевременно опубликованных пресс-релизов капиталы Эй-би-эс, сократившиеся было до минимального уровня, теперь резко увеличились. Крупные держатели акций – страховые компании, пенсионные фонды и трастовые организации – уже не торопились выказывать лояльность своим духовным братьям – нынешнему совету директоров, возглавляемому Даниэлем Гэлвином.

Ситуация складывалась таким образом, что возможность проиграть сражение была совершенно реальной для Даниэля Гэлвина. Он испробовал все стандартные приемы защиты: увеличил выплаты по долевым ставкам, взял на себя дополнительный долг, чтобы стать менее «съедобным для хищников», – так называемая ядовитая пилюля, – и несколько других. Но все напрасно. Теперь изощренный ум Гэлвина видел лишь один путь. Эй-би-эс должна увеличить свои доходы, и сделать это необходимо как можно скорее. Но как? Путь был известен каждому, но никто не знал, чего хотела публика.

На поле для гольфа прозвучала ироническая шутка:

– Послушай, Дан, мои люди говорят, что тебе рано уходить на покой. Подумай, ты смог бы играть в гольф, даже выиграть, получить пару ударов форы.

Президент Форд мог позволить себе пошутить над ним подобным образом. Но так шутить могли очень немногие.

Облако мелкого песка взметнулось в воздух, когда Даниэль Гэлвин нанес удар девятой битой. Все вокруг пришло в движение, кроме шара. Тот остался на месте, насмехаясь над ним.

– Тебе, Гэлвин, сейчас, как никогда, нужно хорошее известие относительно рейтинга твоей компании, – заметил Леонард Файэрстоун. – С успехом невозможно спорить.

– Да, – прорычал Гэлвин.

Файэрстоун, вероятно, занялся недвижимостью. Он привел Джерри Форда в «Альбатрос», оба друга жили по соседству на Тринадцатой улице, разместив сотрудников службы безопасности президента на ночлег в доме, принадлежащем матери Джинджера Роджера. Теперь друзья были партнерами в предприятии с капиталом в сто пятьдесят миллионов долларов.

– Мне нравятся эти мини-сериалы, но, понимаешь, они слишком быстро заканчиваются. Хорошо бы запустить более длинный, который шел бы пару недель, каждый день часа по два. Тогда можно было бы посмотреть все, посопереживать и не прилипать к телевизору навечно, как с этими сериалами. Что-то вроде миди– или даже макси-сериала.

Джерри Форд принадлежал к типу людей, которые не скрывали, что смотрят телевизор, более того, смотрят с удовольствием.

Даниэль Гэлвин медленно повернулся и посмотрел на экс-президента. Замечательная идея. Американский народ допустил самую большую ошибку в своей общественной жизни, избрав вместо него Джимми Картера – человека, изгнавшего призраков Уотергейта и придавшего твердость американской внешней политике. Мощные миди-сериалы. Самые крупные кинозвезды, лучшая книга, затратить состояние на пресс-релизы, миллионы на съемку. Да, сериал может стать успешным. Он станет победителем, если все устроить как положено.

– Дэну следует приобрести права на последнюю книгу Джули Беннет. Джули как раз здесь, неподалеку в горах, пишет целыми днями. Ты с ней знаком, не правда ли, Дэн? Она крупный жертвователь в Музей Пустыни, на культурные мероприятия Боба, на обездоленных детей Барбары Синатры. Она немного странная, но в целом ничего, ребятня млеет от ее романов. Бетти тоже.

Боб Хоуп добавил:

– Слышал, что она заключила удивительную сделку. Купила права на использование всех персонажей романа Маргарет Митчелл «Унесенные ветром». Пишет продолжение. Называется «Завтра будет другой день». Наверное, будет стоить несколько долларов в магазине. Первая книга была неплохой.

И рассмеялся знаменитым смехом Боба Хоупа.

Однако Даниэлю Гэлвину Третьему было совсем не до смеха.

Скарлетт О'Хара вновь появляется в крупнейшей в истории кинопостановке. Эй-би-эс никогда не придется впредь затевать ничего подобного. Доходы подскочат до небес.

Как скоро сможет он благопристойно отвертеться от этой партии в гольф?

Для Джули Беннет, объятой ненавистью, словно коконом, любое отвлечение было приятным. Джейн была повсюду, в каждой клетке организма Америки. Она смотрела с обложек журналов, сияла с экранов телевизоров, ее шелковистый голос звучал на радиоволнах. Джули Беннет, полагавшая, что массовая информация – синоним посредственности, тем не менее смотрела, читала и слушала все подряд. Потрясающий успех Джейн был для нее самой горькой из пилюль. Слава – это одно, но деньги способны купить силу, независимость и безопасность. Вот что более всего жгло ей душу. Джейн Каммин – мечта рекламодателей, доход которой превысил доходы самой Джули. Порой ей приходилось заставлять себя читать эту рекламу, глаза застили боль и ярость. Джейн Каммин, таинственная английская девушка с восхитительно загадочным прошлым. Пресса раздула вокруг этого настоящий ажиотаж. Кто она и что собой представляет? Подразумевалось, что она некое сказочное создание, залетевшее из далекой планетной системы, чтобы явить свою красоту на полях Америки. Неясное прошлое открывало широкий простор для полета фантазии. Не будучи более англичанкой, она принадлежала всему миру. Джейн Каммин воплощала в себе идею, и это подталкивало Джули Беннет на грань сумасшествия.

Все ее темные замыслы были сорваны. Сорваны Билли Бингэмом – прежним мальчиком на побегушках, а ныне художником, супергероем своего поколения. Сорваны Ивэном Кестлером, который украл его у нее и спас, когда тот висел над пропастью, а затем был наказан за свою веру и выброшен, как пустая банка из-под пива на пляже. Но больше всех, разумеется, виновата ее маленькая сестра, ребенок ее отца, символ его предательства. Дочь ненавистной матери, уничтожившей его, доведшей его до разочарования и отчаянной смерти.

Приглашение Даниэля сыграть в теннис, по крайней мере, дало иную пищу ее разуму. Это приглашение и сделка с «Унесенными ветром». Джули Беннет воспрянула при этой мысли. Поиск сюжета для будущей книги всегда волнует авторов. Где взять идею? Откуда она вообще возьмется? Что, если воображение в какое-то момент откажется работать? Как-то раз она взяла в руки книгу и прочитала первую и последнюю страницы – две самые важные в любом романе. Последнее предложение на последней странице бросилось ей в глаза.

Завтра будет новый день. И сразу поняла, чем будет занята в следующем году. Переговоры с правопреемниками Маргарет Митчелл затягивались, однако солидная сумма значительно их ускорила. Три с половиной миллиона за право рассказать миру о том, как развивалась дальнейшая жизнь Скарлетт О'Хара и Ретта Батлера. Цена была невысокой. Как только высохли чернила на контракте, она принялась за работу и через сорок дней набросала развернутый сценарий книги в двадцать пять тысяч слов. Теперь она шлифовала его, прежде чем выложить перед Мортоном Янклоу, нью-йоркским агентом, который обратит рукопись в книги с твердой и мягкой обложкой, а те, в свою очередь, вызовут слезы зависти в глазах писателей всей страны.

Даниэль Гэлвин? Даниэль Гэлвин Третий, не так ли? Интересное дело: все эти первые, вторые, третьи – до чего нравится Америке такая игра. Через несколько сотен лет, возможно, будет жить на свете Даниэль Гэлвин Десятый. Ну и хорошо. Каждый должен с чего-то начинать, и три четверти титулов в Англии были пожалованы после 1900-го. Тот период назвали эрой пива, поскольку пивоварение и внесение вкладов в казну консервативной партии являлись излюбленными способами приобретения титулов.

Что ей известно о нем? Немного. Семья Фордов недавно приглашала его на ленч, но у нее не было времени поговорить с ним. Она знала, что он фактически единолично руководит компанией Эй-би-эс. Знала, что с недавнего времени Эй-би-эс сделалась объектом чьих-то стремлений. Некто, чье имя она никак не могла вспомнить, поднял ставки и ухудшил и без того не блестящие доходы Гэлвина, а держатели акций пускали слюнки, узнав о прибыли, полученной этим дельцом. В то же время нынешние Гэлвины не отказываются от своего куска пирога без борьбы, и кусок, которым располагал Гэлвин, был совсем неплох. Его дом в Зандерберд Кове, согласно утверждению «Архитектурного обозрения», был шедевром Стива Чейза. Неплохо бы заглянуть внутрь.

Джули отдыхала на обитом дорогой кожей заднем сиденье «Роллс-Ройса». По обе стороны дороги ей вслед смотрели самодовольные кантри-клубы, отдаленно напоминающие замки, разбросанные по средневековой Европе. Плутократы Америки скрывались от насилия, наркомании и преступности в этих непроницаемых крепостях, где они спокойно могли вести свой утонченный образ жизни. Для чего еще закрываться в этих сделанных руками человека островках исключительности? Мысль об этом заставила ее кровь похолодеть. Один опрометчивый вечер в баре с высказыванием сокровенных мыслей под влиянием мартини, и вы можете умереть в этой шикарной тюрьме, в которой надеялись прожить остаток своей жизни. Если вас застигнут при попытке смошенничать во время игры в гольф; если ваш муж окажется излишне любезным с официанткой; если вы неплотно задернете занавески в спальне, чтобы скрыть ничтожную извращенность, поскольку лишь с ее помощью можно вызвать у него эрекцию, – то на следующее же утро вы совершенно спокойно можете звонить гробовщику. У каждого из клубов есть свои особенности: «Альбатрос» и «Винтадже» – чертовски аристократичны; кантри-клубы «Морнингсайд» и «Ранчо Мираж» – для нуворишей; «Ла Кинта» – лучший для гольфа и тенниса; клуб «Айронвуд» – лучшее здание.

Джули Беннет подогнула мощные ноги и уставилась на них без особого энтузиазма. Игра с женщинами в теннис не помогла ей сбросить лишний вес. Плиссированная юбка смотрелась как лишний аксессуар на массивных ногах, вся фигура казалась приземистой, и определение «квадратная» было у всех на устах. Тем не менее это тело было весьма функциональным и неплохо демонстрировало свои возможности на теннисном корте. Хосе Хигуэрас, занимающий седьмое место в списке теннисной ассоциации профессионалов и работавший на полставки тренером в «Ла Кинта», заботился об этом. Два или три раза в неделю он заезжал после захода солнца и выводил Джули на залитый светом прожекторов северный или южный корт. В результате ее свинг был мягким, стойка безукоризненной, и, самое главное, глаза никогда не теряли мяча. Поэтому Даниэлю Гэлвину Третьему следовало быть настороже.

Она миновала ворота Зандерберда, задержавшись лишь для традиционного ритуала безопасности, эквивалентного поклону алтарю перед тем, как сесть на церковную скамью.

Затем ритуал повторился, и она прошла в обширный двор дома Гэлвина.

Архитектура Стива Чейза произвела на нее впечатление. Внутрь двора он привнес пустыню: высокие кактусы торчали как тотемные столбы бок о бок с королевскими пальмами. Прямоугольная геометрия зданий прекрасно увязывалась с ландшафтом, естественный цвет камня гармонировал с цветовой гаммой растительности холма, нависшего над домом. Они прошли мимо бассейна, кафельные плиты которого имели цвет голубого неба, по сторонам стояли массивные резные каменные столы и стулья, сочетая полезность и красоту формы.

Даниэль Гэлвин поднялся из-за стола.

– Джули Беннет, – пробасил он. – Как хорошо, что вы приехали.

Его рукопожатие было профессионально сердечным.

– Мне нравится ваш дом.

– Спасибо. Нам тоже он по душе.

Он внимательно посмотрел на нее.

– Большое удовольствие встретить вас. Ваш ленч был поистине замечательным, к сожалению, у нас не было возможности побеседовать.

«Интересно, – подумала Джули, – где другие гости?»

Гэлвин словно прочел ее мысли:

– Откровенно говоря, Джули, я пригласил вас сюда, поскольку хотел обсудить с вами один вопрос. Мне известно, что вы любите играть в теннис, я – тоже. Поэтому, если вы не возражаете, мы могли бы сыграть один или два сета, а потом перейти к делу. Кроме вас, боюсь, никого нет. Никогда не был большим любителем одновременно решать несколько дел.

– Что ж, неплохо.

Джули оглядела его с головы до ног. Она действительно сказала то, что думала. Начало было неплохим. Одно дело играть партии с профессионалом, и совсем другое – размяться для здоровья. Гэлвин выглядел как игрок, от которого не следует ожидать неожиданностей; крупный, неторопливый мужчина, не любящий рисковать. Подходящий для нее противник, поскольку она всегда играла в полную силу и любила рисковать. Что он хотел обсудить с ней? Такой прямой деловой разговор в обход Мортона, который представлял ее деловые интересы, был для нее неожиданным.

Водитель принес из машины ее ракетки.

– Что ж, давайте сыграем. Солнце уже не такое жаркое. Из трех партий?

– Отлично.

Он повел ее в направлении корта.

– В какое время мы играете наиболее успешно?

– О, обычно я жду, когда солнце полностью уйдет за горизонт. Но и сейчас, думаю, все будет отлично.

– Вы сейчас работаете над очередной книгой? Молодежи нравятся ваши романы. Я, к сожалению, читаю только балансовые отчеты и деловые записки. Не помню, когда в последний раз читал книгу.

Складывалось впечатление, что он этим гордится.

– Да, я постоянно над чем-нибудь работаю.

Джули говорила уклончиво. То был старый трюк дилеров. Она собрала кое-какую информацию, прежде чем ехать на встречу. Наверное, будет еще несколько поездок, несколько партий в теннис, прежде чем настороженность пройдет. К концу первого сета она надеялась получить смутное представление о его намерениях.

– Что-нибудь определенное?

– Не совсем.

Попробовав обходной боковой маневр, он наткнулся на каменную стену ее защиты. Недаром говорили, что Джули Беннет – крепкий орешек. Да, молва не ошибалась.

Вскоре они оказались на безупречном теннисном корте; линии были обозначены белым цветом, а поверхность темно-красного цвета, характерного для теннисных площадок в пустыне.

– Жесткие или мягкие? – спросил Гэлвин, пробуя ракетки.

– Жесткие.

– Хорошо.

Розыгрыш подачи был серьезным. Оба игрока привыкли бороться за победу всегда и во всем, в повседневной жизни. Выискивая слабые места, скрывая свои сильные стороны, они посылали мяч прямо перед собой по центру площадки. Когда стало ясно, что таким образом не раскрыть никаких важных секретов, оба согласились начать игру.

– Готова в любой момент, – сказала Джули.

– Отлично.

Джули взяла мяч в левую руку – прямую и ненапряженную – и подбросила его над левым плечом. Мяч завис над бедром. Размахнувшись прямой рукой и вложив в удар вес тела, она мощно направила его на половину Гэлвина. При подаче она применила все свое мастерство, чтобы выиграть, целясь в дальний правый угол площадки. Мяч лег точно в цель. Мощная подача просвистела над сеткой так, что Гэлвин не успел дотянуться до мяча ракеткой.

– Да, – пробурчал он. – Пятнадцать, милочка.

Следующая подача. На этот раз он не дотянулся лишь нескольких дюймов.

– Тридцать, милочка.

Затем две ошибки подряд: при подаче мяч Джули задел сетку, а второй раз почти на фут ушел за пределы площадки.

«Нервный игрок», – подумал Гэлвин. Если он сможет держать мяч в игре, она сама наделает ошибок. Она сама нанесет себе поражение. Его уверенная, довольно однообразная игра приводила к тому, что противник часто допускал промахи и проигрывал. Аналогичное правило справедливо также и для бизнеса. В делах следует принимать быстрые решения, ничего, если порой они оказываются неудачными.

По тридцати, и пока никакого обмена ударами.

На этот раз подача была удачной, он также успешно парировал. Джули, судя по всему, уверенно играла обратной стороной ракетки. Отлично держала стойку, что обеспечивало больше половины успеха. Она не экономила сил на проводке удара. Разворот корпуса, ноги стоят уверенно. Мяч, перелетев сетку, был направлен прямо ему в лоб. Обратно ей в голову. Она отбила его, но немного запоздала с ударом, дав ему возможность мощно пробить по площадке в двух дюймах от дальней линии.

– Тридцать – сорок.

Следующая подача почти напоминала мощью и скоростью курьерский поезд или выстрел. Мяч попал в белую разграничительную линию и, отскочив от площадки, ударил ему в грудь, не дав времени даже пошевелить ракеткой.

– Сорок – сорок, – решительно проговорила Джули Беннет.

Гэлвин выругался про себя. Два круговых и один прямой удар. Унизительно. А он не любил чувствовать себя униженным. Он купит ее проект за гроши. Она, возможно, умеет подавать, но он раздавит ее при заключении сделки. Он заставил себя сконцентрироваться на мяче до того, как он выскользнет у нее из руки. Он отодвинулся немного назад, к крайней линии. Несомненно, она вкладывала в подачу все силы, придерживаясь тактики: либо все, либо ничего.

Он укоротил свой ответный удар и мягко вернул его на другую сторону площадки. В течение одной-двух минут они играли в манере Криса Эверта с дальних линий площадок, широкими прямыми и обратными ударами, проверяя правильность выбора положения и умения перемещаться по площадке. Джули послала мяч свечой вверх. Гэлвин стоял около задней линии. Свеча сработала, Гэлвину пришлось ринуться вперед за мячом, словно холодный танк, пришедший в движение ранним туманным утром согласно планам фашистского командования. Мяч почти остановился, когда он наконец подбежал к нему. Но сам он не смог остановиться и почти врезался в сетку.

– Черт подери, – громко проговорил Гэлвин.

– Я веду, – сказала Джули.

Вновь ему удалось парировать словно выпущенную из пушки подачу. Она пробила резаный открытой ракеткой, он уверенно сыграл закрытой; она ответила мягким открытым ударом, он возвратил ей удар, сильно пробив по мячу закрытой ракеткой. Пот выступил на лбу Гэлвина.

Джули атаковала ближнюю линию, и ему пришлось потрудиться. Мяч перелетел над головой Джули, она бросилась назад и, успев, мощно пробила. Мяч пролетел мимо Гэлвина, попал точно в площадку.

– Гейм, – самодовольно произнесла Джули.

«Черт тебя подери», – подумал Даниэль Гэлвин Третий.

Сражение возобновилось: дородная Джули, с ее мощными кистевыми ударами, пушечными подачами, двойными финтами и свечками, мощными гасами в переднюю и заднюю линии, с ее хитрыми кручеными ударами, выводила из себя не менее быстрого и более прямолинейного противника – большого, играющего безопасную игру Даниэля, которому вполне хватило бы пальцев на одной руке, чтобы сосчитать свои успешно пробитые двойные удары, все подачи которого были похожи друг на друга, как ксерокопии. Черепаха соревновалась с зайцем, рапира вела дуэль с саблей, чистокровный скакун – с тяжеловесом. Джули Беннет победила.

В пятидесятифутовой художественной студии, из окон которой открывался вид на горы и по стенам висели неплохие полотна Шиеля, Клея, Кандинского, Гэлвин, предлагая Джули охлажденные напитки, делал вид, что не возражает против проигрыша.

– Пожалуй, мне лучше скотч.

Скотч был ее деловым напитком.

Гэлвин рассмеялся. Он тоже предпочитал скотч.

Тот факт, что оба они потеряли несколько фунтов воды и что алкоголь еще более усиливает дегидратацию организма, заботил их менее всего. Тогда главным предметом была игра. Теперь главный предмет – дело. Гэлвин намеревался одержать верх в этой игре, поэтому решил прямо идти к поставленной цели.

– Воды со льдом?

– Воды. Льда не нужно.

– О Боже, вы, англичане, просто мазохисты!

Он устроился напротив нее и задумался, как лучше начать игру.

– Говорят, вы приобрели права на продолжение романа «Унесенные ветром».

– Да, полагаю, тут нет большого секрета, хотя пока он не продается.

– Эта идея кажется мне замечательной.

– Для книги? – Она решила двинуться в атаку.

– И для книги, и для телесериала.

– Сериала, сделанного Эй-би-эс.

– Разумеется.

Он рассмеялся нервным смехом.

– На эту тему вам следует поговорить с Мортоном Янклоу.

Игра с открытыми картами, как правило, приводила к неплохим результатам. Он глубоко вздохнул.

– Послушайте, Джули, я знаю, что у вас прекрасный агент, у меня тоже целый штат специалистов по перспективному развитию и планированию. Дело в том, что я хочу приобрести права на телеэкранизацию продолжения «Унесенных ветром». Удлиненные мини-серии. Огромный бюджет. Первоклассный режиссер. Самый популярный автор. Съемочные работы на высшем уровне. Все будет в лучшем виде, поскольку я даю зеленый свет на Эй-би-эс. Я не говорю об авторских гонорарах, я веду речь о правах. Половину суммы при подписании, другую половину в первый же день начала основных съемок.

– Сколько? Я не отношусь к разряду дешевых авторов, надеюсь, вам известно.

– Два миллиона долларов.

– Пять.

– Три с половиной.

– Идет.

Джули сделала большой глоток скотча. Она взглянула на горы. Когда они придут ей на помощь? Забудь об этом. Она сама помогла себе. Никогда прежде не получала она три с половиной миллиона долларов за сюжет к телесериалу. И никто не получал. Она сама заплатила наследникам Митчелл три с половиной. Теперь выходило по нулям, и книга, как в твердом, так и в мягком переплетах, фактически обойдется ей бесплатно.

Рассеянно она спросила:

– Кто будет сниматься?

– Господи, понятия не имею. Думаю, тот, кто больше подходит для этой роли.

– Полагаю, это не так уж важно.

Однако на этот счет Джули Беннет сильно заблуждалась. Этот вопрос грозил стать удивительно, особенно, необычайно важным и буквально перевернуть весь ее внутренний мир.

– Все отлично, не так ли?

Роберт Фоли покрутил бокал с бренди в своих длинных пальцах и удовлетворенно вздохнул.

– Ого, услышать такое от тебя, это кое-что да значит.

Лицо Джейн расцвело широкой улыбкой. Роберт Фоли редко говорил подобные вещи. Он не верил в обесценивание курса искренности.

Она сжала свои пальцы, зажатые в его руке.

– Да, все замечательно. Лучше, чем замечательно.

Момент был поистине великолепным. Они обедали в восхитительном ресторане Мон-Грениере, о котором никто, за исключением Шери Белафонте Харпера, никогда не слышал, ресторане, скрытом от остального мира в Энсино, где была лучшая в мире земляника и десерт «Гранд-Марньер». Атмосфера как нельзя более соответствовала свершению необычных событий. Самых прекрасных событий.

Роберт повернулся и посмотрел на нее.

– Я люблю тебя, Джейн.

– Скажи, за что?

Она улыбнулась, как избалованный ребенок. Роберту так нелегко дались эти слова, а ей хотелось слышать их снова и снова.

Он рассмеялся.

– О, ты хочешь восхвалений и стихов?

– Конечно.

– Хорошо, потому что ты очень красива, убийственно привлекательна, конечно… и потому что мне нравится, как ты выглядишь во сне, аромат твоего тела…

– М-м-м, Роберт, это дико. Еще. Еще.

– И конечно, мне нравится твоя сила, что ты не замечаешь тех, кто не замечает тебя, твой оптимизм, жизнерадостность, то, что твои губы всегда выглядят влажными…

Она наклонилась к нему, и влажные губы, которыми он так восхищался, нежно прильнули к его губам.

– Если ты не будешь смотреть в сторону, я скажу, что мне нравится в тебе.

Она прошептала нежную угрозу так, что он щекой ощутил ее дыхание, пахнущее земляникой.

– Джейн!

– Да.

Она отодвинулась назад на дюйм или два, и восхищение, сиявшее в ее глазах, заструилось ему навстречу, сердце пело в груди, она видела, как оно отражалось у него в глазах.

– Джейн… не знаю, как сказать… Джейн.

– Вас к телефону, мисс Каммин. – Голос официанта прозвучал твердо. В Лос-Анджелесе телефонный звонок был превыше всего.

– Вы шутите?

Изумленный смех Роберта сопровождал ее вопрос.

– Нет. Мистер Пит Ривкин. Очень срочно. Могу принести телефон к вам на стол.

Официант был настроен решительно. Здесь была территория Долины, на которой располагалась половина съемочных студий. Звонки Ривкина принимали все, даже такие звезды, как Джейн Каммин. Отказ от его звонка воспринимался как ересь.

Джейн повернулась к Роберту, чтобы посмотреть, не упущен ли момент. Нет, не упущен.

– Подождите!

Голос ее прозвучал резко, а в глазах светилась угроза в адрес неожиданного посланника.

– Что ты хотел сказать, Роберт?

– Может быть, тебе следует поговорить с Ривкином. Ты сказала ему, куда ты поехала?

– Нет, что ты! Наверное, он обзвонил все рестораны в городе. Армия секретарей была брошена на мои поиски.

– Да, видно, такой будет наша совместная жизнь. Мне представляется, что такие вмешательства будут частыми во время нашего медового месяца – яхта, звезды, летучие рыбы в лунном свете и звонок Пита Ривкина по радиотелефону.

– Что! Роберт! Медовый месяц?

– Да, об этом я и хотел тебя спросить.

– Мисс Каммин, мистер Ривкин уже давно ждет вас.

Официант терял терпение. Ничто на свете, по его мнению, не могло сравниться по важности с телефонным звонком Ривкина. Он вручил ей телефонную трубку, как эстафетную палочку.

Голос Ривкина проворчал на другом конце линии:

– Есть там кто-то? Не молчите. Бога ради, ответьте кто-нибудь, черт вас всех подери…

– Пит. Не волнуйся, ради Бога. Это я. Хотела спокойно пообедать. Ради всего святого, что стряслось?

Отчаяние, звучавшее в ее словах, было полностью наигранным, ей было совершенно на все наплевать, потому что только что произошло нечто замечательное, самое замечательное событие во всей ее жизни.

– О, Джейн! Слава Богу, я нашел тебя. Знаешь, как я старался разыскать тебя… Послушай, дорогая, произошло нечто невероятное…

– Я знаю, знаю!..

Она взяла Роберта за руку, внутри ее все ликовало.

– Что ты имеешь в виду, что «ты знаешь»? Откуда ты можешь знать. Я сам только что узнал…

– Продолжай, Пит. Я говорю совершенно о другом.

Пит Ривкин остановился. Она пьяна? Непохоже, но возможно. Ну и черт с ней. У него не было больше сил держать в себе эту новость.

– Эй-би-эс хочет, чтобы ты снялась в роли Скарлетт О'Хара в продолжении «Унесенных ветром». Я буду продюсером и директором картины. Это ли не фантастика? Представляешь?

Джейн слышала его слова, но думала она совершенно о других. О словах, сказанных Робертом.

– Да, – сказала она. – Да!

Роберт Фоли вцепился в это слово, как в соломинку.

– Ты выйдешь за меня?

Он скорее не произнес это, а выдохнул.

– Ну? Ты согласна? – кричал в трубке Пит Ривкин. – Они берут на себя практически все расходы. Этот мини-сериал будет огромным. Будет идти целыми днями, и мы сможем снимать его в перерывах между «Ночами»…

– Да, я выйду за тебя.

– Что? Господи, Джейн, что, черт подери, ты несешь? Что там творится? Слышишь, что я тебе говорю?..

Джейн рассмеялась, счастье вырвалось наружу музыкой радостного смеха.

– О, Пит, Пит. Да, я слышу, это замечательно, разумеется, замечательно, я согласна, но знаешь ли, что ты застал меня в самый неподходящий момент? Понимаешь? Ты позвонил мне в самый важный момент моей жизни.

Положив трубку на стол, оставив Пита ждать на другом конце линии, Джейн бросилась в объятия Роберта.

Он крепко прижал ее к себе, так что ни один человек на свете не смог бы разорвать его объятий, звон посуды и бокалов, стоявших на столе стал торжественным фоном снизошедшего на него блаженства.

– …Черт знает что… «Унесенные ветром»… Скарлетт… такого еще никогда не было в моей жизни… что за чертовщина… Джейн, ты что, онемела, что ли?

26

Джейн влетела в комнату, словно газель в амфитеатр. Пит Ривкин мерил шагами приемную, явно дожидаясь ее появления.

– Наконец-то. Слава Богу. Послушай. Сейчас в моем кабинете находится Гэлвин. Постарайся не вступать с ним в разговор, о'кей? Отвечай только «да» и «нет». Что бы он ни предложил, не отказывайся. Все детали мы сможем утрясти позже. Ты и я. Можешь мне верить.

Джейн посмотрела на него с подозрением. Как кот на горячей крыше. Он совершенно не походил на обычного Пита Ривкина, к которому она привыкла. Неужели Гэлвин такой страшный великан-людоед?

– Послушай, Пит, сегодня такой день, когда все возможно. Если ты что-то от меня хочешь, не упускай момента. Роберт вчера сделал мне предложение. Несмотря на все твои попытки не допустить этого.

Ривкин отступил на шаг. Он выглядел как человек, который более не способен воспринимать эмоциональные стимуляторы, но понимает, что хоть что-то просто необходимо было сказать.

– И ты согласилась?

– Разумеется, я согласилась.

– Отлично, замечательно, Джейн. Я так рад за вас обоих…

Его голос смолк.

– Надеюсь, ты сможешь сниматься в «Унесенных ветром»…

Джейн ободряюще похлопала его по руке. Совершенно ясно, Пит Ривкин что-то задумал.

– Хорошо, Пит, успокойся. Успокойся. Уж не нужно ли нам поискать валиум? – Джейн рассмеялась. Ривкин скорее съел бы дикобраза, чем таблетку валиума.

Она крепко взяла его за руку.

– Ну, давай войдем в клетку ко льву. Не волнуйся, я буду защищать тебя.

Когда они вошли в кабинет, Гэлвин поднялся со своего места и протянул руку.

– Джейн Каммин. Очень приятно. От имени Эй-би-эс позвольте мне воспользоваться возможностью выразить благодарность за замечательную работу, которую вы продемонстрировали в «Ночах». Садитесь, Ривкин. Садитесь, пожалуйста, мисс Каммин.

Сам он опустился в кресло, в котором обычно располагался Пит Ривкин. Даниэль Гэлвин Третий взял в свои руки бразды правления в его кабинете, как Советский Союз в отношении стран Варшавского Договора, и ощущение неограниченной власти струилось из всех пор его тела.

– Итак, полагаю, Ривкин вкратце рассказал вам о наших планах относительно «Унесенных ветром». Честно говоря, мы заинтересованы в этом проекте. Я лично очень заинтересован.

У Гэлвина не было сомнений, что его личная заинтересованность и заинтересованность Эй-би-эс, в сущности, одно и то же.

– Дело в том, что мы приобрели права на экранизацию продолжения романа Маргарет Митчелл и формально уже приступили к подготовке фильма «Завтра будет другой день».

Он дружески улыбнулся Джейн, ожидая ее реакции.

Джейн, помня о данном в приемной обещании Питу, промолчала.

Гэлвин, слегка удивленный отсутствием реакции, продолжал:

– И, как вам известно, вы будете нашей Скарлетт. Позвольте сказать, что у нас не было сомнений в том, что именно вы будете играть эту роль. На первый взгляд довольно странно, да? Вы блондинка, а Скарлетт брюнетка, но времена меняются; вы – наша нынешняя звезда. Мистер Ривкин будет вашим Дэвидом О.-С. Реттом Батлером, как я слышал, хотя на эту роль претендует Роберт де Ниро, я думаю, Роберт Редфорд. Итак, мы переходим к вопросу о ваших гонорарах. Насколько мне известно, у вас нет агента? Разумно ли это?

– У меня не было в нем нужды. «Ночи» – единственная картина, где я снималась, и я полностью доверяю Питу.

– Отлично. Думаю, что вы благоразумны. В этой жизни необходимо знать, чего ты хочешь, и довольствоваться этим, когда получишь. Агенты же стремятся навязать тебе то, чего хотят они, не правда ли, странно? Только ты сам можешь знать, чего хочешь. Хорошо, не будем ходить вокруг да около. Я делаю вам лучшее из своих предложений, и, поскольку вы были откровенны с нами, я буду откровенен с вами. Два миллиона долларов. Половина при подписании контракта, другая половина в первый день основных съемок. Если бы ваши интересы представлял Вильям Моррис или Ай-сэ-эй, мое первое предложение было бы в половину этой суммы.

– Я согласна, – кратко сказала Джейн.

– Великолепно. Замечательно. Тогда мы договорились. Оказалось, совсем несложно, не так ли, Ривкин? Боже Всемогущий, ваша голливудская братия могла бы вести дела с меньшим шумом и большим толком. Подумать только, сколько денег мы сэкономили бы на всех этих ленчах.

Он откинулся в кресле и окинул взглядом свою объемную талию.

– Ривкин оформит все необходимые бумаги. Поэтому не будем больше терять времени. Займемся фильмом. Это настоящая вещь, не так ли?

Ему было необходимо выдавить еще несколько капель из этой темы. В конце концов, случай был весьма подходящим. И этот замысел был его детищем. Многие годы он смеялся над директорами нью-йоркских корпораций, которые лично отправлялись в Голливуд; теперь он сам испытал всю прелесть этих поездок, радость от возможности предложить девушке, которая выглядела, как Джейн Каммин, два миллиона долларов. И восхитительная услужливость всех людей от киноиндустрии. Они владели искусством лести. Здесь он мог себе позволить это в большей степени, чем в Нью-Йорке.

– Да, я доволен этим проектом. Это мое детище, понимаете. Я разработал этот проект, нашел книгу Джули Беннет, купил права на экранизацию, выбрал вас и Ривкина вовсе не потому, что у нас с вами заключен контракт…

– Что вы сказали? – спросила Джейн.

Монолог Гэлвина был прерван. Как нефтяному танкеру в Персидском заливе, ему требовалось время для полной остановки. Он не привык, чтобы его перебивали, но что-то в голосе Джейн заставило его немедленно ответить на ее вопрос:

– Я сказал, что первый затеял…

– Этот фильм будет сниматься по сценарию Джули Беннет?

Пит Ривкин под столом толкнул Джейн ногою.

– Хорошо, да и нет. Это уже собственность Эй-би-эс. Мой проект. Нам принадлежат права на съемку фильма. Полагаю, что Беннет должна одобрить сценарий, разве она не согласится, Ривкин?

Казалось, Гэлвина раздражало, что беседа с обсуждения глобальных проблем свелась к решению частных вопросов. Люди калибра Гэлвина никогда не любили заниматься частностями. На то существовали мелкие клерки в задних комнатах, чьей обязанностью и являлась реализация намеченных руководителями замыслов. Он был человеком высокого полета.

– Почему вы меня спрашиваете? Вам не нравятся ее книги, или что? Не скажу, чтобы я читал хоть одну из них. Да, она себе на уме, но недурно играет в теннис, а после партии предпочитает скотч.

Пит Ривкин молил ее взглядом не раздувать скандала. Гэлвина не стоит беспокоить. Она и не собиралась.

– Она знает, что я буду играть роль Скарлетт?

– Господи, понятия не имею. О нашем решении уже известно, Ривкин? Она знает? Кто-нибудь знает? Мне кажется, я намекнул кое-кому.

Голос Ривкина прозвучал напряженнее обычного:

– Мне кажется, мы ей еще не говорили. А она, похоже, не интересовалась. – Он многозначительно посмотрел на Джейн и сказал, подчеркивая слова: – Контракт, который она подписала, не предоставляет ей права утверждения состава актеров. Вас удовлетворяет такой ответ?

Гэлвин поднялся с места.

– Что ж, мне нужно успеть на самолет, и меня ждет много работы. Не могу целый день сидеть и обсуждать мелочи сценария. Хотя и не прочь был бы позволить себе эту роскошь, которая, кстати, пошла бы на пользу моим артериям.

Он покровительственно улыбнулся Ривкину и тепло Джейн.

– Желаю наилучших успехов, Джейн, если позволите так вас называть. Ни пуха, как говорят, ни пера. Думаю, ваше участие принесет моему фильму успех, который еще не выпадал на долю телефильмов.

Затем он ушел.

Пит Ривкин быстро заговорил:

– Я умышленно не сказал тебе про Джули, Джейн. Не сердись. Она ничего не сможет поделать. Я изучил этот контракт под микроскопом. И мы будем держать ее от тебя подальше. Нет проблем. Мне просто не хотелось, чтобы ты разнесла в щепки самое замечательное предложение, которое нам когда-либо делали. Я даже не могу сказать тебе, какой бюджет будет у этого фильма. Но ты можешь догадаться уже по тому, сколько он предложил тебе. Он крупнее самого крупного. Эй-би-эс идет ва-банк. Твое участие в фильме необходимо. Без тебя он может рухнуть.

Секунду-другую Джейн смотрела на него. Она не верила, что вообще можно испытывать что-либо более приятное, чем то, что уже творилось в ее душе, в ее сердце. Однако, оказывается, можно. Только что на блюдечке преподнесли то, о чем она мечтала столько времени, – голову ее сестры.

Ивэн Кестлер тяжелым взглядом уставился на письмо – единственный предмет, лежавший на его великолепном, большом, обшитом кожей столе. Он читал его снова и снова:

Ивэну Кестлеру.

Настоящим письмом уведомляю, что наши деловые отношения прекращены. Те картины, которые находятся в твоем распоряжении, могут быть реализованы согласно условиям нашего прежнего соглашения. Те, что в работе, а также картины в студии в Венисе, отныне принадлежат исключительно мне, и я буду распоряжаться ими по своему усмотрению, без каких-либо отчислений от их продажи в твою пользу.

Билли Бингэм.

Ивэн пытался унять непроизвольную дрожь в руках и собраться с мыслями. Невероятно. Никакого обращения «Уважаемый Ивэн» в начале. Никаких «наилучших пожеланий», даже «искренне ваш» в конце письма. Предательство. Подлое, грязное предательство. Ивэн создал его. Ивэн его спас. Ивэн осыпал его всеми дарами этого мира, и вот на́ тебе.

Случившееся после торгов было ужасным. В сладкий миг триумфа чашу победы грубо вырвали из его рук. Весь мир был готов приветствовать его, но после удивительной и непростительной вспышки Билли от него отвернулись. Главной темой по радио, на страницах газет, по телевидению был замечательный триумф протеже Ивэна Кестлера. Однако в художественных салонах, в спальнях плутократии, там, где это действительно имело значение, обсуждалась лишь одна тема. Феноменальное творение Ивэна само распахнуло настежь дверь клозета.

Сейчас его забрасывали деньгами, и хотя над его маленьким «секретом» потихоньку посмеивались, покупатели выстраивались в очередь, чтобы узнать его мнение относительно художественных произведений. Ведение дел Билли Бингэма оказалось равносильным лицензии на производство денежных знаков. Золотой дождь позволил продвинуть и других художников, толпившихся в его стойлах, давал возможность повышать цены на их картины быстрее, чем росли цены на хлеб в Веймарской республике. Ивэну пришлось держаться молодцом при публичном унижении. Билли Бингэм, может быть, и подпортил ему репутацию, но, во всяком случае, это не касалось деловых отношений.

А теперь он их затронул. Ивэн сжал голову руками и почувствовал, как в висках стучит кровь. Мог ли он предпринять что-либо? На законных основаниях – довольно мало. Когда пропадает доверие, отношения между дилерами и художниками рушатся, юристы не в силах восстановить это вновь. Вероятно, он может потребовать свою долю в пятьдесят процентов со всех картин, написанных Бингэмом до нынешней даты. Но сколько их и как он их узнает? Как он узнает, которая из них была продана, кому и за сколько? Единственными, кто выиграет в этом случае, будут адвокаты.

Ивэн мог бы начать преследования на распродажах, патетически нападая на художника, который более не нуждался в его услугах, художника, который публично унизил его перед всем честным миром. Злые языки не заставят себя ждать. Дьявол не бывает так разъярен, как оскорбленный дилер.

Есть еще и другой путь, тот, которым Ивэн воспользовался лишь один раз в жизни, на заре своей деятельности, когда играл в игру под названием «риск» и желание взобраться на темные, скользкие ступени лестницы, ведущей к успеху, было гораздо сильнее чувства голода, жажды и личной безопасности.

На протяжении многих лет он поддерживал контакт с Гильяно: на Рождество посылал поздравительную открытку, ящик хорошего вина – ко дню рождения, картину со сценой на религиозную тематику, выполненную мастерами итальянской живописи восемнадцатого века, – на годовщину свадьбы. Разумеется, он оставался на расстоянии вытянутой руки, поддерживая связь на тот ненастный день, когда может вдруг стать загадочно уступчивым, когда возникнет потребность устранить возникшие проблемы.

Билли Бингэм допустил ошибку, наверное, самую серьезную ошибку в жизни. Похоже, впредь у него никогда не будет шанса ошибиться вновь.

Дрожащей рукой Ивэн Кестлер взял телефонную трубку. Этот номер он хранил только в своей памяти.

– Ивэн Кестлер, прошу соединить меня с Сальваторе Гильяно, – сказал он.

Прошла минута или две, прежде чем его соединили. Голос на другом конце линии был осторожный, внимательный. Одну-две минуты оба обменивались любезностями: говорили о семье, о погоде в Нью-Джерси, о других, не относящихся к делу, вещах. Затем Ивэн перешел к делу:

– Сальваторе. У меня возникла крупная проблема. Нужна твоя помощь. Один человек поступил крайне нехорошо в отношении меня. Ты что-нибудь слышал о художнике по имени Билли Бингэм?..

Ответ на вопрос Кестлера не был прямым.

Голос Гильяно был буднично-деловитым.

– И тебе хотелось бы, чтобы я очень убедительно указал ему на ошибку.

Разговор продолжился еще одну-две минуты. Ничто в нем не выдавало жестокую реальность происходившего.

Словно озарение снизошло на Ивэна, и он добавил:

– Я был бы весьма благодарен, если бы Бингэм был убежден, что «послание» исходит от некой Джули Беннет. Я буду твоим вечным должником, Сальваторе…

Джули Беннет быстро шла по коридорам здания, где размещался офис Ривкина, словно оно было построено специально для нее. Теплое предчувствие уже грело ее. Пребывание в Голливуде всегда доставляло ей наслаждение. Почти каждый год, когда телекомпании покупали права на ее книги, она прибывала в этот город и давала им всем прикурить.

Предсъемочная встреча по обсуждению сценария фильма была для нее своеобразным, бередящим аппетит аперитивом перед началом главного события. Когда Джули нападала на первый вариант сценария, в глазах автора стояли слезы, а все находившиеся в комнате изо всех сил старались держать рот на замке, пока едва задрапированные оскорбления сотрясали и рвали воздух на части. Значение всей сцены было более чем красноречивым: не раздражайте Джули Беннет, терпите от нее все, подставьте свою вторую щеку. Всякий, кто осмелится спорить, канет в историю Эй-би-эс.

– Я никогда не представляла это как комедию. И никто не сказал мне ни слова. Поэтому вы должны простить мне мое удивление. Однако если мы действительно намерены сделать нечто смешное, стоило, вероятно, все переделать, поскольку сейчас имеется лишь несколько сносных мест. Пародийность слишком незаметна.

Сарказм считался низшей формой проявления ума, но смесь иронии с лицемерием была национальной чертой англичан, а Джули в этом была непревзойденным мастером.

Сейчас пришло время повторной встречи, и Джули оттачивала бронебойные оскорбления, которые предназначались для пробивания толстых шкур голливудцев, так вой сирены мог бы нарушить сон спящей красавицы.

Немало приятных минут, наверное, доставит и обсуждение состава актеров. Во всех предыдущих мини-сериалах она имела право утверждения актеров на роль. Какое это удовольствие – влиять на карьеру актеров. Неделями она читала в прессе, что тот или иной актер рассматривается на роль в экранизации последнего творения Джули Беннет. Эти мелкие людишки будут дуться и гримасничать, когда обнаружится, что от них уплыло то, за чем они так вожделенно охотились, а Джули отложит их на потом для дальнейшего использования. Уничтожение мечты в городе мечты – это пострашнее убийства. Продюсеры примутся ее упрашивать, режиссеры – биться в истерике, но она останется непоколебимой, подобно неприступной крепости, воздвигнутой контрактом, подготовленным Янклоу, поражая ядрами с крепостных стен армию бессильного неприятеля, копошащегося внизу.

На сей раз, правда, она не прибегала к услугам Янклоу. И в этой связи испытывала даже небольшие угрызения совести. Комиссионные посредникам положены за полное оформление сделки. Но в этот раз она проделала все самостоятельно: именно у нее возникла идея книги, она сама купила права и сама же продала их Гэлвину. Почему бы ей не сэкономить пятнадцать процентов, хотя бы на этот раз? Это составит более пятисот тысяч долларов.

Она гневно вдавила кнопку лифта, с нетерпением ожидая возможности причинить кому-то небольшие неприятности. А Ривкин пусть особенно поостережется. К нему у нее особый старый счет.

– Я пришла встретиться с Ривкином, – бесцеремонно сказала она секретарше, – и с «писателями».

– Сейчас посмотрю, свободен ли мистер Ривкин. Кто его спрашивает?

Джули Беннет подняла глаза к потолку. Все секретари в этом городе, похоже, страдали слабоумием. Может быть, это следствие воздействия какого-нибудь заторможенного вируса, обитающего на лентах пишущих машинок?

– Джули Беннет, – сказала она.

– О, мисс Беннет, я не знала, что это вы, – сконфуженно улыбнулась девушка.

Убийственным взглядом Джули Беннет уничтожила неуместную улыбку.

Поставленная на место секретарша нажала на кнопку межкабинетной связи.

– Мистер Ривкин, к вам пришла мисс Джули Беннет.

– Скажи ей, пусть подождет!

Джули Беннет буквально взорвалась:

– Передай этой заднице, что мое время – деньги, и то, что все в этом вонючем городе занимаются мастурбацией, не означает, что остальные тоже грешат этим увлечением.

Она прокричала эти слова, чтобы Ривкин услышал их через внутреннюю связь. Затем повернулась на каблуках и уверенно направилась к закрытой двери кабинета Ривкина.

– Туда нельзя, – закричала секретарша.

– Пойди пососи леденец, глупышка, – бросила через плечо Джули.

Широко распахнув дверь кабинета, она с порога начала свою тираду:

– Послушай, Ривкин, я не намерена никого ждать в этом городе. Мой счетчик считает, и если тебе некогда, тогда Дан Гэлвин…

Ее глаза столкнулись со взглядом Джейн.

– Привет, Джули, – проговорила она.

Это западня. И она угодила прямо в нее.

Ривкин сидел за своим рабочим столом, Джейн – напротив него в кресле, повернувшись лицом к двери.

Слова замерли на губах Джули.

– Какого черта тебе здесь нужно? – наконец смогла она выговорить.

Джейн, не говоря ни слова, просто улыбалась, глядя на нее.

Тишину нарушил Пит Ривкин. Голос его был негромким и спокойным, но в нем слышался язвительный триумф.

– Мне кажется, самое время представить нашу главную героиню. Джейн будет играть Скарлетт, – просто сказал он.

Теперь они оба молча смотрели на нее, как маленькие дети смотрят на муху, которой они только что оторвали крылья.

– Что? Что ты хочешь сказать?

Вновь молчание, лишь удовлетворенные улыбки.

– Послушайте, вы, двое с куриными мозгами, вы что, читать не умеете? Мне принадлежит право утверждения состава актеров, а день, когда порнокоролева станет сниматься в моих фильмах, будет днем моих похорон.

В этот замечательный момент перед ней распахнулось окно возможностей. Неужели эти двое дураков допустили такую элементарную ошибку, не прочитав контракт? Если так, то все гораздо лучше, чем она думала, их надежды разлетятся в прах, соприкоснувшись с маленькими буквами контракта.

– У тебя нет права на утверждение состава актеров. Только право на одобрение первого варианта сценария, в котором никто тебе не отказывает, кроме этого – ничего.

– Если это глупая шутка…

– Пошутили над тобой, Джули. В конце концов, мне заплатили два миллиона за то, чтобы сняться в роли Скарлетт в телефильме, поставленном по твоей книге. А сколько получишь ты?

В голосе Джейн звучала неподдельная радость, она полностью рассчиталась.

Взгляд широко раскрытых глаз Джули начал наполняться тревогой и горьким отчаянием. Она окинула взором комнату, чувствуя, как все куда-то ускользает. Мортон не участвовал в подготовке контракта. Эта сделка не проходила через него. Кто-то где-то напортачил. Она сама допустила ошибку.

Ривкин взял со стола листок бумаги. Это был контракт.

– Посмотри сама. Я не вижу здесь ни слова относительно утверждения состава актеров. Мои юристы тоже. Вот твоя подпись, не так ли?

Но Джули не стала смотреть, она не желала видеть. Ей хотелось любой ценой растерзать и покалечить этих двоих, издевавшихся над ней.

Она стояла посередине комнаты, переполненная яростью.

– Я рассчитаюсь с вами за это. Обещаю. Клянусь. Я сорву съемки фильма. Я все разрушу. Вы слышали? Вы слышали?

– Только попытайся, и ты погибнешь сама. Убирайся ко всем чертям из моего кабинета. – Ярость, вскипевшая в Пите Ривкине, не уступала гневу Джули. – Или мне придется позвать служителей безопасности, чтобы вышвырнуть тебя отсюда.

Джули Беннет, развернувшись, направилась к двери; глаза ее наполнились слезами, они размывали очертания комнаты. В то же время изнутри ее жгла удовлетворенная улыбка Джейн.

– До свидания, Джули, – сладким голосом проговорила Джейн, – у меня такое предчувствие, что мы с тобой больше не увидимся.

Оказавшись по другую сторону двери, Джули Беннет в душе бросила ей свой вызов: «Ты поплатишься, да, ты поплатишься. И весь мир скоро будет смотреть на тебя Джейн. Неважно, во что это мне обойдется. Мир увидит тебя всю… больше, чем мечтал увидеть… и даже больше, чем хотел бы».

Мечты Билли Бингэма парили высоко в небесах, купаясь в последних лучах заходящего солнца. Длинные и стройные тени упали на пляж, и горячий песок приятно струился между пальцами ног. Мир вокруг него менялся, переходя от радостного дня к беспокойной ночи.

Еще часа два назад мотоциклисты, велосипедисты, подростки на скейтах поражали праздногуляющих калейдоскопом красок, объяснялись немыми жестами, языком телодвижений, все неземные ощущения можно было постигнуть здесь, на самом краю света, где земля вела непрерывное сражение с океаном. Здесь был волшебный мир крутобедрых красавиц – длинноногих, с бронзовым загаром и чарующей улыбкой, зовущей и многообещающей, когда они подобно мечтам проплывали мимо, а так же стройных загорелых незнакомцев с рельефными мускулами и крайне низкими моральными критериями.

Однако теперь едва заметное смещение в цветовой гамме дня преобразило пляж. На арену понемногу стали выходить призраки, а жители солнечного побережья – потихоньку исчезать. Наступала очередь ночных созданий, и скоро пляж заполнится почитателями наркотиков; приверженцами секса на камнях под угрозой острого, как бритва, ножа; подростками, убивающими время и ведущими единоличную борьбу с консерватизмом поколений восьмидесятых годов.

Билли улыбнулся про себя, глядя, как из темных аллей начали выплывать темные личности. Совсем недавно ему было нечего опасаться этих людей. От затасканного пиджачка и заляпанных краской джинсов исходил аромат бедности, который чуяли эти ночные создания с ввалившимися глазами. Тогда у него был иммунитет к опасностям, и он смело бродил меж них, но теперь… теперь он жил в ином мире.

Нагнувшись, он зачерпнул рукой песок и пропустил его сквозь пальцы, словно физически ощущая восхитительное прикосновение опасности. Всего лишь в сотне ярдов находился безопасный мир студии, окруженный металлическими дверями, железными решетками и компьютеризированной охранной сигнализацией, но пока он оставался вовне, на ничьей земле, с неизвестными типами, здесь могло произойти все что угодно. Чувствовали ли они это? Понимали ли, что он оставался последним из «имущих» во владении «неимущих»?

Билли медленно двигался по направлению к крепости, которая символизировала его царственное положение в новом мире, и его разум обратился в прошлое, окинув каменистый путь, который пришлось пройти, прежде чем удалось достичь прочного положения и славы. Прошедшие один или два месяца были самыми лучшими в его жизни, начиная с величественного момента в торговом зале «Кристи», когда он упрочил свою репутацию и одолел свою бывшую любовницу, до того самого дня, когда он наконец отделался от Ивэна Кестлера.

Он воздерживался отказываться от услуг Кестлера, пока не стало очевидно, что он ему более не нужен. Заказ на написание портрета от Анненбергов открыл шлюзы всего Западного побережья, а ньюйоркцы взяли его буквально в осаду, выходя на прямые контакты с ним, страстно желая стать обладателями его картин. Он мог продавать гораздо больше, чем успевал писать, и если цены сохранятся на прежнем уровне, то ему понадобится год или два, чтобы удовлетворить спрос. Платить Ивэну пятьдесят процентов прибыли было бы криминальной глупостью. Поэтому он покончил с ним своей последней выходкой. Ивэн вполне заслужил это.

Предугадывая развитие событий, он благоразумно начал накапливать картины в своей студии в Венисе, а не отсылать их Ивэну в галерею на Мэдисон-авеню. Там скопилось, наверное, около сорока картин. Если их продать по нынешним ценам, не допуская их падения, то получится примерно восемь миллионов долларов. Четыре миллиона долларов за страничку письма. Четыре миллиона долларов, которые Ивэн Кестлер никогда не увидит.

Однако оставались еще сестры. Необыкновенные, беспокоящие душу сестры. Одна – порождение Рая с телом ангела и искренней душой. Другая – исчадье Ада, в сердце которой кипела злость всего мира. Об одной он страстно мечтал. К ней он стремился. И он ее получит. С другой он непременно расправится. Его деньги и его воля проложат дорогу для реализации его амбиций.

Тяжелая металлическая дверь захлопнулась у него за спиной, и Билли почти физически ощутил, как покрывало безопасности опустилось на него. В помещении было прохладно. Прохладно, дружелюбно и успокаивающе по сравнению с кошмарами, которые могли ждать снаружи. Он вздохнул и, довольный, оперся спиной на дверь. Ему нравилась такая жизнь – не запираться в рафинированную безопасность такого района, как Кармел, не устраиваться на патрулируемых улицах Бель-Эйра, а жить здесь, на краю, где резкие запахи жизни низших слоев общества могли проникать и вкрадываться в его полотна, привнося в них жизнь, трепет и проникновенность реальности, которую мог породить только контраст ощущений художника.

По коридору он прошел в студию, картины взирали на него, подобно безразличным детям всепрощающего отца. Господи, как сильно он любил их. Они наполняли его чистой радостью, потому что они были его плотью. Они скоро уйдут в мир и будут развешаны в разных концах страны, даже всего земного шара, и воздадут ему славой, признанием, деньгами и успехом. Каждая сторицей отплатит ему за любовь, вложенную в нее, странной любовью незнакомых людей – дилеров, крупных дельцов от искусства, художественных критиков, манипуляторов модой – все они будут едины в обожании художника.

Он опустился в большое кресло, и волна усталости обрушилась на него. Всю прошлую ночь он работал и даже с приходом рассвета не мог заснуть. Нужно было закончить картину. Он завершил работу только час или два назад и пошел прогуляться в кафе и по прибрежному песку.

Одолевал сон. Ресницы тяжелели.

Сквозь дремоту близкого сна Билли расслышал шум: резкий треск, звук какого-то упавшего предмета. Затем тишина. Он лежал на спине, совершенно неподвижно, в огромном кресле, восстанавливая контроль над своими чувствами и не открывая глаз. В студии имелось множество предметов, которые могли произвести подобный звук: натянутые холсты, их рамы расширялись и сжимались под влиянием температуры в помещении; кисти и тюбики с краской; стремянки, приставленные к скользким белым стенам.

Секунду-другую он раздумывал: просыпаться или нет.

Глубже и глубже он вновь погружался в прекрасную мечту. Ивэн и Джули, как танцующие медведи, плясали под ударами его бича, весь мир подбадривал их криками, а Джейн сжимала ему руки и шептала:

– Я люблю тебя, Билли Бингэм, за все то прекрасное, что ты сделал.

В густой темноте совершенно отчетливо прозвучал голос:

– Просыпайтесь, мистер Бингэм, – произнес он.

На плечо опустилась тяжелая рука.

Голос был вежливый, почти извиняющийся, с легким акцентом. Бруклинский? Бронкский?

Карманный фонарь светил прямо в глаза, он попытался сесть, полностью избавившись от сонливости.

Упертая в грудь рука остановила его.

– Не шевелитесь, мистер Бингэм, – проговорил ровный голос.

– Что за чертовщина…

– Вы правша, мистер Бингэм?

Сон напрочь покинул его, и наконец он ощутил, как в кожу впиваются когти страха.

– Да, я хочу сказать, что вам нужно? Деньги? – Он решил испытать силу удерживавших его рук.

– Не двигайтесь, мистер Бингэм, иначе вы пропали. О'кей?

Луч фонаря сместился на дюйм или на два и высветил ствол пистолета, направленного на него в дюйме ото лба.

Билли охватила страшная паника.

– Послушайте, там в ящике стола есть деньги… И, я полагаю, эти часы стоят…

– Нам не нужны деньги. Это бизнес. Вот и все.

– Что это значит? Что это значит? – В его голосе звучал испуг, слова застревали в горле, дыхание прерывалось.

– Велено передать, что Джули Беннет нужно вот это.

– Черт подери, что ей нужно? Что вы собираетесь делать?

– Она желает, чтобы мы сожгли твои картины и принесли ей твою руку.

– Нет!

Ужас сжал ему горло. Он охватил его целиком, его мозг, его сердце, пронизал все его тело своими ледяными когтями.

– Послушайте, послушайте, у меня есть деньги. Много денег. Я могу заплатить любую сумму. Больше, чем вы мечтаете…

Клейкая лента запечатала ему рот, в то время как металлический капкан обхватил правую руку.

– О'кей, поджигайте картины. О другом мы позаботимся.

Он пытался кричать, но из горла вырывалось лишь нечленораздельное мычание. Он попытался вырваться, брыкаться ногами, но державшие его руки не подвинулись ни на дюйм. Тем временем его руку – его правую руку – отсекли от тела, и она, как кусок теста, застыла на какой-то твердой поверхности.

Боже милостивый, нет! Только не правая рука. Только не пальцы, держащие кисть.

В душе горело. Послышался звук, родивший невыразимый ужас, кошмарный, скрежещущий, хрустящий звук; он разорвал его естество, пронзил мозг. Вновь и вновь его беззвучный крик перекликался с этим зловещим звуком, пока не слился воедино в дьявольском унисоне, знаменовавшем конец его будущего и смерть всех его мечтаний.

27

Расположившись на краю бассейна дома по Бенедикт-Каньон, Люси Мастерсон потягивала холодный мартини и громко смеялась в одинокое небо. Напиток приятно согревал внутренности. Она думала о Джейн. Замечательная, изумительная Джейн, сердце которой размером больше, чем жизнь, которая смогла простить и забыть, продолжала дружить с ней, несмотря на то, что у нее были все основания похоронить ее заживо. Джейн, которая наконец-то добилась своего в жизни вопреки козням своей сумасшедшей сестры.

Может быть, именно в этот самый миг Джейн утирает Джули нос, снимаясь в фильме, который та, можно сказать, создала для нее. Был первый день главных съемок. Сегодня на склонах холмов, взирая на территорию студии, Скарлетт О'Хара будет потягивать мятный сироп на бутафорской веранде в имении Тара. А где-нибудь на краю съемочной площадки, затерянная среди моря голов и микрофонов, софитов и светильников на подставках, будет бесноваться разъяренная и бессильная Джули Беннет, безуспешно пытаясь использовать свое право одобрения сценария. Зрелище было восхитительным – преступница, распростертая у ног своей жертвы. Звезда Джейн вознесется к славе усилиями той самой злодейки, которая только и мечтала о ее уничтожении.

С того момента, когда Билли Бингэм в танцевальном зале «Хелены» упомянул, что Джейн и Джули – сестры, все встало на свои места. Это обстоятельство многое объясняло, но Люси хранила эту информацию в тайне. У Джейн, вероятно, имелись основания держать в секрете свои родственные связи. Когда-нибудь она расскажет обо всем сама. До этого момента Люси с готовностью будет держать свой рот на замке.

Она взяла свой холодный мартини. Джейн щедро позволила ей пользоваться этим домом, пока она будет занята на съемках. Позже Люси пойдет на корт и забьет несколько мячей в сетку или, может быть, просто закажет ленч, прежде чем уставится в телевизор. Решения. Сплошные решения. Так трудно жить на самом верху.

Телефонная трель прервала ход ее мыслей. Звонил ли это телефон у нее в доме или в соседнем, у Майкла Ландона, чуть ниже по дороге? Иногда трудно разобрать. В тишине каньона звук разносится так же быстро, как дурные вести.

Люси сладко потянулась и не торопясь направилась к дому. Один из аппаратов звонил. Нажав на красную кнопку, она сказала:

– Да.

– Джейн?

Голос на другом конце линии был резким, полным напряжения и срочности.

– Нет. Ее здесь нет. Она занята. Что-нибудь ей передать?

– О Боже! Нет.

Пауза.

– А вы кто?

– Люси Мастерсон. Подруга Джейн. С кем я говорю?

– О, Люси, это Билли Бингэм. Послушай…

Он едва мог говорить.

– Что случилось, Билли? Ты еле языком ворочаешь.

– Да. Слушай, Люси. Извини… мне нужно найти… Джули Беннет. Мне сказали, она в Лос-Анджелесе, вероятно, снимает фильм о Джейн. Не знаю…

– Билли, с тобой все в порядке? У тебя такой больной голос.

Его слова были плохо слышны, не было никакого сомнения, что он с трудом выдавливал их из себя.

– Люси! Скажи, где Джули Беннет? Умоляю!

– Слушай, мне кажется, она в компании «Юниверсал». Джейн снимается там в телефильме Пита Ривкина. Джули собиралась что-то там устроить сегодня. Джейн смеялась над этим вчера весь вечер.

Гудки сообщили, что Билли Бингэм повесил трубку.

Ну и ну! Похоже, деньги и слава не принесли радости Билли Бингэму. Интересно, зачем ему понадобилась Джули? Кто знает? Мы привыкли к роковым событиям.

Справа от нее зазвучал зуммер, и загорелся сигнал переговорного устройства от входной двери. Люси раздраженно нажала на нее.

– Кто там?

– Специальный курьер со срочной посылкой для мисс Джейн Каммин.

Люси включила тумблер, открывающий ворота, и направилась в дом. В этом городе все было чрезвычайно срочно. Не исключено, что это могло быть просто приглашение на званый обед.

Курьер легкой иноходью пересек двор, не догадываясь, что его приветственная улыбка упала на бесплодную почву.

– Подпишите вот здесь, пожалуйста. Послушай, ты здорово загорела.

Расписываясь, Люси метнула на него взгляд, ясно говоривший: «Умри, несчастный».

Она взяла посылку в руки. Крафтовая плотная бумага. Подчеркнутые слова. СРОЧНО. ДЛЯ ДЖЕЙН КАММИН. ОТКРЫТЬ НЕМЕДЛЕННО.

Звучало весьма красноречиво. Лучше, пожалуй, взглянуть. Если там действительно нечто важное, она всегда сможет разыскать Джейн в студии. Пока курьер покидал двор, она разорвала конверт.

Похоже, что внутри находились фотографии, наверное, фотопробы для печати. Люси всегда с удовольствием смотрела на фотографии Джейн.

Однако эти фотографии не доставили ей удовольствия.

Они пробудили в ней ужас, страх и тревогу за подругу, вновь оказавшуюся в опасности.

Когда видавший виды «Шевроле» Роберта Фоли подкатил к дому 3000 по Бенедикт Каньон-драйв, Люси Мастерсон нетерпеливо дожидалась его у распахнутых ворот. С того момента, как она позвонила ему, прошло тридцать жутких минут.

Она подбежала к открытому окну машины.

– Роберт, слава Богу, что ты наконец приехал. Слушай, она опять взялась за свое. – Люси потрясла конвертом, достав из него записку. – Вот письмо, где она пишет, что распространит фотографии и что ей наплевать, что предпримет Ривкин. Она собирается приступить к этому сегодня. Будет вручать их всем присутствующим на съемке сериала. Прямо на глазах у Джейн. На этот вечер она созвала пресс-конференцию в Бел-Аже. Она пойдет на это, Роберт. Сумасшедшая сука так и сделает!

На нее смотрело окаменевшее лицо Роберта.

– Те самые фотографии?

В его вопросе прозвучало обвинение. Джейн простила Люси. Роберт Фоли не мог.

– Да.

Люси отвела в сторону глаза.

– Покажи мне записку.

Большие, округлые, выведенные уверенной рукой буквы не оставляли сомнений, что Джули поступит именно так, как обещала. Яростную решимость слов трудно было истолковать иначе. Джейн в роли Скарлетт – это оказалось последней каплей. Джули больше не заботилась о судьбе своих книг, о деньгах, об огласке. Ничто для нее не имело значения – только месть прекрасной девушке, согласившейся стать его женой.

Затравленные глаза Роберта вновь обратились к Люси.

– Почему, Люси? Во имя всего святого, почему?

– Не знаю. Не знаю, почему. Она сошла с ума. Ее нужно лечить. Мы должны что-то сделать.

– Садись. Ты знаешь, где она?

– Да. В компании «Юниверсал». На съемочной площадке. Мы можем туда добраться минут за двадцать, наверное.

Роберт Фоли включил скорость и развернул машину на узкой дорожке.

– Если мы успеем вовремя, вероятно, удастся остановить ее. Может быть, Пит сумеет ее остановить, как он уже однажды это сделал.

«Шевроле», скрипнув колесами на повороте, набирая скорость, помчался в сторону Мюлхоланда.

– Как может она сделать такое? Невероятно. Своей собственной сестре!

– Что ты сказала?

На красный свет светофора Мюлхоланда он повернулся в ее сторону. Люси посмотрела на него, сначала не понимая смысла того, что сорвалось с ее губ.

– О Боже! Ты же тоже не знаешь, мне кажется, что Джейн и Джули – сестры. Мне сказал об этом Билли Бингэм. По непонятной причине они обе скрывают это ото всех.

Внезапно и совершенно неожиданно в мозгу Роберта Фоли вспыхнул красный сигнал тревоги. Но за ним скрывалось нечто гораздо большее. Странное предчувствие, странное щемление в сердце опережало способность разума осознать происходившее.

– Джейн Каммин и Джули Беннет – сестры? – Он хотел услышать подтверждение. – Они не могут быть сестрами.

Как бы страшно это ни было, он должен был произнести эти слова, хотя вряд ли они могли помочь делу.

– Да, они сестры. Так сказал Билли Бингэм, а ему я верю. Он жил с Джули, я его терпеть не могла, однако он не стал бы выдумывать подобные вещи. Может быть, так легче понять, то есть я хочу сказать, какая-нибудь семейная ссора может объяснить эту ненависть.

– Обе англичанки. Отец Джули Беннет был актером… мне кажется, я читал…

В мозгу Роберта Фоли, не поддаваясь контролю с его стороны, зазвучала мелодия. Слишком быстро. Слишком медленно. Слишком громко. Слишком тихо.

– А мать ее какая-то принцесса из Европы. Из Югославии? Албании? – сказала Люси.

– Нет!

Возглас Роберта Фоли, прозвучавший внутри видавшей виды машины, заставил сердце Люси колотиться с сумасшедшей скоростью.

Водитель машины, стоявшей позади них, изо всех сил давил на клаксон. На светофоре включился зеленый свет.

– Осторожнее, Роберт, – нервно сказала Люси.

Им во что бы то ни стало нужно было доехать туда. Нужно было что-то предпринять. Странно, как она могла ошибаться в людях. А она-то считала, что он самый невозмутимый среди всей этой сумятицы.

Одна нога Роберта уже давила на акселератор, а рот сомкнулся на этом ужасном крике, напоминая шрам на лице.

Теперь он знал. Теперь он знал, в чем дело. В чем причина всего этого ужаса.

Совсем скоро свершатся два преступления. Одно против природы. Другое против Бога.

Как раненый зверь, Билли Бингэм, превозмогая боль, продвигался к цели.

Он лишился всего, но нужно оставаться в сознании еще немного, до тех пор, пока ничто уже не будет иметь значения.

Рука, замотанная окровавленными бинтами и висящая на повязке, перекинутой через шею, каждое мгновение непрекращающимся криком сигнализировала в мозг. В кабинете неотложной помощи госпиталя Санта-Моника персонал был просто в шоке, а бледность, проступившая на лице молодого хирурга, который осматривал остатки руки Билли, выглядела красноречивым приговором, начертанным на стене его будущего как художника.

– Не уверен, сумеем ли мы спасти руку.

Все мечты, все помыслы и желания будут отсечены.

Ампутация. Хотя будущего больше не было, все еще оставалась цель – главная, единственная цель – только так он мог отомстить за уничтожение своей души. И именно эта цель, а не перкодан, который он принимал, чтобы заглушить боль, поддерживала в нем силы.

Билли все еще чувствовал едкий запах горящих картин, в ушах звучал раздирающий душу скрежет ломаемых костей. В памяти всплыло имя женщины, написанное кровавыми буквами. Оно всплыло из-за луча карманного фонаря.

Джули Беннет.

Продюсер на киностудии «Юниверсал» – любитель живописи – был польщен возможностью выписать пропуск на студию герою мира художников. Билли с трудом преодолевал волны слабости и провалы в сознании, грозившие сорвать выполнение миссии. Было очень трудно стоять в испепеляющей жаре полуденного солнца. Спасибо Богу за то, что он ощущал сжатыми пальцами левой руки… твердую, с насечкой, рукоять пистолета.

Слова, которые произнес Роберт Фоли, воспринимались им так, словно они не принадлежали ему; его голос и разум были подчинены гораздо более могущественному существу.

У павильона, где проходили съемки «Завтра…», запыхавшись от пробежки по обширной территории студии, он содрогнулся от мысли, что спустя столько лет теперь ему придется сделать окончательный выбор.

Он воспринимал происходящее так, словно возвышался над толпой. Джейн гордо стояла на деревянном крыльце имения Тара, рядом с ней камера, впитывающая ее красоту и фиксирующая удивленный взгляд, обращенный вниз на свою мучительницу.

Джули Беннет совсем близко перед ней и чуть ниже ее, руки Джули высоко подняты; в них, подобно кинжалу, зажат конверт. Джули уже готова показать его содержимое, разбросать ужасные свидетельства среди членов съемочной группы, обожающих Джейн. Ей хочется увидеть стыд в глазах нежной девушки, которую она мечтала уничтожить.

Теперь, при звуке его голоса, пораженная интонациями, от которых по спине бежали мурашки, она замерла.

Над съемочной площадкой повисла тишина.

Фильм, самый захватывающий и реальный изо всех когда-либо снимавшихся на свете, приковал внимание каждого, находившегося в зале.

Роберт Фоли прокладывал путь через толпу. Никто не мог и не осмеливался преградить путь человеку, лицо которого было воплощением ярости, а намерения – подобны неотвратимому року.

Джули Беннет подошла к подножию сцены и теперь обернулась, как загнанный дикий зверь, как окруженный леопард: когти выпущены, полные, цвета вишни, губы приоткрылись, обнажив зубы. Лицо превратилось в перекошенную, злую маску, когда она прошипела:

– Я хочу, чтобы вы все увидели… что тут у меня.

Ее трясущаяся рука исчезла в конверте.

Толпа окружила ее. Все стояли молча, как парализованные, столкнувшись с такими мощными эмоциями, противостоять которым попросту невозможно.

Роберт Фоли вступил в молчаливый круг, словно во врата ада. Он приблизился к ней, и теперь голос его звучал мягко.

– Джули, выслушай меня, – сказал он.

Над ними стояла Джейн, наблюдая, как разворачивалась драма. Она словно приросла к месту, лишенная способности думать или чувствовать, будто из нее выпустили всю кровь, и смотрела на происходящий кошмар. Из конверта показались фотографии. Джули приняла страшное решение. Она готова была потерять все ради достижения своей сумасшедшей, дьявольской цели. Но рядом был Роберт. А за ним, залитая потом, Люси Мастерсон, объемная грудь которой тяжело вздымалась от быстрого бега. Джейн видела свою собственную судьбу, но даже в этот момент она чувствовала, что было нечто, что ей следовало бы вспомнить. Кто-то еще присутствовал, но не проявлял себя.

– Не хочу никого слушать. Ни тебя, ни кого другого. Я хочу…

– Ты должна выслушать меня, прежде чем погубишь себя и свою собственную кровь и плоть.

Голос Роберта Фоли звучал угрожающе тихо, как предвестник смерча.

– Я был священником. Прежде чем стать врачом, я был священником.

Внезапное сомнение охватило Джули Беннет.

Рука Джейн, непроизвольно взлетев вверх, прикрыла губы. Священник! Роберт Фоли – священник. Воздух с шумом вырвался из ее груди, в кровь впрыснулась мощная доза адреналина. Священник! Обет безбрачия. Отказ от плотских утех. Роберт Фоли. Роберт Фоли в ее объятиях. Она вспомнила его отчаянный возглас тогда, в тот полдень в Бенедикт-Каньоне, когда он преступил клятву и наполнил ее зовущее тело жизнью, которую обещал никогда не отдавать. Да, у него была другая любовь. Любовь, имя которой – Бог.

– Но ты же врач, – наконец нерешительно сказала Джули Беннет. Внутри ее росло предчувствие, что этот человек, стоящий сейчас перед ней, такой настойчивый, которого невозможно проигнорировать, знал нечто такое, что она должна услышать.

– Да, но я был священником.

Лицо Роберта Фоли осунулось, ему предстояло совершить невероятное деяние. Он пытался заставить себя продолжать, старался выдавить из себя то, что не имел права выдавать. После того, что он совершит, не будет дороги назад, он выдаст секрет, принадлежащий Богу. Он вновь предаст своего Учителя. Он произнесет слова, услышанные в той исповеди много лет назад.

Роберт начал говорить медленно, осторожно, с потрясающей убедительностью про́клятого:

– Много лет назад я был священником римской католической церкви в Лондоне. Однажды женщина, врач из роддома, пришла ко мне исповедоваться. Она не могла обрести покоя из-за содеянного ею. Она была твоим врачом, Джули, и одновременно врачом твоей матери. Ты была в тяжелом состоянии. Полагали, что ты не выживешь.

Джули смотрела на него в ужасе, загипнотизированная, словно он пробудил к жизни призраки прошлой жизни. В глубинах ее тела жила память о той давней, специфической боли, которую она воспринимала, как смерть.

Будто откуда-то сверху, с другой планеты, где обитала ее душа, Джейн вслушивалась в слова, оглушенная драмой, которая разворачивалась перед ней внизу.

Немым зрителем по правую руку от Фоли застыл Пит Ривкин. Даниэль Гэлвин Третий, которого драма наконец заставила умолкнуть, пораженный, стоял около него.

Голос Роберта Фоли напрягся еще сильнее. Слова приходилось буквально выжимать из неповинующегося рта, на лице проступила невыносимая мука.

– Ты была без сознания, почти мертва, когда врач делала тебе кесарево сечение, все считали, что ребенок мертв. Но это было не так, Джули. Каким-то чудом ребенок оказался жив, твой ребенок. Твой собственный ребенок.

– Нет! – невольно вырвалось у Джули. У нее не было ребенка. У нее не было чрева. В бесплодной пустыне ее жизнь прошла под печальной сенью бесплодия.

– Мой ребенок умер, – проговорила она голосом маленькой девочки.

– В тот момент, когда родился твой ребенок, врачу передали, что у твоей матери случилась неприятность. Роды у нее прошли без осложнений, но ребенок родился мертвым. Ты, которая не хотела иметь дочь, которая зачала ее в гневе и ревности, родила живого ребенка. А у твоей матери и отца, мечтавших еще об одном ребенке, родился мертвый.

Джули Беннет дышала тяжело, со свистом.

Над ними стояла Джейн, глаза ее широко раскрылись, сердце гулко стучало.

– Врач поменяла детей. Тебе сказали, что твой ребенок умер. Но ребенок твоей матери – это твой ребенок, Джули. Джейн никогда не была твоей сестрой. Она твоя дочь.

Роберт Фоли стоял выпрямившись. Он предал Господа, чтобы спасти любимую женщину.

Сдавленный крик начал подниматься из глубин холодного сердца Джули Беннет. Рожденный в ее ледяных недрах, он рвался наружу, чтобы освободиться от нее.

Краем глаза Джейн заметила внезапное движение.

Билли Бингэм.

Билли единственный, кто не понял значения услышанных им необыкновенных слов. Перед ним стоял лишь объект его стремлений, он расплывался, то возникал, то пропадал перед его мутнеющим взором. Его качало из стороны в сторону, он старался пробудить в себе ненависть, которая поможет ему осуществить задуманное. Она уничтожила его прекрасные картины и искалечила руку настолько, что он никогда не сможет стать тем, кем должен был стать. Он громко рассмеялся над необъяснимой странностью всего происшедшего. Как могла она оказаться такой злодейкой? Он вышел вперед и остановился перед монстром, крик замер в горле, когда дикими глазами Джули увидела свое возмездие. Здоровой рукой он извлек из кармана блеснувший на свету пистолет и мягко приставил его к огромной, размером с подушку, груди.

Билли Бингэм нажал курок.

Гром выстрела и брызги крови пробили скорлупу, сковывавшую аудиторию. Первым бросился вперед Даниэль Гэлвин, устремив свой массивный корпус на Билли Бингэма. Билли, из последних сил старавшийся не потерять сознание, увидев кровь, брызнувшую из монстра, наконец-то позволил себе оставить эту мучительную борьбу. Он падал, погружаясь в величественное забытье в объятиях Даниэля Гэлвина.

Звук второго выстрела прозвучал ослабленно, приглушенный плотными телами. Никто сначала не обратил внимание на струйки ярко-красной крови, которые словно по волшебству появились на бесчувственных губах Билли Бингэма.

Пуля отбросила Джули Беннет назад, и глупая улыбка узнавания, страха и мольбы боролась с потрясением за контроль над мимикой лица.

– Билли? – сказала она.

Бесполезный вопрос повис в воздухе, в раскатах выстрела.

Роберт Фоли бросился к ней, подложив одну руку под голову, обхватив второй за талию, и осторожно опустил ее слабеющее тело на пол. Она тихо села, глядя на него, ее глаза смотрели то на пятно крови, то вновь возвращались к нему. Крови было много, пятно расплывалось, все более окрашивая в густо-красный цвет ее белый, похожий на тент, длинный восточный халат.

Но мозг ее уже вернулся к только что услышанным словам, стараясь выстроить их в нужном порядке, стараясь понять смысл необычайной новости. Внезапно ужас отразился у нее в глазах.

– Джейн? Не дочь отца? Моя? Моя девочка?

Слезы, перемешиваясь с кровью, беззвучно струились у нее из глаз и стекали по щекам, в то время как все злодеяния, совершенные ею, нависли над ее беспокойной душой.

Джули подняла глаза, чтобы взглянуть на Роберта Фоли, но его больше не было. Ее голову держали другие руки.

Руки ее дочери.

– Джейн? Джейн! Боже милостивый… что… что я наделала?

Джейн нежно поддерживала ее, мягко укачивая, объятая невероятными эмоциями бушующего моря чувств.

– О Джули. Джули. Если бы мы только знали…

Глаза Джули медленно стали приобретать стеклянную неподвижность.

– Джейн… прости…

Джейн крепко прижала ее к своей груди, и уносящая жизнь кровь Джули расцвела на сердце, которое она выносила в своем чреве.

– Все хорошо. Теперь мы вместе, – прошептала Джейн.

Эпилог

Джейн медленно подошла к краю обрыва. Здесь, высоко над сияющим огнями городом, опутанным запахами ночи, было спокойно. Сухой ветер на бесконечном пути по залитому звездным светом небу из пустыни к берегу океана, подобно дыханию любовника, мягко касался ее щек.

Над ней в небесах застыла луна, сказочным светом превращая склоны холмов в океанские волны, а перед ней, утопая в собственной сумасшедшей важности, молчаливый и сияющий, лежал город ангелов, овладевший ее сердцем. Там, внизу, в сияющем храме наслаждений, в неоновом рае реальных и несбыточных надежд, свершалась реальная драма. Ее мать боролась за жизнь, которую Билли Бингэм почти уничтожил.

Мать. Это слово казалось таким странным, лишенным смысла в эмоциональной буре, захлестнувшей ее. Но в то же время оно обращалось непосредственно к ее крови, отзывалось в самых глубинах сердца. Сводящий с ума факт, который исторг из себя Роберт Фоли, растворил всю ненависть и жажду мести в простом чувстве любви к дочери.

Джейн вдыхала ночной воздух, наполненный запахом жасмина, а глаза ее скользили по сияющему бриллиантами огней ковру, которым отсюда казался Лос-Анджелес. Мерцающие огни действовали успокаивающе.

«Мы знаем все о печали, о жизни и смерти, о страдающих сердцах», – казалось, говорили они.

Она вытерла навернувшиеся на глаза слезы, и печальная улыбка появилась у нее на губах. Да, Лос-Анджелес знал все о людских драмах. Он не сочинял их, но он знал, как превратить их в славу и богатство. Даже бедная Джули воздала бы ему должное.

Вдоль каньона по дороге, ведшей к дому, карабкалась вверх машина; она знала, что это Роберт. Внутри боролись чувства: желание вновь очутиться в его объятиях и боязнь услышать страшную весть.

Она обернулась, склонив голову набок, прислушалась к звуку шин по гравию.

Наконец появился он, быстро шагая через ярко освещенный дом, через террасу, по направлению к ней.

Джейн внимательно всматривалась в его лицо, стараясь прочитать правду по мере его приближения. Не в силах больше ждать, она бегом бросилась ему навстречу, протягивая руки к возлюбленному, за которого выйдет замуж, и погрузилась в успокаивающий комфорт его сильных рук.

– Любимый, о, мой любимый, – прошептала она.

Он крепко обнял и прижал ее к груди, его пальцы гладили ее волосы и нежно касались мягкой кожи на шее.

– Я люблю тебя, Джейн. Я так сильно люблю тебя.

Она заглянула в его глаза, и душа ее устремилась к этому извечно печальному человеку, который наконец-то познал страсть любви.

Он посмотрел сверху вниз на нее, его рука смахнула слезы с ее щек.

Голос был тих:

– Билли умер.

Боль, отразившаяся на ее лице, не стерла вопроса, застывшего во взгляде.

– Джули?

– Пока неясно.

Джейн посмотрела в сторону и вновь увидела мерцающие огни Лос-Анджелеса – молчаливого, влекущего города, где произошли все ее триумфы, где она пережила страшное отчаяние. Там Джули боролась за свою жизнь.

Она может выжить. В самом деле ее мать может выжить.

Когда вдвоем они молча глядели вверх на темную загадку, которую являло собой бархатное небо, Джейн еще плотнее прижалась к Роберту в поисках поддержки и утешения и еще потому, что так самозабвенно любила его.

Примечания

1

Шекспир У. Отелло. Пер. Б. Пастернака.

2

Прутик (англ.) – известная английская манекенщица 60-х гг.

3

Коренные лондонцы, жители Ист-Энда, говорят на особом диалекте.

4

Премьер-министр.

5

Так в Америке называют алкогольный напиток с наркотиком, выпив который, человек теряет способность контролировать свои действия.

6

Меритократы – люди, занимающие высокое положение в обществе благодаря своим качествам и заслугам, а не социальному происхождению.

Content

Пат Бут
Сестры

Пролог

Часть первая ЖЕНЩИНА-РЕБЕНОК

1

2

3

4

Интерлюдия

Часть вторая МАТЕРИАЛЬНЫЙ МИР

5

6

7

8

9

10

Часть третья ПРОГУЛКА ПО МЕЛРОУЗУ

11

12

13

14

15

16

17

Часть четвертая ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ В БЕВЕРЛИ-ХИЛЛЗ

18

19

20

21

22

Часть пятая ЗАВТРА БУДЕТ НОВЫЙ ДЕНЬ

23

24

25

26

27

Эпилог

Примечания