Кэтрин Стоун

Ложе из роз

Глава 1

Уэствудская мемориальная больница, Лос-Анджелес Четверг, первое ноября

Никто из журналистов на этот раз не узнал его, хотя собравшиеся возле палаты интенсивной терапии были, казалось, осведомлены обо всем – не зря им разрешили стоять и ждать новостей здесь, поблизости, в то время как орды их собратьев рангом пониже мокли снаружи под дождем.

Он только что вошел, и капли дождя стекали с его черных как смоль волос на поражающее красотой и значительностью лицо, впрочем, теперь измученное и осунувшееся. Под кожей его играли желваки – было заметно, что он сильно волнуется. Еще бы, ведь речь шла о жизни и смерти Кассандры Винтер, актрисы, появившейся неизвестно откуда, налетевшей на Голливуд бурей, взявшей его штурмом. Пять лет успеха, подкрепленного талантом… Казалось, остановить ее невозможно.

Так было раньше, но не теперь.

Предположение, что сероглазый незнакомец появился здесь из-за Кассандры, оказалось вполне оправданным. Он уже добрался до двойных дверей, проход за которые был недоступен даже для самых отважных репортеров, и тут они услышали его голос – хриплый, срывающийся, полный отчаяния и в то же время властный и повелительный.

– Как она?

– Недавно из операционной, – ответил стоявший ближе репортер.

– Ничего больше нам не известно, – добавил другой.

– Слава Богу, жива, – шепотом заметил кто-то, скорее, в порядке утешения, но это прозвучало не слишком обнадеживающе. Несказанные слова «еще» или «едва» будто повисли в воздухе, как тонкие нити осенней паутины, невидимые, но зловещие.

И тут элегантный незнакомец прошел сквозь двери столь же неожиданно и стремительно, как и появился. В толпе репортеров воцарилось молчание – все начали было гадать, уж не является ли незнакомец фантомом, порождением их собственного усталого и перевозбужденного мозга, когда сквозь плотно закрытые двойные двери они услышали испуганное:

– Сэр, сюда нельзя!

Голос раздался из-за письменного стола, где размещался сестринский пост отделения интенсивной терапии. По-видимому, эти слова не оказали ни малейшего воздействия на вторгшегося на запретную территорию, и дежурная сестра поспешно поднялась с места.

Возможно, незнакомец почувствовал ее движение, однако он даже не взглянул на нее. Глаза его – неспокойные, почти безумные – жадно разглядывали блестящую аппаратуру со всеми ее трубками, кранами и целым рядом деталей непонятного назначения, пока наконец он не остановил взгляд на прозрачном кубе, внутри которого лежала знаменитая пациентка.

Дежурная сестра снова громко и настойчиво повторила:

– Сэр!

Взгляд его не изменил выражения. В нем была все та же безумная тревога, хотя он явно пытался взять себя в руки.

Вдруг в этом напряженном взгляде появилось нечто новое – возможно, это была ярость против тех, кто мешал ему, суетясь вокруг пострадавшей.

– Я должен видеть Кассандру.

– Сейчас это невозможно. – Дежурная сестра старалась выиграть время, незаметно нажимая на кнопку сигнала.

Они были уже почти рядом – двое полицейских в формах, старшая медсестра отделения и агент почти всех ярких звезд в этой галактике Натали Голд.

– В чем дело? – холодно спросила старшая сестра.

– Он хочет видеть мисс Винтер.

Офицеры полиции подходили не спеша, с кажущимся безразличием, но в походке и облике их проступало нечто зловещее. Натали Голд тоже нахмурилась:

– Прошу прощения, сэр. Видеть ее разрешается только членам семьи.

В серых, как зимнее небо, глазах незнакомца засверкали льдистые искры.

– Это Роберт Форест, – промямлила дежурная сестра, – актер и друг мисс Винтер…

Любовник…

Незнакомец отреагировал на сообщение презрительным кивком головы. Движение это было слабым, едва заметным, но лицо его выглядело угрожающе. В нем было нечто столь властное, что сестра отпрянула и замолчала.

– Роберт Форест не член ее семьи, – ядовито заметил он.

– Но ему и не разрешили войти в палату.

Новый голос принадлежал мужчине, по-видимому, привыкшему командовать; он был спокойным и властным. Даже не поворачивая головы, незнакомец решил, что имеет дело с полицейским. Лицо полицейского выглядело открытым и умным, скорее всего он был здесь главным копом.

– Я лейтенант Джек Шеннон, – представился полицейский, предъявляя удостоверение. – Кассандра Винтер жива, но тот, кто на нее напал, видимо, собирался ее убить. А кто вы?

– Чейз Тесье.

– Тесье, – эхом отозвался Шеннон.

Фамилия и то, как он ее произнес, выдавали французское происхождение человека, но сам он не очень походил на француза. Эта фамилия была знакома Джеку. Ему часто случалось встречать ее в разной связи и по разным поводам. Из всех возможных и безопасных тем для беседы он выбрал семью, семейные связи, семейные владения.

– Вы из Напа-Вэлли?

– Да.

– Считаете, что имеете право войти в палату мисс Винтер, потому что…

– Она моя жена.

– Это ложь! – Натали Голд взорвалась праведным гневом. Негодование Натали еще больше возросло, когда человек со взглядом, леденящим сердце, принялся в упор рассматривать ее. – Кэсс никогда не была замужем.

– Очевидно, вы просто не знали об этом.

Натали не могла припомнить случая, чтобы кто-нибудь имеющий имя и власть в Голливуде оказался ей неизвестен. Это было немыслимо. И как могло случиться, что она не знала о существовании мужа Кассандры Винтер? Правда, сама Кассандра никогда не посвящала ее в свои личные дела…

– Она моя клиентка и друг. Я не могла не знать…

– Мы не афишировали свой брак.

Голливудский агент номер один с подозрением уставилась на новоявленного мужа. Глаза ее были прищурены, лицо выражало глубокое сомнение.

Наконец она изрекла:

– Знаете, кто это, лейтенант? Тот самый монстр, чудовище, что напало на Кэсс. Это он вломился к ней в дом и избил ее. А теперь явился сюда довершить начатое. Он не мог поступить иначе, боясь, что она уличит его в содеянном.

– Поговорите со мной, мистер Тесье, – спокойно обратился к Чейзу лейтенант Шеннон. – Попытайтесь убедить меня в том, что вам действительно необходимо повидать ее.

Чейз наконец обуздал свою ярость, и теперь единственным знаком, выдававшим его волнение, было то, что он постоянно проводил рукой по все еще мокрым волосам.

– Я узнал о несчастье в Париже. И всего сорок пять минут назад вышел из здания лос-анджелесского аэропорта.

– Вы были в Париже по делу?

– Да. Получал там награду, не имеющую без Кэсси никакого смысла.

– В течение вашего короткого визита в Париж или в салоне самолета… вы не встречали, случайно, никого, кто был бы вам знаком?

– В аэропорту наткнулся на коллегу. Он-то и рассказал мне о Кэсси.

– У вас есть при себе паспорт, мистер Тесье?

Чейз принялся рыться в карманах промокшего до нитки костюма и наконец извлек паспорт и авиабилет.

Лейтенант внимательно изучил документы, потом посмотрел на Чейза:

– Мне нужны имя и номер телефона вашего коллеги, просто для отчета. Я вам верю, мистер Тесье. Вы действительно летели в Париж, когда произошло это несчастье.

– Ах вот как? – взорвалась Натали Голд.

– Именно так, – спокойно подтвердил Шеннон. – Теперь в аэропортах паспорта проверяют очень тщательно. – Говоря это, он внимательно приглядывался к Чейзу Тесье и не мог не заметить, каким напряжением сил удавалось тому сдерживать беспокойство и отчаяние, ничуть не походившее на отчаяние убийцы, стремящегося замести следы и уничтожить улики.

– Я полагаю, вы можете доказать, что женаты?

Чейз нахмурился и пожал плечами.

– Как вы понимаете, я не ношу с собой брачное свидетельство; оно находится в сейфе банка в Сент-Хелене. Как только банк откроется, я сумею получить факс и представлю его вам.

Как только банк откроется.

Это означало еще несколько часов, а ему необходимо видеть Кэсси сейчас, сию минуту.

– Могу я…

Лейтенант кивнул:

– При условии, что врачи не будут возражать.

Чейз шепотом поблагодарил его и двинулся к стеклянному кубу, в котором была заключена она, – один со своими чувствами и мыслями, – в то время как лейтенант Шеннон уведомил полицейского у двери палаты, что Чейзу Тесье разрешено войти.

– Что, черт возьми, происходит? – Роберт Форест, словно очнувшись, с трудом оторвал глаза от происходящего за стеклом.

– Я только что сообщил офицеру, что мистеру Тесье разрешено войти в палату.

– Вместо меня?

– Мистер Тесье – ее муж.

– Ее кто?

– Он имеет законное право.

– А я, значит, не имею никаких прав? И как насчет Кэсс, лейтенант? Как насчет ее прав? Могу вас заверить, что она не хотела бы видеть его у своей постели, кем бы он ни был и кем бы себя ни считал. Она хочет, чтобы рядом с ней был я, я!

Чейз почти не слышал возмущенных вопросов актера, – каждая частица его существа была обращена к ней, к Кэсси. Он был так близко от нее, что мог наконец увидеть ее всю…

И тут у него вырвался чуть ли не крик отчаяния. Грудь ее поднималась и опускалась, но это было лишь результатом работы специального аппарата; сама же она казалась совершенно неподвижной. Ее темно-золотые ресницы – эти крошечные веера, эти таинственные полукружия, которые могли выразить так много, могли вспорхнуть, затрепетать или скрыть, скрыть все, что она чувствует, – они тоже были неподвижны; но в этой полной неподвижности не чувствовалось покоя. Ее кожа, всегда такая бледная, теперь казалась прозрачной, если не считать багровых кровоподтеков. Голова Кэсси была скрыта серебристым шлемом, от которого куда-то вверх тянулась паутина разноцветных проводов, соединявших ее с монитором. На крошечном экране бежали непонятные изумрудные знаки – приметы ужаса и отчаяния.

Прозрачная хлопчатобумажная рубашка, видимо, надетая на Кэсси здесь, в больнице, возможно, была удобной, даже необходимой, потому что давала возможность профессионалам практически беспрепятственно следить за ее телом, иметь доступ к ее шее, рукам, груди, к ее сердцу…

При этой мысли сердце Чейза заныло от тоски.

«Разве им неизвестно, что она всегда зябнет? Всегда, кроме тех случаев, когда, держа в объятиях, я согревал ее и наши тела сливались в одно. Когда я проникал в нее, и она старалась принять меня как можно глубже, мгновение за мгновением вбирая в себя все, что я только мог ей дать…»

Эти молчаливые вопросы тут же сменились другими, обращенными к злым силам, позволившим свершиться ужасному. Что за чудовищный каприз судьбы обрек ее на страдания, привел в эту палату, – ту самую отважную и бесстрашную ведьмочку с постоянно потупленным взглядом, что вошла в его жизнь восемь лет назад…

Глава 2

Напа-Вэлли Июнь, восемь лет назад

На ярко-синем небе сверкало солнце. Его золотые лучи ласкали виноградные лозы, как легкие, едва прикасающиеся к коже поцелуи, и от этих поцелуев зарождающиеся гроздья наполнялись сладким соком, приобретая нежную, словно дремлющую сладость. Воздух благоухал, полный обещаний грядущего пробуждения, обдавая все вокруг пьянящим ароматом распускающихся роз и согретой солнцем земли.

Был прекрасный летний день, как раз такой, который способен пробудить вдохновение художника или мечты поэта. Но Чейз Тесье любил эту землю и эту долину всегда, каждый день и в любое время года: весной, когда цветущая дикая горчица покрывала желтым ковром всю территорию виноградников; осенью, во время сбора урожая, когда лозы сгибались под тяжестью плодов и были готовы отдать их каждому желающему; зимой, когда даже здоровые и жизнеспособные растения становились похожими на скелеты, а больные стебли сжигали, превращая их в пепел.

Но на этот раз несравненный по красоте день был омрачен тенью беспокойства. Увидит ли Хоуп столь божественную красоту? Сможет ли? Или ее способность видеть прекрасное навсегда омрачена горечью утраты?

Чейзу скоро предстояло это узнать. В первый раз после того, как он окончил колледж – а это было в сентябре прошлого года, в первый раз после смерти Френсис Тесье, – его сестра вернулась домой. Университет Лос-Анджелеса находился не так уж далеко отсюда, всего в шести часах пути, но и этот короткий путь теперь был тяжек для Хоуп, точнее сказать, почти непреодолим. По мере того как приближался очередной праздник, а с ним и каникулы, ее ужас усиливался, и потому Чейз предлагал ей проводить праздники в других местах: День благодарения – в Аспене, Рождество – в Париже, а уик-энд в конце июля – в Санта-Фе.

Как раз во время этого уик-энда в Санта-Фе Хоуп дала ему торжественное обещание провести весенние каникулы в Напа; это было отважное обещание, которое она оказалась не в силах выполнить.

– Мы с Кассандрой будем околачиваться где-нибудь поблизости, – сказала Хоуп по телефону, – для тебя подойдет?

– Конечно. Только не улизни куда-нибудь в другое место.

– Да нет же. Кэсс как раз получила потрясающую работу в ресторане на Родео-драйв, а мне надо прочесть кучу материалов перед весенними курсами.

– Ты слишком много работаешь, Хоуп Тесье.

Это братское поддразнивание подпитывалось мучительным беспокойством за нее. Учеба в университете была ее убежищем, ее бегством от боли.

– Я и вполовину не работаю столько, сколько ты или Кассандра.

Кассандра.

С февраля Хоуп упоминала это имя в каждом разговоре с ним. Кассандре Винтер шел двадцать первый год, а Хоуп было всего восемнадцать; тем не менее она уже готовилась получить ученую степень по истории искусств.

Как рассказала ему Хоуп, Кэсс была поздним ребенком, к тому же единственным и желанным, неожиданным подарком судьбы, и весь городок Вермонт разделял нетерпеливое ожидание ее родителей. Доктору во время родов пришлось наложить щипцы и сжать ее головку слишком сильно; в результате он повредил какой-то нерв, и потому одна половина асимметричного лица Кэсс постоянно выглядела слегка поникшей. Недостаток был едва заметным, если не считать тех случаев, когда она чересчур уставала. Но Кассандре мало было дела до поврежденного нерва, символа того, с каким нетерпением ожидали ее прихода в этот мир.

Портрет, нарисованный Хоуп, прекрасно передавал величайшую уверенность Кэсс в себе, доходящую до самодовольства, а это было как раз то, чего так не хватало самой Хоуп. И все же Чейзу казалось, что эта дружба нежелательна для его сестры. Что могло быть общего между студенткой старшего курса и его маленькой, неуверенной и замкнутой в себе сестричкой? Хотя он был благодарен Кэсс за жизнерадостность, которой давно не слышал в голосе сестры, что-то в их отношениях его постоянно тревожило. Хоуп, очевидно, не хотела рассказывать ему, каким образом завязалась их дружба.

Мы просто познакомились, Чейз, вот и все.

И было еще одно удивительное совпадение: смерть отца Кассандры, по возрасту, скорее, годившегося ей в дедушки, когда девочке было всего четыре года, и ее матери, когда Кэсс было семнадцать. Все это очень походило на собственные утраты Хоуп. Чейза почему-то тревожило это совпадение, но он держал свои сомнения при себе и с нетерпением ждал июня, когда Хоуп должна была вернуться на лето в Напа, а Кассандра – «отправиться обратно на восток», потому что ее карьера не терпела отлагательства, и она должна была окончить колледж за три года.

И вот наступил день прибытия, этот восхитительный день в Напа, которого его сестра могла так и не увидеть.

– Хоуп! Кто-то рассыпал алмазы в винограднике.

– Что ты сказала, Кэсс?

– Алмазы, – повторила Кассандра тихо, почти с трудом.

Хоуп не замечала редкостной красоты июньского дня. Она не видела ни ярко-синего неба, ни золотого солнца, ни этого сокровища, неожиданного подарка судьбы, – алмазов, сверкавших на гладких, будто отполированных виноградных лозах. Хоуп была способна видеть только серую ленту шоссе, по которому она ехала, да встававшие перед ней мрачные воспоминания.

– О! – пробормотала она, посмотрев на виноградники. – Это только ленты из фольги. Ну, как елочные украшения, как мишура. Повешены, чтобы отпугивать птиц. А отсюда выглядят словно алмазы.

Ответ Хоуп был, как всегда, вежливым и любезным, несмотря на ее смятение. Возвращение домой было для нее мучительным, и Кассандра знала это. Страх был написан на лице Хоуп; он был заметен по тому, как судорожно она сжимала руль, как неровно вела машину – то достигая предела дозволенной скорости, то замедляя движение до такой степени, что они начинали ползти медленнее улитки.

Вот оно, приближение к дому, – тяга и отторжение, отчасти приятное возбуждение, отчасти ужас.

Причиной, по которой Хоуп отважилась на это горькое и сладостное путешествие, было восхищение старшим братом, которого она едва знала.

Не подведи ее, Чейз Тесье. Она делает это ради тебя!

Впрочем, размышляла Кэсс, Чейз тоже настаивал на возвращении сестры ради самой Хоуп, зная, какие демоны ее преследуют, надеясь на то, что им удастся изгнать этих духов, обнажив ее боль и тем самым избавив от мрачных теней прошлого. И тогда, возможно, перед ней откроется ослепительное будущее.

А может, Чейз рассчитывал, что то место, которое отняло у Хоуп так много, отдаст ей часть богатства, которым обладало, подарит животворное тепло и алмазы, сверкающие на солнце. Чейз любил свою долину, свои виноградники, свой дом. Хоуп говорила ей об этом. Для него, прожившего здесь всю жизнь, потери Хоуп были всего лишь отдельными мрачными пятнами на широком и ярком полотне жизни.

Хоуп редко бывала в Напа, а Чейз редко покидал ее. Он являлся богатым наследником, принадлежавшим к избранному кругу; но было в нем нечто, мешавшее ему вести светскую жизнь. Иначе зачем бы он предпочел святилище, которым для него стали его виноградники, катанию на лыжах по склонам Монблана? Должно быть, у этого человека не было выбора, или – что гораздо печальнее – у него недоставало воображения, любопытства и жажды приключений.

А вдруг тот, кто избрал скучную серую дорогу традиций и семейной жизни, был своего рода волшебником? Может быть, Чейз не испытывал желания узнать другие части планеты, так как чувствовал, что уже живет в раю?

– Мы прибыли.

Это спокойное заявление Хоуп оторвало Кассандру от ее грез.

Прибыли.

Так вот они, владения Тесье. Дом и винодельня, впечатляющие каменные строения, были отделены друг от друга огромным двором. Посреди двора красовался фонтан, выбрасывавший свои сверкающие струи в залитый солнцем воздух и выше, в небо. Благодатная земля обсажена рядами олив, которые, смыкая ветви, образовывали изумрудный коридор. За их колеблемыми, похожими на плюмажи ветвями простирались виноградники – обширные, ухоженные, усеянные через определенные интервалы цветущими кустами нежно-кремового цвета.

– Розы, – почти не веря себе, пробормотала Кэсс.

– Это всё затеи Чейза. – Хоуп слабо улыбнулась.

Чейз, стоявший в портике, в тени, вышел их приветствовать. Всего несколько широких шагов, и солнце осветило его всего. Кассандра услышала, как вздохнула Хоуп, и оглянулась.

– Ты выглядишь прекрасно, Хоуп Тесье, – ты стала просто красавицей.

Бабочка, окутанная коконом отчаяния, схоронившаяся в своей куколке; бабочка, которая могла бы вылететь, воспарить, подняться высоко в небо…

Для этого ей не хватало только уверенности в себе. Да, она была красивой, даже больше – обольстительной. И конечно, Чейз не разочаруется – он будет просто потрясен, когда увидит сестру.

Мы проведем восхитительное лето, наблюдая, как наливаются соком гроздья.

Отбросив на время неуместные мысли о развлечениях как недостойные, забыв об острословии, которому она была столь привержена до того, как познакомилась с Хоуп, от которого она отказалась ради Хоуп, Кэсс предалась размышлениям. По правде говоря, в покойной матери Хоуп, Френсис Тесье, не было ничего забавного или смешного – напротив, как понимала Кассандра, она была черства и эгоистична. Впрочем, и в Викторе Тесье, который не был родным отцом Хоуп, тоже не было ничего забавного или веселого. А как насчет Чейза? Уж он-то должен быть именно таким – добрым и замечательным, как утверждала Хоуп…

– Потрясающе, – произнесла Кэсс.

– Ладно уж, – снисходительно ответила Хоуп.

Ее слова еще слышались в воздухе, когда она заглушила мотор, поставила машину на ручной тормоз и пальцы ее нажали на ручку дверцы.

– Пошли!

Кэсс тем не менее не торопилась выходить из машины и наблюдала оттуда родственное объятие брата и сестры. Уже в эти первые минуты Кэсс поняла, разгадала характер Чейза Тесье. Она видела его радость и облегчение оттого, что Хоуп вернулась домой; его гордость за свою маленькую сестренку, и только – никакого разочарования, никакого удивления, ни малейшей тени озабоченности. Его руки нежно и бережно обнимали Хоуп, будто она была самым хрупким созданием на свете и величайшим из сокровищ.

Именно теперь, пока брат и сестра еще не разомкнули объятия, Кэсс заметила то, что Чейз не позволял себе показывать, – печаль, беспокойство и что-то еще, чего она не могла определить словами… Какое-то непонятное чувство, яростное, почти свирепое. Ей представилось, что, если бы он смог взять на себя часть горечи Хоуп, он сделал бы это с радостью. Он был готов охранять и беречь ее бесконечно долго, чтобы защитить от дальнейших разочарований.

Что-то зашевелилось в сердце Кэсс, она почувствовала странное томление в душе.

Неужели мне нельзя войти в этот мир, стать его частью? О! Пожалуйста, пожалуйста, пусть они примут меня к себе.

Возможно, Чейз Тесье услышал безмолвный призыв ее одинокого сердца и именно поэтому заметил туманную фигуру за тонированным стеклом машины?

– Кэсс! Иди сюда, поздоровайся с моим братом!

Приглашение Хоуп растворилось в ароматном, словно набальзамированном воздухе. Голос ее звучал нежно и мелодично, в полном соответствии с той музыкой, что звучала внутри Кэсс. Все существо ее пело созвучно этому месту, под обаяние которого она подпала с первой же минуты. А возможно, это чувство беспричинного ликования было вызвано и ее братом, чей пронизывающий взгляд вызвал в Кэсс томление совсем другого рода, еще более глубокое, еще более жаркое, – ощущение какой-то бесшабашной отваги, непривычное и удивительное для нее самой.

Кэсс хотелось выпрыгнуть из машины и броситься к нему в бесстыдном порыве, но она обуздала свои чувства, напомнив себе о жестокой реальности. Музыка внутри нее умолкла.

В эту минуту Кассандра Винтер чувствовала себя беженкой, чудом спасенной благородным другом от какого-то неведомого несчастья. Кэсс вовсе не собиралась ехать сюда. Вчера вечером, глядя, как солнце опускается в море, они попрощались, пообещав друг другу, что будут поддерживать связь с той самой минуты, когда Кассандра узнает, где поселится.

Но то было вчера вечером. Вчера они сказали друг другу «прощай», однако сегодня утром Хоуп неожиданно появилась в спальне Кассандры. Надо сказать, Хоуп была далеко не таким мастером скрывать свои чувства, как ее брат.

– Это мой дорожный костюм, – пояснила Кассандра, делая вид, что приход Хоуп для нее вовсе не неожиданность.

Обычно Кассандра разделяла всеобщую приверженность к яркости и экстравагантности и одевалась соответствующим образом. Правда, выбор у нее был не слишком велик – гардероб приходилось составлять из небольшого количества доступных ей вещей. Однако и при столь скудной палитре она умела создать бесконечное разнообразие ансамблей, удивительный калейдоскоп тканей и цвета.

Но главную гордость и славу Кассандры составляли ее развевающиеся по ветру волосы, роскошная грива, в которой сочетались все оттенки янтаря – от темного до ярко-золотого. Кэсс никогда не пыталась обуздать буйство своих ослепительных волос, приручить это великолепие и изобилие.

Однако сегодня она была одета на редкость скромно – во все черное: облегающие брюки, свитер, сапоги. Одежда ее выглядела достаточно потрепанной и непривлекательной, если не считать сапог на высоком каблуке, а они были излюбленной обувью Кэсс. Прическа Кассандры немало удивила Хоуп. Волосы, еще влажные и темные после мытья, были туго перевязаны черной шелковой лентой и стянуты на затылке так, что не выбивалась ни одна янтарная прядь.

– Твой дорожный костюм?

– Не хочу привлекать к себе внимания в автобусах, не хочу говорить с незнакомцами, которые непременно привяжутся. Кроме того, как ты знаешь, в автобусе всегда работает кондиционер и внутри будет холодно.

– А может, тебе стоит поехать со мной?

По правде говоря, это не входило в планы Хоуп. Она просто хотела подвезти Кассандру до конечной остановки автобуса, от чего та упорно отказывалась. Но когда Хоуп Тесье увидела подругу, ее обычно мягкий и нерешительный взгляд приобрел несвойственную ей властность.

– Поедем в Напа, Кэсс, – проведешь лето с Чейзом и со мной.

Кэсс тут же уцепилась за эту ниточку, за эту соломинку, обещавшую ей новую жизнь, – привязалась так крепко, что даже не удосужилась переодеться или снять ленту с волос и выпустить их на свободу.

Так она оказалась здесь, в этом чудесном месте, где цвели розы и сверкали алмазы, – там, где скоро она должна была предстать перед таинственным незнакомцем, братом Хоуп.

Солнечный свет, столь благосклонный к семейству Тесье, посылавший ему свой нежный привет, безжалостно освещал и ее асимметричное лицо, глаза, украшенные темными кругами – следствие постоянного недосыпания. Ах, если бы она могла все время оставаться в тени! Невидимая волшебная музыка, игравшая в ней и вокруг нее, исцелила бы ее…

А что, если Чейз Тесье знал правду? Что, если он уже постиг настоящую Кассандру и готов лелеять и защищать ее – неожиданно появившуюся в его королевстве Золушку?

Музыка снова заиграла в ней – нежная, тихая, трепетная.

«Иди к нему! – слышала она радостный хор. – Забудь тени прошлого. Воспари в солнечных лучах. К нему! К нему!»

Глава 3

Офис окружного прокурора, Сан-Франциско Четверг, первое ноября

– Твоя речь, Хоуп, была просто блестящей. Потрясающей.

Хоуп слабо улыбнулась Мерил Этвуд, окружному прокурору Сан-Франциско и своему боссу.

– Ну, это всего только первое слушание, Мерил, и первая речь. Нам предстоит еще такой долгий путь…

– Главное, ты отлично знаешь, чего хочешь, а теперь это знают и присяжные. Ты уже написала текст своего заключительного слова?

Хоуп пожала плечами. Разумеется, она это сделала. Для присяжных все надо разложить по полочкам – речь должна течь плавно и быть им понятной: они должны уловить ее смысл. У Хоуп был такой талант – излагать мысли так, чтобы присяжные ее понимали, но на своем пути она могла столкнуться со всякими неожиданностями и сложностями, неизбежными для каждого судебного процесса.

– Это всего лишь черновые наброски, – сообщила она Мерил. – Защите еще предстоит сказать свое слово. Учитывая, что детектив Крейг Мадрид виновен как черт знает кто и все улики против него…

Улыбка окружного прокурора была загадочной и лукавой.

– Предположим, даже допустим, что наличия прецедента и целой горы улик будет недостаточно… Но ведь здесь есть ты, а уж ты-то с делом справишься.

– Жаль, что судья не разрешил журналистам снимать в зале суда… – сказала Хоуп.

– Действительно жаль. У меня такое чувство, что процесс заслуживает того, чтобы его видела вся страна и особенно те, кто утратил веру в нашу систему судопроизводства, в наше уголовное право. Все мы знаем, как трудно убедить присяжных, что имело место насилие мужа над женой. А уж если обвиняемый – коп, которого обожает целый город, и все считают, что он проявил героизм во время землетрясения… Впрочем, никто и не обещал, что дело будет легким. Я заскочила только, чтобы поздравить тебя со столь впечатляющим началом, и уж, пожалуйста, постарайся не сбавить обороты во время следующих выступлений. Но и слишком давить тоже не следует – это может привести к обратным результатам.

– Надеюсь, что этого не случится. Мне надо только как следует собраться.

Это было правдой. Ей нужно освободить мозг от всего лишнего. Но Хоуп не сказала, что мысли ее заняты вовсе не самым громким в ее карьере делом.

Как только Мерил ушла, Хоуп закрыла дверь офиса, заперла ее, и это было сигналом для всех, что она желает побыть в одиночестве, подумать и сосредоточиться.

На этот раз ей надо было сделать телефонный звонок, и звонить она собиралась по личному делу. Ей надо все знать точно. И она не может удовольствоваться коротким сообщением, которое уже не один раз прослушала ночью:

«Кассандре Винтер срочно делают нейрохирургическую операцию. Дальнейшая информация будет по мере поступления новых данных».

И наконец перед самым рассветом:

«Кассандру Винтер перевели в палату интенсивной терапии. Ее состояние продолжает оставаться чрезвычайно тяжелым».

Всю ночь Хоуп пыталась связаться с Уэствудской мемориальной больницей, но слышала лишь записанную на автоответчик просьбу, адресованную поклонникам знаменитой актрисы, верить специально подготовленным бюллетеням.

Из своей погруженной в темноту квартиры, выходящей на тихоокеанское побережье, Хоуп смотрела в ночь и чувствовала себя не лучше, чем любая из обезумевших поклонниц Кассандры, потому что не имела никаких привилегий, никакого права на дополнительную информацию.

«Если вы родственник, желающий получить сведения о больном, обращайтесь в хирургическое отделение, в палаты интенсивной терапии, линия первая…»

Хоуп последовала этому совету, и ее тотчас же соединили с хирургическим отделением.

– Чем могу вам помочь? – раздался в трубке вежливый голос.

– Меня зовут Хоуп Тесье. Я звоню, чтобы справиться о состоянии Кассандры Винтер.

Хоуп запнулась. От дальнейших вопросов ее удержал не опыт бывалого прокурора, диктовавший ей никогда не говорить больше того, что совершенно необходимо, а чувство страха. Все утро она провела в суде и надеялась, что за это время в состоянии Кэсс произошел перелом, изменение к лучшему. Но что, если…

– Должно быть, вы родственница Чейза Тесье?

– Он мой брат, – пробормотала Хоуп в полной растерянности. – Он там?

– Да. Он рядом и только что закончил разговор с нейрохирургом, так что осведомлен больше, чем мы все. Мистер Тесье! Звонит ваша сестра.

Трубка замолчала, и в этой тишине Хоуп почувствовала эхо боли своего брата.

Затем раздался голос:

– Привет, Хоуп.

– Привет, – тихо отозвалась она.

Перед этим Хоуп долго боролась с собой, не зная, звонить ли ему в Париж по поводу несчастья, но, должно быть, Чейз сам каким-то образом узнал обо всем.

– Вот такие дела.

– Как она?

Умирает.

Он не мог выговорить это слово, но доктор сказал ему именно об этом, – настолько мягко, насколько сумел. Ее шансы были ничтожны, даже самое современное лечение не обещало успеха.

– Чейз, я слышала, что у нее произошло крово… кровоизлияние в мозг.

– Так и есть. Там был тромб, и они его удалили. Но потом развилось какое-то редко встречающееся осложнение, которое они называют злокачественным отеком… – В голосе брата Хоуп расслышала ярость на самого себя за то, что он не сумел защитить Кэсс от этого несчастья, от этого подлого и жестокого нападения.

– Если доктора знают, что это, они должны знать, как лечить.

– Они пытаются, Хоуп.

– А что они делают сейчас? – Хоуп продолжала допытываться, более взволнованная отчаянием брата, чем медицинской стороной дела. Ни разу за последние несколько лет он не произнес имени Кассандры. – Как они ее лечат?

Чудовищно. Варварски.

Эти слова не были произнесены Чейзом Тесье. Они, словно жгучая кислота, разъедали ему сердце, в то время как он с удивительным для него самого спокойствием выслушал все, что врачи решились ему объяснить.

– Они удалили кость, верхнюю часть черепа. Это для того, чтобы уменьшить давление. Теперь следят за ее дыханием, стараются снизить уровень углекислого газа в крови. Еще они дают ей лекарства. Включая барбитураты в огромных количествах. В огромных.

Сверхдозы.

Это слово значило для Чейза столько же, сколько и сама его жизнь. Впрочем, у него возникло ощущение, что его жизнь теперь искромсана на лохмотья. Прошлое представлялось ему полосками – некоторые из них были яркими, сверкающими, некоторые серыми и мрачными.

– Надеюсь, они знают, что делают…

– Да, персонал здесь отличный. Хорошая команда.

Хоуп почувствовала, что он не все ей сказал. Было что-то худшее.

– Но…

Но они охладили ее тело. Они ее заморозили.

Конечно, ему было ясно, что, понизив температуру тела, они замедлили обмен веществ. Эти манипуляции со снижением уровня углекислоты и сверхдозами барбитуратов уменьшили потребности ее пострадавшего мозга.

Теперь Кассандра не будет дрожать, как бы холодно ни было вокруг нее. Этот основной рефлекс, вызывающий повышение температуры тела, был заблокирован многочисленными лекарствами, которые ей вводили.

Но Чейз-то знал, как она боялась холода, как она его ненавидела.

– Ничего, Хоуп. Она очень слаба, правда, но это все, что я могу тебе сказать.

– Элинор с тобой? Или Джейн?

– Нет. Речь сейчас не обо мне, речь о Кэсс.

О Кэсси и о Роберте – человеке, которого она любит.

Актер был теперь возле ее постели, он прикасался к ней, шептал нежные слова, умолял ее очнуться, вернуться к жизни и к их любви. Чейз разрешил ему быть рядом с ней. Как он мог не разрешить? Роберт Форест был ее возлюбленным; именно он спас ее – по крайней мере дал ей шанс на спасение.

– Ладно, – сказал Хоуп. – Я тоже хочу быть там. Приеду часов в восемь завтра вечером.

– Разве дело «Народ штата Калифорния против насильника-полицейского» открывается не сегодня?

– Да, я уже сделала свое заявление. Но в субботу и воскресенье я смогу работать и в Лос-Анджелесе. Пожалуйста, скажи Кэсс, что завтра вечером я увижу ее.

Сказать?

– Она без сознания, Хоуп.

– Но ведь ты с ней разговариваешь. Разве нет?

Да, в своем сердце…

– Она не может меня слышать.

Она там, куда не доходят молитвы маленьких детей, там, откуда не возвращаются любимые…

–…Но если бы и могла, то хотела бы услышать не мой голос.

– Твой голос мог бы заставить ее очнуться, даже если бы ты сказал ей: «Убирайся к черту!» Или ты не помнишь, как вы встретились в первый раз?

Но разве мог Чейз Тесье забыть тот день?

Глава 4

Имение Тесье Июнь, восемь лет назад

– Чейз! Это Кэсс. Она проведет с нами лето.

– Вот как? Я очень рад.

Неожиданная идея сестры была для него сюрпризом. Впрочем, Кэсс, в свою очередь, тоже оказалась полна сюрпризов – эта девочка-подросток, заблудшая душа, беспризорное создание. То, что одна половина ее лица отличалась от другой, было гораздо заметнее, чем он мог себе представить. И похоже было, что это ее беспокоит, хотя Хоуп пыталась убедить его в обратном. Кассандра Винтер стояла перед ним такая хрупкая, беспомощная, таившая столько неожиданностей… Но где же та женщина, которую описывала Хоуп, существо, столь уверенное в себе, столь полное чувства собственного достоинства?

Молчаливые размышления Чейза были прерваны столь же стремительно, сколь стремительно яркое солнце затмевает радугу. Одним движением девчонка-беспризорница сорвала с волос черную ленту, обрушив на плечи каскад переливавшихся всеми оттенками золота кудрей, и улыбнулась. Улыбка ее была ослепительной, сверкающей, столь яркой и дразнящей, что он тотчас же перестал замечать асимметричность ее лица. Теперь даже странный наряд Кассандры уже не выглядел таким нелепым. Казалось, ее тело под черным костюмом тоже изменило очертания, и из страдающей и отверженной грешницы она превратилась в соблазнительницу.

Ее синие глаза тоже преобразились, но этот переход от надежды к кокетливой уверенности и ослепительному блеску был каким-то робким, будто она делала это неохотно, предпочитая оставаться среди нежных полутонов, а не на ярком, сверкающем солнце.

Разумеется, Кассандра предпочла бы не разлучаться с самой собой, и это превращение далось ей не без труда и не без боли. Она будто следовала на зов из тени к солнечному свету, подчиняясь неслышной остальным музыке, веселой и радостной, побуждавшей ее к этому преображению. Она шла к нему и вот наконец остановилась перед ним, открытая и беззащитная.

Несколько счастливых для нее мгновений он, казалось, был готов приветствовать ее – маленькую волшебницу в обносках и с уязвленной душой.

Но вдруг Чейз нахмурился, и на лице его отразилось легкое удивление. Кассандра не могла понять… Предыдущая жизнь научила ее опасаться такой внезапной перемены настроения, и то, что этот человек нахмурился, для нее могло значить только одно – неодобрение, отторжение и презрение.

Но те же уроки жизни, которые научили Кассандру видеть все в черном свете, помогли ей выработать защитную реакцию, дающую возможность выжить. Она не могла допустить, чтобы он увидел, сколь болезненным и мучительным было ее разочарование, и потому мгновенно преобразилась в знойную и загадочную южную красавицу.

– Все верно, солнышко, – замурлыкала Кэсс. – Когда Хоуп пригласила меня на ранчо, я решила: а почему бы и нет?

– На ранчо?

– На ранчо, – подтвердила Хоуп. – Кэсс считает, что укрощать виноградники едва ли менее романтично, чем укрощать диких мустангов.

– Не говоря уже о том, – вставила Кассандра, – что укротители вина, пожалуй, интереснее обычных фермеров.

– Понимаю.

Чейза разрывали противоречивые впечатления от столь желанной веселой улыбки сестры… и от вовсе не желанной, но вполне реальной Кассандры, готовой опутать своими чарами всех наследных принцев их долины. Он уже представлял, как это произойдет: Хоуп запрется в своей комнате и предастся любимому занятию – будет читать любовные романы, в то время как ее подруга примется ослеплять своим великолепием местных молодых людей.

– А я считал, что вы собираетесь на восток и думаете там начать карьеру, к которой стремились все годы учебы в колледже…

Чейз не особенно много размышлял о том, что именно собиралась делать подруга его сестры, получив диплом бакалавра истории искусств. Но он полагал, что какой-то план все-таки существует…

И только тут Чейз осознал, что, судя по всему, плана-то у нее как раз и не было, потому что Кассандра промолчала, а за нее принялась давать пояснения Хоуп:

– Кэсс такая же, как ты, Чейз. Она может делать что угодно и быть кем угодно. Весь вопрос в том, чтобы решить, что ей предпочесть и в чем ее страсть. Вот этим она и займется, пока будет жить у нас.

Чейз Тесье все знал о страсти: она не допускала выбора и, как расчетливый враг, не брала пленных. Никто не мог сказать заранее, когда, где и к чему проявится страсть, никто не мог рассчитывать на то, что его посетит озарение и укажет путь, потому что страсть в своем начале подобна робкой музе, нерешительной маленькой птичке, парящей в небесах.

Чейз с любопытством смотрел на женщину, показавшуюся ему сначала как раз такой робкой птичкой, и постепенно этот образ сменялся другим, напоминавшим пестрое радужное видение.

– У вас есть уже мысли о вашей будущей карьере, которой вы отдались бы со страстью?

О карьере, которой она отдалась бы со страстью?

Нет. Она вообще не знала еще, что такое страсть. Она искала себя, переходя с одного курса на другой, изучая один предмет за другим, – это были яростные и лихорадочные поиски. Единственным, чего она тщательно избегала, был класс драматического искусства.

Кассандре Винтер просто не нужно было обучаться драматическому искусству – она была актрисой с рождения. Она притворялась равнодушной к людской молве, к тому, что могут говорить о ней, и это притворство было для нее единственным спасением, единственным способом выжить, справиться с одиночеством и болью.

Возможно, эта игра и была ее подлинной страстью? Нет. Скорее, игра была чудовищем, способным пожрать ее. Это чудовище обладало определенным очарованием, но одновременно в нем таилась опасность – она могла провести всю жизнь, притворяясь кем-то иным, так и не став самой собою.

Кажется, Чейз Тесье разделял эту точку зрения. Он хотел, чтобы ее здесь не было, чтобы она уехала, чтобы он и Хоуп могли забыть о ней, чтобы она держалась подальше, потому что он вообразил, будто она представляет угрозу для его сестры.

Угрозу для Хоуп? Никогда!

Ей захотелось закричать во всю глотку, возразить так, чтобы он ее услышал и понял.

Но актриса, жившая в ней, это самоуверенное и наглое существо, порожденное ее болью и незащищенностью, заставила ее промолчать. И на сцене вновь появилась соблазнительница с Юга, вполне владеющая собой.

– Знаете, Чейз, у меня есть кое-какие идеи по этой части. Для начала неплохо познакомиться с парочкой умников, и раз уж то северная Калифорния, пожалуй, стоило бы заняться золотоискательством, пока я здесь. Вы ведь, кажется, именно этим обеспокоены, верно? А, старший братец? Вы опасаетесь моего пагубного влияния на сестричку? Успокойтесь: я всего лишь старая добрая подруга и ничуть не опасна. Неужели вы и вправду боитесь, что я заражу Хоуп золотой лихорадкой?

– Послушай, брат и не помышлял ни о чем подобном. Верно, Чейз?

Как бы не так!

Чейза нисколько не смутило, что Кассандра угадала его мысли. Но Хоуп – это совсем другое дело.

– Конечно, нет, – заверил он сестру. Потом повернулся к ее подруге: – Добро пожаловать на ранчо виноделов, Кассандра.

– Благодарю вас. – Кэсс очаровательно улыбнулась в ответ.

А Хоуп тотчас же пояснила:

– Ты совсем не знаешь Кассандру, Чейз… Южный акцент не имеет с ней ничего общего. С тобой говорила Бланш дю Буа – ну ты ведь должен помнить, это из пьесы «Трамвай “Желание”». Она так хорошо все изображает, верно?

– Да, просто прекрасно.

– Ладно, давай на сегодня покончим с Бланш, – задумчиво предложила Хоуп. – Похоже, Чейзу это не так нравится, как нам с тобой.

Да, ему это вовсе не нравится.

Он уже дал понять, что не одобряет ее. Он хочет, чтобы она уехала, но зачем-то, как радушный хозяин, приветствует и заманивает ее все глубже в свое логово…

– Итак, – сказал Чейз Тесье, – почему бы мне не взять ваши вещи, а вам обеим не войти в дом? Элинор уже готовит обед.

– Готовит обед? – удивилась Хоуп.

– Мы пока можем пойти пообедать в «Оберж», – заметил Чейз. – Что бы там ни делала Элинор, это подождет. Просто она была так рада, что ты пожелала повидаться с ней, включила ее в круг семьи. Она решила приготовить что-нибудь вкусное, подумала, что, возможно, в первый вечер ты захочешь остаться дома.

– Пожалуй, я и вправду предпочту остаться дома.

– Хорошо. Тогда пошли – Элинор ждет не дождется тебя.

Взгляд его серых глаз остановился на Кэсс, и мгновение они молча сражались за обладание ее багажом и правом внести его в дом. Чейз не сомневался, что одержит победу, а Кассандра снова стала радужным видением – нежным, изящным, очень одиноким и независимым.

– Это касается и вас, Кассандра. – Голос Чейза звучал мягко. – Элинор вас тоже ждет не дождется.

Слова его оказались правдой, потому что Элинор сама повторила это ровно через сорок пять минут после того, как они вошли. К этому времени Кэсс нуждалась в одобрении, как никогда прежде.

Она стояла в глубокой, похожей на альков оконной нише просторной спальни, находившейся рядом со спальней Хоуп. Из этого алькова ей были видны виноградники и ленты фольги на них, блеск которых был столь похож на блеск алмазов. Внизу, в саду, Чейз и Хоуп прогуливались, подставляя лица неярким лучам заходящего солнца.

– Тук-тук, – пропела Элинор, появившаяся в дверях. – Можно?

– О, конечно!

Элинор Мак-Брайд являла собой некую современную смесь сказочной крестной и Санта-Клауса, этакую миссис Санта-Клаус, и каждый из этих двух элементов ее натуры был самого высшего качества. Веселая, прямодушная, мудрая, она, едва вплыв в комнату, тотчас же поняла, что у Кассандры на уме, и всплеснула руками.

– Вы даже не распаковали вещи! Разве в платяном шкафу нет вешалок?

– Есть. Конечно, есть. Просто…

Просто я должна уехать.

Кассандра еще не представляла, как сумеет исчезнуть, едва появившись. Разумеется, такое исчезновение больше подвластно сказочным крестным – уж они-то все бы сделали в мгновение ока. И глаза крестной, добрые, ласковые, проницательные, уже смотрели на нее.

Но вместо того чтобы ускорить исчезновение Кэсси, Элинор собиралась убедить ее остаться.

– Как хорошо, что вы здесь, Кассандра! Вы поможете Хоуп пережить это лето. Для них обоих очень полезно ваше присутствие; я имею в виду Хоуп и Чейза.

– И Чейза?

– Вне всякого сомнения. Его главная забота в жизни – это Хоуп. А как же иначе? Но ведь Чейз Тесье несет ответственность не только за нее, но и за владения, за виноградники и виноделие. Эта весна была дождливой, и прогнозы обещают жаркое лето; урожай винограда будет хорошим. Чейзу решать, когда начать уборку в виноградниках Тесье. Тут вызревают разные сорта – от «канерос» до «мендосино», не говоря о местных. Кстати говоря, Чейз – самый лучший винодел в наших краях. – В чуть подсвеченных золотым закатом сумерках слова Элинор звучали с наивной гордостью. – В этом году винодельческой фирме Тесье исполняется сто лет, и здесь будут пышные торжества. Приедет бог знает кто, даже киношники, как будто Чейзу нужны лишние хлопоты! Но если здесь будете вы, Кассандра, Чейз сможет по-настоящему порадоваться обществу Хоуп и не тревожиться так сильно, если обязанности вынудят его отлучиться. Поверьте, все будет великолепно.

«Если все это не ложь», – мысленно добавила Кассандра. Он замечательный, но Хоуп она не нужна, а Чейзу и подавно. А вдруг Элинор все-таки права и она не будет здесь лишней?

– Чейз – удивительный человек, Кассандра. Он чудесный брат, чудесный друг и внук, чудесный винодел.

Я знаю, Элинор. И дело не в нем, а во мне. Во мне. Неужели это так непонятно?

Но Элинор это понятно не было. И вовсе не потому, что ее зрение сказочной крестной оказалось несовершенным. Она не замечала трагических недостатков внешности Кассандры, потому что Элинор Мак-Брайд не была ни сказочной крестной, ни миссис Санта-Клаус. Она была просто доброй и хорошей женщиной и теперь терпеливо ждала ответа Кассандры.

Кэсс пробормотала что-то невнятное, выражающее согласие со словами Элинор, но сделала это, скорее, из вежливости, потому что вовсе не была убеждена в ее правоте.

– Вы знали Чейза с рождения?

– Не совсем так, но добрых восемнадцать лет, пожалуй. Чейзу было восемь, когда родилась Хоуп. Хотите расскажу, как мы познакомились?

Элинор не стала дожидаться ответа Кассандры; должно быть, она приняла ее молчание за согласие или почувствовала, что Кассандре это интересно. Без суеты добрая женщина направилась к платяному шкафу, вынула из него несколько вешалок и посмотрела на Кэсс, после чего устремила коварный взгляд на постель, где прямо на одеяле стояли дорожные сумки Кассандры. Давно выцветшие, они были похожи на армейские вещевые мешки из грубой ткани, какие носят солдаты-десантники под стать своим камуфляжным костюмам.

– Почему бы вам не распаковать вещи и не повесить их в шкаф?

Была ли Элинор настоящей сказочной крестной или только притворялась, но на Кэсс ее слова оказали магическое воздействие. Совершенно против воли ее ноги шагнули к постели, а руки потянулись к мешкам на одеяле.

– О! Это так подойдет для сегодняшнего вечера, – раздался возглас Элинор, когда Кассандра извлекла из сокровищницы свое праздничное оперение – лиловый комбинезон с широким кушаком.

В течение нескольких минут Кэсс оставалась беспомощной и послушной марионеткой в руках Элинор. Впрочем, она не чувствовала от этого никакой неловкости; напротив, ее руки, полностью подчинившись воле Элинор, проворно распаковывали вороха пышных юбок и прозрачных блузок всех цветов и оттенков, как будто она уже принадлежала к кругу людей, живущих здесь, стала одной из них.

И все же ей были непонятны причины, по которым Элинор так настаивала на ее присутствии.

– Вы собирались рассказать мне, как познакомились с Чейзом.

И какой он замечательный, этот человек, не верящий, что я друг Хоуп, и желающий, чтобы я уехала отсюда поскорее и навсегда…

– О да. Мой муж… – Элинор запнулась, словно погружаясь в воспоминания.

– Его звали Эндрю, – мягко напомнила Кэсс. – Хоуп мне рассказывала.

– Да? Рассказывала? Хоуп его помнит?

– Ну конечно.

– Вы славная девушка, Кассандра Винтер. Но ведь Хоуп было всего четыре года, когда она в последний раз видела моего Эндрю. Как она может его помнить?

– И все же помнит. Она рассказывала, какими счастливыми были те времена.

Элинор, пытаясь овладеть собой, помолчала, потом начала свою историю.

– Да, это и правда были счастливые времена. Я никогда, должно быть, не пойму, почему Жан-Люк Тесье решил включить нас с Эндрю в круг своей семьи. Но он это сделал, и я всегда буду ему благодарна.

– Жан-Люк? – эхом отозвалась Кассандра. – Это был их дед?

– Да. Чейз называл его «гран-пер», по-французски «дедушка». Его ласковое прозвище стало теперь известно всем в стране винограда и виноделия.

Мы были здесь новыми людьми. Эндрю работал главным редактором в местной газете, а я пекла пироги и торты, готовила изысканные десерты, которые потом продавала в городе. У нас не было детей, хотя мы очень старались ими обзавестись. Эндрю клялся, что никогда не делился своей печалью с Жан-Люком, который в то время был всего лишь случайным знакомым. Но уж не знаю почему, когда родилась Хоуп – и как оказалось, должна была прожить здесь некоторое время, – гран-пер начал приглашать нас в свои владения, и мы постепенно стали членами его семьи. Как только у нас выдавалась свободная минутка, мы оказывались здесь, с гран-пером и его внуками.

Элинор задумчиво смотрела на ярко-синюю блузку, которую держала в руках, словно в яркости и ослепительности этой вещи отразились те счастливые дни.

– Жан-Люк как Питер Пэн[1] – он не хотел становиться взрослым. Во всяком случае, тогда. Впрочем, и мы тоже. В нашей веселой и проказливой пятерке Чейз казался самым старшим, но даже и он часто веселился и шалил вместе с нами.

Мы все сразу стали взрослыми, когда умер Жан-Люк. Буквально через несколько дней уехали оба – и Чейз, и Хоуп.

Элинор помолчала.

Кассандре потребовалось несколько секунд, чтобы услышать внезапно наступившую тишину, понять сказанное Элинор, переварить и сопоставить с тем, что рассказывала Хоуп.

– Чейз вернулся сюда.

– Так он убегал из дому? Убегал отсюда?

– О нет. Убегать было не в духе Чейза Тесье даже в двенадцать лет, когда рухнул весь его мир. Ведь Чейз уже тогда был взрослым. Он просто сказал Френсис, что собирается жить в Напа вместе с Хоуп. Френсис согласилась и обещала, что Хоуп последует за ним, когда станет чуть старше. Конечно, Френсис не очень-то верила в то, что говорила тогда. Сюда приехал Виктор и вел переговоры с агентами о продаже имения.

– Виктор собирался продать свои владения?

– Ну да. Но Чейзу каким-то образом удалось отговорить его от этого.

Хоуп ничего подобного ей не рассказывала. Впрочем, едва ли девочка четырех лет могла знать все детали этого дела. Со слов подруги получалось, что после смерти деда никогда ни один из Тесье, кроме Чейза, не жил здесь, но Френсис, Виктор и Хоуп изредка наезжали в имение.

Хоуп в возрасте четырех лет поселили в Нью-Йорке, на Манхэттене, где жил Виктор. Позже, когда Френсис была занята писанием своих бестселлеров, а Виктор гастролировал со скрипичными концертами по всему миру, Хоуп кочевала по пансионам и частным школам – тем же самым, в которых в свое время училась ее мать. На лето Хоуп часто посылали в какой-нибудь лагерь, а другие ее каникулы семья обычно проводила в роскошном отеле, на вилле или яхте.

Так рассказывала сама Хоуп. В это пестрое житье вплетались письма Чейза, его телефонные звонки и иногда совместные путешествия.

Чейз… В воспоминаниях Хоуп о своем детстве, которыми она делилась с Кэсс, он всегда был старшим братом, уверенным в себе, собранным, зрелым.

На мгновение Кассандра нахмурилась, потом улыбнулась.

– Итак, значит, Чейз жил здесь с вами и Эндрю.

– Чейз к тому времени уже испытал горечь многих потерь – Хоуп и гран-пера. Думаю, он боялся слишком сблизиться с нами и привязаться из страха когда-нибудь потерять и нас. Он остался с несколькими слугами, которых и знал-то не очень хорошо, пока не вырос настолько, что смог жить здесь один.

– Но вы бывали у него и виделись с ним.

– О да. Я настаивала на том, чтобы он первым пробовал мою стряпню, а Эндрю давал ему читать свои статьи, прежде чем печатать их.

Когда Элинор, во время рассказа машинально перебиравшая вещи, дошла наконец до черного свитера, сброшенного Кассандрой, лицо ее помрачнело, будто то, что она держала, навело ее на мрачные мысли.

– Это случилось, когда Чейз уже вполне мог жить один… Он попросил нас поселиться с ним.

– Эндрю тогда… заболел?

– Заболел, – откликнулась Элинор, не отрывая глаз от черного свитера и будто обращаясь к этой черноте. – Странное слово, правда? Болезнь Альцгеймера – страшная болезнь;[2] ведь за три месяца до смерти он был вполне здоров.

Элинор подняла глаза на Кассандру:

– Как бы то ни было, но именно тогда Чейз предложил нам поселиться с ним. И когда мы… то есть я отказалась, он стал время от времени заезжать к нам и помогать. После смерти Эндрю Чейз предложил мне работу; собственно говоря, он придумал ее для меня специально.

– «Синий ирис».

Элинор улыбнулась:

– Значит, вы с Хоуп и об этом говорили?

– Надеюсь, вас не обидела ее откровенность со мной?

– Конечно, нет. Это даже очень мило. Но готова спорить, что Хоуп… не говорила вам, потому что откуда ей было знать… Решение Чейза открыть магазинчик сувениров и дегустационный зал не имеет ничего общего с этим. Винодельческое предприятие Тесье не нуждается ни в какой рекламе, и никогда не нуждалось. Просто мне было не по себе одной, и Чейз это знал. Чейза Тесье никогда не смущало общество старых людей – возможно, потому, что у него самого душа старого человека.

– Но вы вовсе не старая, Элинор.

– Внутри мы все молодые, Кэсси, если только не позволяем себе быть старыми. Но в то время я чувствовала себя шестидесятивосьмилетним ископаемым, дряхлым и никому не нужным.

– Теперь вы этого не чувствуете?

– Боже правый, конечно, нет! Я чувствую себя не старше вас, и все благодаря Чейзу. Право же, он замечательный человек…

Я знаю это. Дело не в нем, а во мне.

– Чейз во многих отношениях очень похож на Жан-Люка, на гран-пера, – продолжала Элинор. – Он честный, благородный и справедливый.

Наконец-то Кассандра поняла: женщина, стоявшая сейчас перед ней, была настоящей сказочной крестной, а зрение у нее было такое острое, какое и представить трудно: она видела, что творится в человеческом сердце, угадывала его тайные желания.

«Чейз замечательный, – сказала ей Элинор. – Он благородный, щедрый, и честный». Но хотела она сказать совсем другое: «Чейз даст шанс и тебе, Кассандра. Даже тебе».

– Могу я вам помочь?

– О, что вы…

– Что я здесь делаю? Ну, во-первых, я здесь живу. И так уж случилось, что мой офис как раз напротив – стоит только перейти двор. Поэтому, когда я заметил в кухне свет, решил заглянуть сюда.

– В такой поздний час вы были в офисе?

– Был, и нашел вас здесь. Итак, Кассандра, чем я могу помочь? Вы проголодались? Меня бы это не удивило. За обедом вы почти ничего не ели.

Да нет же, я ела больше обычного.

Кассандра заставляла себя есть, хотя желудок ее протестовал, но от его оценивающих серых глаз не укрылось то, что она ела как птичка, по крайней мере по сравнению с Хоуп.

И что же он подумал о ней теперь, найдя ее среди ночи в кухне? Может быть, счел ее тайной обжорой и даже хуже – решил, что свое тайное пристрастие к обжорству Кассандра хочет свалить на Хоуп?

Ей показалось, что в ледяном блеске его серых глаз светилось торжество, – ведь он поймал ее на месте преступления! Вероятно, мысленно он уже осудил ее за попытку растоптать с таким трудом достигнутое самоуважение Хоуп, и теперь Кэсс ждало суровое наказание.

– Кассандра!

– Я искала что-нибудь… Вино или какой-нибудь более крепкий напиток.

Во время обеда Кэсс не выпила ни капли спиртного, но возможно, что для такого винодела, как Чейз, тайное пьянство было еще худшим пороком, чем тайное обжорство. Этого она не знала. Выражение его лица оставалось спокойным и бесстрастным.

Кэсс чувствовала, что он судил ее и вынес свой приговор, и от этого ей стало больно.

Сейчас было самое время актрисе, поселившейся в ней, выйти на сцену. Но, обычно бесстрашная, она не смела проявить себя. Должно быть, и Бланш дю Буа, и многие другие обличья, которые Кассандре всегда удавалось так легко принять, теперь, под взглядом этих гранитных серых глаз, просто не смели появиться.

Удивление, боль, вызов, страх – Чейз увидел всю эту смену чувств на ее лице, будто трепет переливчатых крыльев бабочки. Он заметил, с каким трудом она перевела дыхание.

Чейзу Тесье было двадцать шесть лет, и он имел некоторый жизненный опыт. Уже лет десять у него были связи с женщинами.

– Должно быть, у вас месячные?

Ее бледные щеки вспыхнули, хотя кулачки все еще оставались сжатыми, как белые, бескровные шарики. Несмотря на все нараставшую боль, она почувствовала себя смущенной и этим удивила его и по-своему очаровала.

Ее знойная Бланш, пожалуй, не была бы в таком случае смущена.

– Да, – пробормотала она. – Верно. Я слышала, что алкоголь иногда помогает в таких случаях.

– Я тоже это слышал.

Для его любовниц эта тема не была запретной, их она ничуть не смущала. Напротив, они со сладострастием расписывали ему свои страдания в такие периоды – боль, охватывавшую их, ярость, наконец, наступление успокоения. Любовницы Чейза распространялись и о мерах, которые они принимают в подобных случаях, в частности о действии алкоголя, и предлагали полечить их лучшими винами Тесье, самыми старыми и прославленными, которые не только избавляли их от боли, но и доставляли наслаждение.

– Вы никогда не пробовали это средство прежде?

– Нет, у меня нерегулярные циклы.

Раз в шесть – восемь месяцев как знак моей принадлежности к женскому полу.

– К тому же я только недавно узнала о подобном действии алкоголя.

– В таком случае вы оказались в должное время в должном месте. Пойдемте со мной.

Чейз шагал широко, шаги его были свободными и грациозными. Он искренне хотел помочь ей. Но… пока они шли в «Синий ирис», боль несколько ослабела.

– О! – прошептала Кэсс, когда они оказались в магазине сувениров, а затем в дегустационном зале, три стены которого были из стекла и позволяли видеть розы и виноградники. Внутри всюду стояли ящики, полные безделушек, предназначенных для продажи. Столы со стеклянным верхом были украшены хрустальными вазами, в которых красовались ослепительные ирисы; сюда приглашали гостей посидеть за стаканом вина. Тут же возвышалась целая стена стеллажей с бутылками, полными лучших вин Тесье. Пол был синим, как ирисы, а рамка для стекла – кремового цвета, и вся комната несла заряд бодрости, радушия и веселья.

– Как здесь красиво!

– Благодаря Элинор.

Спасибо, что вы дали Элинор шанс и дали этот шанс нам всем…

– Как вы себя чувствуете?

– Сейчас неплохо.

– В таком случае надо использовать этот момент передышки. Какое вино вы предпочтете?

– О, все равно. Я пью очень редко.

– Вам двадцать один год?

В этом странном создании все было непохоже на то, о чем ему рассказывала Хоуп и чего ожидал Чейз.

Кассандра вызывающе вздернула подбородок:

– Да, это так.

– И должно быть, вам столько лет уже целую вечность?

– Нет, только с прошлого праздника забавной нечистой силы Хэллоуин.

– Хэллоуин? – Он внимательно посмотрел на нее: сливового цвета комбинезон, перехваченный в талии широким лиловым кушаком, черные сапоги на высоких каблуках, роскошные янтарные волосы – настоящая грива, и выражение незащищенности и уязвимости в ярко-синих глазах.

Что это? Подарок судьбы, насмешка? Искусительница или кающаяся грешница, птичка со звонким голосом или пестрый павлин?

Разве ты сам не видишь?

Все, с кем Кассандра была близка до сих пор, ставили сокрушительный диагноз сразу и не раздумывая. Да и как можно было отнестись к тощей как скелет девочке с асимметричным лицом, волосы которой всегда были бог знает в каком состоянии, – разве что как к ведьме. Все и считали ее ведьмой.

От Чейза не укрылась внезапная печаль Кэсс, и он вдруг ощутил почти непреодолимое желание обнять ее, прижать к себе, убить любого, кто причинил ей боль; но он не посмел. Однако, когда он заговорил, в голосе его прозвучала нежность.

– Знаете, – сказал он мягко, – вы, безусловно, подарок судьбы.

– О!

– А разве могло быть иначе? – Чейз указал на стену, уставленную стеллажами: – Так что вы предпочитаете?

– Что-нибудь самое дешевое. Я хочу сказать, недорогое. Конечно, я заплачу.

– Здесь цены одинаковые – всё за счет заведения. Выбирайте.

Она ничего не понимала в винах, но когда ее взгляд упал на светло-розовый напиток в столь красивой бутылке, что ее можно было принять за вазу для роз…

– Можно немного этого? – Она указала на бутылку.

– Ах этого! – В его глазах заплясали смешинки. – Это «Белый Зинфандель».

Продолжая говорить, Чейз прошелся по комнате и, вернувшись с охлажденной бутылкой, которую достал из-под стойки, откупорил ее и налил в стакан.

– А сами вы не выпьете? – спросила Кэсс, когда он подавал ей хрустальный стакан, в котором, переливаясь, сверкало вино.

– На мой взгляд, «Белый Зинфандель» слишком сладок.

– То есть напиток не для мужчины…

Он одарил ее медлительной и очень сексуальной улыбкой:

– Совершенно верно. Не для мужчины.

Кэсс хотелось ответить на его улыбку такой же дразнящей и понимающей, нежной и обольстительной улыбкой, но Бланш, как и все другие дружественные ей персонажи, отказывалась выйти из потайных закоулков ее души, потому что, прежде чем Кассандра решилась воспользоваться собственными чарами, боль в нижней части живота напомнила ей о ее женских слабостях с такой силой, что у нее перехватило дыхание.

– Пейте, – мягко настаивал Чейз.

Она подчинилась и принялась пить маленькими глотками. Вкус вина оказался столь же изысканным, как и цвет, однако оно было довольно крепким, особенно для непривычного человека, к тому же ослабевшего от боли.

– О!

– Так быстро оно не могло подействовать.

– Как видите, подействовало. Мне уже лучше.

Вцепившиеся в ее внутренности когти разжались, и сама Кэсс теперь плыла и покачивалась на розовых волнах, словно в благословенном теплом озере, а внутри у нее звучала нежная и радостная музыка, будто целый хор исполнял любовную серенаду.

Это твой шанс. Он дает тебе шанс.

Она плыла в этой волшебной стране из стекла, в саду из ирисов, цветущих в хрустальных вазах от Лалика, и Чейз плыл рядом с ней, элегантный, изящный, неторопливый – настоящий хозяин, снисходительный страж. Это было счастливое путешествие, окрашенное в нежно-розовый цвет вина, вызвавшего румянец на ее щеках и улыбку на губах.

Наконец она остановилась перед витриной с серьгами в форме виноградных гроздьев, искусно окрашенных во все цвета и оттенки – от пурпурного до кремового. То был целый виноградник стеклянных позвякивающих сережек, одни восхитительнее других.

– Как чудесно! – тихо произнесла Кассандра.

Взгляд ее задержался на изготовленных вручную стаканах, расположенных полкой ниже. Там были стаканы для вина, кубки, изящные кратеры – бокалы для шампанского. В их форме не было претенциозности, они были просты и изящны. И что самое невероятное – на их стеклянной поверхности как живые переплетались виноградные лозы и розовые кусты.

Когда Кэсс наклонилась, чтобы получше рассмотреть их, пышная завеса ее янтарных волос упала ей на глаза, не давая взгляду ласкать эти изящные вещицы. Она поставила стакан с вином на стойку, потом, подхватив непокорные пряди, отвела их назад; они упали ей на плечи. И тут нежные, но властные пальцы пленили ее буйные волосы и удержали эту янтарную гриву.

– Вам нравятся бокалы на ножках? – негромко спросил Чейз за ее спиной.

– Да, – едва слышно выдохнула Кэсс.

– Они выполнены художницей Джейн Периш.

Джейн Периш. Удивительная художница, если, конечно, не сравнивать ее талант с талантом того, кто создал это шелковистое облако расплавленного золота. Золотое облако, казалось, трепетало в его руках, и желание узнать всю правду о Кассандре Винтер стало еще сильнее.

– Я заказал Джейн расписать целую коллекцию бокалов для шампанского к нашему столетнему юбилею в сентябре. Каждый гость сможет захватить один такой бокал на память, включая и вас, Кассандра, если вы еще будете здесь.

Голос у него был чуть хрипловатый, но теплый и приветливый. Может быть, он и вправду хотел, чтобы она осталась? Теперь. Потом. Навсегда…

– Я не уеду.

– Вот как?

Теперь в его голосе ей слышалась насмешка, возможно, досада, и она тотчас же очнулась от своего сна наяву. Мир вокруг нее, только что окрашенный в розовые тона, стал вдруг серым, как его глаза.

Кассандра выпрямилась и стремительно обернулась; ее волосы, не удерживаемые более его рукой, метнулись вслед.

– Неужели вы и вправду думаете, что у меня могли быть какие-нибудь тайные мотивы? Вы не верите в мою искреннюю дружбу с Хоуп?

Я не хочу верить ни в какие тайные мотивы, но должен быть уверен в тебе.

– У меня есть основания беспокоиться.

Почему? О, почему?

Ей хотелось закричать. На самом деле она знала почему. Чейз Тесье сумел заглянуть ей в душу и догадался о ее лжи.

– Хоуп очень туманно говорила о вас. Она пыталась защитить…

– Защитить от меня?

– Да.

– Намекаете на то, что вы мне так ничего и не скажете?

Хор в душе Кассандры снова запел:

«Это твой шанс, твой единственный шанс».

Но теперь звучание его не было веселым, скорее, задумчивым и печальным.

Это твой шанс, твой единственный шанс, единственный шанс! Расскажи ему всю правду о себе!

– Мы встретились на рассвете в саду скульптур. Хоуп никогда не бывала там прежде, но я туда часто приходила. Просто посмотреть, как первые лучи солнца ласкают статуи и те постепенно словно возвращаются к жизни. Я чувствовала себя несчастной, и Хоуп предложила мне помощь.

– Итак, Хоуп стала вашим другом.

– Да, она предложила мне свою дружбу.

– Вы были несчастны, – задумчиво повторил Чейз. – Почему? Может быть, это из-за ваших родителей?

Нет, конечно, нет.

У нее не было оснований оплакивать своих вымышленных родителей и их фиктивную смерть. Ложь ее появилась на свет раньше, чем она познакомилась с Хоуп и узнала о гран-пере, о его смерти, когда Хоуп было всего четыре года, и о смерти Френсис, когда Хоуп исполнилось семнадцать. А что было бы, если бы она рассказала Чейзу об удивительном, немыслимом, невероятном совпадении? Об этой придуманной ею и потому несуществующей связи? Она нуждалась в своей лжи и в этой связи. Ей было необходимо стать другой личностью, надо было начать все сначала, придумать себе другую биографию.

Но признаться Чейзу во лжи было немыслимо. Встретив жесткий серебристый взгляд, Кассандра сказала:

– Я чувствовала себя очень несчастной, вот и все. Я не думала о своих родителях. Я не сокрушалась о том, что мне еще не удалось подцепить богатого наследника, и я вовсе не золотоискательница. Тогда я просто пошутила. Если бы вы знали меня получше, то мысль о том, что я могла искать какого-нибудь богатого мужчину, чтобы он содержал меня, показалась бы вам нелепой…

– Потому что я…

– Потому что я никогда не выйду замуж.

– Ну а это почему?

Потому что никто не пожелает взять меня в жены.

– Из-за однообразия супружеской жизни, из-за монотонности…

Чейз долго и внимательно смотрел на нее – гордую, яростную, хрупкую женщину со столь широким сексуальным опытом, что она уже знала: один мужчина никогда не удовлетворит ее. Нет-нет, она не была скромной серой птичкой, и, уж конечно, ему просто показалось, что это ослепительное, сверкающее существо затрепетало от одного его прикосновения.

– А как насчет детей?

Детей? Какой ребенок захочет иметь такую мать, как я?

– Тут мои взгляды старомодны. Я считаю, что иметь детей вне брака не стоит.

– И вы не желаете иметь детей? Никогда?

– Никаких детей, – подтвердила Кассандра. – Никогда.

На мгновение она отвела взгляд, потом снова посмотрела на него. Посмотрела так, будто готовилась ответить на любой вопрос, какой бы он ей ни задал, как если бы он был ее старшим братом.

Но Чейз Тесье не был ее старшим братом. К тому же он не собирался задавать вопросы. Когда он заговорил, в голосе его не было и намека на насмешку.

– Я рад, что у Хоуп появилась подруга.

Синие глаза Кассандры выразили крайнюю степень изумления.

– Радоваться тут нечему, Чейз. На самом деле повезло мне. Хоуп не нуждается в подруге, она сильная.

– Слишком сильная – так мне иногда кажется.

– Думаю, вы правы…

– Или я слишком назойливо пытаюсь опекать ее.

– Ну, такое вряд ли возможно.

– Еще как возможно – вы, должно быть, это заметили, не могли не заметить. Прошу прощения за то, что задал вам столько ненужных вопросов.

– Ну что вы! Все в порядке!

– Это не так, и я еще раз приношу свои извинения.

Пристально наблюдая за ней, Чейз заметил слабый трепет, будто в ней шевельнулась надежда. Надежда на что?

– Значит, все в порядке?

– В порядке, – едва слышно прошептала она, – все в порядке.

Все в порядке.

Он вел себя благородно. Он был к ней справедлив. Он дал ей шанс, дал надежду. Но что случится, если она не оправдает доверия, подведет его?

Глава 5

Имение Тесье Июль, восемь лет назад

– Кого-нибудь интересует поездка по нашим владениям?

– Даже очень, – с энтузиазмом откликнулась Хоуп.

«Даже очень», – молча поддержала ее Кассандра, и внутри у нее все запело от радости. Чейз Тесье, винодел и управляющий плантаций Тесье, как и предсказывала Элинор, постоянно был очень занят – в течение уже восемнадцати дней Кассандра не видела его даже издали.

Теперь она и Хоуп сидели на веранде «Синего ириса» и не спеша пили лимонад в сгущавшихся летних сумерках.

– А что решили вы, Кассандра? – Чейз стоял чуть позади и улыбался.

Да, да. Конечно, да.

Прежде чем повернуться к нему, она тщательно обдумала, как сделать, чтобы ответ ее не прозвучал слишком восторженно.

– И куда мы поедем?

Последние лучи солнечного света, казалось, медлили и запутывались в его черных волосах, глаза же сверкали своим внутренним, присущим им серебристым огнем.

– Мне надо осмотреть виноградники на Русской реке, «стада» на юге наших владений. Потом, думаю, мы могли бы заночевать в Бодега-Бей.

– Итак, мы хотим поехать, – подытожила Хоуп. – Когда?

– Отправимся завтра утром, вернемся в субботу вечером.

– О! – Энтузиазм Хоуп пошел на убыль. – Для Кэсс это будет сложно.

– Пожалуй. Я хотела бы вернуться к четырем часам.

– У вас важное свидание?

Вопрос прозвучал как бы невзначай, между прочим.

– У нее неотложная работа, – неохотно пояснила Хоуп. – Хотя и предполагалось, что этим летом Кэсс сможет отдохнуть и расслабиться, она вбила себе в голову, что должна платить за стол и кров.

Сталь его глаз сверкнула угрожающе.

– Забудьте об этой нелепой фантазии, Кассандра, как и о том, чтобы платить за свое пребывание в отеле в Бодега-Бей. Это мой подарок. Мне нравится ваше общество. Если дело действительно обстоит так серьезно, я готов вернуться в субботу к четырем. Не забудьте: мы отбываем ровно в десять утра.

Чейз ушел навстречу закату.

Летнее небо с приближением ночи все больше напоминало лиловатый атлас… Потом превратилось в черный бархат, осыпанный звездами… Потом, по мере того как начало рассветать, зарозовело на востоке, а у самого края появились кружевные, светло-сиреневые, похожие на пену облака.

К десяти утра небеса уже сияли ярким кобальтом.

Кассандра выбрала для себя место на заднем сиденье.

– Не забудьте застегнуть ремень безопасности, – послышался тихий голос Чейза.

В его темно-серых глазах она прочла не мрачную суровость, но беспокойство.

– Пожалуйста!

– Ладно-ладно, застегну.

– Благодарю вас.

По мере приближения к Русской реке пейзаж изменился. Появились роскошные вечнозеленые леса, густые и влажные, с островками сосен и виноградниками между ними.

– Я скоро вернусь, – пообещал Чейз, останавливая машину в тени. – Мне только нужно осмотреть виноградники здесь и на холме.

– Подождите!

Чейз обернулся. Лицо его было напряженным и серьезным, но нетерпения не выражало.

– В чем дело, Кассандра?

Внимание Чейза было столь полным, что она смутилась.

– Я не понимаю, почему мы с Хоуп не можем сопровождать вас и вместе с вами осматривать виноградники. Ведь, если я правильно поняла, это и есть цель поездки?

Не ответив ни слова, Чейз вышел из машины.

– Хоуп, он настоящий шовинист…

– Прошу прощения.

Речь Кассандры была прервана на полуслове. Дверца машины с ее стороны неожиданно распахнулась.

– Прошу вас, дамы, – пригласил Чейз.

Хоуп захихикала, и Кассандра, не удержавшись, тоже фыркнула, но тут же постаралась вернуть себе царственный вид.

– Благодарю вас.

– Вы всегда желанная гостья, – улыбнулся Чейз.

В этот славный летний день на Кассандре были ее любимые и неизменные сапоги, синие джинсы, ярко-розовая блузка, свободная и легкая, надетая поверх изумрудного цвета футболки. Однако по пути к виноградникам девушка-ковбой превратилась в принцессу Уэльскую.

– Мне кажется, Хоуп, – заговорила она, – это один из лучших примеров вертикальных шпалер. Ты согласна?

Хоуп с большим трудом удержалась от хохота, который испортил бы Кэсс всю игру, и постаралась как умела изобразить настоящую фрейлину. С задумчивым видом она принялась изучать виноградные лозы, подрезанные на редкость профессионально.

– Да, так и есть.

– Это как раз такого рода шпалера, какую обожает капризный и привередливый виноград сорта «пино». Я полагаю, «пино нуар»?

– И почему вы это полагаете? – вступил в игру Чейз.

Кассандра бросила на него взгляд удивленной его грубостью царственной особы:

– Темно-пурпурные гроздья. Здесь, на берегу реки, бывают холодные туманы, климат близок к приморскому. Что же еще это может быть, если не «пино нуар»?

– Действительно! Что же еще?

Ее синие глаза были прищурены – теперь она разглядывала шпалеру, расположенную на полпути к холму.

– Постойте! Я вижу там «пино менье», верно? Сами гроздья отсюда неразличимы, но хорошо заметен белый налет, будто они обсыпаны мукой. Это настоящая неожиданность.

– Я восхищен вашими познаниями, Кассандра.

– Но я хотела бы знать, есть ли здесь «пино гри»?

– Возможно. Почему вы спрашиваете?

– Как вы, несомненно, знаете, несколько известных производителей шампанских вин добавляют в свои чаны немного «пино гри».

– Вам, случайно, не известно, какой процент в этой смеси сортов составляет «пино гри»?

– Нет.

«Но мне не составило бы большого труда узнать это. Я могла бы шпионить и узнавать ваши винодельческие секреты. Я могла бы стать Мата Хари в области виноградарства и виноделия, если бы только вы, Чейз, всегда смотрели на меня так, как смотрите сейчас, – с таким интересом, так одобрительно, так…»

– А вам?

– Я всегда руководствуюсь вкусом, своим вкусом, Кассандра.

Конечно. Она могла бы догадаться об этом раньше. Эти губы, столь чувственные, что при взгляде на них дух захватывало, уж конечно, умели не только целовать, но и оценить вкус и букет вина.

Он говорил с ней нежно и медленно, а она смотрела, как шевелятся его губы…

– Это, как принято говорить, только вершина айсберга, – вмешалась «фрейлина» Хоуп. – Чейз, ты должен оценить проявленное Кассандрой знание предмета.

– Наше знание, – добавила Кассандра. – Ты ведь тоже была здесь каждый раз, когда сюда приезжала экскурсия, и, при твоей феноменальной памяти, конечно, ничего не забыла…

– Каждый раз? – удивился Чейз.

– Ну да, каждый раз, – подтвердила Хоуп. – Пока ты оборонял от врагов форт Тесье, мы с Кэсс соревновались, стараясь узнать и запомнить как можно больше.

– Но зачем? Разве вы, Кассандра собираетесь стать виноделом?

В ответ она только улыбнулась прелестной загадочной улыбкой, достойной Бланш дю Буа. Появление этой героини было неожиданно и удивительно. Чейз уже заметил, что знойная южная красавица появлялась только тогда, когда Кассандра страдала. Теперь в ней угадывались томление, тоска, и это производило более сильное впечатление, чем прежнее высокомерие.

– Вы видите в этом опасность, мистер Тесье?

– Вовсе нет, мисс Винтер. По правде говоря, если вам и в самом деле интересно, не стесняйтесь иной раз забежать ко мне в контору. Приходите в любое время. Я буду счастлив рассказать вам о виноделии все, что знаю сам. К тому же вы можете пользоваться моей библиотекой и видеотекой.

– Вы так любезны, сэр.

– Не стоит благодарности, – вежливо ответил Чейз.

Его голос прозвучал непринужденно, но он не ощущал спокойствия – для Хоуп общество подруги полезно, даже если ей приходится играть только роль фрейлины при принцессе или доверенного лица при обольстительнице из Нового Орлеана, но эти претенциозные манеры Кассандры… Он с любопытством переводил взгляд с искусительницы Бланш на ни о чем не подозревающую Хоуп.

– И каков же результат ваших поездок по винодельческому краю? На какое место, вы думаете, могут претендовать виноградники Тесье?

– Виноградникам Тесье нет равных: они лучшие, – не задумываясь ответила Кассандра.

Она чувствовала мучительную боль и пустоту внутри, стоило только Чейзу посмотреть не на нее, а куда-нибудь в сторону.

Теперь она снова стала прежней Кэсс, и речь ее звучала просто – без жеманства, без претензий на принадлежность к высшему свету. Ее серьезные глаза были синими, как летнее небо, и настолько правдивыми и ясными, что, хотя Чейз знал, что сейчас она не лжет, при виде этих слишком честных глаз у него невольно возникало подозрение: уж не играет ли она на этот раз другую роль – простой наивной девушки?

– Может быть, вы хотели добавить что-то еще, Кассандра?

– Право же, ничего.

Чейз улыбнулся.

– Ладно. Я хотела спросить, почему не водят экскурсантов по виноградникам Тесье?

– А вы полагаете, что кто-нибудь, кроме будущих виноградарей и виноделов, может ими заинтересоваться?

– Да, – убежденно ответила Кэсс.

– Даже несомненно, – присовокупила Хоуп.

– Похоже, что мы пришли к согласию по данному вопросу, – заключил Чейз. – Я поинтересуюсь, согласятся ли Марк или Алек водить экскурсии.

– Но… – пробормотала Кэсс.

– Но?

– Дело в том, что без них не обойтись в дегустационном зале. Кроме того, надо бы найти гидов с живой речью, с изюминкой. Люди из Дэвиса и Станфорда, специалисты и знатоки дела, появляются в «Синем ирисе» каждый день в поисках работы; это они убеждают Элинор в необходимости экскурсий по виноградникам. Откровенно говоря, Элинор было бы легче организовать эти экскурсии, чем ежедневно объяснять людям, почему этого сделать нельзя. Она бы сэкономила на этом уйму времени.

– Так Элинор сия мысль тоже пришлась по душе?

– Вне всякого сомнения.

– Ладно, – улыбнулся Чейз, – сказано – сделано. А теперь, дамы, давайте-ка проверим, чему вы еще научились. Пробуйте разные сорта винограда и сообщайте мне, что вы думаете о его вкусе.

Сначала девушки отвечали на вопросы Чейза неуверенно, но потом, воодушевленные этим волшебником с серебристыми глазами, верившим, что в каждой грозди скрыт вкус всего, с чем она соприкасалась, пока росла, с момента ее зарождения и до сбора урожая, осмелели и принялись наперебой высказывать свои впечатления.

– Я чувствую вкус реки, – заявила Кассандра.

– Отлично, – мягко поощрил ее Чейз, – очень хорошо. Что еще?

– Вкус сосен, – сказала Хоуп.

– Да. Совершенно верно. Ведь здесь есть сосны. А теперь попробуйте найти в винограде вкус ветра.

К вечеру они добрались до Бодега-Бей и уединились каждый в своей комнате с окнами, выходящими на океан, договорившись встретиться за обедом.

Чейз сидел за столиком у окна, когда к нему присоединилась Кэсс.

– Вы довольны своей комнатой? – вежливо спросил он.

– Она великолепна; но птиц меньше, чем я ожидала.

– Ходят слухи, что Хичкок завез сюда птиц. А где Хоуп?

– В своей комнате, скоро спустится. Как раз когда наступит время зеленого всплеска.

– Вспышки.

– Ну, не важно, как вы это называете. Думаю, это плод вашей фантазии – как ни назови.

– А вы это видели?

– Ярко-зеленую вспышку света, когда солнце опускается в море? Нет. Да и Хоуп тоже не видела. В колледже мы пытались углядеть ее, даже бросали на это время заниматься и на закате смотрели на заходящее солнце…

Он слушал Кэсс, прищурив серые глаза:

– С Хоуп все в порядке?

– О, конечно, но ей надо побыть немного одной. Кстати, она просила заказать для нее диетическую пепси.

– Вот как…

– С ней все в порядке, Чейз. То, что она пытается решить свои проблемы сама, – признак сильного характера и воли.

– Верно, – спокойно согласился Чейз. – Итак, пепси для Хоуп, а что для вас? Стакан «Белого Зинфанделя»?

– Да, пожалуйста, если только вам не претит мысль видеть что-нибудь столь отвратительно розовое на столе.

– Хотите сказать, что я воспринимаю это как угрозу своему мужскому достоинству? Думаю, я в состоянии потерпеть. Однако на этот раз я посоветовал бы вам попробовать нечто другое – «Блан де нуар». В нем есть и сладость, и розовый цвет, и еще оно пузырится, как шампанское.

– Разумеется, выиграло все мыслимые и немыслимые призы…

Чейз улыбнулся:

– Верно.

– Мне захотелось его попробовать.

Когда принесли напитки, Чейз поднял ее стакан с розовым пенящимся шампанским, чтобы сравнить с цветом своего вина – светлого, как кристалл льда, «Шардоннэ».

– За Хоуп, – прошептала Кэсс, когда их стаканы соприкоснулись.

– За Хоуп, – отозвался он торжественно. – Замечательно, что вы заставили ее выбраться сюда. Я опасался, что она все лето проведет в своей комнате, поглощая без передышки любовные романы.

– Хоуп не читает любовных романов.

– Не читает? А раньше читала. Раньше она их постоянно глотала.

– Знаю. Она теперь вообще не читает художественной литературы.

– Но ведь что-то же она читает?

– Только то, что имеет отношение к юриспруденции. Она не говорила вам, что собирается поступать на юридический?

– Да, но не сказала почему.

– Этого и я не знаю. Должно быть, ее привлекают правда, справедливость, американский образ жизни.

– Что ж, возможно. Но во всяком случае, благодаря вам Хоуп проведет лето вне дебрей юриспруденции.

Его серые глаза ласкали ее, оценивали, одобряли, обволакивали, и то ли от выпитого вина, то ли от его взгляда ей показалось, что она снова плывет в том розовом тумане. Ее охватило чувство бесшабашной радости, и оно не имело ничего общего с пузырьками, пенившимися в ее бокале… О, она не заслуживает такой чести, она ничего не сделала, чтобы ее заслужить…

– Меня благодарить не стоит, Чейз. Хоуп сама вершит свою судьбу. Или, во всяком случае, пытается это сделать. Думаю, для нее это хорошо и к тому же доставляет ей радость.

– Я все знаю, но без вас это вряд ли бы произошло. Кстати, Элинор говорит, что вы встречались с Джейн Периш…

– Да. – Кассандра готова была плавать всю жизнь в своем розовом облаке.

– И она вам понравилась?

– Очень. Она талантливая и такая собранная.

– Собранная?

– А еще ясная, светлая и бесстрашная.

Джейн было сорок три года, и она никогда не была замужем, хотя Элинор говорила, что ей делали предложения, и искателями ее руки были прекрасные, добрые, благородные мужчины. По словам Элинор, мужчины Джейн оставались в ее жизни, становясь любовниками, а потом переходя в разряд друзей, и их дети обожали «тетю» Джейн, а их жены доверяли ей и не опасались, что она попытается снова заманить их в свою постель.

– Что же вы все-таки имели в виду, говоря о Джейн? – мягко спросил Чейз.

– Я хотела сказать, что Джейн не думает о своей внешности и не смущается, если немного краски, а возможно, и целый горшок ее останется у нее на лице и руках или в волосах. Никто и ничто на свете не способно испугать Джейн Периш. Как жаль, что ее не было с нами в тот день, когда мы встретили ведьму.

– Ведьму?

Синие глаза Кассандры округлились.

– Ах, я сказала «ведьму»? Простите, я выразилась неточно. Пожалуй, этим сравнением с ведьмой я оскорбила всех ведьм на свете.

– Вот как, – улыбнулся Чейз. – И кто бы это мог быть?

– Это гордость Напа – «девушка с обложки журнала». Своим видом она как бы объявляет всем: мое лицо достойно того, чтобы появиться на обложке журнала «Вог». Миссис Рейли – так ведь ее зовут?

Описание Кассандры было как нельзя более точным. Трудно было отрицать, что Сибил обладает вкусом, чувством стиля и особым очарованием, сравнимым разве что с загадочной прелестью кинозвезд. Но все, что сказала о ней Кассандра, было справедливо.

– Она не принадлежит к числу моих близких друзей.

– Но Элинор мне сказала, что она состоит в комитете по празднованию юбилея вашей винодельческой компании и что она будет руководить торжествами по случаю столетия дома Тесье. Миссис Рейли берет на себя организацию и проведение торжеств. Она называет это «Мой праздник».

– Все верно.

– Разумеется, я и виду не подала, но, поверьте, это звучит безвкусно и нелепо – «Мой праздник».

– Конечно, нелепо, – согласился Чейз. – Все дело в том, что Сибил получила почетные звания «лучшей хозяйки салона» в Сан-Франциско и «преуспевающей деловой женщины» в Бодега-Бей – оба в этом году. А это, как вы понимаете, означает, что ни ее имя, ни облик не отпугивают клиентов.

– Вас это тоже не отпугнуло.

– Откровенно говоря, решение принял Виктор. Он позвонил и распорядился.

«Виктор, – размышляла Кассандра, – не «отец», не «папа», не «папочка», а Виктор».

– Он и Сибил давным-давно знакомы.

– О, все это так, болтовня. Между прочим, в перерыве между гнусными замечаниями в адрес Хоуп и мой эта устроительница торжеств спросила, когда приедет на праздник Виктор. Ей это нужно знать точно. Она хочет знать, за сколько дней, недель или месяцев до начала торжеств он приедет. Что ей сказать, если нам так «повезет», и мы снова ее встретим?

Лицо Чейза слегка омрачилось.

– Не говорите ничего. Расскажите-ка лучше, какие гнусные замечания она отпустила по вашему адресу и по адресу Хоуп. Что Сибил вам сказала?

– Ну… – Кассандра пожала плечами, как будто то, что Сибил ее не одобрила, было совершенно нормальным и естественным. – Хоуп она сказала пакость в завуалированной форме, посочувствовала, проявила беспокойство о ее фигуре. Разумеется, слов «лишний вес» произнесено не было, – речь шла только о том, что Хоуп пришлось пережить за минувший год, и о том, как была бы «огорчена твоя мамочка», если бы знала это.

– Не исключено, что Сибил вовсе не будет руководить нашими торжествами. – Чейз говорил спокойно, но спокойствие это показалось Кассандре угрожающим. – По правде говоря, чем больше я думаю об этом, тем меньше мне хочется отдавать бразды правления в ее руки.

– Нет, Чейз. Для Хоуп было бы не лучшим выходом, если бы вы так поступили. К тому же это еще не конец света, когда на вашем пути встречаются стервы, с улыбкой говорящие вам гадости. Иногда в жизни приходится иметь с этим дело. И… она была подругой вашей матери, эта Сибил? Если приглядеться к ней и послушать, что и как она говорит, в это трудно поверить. Правда ли, что ваша мать была бы очень огорчена тем, как выглядит Хоуп?

– Огорчена? Френсис ничуть не была бы огорчена тем, что Хоуп немного располнела.

«Френсис, – снова отметила про себя Кассандра. – Не «мать», не «мама», не «мамочка»…»

– Я поняла. Значит, Френсис не была бы ничуть огорчена. О, вот и Хоуп!

– Привет! Я прервала какой-то важный разговор?

– Вовсе нет, – с улыбкой успокоил ее Чейз. – Просто мы с Кэсс обсуждали этот удивительный ускользающий зеленый свет и надеялись, что ты придешь вовремя и все это увидишь.

– Что, к счастью, наконец произошло, – пробормотала Кэсс.

Итак, Чейз Тесье, вы тоже большой мастер лгать. И как гладко и хорошо это у вас получается. Прямо профессионально.

– Да, как раз вовремя.

Теперь это уже было правдой, потому что в считанные секунды солнце должно было исчезнуть за горизонтом, и волшебному дню предстояло закончиться, – сказочному дню с его жарой, ярким светом и ощущением радости. Вот-вот он канет в ледяное море…

Кассандра с ужасом ожидала этого момента, наблюдая смерть чудесного дня. Потеря ее была невосполнимой и окончательной – крошечный край ослепительного диска стремительно исчезал, низвергался в неизбежность.

И именно в этот момент случилось то, чего они все ждали, – восхитительный всплеск… В уже сумеречное небо взметнулись зеленые брызги и заплясали, посылая изумрудный отсвет, таивший обещание счастья всему миру.

Свет вернется. Солнце взойдет снова, и наступит жаркий день, а с ним придут радость и волшебство.

Через двадцать четыре часа Чейз и Кассандра обнаружили, что им необходимо вернуться в Напа к четырем часам дня. Кассандра спешила на работу – ее смена «У Куртленда» начиналась в пять, а Чейзу предстояло разобраться с кое-какими неоконченными делами, накопившимися за время его отсутствия, и быть «У Куртленда» к восьми.

Кэсс заметила его, как только он вошел в самый шикарный ресторан в долине Напа, – они чуть не столкнулись, так как в этот момент пожилая дама с тростью как раз собралась уходить, и Кэсс поспешила придержать дверь, а Чейз опередил ее. Он помог выйти старой женщине, которая не спеша проследовала из холла на улицу, и это дало возможность Кассандре приготовиться к встрече и успокоиться.

Чейз Тесье, как и всегда, был во всеоружии своей ослепительной внешности и блистал присущими ему элегантностью, изяществом, грацией. На нем был безупречно сшитый темно-серый костюм и синевато-серый галстук.

Когда дверь за уходящей матроной закрылась, Кэсс заметила, что Чейз был не один – его сопровождала красивая, царственного вида женщина, модно одетая и уверенная в себе. Должно быть, Чейз Тесье встречался с ней. Ее рука с безупречно наманикюренными ноготками спокойно лежала на рукаве его костюма – лежала, но не держалась за него, потому что незнакомка была слишком уверена в себе, чтобы цепляться за мужчину.

И тут наконец Чейз заметил Кассандру. В его взгляде отразилось удивление и чувство, которое она не могла разгадать, – словно нечто темное мелькнуло в глубине его серых, серебристых глаз и тотчас же исчезло.

– Привет, Кассандра.

– Добрый вечер, Чейз. Я не заметила вашего имени в регистрационном журнале…

– Да вот оно.

Имя было записано синими чернилами, и почему-то от его начертания на бумаге Кассандра испытала странное стеснение в груди, похожее на боль.

– Вижу, здесь отмечено звездочкой. Значит, вы заказали столик по телефону вчера вечером.

И это произошло после нашего ужина на закате в Бодега-Бей. После того, как мы наблюдали этот волшебный изумрудный всплеск, этот сноп зеленых искр, взметнувшихся из моря.

– Вы заказали столик в алькове с гардениями…

– Если он свободен, – добавил Чейз мягко.

Кэсс подняла глаза от регистрационного журнала и улыбнулась ослепительной улыбкой:

– Разумеется, свободен. Разве могло быть иначе, если его заказал сам Чейз Тесье?

– О, прекрасно, – с воодушевлением вступила в разговор спутница Чейза, – это наше любимое место. Кстати, мое имя – Пейдж.

– Прошу прощения, – извинился Чейз. – Пейдж, это Кассандра Винтер. Кассандра, позвольте представить вам Пейдж Родерик.

– Вы подруга Хоуп, – уточнила Пейдж.

– Да, – мягко подтвердила Кассандра. – Она самая.

В то время как Чейз и Пейдж уединились в алькове, напоенном ароматом гардений, Кассандра получила самую полную и точную информацию от служащих отеля, восторженно отозвавшихся об этой «царственной» паре. Пейдж выглядела просто потрясающе. Она была одета с безупречным вкусом и элегантностью. Судя по слухам, тотчас же доведенным до сведения Кассандры, она с блеском окончила Вассар,[3] а потом получила степень бакалавра и магистра гуманитарных наук в Гарварде. С не меньшим блеском она выполняла обязанности главного арбитра по финансовым вопросам в семейном винодельческом бизнесе, занимая в нем официальный пост уже три года, а с марта Чейз и Пейдж везде появлялись вместе, о чем Хоуп почему-то никогда не упоминала. Впрочем, с какой стати она стала бы докладывать об этом Кассандре? Сам Чейз едва ли хотел афишировать свою личную жизнь, даже союз с такой ослепительной женщиной, как Пейдж Родерик. Конечно, в скором времени она должна была узнать об этом. В этой гавани виноделов и виноделия всем было ясно, что Пейдж и Чейз – хорошая пара.

Когда Пейдж ненадолго удалилась из алькова, в Кэсс взыграл инстинкт, который она не смогла побороть.

Приближаясь к священному месту, Кэсс сознавала, что еще не поздно отступить, что она могла бы преодолеть это разрушительное безумие, но все же двигалась вперед, наблюдая за Чейзом, который сидел, уставившись в свой бокал с шампанским. Его серые глаза были серьезны. Было очевидно, что он готов принять какое-то важное решение, – возможно, собирается сделать предложение этой ослепительной женщине здесь, под сенью гардений.

– Привет!

Чейз поднял глаза и встал.

– Кассандра…

– Могу я присесть?

И посидеть с вами в этом любовном гнездышке, просто чтобы напомнить о себе, о том, кто я и что я существую, а также о том, что я никогда не займу места, которое хотела бы занять.

– Конечно. – Он указал на мягкий стул, на котором всего минуту назад сидела Пейдж.

Она с трепетом погружалась в эту ласкающую тело мягкость и роскошь, и он заметил, как тело ее дрожит под несколькими слоями шифона.

– Вам холодно? Набросьте на плечи мой пиджак.

– Нет, благодарю, но здесь и правда немного прохладно. Я думаю, таков был замысел дизайнера, чтобы людям хотелось прижиматься друг к другу, как птенчикам в гнездышке.

«Черт бы тебя побрал», – сердито подумал Чейз, сознавая, как трудно ему устоять перед ее очарованием. Ему хотелось, чтобы она оставалась рядом, чтобы сидела здесь и ее асимметричное лицо озарялось светом свечи, а синие глаза непрерывно излучали свой особый трепетный блеск, свое ни с чем не сравнимое сияние.

Он приветливо улыбнулся, желание успокоить ее, равно как и любопытство, заставило его спросить:

– Разве не ваша задача впускать сюда гостей?

– Главное, чтобы патрон был доволен, и потому я здесь: я должна знать, что вам у нас хорошо. – Она склонила голову, будто ожидая его ответа, и трепетный свет заплясал на янтарных волосах. – Вы довольны? У вас все в порядке?

– Да, особенно теперь.

Танцы прекратились, ослепительное синее сияние постепенно начало тускнеть, потом разгорелось снова. Это она заставила его светиться ярче.

– Значит, вам нравится иногда чувствовать себя Бланш дю Буа?

Просто иногда быть самой собой настолько тяжело и мучительно, что приходится быть кем-то другим, кем угодно, вот и все.

– Кассандра!

Она пожала плечами, и его растрогало это движение хрупких плеч, казалось, пытавшихся сбросить неимоверную тяжесть. В процессе этой борьбы, утомительной для нее, асимметрия ее лица стала заметнее – одна щека чуть опустилась, поникла, и от этого лицо стало трагически печальным. У Чейза непроизвольно возникло желание поцеловать этот прелестный рот, один угол которого опустился сильнее, а еще ему захотелось изгнать выражение печали с ее лица, взять на себя каждую крупицу ее страданий и тягот.

– Расскажите мне, в чем дело, – тихо попросил он.

– Рассказать. О чем? Ничего особенного не происходит. Просто очень часто, когда я работаю здесь, дорогу перекрывают, потому что идут съемки, и тогда мне приходится иметь дело с людьми из Голливуда.

– Вот как? Не знаю, обрадую ли я вас, но в начале следующей недели здесь начнутся натурные съемки «Дуэта» и снимать будут в виноградниках.

– В ваших виноградниках, Чейз?

– Они не принадлежат мне.

– Но вы управляете здесь всем. И главное, вы все здесь любите.

– Мы вместе с Виктором…

– Он очень немногословный партнер.

Немногословный партнер. Немногословный отец. Немногословный виноторговец.

– Мне кажется, Виктор Тесье меньше всего на свете думает о своих виноградниках и о виноделии.

– Это вовсе не так. – Чейз понимал источник ее неприязни к Виктору, ее презрения к нему. Он не мог не оценить ее яростной преданности Хоуп и ее интересам… Но у него были собственные обязательства, и он относился к ним серьезно. – Мы с Виктором постоянно обсуждаем наши общие проблемы и часто вместе принимаем решения.

– Так вы разговариваете? А я-то думала, что с Виктором можно общаться только с помощью электронной почты. – Синие глаза Кассандры прищурились. – Кажется, эти «голливудские гости» – его друзья?

Чейз улыбнулся:

– Время от времени Виктор сочиняет музыку для фильмов, и ему за это обычно присуждают премии. Сейчас он пишет музыку для «Дуэта».

– Тогда почему он не сидит здесь?

– Виктор писал здесь музыку прошлым летом.

«Прошлым летом, – размышляла Кассандра. – Прошлым летом, когда погибла Френсис и столь многое потеряло смысл для Хоуп, когда Хоуп утратила надежду. Но прошлым летом Хоуп жила здесь, и, возможно, у нее было достаточно времени, чтобы ощутить райскую прелесть этого места».

– Когда-нибудь имение Тесье станет вашим.

– Я на это не рассчитываю, Кассандра. Право, не рассчитываю.

Кассандра почувствовала, что ступает на скользкий путь, но ее фантазия подстегивала ее, как и ее боль, как и ее ревность, и рисовала сладостные картины: лето за летом здесь, в этом раю, вместе с Хоуп и Чейзом, пробуя на вкус ветер и наблюдая, как изумрудные брызги взлетают высоко в небо…

– Вы что-то хотели спросить?

Ваша невеста тоже на это не рассчитывает?

Знойной Бланш хотелось замурлыкать, вызвать его ярость, чтобы покончить наконец с этими безумными фантазиями раз и навсегда, но Кассандра не смогла заставить себя произнести эти оскорбительные и насмешливые слова; да ей и не надо было их произносить.

– В какую игру вы играете теперь, Кассандра? Чего добиваетесь?

Единственная известная мне игра – это попытаться защитить себя, уберечь от боли и разочарования.

– Пейдж очень хороша, – заметила она, чувствуя, как трудно ей это произнести и какой мучительной болью отдаются слова в ее сердце. – Очень мила и приветлива.

– Да-да, мила и приветлива.

Кэсс кивнула и улыбнулась самой отважной улыбкой, на какую только была способна. Эта улыбка была адресована ему, Пейдж и его счастью с ней.

– Иногда вы тоже бываете очень милы и приветливы, – заметил Чейз мягко и вдруг добавил, понизив голос: – Но иногда, Кассандра, вы просто невыносимы.

Глава 6

Уэствудская мемориальная больница Пятница, второе ноября

Чейз сидел на краешке стула, опустив глаза и созерцая пол. В его усталом мозгу, так долго лишенном сна, теснились образы и воспоминания, сменяя друг друга как в калейдоскопе.

Голос сиделки вырвал его из сомнамбулического состояния, и он поднял голову. Учтивость, ставшая уже второй натурой, заставила его подняться на ноги.

– Прошу прощения, Дороти.

Медицинская сестра отделения интенсивной терапии так и не поняла, что заставило этого вконец измотанного человека стремительно вскочить.

– Я сказала, – повторила Дороти, – что Кассандра спокойнее, когда вы рядом: она чувствует себя лучше.

Смущенный и обескураженный, Чейз нахмурился. Сердце Кассандры не могло забиться быстрее от радости узнавания, даже дыхание ее не могло участиться. Все нормальные реакции исключались, потому что каждый ее вдох и выдох контролировал аппарат. В этих условиях такие определения, как «лучше» или «хуже», теряли всякий смысл. Однако Чейз все-таки вежливо спросил:

– Как вы можете это знать?

– Говорю вам, в вашем присутствии она чувствует себя лучше, поверьте. Даже цвет лица у нее становится другим.

Цвет лица?

Кэсси была белой как простыня, кожа ее отливала голубизной и походила на тоненький слой первого льда на глади холодного зимнего озера. И сама она была холодна, как ледяная вода под этой тонкой ледяной коркой.

От этой мысли ему захотелось кричать, потому что она пронзала его душу непереносимой болью. Но Чейз продолжал смотреть на сестру, будто та была жрицей, а сам он – ее верным учеником и последователем.

– Лучше, – прошептал он едва слышно.

– Лучше, – подтвердила Дороти.

– И еще лучше, когда здесь он, Роберт, любовник…

В голосе Чейза звучала не ревность, а мольба о жизни Кассандры. Что бы ни послужило этой цели, кто бы ни помог ей – это не имело значения. Лишь бы ей стало лучше.

Жрица задумчиво покачала головой:

– Напротив, ей хуже, когда Роберт рядом. Она возбуждается. Возможно, чувствует, как он обеспокоен. Впрочем, здесь нет никого, кто волновался бы за нее больше, чем вы.

Видя его изумление, она слегка улыбнулась:

– Можете назвать это искусством ухода за больными. Дело в том, что вы умеете скрыть свое беспокойство от больной, и она чувствует вашу уверенность, ваше спокойствие.

– Но я сам вовсе не чувствую ничего подобного.

– Не важно. Зато умеете внушить ей надежду и уверенность. Она воспринимает ваши настроения без слов. Вы ведь с ней не разговариваете?

– Не вслух. Вы полагаете, мне следует с ней говорить?

– Я совершенно в этом уверена. Ваши слова, ваше спокойствие… – Дороти замолчала, не закончив фразы.

– Продолжайте.

– Я полагаю, что в прошлом ваши отношения были сложными… даже мучительными, верно? Вам следует избегать упоминания о них. Говорите Кассандре о людях, которых она любит, которые ей дороги, – вы, конечно, знаете, кто они и что о них сказать.

Чейз знал. Он отлично знал это. Он помнил, как страстно Кассандра любила Хоуп; и еще помнил, как страстно она когда-то любила его, когда он вернулся вечером после ужина в обществе Пейдж.

Было два часа ночи. Кассандра сидела в гостиной на покрытом ковром полу перед огромным телевизионным экраном, скрестив босые ноги. Ее купальный халат был выношен до прозрачности, а волосы походили на спутанный клубок лунных лучей.

Лицо ее было задумчивым, и его асимметричность выделялась больше, чем обычно. Только теперь, когда она не пыталась держать себя в руках, Чейз в полной мере осознал, насколько серьезно было ее увечье. Каждую минуту своей жизни, когда Кассандра бодрствовала, ей приходилось держать себя в руках, чтобы дефект лица был как можно менее заметен.

Она не предполагала, что за ней наблюдают, и все ее внимание было направлено на экран. Тонкие, изящные пальцы с силой сжимали пульт дистанционного управления.

Разглядев наконец, что так увлекло Кассандру, Чейз на мгновение испытал нечто подобное шоку…

До сих пор ему не доводилось видеть эту пленку, но у него сохранились впечатления о роскошном празднике, на котором он присутствовал, и одного взгляда на экран было достаточно, чтобы вспомнить, когда и где это происходило. Праздновали день рождения Френсис – ей исполнилось сорок два года. Виктор только что преподнес жене алмазное колье, и теперь именинница выглядела просто ослепительно.

Кассандра, приникнув к экрану, походила сейчас на лозу, с помощью которой в пустыне ищут воду. Было очевидно, что, хотя она смотрит эту пленку не впервые, ее переполняет нетерпение увидеть все это снова.

«– А теперь мои подарки, – обратилась Френсис Тесье к гостям. – Я хочу, чтобы Чейз и Хоуп оценили их, получили от них радость. Чейз и теперь может радоваться своему подарку, потому что он уже управляет его любимыми виноградниками и винодельней: еще немного, и он станет их полновластным владельцем. Хоуп получит подарок несколько позже, когда ей исполнится тридцать, то есть через четырнадцать лет. Этот срок, малышка, кажется тебе вечностью, но время идет слишком быстро! Невозможно поверить, что тебе уже шестнадцать. Прекрасный возраст. Я так ясно, так отчетливо припоминаю день, когда ты родилась».

Камера задержалась на лице Френсис, показывая его крупным планом. Красота Френсис была неподвластна возрасту – ей можно было дать и шестнадцать лет. Судя по всему, такой ей суждено было остаться на всю жизнь.

«– Следующие четырнадцать лет будут очень важны в твоей жизни, дорогая. Это шанс узнать себя, а то, что ты еще не будешь иметь права располагать своим состоянием, явится только благом, потому что избавит тебя от опасности стать жертвой охотников за приданым. Зная тебя, я могу сказать, что ты не станешь считать часы и дни до момента, когда сможешь вступить во владение своим состоянием. Деньги никогда не будут для тебя главным, и, несмотря на их ценность и на мой дар, ты останешься такой, какой мы видим тебя сейчас. – Френсис улыбнулась. – Итак, покончим с предисловиями. В день тридцатилетия моя дочь получит каждый заработанный мною пенни, все, что принес мне литературный труд. Ей будет принадлежать доход от моих книг, поставленных по ним фильмов, видеокассет и всех остальных моих произведений».

Видеофильм был сделан профессионально – камера выхватывала лица присутствующих в зале, микрофоны, ораторов, умолкших, пока говорила Френсис; запечатлены были и изумленное бормотание гостей, их шушуканье, перешептывание, блеск драгоценностей, роскошь нарядов, открытые платья, смокинги. Речь шла о миллионах. Миллионах!

Наконец камера отыскала наследницу. Хоуп стояла рядом с Чейзом, защищенная и одновременно освещенная исходившей от него силой. Ей удалось заставить себя улыбнуться, и по всему бальному залу прокатились рукоплескания. Щеки Хоуп залил огненный румянец.

Теперь ей следовало пробиться сквозь толпу гостей, сквозь море шелков и атласа и пасть в тщательно отрепетированные объятия Френсис. Однако Хоуп посчастливилось избежать этого не слишком приятного путешествия, потому что, как выяснилось, Френсис еще не закончила.

«– Я хочу сказать еще о подарке для Чейза, и многие из присутствующих здесь матерей меня поймут – это называется жаждой продолжения рода. Я хочу иметь внуков. Не волнуйся, Чейз, все обстоит не так уж плохо. Я знаю, что дети не входят в твои ближайшие планы и, возможно, даже в отдаленные. Твоя жизнь и так заполнена, и ты ею удовлетворен. Виноградники – твое детище, и все свое время и силы ты посвящаешь заботе о них. Тем не менее мне не кажется слишком глупым или слишком поспешным оставить внуку, может быть, внукам Тесье в дар Черную Гору. Вот мой подарок, Чейз.

Френсис сделала выразительную паузу, чтобы дать возможность потрясенным гостям пошуршать шелками, обменяться ахами и охами.

Вскоре голос Френсис снова зазвучал над толпой гостей:

– Черная Гора была подарком мне от гран-пера в день моей свадьбы. И будет моим подарком сыну в день его свадьбы. Главное в этой горе – вулканический пепел. Его залежи прямо под обсидиановой оболочкой только и ждут того часа, когда здесь разобьют виноградники.

Тонкие, изящные пальцы Френсис ласкали колье, обвивавшее ее шею.

– Таково мое условие, Чейз. Мне нужна невестка, твоя жена. И пусть ваш брак будет основан на настоящей, искренней любви. Именно этого хотел гран-пер и хочу я.

Френсис улыбнулась.

– Пока ты будешь управлять имением, пока ты будешь отдавать ему всю свою любовь и заботу, я тоже кое-что сделаю. Близкий друг моего близкого друга Сибил – Гэвин построит для нас винодельню и шале; нет, пожалуй, это будет настоящий замок на горе в стиле модерн, дань вкусам и заслугам дома Тесье. Открытие замка и винодельни будет ознаменовано рождественским балом. А уж Сибил с ее вкусом и любовью к экстравагантному сделает все так, что даже Виктору захочется провести Рождество здесь, в долине. Итак, Чейз, все это будет твоим, будет принадлежать тебе и твоей жене, – прибежище для тебя, твоей семьи, винодельни и, возможно, для моих внуков. И уж конечно, на этом месте на все времена останется самый роскошный и элегантный отель в этой местности. Гран-перу понравилось бы это великолепное воплощение его мечты о доме, и я надеюсь, ты тоже его полюбишь.

В ее глазах сияла любовь к сыну, такому красивому, такому изящному.

– Ну что, твоя старая мать не так уж скупа, а?»

Камера пропутешествовала через весь зал к Чейзу, по пути выхватывая из толпы гостей лица, исполненные восхищения и преклонения перед удивительной щедростью Френсис. Всеобщий восторг достиг кульминации, когда, добравшись до цели, камера продемонстрировала реакцию Чейза, его радость по поводу столь царского подарка.

Чейз хорошо помнил тот восторг, то ликование, ту радость, которые невозможно было выразить словами.

Именно одно из этих чувств отражало в тот момент его лицо на экране, и Кэсс уже видела момент торжества, а теперь хотела видеть снова, она даже склонилась ближе к экрану в предвкушении…

– Довольно, Кассандра!

Его голос прозвучал непривычно грубо и резко. Чейз взял у нее из рук пульт и нажал кнопку перемотки. Экран тут же стал одного ярко-синего цвета, прекратив выдавать семейные тайны.

– О! – выдохнула Кассандра. – Чейз!

Теперь он вовсе не походил на того Чейза, что обедал «У Куртленда» с Пейдж. На нем уже не было элегантного серого пиджака и стильного галстука. Ворот его рубашки был расстегнут, рукава закатаны. Принц в своих покоях, принц, любое желание, любой каприз, любая прихоть которого немедленно и с радостью удовлетворялись. Ему доставалось все самое первоклассное – изысканная еда, изысканные напитки, изысканные любовные радости.

И при всем том Чейз Тесье выглядел неудовлетворенным, даже изголодавшимся. Именно изголодавшимся.

– Кассандра, поговорите со мной.

– Я не могла уснуть.

Мне все чудилось: вы целуете ее, прикасаетесь к ней, занимаетесь с ней любовью.

– И?

И мне было от этого больно.

– И я решила посмотреть видео. Эту кассету я заметила вон там, на полке.

Обнаружив кассету с надписью «День рождения Френсис, 42 года, подарки Хоуп и Чейзу», Кассандра не смогла устоять перед искушением. Ее интересовало все относящееся к детям Тесье. Кроме дня рождения Френсис Тесье, на видеопленке были засняты концерты Виктора и появления Френсис в спектаклях «Опара», «Жизнь короля Ларри», «Вечернее развлечение», а также на торжествах по случаю присуждения всевозможных наград.

– Это вам показалось интереснее кино?

– Да.

– Потому что…

Теперь, возвышаясь над ней во весь рост, Чейз казался рассвирепевшим и устрашающим.

Кассандра поднялась на ноги, и хотя он все еще возвышался над ней, она отважно посмотрела ему прямо в глаза, которые будто прожигали ее насквозь.

– Потому что, – сказала она, – я хотела узнать как можно больше о Хоуп. Можете думать об этом что угодно. Должно быть, я несносна.

Босоногая, без своего пестрого оперения, она казалась такой хрупкой, такой ранимой. Ее страшно уязвило то, что он сказал. А ведь он хотел только подразнить ее.

– Если бы я мог взять свои слова назад, я бы с радостью это сделал – но это так трудно. Я попытался бы подсластить их лучшим из наших вин самого изысканного вкуса.

Она зарделась нежным румянцем, показавшимся ему необычайно привлекательным.

– Благодарю.

– Не стоит благодарности. Так вы хотели узнать что-то о Хоуп?

– Да.

Чейз долго смотрел на ее отважное гордое лицо – и поверил ей. Поверил окончательно, раз и навсегда.

– Вам это удалось?

Его мягкость пугала ее даже больше, чем его ярость. Кассандра отступила на несколько шагов и, оказавшись возле величественного фортепиано, задумчиво провела пальцем по ярко блестевшему отполированному краю инструмента.

– Возможно.

– То есть?

– Этот фильм был в основном о вашей матери… – Кассандра, хмурясь, потрогала лакированное дерево, потом медленно подняла взгляд на Чейза: – Она была так молода, когда вы родились. Я хочу сказать, это был только сорок второй ее день рождения. Хоуп было шестнадцать, а вам двадцать шесть. Значит, вашей матери было совсем не так много, когда родились вы, да и ваш отец не мог быть намного старше ее.

– Френсис было восемнадцать, а Виктору двадцать. Но моей настоящей матери было тринадцать, когда она родила меня, а сколько лет было моему отцу и кто он был, я и понятия не имею.

– Так вы приемный сын?

– Вот именно.

– Хоуп никогда не говорила мне об этом.

– А могла бы – никто не делал из этого тайны.

– Но ваша родная мать?

– Умерла от передозировки героина.

– Мне так жаль.

– И мне жаль ее. Сама почти ребенок, она была хорошей матерью – кормила, одевала, защищала меня…

– И любила?

– Да. Я помню, как терпеливо она учила меня читать.

– Потом вы так же терпеливо учили читать гран-пера.

– Я пытался, но все буквы были для него на одно лицо – он не различал их.

– Зато у него были вы.

В темно-серых глазах Чейза засиял мягкий свет.

– Да, мы были вдвоем. Я учил гран-пера всему, что знал сам, а он учил меня французскому… Ну а теперь расскажите мне, что вы узнали о Френсис, посмотрев этот фильм.

Кассандра невольно отстранилась, так как не могла бы поручиться, что в противном случае не пододвинется к нему совсем близко, влекомая его серебристым взглядом. На этот раз она остановилась у стеллажей красного дерева, заполненных книгами.

– Это фильм о ней, верно? – спросила она, оглядывая тома на полках – романы Френсис Тесье. – Даже когда она говорила о подарках детям.

– Да, верно. Хоуп что-нибудь рассказывала вам об этом?

Кассандра отвернулась от стеллажей и теперь смотрела прямо на него.

– Хоуп ни разу ни в чем не укорила мать, не произнесла ни единого критического слова в ее адрес. Она все еще страдает от боли утраты и не может ни понять, ни допустить, что ее мать была просто самовлюбленной тщеславной эгоисткой.

– Но не могли же вы узнать все это из одного фильма.

– Я читала ее романы. А вы?

– Нет.

– Хоуп тоже не читала – Френсис запретила ей. Она считала, что Хоуп еще слишком молода и невинна, чтобы читать подобные книги. Однако Френсис не нашла ничего лучшего, чем поделиться с семилетней Хоуп сведениями о ее отце.

– Неужели Хоуп было в то время всего семь? – удивился Чейз.

– Да. И она, конечно, знала, что Виктор не был ее отцом. Она называла его Виктором, но никогда папой или папочкой; вы оба называли его по имени. Но когда Хоуп исполнилось семь лет, она заинтересовалась тем, кого не знала и никогда не видела. Это было обычное детское любопытство. Френсис же с иезуитским коварством принялась просвещать ее на этот счет, вместо того чтобы придумать первую попавшуюся правдоподобную историю. Она рассказала Хоуп о том, что была зла на Виктора, который предпочел ей музыку, и о том, как в отместку она отправилась в Европу в поисках материала для своих романов; о том, сколько мужчин могли бы быть отцами Хоуп, а также какими красивыми и привлекательными они были, особенно те, кто, возможно, принадлежал к числу особ королевской крови.

Облако лунных лучей, венчавших теперь голову Кассандры, задумчиво качнулось, будто она представила воочию одного из прекрасных благородных друзей Френсис.

– Не исключено, что отец Хоуп действительно принадлежал к какому-нибудь царствующему дому.

– Не исключено, – согласился Чейз; теперь в его серых глазах сияла нежность. – Хоуп тяжело перенесла эти откровения своей матери.

Сноп лунных лучей решительно качнулся.

– Вовсе нет. Она была так невинна, что рассказы Френсис почти не оставили в ней следа.

– Не могу поверить, что Френсис посвятила ее во все свои приключения, – пробормотал Чейз. Его серые глаза стали колючими и льдистыми.

– Вы хорошо знали Френсис Тесье? – спросила Кассандра, снова принимаясь мерить шагами комнату. – И как насчет образа семейных ценностей, представленных в ее бестселлерах, где она демонстрирует все, включая и любовь? Похоже, она ни в чем не могла служить образцом и уж никак не могла быть экспертом в области чувств.

– О!

– Я хочу сказать, что любовь предполагает бескорыстие, готовность дарить доброту. Разве я не права? А ее персонажи – алчные, самодовольные, самонадеянные, особенно когда дело доходит до…

Она остановилась, и все в комнате замерло.

– Вы имеете в виду интимные отношения, секс? – Чейз был очарован ее пылкостью. Он с восхищением смотрел на босоногую трепещущую жрицу страсти с сияющими в лунном свете волосами, слушая ее рассуждения о любви.

Но, как только речь зашла о физической близости, эта пичужка сбавила тон и оробела.

– Скажите мне, какими, по-вашему, должны быть любовные отношения?

– Ну, я… – Кассандра смутилась и отвела глаза; ее темно-золотые ресницы затрепетали, прикрывая сияние ярко-синих глаз.

– Итак, вы считаете, что любовь должна быть нерасчетливой, бескорыстной, лишенной эгоизма?

– Да, – тихо ответила она, не поднимая глаз. – Я полагаю…

Она снова запнулась, потом, внезапно воодушевившись при мысли о Хоуп, подняла глаза и, уже не делая попытки отодвинуться, заговорила спокойно и уверенно, как если бы говорила с посторонним:

– Несмотря на одаренность Френсис, ее талант и умение придумать и изложить сюжет… ее книги оставляют ощущение пустоты.

– Должно быть, Хоуп чувствовала то же самое, будучи ее дочерью. Она что-нибудь говорила вам об этом?

– Нет, – признала Кассандра. – Во всяком случае, не в таких выражениях. Но…

– Ее полнота…

– Да, полнота, – кивнула Кассандра. – Еда была способом утешиться, успокоиться, избавиться от этой постоянной пытки. Впрочем, и это тоже было пыткой…

– Однажды вы сказали, будто Френсис не была бы особо огорчена тем, что Хоуп так располнела после ее смерти. Это меня удивило.

– Но это чистая правда. По какой-то неизвестной мне причине Френсис не одобряла худобы Хоуп – а такое ведь тоже было когда-то.

– Неужели? – Чейз умолк, видимо, представляя внутренним взором эту девочку, жизнерадостную, неунывающую, всегда готовую улыбнуться, вспоминая ее приятие жизни без всяких условий и жалоб.

– Она была в те времена сорванцом, заводилой, любила спорт…

– А потом?

– Потом… – тихо сказал Чейз. – Потом мы встретились в Париже. Это было хорошее время, собралась вся наша семья. Мы были счастливы, строили планы нашей новой встречи в августе здесь, в имении. Но за неделю до назначенной встречи планы Френсис и Виктора изменились, они решили на время расстаться. Френсис отправилась в Европу производить практические исследования сексуальной жизни на месте. Оставшуюся часть того лета Френсис и Хоуп провели в Лондоне, а потом Хоуп отправили в какой-то пансион в Валь-д’Изере, и в следующий раз я увидел ее уже на Рождество.

Чейз глубоко вздохнул, и его серые глаза снова потемнели от внезапно нахлынувшей печали, потому что он представил Хоуп такой, какой она была тогда.

– Она чуточку набрала вес, потому что забросила спорт и увлеклась чтением; к тому же она казалась какой-то настороженной, будто готовилась дать отпор неведомому врагу. С ней было почти невозможно разговаривать – любой самый невинный вопрос вызывал у нее подозрение; она тотчас же замыкалась в себе, словно пряталась в раковину. Френсис, всегда готовая порассуждать на эту тему, приписывала странности Хоуп собственному неудачному замужеству.

Перед внутренним взором Кассандры возникла сияющая, веселая Френсис Тесье, принимающая в дар от мужа алмазное колье.

– Но к сорокадвухлетию Френсис их отношения с Виктором стали как будто ровнее, чем прежде, – заметила Кэсс.

– Да, – подтвердил Чейз, – намного лучше. И Хоуп к концу прошлого лета тоже заметно повеселела.

К концу лета, которое стало концом их прежней жизни.

– Хоуп когда-нибудь рассказывала вам о том дне, когда умерла Френсис?

О том дне, когда бабочка, уже готовая, расправив крылышки, вылететь из своего кокона и воспарить, легкая, воздушная и полная радости жизни, была раздавлена обрушившимся на нее несчастьем.

– Нет, ни разу. – Кассандра запнулась, но потом, преодолев смущение, попросила: – А вы не могли бы рассказать об этом, Чейз?

Его ответ последовал тотчас же – ответ лунного волшебника, столь благородного, что он готов был дать шанс даже таким ведьмам с приопущенной щекой, как Кассандра.

– Мог бы, но Хоуп никогда ничего мне об этом не рассказывала. Она никогда об этом не говорит, как и никто из них.

– Никто из них?

– Ну да. Виктор ведь тоже был там после того, как это случилось. После катастрофы.

– Виктор, – повторила Кассандра. – Он вам нравится? Вы его любите?

– Да, я люблю и уважаю его.

– Зато Хоуп не особенно привязана к нему.

– Знаю, – спокойно ответил Чейз. – Он носился по всему миру со своими концертными турне, и, будь у него другая жизнь, другой выбор, Виктор не стал бы обзаводиться детьми.

Что ж, его жизнь была так полна, размышляла Кассандра, ему было достаточно нянчиться со своей скрипкой. Точно так же, как к моменту, когда был снят этот любительский видеофильм, жизнь Чейза Тесье тоже была полной и он был ею удовлетворен, потому что он творил, создавая новые сорта винограда и новые вина. Уж во всяком случае, Кассандра не стала бы строго судить его, потому что кому, как не ей, было известно, что родители не имеют права заводить детей, если не смогут уделить им достаточно любви и внимания, столь важных, столь ценных для молодой жизни.

– Итак, Виктор, как и вы, не хотел иметь детей.

– Как и я, Кассандра, – спокойно подтвердил Чейз, – как и вы сами.

Иметь детей? Она никогда не позволяла себе даже думать об этом.

Мысли унесли ее далеко, но как только она встретила внимательный взгляд его серых глаз, тотчас же вернулась в настоящее. Они только что говорили о Викторе, который, вероятно, никогда не хотел иметь детей и все же обзавелся ими.

– Я знаю, что Хоуп появилась вопреки желанию Виктора… Но вы… Виктор и Френсис усыновили вас за два года до рождения Хоуп.

– Собственно говоря, меня усыновил гран-пер.

Да-да, гран-пер увидел однажды по телевизору маленького мальчика, хотевшего только одного – умереть, и этот малыш стал тенью гран-пера, поверенным его тайн и желаний.

– Гран-пер любил Виктора, и Виктор тоже любил его.

Как поняла Кэсс, именно этим объяснялась привязанность Чейза к Виктору Тесье, торжественная и нерушимая преданность, основанная на любви к гран-перу.

– Вы и Виктор так похожи.

– Знаю.

– Вы не предполагаете…

– Что? Что Виктор Тесье в возрасте двадцати одного года стал отцом ребенка Хейт Эшбери, которая и сама-то была тогда полураспустившимся цветком? Нет, это невозможно.

– Почему?

– Потому что Виктор Тесье никогда не покинул бы ни ее… ни меня.

Глава 7

Уэствудская мемориальная больница Суббота, третье ноября

– Пожалуйста, чуть-чуть посторонитесь, мистер Тесье…

Иллюзорная попытка доктора успокоить Чейза была обречена на неудачу, потому что отчаянное гудение сердечного монитора над постелью Кассандры внушало не больше спокойствия, чем орава докторов и сестер, собравшихся в палате. Чейзу и Хоуп пришлось выйти. Правда, ушли они недалеко, за стеклянную стену палаты.

За последние два дня Чейз обогатился знанием многочисленных медицинских терминов, которыми поделился с Хоуп.

Но теперь, улавливая обрывки разговоров медицинского персонала между собой, долетавшие до них из-за стеклянной стены, они замечали, что среди уже понятных им терминов появились другие, незнакомые и потому внушавшие особую тревогу. Выяснять значение этих слов у врачей не было ни времени, ни возможности.

– У нее брадикардия – пульс упал до двадцати.

– До двадцати?

– Может быть, попробовать атропин?

– Уже попробовали. Не действует.

– Ладно. Тогда попробуем изупрел.

Новые пугающие слова произносились столь угрожающе, что не понять их общий смысл было невозможно, и это составляло чудовищный контраст с неизведанными словами и чувствами, пробудившимися во время столь памятного разговора в поздний час ночи…

С того вечера они виделись только урывками, мимоходом.

Чейз казался очень занятым – ему было явно не до нее. Надвигался сбор урожая, и только Чейзу было дано решать, когда его начать. Но все же всякий раз, стоило их пути пересечься, Кассандра замечала, как стремительная походка Чейза замедлялась, а серые глаза останавливались на ней. Взгляд их был пытливым и проникновенным, будто единственным, что его волновало в эту минуту, была она.

– Кэсс, – приветствовал он ее.

– Чейз, – отвечала она ему в тон.

– Что там делают эти типы из Голливуда?

– Пока что они не потоптали виноградники и не покалечили ни одной бочки.

– Так вы за ними присматриваете?

– Конечно, присматриваю, только моя роль незначительна; зато Хоуп их, несомненно, зачаровала.

– Хоуп?

– Николь Хэвиленд не сводит глаз с ее волос. Эта алчная мисс хотела бы завладеть ими. Ее восхищает все – их длина, волнистость, цвет, блеск. Она добивается от Хоуп, чтобы та назвала ей имя своей парикмахерши, призналась, откуда получает такую удивительную краску цвета корицы. Естественно, я посоветовала не говорить правды, поводить ее за нос и заставить помучиться, но вы ведь знаете Хоуп. Она так неисправимо честна…

– В отличие от тебя?

Чейз сказал ей «ты», а не «вы». «Ты» предназначалось для близких друзей, для страстных любовников, и в течение десяти дней Кэсс купалась в этом сознании. К тому же чувства ее подогревались невероятной жарой, поднимавшейся от земли, от дороги, от дозревавших на солнце кистей винограда, от ветра, приносящего их аромат, от реки, от роз, даже от лунного света, обычно прохладного, но теперь, как ей казалось, распространявшего жар.

Чейз был в отъезде в тот августовский день, когда Кассандра отправилась в его офис, куда он иногда приглашал ее читать книги по виноградарству и смотреть видеофильмы.

Она как раз закончила просмотр основательно сделанного фильма о методах изготовления шампанских вин, когда появился он – небритый, усталый, с тенями вокруг глаз.

– Кассандра!

– Чейз!

– Я только что вернулся.

– И как себя чувствуют виноградные «стада» на севере?

В его усталых серых глазах вспыхнули искры.

– Им потребуется еще некоторое время, чтобы нагулять жирок на отличных пастбищах. А как кассеты? Помогли?

– Да, благодарю вас. Очень помогли.

Трудно было не заметить, что свою ответственность за виноградники он принимал близко к сердцу, но беспокойство его, как она тотчас же догадалась, не имело никакого отношения к усталости, как и к способности определить, насколько совершенного вкуса и сладости достигли плоды виноградников Тесье.

– Как филлоксера?

– Дела обстоят неважно. После сбора урожая этой осенью небеса над долиной Напа почернеют от дыма – столько придется сжечь больных лоз.

Потенциальное вино будет превращено в пепел.

– Но виноградники на территории Тесье не пострадают.

– Да, нам посчастливилось.

– Дело не в одном везении, верно? Разве вы не разработали специальный отвар из смеси разных трав, чтобы защитить корни от этих докучливых тварей?

– Не я изобрел это средство. Речь идет о давно существующем в природе соединении.

– Но вы проверили его действие, убедились, что оно помогает.

– Открыл его гран-пер; он-то и узнал, что оно срабатывает.

Эту историю Кэсс уже знала.

– Что же у остальных?

– Ужасно, особенно если говорить о мелких хозяйствах.

– Но можно было бы помочь им, если бы Тесье взялись за дело… – Кассандра знала ответ заранее, она просто хотела услышать, что скажет Чейз.

– Конечно.

– Как?

– Очень просто – дать им немного наших здоровых лоз и снадобья для обработки корней, разумеется, если только они захотят им воспользоваться.

– Неужели они откажутся?

– Почти наверняка.

* * *

Прошло восемь дней, прежде чем она увидела Чейза снова. Кассандра столкнулась с ним… и только потом осознала, кто это.

Она как раз огибала угол дома и не смотрела по сторонам. Взгляд ее был прикован к земле, губы что-то беззвучно шептали, будто она вела воображаемый разговор.

– Ах!

Он не произнес вслух ничего – только эхом откликнулся на ее испуганное восклицание, когда их тела соприкоснулись.

– Кэсс, – пробормотал он.

– Чейз, – едва выдохнула она.

Последовавшее за этим молчание было жарким, будто напитанным летним зноем, излучавшим опасное сияние. Они оба были изумлены и все не решались отпустить друг друга, пока наконец охватившее Кассандру мучительное томление не стало невыносимым и она не рванулась из его объятий.

Высвободившись, Кассандра слегка передернула плечами.

– Какие-нибудь трудности? – спросил Чейз, вспомнив, в какую яростную беседу с самой собой была погружена Кассандра, когда они столкнулись.

– О нет, ничего серьезного. Но вы, конечно, помните эту стерву?

– Вы говорите о Сибил?

– О ней. Теперь я знаю, почему друзья называют ее «Мой праздник». «Мой» значит «ее», будто сама она богиня виноградарства и виноделия. Я хочу сказать, разве это ее зовут Тесье? И разве этот праздник посвящен столетию существования ее компании? Разве хоть одна капелька благородного вина течет в ее сосудах?

Чейз ответил не сразу, загипнотизированный страстностью Кассандры и тем, с какой яростью она защищала интересы компании Тесье.

– По правде говоря, право-то она имеет. Дело в том, что ее девичье имя – Куртленд.

– Погреба Куртленда, Медицинский центр Куртленда, Куртленд-лейн – все это имеет отношение к ней?

– Ее кузен занимается виноградарством и виноделием, а все жители Напа ездят по Куртленд-лейн, и, хотя ее отец много лет назад продал свои права на Медицинский центр, который сам создал, Сибил – бессменный член совета директоров.

– О! Нет! И ресторан тоже?

– Думаю, его уже продали, но название оставили прежним, и, полагаю, за право оставить название прежним было недурно заплачено. Все же я опасаюсь, что в жилах Сибил Куртленд Рейли течет больше вина, чем крови. Кстати, уже обсуждалось, какие из наших выдержанных вин будут подавать гостям на празднике?

– Я полагаю, это вам решать.

– Ладно.

Теперь лицо его казалось спокойным, слегка насмешливым.

– Итак, Кассандра, в чем же затруднение?

– Затруднение состоит в бокалах Джейн для шампанского. Сибил говорит, что мы ни в коем случае не должны их использовать и уж тем более дарить гостям на память как сувениры.

– И каковы же ее аргументы на этот счет?

– Она утверждает, что это было бы крайне неприятно Виктору, что это его расстроит, так как с Джейн связано нечто… ну, она что-то упомянула о давней любовной истории между Виктором и Джейн…

– Джейн есть в списке гостей, который я собственными руками передал Сибил.

– Увы, уже нет. Сибил вычеркнула ее имя до того, как приглашения были разосланы.

Лицо Чейза утратило приветливость и помрачнело.

– А что сказала Джейн?

– Элинор не обсуждала с ней этот вопрос. Это будет следующим этапом, и я не сомневаюсь, что к этому времени Сибил придумает еще какую-нибудь гадость, например, доведет до сведения всех присутствующих, что мать Джейн была чистокровной индианкой из племени лакота…

– Я не знал о ее происхождении.

– Ну уж Сибил-то все известно. И все же я надеюсь, что Джейн сама устроит праздник, и будет на нем хозяйкой она, а не Сибил. Откровенно говоря, я думаю, что Сибил просто пользуется именем Виктора, чтобы придать своим интригам вес. А вы… вам известно что-нибудь о романе между Виктором и Джейн?

– Нет, но я ведь знаком с Джейн совсем недавно, с марта, когда Элинор пришло в голову распродавать ее изделия в «Синем ирисе». Я даже не знал, как давно Джейн живет в Напа.

– Не больше года, но Джейн уроженка здешних краев. Она здесь выросла, как и Сибил. И хотя Джейн на пару лет моложе, я думаю, эта неприязнь Сибил к Джейн тянется долгие годы, со школы. Как бы то ни было, вы правы – следует прежде всего спросить саму Джейн.

– А почему не спросить Виктора?

По форме это было вопросом, по сути – распоряжением. Вероятно, решение было давно принято.

– Я думаю, у вас есть дела посерьезнее, чем улаживать взаимоотношения двух разъяренных кошек.

– Не совсем так, – ответил Чейз.

У меня нет более серьезного дела, чем поцеловать тебя.

– Ровно в полночь два дня назад начался сбор урожая сорта «шардоннэ».

– Знаю, – прошептала Кассандра едва слышно, потому что невысказанное томление Чейза сверкало в его темно-серых глазах, – это было желание, потребность в ней… или ее фантазия, иллюзия, мираж, порожденный необузданными мечтами.

– Я видела из своего окна, это так красиво. Фонари среди виноградников выглядят ночью как тысячи крошечных лун.

Но Чейз не видел крошечных лун. Вместо них он видел целую стайку порхающих, излучающих свет птичек-малиновок.

– Если хотите полюбоваться этим зрелищем с близкого расстояния, давайте встретимся в полночь у фонтана.

– В полночь?

Когда карета превращается в тыкву, а Золушка остается в лохмотьях?

– А что, если я захвачу с собой Хоуп?

– Отличная мысль.

Чейз продолжал улыбаться. Неужели Кассандра боится оставаться с ним наедине в свете тысяч крошечных фонариков, похожих на луны? Но она была такой чувствительной, что, конечно, не могла не почувствовать его страстного желания.

Ты в безопасности, Малиновка, до тех пор, пока я не соберусь предложить чего-то определенного… но и тогда я буду очень осторожен.

Однако Хоуп была связующим звеном, предметом их общего волнения и беспокойства, и, когда Кассандра Винтер говорила о своей подруге, все было вполне серьезно – никаких игр. Не было и намека на актерство в том, что Кэсс с такой страстью бросилась на защиту интересов его сестры.

– Как она? – спросил Чейз.

– Мне кажется, с ней все благополучно. Она даже немного похудела.

– Я заметил.

– Ей хотелось еще этой весной вернуться в Напа тонкой и изящной. Но тогда это не удалось.

– Да, не удалось.

Зато летом она все-таки добилась своего, и это может значить только одно – она не ощущает больше прежней опустошенности.

– Хоуп ведь никогда не чувствовала себя здесь по-настоящему в безопасности?

Он знал так много, видел так много, он столько угадывал… Но теперь он смотрел на нее серьезно и внимательно, будто старался понять, что она скрывает.

– Нет, – ответила она тихо, – Хоуп никогда не было здесь хорошо.

Твоя сестра никогда не чувствовала себя спокойно и уверенно в этом раю, который ты считаешь своим домом.

Тремя часами позже Чейз проходил мимо дверей гостиной, где собиралась вся семья. На долгие годы эта традиция была забыта, но теперь она словно возродилась: там, в комнате, были девочки, его девочки – Элинор, Кассандра, Хоуп, Джейн. Они сидели кто на полу, кто на диване перед экраном телевизора.

Чейз без предупреждения нарушил их уединение, когда они обсуждали какой-то важный план, и все ему обрадовались, кроме Кассандры.

– Привет, – воскликнула Хоуп, – ты как раз вовремя! Сегодня вечером в новом боевике, увенчанном пятью звездами, дебютирует наша Кэсс Винтер.

Его взгляд переместился на новую кинозвезду, которая, казалось, должна была пригласить его присоединиться к их дружескому кругу, но не сделала этого. Не сделала намеренно, ибо Кассандра не могла признать правды, не могла рассказать ему всего теперь – рассказ получился бы сбивчивым и бессвязным.

– Давайте не будем сегодня смотреть пленку. Давайте вообще не будем этого делать. Хоуп, ты будущий адвокат. Должен же существовать какой-нибудь закон, запрещающий просмотр отснятого видеоматериала без согласия снявшегося в нем актера. Если это так, у меня есть шанс стать главным держателем акций кинокомпании.

– Кто соблаговолит мне сказать, о чем речь? – поинтересовался Чейз.

Первой отозвалась Элинор:

– Это видеоклип, в котором сняли Кассандру в роли экскурсовода по виноградникам.

– Кэсс водит экскурсии по виноградникам?

И тут Кассандра, не выдержав, обратила к нему взгляд своих небесно-синих глаз и призналась, что она уже давно этим занимается.

– Я думал, вы все еще работаете «У Куртленда»…

– Она совмещает оба эти вида деятельности, – пояснила Хоуп.

– Но водить экскурсии – это не работа, – взволнованно произнесла Кэсс.

– Только по той причине, что ты не принимаешь за нее плату.

– Я не хочу брать денег!

– Зато было бы справедливо договориться, – снова подала голос Элинор, – если бы вы выплатили ей процент за работу в лавке сувениров. Вы можете судить по регистрационным книгам, насколько увеличилось количество посетителей и как подскочили цены.

– Да, я уже это заметил.

Явный успех он приписал разгару туристического сезона, известности и популярности «Синего ириса», а фильм Адриана Эллиса, посвященный деятельности винодельческого хозяйства, как-то прошел мимо его сознания.

– Адриан отправился на экскурсию, нашел Кэсс восхитительной и решил сделать клип. При этом киношники делали вид, что просто проводят пробную съемку с разных точек.

– Теперь, если Кэсс захочет получить роль в фильме Адриана, она просто должна представить в качестве пробы кадры из этого клипа.

Вывалив эту информацию, подруги замолчали.

И тут раздался голос Кассандры:

– Мне никогда не потребуется роль ни в одном фильме.

– И, – заметила Джейн Периш, впервые вмешавшись в разговор, – нам не стоит смотреть отснятые куски пленки. По крайней мере сегодня вечером, а возможно, и вообще никогда, потому что Кэсс этого не хочет.

– Кэсс? – Хоуп поспешно повернулась. – Это правда? Но Чейзу понравится, как ты ведешь экскурсию. Я уверена, что понравится.

– У Чейза есть другие планы на вечер, – пробормотала Кассандра. – Возможно, он хочет провести его с…

– Насколько мне помнится, у нас ведь встреча в полночь, а сейчас только восемь.

Чейз направился к столу, заваленному пленками.

– Одна из них для меня?

Вопрос был обращен к ней, и Кассандра поняла, что выбора у нее нет.

– Да.

– Отлично.

Осторожно взяв пленку, Чейз Тесье, выходя, тихо пробормотал:

– Итак, наступило время демонстрации.

Теперь уже Кассандра не могла и подругам отказать в удовольствии просмотреть видеофильм.

С первых же кадров им стало ясно, что клип снят профессионально. Камера захватила небо, не забыла ветви олив, потом позволила зрителям полюбоваться домом, виноградниками и наконец остановилась на Кэсс.

Девушка стояла посреди двора перед сверкающим алмазными каплями фонтаном, окруженная завороженными слушателями. Она приковала их внимание, не успев еще заговорить, – ее одежда, ансамбль нежно-кремовых тонов, ярко-розовая лента в волосах, лиловатые серьги в ушах, изготовленные Джейн, восхищали гостей.

«– Меня зовут Кассандра, – начала она, – и я ваш гид в течение ближайших сорока пяти минут. Прежде всего позвольте приветствовать вас на землях имения Тесье. Мы счастливы, что вы выбрали для осмотра именно наш виноградник; и если у вас возникнут вопросы, не стесняйтесь задавать их мне.

Первый вопрос у вас, наверное, уже готов: почему на мне этот плотный свитер в такой душный августовский день? Ответ заключается в том, что там, внизу, в винных погребах, всегда холодно, и мне там слегка не по себе. Но не волнуйтесь. Я не сомневаюсь, что вам экскурсия очень понравится, как понравятся и наши вина. Это будет приятным разнообразием и отдохновением после летней жары. А теперь я хочу, чтобы вы увидели наши гроздья и оценили их, ощутили их неповторимость. Итак, следуйте за мной».

Проводя свое «стадо» по виноградникам, Кассандра на ходу давала пояснения:

«– Этот прекрасный пурпурный виноград – «пино нуар». Я уверена, что вы удивитесь, узнав, что под этой лиловой кожицей в ягоде винограда «пино» скрыт абсолютно прозрачный сок. Вижу, что вы не ожидали этого. Меня в свое время это тоже удивило. Почему же вы не задаете вопросов, как в свое время задавала вопросы я? Взгляните и попробуйте сами – да-да, именно здесь и сейчас.

Камера показала крупным планом роскошную кисть «пино нуар», потом спустилась к довольным лицам туристов, пробующих виноград с виноградников Тесье.

– Пока мы еще здесь, снаружи, прошу вас обратить внимание на розы. Розы – мои любимые цветы, и вы можете себе представить мой восторг, когда я впервые появилась в этом раю и увидела розовые кусты, обрамляющие ряды виноградных лоз. «Как великолепно! – подумала я, – как романтично и как необычайно красиво!» Поглядите, как оплетают розы гроздья винограда. И все же когда вы узнаете больше, то поймете, что тема нашей экскурсии – это удивительное и великолепное соединение искусства и науки – науки изготовления вина. Должна признаться, что это аристократическое слияние виноградных лоз и розовых кустов служит определенным научным целям, а не только красоте. Есть ли в вашей группе садовники, занимающиеся разведением роз?

Кэсс подождала, пока не поднялось несколько рук, потом одобрительно улыбнулась и продолжила:

– Дело в том, что розы и виноград восприимчивы к одним и тем же болезням. Но розы более беззащитны, а это означает, что, если поблизости появляется грибок или еще какая-нибудь нечисть, розы страдают от этих болезней в первую очередь. Так что розы не только романтическое украшение виноградников, – они благородные часовые, посаженные здесь, чтобы заметить болезнь и подать знак опасности, пока хворь не поразила главные растения. Обратите внимание: все розы в виноградниках Тесье здоровы и восхитительно благоухают.

Камера, следуя за движением изящной руки Кэсс, указавшей на ближайший розовый куст, запечатлела символическое прикосновение пальцев к цветку, их едва заметную ласку. Затем рука Кассандры, помедлив, приостановилась в воздухе над розовым кустом, как бы колеблясь и размышляя, пока сама волшебница стояла, охваченная невольным волнением.

Внезапно, будто испытав невидимый толчок, Кассандра заговорила снова:

– Ну что же, пора войти в винодельню. Пока мы будем идти, взгляните поверх крыш вон туда, налево. Видите вершину той горы с обсидиановыми пиками?

Когда все глаза и видеокамеры подчинились ее команде, Кассандра пояснила:

– Это Черная Гора – Монтань-Нуар. У нее есть и более поэтическое название – вы его узнаете в конце нашей экскурсии. Итак, настройтесь на то, чтобы смотреть и слушать. Съемки начнутся в одиннадцать.

Как зачарованные пилигримы последовали за янтарноволосой предводительницей по виноградникам, напоенным ароматным, прогретым на солнце воздухом…»

Едва увидев себя на семейном экране Тесье, Кассандра Винтер ощутила, как всю ее обдало жаром, и ей показалось, что теперь она никогда больше не будет страдать от холода.

Сейчас Чейз у себя тоже смотрел эти кадры – она это знала, чувствовала. Она даже ощущала его изумление и презрение.

Будет еще хуже, Чейз, много, много хуже.

Кэсс задрожала сильнее, когда на экране показалась винодельня.

«– Теперь настало время назвать все своими именами. Сперва мы окажемся в давильне, в том месте, где начинается обработка винограда, из которого позже будет изготовлено вино. Давильня – это пресс. Хотя виноградные гроздья и попадают под него, но с ними обращаются нежно, осторожно, бережно. Давить виноград – занятие невероятно чувственное, и лучше всего заниматься этим в уединении.

На мгновение Кассандра замолчала, словно готовя своих спутников к новым открытиям.

– В области виноделия существуют специальные определения вин. Есть вина, условно названные тихими, или спокойными, а есть сверкающие, игристые. Спокойные вина великолепны, но белые вина Тесье, такие, как «Белый Зинфандель», превосходят все мыслимое и немыслимое. Я, должна признаться, питаю большую склонность к игристым винам, живым, пенящимся пузырьками и будто танцующим. Мое любимое вино – «Блан де нуар». Это прелестное нежно-розовое вино, одна из разновидностей шампанских вин.

Синие глаза Кассандры расширились и сверкали. В них горело вдохновение.

– Французы по праву считают, что настоящее шампанское происходит из Шампани, одной из провинций Франции; они очень щепетильны на этот счет и давным-давно подписали со всеми народами мира соглашение о том, чтобы никто никогда не использовал название «шампанское» применительно к другим аналогичным напиткам. Поэтому итальянцы называют свое шампанское «спуманте», испанцы – «кава», немцы – «зект», англичане – «брют». Но получилось так, что все соглашения были подписаны во времена «сухого закона» и потому Соединенные Штаты непричастны к этим договоренностям; совершенно естественно, что для виноделов Калифорнии они не являются обязательными. Те, кто издавна был связан с известными винодельческими домами Франции, изготовлявшими шампанское, такие семьи, как Тесье, имеющие с ними общие корни, могут невозбранно производить шипучие и искристые вина под привычным для них названием.

Она улыбнулась.

– В винодельческом предприятии Тесье мы производим и спокойные и игристые вина, что несколько необычно. Но когда речь идет о столь талантливом мастере своего дела, как Чейз Тесье, – это другое дело. И здесь мы подходим к истории дома и владений Тесье.

По этому случаю я должна была бы отвести вас в музей, где хранятся черно-белые фотографии, сделанные в начале века, а также древние орудия и инструменты виноделов. Но экскурсии по винодельческому хозяйству Тесье – несколько новое дело, поэтому притворимся, что я ваш музей.

Итак, закройте глаза и отдайтесь игре воображения, а я буду для вас Шехерезадой, без конца рассказывающей свои чудесные и обольстительные сказки.

Представьте себе человека по имени Этьен Тесье, уроженца Шампани, необычайно привлекательного и отважного. В возрасте тридцати лет он, его жена Луиза и малолетний сын Жан-Люк покинули свое галльское отечество и отплыли в Сан-Франциско. Четырьмя годами позже Этьен, которому в сентябре этого года исполнилось бы сто лет, основал имение Тесье. Почти шестьдесят лет Этьен и Жан-Люк вместе занимались виноградарством. Мужчины семьи Тесье – долгожители, им свойственны красота, благородство… и любовь к опасности, должна я добавить, а это взрывчатая смесь, порождающая пирата и поэта, джентльмена и плута в одном лице.

Слова Кассандры, проникнутые каким-то таинственным и тайным знанием, звучали уверенно, и это же особое знание сверкало в ее ярко-синих глазах.

– В то время как Этьен и Жан-Люк создавали текучие и пьянящие симфонии цвета, текстуры и вкуса, Виктор Тесье, сын Жан-Люка, создавал вещи иного рода – он был музыкантом-виртуозом. Жан-Люк поощрял Виктора развивать его редкостный музыкальный дар, и так дирижерская палочка виртуоза виноградаря перешла к сыну-музыканту, а затем к внуку, Чейзу, вернувшемуся вновь к симфониям, создаваемым из вина.

Кассандра на мгновение умолкла, словно давая себе и слушателям возможность перевести дух, затем продолжила с не меньшим энтузиазмом:

– Роберт Луис Стивенсон как-то сказал: «Вино – поэзия, помещенная в бутылку». Это справедливо, и определение «поэтичное» можно полностью отнести к творчеству Чейза Тесье».

Кассандра не могла больше усидеть на месте: сердце ее бешено колотилось, а сама она вся дрожала.

– Я хочу выйти погулять.

– Не пойти ли и мне с тобой?

– О нет, Хоуп, благодарю.

Подруга едва заметно улыбнулась:

– Ему все это очень понравится, Кэсс.

– Понравится, – подтвердила Элинор.

– Доверяйте ему, Кассандра, – посоветовала Джейн, – и себе тоже.

Переходя через двор, Кассандра заметила в окне конторы мерцающий свет. Чейз все еще продолжал смотреть фильм. Что ж, по крайней мере ему станет ясна техническая сторона экскурсии, ее доступное и совершенно точное описание процесса виноделия.

Но то, как вдохновенно, едва дыша она говорила о нем, то обожание, светившееся в ее глазах, звучавшее в голосе, будто он был ее собственным поэтом, ее собственным придворным певцом… С безукоризненной учтивостью Чейз Тесье объяснит ей, что он и Пейдж уже обручились, будто Пейдж Родерик была единственным препятствием на их пути.

«Это моя вина, – скажет он насмешливо. – Я отношусь к вам как к младшей сестре, Кассандра. Мне жаль, если я невольно ввел вас в заблуждение, – право же, ужасно жаль».

«Знаю, знаю, Чейз, – заставит она себя ответить. – Это был просто спектакль. Понимаете? Для туристов. Я актриса, а это было представление. Только и всего».

Но Кассандра Винтер не была актрисой – во всяком случае, с того момента, как этот сероглазый пират Тесье украл ее талант и лишил ее дарования, словно похитил волшебство у некогда могущественной ведьмы.

Мне надо вернуть его, заставить себя поверить в ту особенность моей личности, которой я так всегда дорожила.

Такую сцену она однажды уже разыграла в присутствии Чейза. То была сплошная бравада: она хотела показать всем, кто дразнил ее или смеялся над ней, что ей все безразлично и на все наплевать.

Но на самом деле все обстояло не так. Ей не было все равно. Ей было больно.

Дверь его офиса была открыта, будто Чейз угадал ее намерение появиться, но он не показал виду, не повернул головы.

«– Еще к одной вещи я хочу привлечь ваше внимание, – обратилась Кассандра на экране к экскурсантам, – прежде чем передать вас в руки Марка и Алека, наших гуру от дегустации, и Элинор, которая представит вам свои угощения в «Синем ирисе». Я не могу удержаться, чтобы не рассказать о будущем хите сезона, о шампанском столь великолепном, что даже название «шампанское» при всей его привлекательности могло бы быть оценено как устаревшее. Вы помните Черную Гору – Монтань-Нуар? Это французское название. Элементы названия гармонируют и иногда рифмуются: «мон» рифмуется с «фон», «тань» похоже на слово «трейн» – поезд, нуар напоминает о «фильм нуар» – черно-белых фильмах. Сложите все эти элементы вместе и со временем, заглядывая сюда на досуге, вы будете просить бутылку «Монтань-Нуар». И это будет прекрасно. Я не знаю когда, но это время придет. Из лоз, посаженных на Черной Горе, вырастут мощные растения, корни которых глубоко вонзятся в вулканический пепел, а через какое-то время вы ощутите прекрасный, непередаваемый, единственный в своем роде вкус.

Синие глаза Кассандры мечтательно устремились куда-то вдаль, будто не в силах расстаться с манящими видениями, медленно и с сожалением отрываясь от которых она продолжила:

– Итак, в «Синем ирисе» вы попробуете лучшие вина Тесье – их представят вам лучшие знатоки вин Алек и Марк, – оцените их вкус, вид, букет и запомните на всю жизнь».

Затем камера показала веселую компанию экскурсантов, пересекающих двор, и напоследок скользнула по вершине Черной Горы. Это был беззвучный, но выразительный кадр, полный недоговоренностей и намеков Кэсс.

– Чейз, – шепотом окликнула Кассандра.

Он слышал ее, но не делал ни единого движения.

Кассандра не могла сказать, сколько прошло времени, прежде чем наконец Чейз к ней повернулся.

Она ждала любой реакции – раздражения, насмешки, знакомого ледяного блеска глаз, обычно появлявшегося, когда он искал достойный выход из нелепой ситуации, пытаясь в то же время остаться джентльменом…

Но на этот раз перед ней стоял не высокомерный представитель высшего общества, а настоящий пират, в темных глазах не было ни малейших признаков юмора, а лишь сверкал огонь. Выражение его рта обещало ей грубые, резкие слова, полные презрения.

– Прошу прощения.

– Прощения, Кассандра? – Голос его был холоден. – Вашей вины в этом нет.

Но она все же чувствовала себя виноватой.

– Я не хотела проявлять непочтительность или бестактность. У меня совершенно случайно вырвалось упоминание о давильне и об уединении, – просто я подумала, что немного фантазии не помешает, что это сделает рассказ более привлекательным. И еще я сказала «наши виноградники», «наше вино», как если бы… как если бы была членом вашей семьи. Но ведь так говорят все ваши гиды. Я сделала это ненамеренно.

– Это вина Элинор.

– Элинор?

Моей сказочной крестной, миссис Санта-Клаус?

– Вы хотите сказать, она не имела права разрешать мне водить экскурсии, не заручившись вашим согласием? Но я так настаивала, а Элинор была так добра…

– Я и не знал, что она в курсе дела, – ответил Чейз, как бы обращаясь к самому себе. – Должно быть, гран-пер рассказал Эндрю.

– Рассказал Эндрю что?

– Название, Кассандра, название.

– О! – выдохнула она. – Но Элинор не знала, пока не начались экскурсии.

– Если не Элинор и не Эндрю, то, значит, Хоуп сказала вам?

– Да. И я уверена, что она не собиралась раскрывать никакой тайны.

– Понимаю, – мягко перебил Чейз. – Когда она рассказала вам о Черной Горе?

– Дайте подумать.

Но думать ей было трудно. Огонь в его глазах все еще сверкал – яркий, серебристый, слепящий. Чейз не сердился на Хоуп. Кассандра читала это в его обжигающем взгляде, но он с нетерпением ожидал ее точного ответа.

– Как я могла забыть? Это произошло, когда Хоуп однажды повела меня туда…

– На гору?

– Да.

– Она повезла вас на машине?

– Вовсе нет. – Кассандра запнулась. – Ведь там погибла Френсис, не так ли?

– Именно так.

– Хоуп ни словом не обмолвилась о несчастном случае. Она просто сказала мне название по-французски, и еще о том, что наступит день, когда вы будете выращивать виноград на вулканическом пепле.

В серебристых глазах зажегся глубокий ясный свет, потом медленно исчез, и Кэсс поняла причину. Мечтой Чейза и гран-пера было выращивать виноград на горе, но этой мечте суждено было еще долго оставаться мечтой. Ей суждено было оставаться похороненной вместе с Френсис. Хоуп этого не знала. Кассандра могла только смутно догадываться о мечте Чейза, которой не было суждено сбыться, и тут же, не подумав, принялась трепать языком так бестактно, так неосмотрительно…

– Простите.

– Все в порядке…

– Я никогда больше не упомяну о горе, не скажу ни слова.

– Напротив, Кассандра, говорите о ней. По крайней мере хотя бы несколько минут со мной. Откуда вам стало известно, что гран-пер собирался выращивать виноград шампанских сортов и изготовлять шампанские вина и что он собирался назвать это шампанское «Монтань-Нуар»? Хоуп не могла вам этого рассказать – она об этом не знала. Никто не знал, кроме гран-пера и меня.

– Ну, я… Не поднимаясь на вершину горы, я видела, как над ней клубится туман. Сначала он показался мне очень густым и плотным, почти непроницаемым даже при самом ярком солнечном свете. И вдруг я заметила… Это, должно быть, происходит каждый день или почти каждый…

– Радуга.

– Да, – эхом откликнулась Кассандра. – Наверное, эти прохладные морские туманы, рассеиваемые солнечным светом, подсказали гран-перу мысль о необходимости разводить здесь виноград шампанских сортов…

– Вы бы так и поступили, Кассандра?

– Пожалуй, да.

– Кто-нибудь когда-нибудь говорил вам, что вы сложная личность?

– Да, – прошептала она.

– И о том, что вас ничем не смутишь?

«Как бы они могли, Чейз, когда меня так легко сбить с толку, когда уже при одном твоем взгляде у меня возникает мысль, – нет, скорее, мечта, которой не суждено стать явью здесь, где все окружено магией, волшебством, радугами…»

– Нет, – пробормотала Кассандра. – Никто, никогда.

В мерцающем синевой взгляде Чейз прочел слабый отблеск надежды.

– Ладно, – сказал он. – Я бы сказал. Потому что вы именно такая, Кассандра, – сложная, невозмутимая и несгибаемая.

Глава 8

Уэствудская мемориальная больница, палата интенсивной терапии Суббота, третье ноября

Они ничего не могли разглядеть за стеной белых халатов, но чувствовали, что там, в этом тесном кругу, происходит нечто необычное, какая-то суматоха, волнение. Не было слышно больше звуковых сигналов, а в палату стремительно вкатили аппарат с блестящими белыми лопастями – дефибриллятор.

– Шок!

Они видели, как окружавший Кассандру персонал расступился и хрупкое тело содрогнулось от электрического разряда.

– Чейз!

Этот голос он не слышал долгие годы, целую вечность. Единственный голос, способный заставить Чейза обернуться и, пусть всего на одно мгновение, оторвать взгляд от Кассандры.

– Виктор!

Даже самый беспристрастный наблюдатель понял бы, что это отец и сын, – как ни странно, несмотря на отсутствие кровного родства, они были словно зеркальным отражением друг друга.

Виктор всегда сознавал сходство, вызвавшее такую привязанность гран-пера к Чейзу. Но до этой минуты Виктор никогда не видел в Чейзе отражения собственной души.

Теперь же перед ним стоял молодой человек, глубоко отчаявшийся и почти безнадежно влюбленный.

Отец и сын смотрели друг на друга, не произнося ни слова, и это продолжалось до тех пор, пока не прозвучал еще один голос, прервавший их молчаливую беседу.

– Виктор?

Повернувшись, Виктор сразу понял, от кого он исходит.

– Здравствуй, Хоуп, – нежно произнес он.

– Почему ты здесь?

Как посмел?

– Я хочу оказать помощь, если смогу, – спокойно ответил Виктор Тесье.

«Но что еще можно сделать? – недоумевала Хоуп. – Что?»

Их взгляды обратились туда, где еще не закончилось трагическое действо. За стеной белых халатов происходило нечто непонятное – таинственный и мрачный обмен одеялами, – потом все окутало облако непроницаемого молчания.

Наконец белые халаты начали потихоньку расступаться, персонал, в котором не было нужды, разошелся.

Прибор, подключенный к телу Кассандры, по-прежнему регистрировал ритмичные вдохи и выдохи, но теперь ее завернули в одеяла, подоткнув их со всех сторон, словно это прекрасное создание, эта драгоценная дочь природы с нежностью и любовью была отдана на волю снов.

– У нее брадикардия, – негромко пояснил хирург, подойдя к ним. – Это означает, что ритм биения ее сердца замедляется. Нам удалось довести его до прежнего состояния, и теперь давление крови в порядке. Мы полагаем, что брадикардия вызвана слишком низкой температурой, до которой мы охладили тело.

– И что теперь? – поинтересовалась Хоуп.

– Удаление части черепной кости практически дало возможность избавить ее от опасности отека мозга. Вчера вечером мы снизили дозу барбитуратов, а после полуночи уменьшили гипервентиляцию.

– Значит, если бы ее сердечный ритм не снизился сейчас так резко…

– Мы бы начали поднимать температуру ее тела немного позже. Брадикардия вынудила нас ускорить этот процесс.

Сделайте так, чтобы ей было тепло. Сейчас же. Немедленно. Пожалуйста.

Но Хоуп слышала слова хирурга и различила в них мудрую осмотрительность. Она заставила себя согласиться с этим решением и попыталась усмирить бушевавшие в ней эмоции.

И еще она считала, что никогда в жизни больше не увидит Виктора Тесье, что ей не придется опять принуждать себя испытывать эти противоречивые чувства. Уж по крайней мере не теперь.

Зато Чейз, как ни странно, был рад его присутствию – присутствию человека, из-за которого восемь лет назад рухнул весь его мир.

– Где он? – Сибил бросила взгляд на часы с бриллиантами. – Все гости в сборе, а мы еще не предложили им ни выпить, ни закусить. Я знаю, ты собирался начать вечер с тоста…

– Полагаю, шампанское приготовлено? Его можно подавать?

– Да. А как насчет Виктора?

– Он не приедет.

– Что?

– Он не приедет.

– Тебе следовало сказать мне об этом.

– Ах вот как? И что бы от этого изменилось? Стало бы меньше ледяных скульптур или закуски были бы поскромнее?

– Нет, конечно, нет. Просто все собравшиеся, все гости…

– Все прибыли сюда ради Чейза.

Голос, неожиданно вмешавшийся в беседу двоих, принадлежал Хоуп, и в нем звучала уверенность юриста, адвоката, словно в него проник отзвук ее будущей профессии.

– Большинство гостей даже не знакомы с Виктором.

– Да ведь Виктор Тесье…

– Знаменитый музыкант.

Хоуп улыбнулась, а Сибил слегка побледнела:

– Но сегодня праздник виноделия, а не музыки…

– И уже время открывать торжество, – поставил окончательную точку Чейз. – Распорядитесь подать шампанское.

Сибил Куртленд Рейли привыкла отдавать приказания, а не получать их. Внутренне ощетинившись, она направилась на кухню.

Чейз широко улыбнулся сестре:

– А ты крепкий орешек, Хоуп Тесье.

Хоуп судорожно вдохнула:

– Право же, нет… но это было довольно-таки устрашающее зрелище. Интересно, чувствует ли Кэсс такое же волнение, когда изображает Бланш дю Буа или притворяется кем-нибудь еще? А ведь я не сказала ничего, кроме правды.

– Ты выглядишь потрясающе.

– О! Спасибо! – Хоуп была одновременно смущена и довольна. – Я…

– Ну, – подбодрил Чейз.

– Я сказала Кэсс, но просила ее не говорить тебе, пока не буду знать точно, что это сработает. Ты ведь помнишь закат в Бодега-Бей? Когда мы все видели зеленый луч солнца?

– Конечно, помню.

– Я приняла решение, Чейз. Именно тогда. Возможно, это решение пришло ко мне вдруг, как озарение. Как бы то ни было, я решила похудеть – раз и навсегда, на всю оставшуюся жизнь. Хотя вне зависимости от того, как я буду выглядеть, я всегда буду чувствовать себя хорошо.

– Для тебя не имеет значения, как ты будешь выглядеть? – удивился Чейз, вспоминая то, что ему говорила Кассандра. – Но, Хоуп Тесье, ты действительно выглядишь потрясающе!

Особенно в этом платье цвета закатного неба, когда оно из золотого становится изумрудным, повторяя цвет твоих замечательных изумрудных глаз.

– Запомни раз и навсегда: ты просто красавица, и не важно, весишь ли ты чуть больше нормы или нет. Но если ради собственного спокойствия ты хочешь немного похудеть…

– И похудею!

– Тогда действуй, – улыбнулся Чейз. – Но в пределах разумного.

Она тоже улыбнулась и перевела разговор на другое:

– Ты видел Кассандру?

– Нет.

– Думаю, Кэсс дежурит на кухне, чтобы предотвратить очередную каверзу Сибил и не дать ей заменить бокалы Джейн другими. Ладно, подождем, пока она не появится.

– Вы ездили за покупками?

– Нет, всего лишь взять напрокат платья. Это, как справедливо заметила Кэсс, все, чем мы располагаем. О, вот и она сама!

Кассандра в сверкающем платье из золотистого шелка, переливающемся всеми цветами радуги, улыбаясь, подошла к ним.

– Видишь, Чейз? – в восторге воскликнула Хоуп. – Разве она не сногсшибательна?

– Да, – тихо согласился он, – так и есть.

Сам Чейз Тесье был не менее ослепителен. Впрочем, таким он был не только в роскошном костюме, но и в джинсах или любой другой одежде.

Настойчивый звон хрустального колокольчика заставил всех обернуться; общий гул постепенно стих. С возвышения, предназначенного как раз для таких случаев, Чейз должен был произнести приветственные слова и, открыв торжество, ознаменовать начало нового столетия процветания дома Тесье.

Гости расступились, пропуская Чейза, и замерли в почтительном молчании. Как всегда изящный и учтивый, Чейз Тесье начал свою речь с того, что поприветствовал гостей, поблагодарил Элинор, Сибил и Джейн, которая, несмотря на его личное приглашение, предпочла под каким-то предлогом не явиться.

– Как и Джейн, Виктор не приехал на церемонию. Я могу раскрыть причины его решения не присутствовать здесь, как и причины многих других его поступков. Мы оба подумали и решили, что имение Тесье должно прекратить свое существование.

Послышался дружный вздох, кто-то громко глотнул. Воздух в комнате словно стал наэлектризованным.

– Тесье сыграли особую роль в судьбе долины Напа. Особую! – с нажимом повторил Чейз. – Однако и на их долю выпали потери. Жан-Люк готов был покинуть долину почти тридцать лет назад, после смерти горячо любимой им Маргарет. Их сын убедил его остаться здесь. А четырнадцать лет назад, после смерти Жан-Люка, уже Виктор хотел продать все, но не сделал этого из-за меня. Так эта долина, этот виноградник стали моим домом. Это был чудесный дом.

Чейз Тесье глубоко вздохнул.

– Долгие годы Тесье получали множество предложений от французских производителей шампанских вин и от здешних виноделов. Виктор и я решили ориентироваться на выбор самого гран-пера. Жан-Люк считал, что должен разделить свое имение. Итак, в честь него мы разделили урожай этого года и нашу землю со своими соседями. Я буду нести ответственность за этот раздел и обещаю быть честным. Что же касается дома и винодельни, Адриан Эллис, только что закончивший съемки «Дуэта», первого ноября вступит во владение ими. Хотя я знаю случай, когда известный голливудский режиссер стал блестящим виноделом, у Адриана таких планов нет. Этот дом станет его домом, а винодельня – домом звукозаписи.

Чейз с минуту оглядывал зал, и его суровое, будто высеченное из камня лицо слегка освещала улыбка.

– Итак, примите это как факт. От имени Виктора и своего я хочу поблагодарить всех вас и пожелать вам всего наилучшего. А теперь пора перейти к празднику, и я начну его с тоста в честь Жан-Люка Тесье, нашего любимого гран-пера.

Произнеся эти слова, Чейз поднял руку, в которой сверкал бокал шампанского.

– За гран-пера.

«За гран-пера. За гран-пера». Хрустальные бокалы, соприкасаясь, звенели, розы и виноградные гроздья ласкали друг друга, а лучшее шампанское ласкало вкус и обоняние гостей.

Прежде чем зал разразился аплодисментами, Чейз покинул возвышение, а Кэсс повернулась к Хоуп, вернее, к тому месту, где должна была стоять ее подруга в изумрудно-зеленом платье.

Но Хоуп скрылась, исчезла – должно быть, она ушла, как только Чейз объявил о том, что их компания перестает существовать, а двери имения Тесье, стоявшие открытыми сто лет, отныне закрываются.

– Это то, чего он хочет.

Кэсс обернулась на голос:

– Элинор! Так вы знали?

Но Элинор уже куда-то скрылась, – ее увлек за собой житель долины, торопившийся высказать ей свое сожаление.

Кэсс двинулась сквозь толпу, сквозь шуршание золотого шитья и пену шелковых оборок, стремясь побыстрее пробраться к Чейзу, стоявшему в отдалении рядом с Хоуп.

В это время Хоуп говорила что-то страстно, горячо и умоляюще; Чейз же был похож на статую, олицетворяющую изящество, благородство и гордость. Издалека казалось даже, что он не дышит. Как мог он вести себя подобным образом? Немыслимо! Неужели у него и впрямь не было сердца?

В этот момент внимание Кассандры отвлекло самодовольное презрительное лицо Сибил Куртленд Рейли, которая тоже заметила ее:

– Надеюсь, теперь вы довольны, Кассандра? Это ваше влияние, и вы знаете об этом.

Да знаю, знаю.

– Разве не вы ходили к Чейзу просить за Джейн? А он обратился к Виктору. Ведь я предупреждала вас, что случится, если Виктор узнает о появлении Джейн в имении.

Это было правдой. Сибил предупреждала ее. Но она отмела это предупреждение, сочтя его низким, высокомерным, несерьезным. А теперь она видела Чейза, стоящего в тени, и лицо у него было как у человека, которого давно уже ничто в мире не волнует.

– Что произошло между Виктором и Джейн?

– Ничего, что имело бы отношение к вам, Кассандра. Я и это вам говорила, но вы не пожелали меня слушать. И теперь, теперь… теперь все кончено.

– Этого не может быть. Поговорите с ним, Сибил! С Виктором. Пожалуйста! Скажите, что это моя вина, а не Чейза. Моя вина!

– В чем же ваша вина, Кассандра? – Это был уже другой, неожиданный голос, заставивший сердце Кассандры на мгновение замереть.

– О! Чейз!

– Ну, – замурлыкала Сибил, как кошка, объевшаяся канарейками. – Я думаю, мне лучше оставить вас наедине. Надеюсь, разговор у вас будет приятным.

С этими словами Сибил, прошуршав платьем, исчезла, оставив Кассандру наедине с Чейзом. С живым и теплым Чейзом, стоявшим перед ней, а не с бездыханной статуей, каким он показался ей издали. Видно было, что он дышит ровно; сердце без перебоев посылало кровь по всему телу, а в его пленительных глазах сияло расплавленное серебро.

Он улыбнулся.

– Знаете что? – Голос Чейза был похож на нежный, пламенный вкус его лучшего вина. – Нам с вами самое время прогуляться.

Чейз вывел ее через французские двери в розовый сад, где ночной воздух был пропитан ароматом роз. В отдалении что-то бормотал фонтан, выбрасывая вверх струю залитого светом звезд шампанского. За их спинами в бальном зале оркестр исполнял мелодии, полные любви и нежности.

– Так все-таки вы скажете мне, в чем ваша вина?

Кассандра стояла на некотором расстоянии, отделенная от него розами. Она отважно смотрела на хозяина всего этого великолепия сквозь бутоны и шипы, полностью готовая снести упреки и гнев, которые, как ей казалось, заслужила.

– Я не послушала предостережений Сибил о Викторе и Джейн. Я попросила вас поговорить с Виктором.

– Но вы не просили меня об этом.

– Тем не менее Виктор пришел в ярость, когда вы с ним заговорили, верно? Он так разъярился, что…

…Что причинил тебе такую неприятность, этот человек, которому ты всегда был верен. Виктор Тесье предал тебя. Он погубил тебя, заставил совершить самоубийство.

– Виктор кое-что представляет собой, Кассандра, – спокойно заметил Чейз, ведя ее через цветущие розовые кусты.

Он был внимателен и терпелив. По-видимому, Кассандра собиралась сказать еще многое, но она не могла сейчас уделить все свое внимание ему, а он нуждался в нем именно теперь, и нуждался отчаянно.

– Когда Виктор говорил со мной, в нем не было никакой ненависти. Он попросил меня прислать ему один из бокалов Джейн…

– И покончить с вашим семейным делом?

– Нет.

– Но ведь решение было принято не вами?

– Идея была не моя, но я был готов ее принять.

– Из-за Хоуп. Потому что я сказала вам, что она не чувствует себя здесь в безопасности.

– Насколько я припоминаю, я сам говорил это, а вы только подтвердили справедливость моих слов.

– И вы покидаете долину, не так ли? Теперь вы начнете производить вино в каком-нибудь другом месте, не в Напа. В Испании, Новой Зеландии, во Франции… Вам необходимы виноградники, Чейз, и на этот раз они должны быть только ваши.

Она все еще волновалась, трепетала от потребности убедить его, от сладостной лучезарной надежды помочь ему осуществить его мечты.

– Вы так полагаете?

– Да. Я знаю, что это страшно дорого. Но… у меня есть немного денег – так, кое-что. Я буду счастлива вложить их в ваше предприятие.

Она предлагала ему все свои сбережения и была готова отдать их ему по доброй воле, с радостью.

Но, Кассандра, ты обладаешь гораздо большими сокровищами. Предложишь ли ты их мне с такой же радостью?

– Откровенно говоря, у меня достаточно денег. Моя доля в этом дележе довольно значительна.

– Значит, вы становитесь богатым. Конечно, мне следовало бы догадаться. Это было так глупо с моей стороны…

Кассандра смешалась, почувствовала неловкость. Ее предложение было бестактностью. Она опустила голову, щеки ее вспыхнули и приобрели точно такой же цвет, как у роз на кусте, возле которого она стояла.

Чейз потянулся к ней сквозь душистый розовый куст, сквозь лепестки и шипы; его пальцы коснулись подбородка, и он нежно, бережно приподнял ее голову. Синие глаза встретились с серыми глазами цвета расплавленного серебра, и его рука почувствовала жар тела Кассандры.

– Это было очень мило с вашей стороны. Вы так добры, так охотно готовы поделиться тем, что принадлежит вам. Но мне не нужны деньги, Кассандра. Мне нужна гора.

– Черная Гора, – прошептала Кэсс. – Я думала, что, когда умерла Френсис, мечтам и планам пришел конец…

Безусловно, Чейз Тесье мог на время отказаться от них ради Хоуп, потому что для Хоуп гора его грез была местом ее утрат. Ну а теперь? Кассандра припомнила, как брат с сестрой горячо спорили о чем-то.

– Хоуп хочет, чтобы вы остались в Напа, верно? Чтобы вы жили на горе и занимались виноградарством, и… она говорила с вами еще о чем-то.

– Да, она говорила, – подтвердил Чейз спокойно, – что когда-нибудь вернется на гору, если я буду здесь.

– Она была совершенно искренней, Чейз. Она хочет именно этого. Она хочет того же, что и вы.

Это всего лишь часть того, что хочу я, Кассандра. Причем незначительная часть.

Чейз готов был сказать ей и остальное. Прямо сейчас. Но его прелестная Малиновка все еще трепетала, будто боялась продолжать разговор, – боялась, что он вновь всколыхнет в ней улегшееся было волнение.

– Вы знаете, кем была Кассандра? – спросила она.

– Конечно. Пророчицей, которой никто не верил…

– Хотя она никогда не ошибалась. Вы будете возделывать свои виноградники на Черной Горе, Чейз.

– Вы действительно так полагаете?

– Я это знаю.

Юная пророчица была столь прелестна, лунный свет посылал блики в ее синие глаза, сверкавшие бескорыстной радостью за него…

А теперь, Кассандра, обсудим мою судьбу, обсудим по-настоящему.

– Вы помните условия, при которых мне достается Черная Гора?

– Необходимо жениться.

Жениться на женщине, которую полюбишь. Это так просто, Чейз. Ведь ты уже нашел ее.

Действительно ли это ему показалось или это была игра лунного света? Но этот внутренний свет ему не пригрезился; сияние было ровным – нет никаких оснований опасаться, что оно померкнет, потускнеет.

– Когда дело дошло до подписания официальных бумаг, Френсис сделала некоторые дополнения. Черная Гора станет нашей только в десятую годовщину свадьбы, а в случае развода отойдет к моей жене.

– Но если вы разведетесь, не прожив десяти лет…

– Моя жена получит землю, гору и все остальное – винодельню, замок, все мое имущество.

– Которое она может отдать или продать вам?

– Ничего подобного, никогда.

– А если вы ее убьете?

Чейз улыбнулся:

– Ну, если мне удастся выйти сухим из воды, тогда я становлюсь наследником.

– Милая добрая старушка Френсис, – пробормотала Кассандра. – Все дело было в ней. Она хотела всем управлять. Она хотела всем руководить. Даже из могилы. Значит, вы ее перехитрили.

– Перехитрил?

– Да, влюбились в Пейдж и выбрали ее. Я хочу сказать, она не из тех женщин, с которыми разводятся, и она так очаровательна, что у вас не возникнет искушения убить ее. Пейдж – само совершенство.

Звезды мерцали, луна сияла. Его темно-серые глаза смотрели на нее как никогда внимательно и напряженно.

– Дело в том, Кассандра, что я не собираюсь жениться на Пейдж и прошу вашей руки.

– Моей?

Чейз все еще не дотронулся до нее, не потянулся к ней сквозь разделявший их ароматный розовый куст, сквозь бездну лепестков и шипов.

Их разделяло расстояние, и это было очень важно.

– Твоей, Кассандра. Я прошу тебя стать моей женой.

Но ведь ты меня не знаешь, Чейз. И не узнаешь ни за одну ночь, ни за десять лет.

– Отвечайте же!

– Что отвечать?

В течение нескольких мгновений он не замечал ее смущения, видел и читал в ее лице чистую, сияющую, ослепительную радость. Потом она сменилась замешательством, и в глазах ее он увидел боль…

– У вас такой смущенный вид.

– Смущенный? У меня? Вовсе нет!

Теперь ее улыбка была яркой, ослепительной, отважной… и неискренней.

– Что касается вашего предложения, мистер Тесье, то с чего бы мне выходить за вас замуж?

Чейз попытался подавить досаду, но она прорвалась в его мягком, таящем угрозу голосе.

– Я не прошу руки Бланш дю Буа, Кассандра. Я делаю предложение вам, но не требую от вас немедленного ответа. Я просто прошу вас подумать об этом. Ладно?

– Я надоем вам.

Это был шепот – столь тихий, едва слышный в ночном воздухе, что, будь то другой мужчина, чувства которого не были бы обострены любовью, он мог бы и не расслышать его.

– Никогда, Кассандра. Я никогда не устану от вас, я никогда вас не разлюблю.

– Но вы и Пейдж…

– Я порвал с Пейдж в тот самый вечер, когда мы обедали «У Куртленда».

В тот вечер? Когда ты вернулся и казался таким изголодавшимся?

– Пейдж нашла кого-то другого?

Чейз улыбнулся:

– Это я нашел кого-то другого. По крайней мере я принял такое решение и думал, что вы уже знали об этом. С первой нашей встречи в июне, когда мы только увидели друг друга.

Неужели в ту самую минуту, Чейз, когда я убегала от своей прежней жизни? Одна, с опущенной щекой, одетая во все черное?

– Но…

– Почему я не говорил вам до сегодняшнего дня? Мне казалось, все столь очевидно… хотя, возможно, не было заметно столь уж явственно.

– Не было заметно?

– Вы ведь были гостьей в моем доме. Лучшей подругой моей сестры. К тому же вопрос моего будущего, как и вашего, был еще неясен.

– И моего?

– Ваша страсть, Кассандра, – куда она могла вас завести? К тому же вы с такой ненавистью говорили о браке, о том, что вас пугает однообразие семейной жизни… Но, должен признаться, этот вопрос беспокоил меня меньше всего. Я сомневаюсь, что брак с вами будет монотонным и скучным.

– Вы хотите…

– Хочу ли я заниматься с вами любовью?

Смех его был вполне откровенным, но она этого не знала, его робкая Малиновка, и он заметил, как по лицу ее скользнула легкая тень сомнения.

Его низкий мягкий голос зазвучал снова, он был полон нежности.

– Вы когда-нибудь занимались любовью?

Любовью? Нет. Сексом – да.

Много раз, начиная со старших классов школы, когда большинство мальчиков почему-то выбирали ее… именно ее… Сандру, маленькую ведьмочку.

Конечно, все это было в шутку: наглость, подпитываемая жестокостью, плюс гормоны, действие которых вступало в особую силу в темноте. Она и не подозревала, что сделалась тогда предметом насмешек и что сексуальный интерес, проявленный к ней несколькими сверстниками, надолго превратился в развлечение для всей школы.

В конце концов Сандра Джонс стала Кассандрой Винтер, эталоном одиночества и отчаяния. Молодые люди желали видеть в ней лишь женщину, доступную для всех, особенно когда она принимала обличье Бланш дю Буа и пленяла их своей светскостью. Но ее уделом было разочаровывать их. Кассандра оставалась под ярким оперением тощим подростком, не ведавшим страсти и, казалось, сделанным изо льда.

– Кассандра?

– Да?

– Вам бы хотелось заняться любовью со мной?

Но Чейз Тесье уже делал это; его голос, его взгляд, его нежность – все выражало любовь, которой она никогда не знала.

– Да, – услышала она свой неуверенный ответ.

– Именно со мной?

Ее кивок – и взметнулось облако янтарных волос, обласканных лунным светом.

С тобой… Только с тобой… Всегда с тобой.

– А как насчет вашей страсти, Кассандра? Есть на свете что-нибудь, что могло бы вас увлечь прочь от Напа?

– Нет.

– Нет?

Потому что моя страсть – ты. И всегда будешь ею.

Она улыбнулась, и улыбка эта не принадлежала Бланш дю Буа. Это была ее улыбка, полная радости и отваги.

– Думаю, я хотела бы научиться изготовлять шампанское.

– Тогда выходите за меня, Кассандра. Мы вместе добьемся того, что не удавалось никому.

Глава 9

Сан-Франциско Сентябрь, восемь лет назад

«Страх сцены» – так определила свое состояние невеста, которая с легкостью становилась актрисой, до тех пор пока не встретила Чейза.

Она боялась произносить вслух свои брачные клятвы даже в присутствии Хоуп, своей лучшей подруги, вовсе не удивленной тем, что произошло.

Чейз не спорил – ведь для них имели значение только те клятвы, которые они дали друг другу один на один. Однако раз за разом он оказывал упорное сопротивление просьбам Кассандры, и «странный односторонний документ», дававший Чейзу только на нелепых условиях исключительное право распоряжаться Черной Горой, теперь вступал в действие.

– А если мне взбредет в голову, что Черная Гора будет идеальным местом, где можно основать крупнейший парк развлечений в Калифорнии?

– Я не верю в это.

– А вдруг я заболею, впаду в кому и…

– И этого не случится. – Чейз взял ее за руки: – Ты трусишь?

– Нет.

Она была абсолютно уверена, хотя уже начала опасаться, что полночь слишком скоро наступит и Золушке так и не придется потанцевать на балу.

Джейн Периш, та самая, что расписывала хрустальные башмачки и другие прелестные вещицы из стекла, нашла решение затруднений невесты, упорно не желавшей свидетелей на свадьбе, заключив, что свадебные обеты можно отложить до отъезда Хоуп.

Торжество отодвигалось в неопределенное будущее, а пока было решено отпраздновать свадьбу за роскошным обедом.

И вот наступил вечер пятницы; все формальности были уже позади, и они наконец оказались вдвоем в роскошном номере отеля «Фейрмаунт». Помещение утопало в розах; розы были везде, включая спальню, где ароматные лепестки усыпали розовым покрывалом белое атласное одеяло на супружеской постели.

Чейз и Кассандра сидели в гостиной. В серебряном ведерке, установленном на столике между ними, стояла бутылка с шампанским и хрустальные бокалы Джейн.

– У меня есть кое-что для тебя, – сказал Чейз.

«Кое-что» оказалось обручальным кольцом, изготовленным специально для Кэсс ювелиром из Оксвилла. Оно переливалось золотом трех оттенков. Но обручальное кольцо Кассандры сверкало не так ярко, как ее изумленные и восторженные синие глаза. Ничто не могло сравниться с ними.

– Чейз, – прошептала она, не в силах заставить себя прикоснуться к нему.

– Я обручусь с тобой, Кассандра, этим кольцом.

– Чейз, я не… я не должна носить его. У меня нет кольца для тебя.

– Это будет наше обручальное и венчальное кольцо. Носи его за нас обоих. Думаю, я произнес свой обет.

Теперь ей не было необходимости играть роль.

– Этим кольцом я обручаюсь с тобой, Чейз.

Он внимательно всматривался в ее лицо, и глаза его сияли серебристым блеском.

– В чем дело, Чейз?

– Я пытаюсь придумать, как заставить тебя сказать другие слова.

– Ты хочешь слышать слова любви? Так знай, что я люблю тебя! Люблю и всегда буду любить…

Это были те самые столь необходимые ему слова, тот ответ, которого он пытался добиться от нее.

– Не желаете ли выпить немного шампанского, миссис Тесье?

– С удовольствием.

Ее синие глаза загорелись веселым лукавством.

На бутылке красовался самодельный ярлычок, написанный от руки: «Кассандра» и год изготовления.

– Так ты уже возделывал виноград на горе? Ты возделывал его и получал урожай?

И одну бутылку назвал моим именем…

– Гран-пер и я заложили первый виноградник, когда мне было семь лет, а потом, когда он прижился, сделали новые посадки. С тех пор я разбивал там все новые и новые виноградники.

– Значит, гран-пер знал задолго до своей смерти, что его мечта осуществилась?

– Да, – тихо ответил Чейз, – гран-пер знал.

– А кто еще?

– Никто. Ни одна живая душа. Виноградники были разбиты именно там, где им положено быть, – на западных склонах в долинах, где стелется туман, где в воздухе стоит водяная пыль, и они были совершенно скрыты от посторонних глаз.

– Даже Хоуп не знает об этом.

– Даже Хоуп. Мы брали ее туда с собой пару раз. Ей было тогда два года; она карабкалась по склонам и играла, но не могла добраться до наших виноградников. Потом она много раз возвращалась с нами на гору, но ни разу не видела их. Теперь о них знаешь ты, Кассандра, моя пророчица, моя жена. Так хочешь попробовать?

– Да, пожалуйста…

Послышался слабый вздох – Чейз откупорил бутылку так нежно, как это умеют делать только знатоки. Потом он разлил пенящуюся у него в руках волшебную мечту, заключенную в стекло, и в розовых хрустальных бокалах заплясали пузырьки.

– Это «Блан де нуар». – Лицо Кассандры словно осветилось идущим изнутри светом.

– Любимый напиток невесты.

– Но не жениха.

Он улыбнулся:

– Я покладистый малый… Особенно в брачную ночь. За тебя, Кассандра.

– И за тебя.

Хрусталь звякнул о хрусталь, будто лаская его. Потом Чейз смотрел, как розовое вино его мечты коснулось ее губ и исчезло за ними.

– О! – прошептала она. – О! Чейз!

– Скажи мне, Кассандра, скажи, какой у него вкус.

– У него вкус тумана. – Она прикрыла глаза и сделала новый глоток. – А еще вкус пламени древнего вулкана. – Ее глаза широко раскрылись. – И вкус радуги. Чейз, я ощущаю вкус радуги.

– Дай мне попробовать. – Он прикоснулся губами к ее губам. – Вот так. Туманы… – Чейз с восторгом ощущал ее нежную сладость.

– И огонь. – Она целовала его, приветствуя ласковое прикосновение, и радовалась, наконец поняв, что значит чувственная страсть, познав жар, которым она сжигает.

– И радуги. – Чейз склонился к своей волшебной Малиновке.

– И твоя Кассандра, твоя, твоя, твоя!

Кэсси. Кэсси. Кэсси.

И они любили друг друга на этой белой атласной постели, усыпанной бледно-розовыми лепестками. Чейз шептал новое нежное имя, придуманное им для нее и ставшее символом их близости. Он шептал его снова и снова – и снова ласкал и любил ее.

Он произносил ее имя с удивлением, нежностью и любовью, и она шептала, тоже по-разному, его имя. Когда они, усталые, лежали в объятиях друг друга, уже сделав бесконечное множество открытий, но все еще не успокоенные и не удовлетворенные, Чейз, ощущая ее незащищенность, продолжал нежно ласкать ее.

– Тебе не нравится, что я такая худая?

До сих пор он не сознавал, насколько она хрупка, даже не догадывался. В своем многослойном оперении Кассандра казалась ему изящной, а ее роскошные золотые волосы сулили изобилие во всем. Энергия ее была неисчерпаемой, безграничной. Но она оказалась еще и такой нежной… Кожа ее на ощупь была как прикосновение тонкой шелковой паутинки, окутавшей столь же тонкие, хрупкие кости.

Чейз встретил тревожный взгляд ее синих глаз и улыбнулся:

– Если бы только я мог пожелать тебя сильнее, чем уже желаю!

Он нежно погладил кончиком пальца ее бледно-розовую щеку.

– Но тогда это убило бы нас обоих, довело бы до полного изнеможения.

– О! – прошептала она с чувством безмерного облегчения и радости.

– Это так, Кассандра!

Он поцеловал ее веки, нежный изгиб рта и тот его уголок, что был чуть опущен. Через мгновение страсть снова бросила их в объятия друг друга, и они не смогли побороть вновь возникшего неистового желания.

Когда они отдыхали после очередного бурного слияния, Чейз озабоченно сказал:

– Ты слишком мало ешь.

– Но я всегда так ела.

Потому что никогда не чувствовала себя в полной безопасности, чтобы есть, как другие люди.

Внезапно его охватило беспокойство. Она и в самом деле была такой тонкой, такой хрупкой…

– Тебе было холодно, когда мы любили друг друга!

– Нет.

Впервые в жизни она чувствовала себя согретой и защищенной – защищенной его объятиями.

Глава 10

Уэствудская мемориальная больница, палата интенсивной терапии Воскресенье, четвертое ноября

Рассвет еще не наступил. Виктор и Хоуп спали в отеле – каждый в своем номере, в то время как Чейз не отходил от постели Кассандры. Ему было необходимо видеть ее, прикасаться к ней, говорить с ней до того, как ее отправят в операционную. Это должно было произойти ранним утром. Кость, изъятая из ее черепа, чтобы снять излишнее внутричерепное давление и избавить ее от возможного отека мозга, должна была быть возвращена на место. Отек рассосался, и появилась надежда, что череп ее будет иметь прежний вид.

А что, если она никогда не придет в себя?

И Чейз молча убеждал, умолял, согревая и нежно убаюкивая ее.

Руки Кассандры были теперь свободны от зондов и капельниц; именно эти руки он представлял в своих бесконечных снах, бледные, изящные, умоляюще протянутые к нему. Он пробуждался от этого навязчивого видения и снова погружался в него, когда засыпал. Этот же сон преследовал его и теперь, когда Чейз, не выдерживая усталости, начинал дремать, и так продолжалось до тех пор, пока врачи не выгнали его из палаты и не настояли на том, чтобы он попытался уснуть по-настоящему.

Что-то случилось, когда в последний раз он ненадолго заснул, – что-то, от чего его сердце бешено забилось. Надежда возродилась в нем с новой силой, когда утром он приблизился к палате интенсивной терапии. Может быть, Кэсси уже очнулась, может быть, ищет его, он ей нужен…

Но Кассандра не очнулась и не могла видеть отчаянную суету в своей палате и во всем блоке интенсивной терапии. Субботний вечер принес в Лос-Анджелес проливной дождь и бурю. В больнице царили тревога, беспокойство, страх, но она продолжала спать.

Нет, ради него она не проснется. Чейз готов был поклясться в этом, когда баюкал ее маленькие бледные истерзанные руки в своих ладонях. Мысль пришла сама по себе, без участия его воли, непрошеная, незваная, и уже не покидала его. Она проснется ради Роберта. К нему она потянется с радостью, с нежностью, с любовью.

Роберт.

Бдение прославленного актера у постели больной в последнее время не было круглосуточным, но благодаря стараниям папарацци всем и везде было известно о его страданиях. Чейз не говорил об этом Кассандре. Пока не говорил. Молчаливое прикосновение, убаюкивающая ласка его рук, его тепло – так начинался теперь каждый их день. Чейз заставил начальство, ведавшее палатами интенсивной терапии, пойти ему навстречу, и теперь они могли приветствовать каждый новый день, проведенный вместе, как день любви, начавшейся на Черной Горе.

Однажды Чейз отважился прошептать: «Привет! Доброе утро!» – и тут же нежно и без слов принялся уверять ее, что скоро все пойдет на лад, что все будет так хорошо, как никогда прежде; что она скоро откроет глаза и очнется. Он уже много раз пытался говорить Кассандре о людях, которых она когда-то любила.

Элинор чувствует себя прекрасно – просто диву даешься, насколько она живая и энергичная. Ее ресторан процветает и делает честь долине Напа. К тому же у нее появился друг по имени Сэмюэл – отошедший от дел профессор археологии.

Джейн тоже процветает, но все еще не замужем – это и к лучшему. Ее от руки расписанная стеклянная посуда идет нарасхват, особенно во Франции, а ее галерея в Сент-Хелене является примером хорошего вкуса.

Вначале Чейз делился с ней только радостными новостями, но Кассандра, его трепетная Малиновка, расцветала, когда оказывалось, что она могла быть хоть чем-то полезной.

Поэтому Чейз осторожно стал наращивать слой за слоем плоть на построенный им костяк одних только лучезарных событий, как когда-то Кассандра, чтобы скрыть свою хрупкую фигуру, одевалась в несколько радужных слоев пестрых тканей.

Чейз рассказал Кассандре правду о новой любви Элинор и о том, как непросто складывались их отношения с Сэмюэлом, как им трудно было полюбить снова. И все же они сумели обрести счастье друг в друге.

А еще он рассказал ей правду о Хоуп:

– Хоуп стала прокурором. Она добилась в своем деле потрясающих успехов. Она так предана своему делу, которое стало ее жизнью, ее спасением. К тому же теперь она ослепительно хороша. Хоуп стала стройной, выполнив обет, принятый в тот вечер, когда мы сидели за столиком у окна в Бодега-Бей и солнце опускалось в океан. Да, она стала сильнее, чем прежде, но в душе неспокойна, несчастлива, потому что по-прежнему одинока. Ей нужен друг, Кассандра. Ей, как и мне, нужна ты.

И ни разу он не спросил свою Спящую красавицу, почему она бросила его, не попрекнул ее болью, которую она ему причинила.

Он не сказал ей, в какую ярость впал, когда разыскивал ее, как волновался, пока однажды не узнал, что она стала новой ослепительной звездой на небосклоне Голливуда, ярким цветком, расцветающим все чудеснее…

– Мистер Тесье!

Чейз поднял голову и посмотрел на человека, стоявшего в дверях:

– Да?

– Лейтенант Шеннон просит вас к телефону.

– О! Благодарю вас.

Он вышел, так и не сказав Кассандре всего. А к тому времени, когда Чейз вернулся, Кэсс уже не было – ее увезли в операционную.

Джек Шеннон не сообщил Чейзу ничего особенного; просто лейтенант из отдела убийств хотел встретиться с ним и с кем-нибудь из членов его семьи по выбору Чейза, как только это будет возможно.

Чейз попросил присутствовать при разговоре Хоуп и Виктора. Встреча была назначена на восемь утра в конференц-зале, примыкавшем к палатам интенсивной терапии.

– Есть вещи, которые я обязан сообщить вам, – заявил Шеннон, убедившись, что все приглашенные готовы его слушать, – они имеют отношение к расследованию и должны храниться в строжайшей тайне.

– Разумеется. – В голосе Чейза слышалось нетерпение и беспокойство.

– Как вы знаете, на дом Кассандры Винтер было совершено нападение; все ее драгоценности украдены. У нас есть все основания считать, что к миссис Винтер забрался грабитель и она застала его на месте преступления.

– Слава Богу, теперь все это в прошлом, – тихо сказала Хоуп.

– Не совсем. Мы не можем исключить ни одной возможности… В том числе и того, что Кассандра знала человека, напавшего на нее.

– Роберт. – Голос Виктора Тесье был странно спокойным.

Джек Шеннон бросил на музыканта выразительный взгляд:

– Что-то заставляет вас так думать?

– Разве он не вызывает самых больших подозрений?

– Здесь, где все дышит Голливудом, на актрис часто нападают обезумевшие фанатики. Вы знаете этот мир, мистер Тесье, и тем не менее считаете, что преступник – Роберт? Не подозреваете его, а убеждены в его вине? Мне хотелось бы узнать причину подобной уверенности.

– Ничего существенного.

– Что ты хочешь сказать, Виктор?

– Право же, Чейз, ничего особенного.

– Ничего?

Во внезапно наступившей тишине Джек Шеннон терпеливо ждал разъяснений. Только когда стало совершенно очевидно, что Виктор не собирается что-либо добавлять к своим словам, лейтенант заговорил снова:

– Под ногтями Кассандры остались фрагменты кожи. Анализ ДНК подтверждает, что кожа принадлежит Роберту. Мы видели фотографии соответствующих царапин на его теле, и он с большой готовностью заявил, даже не требуя присутствия своего адвоката, какова причина появления этих царапин.

– Да уж наверное, он был готов распинаться об этом без конца, – пробормотала Хоуп.

– Я бы сказал, он был в полном восторге, – мрачно уточнил лейтенант.

– Так что сказал Роберт о причине царапин?

– Это якобы результат страстных ласк миссис Винтер и ее отчаяния. Он утверждает, будто их отношения были неровными и изменчивыми с самого начала и им не суждено было просуществовать долго. Когда наконец он сказал, что хочет с ней расстаться, она не желала его отпускать, и это стало причиной появления царапины. А потом…

– …Нападение на нее заставило Роберта понять, как сильно он ее любит?

– Вот именно. У мистера Фореста сколько угодно свидетелей, готовых подтвердить правдивость его показаний. Если потребуется, он раздобудет их еще. История, рассказанная им, такова: между ним и Кассандрой имело место половое сношение в ее доме в Брентвуде между часом и двумя в среду днем. Они ссорились и до, и после, и наконец, рассерженный, он ушел в два сорок пять. Ближайшая соседка Кассандры, сценаристка, сочиняющая мыльные оперы, работает на дому. Она подтверждает, что Роберт Форест уехал в это время и что он очень спешил. Сам Форест утверждает, что некоторое время просто ездил на машине, чтобы успокоиться, потом отправился в свой дом в Малибу. Он уже сожалел о том, что наговорил миссис Винтер, тем более что это был день ее рождения. Он пытался несколько раз позвонить ей от половины шестого до шести. При этом Форест пользовался междугородной связью, и, значит, звонки были зарегистрированы. Каждый раз ему отвечал автоответчик, и он решил, что она (миссис Винтер) уехала на благотворительный вечер, где в тот день должна была принимать гостей как хозяйка. Форест не собирался туда, но потом передумал и поехал, чтобы увидеть ее и извиниться. Когда он добрался до Беверли-Уилшира, оказалось, что на вечере ее не было, и гости начали уже беспокоиться. Тогда мистер Форест снова набрал ее номер, потом девять один один. Ему ответили тотчас же. Была вызвана бригада неотложной помощи, и ко времени, когда он и несколько ближайших его друзей-актеров прибыли, миссис Винтер уже увезли в больницу.

– И Роберт Форест стал героем этой ужасной трагедии, – заметила Хоуп. – Не в первый раз случается, что роль негодяя и злодея играет одно и то же лицо.

– Вы полагаете, он бросил ее умирать? – спросил Чейз.

– Такова одна из версий.

– Кроме этих выводов, о чем еще говорят физические повреждения?

– Есть сам факт нападения и злостное избиение: человек, наносивший удары, находился во власти эмоций. Судя по всему, он был охвачен яростью и у него было желание убить свою жертву. Случайно обнаруженный в доме грабитель думал бы только о том, как поскорее скрыться. К тому же обнаруженные на теле Роберта Фореста царапины производят впечатление нанесенных не в порыве страсти, а скорее в попытке защититься.

– Интересно…

– Что именно?

– Ну, я уверена, что медики, прибывшие на место, не подумали о попытке сексуального насилия.

– Должен вам сказать, что осматривавшая миссис Винтер доктор Аманда Прентис – одна из лучших специалистов. Хотя она не решается назвать происшедшее насилием, но говорит, что половой акт был крайне грубым.

В комнате повисло тягостное молчание.

– Есть еще кое-что, – снова заговорил Шеннон. – Сами фрагменты кожи. Судя по некоторым признакам, установленным с помощью микроскопического исследования, время нанесения царапин и избиения совпадают.

– Роберта Фореста следует арестовать, – сказал Чейз, и голос его не дрогнул, что далось ему нелегко, судя по стиснутым кулакам и недоброму блеску в глазах.

– Нет.

– Какого черта?

– Потому что у нас есть только косвенные улики и нет прямых. Но, – заверил присутствующих лейтенант Шеннон, – Мэлори Мейсон, помощник окружного прокурора, уже подключена к делу.

– Верно, Чейз, – подала голос Хоуп, – у нас недостаточно оснований для ареста.

Хоуп знала, что без свидетельства самой Кассандры они, возможно, никогда не получат их. Но если Роберт Форест в самом деле нанес ей такие увечья и если… Ладно, пусть даже Кассандра Винтер не сможет выступить на суде сама, Хоуп Тесье с помощью Джека Шеннона изыщет способ свидетельствовать в ее пользу и найдет такие обстоятельства, целые горы обстоятельств, что путь к вынесению вердикта окажется кратким и безошибочным.

Хоуп взглянула на лейтенанта из отдела убийств:

– А как насчет предыдущих случаев физического насилия?

– Разумеется, он все отрицает. По этому поводу не появилось ни одной свидетельницы, даже ни одного анонимного звонка.

Странно, подумал Чейз. Если Роберт Форест бил ее, если угрожал ей, Кассандра должна была прервать с ним все отношения и обратиться в полицию. Его Кэсси не допустила бы подобного издевательства. Или она настолько изменилась?

– Я хочу засадить его за решетку, лейтенант…

– Как и я, мистер Тесье. Но пока еще время не пришло.

– И я не хочу, чтобы он слонялся поблизости от нее.

Джек Шеннон усмехнулся:

– Вы ее муж и вправе требовать, чтобы его не подпускали к ней. А мои офицеры будут неукоснительно выполнять ваше решение.

– Да уж, пусть лучше позаботятся об этом, потому что если я увижу его поблизости…

Настойчивый стук в дверь не дал ему договорить.

В комнату торопливо вошла сиделка Кассандры, Дороти:

– Миссис Винтер только что привезли из операционной. Она нуждается в вас, Чейз. Идите немедленно.

Когда Чейз подошел к дверям ее палаты со стеклянными стенами, нейрохирург предупредил его:

– Миссис Винтер пришла в себя, но была так возбуждена, что нам пришлось вынуть трубку из ее гортани. Она в сознании, мистер Тесье; попробуйте поговорить с ней.

Поговорить с ней? О чем?

Войдя в палату, Чейз никак не мог сосредоточиться. Его губы чуть коснулись ее почти прозрачного виска, и в этот момент эмоции пересилили разум, желания преодолели обычную сдержанность.

– Кассандра, – шепотом произнес Чейз. – Ты меня слышишь, любовь моя? Проснись, Кэсси. Кэсси!

В ответ раздался сигнал монитора у нее над головой. Был ли то отчаянный крик страдания, причиненного ранее какими-нибудь его неразумными словами, или просто реакция на звук его голоса, Чейз не успел понять.

Доктора тут же бросились к Кассандре, и три медсестры засуетились вокруг нее вихрем белых накрахмаленных халатов. Это кружение сопровождалось мучительными и тревожными криками страдания – послышалось второе, затем третье предупреждение монитора.

Чейз с тоской смотрел на вызванную им суматоху, на бледно-зеленую зигзагообразную линию, метавшуюся по экрану, и ему казалось, что датчики давления крови тоже трепещут и дрожат, словно от страха. Неужели все, конец?

– Чейз?

Это был первый разумный звук среди какофонии безумия, поманивший его из хаоса помешанных мониторов к покою ее ярко-синих глаз.

В ее взгляде, как это было всегда, сквозила особая магия, и, пока Чейз вглядывался в эти загадочно мерцающие удивительные глаза, мониторы успокоились; стало окончательно ясно, что их бешеная пляска означала не смерть, а пробуждение к жизни, возвращавшейся с неистовой силой.

– Кэсси, – прошептал Чейз, в то время как врачи один за другим покидали комнату, – ты помнишь меня?

Нежная улыбка расцвела на ее бледно-розовых губах, точнее, половина улыбки, потому что другой угол рта так и остался неподвижным.

– Я помню. А где…

– Это больница.

– О! – пробормотала Кассандра без всякого выражения. Сознание ее словно плавало в теплом тумане. Ее кружил нежный вихрь, унося в медленный и прекрасный сон, и ей было так приятно, так уютно, так тепло, потому что Чейз был рядом и его серые глаза сияли и улыбались.

Чейз.

Боль воспоминаний пронзила и нарушила этот покой, лишила его нежности и тепла. Кассандра огляделась, ища кого-то взглядом, потом голова у нее снова закружилась, и ее повлекло куда-то – куда, она не могла понять.

И вдруг пришло осознание: руки. Ее собственные руки стали причиной неожиданного потрясения. Они были на удивление красивыми – эти изящные бледные прозрачные руки. Но отчего на одной из них безымянный палец выглядел так необычно? Цвета в нем сочетались, словно в ярком гобелене; кожа местами была сорвана, а вокруг алых пятен, как кружево, приподнимались неровные лохмотья.

– Что случилось? – спросила Кассандра, показывая на свой изуродованный палец.

– А ты сама помнишь?

Любимый голос звучал так мягко – он будто струился над ее головой; но Кассандра все никак не могла оторвать взгляда от своей истерзанной руки. Потом перед ее глазами завертелся туманный смерч. Сначала туман казался ей непроницаемым, но затем неожиданно из него возник ослепительно яркий образ.

– Виктор, – неуверенно произнесла она.

Виктор?

Может быть, прошедшие восемь лет просто исчезли, испарились из ее памяти, недоумевал Чейз, и ее сознание, ее пострадавший мозг бесконтрольно перенесли ее в те далекие, счастливые времена, в ночь, пропитанную ароматом роз, когда она согласилась стать его женой?

Начнем с этого момента, Кэсси. Начнем все сначала. И пусть на этот раз…

– Ты хочешь знать, почему Виктор не захотел присутствовать на нашем торжестве?

Она подняла глаза, яркие, как образ, представший перед ней.

– Виктор был на том вечере. Он хотел встретиться со мной, но я отказалась. Я не была бы такой грубой, если бы знала, Чейз.

– Знала что?

– Тайну, – пробормотала Кассандра тихо, потом нахмурилась: – Я не помню, что это была за тайна.

Она пыталась увидеть что-то в сгустившихся тенях, пыталась прорваться сквозь тщетное и утомительное путешествие в непроницаемое прошлое.

Ее ресницы вдруг затрепетали, глаза закрылись, потом внезапно и испуганно раскрылись.

– Он приходил ко мне домой.

В этот момент Чейз Тесье узнал, что означает «превратиться в статую изо льда». Мгновенно все в нем оцепенело, даже легкие его заломило от холода.

– Виктор приходил к тебе и посвятил в свою тайну? Когда это было?

– Сегодня… Cегодня днем. Я спросила его, что он за человек, какой он отец. И знаешь, что он мне сказал?

– Хотел бы узнать.

– «Я не очень хороший человек, Кассандра, и презренный, ничтожный отец».

– Что же было дальше?

– Мы разговаривали.

Было сказано что-то очень важное. Очень важное… Но эта тайна осталась скрытой среди полуночных теней, окутывавших ее воспоминания, в глубине ее памяти.

– Потом я услышала твой голос.

А потом заснула.

– Чейз?

– Да, любовь моя?

– Я устала.

– Знаю. – Он старался скрыть свой страх, не показать ей безжалостных демонов, терзавших его душу. Не означал ли ее сон возвращение в состояние комы? Неужели его вопрос о Викторе и этот внезапный страх сыграли свою роковую роль?

Чейз смотрел на Кассандру молча, про себя произнося все известные ему молитвы. Затем с чувством тайной благодарности он увидел, как золотые полукружия ресниц успокоились, показывая, что Кассандра просто уснула, утомленная усилиями, от которых отвыкла за время долгого молчания.

Когда Чейз наконец поднял глаза, он неожиданно увидел Джека Шеннона. Выражение лица лейтенанта не вызывало сомнений в том, что тот стоит здесь достаточно долго.

Чейз напряженно и выжидающе смотрел на человека, которого всегда уважал и защищал.

– Так ты был с ней, Виктор?

– В понедельник, Чейз. Не в среду. Когда это случилось, у меня была репетиция в Нью-Йорке.

В глубине сердца Чейз знал, что для сына гран-пера насилие невозможно. Но знал ли он это наверняка?

– У вас был важный разговор?

Голос Виктора оставался спокойным и серьезным:

– Это не имело никакого отношения к совершенному над ней насилию. По крайней мере я так думаю. До сегодняшнего дня я считал, что она наткнулась в своем доме на грабителя.

– Но сегодня, – вмешалась Хоуп, – когда Джек рассказал нам, что напавший на Кассандру человек, возможно, был ее знакомым, ты назвал имя Роберта… Должно быть, Кассандра что-то сказала тебе?

– Нет, Хоуп, она ничего не говорила о нем.

– Тогда почему ты его назвал, Виктор?

– Потому, – произнес Виктор Тесье, не повышая голоса, – что за все те часы, что мы провели с Кассандрой, она ни разу не упомянула о Роберте.

Глава 11

Сан-Франциско, здание суда Четверг, восьмое ноября

– Бет Куинн говорит с продуваемых ветром ступенек здания суда города Сан-Франциско. – Главный корреспондент глобальной сети новостей, назначенный освещать процесс, игриво улыбнулась в камеру, всеми силами стараясь не показать, как ей холодно и как не хочется оказаться во власти надвигающегося дождя. – Мы внимательно следим за ходом процесса «Народ штата против детектива Крейга Мадрида». Офицер полиции обвинен в насилии над своей женой. Как известно нашим зрителям, мы подозреваем здесь мистификацию, подделку, но мы должны проявлять крайнюю осторожность и осмотрительность в своих суждениях. Поэтому есть ряд вопросов, которые мы хотели бы задать прокурору Хоуп Тесье. Ответит ли она на них? Мы постараемся это выяснить непосредственно у прокурора Тесье и окружного прокурора Этвуд, которые сейчас выходят из дверей суда.

Собравшиеся у здания суда репортеры, и в их числе Бет Куинн, бросились навстречу прокурорам и окружили их плотной толпой. «Будет ли соблюдаться конфиденциальность до конца? Как долго будут заседать присяжные?» – вопросы сыпались как из рога изобилия.

– У нас беспроигрышное дело, – на ходу отбивалась Мерил Этвуд. – Если бы это было не так, мы не решились бы затевать процесс. Мы понятия не имеем, как долго будут совещаться присяжные, но ничуть не сомневаемся в том, что их вердикт будет справедливым.

– Хотите сказать, его признают виновным?

– Узнаете из приговора.

– В своем заключительном слове, мисс Тесье, вы сказали присяжным, что насилие есть убийство. Вы назвали это убийством души, убийством невинности. Вы действительно верите во все сказанное вами?

Хоуп Тесье не произнесла ни слова, но выражение ее лица было достаточно красноречивым. Да, она верила во все, что говорила о насилии. Она никогда бы не позволила себе высказываться подобным образом, если бы всем сердцем не чувствовала того, что говорит.

– Если присяжные вынесут вердикт «виновен», не вызовет ли это осложнений отношений между генеральным прокурором и полицией?

– Надеюсь, мы все знаем, что никто не может стоять выше закона – ни президенты, ни прокуроры, ни полиция, ни пресса.

Эти слова прозвучали как предостережение. Похоже было, что репортеры собирались с силами, чтобы нанести решительный удар.

– В каком состоянии жена вашего брата, мисс Тесье?

– Она поправляется. Благодарю вас.

– Что она помнит о случившемся?

– Боюсь, у меня нет сведений на этот счет.

– Кое-кто утверждает, что Роберт Форест, любовник Кассандры, был допрошен в полиции. Его подозревают в совершении этого преступления?

– Я не могу обсуждать вопросы полицейского расследования. – Хоуп чуть помолчала. – Но мы хотели бы рассчитывать на то, что пресса будет уважать личную жизнь Кассандры Винтер.

– Что вы имеете в виду?

– Ей была нанесена серьезная травма. Она чудом осталась в живых. Любой врач скажет вам, что восстановление здоровья после такой катастрофы потребует длительного времени. Долгий путь к выздоровлению миссис Винтер начинается сегодня на Черной Горе. Да, и еще кое-что. Если ее выписывают из больницы, это вовсе не значит, что она вполне здорова. Врач из Медицинского центра Куртленда будет заходить к ней дважды в день.

«Проведать старушку Кассандру и узнать, сохранила ли она прежний задор и непочтительный взгляд на все», – как сказала бы об этом сама Кассандра.

Этот взгляд новой Кассандры был пристальным и жестким, а иногда непрошеные слезы наворачивались на ее по-прежнему прекрасные синие глаза.

– Теперь к вопросу о Черной Горе. Гора является частным владением, и вторжение на ее территорию будет преследоваться. Кстати, я очень хорошо знакома с Первой поправкой к конституции, касающейся прав прессы. Я и мой брат не потерпим нарушения покоя Кассандры Винтер. Миссис Винтер всегда была доброжелательна к журналистам и вправе ожидать того же от вас. От ее имени я хочу поблагодарить вас за понимание и уважение ее прав.

На этом импровизированная пресс-конференция благополучно закончилась.

Направляясь к машине, Хоуп казалась уверенной, как всегда. «Она и прежде была такой» – эта мысль пришла в голову Николасу Вулфу, внимательно наблюдавшему за Хоуп сидя у телевизора.

Когда Хоуп исчезла с экрана, перед ним словно живые предстали ее образы – разные, непохожие друг на друга, начиная с того, первого. То было тринадцать лет назад, летом на ранчо «Ивы»…

Для самой Хоуп появление на ранчо заметно отличалось от всех других воспоминаний о летних лагерях.

Будь то Монтана, Швейцария или Франция, первые несколько часов обычно посвящались знакомству в аэропорту с будущими обитателями лагеря. Затем их везли в лагерь и, поселив в коттеджах, собирали вместе, чтобы поприветствовать и дать соответствующие наставления.

Приезд на ранчо «Ивы» был иным, гораздо более впечатляющим. Ближайший аэропорт находился в Грейт-Фоллз, в семидесяти милях, и его функционирование и бесперебойная работа были делом чести начальства ранчо. Несмотря на то что на этот раз в лагерь одновременно прибыло сто подростков, девочки и их багаж были относительно комфортабельно размещены в зеленых, плетенных из ивовых прутьев фургонах и тотчас же тронулись в путь.

Каждая девочка за время этого путешествия узнала, что в течение всего лета ее домом будет предназначенный ей коттедж. Хоуп должны были поселить в коттедже «Жаворонок», и ее столик в столовой значился под номером двенадцать.

Хоуп полюбила ранчо «Ивы» еще до того, как увидела, потому что мать рассказывала ей множество историй о нем – о вечерних кострах под звездным небом, о летнем плавании по озеру под парусом…

И то, что она увидела, ее не разочаровало.

Озеро Дикое мерцало голубизной под широким небом Монтаны, ветви знаменитых ив приветливо кивали гостям, а вдали блестели снежные вершины гор.

Ее коттедж у озера оказался превосходным, и все пять девочек, в обществе которых Хоуп суждено было провести лето, очень ей понравились. Они были старше ее по крайней мере года на три – самой старшей уже исполнилось восемнадцать.

Прежде Хоуп никогда не доводилось жить с девочками старшего возраста, и она представляла, как весело это будет, а еще надеялась многому научиться у них. Девочки очень заботились о своей внешности; это было заметно по тому, как тщательно они накладывали косметику и подбирали детали одежды, а также как ухаживали за своими длинными блестящими волосами.

Хоуп Тесье, будь на то ее воля, выбрала бы для себя джинсы и майки, а пользоваться косметикой ей, по ее мнению, было еще рано. Волосы ее были коротко подстрижены.

Хоуп слегка встревожило, что старшие девочки откровенно сочувствовали ей и жалели ее, но она попыталась отбросить неприятные мысли.

Все это было частью игры и развлечений, а значит, веселья, новизны. Жить на ранчо «Ивы» означало встречать новых людей, узнавать, что для них важно, принимать их такими, какие они есть, и, если они соглашались принять ее в свой круг, она была согласна принимать их и все, что от них исходит, и приветствовать это.

Единственный чемодан Хоуп был давно распакован, а до формальных приветствий в столовой оставалось еще добрых полчаса. Сверкающий хромированный треугольник часов на стене должен был прозвонить заранее, призывая на общий сбор всех обитательниц лагеря.

Пользуясь образовавшейся паузой, Хоуп задумала совершить паломничество к величественной иве – живому символу лагеря.

Стоя под знаменитым деревом, Хоуп вспоминала то, что ей успели рассказать о лагере, и вновь убеждалась, что большая часть правил для нее не подходила: они годились для девочек старшего возраста, таких, как ее товарки, уже интересовавшихся мальчиками.

Ни при каких обстоятельствах, говорилось в уставе лагеря, не разрешается ходить на свидания и встречаться с обслуживающим персоналом, педагогами, консультантами. Хоуп уже знала, что все инструкторы здесь не моложе двадцати одного года, и, должно быть, решила девочка, эти правила не имеют никакого отношения к дружбе с мальчиками ее возраста.

Носить джинсы в столовой ранчо «Ивы» было дозволено, если чистота их не вызывала сомнений, равно как и шорты, если они были положенного фасона и длины, такие, как, например, бермуды; и ни на одной странице свода правил Хоуп не нашла никаких запретов по части лазания по царственной иве.

Николас Вулф появился на ранчо совсем недавно – всего второй день он работал здесь в качестве служащего. Увидев, как закачались ветви ивы, он сразу подумал, что изнеженные дочери магнатов едва ли стали бы лазать по деревьям. И тем не менее, глянув вверх, он увидел небрежно сидевшую на толстой ветке одну из богатых наследниц, совсем юную и вполне дружелюбно настроенную. На его любопытный взгляд она ответила энергичным кивком и ослепительной улыбкой:

– Привет!

– Привет! – смущенно пробормотал Ник.

Никто прежде не приветствовал его с подобным энтузиазмом, с такой неподдельной радостью.

– С тобой все в порядке?

– Да, все просто прекрасно. Отсюда потрясающий вид!

В этот момент в чистом свежем воздухе Монтаны разнесся звук гонга, призывающий к ужину.

– Кажется, пора слезать!

– Будьте осторожнее, не торопитесь!

– Я стараюсь.

Но Ник сразу заметил, что осторожность вовсе не свойственна его новой знакомой. Она была бесстрашной, живой, уверенной в себе и двигалась с безыскусственной грацией котенка.

Хоуп спрыгнула с нижней ветки; лицо ее пылало от возбуждения, ярко-зеленые глаза сверкали. Теперь она смотрела прямо на Ника.

– Спасибо, что побеспокоились обо мне.

Она исчезла так же стремительно, как и появилась, а Ник вернулся в кораль, чтобы покормить лошадей, находившихся на его попечении.

Стол Хоуп оказался расположенным в конце просторной столовой; окно, рядом с которым он стоял, выходило на конюшни, пастбища и возвышавшиеся за ними покрытые снегом Скалистые горы. Хоуп как раз любовалась чудесным видом, когда услышала деликатное постукивание чайной ложки по стакану, после чего общее шушуканье смолкло, и внимание всех обратилось к управляющей ранчо «Ивы» миссис Фейрчайлд, вошедшей в комнату в сопровождении целого батальона советников и инструкторов.

– Дамы, могу я претендовать на несколько минут вашего внимания?

Алисия Фейрчайлд была выпускницей Вассара, и она знала, что говорит с будущими выпускницами этого колледжа и других не менее уважаемых учебных заведений, – с юными наследницами, уже посещающими самые престижные закрытые школы, какие только можно сыскать на свете.

– Благодарю вас и добро пожаловать. Нам так отрадно принимать столь изысканных молодых леди здесь, на ранчо «Ивы», и сознавать, что вы лучшие из лучших.

– Она повторяет одно и то же каждый год, – этот комментарий, произнесенный шепотом, исходил от Триш, ветерана «Жаворонка», хорошенькой восемнадцатилетней самоуверенной блондинки, отлично изучившей местные правила. Она проводила здесь уже третье лето и знала все, что только можно было знать об этом ранчо. Сделав столь существенное замечание, Триш проявила еще одну свою способность – незаметно шептаться, в то время как остальные произносили речи. Сразу стало ясно, что миссис Фейрчайлд не обращала на это никакого внимания. К тому же Триш шепталась так тихо и неприметно, а сказать ей хотелось так много, что Хоуп поняла: придется слушать директрису и комментарии Триш одновременно.

– У нас на ранчо «Ивы», – с гордостью сообщила миссис Фейрчайлд, – есть свои правила…

– Которым вы все обязаны следовать, – подсказала Триш.

– Которым все обязаны следовать.

– Ну вот, сейчас начнутся откровения.

– Откровения? – переспросила одна из девочек, Робин, как-то неуверенно и явно громче, чем следовало.

К счастью, миссис Фейрчайлд, кажется, не заметила этого казуса и неловкость Робин была забыта.

– Не огорчайся, Робси, – ободрила новенькую восемнадцатилетняя Дженна. – Откровения – дело добровольное. Кроме того, у Триш столько секретов, что хватит на всех.

Дженна знала, что говорит. Она была лучшей подругой Триш и поверенной ее тайн, к тому же очень хорошенькой и милой.

Робин, получившая отныне прозвище Робси, вздохнула с облегчением, и Хоуп тоже почувствовала себя веселее. У нее еще не накопилось секретов, и было бы неприятно, если бы она произвела впечатление человека, не желающего делиться своими тайнами.

– О’кей, послушаем! – скомандовала Триш шепотом, и в ее шепоте зазвучала непререкаемая твердость. – Миссис Фейрчайлд сейчас будет говорить об этих жеребцах. – Она кивнула в сторону инструкторов. – Счастлива сообщить вам, что с прошлого лета здесь произошли кое-какие весьма мрачные перемены.

– Пансионеркам не разрешается встречаться с инструкторами, кроме как в часы занятий, – пробормотала Робси.

– Что это еще за чушь? Разве кто-нибудь говорил о встречах?

Инструкторы на ранчо «Ивы» были безукоризненно воспитаны и, вне всякого сомнения, потрясающе богаты, по крайней мере не меньше, чем сами девочки. Это была демонстрация патрицианских кровей, исключительных манер людей, уделявших особое внимание своей фигуре, волосам и зубам. Одевались они так, как было традиционно принято в шикарных загородных клубах, – свободные брюки цвета хаки; синие, цвета озера рубашки-поло с вышивкой в виде узора, напоминающего иву, сделанные по специальному дизайну; теннисные туфли, пригодные для бега по пересеченной местности, – девственно-белые, без единого пятнышка.

– Я хочу его, – в первый раз подала голос семнадцатилетняя Бонни.

– И ты его получишь, – решила Триш, презрительно поднимая бровь и глядя на спасателя с дипломом Принстонского университета, готовившегося осенью поступить в юридический колледж при Гарвардском университете. – Он был здесь прошлым летом. Боюсь, что это баран в волчьей шкуре, зануда, каких мало.

– О! Я не знала, Триш.

– А как насчет вон того?

Теперь уже Дженна сделала жест в сторону молодого человека, которого Хоуп встретила под ивой и который – Хоуп была совершенно уверена в этом – не присутствовал при начале речи миссис Фейрчайлд. И сейчас он держался в стороне от остальных и был совсем на них непохож – держался с надменным и даже наглым видом и улыбался одним уголком рта. На молодом человеке были обычного цвета джинсы, а башмаки нечищеные и поношенные. Волосы его, длинные и всклокоченные, отливали темным блеском, обрамляя неулыбчивое хмурое лицо. В довершение всего этот нахал курил в столовой, пренебрегая всем известными правилами.

– Что это за явление? – заинтересовалась Робин. – Ковбой или индеец?

– Кто его знает? – пожала плечами Триш. – Да и какая разница? Он великолепен, вот и все.

– Великолепен? – Бонни это показалось забавным. – Я бы сказала, он выглядит чересчур надменно.

«Надменно? – повторила про себя Хоуп в наступившей тишине. – Нет, он не надменный. Скорее, гордый. И обладает чувством собственного достоинства».

А еще он испугался за нее, когда она полезла на дерево…

– Он невероятно сексуален, – решила Триш. – А я, например, не боюсь никаких проблем, никаких сложностей, в том числе и секса. Итак, леди, он мой, этот ковбой. Или будет моим.

Заявление Триш очень удачно совпало с последними словами миссис Фейрчайлд, возгласившей:

– На этом позвольте считать официальную часть законченной. Но вас еще ждет краткое выступление Сабрины.

Миссис Фейрчайлд нахмурилась, увидев вежливо, но настойчиво поднятую вверх руку.

– Да, Триш?

– Прошу прощения, миссис Фейрчайлд, но думаю, он выступил бы лучше Сабрины.

Рука Триш бестрепетно указывала в сторону молодого человека с собольими бровями и несколько странной улыбкой. По залу пронеслись шепоток и хихиканье.

– Нет, – пробормотала миссис Фейрчайлд, – он не годится. – Она запнулась.

Хотя слова Алисии Фейрчайлд звучали вежливо, выражение ее лица было не слишком довольным: она явно осуждала Ника за опоздание и за то, что он пробрался сюда тайком да еще осмелился здесь курить. К тому же его одежда и волосы были в полном беспорядке, и вообще он был сущим наказанием; но он был лучшим инструктором, и миссис Фейрчайлд все-таки решила представить его.

– Это Николас Вулф, – сказала она.

– Да, – с энтузиазмом откликнулась Триш. – Волк в овечьей шкуре, а не наоборот.[4]

– В течение лета Ник будет присматривать за лошадьми.

– Но я хочу, чтобы он заботился обо мне, – умоляюще обратилась Триш к соседкам по столу, – обо мне, а не о лошадях.

Миссис Фейрчайлд не на шутку встревожилась, услышав разраставшийся гул и угадав, что Триш была не единственной воспитанницей, охваченной чрезмерным энтузиазмом при виде Ника. Похоже, все они готовы были повторить слова Триш.

– Успокойтесь, Ник все равно не будет давать вам уроков верховой езды без подтверждения от ваших родителей, где будет выражено их согласие на то, чтобы вы брали эти уроки.

– Но я хочу брать уроки верховой езды, – простонала Триш. – Я хочу ездить в сопровождении Ника. Я уверена, что он мог бы научить меня ездить верхом лучше, чем я езжу сейчас.

– Он тебе неровня, он ниже тебя, и это непристойно, – захихикала Бонни.

– Я не собираюсь за него замуж, Бон-Бон. А выше или ниже он по положению, значения не имеет: будет ли он сверху или подо мной – выбирать ему.

Выражение лица Триш изменилось: оно стало серьезным и голосок ее теперь звучал нежно; он был полон сочувствия. Триш в упор смотрела на самую младшую из компании «полевых жаворонков», Хоуп:

– О, прости, я смутила тебя. Ты ведь, наверное, даже и не понимаешь, о чем я говорю?

– Конечно, понимаю. – Если говорить откровенно, до Хоуп дошла только часть того, о чем шла речь, и все же она знала достаточно и почувствовала неловкость оттого, что девочки так бесстыдно и неуважительно говорили о нем, словно он был предметом мебели, игрушкой.

– А мне кажется, ты немного не в своей тарелке, верно? Пожалуйста не смущайся.

Хоуп покраснела, не зная, что ответить, но тут, на ее счастье, миссис Фейрчайлд заговорила снова.

– А теперь, – сказала начальница, – пора послушать Сабрину Блит. Как вы все знаете, последние пять лет на ранчо «Ивы» проводится программа избавления от лишнего веса, и сейчас начнется отбор новичков для этой программы, которую мы назвали «Победа».

Сабрине Блит – обладательнице ученой степени в области психологии – было двадцать восемь лет, и, как она объявила собравшимся, соблюдавшим теперь почтительную тишину, для нее проблемы избавления от лишнего веса никогда не существовало. Она всегда была стройной и с состраданием наблюдала мучения своей младшей сестренки, страдавшей тучностью.

– Вот почему я так серьезно отношусь к нашей программе, – заявила Сабрина. – Многие девочки-подростки не знают, как с этим справиться, как избавиться от лишнего веса. Эту проблему можно легко решить самовнушением, ощущением удовлетворения собой и любви к себе вне зависимости от веса. Есть и другие способы. Наша программа «Победа» научит вас любить себя и избавляться от лишнего веса. Все записавшиеся к нам в этом году добьются цели, если будут верить в успех. Мы научимся понимать друг друга, помогать друг другу, верить друг в друга. В шестнадцать лет мы сумеем стать психоаналитиками – я не шучу! Могу я попросить вас встать, по мере того как буду зачитывать ваши имена, и рассказать немного о себе?

Девушки, записавшиеся в программу «Победа», счастливые тем, что их приняли в многообещающий проект, бойко вскакивали с мест, как только произносили их имена.

– А теперь, – сказала Сабрина, – наша новая подруга и член нашей дружной семьи Хоуп Тесье. Твое сочинение, Хоуп, где-то затерялось, поэтому я восстановлю подробности с помощью твоего личного дела. Ты родилась в Калифорнии, в долине Напа, и лишний вес был твоим бичом много лет. Твоя мать – романистка, автор бестселлеров Френсис Тесье, а отец – скрипач-виртуоз Виктор Тесье. Будь так любезна, Хоуп, встань, чтобы все могли приветствовать тебя.

Поднимаясь с места, Хоуп чувствовала, что ноги ее не держат. Все в ней протестовало и кричало: «Нет! Этого не может быть! Это не я!» Она никогда не слышала о программе «Победа», тем более никогда не писала сочинения о своих страданиях, как не писала и заявления с просьбой включить ее в программу. Но теперь внезапно выяснилось, что у Хоуп Тесье был свой секрет – секрет, известный всем, кроме нее самой.

Она не знала, куда прятать глаза, и тут ее взгляд встретился со взглядом Ника. Он просто смотрел на нее, будто хотел поддержать, помочь, вырвать ее из этой жестокой толпы, избавить от унизительной процедуры.

И Хоуп удалось выжить. Она села на место, а другие «полевые жаворонки» принялись говорить ей положенные слова утешения.

– Ты вовсе не такая уж толстая, – начала Дженна.

– С ней все в порядке, – поддержала Бонни. – По правде говоря, мы уже все это обсудили, когда ты ходила на прогулку. Ты просто еще не сформировалась, вот и все!

Значит, все судачили обо мне, когда меня не было!

– Как только ты решишь по-настоящему покончить с этим, ты легко справишься, – продолжала утешать Дженна.

Хоуп показалось, будто тело ее налилось свинцом; она чувствовала себя невообразимо огромной и неуклюжей.

– Я, собственно, не понимаю, почему ты решила худеть, – приняла эстафету Триш. – Твоя комплекция вовсе не помешает тебе играть в спортивные игры и иметь в них успех. К тому же ты еще не интересуешься мальчиками, драгоценная и невинная Хоуп; так не все ли равно, как ты выглядишь…

– Согласна, – сказала Робин, – если это не причиняет тебе неприятностей, то и не имеет ни малейшего значения.

Вот как?

Хоуп не помнила таких моментов, когда это не причиняло бы ей неудобств.

Сабрина, как видно, не ожидала столкнуться с полной неосведомленностью Хоуп по поводу включения в программу «Победа», и это ее обеспокоило.

– По-видимому, произошла ошибка, – сказала она. – Понятия не имею, как это могло случиться…

– Нет, – ответила Хоуп. – Здесь нет никакой ошибки.

Френсис Тесье ни о чем ее не предупредила. Но ведь на то она и была автором бестселлеров, чтобы придумывать сюжеты, плести интриги…

Все это продолжалось долгие годы.

Хоуп вспомнила теперь, как ее мать недовольно хмурилась, глядя на ее пухлых сверстниц, какие замечания она при этом отпускала.

Мать всегда заказывала фруктовые блюда для них обеих, называя их салатами. А с какой радостью она отправила ее на ранчо «Ивы»!

– Я хочу быть здесь, – неожиданно для себя самой произнесла Хоуп.

Она хотела пробыть здесь как можно дольше, участвовать в прогулках, жарить на костре зефир и плавать под парусом. Ей хотелось быть принятой, и не важно, какой она им казалась.

Николаса Вулфа она увидела в окно во время обеда. Он был на пастбище, позади кораля, и, как ей показалось, разговаривал с лошадью.

Глава 12

Ранчо «Ивы», озеро Дикое, Монтана Тринадцать лет назад

Ник встретился с ней лицом к лицу неделей позже в укромном месте, которое она облюбовала на сеновале, за денниками, – он знал, что там она скрывается все последние шесть дней, часами сидя неподвижно.

«Спасибо, что побеспокоились обо мне», – сказала она тогда, под ивой, и голосок у нее был таким нежным…

А потом он увидел ее полные недоумения и отчаяния глаза в столовой.

С того момента он и вправду стал беспокоиться о Хоуп. Такой молодой, необузданной и отчаявшейся.

Когда Ник наконец «нашел» Хоуп, она весь день просидела в своем гнездышке из сена, склонившись над записной книжкой в красно-коричневом переплете, украшенном символическим изображением ивы. Ее пальчики крепко, почти с яростью сжимали перо; она была так погружена в свое занятие, что не слышала его приближения.

– Привет!

Она подняла голову, взволнованная, настороженная, недоверчивая и столь непохожая сейчас на бесстрашного сорванца, откровенно лазавшего по деревьям: напротив, теперь она казалась робкой и испуганной.

– Плохо, что я здесь прячусь?

– Плохо? Ничуть.

В тебе ничто не может быть плохо.

– Могу я присесть?

– О да. Конечно.

– Благодарю.

Гнездо Хоуп для себя соорудила небольшое, и там было достаточно места для подростка, не более. Ник примостился на тюке напротив нее.

Хоуп повернула к нему свою стриженую голову, покрытую, как мягкой шапочкой, волосами цвета корицы. Он был причиной того, что она пришла искать спасения сюда. Она отважилась на этот отчаянный поступок потому, что почувствовала потребность убежать, скрыться; потому, что не знала другого укромного местечка. Но, добежав до конюшни, она увидела, что человек, который, как ей показалось, был способен ей посочувствовать, разговаривал с Триш. Поэтому она тихонько забралась по приставной лестнице на сеновал и обрела здесь убежище, единственное безопасное место возле него.

Ник вел себя так, будто давно знал ее.

– Ты Хоуп, которая лазает по ивам, а родилась в Напа. Ты получаешь наивысшие оценки, где бы ни появилась, отлично ходишь на дальние расстояния и потрясающе играешь в соккер.[5] Интересно, что ты делаешь теперь?

– Работаю над домашним заданием на завтра.

– Заданием? Я думал, что на ранчо «Ивы» задания даются просто шутки ради.

– Меня включили в программу «Победа».

– Знаю.

Ник смотрел на эту малышку, пухлость которой, скорее, была признаком хорошего здоровья, роскошным прикрытием ее цветущей юности.

– Не понимаю почему.

– Почему что?

– Почему тебя включили в эту программу.

Вопрос, казалось, озадачил ее.

– Скажи по крайней мере, что ты сейчас делаешь?

– Я должна изложить причины своей полноты, но пока не достигла больших успехов.

– А чувство голода учитывается?

– Надеюсь, – пробормотала Хоуп и улыбнулась бледным отражением той ослепительной улыбки, того сияния, что он увидел впервые, стоя тогда под ивой.

– Ты тоже должна есть, когда голодна. Такое ведь бывает после игры в соккер?

– Да, – призналась Хоуп, хмурясь. Она не могла представить себя вновь играющей в соккер, не могла даже вообразить, что снова когда-нибудь наденет шорты и будет носиться по полю.

– Но… я ем и в другое время, и по другим причинам. Одну я уже нашла. – Она глубоко вздохнула, потом, собравшись с силами, выпалила: – Я ем, когда чувствую себя одинокой.

В этот момент Ник испытал удивившее его самого желание обнять, укачать ее в объятиях, утешить. А ведь его трудно было растрогать, и такое случалось с ним крайне редко.

Но Хоуп не нуждалась в том, чтобы ее укачивали или утешали. Эта серьезная школьница, получавшая только высшие оценки «А», должна была добиться успеха.

Взглянув на часы, Хоуп встревожилась и будто погасла. Нику показалось, что она уже жалеет о своей откровенности.

– Мне пора идти. Лекция о правильном питании начинается через десять минут.

– Ладно. Приходи сюда когда захочешь.

И она продолжала приходить каждый день в течение трех недель. Они разговаривали на сеновале, а однажды она нашла его чистящим кобылу.

– Я принесла яблоко для лошадей, – сказала Хоуп, – то есть для одной из них.

– Ты хочешь отдать лошади свое яблоко?

– Что-то сегодня мне есть не хотелось.

Ник внимательно посмотрел на Хоуп:

– Но ты ешь хоть что-нибудь?

– Да!

– О’кей, почему бы тебе не дать яблоко прямо сейчас?

– Дай его сам. Так будет лучше.

– Ты боишься? – удивился Ник. – Тебя когда-нибудь сбрасывала лошадь?

– Нет. Я вообще никогда не ездила на лошади. Но одна из подруг моей матери… С ней не случилось ничего страшного, но с тех пор моя мама никогда больше не садилась на лошадь, и она не хочет, чтобы я училась верховой езде.

– А ты сама хотела бы?

Хоуп пожала плечами. Ей никогда не приходило в голову, что и она могла бы ездить верхом. Она не раз любовалась Ником – его езда была похожа на танец. Человек и лошадь словно парили в воздухе, совершая прыжки неимоверной красоты.

– Это означает «да»? – спросил Ник. – Если так, я научу тебя.

– Но это невозможно. Моя мать никогда не дала бы письменного согласия, а без него у тебя будут неприятности.

Улыбка Ника была неотразимой.

– Мне и раньше случалось попадать в переплет.

– О нет, лучше не надо.

Я никогда не сумею ездить, как ты.

– Мама была бы очень недовольна. Она бы огорчилась, если бы я это сделала. И все же благодарю тебя.

Он снова улыбнулся:

– Пусть будет по-твоему.

За эти недели Ник многое узнал о семье Хоуп – о ее брате Чейзе, который был приблизительно его возраста, которым она безмерно восхищалась, и о Френсис.

– О, Френсис неподражаема, – восторженно говорила Хоуп. – Она замечательная – очень красивая, умная, веселая, любит шутить. В комнате становится светлее, когда входит моя мать.

И ты такая же, как она.

Ник не сказал этого вслух – сейчас Хоуп ни за что не поверила бы ему.

– Значит, мать решила отправить тебя в лагерь?

– Да.

– Не предупредив о программе «Победа»?

– По правде сказать, нет.

Мне следовало самой догадаться.

– Но она поступила правильно. А как насчет твоей семьи, Ник?

Ник глубоко втянул сигаретный дым.

– У меня нет семьи.

– Нет семьи?

Ник медленно выдохнул.

Он ей не скажет, никогда не скажет.

– Да, в сущности, нечего рассказывать. Право, нечего. – Он снова затянулся. – Лучше расскажи о своем отце.

– О Викторе? Собственно, он мне не отец.

– А кто?

– Не знаю и никогда не знала толком. Моя мать и Виктор поженились задолго до моего рождения.

– Какой он, можешь описать?

Вопросы Ника не были настойчивыми, и он не ожидал немедленного ответа: все приходилось из нее вытягивать, как она вытягивала золотистый стебель из тюка с соломой.

– Ты его не любишь?

Хоуп еще немного помедлила.

– Ну нет. Он мне нравится. – Она смотрела в темно-синие глаза Ника сквозь завесу дыма. – Я не очень много времени провожу в его обществе, но он был всегда добр ко мне.

Она вспоминала, как совсем недавно вся семья собралась в Париже во время весенних каникул. Первыми приехали Чейз и Френсис, потом Хоуп и, наконец, Виктор, который специально составил расписание своих концертов так, чтобы провести с ними три свободных дня между европейскими гастролями.

Френсис летела в Париж из Лос-Анджелеса, аэропорт закрыли из-за тумана, и метеорологи опасались, что такая погода может продлиться несколько дней. Френсис предупредила об этом дочь, и теперь Хоуп предстояло ждать в Валь-д’Изере, пока Френсис и Чейз прибудут в Париж.

– Несколькими часами позже, – продолжила Хоуп, перестав тянуть не поддающуюся ее усилиям соломинку, – позвонил Виктор. Он был в Вене и, узнав, что мне придется пробыть одной несколько дней в пустом дортуаре, пригласил меня побыть эти дни с ним.

– А потом?

Хоуп помолчала, не зная, как облечь свои мысли в слова:

– Виктор был очень мил со мной. Мы ходили по музеям, и он рассказывал мне о Моцарте и о Вене, о музыке, которую сочиняет и исполняет. А еще я ходила на его концерты. Он действительно талантлив.

То, как Хоуп пыталась убедить Ника в достоинствах приемного отца, несколько насторожило его.

– Но, – постарался он помочь ей, – в Викторе есть что-то, чего ты не одобряешь?

– Не в этом дело. Сам он мне действительно нравится, но он сделал несчастной мою мать. Он слишком занят своей музыкой, она чувствует себя отодвинутой на второй план, ей приходится тратить свою жизнь на постоянное ожидание.

Ник догадался, что эти слова, как и страсть и негодование, с которыми они были произнесены, исходили от самой «великой романистки», а Хоуп только повторяла их.

– Вероятно, твоя мама занята своими книгами, и это для нее важнее всего?

– Она особенно несчастна оттого, что Виктор не обращал бы на нее внимания, даже если бы она была рядом. Может быть, я не права, возможно, ему не все равно, но когда я была у него в Вене, я видела, как он поглощен музыкой. Любое общение, в том числе со мной, для него было сопряжено с мучительным усилием.

– И все же он это делал.

– Да, делал. – Хоуп помолчала. – Надеюсь, мама и Виктор хорошо проводят лето вместе. Они устроили себе каникулы – мама не пишет, а он не дает концертов. В августе мы все соберемся в имении и проведем там десять дней.

– В имении?

– В имении Тесье в Напа, там, где живет Чейз. Ты знаешь Напа, Ник? Ты бывал там?

Только в своих кошмарах.

– Нет, никогда.

– Если когда-нибудь приедешь и встретишься с Чейзом, вы обязательно должны подняться на самый верх Черной Горы. Оттуда видна вся долина.

– Вся долина? И какая она?

– Довольно большая – около сорока пяти миль. Там рассеяно множество городишек; Напа – самый крупный из них. Дальше расположены города поменьше. – Хоуп улыбнулась светлой, ясной улыбкой. – Право, Ник, ты должен побывать в Напа. Я знаю: тебе там понравится.

Это было удивительное заявление. Она говорила с такой уверенностью! Теперь он угадывал в ней прежнюю Хоуп, походившую на веселого мальчишку-сорванца.

Ник ожидал ее на следующий день, но она не пришла ни тогда, ни потом.

Прошла неделя, десять дней. Хоуп Тесье по-прежнему жила на ранчо «Ивы» и все еще числилась участницей программы «Победа». Иногда Ник видел ее из кораля, сидящую за столом с другими «полевыми жаворонками» и ковырявшую что-то в тарелке. Она ни разу не посмотрела в его сторону.

Нику ее недоставало. Он знал, что это его, а не ее потеря. Хоуп нужно было общаться с другими «жаворонками», смеяться, петь, прыгать от радости, а не делить с ним его грустные воспоминания.

И все же Ник хотел знать, почему Хоуп покинула свое золотое гнездышко. Она где-то скрывалась, но где?

На одиннадцатый день он решил подкараулить Хоуп у ее дома.

– Хоуп!

– Ник! – Она прошептала его имя прежде, чем оглянулась.

– Хоуп, нам надо поговорить.

Они прошли по изумрудной лужайке за ивой и, оказавшись у конюшен, по приставной лестнице забрались на сеновал, в ее излюбленное укрытие. Там они расположились настолько удобно, насколько позволяло небольшое пространство.

Первым заговорил Ник:

– Ты перестала сюда приходить. Почему?

Она ответила честно, и он понимал, что иначе она не смогла бы.

– Все считают, что я веду себя… странно.

– Странно? Почему?

– Они думают, что я твоя… – Хоуп, пожав плечами, покраснела, и это было совсем не похоже на тот румянец, который Ник заметил, когда она спускалась с ивы. Теперь все ее лицо покрылось неровными пятнами, составлявшими странный контраст с бледной кожей.

– Моя кто, Хоуп? – Он почувствовал, как где-то внутри у него запульсировал гнев. Так вот о чем думают эти несносные девчонки! То, чем они тайно тешились, они рассказывали Хоуп, рисовали картины странных сексуальных отношений между ним и ею, а ведь она была столь невинна, что ей и в голову не приходило ничего, кроме дружбы.

– Твоя подружка, – призналась наконец Хоуп. – Именно подружка, а не друг.

Собственно говоря, так оно и было, и Ник очень дорожил этой внезапно обретенной дружбой.

– Мы и есть друзья, разве не так?

– Правда?

– Да, – тихо ответил Ник, – правда. Все в порядке?

– Да, – нерешительно подтвердила она, потом снова пожала плечами. – Все хотят быть твоими подружками.

– Ты имеешь в виду Триш?

Хоуп кивнула:

– Остальные тоже.

– Триш мне не подходит.

– Слишком молода! – Хоуп произнесла эти слова с твердой убежденностью, серьезно и спокойно.

– В каком-то смысле да, – нехотя согласился Ник. Они все были слишком молоды для него, эти испорченные богатые наследницы.

– Я думаю, Сабрина тебе подходит больше, она твой тип, – продолжала маленькая собеседница Ника. – И она такая хорошенькая… – Закончить фразу Хоуп помешало смущение. Незнакомое ей прежде напряжение возникло в воздухе.

– Я не собираюсь флиртовать с Сабриной или с кем-нибудь другим, во всяком случае, этим летом.

Теперь Хоуп казалась ему старше: возможно, оттого, что похудела, ее личико стало почти прозрачным и не по годам мудрым. Похоже, она поняла одиночество отвержения, поняла, что означает никогда не чувствовать себя желанным, – его одиночество.

– Может быть, ты бросишь курить? – неожиданно сказала она.

– Курить? Почему?

– Это облегчило бы дело. Все считают тебя ужасно сексуальным, когда ты куришь.

– Пожалуй, это достаточное основание, чтобы бросить.

– Правда? Ты действительно согласен?

– Тебе не нравится, что я курю?

– Нет, но, конечно, не в этом дело. Я хочу сказать, это ведь вредно, и тебе тоже.

– Ладно, – пробормотал Ник. – Обещаю, что никогда больше не буду курить в твоем присутствии.

Их встречи возобновились – «дружба между ланью и волком», как определила их про себя Хоуп. Она рассказывала Нику о себе, Ник же поведал ей то немногое, что считал возможным открыть ей: он знал, что Хоуп не употребит его откровенность во зло, но ему не хотелось обременять ее юную душу своими тяготами, не хотелось отравлять ее своей печалью, с которой он никогда не расставался. Впрочем, многого она все равно не поняла бы.

За несколько дней до того, как летний лагерь должен был благополучно прекратить свое существование, Ник обнаружил Хоуп на сеновале, углубленную в какие-то свои мысли и явно опечаленную.

– В чем дело?

Она подняла на него глаза – в этот момент она и вправду была похожа на испуганную лань.

– Я тут кое-что написала, но…

– В чем дело?

– В одном из последних заданий программы «Победа» требуется показать, насколько возросло самоуважение участниц. Сегодня днем я должна изложить Сабрине, что я о себе думаю.

Нику очень хотелось помочь своему недавно обретенному другу, и он непременно бы это сделал, если бы знал как.

– Итак, ты должна сказать Сабрине, во что себя ценишь, верно? – повторил он.

– Да, я должна рассказать, что считаю лучшим в себе, и дать ей свои записи, чтобы она зачитала их во время прощального обеда.

– Хоуп, но это же так просто.

– Для тебя просто, а я вот не нахожу слов – ну ни единого!

А ведь она часами трудилась, пытаясь сочинить что-нибудь необычное, увидеть себя как бы изнутри, и наконец нашла нечто замечательное – дружбу с Ником. Но для задания это не годилось – ведь то была не ее заслуга, а Ника.

– Ладно, теперь я понял, – решительно сказал Ник. – Я придумаю для тебя нужные слова.

– Правда? – Ее голос прозвучал так, будто она задыхалась после долгого бега; она уже едва могла смотреть в эти ярко-синие чудесные глаза.

– Правда, – мягко повторил Ник. – По крайней мере уж тысячу слов – точно. Давай-ка попробуем с самого первого. Какое же слово ты преподнесешь Сабрине? Пожалуй, я составлю список, и ты выберешь сама.

– Нет-нет, Ник, пожалуйста, не заставляй меня… Решай сам.

Боже, она в таком отчаянии, так беспомощна и так нуждается в нем!

– Ладно, так уж и быть. – Он вспомнил восторженное удивление в голосе Хоуп, когда она рассказывала ему о Викторе Тесье, и ее не менее восторженные отзывы о матери. – Это слово «милая».

На следующий день Ник узнал от Сабрины, что Хоуп использовала именно это слово, подсказанное им.

Программа «Победа» лежала на столе в его клетушке без окон, где помещалась только кровать.

Сабрина пришла сюда по приглашению Ника, и теперь на губах ее играла уверенная улыбка. Наконец-то сексуальный ковбой понял, что к чему. Наконец-то, обещала она себе, они возьмут свое. Они проведут вместе все оставшееся время начиная с сегодняшнего дня, пока девчонки-подростки будут обдумывать в своих комнатах, как составить прощальные сочинения.

Однако Ник встретил Сабрину не объятиями, а вопросами.

– Ну конечно, – нетерпеливо подтвердила она, – Хоуп потеряла в весе, и немало, а ее замечания во время дискуссий всегда точны и остроумны. Ей хочется нравиться, хочется иметь успех, поэтому она и старается изо всех сил. Она считает, что всему научилась, – продолжала Сабрина, – и без ума от своей внешности. Так и должно быть. Она и в самом деле выглядит прекрасно. Она будет победительницей и сохранит воспоминания об этом на всю жизнь, обретя уважение и уверенность в себе.

Хоуп без ума от своей внешности и интеллекта?

Ник так не считал. Несмотря на желанную потерю веса, эта трепетная лань все еще оставалась тихой, замкнутой и обеспокоенной. Но и полной надежды. Возможно, Хоуп Тесье была бы счастлива, если бы ее мать, Френсис Тесье, оценила ее успехи. Как бы там ни было, Ник был рад за нее.

– Ник! – Сабрина капризно надула губки. – Ты и вправду пригласил меня сюда, чтобы поговорить о Хоуп?

Ник не ответил, потому что в этот момент в дверь тихо постучали. Кокетливые губки Сабрины теперь, скорее, выражали раздражение, поскольку Ник отвернулся от нее, собираясь впустить гостя.

До сих пор Хоуп никогда не бывала в комнате Ника, и когда Ник открыл дверь и она увидела их обоих, то покраснела от смущения.

– Простите, – прошептала она.

– Все в порядке, Хоуп. Мы как раз говорили о тебе. И вообще, пойдем-ка прогуляемся, – предложил он, решительно прикрывая снаружи дверь комнаты и оставляя таким образом Сабрину злиться в одиночестве.

Ушли они недалеко, только до расположившихся в ряд пустых денников.

– В чем дело, Хоуп? – Ник выжидательно смотрел на нее.

– Я пришла попрощаться.

Хотя Ник и знал, что это должно было когда-нибудь случиться, он не ожидал, что его пронзит такая мучительная боль.

– Ты уезжаешь сегодня?

– Да, сейчас. Машина уже ждет.

Он с трудом перевел дух.

– Скажи мне, что случилось.

– Позвонила мама. Она оставляет Виктора. Он так и не захотел обратить на нее внимания, хотя все лето был с ней. Почему он так поступил?

– Не знаю. Возможно, он заключил какой-нибудь контракт, который не мог нарушить.

– Он должен был аннулировать контракт любой ценой… А теперь все, поздно.

– Куда ты едешь?

– В Лондон.

Хоуп разжала кулачок, и Ник увидел записку, написанную ею для него. Это был адрес Хоуп в Найтбридже, где она намеревалась находиться до конца лета, а также адрес ее пансиона в Валь-д’Изере.

– Мне пора. Самолет улетает из Грейт-Фоллз в четыре.

– Прощай, Хоуп, будь счастлива. И не забудь, что ты должна нормально есть.

Слабая улыбка осветила похудевшее личико, и Ник понял, что когда-нибудь Хоуп станет ослепительно прекрасной женщиной. Сейчас же она больше походила на бледную тень когда-то веселой девочки-подростка.

– Ник!

– Да?

– Не кури! Обещай, что не будешь.

Ник улыбнулся, но затем его лицо стало серьезным, и он сказал очень нежно и тихо:

– Береги себя, Хоуп Тесье.

Ее лицо тоже приняло серьезное, даже торжественное выражение, и внезапно Нику показалось, что каким-то таинственным образом она узнала всю неприглядную правду о нем.

– Ты тоже береги себя, Николас Вулф.

Хоуп повернулась и побежала. Она бежала до тех пор, пока не исчезла из его жизни.

Глава 13

Черная Гора Четверг, восьмое ноября

Кассандра вернулась в долину Напа на машине. Чейз выбрал этот способ доставить ее из Лос-Анджелеса, чтобы не привлекать нежелательного внимания; к тому же так советовали ее доктора.

На Кассандре, в отличие от того давнего памятного дня, когда она специально оделась во все черное, был светло-лиловый наряд, яркий и пушистый, как раз такой, какой она любила носить прежде. О нем позаботилась Хоуп, которая в придачу накупила ей множество ярких купальных халатов.

Волосы Кассандры уже успели чуть подрасти и теперь прикрывали ее голову, как туго натянутая шапочка.

В этот серый ноябрьский день алмазы уже не сверкали среди виноградных лоз, давным-давно расставшихся со своей сладкой ношей, и даже листья, прежде радовавшие глаз всеми красками осени, уже облетели. Только обнаженные лозы, словно унылые скелеты, напоминали о некогда зеленом царстве виноградников.

Надвигалась зима, время утрат и потерь.

Я не должна быть здесь. Я не могу!

Отчаянные мысли время от времени проникали сквозь туман, окутывавший все еще нечетко работающий мозг Кассандры. Врачи уверяли ее, что столь длительная заторможенность неизбежна, даже необходима, – это нечто постоянно волнующееся, этот кокон, окутывавший ее, едва проницаемое покрывало, избавит ее от всех горестей, тягот и неприятных мыслей, пока она не оправится настолько, чтобы быть в силах и состоянии взглянуть в лицо печальной правде.

Кассандра смутно сознавала, что в ее доме в Брентвуде было совершено какое-то преступление, но сознание это не вызывало в ней тревоги; она чувствовала себя как бы незаинтересованной в том, что произошло.

Однако зыбкий кокон благодушия не касался ее сердца. По мере того как машина осторожно продвигалась по извилистой, взбиравшейся вверх дороге, Кассандру снова и снова охватывали безумные, отчаянные мысли.

Я не должна была ехать с ним. Мне следовало сказать: нет!

Она и пыталась это сделать, но, по-видимому, была недостаточно решительной. К тому же мысли ее путались, и она не могла высказать их отчетливо. Кассандра вяло размышляла о том, что могла бы поправляться в отеле «Бель-Эйр», где время от времени ее могли навещать врачи. Еду ей доставляли прямо в номер, а все остальное время она могла спать…

Хоуп обещала прибыть, как только будет вынесен вердикт по ее процессу. Тогда они все соберутся здесь, его девочки, – Кассандра, Хоуп, Элинор, Джейн.

Не хочу видеть Джейн!

Воспоминание пронзило ее больной мозг как молния, и это так потрясло Кассандру, что она не смогла сдержать стон. Она не хотела встречаться с Джейн. Но почему? На этот вопрос у нее не было ответа, как и на многие другие вопросы. К счастью, они уже приехали, они были уже здесь, на этой вершине из обсидиана, где сверкал белый замок – совершенная жемчужина на фоне серого зимнего неба.

Кассандра чувствовала на себе неотрывный взгляд Чейза, проникавший сквозь окружавшее их обжигающее молчание… Наконец она услышала его голос, яростный и нежный одновременно.

– Можно я понесу тебя на руках?

Неужели ты не можешь посмотреть мне прямо в лицо? Ну же!

Чейз знал, как эти глаза вдруг внезапно пробуждались к жизни, становясь в тот же миг ослепительно синими; но теперь они невыразительно и вяло смотрели куда-то в сторону, а когда останавливались на нем, взгляд их становился боязливым, будто Чейз был монстром, готовым пожрать ее. И говорила она словно не с ним, а с силуэтом горы на фоне серого неба.

– Кэсс?

– Нет-нет, благодарю.

И все же было просто невозможно, невероятно, что она вернулась сюда, на то место, где в течение трех сказочных месяцев до наступления роковой для нее полуночи они любили друг друга, – Золушка и ее принц.

Восемь лет назад они были первооткрывателями этого волшебно раскинувшегося на горе замка из мрамора. Они исследовали это чудо, пока наконец не успокоились и не обрели в нем обычный домашний очаг, совершенный дом.

Они избрали своим любовным гнездышком спальню, обращенную окнами на запад, откуда им были видны поднимавшиеся с моря туманы и сияние радуг над виноградниками.

И Чейз, и Кассандра любили туманы даже больше, чем радуги.

В те очарованные месяцы они были не только любовниками, но и фермерами, и самым важным их делом стало одомашнивание и приручение дикого винограда. Точнее сказать, он не был совсем уж диким – скорее, заброшенным: окутанные туманами виноградники были преданы забвению год назад, после смерти Френсис Тесье.

Трудясь бок о бок, они подрезали свой виноград, удаляя слишком разросшиеся лозы, и при этом иногда делали удивительные открытия. Вдруг обнаруживалась гроздь совершенно особенного, аметистового цвета, дитя радуг, пышная, величественная, просто напрашивающаяся на то, чтобы ее сорвали. Он был недолгим, этот их медовый месяц, но столь восхитительным и великолепным… Они знали, что скоро наступит весна и они смогут разбить виноградники на всех склонах Черной Горы.

Чейз обещал своей юной жене посадить здесь как можно больше роз, чтобы они сплошным ковром покрыли гору. И каждый день они были исследователями, пионерами, фермерами… и любовниками.

Теперь Кассандра шла ему навстречу радостно, доверчиво, полная изумления каждый раз, когда Чейз касался ее или желал ее. А он желал ее постоянно, нуждался в ней, томился, когда ее не оказывалось рядом. Он желал стать единым целым с ней, чего с ним никогда не случалось прежде в отношениях с женщинами. Кассандра не делала первого шага, да этого и не требовалось, потому что Чейз всегда брал инициативу на себя. Только однажды они отступили от этого правила. Они молча лежали рядом в постели, не касаясь друг друга и не занимаясь любовью.

– Кэсси? Ты хочешь?

– Да. – В ее едва слышном шепоте он уловил радость и готовность.

– Знаешь, ты сама можешь начать. От этого я еще больше буду хотеть тебя. Я люблю тебя.

Ему не обязательно было это говорить ей – она и так знала, что он ее любит. Как она могла бы не знать об этом? Она была его робкой Малиновкой, неуверенным в себе подростком, пришедшим в его жизнь в потрепанной одежде и с израненной душой.

Чейз не давал ей никаких обещаний в их постели в первую ночь. Он дождался утра и при ярком дневном свете, в виноградниках, разбитых на обсидиановых склонах горы, сказал о своей любви.

Кассандра стояла рядом с неухоженным кустом винограда «шардоннэ» и, прищурившись, глядела на него, будто решала, как лучше подрезать разросшиеся плети, напоминавшие лианы.

– Я люблю тебя.

Она подняла на него глаза с некоторым недоверием и робкой надеждой, и в блеснувших в них слезах он увидел сияние сразу двух солнц.

– Ты правда любишь меня? Любишь?

– Да. Я даже не верил, что способен любить так, как люблю тебя.

– Я… – Кассандра запнулась, но Чейз знал, что она собиралась сказать. Он видел это во влажном блеске ее глаз.

– Скажи мне, – прошептал он этим синим радугам, – скажи мне.

– Я люблю тебя, Чейз. Я тоже люблю тебя.

Однако сказкам не суждено длиться вечно – на то они и сказки. И радугам не вечно сиять на небе. Для Золушки рано или поздно наступает полночь, а с ней и расплата.

Кассандра знала это – с самого начала, с той лунной ночи в розовом саду, когда Чейз Тесье сделал ей предложение, глядя сквозь узор лепестков и листьев, она знала свою судьбу; и пока сердце ее билось, полное отчаянной радости и любви, спеша испытать всю отмеренную ему радость и счастье, что-то внутри нее мучительно сжималось от горького предчувствия.

Кошмар начался в ту ночь, когда Чейз сказал ей, что любит ее. Она стояла на краю обсидианового утеса, обращенного к роскошным виноградникам Черной Горы, и у нее захватывало дух от никогда прежде не испытанного ею счастья и спокойствия.

Вдруг сверкающий уступ начал крошиться у нее под ногами, и она почувствовала, что падает, летит вниз, в бездну. Еще оставалась надежда, что ее неудержимое падение с горы закончится благополучно и она окажется на ложе из гибких виноградных лоз… Увы, виноградников больше не было. Она погружалась во мрак все стремительнее, все глубже…

Помогите!

Но никто не слышал ее криков – она была одна в своем бесконечном падении.

Кассандра проснулась вся в поту, задыхаясь и судорожно цепляясь за Чейза, державшего ее в объятиях.

Его губы нежно коснулись влажного виска.

– Кэсси, все в порядке, любовь моя. Это всего лишь скверный сон…

Однако ее кошмар не кончился; хуже того, все в нем было правдой.

Чейз прижимал ее к себе все крепче, все теснее – и чувствовал отчаянное биение ее испуганного, трепещущего сердца.

– Скажи мне, – настаивал он. – Что тебе приснилось?

– Чейз, это так страшно. Почему все мне кажется таким… ненадежным, неуловимым, таким хрупким?

– И таким совершенным! – Чейз улыбнулся. – Не волнуйся, малышка, это пустые страхи, и они скоро пройдут.

Совершенным – это слово отозвалось в Кассандре едва различимо.

– Да, совершенным. По крайней мере для меня. У меня есть все, о чем я когда-либо мечтал, и даже гораздо, гораздо больше. Но главное – это ты.

– Значит, ты счастлив?

Чейз нашел и нежно приподнял ее подбородок.

– Ты ведь тоже счастлива? А то, что было, – это просто ночной бред.

– Да, – прошептала она, – безумно счастлива.

Безумно счастлива и напугана до потери сознания.

В ту ночь она решила, что любой ценой сохранит свое счастье…

Но все изменилось. И то была целиком и полностью ее вина.

Ночь, подаренная им перед тем, как она покинула его, оказалась не похожа ни на одну из проведенных ими прежде: их любовные объятия становились то яростными, почти свирепыми, то нежными и отчаянными.

Когда Чейз проснулся на рассвете, испытанное им нежелание покидать их постель было гораздо более сильным, чем обычно; он как будто почувствовал, что под ним крылся страх.

– Поедем со мной, Кэсси, – предложил он, – встретишься с подругами как-нибудь в другой раз. Мы остановимся в «Фейрмаунте», в наших свадебных апартаментах, если удастся их заполучить. Мои дела в Сити, надеюсь, не затянутся надолго, и, возможно, мы сумеем кое-что купить к Рождеству. – Он улыбнулся.

– Я… Я не смогу. – Она выбрала этот день для того, чтобы исчезнуть из его жизни, именно потому, что Чейза не должно было быть до вечера. Ей вполне бы хватило этого времени, чтобы собраться. Если даже он будет звонить ей, его не удивит, что она не отвечает на телефонные звонки, – он ведь знает о ее планах провести день с Элинор и Джейн.

– Благодарю тебя.

– Ты здорова?

– Я прекрасно себя чувствую. Отправляйся, а то опоздаешь… Будь осторожен.

Чейз вернулся через час, как раз когда она закончила упаковывать вещи. Сумки с полным боевым снаряжением лежали на полу возле постели, где они любили друг друга, а на Кассандре вновь было ее черное обмундирование, предназначенное для путешествий. Окутанное колеблющимся туманом такси уже ждало ее.

В этом сером тумане ей почудилось нечто зловещее, как и во взгляде его темно-серых глаз.

– Чейз? Почему ты вернулся?

– Я здесь живу, Кассандра. Я полагал, что и ты здесь живешь тоже.

– Но…

– Ты предполагала, что я в Сан-Франциско. Что ж, я беспокоился о своей жене, такой хрупкой, такой уязвимой, и… я почувствовал, что ты лжешь мне. Похоже, я был прав.

– Я написала тебе письмо, – пробормотала Кассандра, как будто это объясняло все.

На самом деле ничего не было ясно. Даже в письме она не могла объяснить, почему оставляет его. Этот волшебник с серебристо-серыми глазами дал ей шанс прожить волшебную жизнь, но она подвела его.

– Оно там, в твоем офисе.

– Почему бы тебе не сказать мне, что в нем, прямо сейчас?

– Чейз, я должна уехать.

– Что-то не очень вразумительно. Может быть, скажешь почему?

Чейзу показалось, будто ему дали пощечину.

«Лжешь! – хотелось ему крикнуть, обрушив на нее всю свою ярость. – Ты наверняка лжешь мне!»

Но даже под его пронзительным взглядом Кассандра не дрогнула, и он почувствовал, что она не притворяется.

– Я знаю его?

– Нет, но… Черная Гора останется твоей, Чейз. Навсегда.

Он пожал плечами:

– Поступай как знаешь, Кассандра.

О! Чейз! Я не могу поступить как хотела бы!

– Я должна уехать.

– Позволь мне по крайней мере помочь отнести к машине твои сумки.

Ее пожитки не были тяжелыми – перышки, которыми она скрывала шрамы, полученные в жизненных битвах.

– Спасибо, но я и сама смогла бы.

Пристальный взгляд Чейза, устремленный на нее, как ей показалось, длился невероятно долго, и наконец – очень тихо – Чейз сказал:

– Черт бы тебя побрал, Кассандра!

Потом, пройдя через комнату, он взял ее сумки.

Глава 14

Черная Гора Суббота, десятое ноября

Полная любви и дружелюбия, Элинор приехала, нагруженная сандвичами, супом и другой снедью. То была просьба Чейза. Он сам готовил для Кассандры и пытался кормить ее, однако…

– Она дичится меня, Элинор. Хоуп приедет сегодня днем, но вы лучше разбираетесь в этих вещах.

Элинор различила в его тоне то самое тихое отчаяние, которое когда-то, много лет назад, звучало и в ее голосе: тогда ее любимого Эндрю у нее отнимала эта чертова болезнь Альцгеймера, и она не могла достучаться до него, несмотря на всю свою любовь и преданность.

– Не падайте духом, Чейз. Мы обязательно что-нибудь придумаем.

Комната, в которой теперь жила Кассандра, раньше предназначалась для гостей, а Чейз теперь спал на первом этаже, поблизости от нее, на случай, если ей что-нибудь понадобится.

Элинор застала Кассандру сидящей у огромного, от потолка до пола, французского окна. Она смотрела на пышные розы в хрустальной вазе и, по-видимому, зябла, потому что была закутана в несколько одеял.

– Тук-тук! – весело пропела Элинор, стараясь не замечать, насколько изможденной и усталой выглядела эта молодая женщина, к которой она когда-то привязалась всей душой. – Не вставайте ни в коем случае!

– О! Элинор! – одновременно смеясь и плача от неожиданности, прошептала Кассандра.

Эти слезы. То же случилось и когда в ее больничную палату вошла Хоуп. Они обе плакали тогда.

– Хоуп мне говорила, что ваши первые слова, обращенные к ней, были словами гордости и восхищения. И мы все гордимся вами, Кассандра…

– Право же, я этого не заслужила.

– Разве? А как же все эти академические награды?

– Только номинации, Элинор.

– Во-первых, одну премию вы уже получили, а во-вторых, можете называть меня старомодной, можете даже сказать, что я ископаемое, но я ценю вашу отвагу, вашу способность рисковать. – Элинор улыбнулась и посмотрела на Кассандру мудрым взглядом сказочной крестной. – Как вы, дорогая?

– Не знаю, что делать со слезами – они словно сами текут из глаз…

– Ну, в слезах нет совершенно ничего дурного.

И все же с вами, Кассандра, творится что-то неладное.

Хоуп предупреждала ее о том, что прежней Кассандры больше нет, но перемена оказалась столь разительной, что Элинор было трудно свыкнуться с ней.

Без сомнения, на то были веские причины. Кассандра послала всем своим подругам прощальные письма в день, когда покинула Черную Гору, – благодарственные письма, полные нежных слов… и уверенности, что никто не будет скучать по ней.

Элинор видела, что Кассандра отчаянно борется, старается одолеть свою немощь и отчаяние, – она нежно улыбалась, отвечая на вопросы Элинор, а когда ее исхудавшие пальцы раздвинули слоеный пирог из одеял, в которые она была укутана, из-под него показался пушистый купальный халат.

– Хоуп накупила мне уйму цветных купальных халатов с начесом и фланелевых ночных рубашек, да еще домашние туфли всех мыслимых и немыслимых цветов, так что теперь мне очень тепло и уютно.

– О, это так чудесно!

Внезапно Кассандра нахмурилась:

– Но у меня нет больше никакой одежды. Правда, сейчас мне больше ничего и не нужно – ведь я в основном лежу в постели.

– Конечно, дорогая. А когда вы будете готовы к выходу на улицу, Джейн, Хоуп и я доставим вам все, что необходимо. Мы будем счастливы совершить набег на магазины и порадуемся своей вакханалии.

Боже, только не Джейн.

Мысль Кассандры столь ясно и отчетливо передалась в выражении ее лица, что Элинор не могла этого не заметить.

– В чем дело, Кэсс?

– Я не могу видеть Джейн.

И не хочу, чтобы она что-нибудь покупала или делала для меня.

Теперь уж смутилась Элинор:

– Не можете видеть Джейн?

– Нет, и даже не знаю почему. Ведь в этом нет никакого смысла, правда? И все же не могли бы вы…

Элинор улыбнулась:

– Сделать так, чтобы ее здесь не было, не задев при этом ее чувств? Конечно, смогу. Вы не увидите Джейн Периш до тех пор, пока сами не будете готовы с ней встретиться.

Элинор замолчала, и на лице ее появилось выражение той самой сказочной крестной, которая когда-то убедила Кассандру провести лето в имении. Это был веселый и невинный, но вполне решительный взгляд миссис Санта-Клаус.

– Как чудесно, что вы снова здесь, ведь скоро Рождество. Я его уже чувствую. Это будет замечательное, изумительное Рождество. Для всех нас.

«Чейз даст шанс и вам тоже, Кассандра» – таков был смысл речи Элинор восемь лет назад. И тогда она была права – Чейз дал ей этот шанс.

Теперь же веселая миссис Санта-Клаус обещала ей то, чего она не могла принять. Кассандра знала, что к Рождеству ее здесь уже не будет: ей неминуемо придется уехать.

– Я думаю, Рождество всегда было чем-то тягостным для Чейза и Хоуп, по крайней мере начиная со смерти гран-пера. До этого семья Тесье всегда встречала Рождество в имении.

– А потом Виктор уже не хотел возвращаться в Напа-Вэлли на Рождество?

– Верно, – подтвердила Элинор. – Как вы догадались?

– Я смотрела видеокассету, на которой был снят сорок второй день рождения Френсис, и она что-то говорила Виктору насчет рождественских празднеств, возможно, предлагала ему провести Рождество в долине. По крайней мере мне кажется, что так я об этом и узнала. Но, помнится, я узнала кое-что еще… что-то гораздо более важное.

– Возможно, Виктор сказал вам это? Хоуп говорила, вы были рады видеть его, когда он навестил вас в больнице.

– Да, верно.

Но неужели она была рада видеть человека, заставившего Чейза разделить имение? Должно быть так, но причины она не помнила.

– Вы дружили с Виктором и прежде?

– Ну что вы, нет. Я даже никогда не видела его до того вечера перед праздником Хэллоуин, на котором мы впервые встретились. Он пришел ко мне домой на следующий день и… Это было так необычно и странно.

– Что, дорогая?

– Кажется, это все так не похоже на Виктора. Мы с ним говорили о чем-то важном.

– Но что это было?

– Не помню.

Конечно, он был у нее, Виктор. Неясная тень в ее неслушающейся памяти. Он спрашивал, почему она не хотела разговаривать с ним на вечере, удивлялся тому, что Чейз питает к нему отвращение, и недоумевал, пытаясь понять причину…

Но главное в этой беседе с Виктором Тесье таилось в полутьме неясных воспоминаний, в закоулках ее разрушенной памяти, в месте, которое было полностью затянуто мглой. Лишь одно удивительное по своей отчетливости убеждение не покидало ее окутанный туманом мозг:

– Виктору необходимо провести это Рождество в Напа. Ему необходимо поговорить с Чейзом и Хоуп. Не знаю почему, но я абсолютно в этом уверена.

Милая улыбка мелькнула на ее бледных губах.

Элинор тоже улыбнулась в ответ, не зная, стоит ли продолжать этот разговор.

– Мой Эндрю умер на Рождество, – неожиданно сказала она.

– О, Элинор, я не знала. Мне так жаль.

– Все в порядке, дорогая. Тогда все было совсем иначе. Он все еще оставался моим Эндрю, хотя болезнь Альцгеймера отняла у него все лучшее, что в нем было. Но в сентябре, когда умерла Френсис, сердце Эндрю начало давать сбои. Еще задолго до этого он говорил мне: когда наступает твое время, оно наступает. Он не любил никаких патетических высказываний, и он хотел жить ради меня, но не хотел стать для меня обузой. Эндрю даже как-то сказал, что, если такое время наступит, он просто покончит с собой.

– Неужели он это сделал?

– Убил себя? Нет! Он сделал бы это давным-давно, если бы знал, что ему предстоит. Но болезнь Альцгеймера такая коварная, Кассандра. На ранней стадии, когда она только начиналась, Эндрю был уверен, что справится с ней, но на самом деле все случилось совсем не так, как он предполагал. Когда болезнь усилилась, у него уже не было ни воли, ни способности принимать решение. Обещание, данное самому себе, терзало его, и это делало мучения еще более ужасными.

Мудрые глаза Элинор потемнели от печальных воспоминаний, и в них блеснули слезы.

– Я была благодарна судьбе за то, что Эндрю так и не смог выполнить своего замысла. Разве для меня было так уж важно, что он стал другим Эндрю, мало напоминавшим того человека, которого я любила целых сорок лет? Тот Эндрю был где-то внутри нового, внутри этой сжимавшейся оболочки. Я хотела, чтобы он оставался со мной всегда, всю мою жизнь, независимо ни от чего, и умоляла докторов сделать все возможное, чтобы продлить его жизнь. Но ничего не помогало. Я видела, как Эндрю страдал, бывали моменты, когда ему не хватало воздуха, он задыхался, не понимая почему. Под конец только мое эгоистическое желание не отпускать его любой ценой поддерживало в нем жизнь. Я слишком любила его и не могла сама ни на что решиться. Мне нужен был кто-то, кому бы я доверяла, кто понял бы.

– Чейз, – прошептала Кассандра.

– Я попросила его помочь мне позволить Эндрю умереть. Когда я вспоминаю все, что случилось, я даже сейчас не верю, но я позвонила Чейзу, и, конечно, он не отказал. Он сказал «да». Эндрю умер в ту же ночь во сне, сам, будто понял, что я собиралась сделать, и знал, насколько невозможно это было для меня.

Глаза Элинор наполнились слезами, но, когда она, лишь на мгновение отвернувшись, снова посмотрела на Кассандру, они были сухими и ярко блестели.

– Полагаю, вы уже догадались, что в моей истории есть мораль.

И есть еще много моралей и много разных правд о жизни и любви…

Возможно, на этот раз мораль заключалась в том, что миссис Санта-Клаус заставила себя жить без своего мистера Санта-Клауса, что она позволила себе полюбить снова.

– Вы должны рассказать Чейзу все, дорогая.

Нет, только не это!

– Я не могу.

Элинор видела, как Кассандра внезапно побледнела, и на лице ее отразился ужас.

– Я вас слишком утомила.

– Нет-нет, просто такое теперь со мной иногда случается. То я совершенно здорова и бодра, а то просто разваливаюсь на куски.

– Ладно, – решила Элинор, – в таком случае самое время уложить вас в постель, подоткнуть одеяло со всех сторон, и пусть вам приснится Рождество, Черная Гора, засахаренные сливы и сверкающее шампанское.

Когда немного времени спустя приехала Хоуп, она нашла Элинор в лилово-кремовой кухне.

– А вот и наша героиня! – воскликнула Элинор.

– О, мы выиграли процесс только потому, что у нас оказался хороший состав присяжных…

– Но без очень хорошего окружного прокурора и еще лучшего помощника окружного прокурора кто знает, что бы вышло.

Хоуп улыбнулась:

– Ладно, как бы то ни было, главное – победить.

– И не забыть приехать сюда.

– Да, на некоторое время.

По пути на кухню Хоуп успела заглянуть в офис Чейза и убедилась, что он выглядел точно так же, как тогда, восемь лет назад, в первые месяцы после исчезновения Кассандры. У него был такой вид, будто какая-то неотвязная мысль не покидает его ни на минуту.

– Кассандра спит? – поинтересовалась Хоуп у Элинор.

– Просто дремлет. Хочет быть готовой к завтрашней встрече с Мэлори Мейсон.

– Боюсь, что встреча эта будет мучительной для нее.

– Может, пока ее отложить? – задумалась Элинор. – Не лучше ли дать ей сперва окрепнуть?

– Пожалуй, вы правы, но ведь, может быть, преступник где-то рядом. Возможно, Кэсс удастся хоть что-нибудь вспомнить о личности напавшего.

– А Мэлори Мейсон действительно хороша в своем деле, Хоуп? Тебе это точно известно?

Хоуп улыбнулась:

– Ее репутация известна всем.

– Ну пусть старается изо всех сил. А пока что, Хоуп Тесье, у меня есть план для тебя – шоу в галерее Джейн. Открытие сегодня вечером. Джейн говорит, это будет показ самых необычных картин, какие только она видела в своей жизни.

– Право, Элинор, я не знаю. Я так хотела отдохнуть в тихой семейной обстановке…

– Так ты тоже избегаешь Джейн?

– Нет-нет. Я уверена, что и Кэсс тоже скоро избавится от своего предубеждения.

– Надеюсь, – ответила Элинор. – Пока что я думала сказать Джейн, что Кассандра слишком слаба, чтобы увидеться с ней.

– И это чистая правда. Но возможно, Элинор, она не поверит.

– Ну это мы еще посмотрим. Кстати, о художнике, – ты ведь его знаешь.

– Знаю?

Хоуп нахмурилась:

– Его имя – Николас Вулф. Судя по тому, что он рассказал Джейн, вы встречались тринадцать лет назад в Монтане, на ранчо «Ивы».

Да, правда. И был еще один день, когда мы встретились на Черной Горе. Тот прекрасный и жуткий день.

– Так Ник здесь? И он стал художником?

– Да. Он живет поблизости, в фургоне, в старом поместье Марипоза на Зинфандель-лейн. Это место называется Бельведер. Там он заботится о лошадях хозяина ранчо и пишет картины. Джейн говорит, что у него невероятный талант. Однажды он, зайдя в галерею, попросил Джейн взглянуть на некоторые его полотна. Она не поверила своим глазам. Теперь Джейн просто бредит Николасом Вулфом и его искусством.

– А вы видели его картины, Элинор?

Вы видели его?

– Нет. Пока что никто их не видел, кроме Джейн. И с Ником я не встречалась, хотя Джейн все время о нем говорит. Во всяком случае, это будет событие. Пойдем со мной, Хоуп, не пожалеешь. Кассандра будет спать, а Чейз работать; Сэмюэл же как всегда задержится на раскопках. Уверяю тебя, Джейн будет в восторге. И Ник, конечно, тоже.

Будет ли?

Все зависит от того, что он лучше всего запомнил – танцы или несчастье, случившееся в тот сентябрьский день…

Глава 15

Черная Гора Сентябрь, девять лет назад

– Есть кое-что, о чем я должна позаботиться, дорогая, чтобы потом уехать с чистой совестью. Ты сможешь слушать свою музыку на всем пути от Сан-Франциско до Кармелла.

– Прекрасно, – пробормотала Хоуп. – Замечательно…

Пять дней взаимных излияний матери и дочери, пять дней вместе. Редкая возможность выговориться, поговорить по-настоящему, как сказала сама Френсис.

– Мне потребуется не больше часа, Хоуп. – Френсис посмотрела на свои инкрустированные бриллиантами часики. – Последняя доставка мебели сегодня. Фургон может прибыть каждую минуту, а я должна проверить мебель, которую распаковали вчера. Ты же пока найдешь солнечное местечко на лугу и почитай немножко одна. Ты же привезла с собой свои любимые романы?

– Нет.

Хоуп собиралась провести следующие пять дней своей жизни, не погружаясь в чужие чувства и приключения… Она хотела жить собственной жизнью, а не жизнью придуманных героинь.

– Ничего страшного, дорогая, в доме полно моих собственных сочинений. Тебе уже семнадцать, и теперь ты достаточно взрослая, чтобы читать их.

– Все в порядке, мама. Мне и так хорошо.

Хоуп чувствовала себя стройной, здоровой и привлекательной – резвящимся бесенком, полным безграничной отваги и бьющей через край радости. Эти луга и предгорья, эти холмы были полны музыки, а сама она могла кружиться и танцевать бесконечно.

Хоуп и в самом деле танцевала и кружилась на лугу, не замечая, что за ней наблюдает пара внимательных глаз.

Глаза эти принадлежали Нику. На лугу, расположенном неподалеку от Черной Горы, Ник видел роскошь, далеко превосходившую даже красоту самой долины в пору сбора урожая. Длинные волосы Хоуп цвета корицы сверкали в солнечных лучах. Они снова были окружены короной золотого солнечного света. Когда Хоуп кружилась, свет танцевал на ее волосах и кружился вместе с ней.

И вот наступил момент, когда веселая и счастливая балерина увидела его. Изящный, грациозный пируэт закончился мгновенной остановкой.

– Ник!

Это был тот самый Ник, которому в тринадцать лет она была способна поверять все свои тайны. Как и тогда, он смотрел на нее пристально и внимательно, но теперь она не смогла бы столь же искренне рассказать о себе и о том, что с ней происходит. А ведь все это время она помнила его и думала о нем…

Взгляд Хоуп задержался на чем-то удивительном, нежном и мягком.

– Какая прелесть!

Она опустилась на колени, погружаясь в море цветов, протянула руки к угольно-черному щенку коккер-спаниеля.

– Это Молли, – сказал Ник.

Он двинулся к Хоуп, и Молли последовала за ним.

– Да она совсем малышка, – пробормотала Хоуп, поглаживая мягкий трепещущий комочек у своих ног.

– Ей четыре месяца. – Ник тоже опустился на колени, уютно устроившись среди цветов. – Хоуп?

– Да?

Ник не продолжил разговор и лишь молча улыбнулся. Прикасаясь к Молли, глядя только на Молли, Хоуп думала о Нике. Ник был ее другом, и она была рада видеть его.

– Значит, – сказала она наконец, поднимая голову, – ты теперь здесь.

Как и ты.

– Да, я здесь, – ответил он тихо. – Ворота были открыты, и я въехал прямо сюда. Вот место так место!

– Это свадебный подарок Чейзу от моей матери. Сейчас его отделывают, так сказать, последние штрихи. Мама хочет понаблюдать за этим. Кстати, ты ее видел?

– Нет. Я припарковал свой фургон и пошел туда, откуда, как мне показалось, открывается самый красивый вид.

Хоуп перевела взгляд с ярко-синих глаз Ника на панораму Напа-Вэлли, сверкавшую под лучами сентябрьского солнца.

– Здесь здорово, верно?

– Верно, – согласился Ник, все еще не в силах оторвать взгляда от волос цвета корицы и изумрудных глаз, светившихся радостью.

Когда же это ему наконец удалось, он открыл рюкзак, который принес с собой, и из самого глубокого кармана извлек фляжку с водой, красную миску из пластика и маленький мешочек сухого корма.

– Прекрасное место для дневной трапезы Молли.

– Столь же подходящее и для того, чтобы выкурить сигарету…

– Может быть, но только я больше не курю.

В глазах Хоуп мелькнуло удивление.

– Не куришь?

– Ни одной затяжки.

– Из-за Молли, – сказала Хоуп. Это был не вопрос, а заключение.

Ник не стал возражать по поводу столь странного утверждения. На самом деле он перестал курить задолго до появления Молли, потому что каждый раз, зажигая сигарету, он видел серьезное лицо Хоуп, в котором читал беспокойство за себя. Ему очень недоставало его маленького друга, и чем дальше, тем больше его снедала тоска по ней.

Поговори со мной, Хоуп Тесье.

Поговорить?

Это было так легко для нее четыре года назад, а теперь… Что могла она сказать такого, что заинтересовало бы его?

Некоторое время они сидели молча, не в силах преодолеть смущение. В воздухе вокруг них порхали бабочки, пели птицы, и трава под осенним солнцем переливалась золотом, а на ней крошечное существо лакало свежую воду из своей миски. Потом Молли принялась громко хрупать гранулированным кормом, который Ник давал ей из руки.

Когда Ник наконец заговорил, голос его звучал слегка хрипло, будто долгое путешествие по одинокой жизни обожгло и иссушило его глотку.

– Вот она какая, Черная Гора, – оглядываясь вокруг, произнес он.

– Да, – ответила Хоуп тихо и с облегчением. Теперь речь ее полилась сама собой, и она даже не старалась ее сдержать. – Я приходила сюда в детстве с Чейзом и гран-пером.

– С гран-пером?

– Ну да, с моим дедушкой. Он верил, что можно выращивать виноград на горе.

– И вы смогли, то есть он смог?

– Не знаю, – пробормотала Хоуп. – Он умер.

– Гран-пер, – тихо повторил Ник. – Ты никогда не рассказывала мне о нем. Может быть, расскажешь теперь?

– Тебе в самом деле интересно?

– Очень.

Гран-пер.

Ее сознание затопили образы – картины прошлого. Целый водопад воспоминаний и радости.

– Он был замечательный – такой нежный, добрый. Вел он себя так, что мы все чувствовали себя его детьми, его внуками…

Она задумчиво склонила голову, и копна медных волос упала ей на лицо, будто она хотела отгородиться от него, чтобы не делиться с ним своими далекими воспоминаниями о любви.

Но она была благородна, эта маленькая балерина. Она подняла глаза на Ника, и завеса упала.

– Итак, сэр? – пробормотала она.

– Сэр? – удивился Ник.

– Это одно из любимых изречений гран-пера. «Итак, сэр», – говорил он мне, и, конечно, я всегда хихикала. А он ждал, терпеливый и улыбающийся, пока я успокоюсь. Мы знали, что, когда гран-пер начинал фразу этими словами, дальше должно было последовать что-то очень важное.

– Скажи мне что-нибудь очень важное сейчас. Итак, сэр?

– Итак, сэр, я верю, я знаю, что лозы выживут, что виноград будет расти и плодоносить на этом склоне горы, питаемый туманами и радугами. Звучит как сказка, да? – Хоуп склонила головку, будто стараясь включить и его в эту сказку.

Увы, Ник не мог разделить с ней ее волшебство. Но в обмен на ее откровенность он сам готов был рассказать ей кое-что.

– Однажды я встретил человека, который тоже говорил: «Итак, сэр». Его звали Хэнк. Он научил меня обращаться с лошадьми, объезжать их и ездить верхом.

– И когда Хэнк говорил «Итак, сэр», ты знал, что это нечто важное.

– Очень важное, – согласился Ник.

Снова наступило молчание, но Хоуп на этот раз заговорила первой:

– Ты заметил, что я немного располнела?

Ник внимательно оглядел ее.

– Потому что ты была одинока?

Одинока.

Та же причина, по которой она поделилась с ним своими горестями на чердаке, заваленном золотистым сеном, там, в лагере. Помнил ли он то лето?

– Думаю, да, – немного помолчав, ответила Хоуп.

Она знала, почему человек начинает есть слишком много: печаль, отчаяние, безнадежность и еще миллион других причин, и все они у нее были в последние четыре года.

– Просто не было особого смысла оставаться стройной, – призналась она тихо. – Моя мать была так разочарована, когда увидела меня после лета, проведенного на ранчо.

– И что она сказала?

– Да по правде говоря, ничего, но…

Хоуп давно научилась распознавать малейшие признаки недовольства матери, каждую морщинку на ее лбу.

– А как насчет Чейза и Виктора?

– Ко времени, когда я вновь встретилась с Чейзом – а это было на Рождество, – я уже немного поправилась. А Виктора я не видела почти два года.

– Два года?

– Они не жили вместе это время.

– Но теперь они снова вместе.

– Да, – улыбнулась Хоуп. – По-настоящему вместе. Кажется, между ними все благополучно, особенно этим летом.

Ник увидел ее улыбку и вспомнил балерину, кружащуюся среди цветов, грациозную танцовщицу, девушку на пороге вступления в пору женственности и надежд.

– Ты и сама, похоже, теперь в порядке.

– Так оно и есть.

Согласие Хоуп означало страстное желание, чтобы все именно так и было.

– Мы с мамой уезжаем вместе, только она и я, и мы будем с ней много разговаривать, по-настоящему разговаривать.

Как когда-то с тобой.

– И когда вы уезжаете? – тихо спросил Ник.

Хоуп, хмурясь, посмотрела на свои часики:

– Через десять минут мы встречаемся возле дома.

Через десять минут конец нашим счастливым минутам на залитом солнцем лугу.

– Что ж. – Ник потянулся с притворным равнодушием. – А я двинусь на ранчо в Неваду.

– Ты и Молли.

– Да, маленькую Молли я беру с собой.

– Ты и вправду любишь животных.

Люблю? Нет, Хоуп Тесье, я ничего и никого не люблю. Не осмеливаюсь.

– Сложись моя жизнь по-другому, я, возможно, стал бы ветеринаром.

– Но ведь ты еще можешь им стать.

– Посмотрим. Думаю, теперь нам пора идти к дому.

Френсис ждала дочь, стоя на мраморных ступенях.

– Хоуп, дорогая.

– Привет, мама. Прости, что я опоздала. Это Ник и Молли.

– Привет, Ник, привет, Молли.

– Ник и я познакомились на ранчо «Ивы».

– О, и теперь Ник приехал навестить тебя? Как удачно выбрано время. Это упрощает дело, Хоуп, и я не буду чувствовать себя такой виноватой.

– Что упрощает, мама? Какое дело?

– Я как раз собиралась написать тебе записку, но лучше все-таки просто сказать. Труднее, но лучше. Никаких объяснительных записок, ничего, что необходимо потом уничтожать.

Френсис Тесье взлетела высоко, и причиной тому был кокаин – Ник без труда догадался об этом. Она парила где-то в стратосфере, охваченная привычной эйфорией, и не видела оттуда хрупкого сердечка своей прелестной дочери.

– Миссис Тесье…

– Пожалуйста, Ник, называйте меня Френсис…

– Хоуп так рассчитывала на вашу совместную поездку.

– Я знаю, Ник. И он наступит – день, когда мы с Хоуп будем вместе бродить по пескам Пеббл-Бич…

Френсис перевела глаза с этого странного, красивого дикой красотой ковбоя на свою дочь:

– Но ближайшие пять дней, Хоуп, ты проведешь здесь. Это еще не конец жизни и не крушение мира. Здешний дом великолепен; пока ты отдыхала на лугу, сюда привезли горы всевозможной вкусной еды, мороженого, печенья, чипсов.

Ник не сомневался, что все эти лакомства отнюдь не являлись любимыми блюдами Хоуп, – он помнил это по ее пребыванию на ранчо. Зато это в точности соответствовало представлениям Френсис Тесье о пище, которую предпочитают «толстые девочки», потому что мать Хоуп теперь видела в ней только толстую девочку – и ничего больше. Неужели знаменитая романистка усмотрела в своей дочери возможную соперницу?

Ник подумал, что это вполне вероятно, особенно принимая во внимание то, что Френсис было уже за сорок. Женщину, столь углубленную в себя, столь занятую собой, вполне устраивала роль сочувствующей и снисходительной матери, обеспокоенной судьбой дочери и готовой ее опекать и пестовать.

– Я поставила твой чемодан в холле, – продолжала Френсис, словно не замечая недоумения дочери. – Спать можешь где захочешь: все спальни – просто мечта, сама увидишь. Я собиралась выключить телефоны, чтобы ты по ошибке не сболтнула что-нибудь лишнее моим друзьям. Но ты ведь так умна. Я знаю, ты не забудешь. Ты не должна отвечать на телефонные звонки и не должна уезжать отсюда.

Рука Френсис Тесье непринужденно охватила шею дочери – при этом бриллианты в ее кольцах сверкнули на солнце ослепительной дугой.

– Мне надо побыть с ним, Хоуп! Пусть всего пять дней и пять ночей – но с ним!

– Но ведь он еще не закончил музыку для «Дуэта».

– О! Ты говоришь о Викторе. – Френсис прикоснулась к сверкающему бриллиантовому колье, подарку мужа. – Я собираюсь уехать с Гэвином, дорогая, с Гэвином, а не с Виктором.

С Гэвином? С архитектором, построившим этот дом? Но ведь он был любовником Сибил!

– Я не понимаю.

– Ты понимаешь, – усмехнулась Френсис. – Ты знаешь, как Виктор третирует меня, он всегда был таким и таким остался.

– Я думала, у вас все в порядке.

– Вовсе нет, дорогая. То, что я не воплю и не рву на себе волосы, ничего не значит… Это лето было ужасным. – Френсис, сделав паузу, как опытная актриса, перешла к следующей сцене: – Но, дорогая, Виктор не должен об этом знать. И Сибил, конечно, тоже. Они оба впали бы в ярость, и потом пришлось бы долгие месяцы приводить все в порядок, «приглаживать растрепанные перышки». К тому же это полностью нарушило бы все планы насчет рождественского бала, на который я так рассчитываю.

– Но если Виктор так ужасно обращается с тобой…

Гримаса раздражения исказила красивое лицо Френсис. Хоуп была обязана верить всем ее выдумкам без возражений. И не задавать вопросов.

– Он ужасен, – ответила Френсис с нажимом, – но не всегда. И я люблю Виктора, право же, люблю, независимо от того, как он себя ведет. Но мне нужен Гэвин, Хоуп. Мне необходимо провести эти несколько дней с ним.

В этот момент на дороге, рыча мотором, появился «феррари». Красивый мужчина, вышедший из него, тут же принялся издавать не менее мощные звуки – он скорее ревел, чем говорил. Судя по всему, Гэвин не ожидал увидеть столь пестрое сборище.

– Френсис?

– О, не волнуйся, дорогой! Хоуп – мой самый близкий, мой самый лучший друг. Я ей полностью доверяю. Она предана мне, своей матери, а не Виктору.

– Черт возьми, Френсис. Ты нанюхалась кокаина!

– Ну только чуть-чуть вдохнула разок-другой! Там еще осталась уйма этого восхитительного порошка для нас обоих.

Гэвин хмуро посмотрел на свою пребывающую к экстазе возлюбленную, потом сделал нетерпеливый жест в сторону Ника, крепко прижимавшего к себе Молли, которую он подхватил на руки, как только на дороге взревел «феррари».

– Кто он?

– О! Это Ник. Это благородный сексуальный друг Хоуп, ковбой. У нас обеих – что у матери, что у дочери – непогрешимый вкус по части мужчин. Ведь вы останетесь здесь с Хоуп, Ник? Да?

– Мама!

– Да, я останусь.

Останусь с вашей прелестной обиженной дочерью, самоуважение которой вы так явно пытаетесь уничтожить.

Глаза Ника походили на синий лед – в них светилась холодная ярость, которой Френсис Тесье то ли не замечала, то ли не хотела замечать.

– Видишь, Гэв, – сказала она игривым тоном, – ни Ник, ни Хоуп не расскажут ни одной живой душе. Да и зачем им это делать? Мы все получим куда больше удовольствия, чем если бы я и Хоуп поехали в Кармелл.

Пальцы Френсис с прекрасным маникюром выразительно передвинулись от нахмуренного лица Гэвина к пряжке его пояса.

– Ради всего святого, Гэвин, поехали! Возьми мою машину – она намного просторнее, но поведешь ты. Ну же, вперед!

Не прошло и нескольких минут, как Френсис и Гэвин – живая картина разгорающегося сладострастия – тронулись в путь и исчезли в уже убывающих лучах осеннего солнца.

– О’кей! – Голос Ника казался на удивление спокойным. – Пора посмотреть, что скрывается внутри этого восхитительного здания.

– Нет, Ник.

Посмотрев на Хоуп, Ник увидел в ее глазах такое неподдельное отчаяние, что на мгновение опешил.

– Послушай, – начал было он, но в этот момент его голос заглушил внезапный визг тормозов, за которым последовал скрежет металла о камень и грохот удара.

Они оба вздрогнули и с ужасом посмотрели друг на друга.

– Иди в дом и вызови службу спасения, – приказал Ник, а сам бросился бежать к тому месту, где, он не сомневался, его ожидало кошмарное зрелище.

Окна «мерседеса» Сибил с тонированными золотистыми стеклами были закрыты, и она включила кондиционер. Прижав к уху трубку мобильного телефона, она с отвращением слушала свой холодный, лишенный эмоций голос.

– Ты, конечно, можешь убеждать себя в том, что Френсис верна тебе. Но, Виктор, уже после вашей свадьбы ты знал, что это не так. И те два года, что вы жили раздельно, Френсис тоже не вела монашеской жизни.

– Я знаю, Сибил, я ничего не забыл.

У Виктора Тесье тоже были любовницы – невидимые взору, бесплотные и неуловимые. В это лето такой любовницей была музыка, которую он обещал написать для «Дуэта», и она оказалась чрезвычайно требовательной дамой, потому что сюжет ее разыгрывался в долине Напа… Но туда он мог отправиться только один, без Френсис.

– Неужели тебе все равно, что твоя жена и мой любовник предают нас?

Все равно? Ну нет.

Конечно, своим настоящим невниманием он заслужил неверность Френсис, однако Виктора удивили слова Сибил. Несмотря на работу над «Дуэтом», время, которое он проводил теперь с женой, было целиком посвящено ей. Он сознательно старался быть к ней внимательным, и ему казалось, что эти несколько месяцев стали лучшими за все двадцать лет их брака. И возможно…

– Гэвин – архитектор, строивший наш дом. Неудивительно, что он остановился здесь, поблизости.

– Виктор, да ты не слушаешь меня! Гэвин позвонил и заявил, что будет в Сан-Франциско, что уже садится на самолет. А пятнадцатью минутами позже его «феррари» на полной скорости помчался к Черной Горе. Я ни минуты не сомневаюсь, что Френсис тоже укатит на пять дней в известном направлении. В этом случае, мой дорогой Виктор, дважды два образуют пять – пять омерзительных дней неверности и предательства.

«Неужели Хоуп будет их свидетельницей?» – изумился Виктор.

На душе у него стало скверно – ему было жаль эту красивую девочку-подростка, которую он едва знал. Возможно, он заслужил возмездие Френсис, но не Хоуп.

– Если то, что ты говоришь, правда, им будет очень трудно держать в тайне свою связь, и она пройдет. Это просто каприз.

– Ты хочешь сказать, нам следует делать вид, что мы ничего не знаем? Ну конечно, у тебя бывали такие случаи и раньше. Но не у меня. Если Гэвин искренне считает, что я приму его обратно… Постой… Тут, кажется, что-то случилось! Сюда мчится полицейская машина…

Виктор уловил сквозь треск в телефоне вой сирены и сразу оценил испуганное молчание Сибил.

– Я еду, Сиб. Оставайся на месте.

Ник услышал завывание сирены как раз в тот момент, когда его печальное и мрачное дело близилось к концу. Он уже отнес израненные скорченные тела в сторону от дымящихся обломков, на островок травы на крутом склоне вулканического холма.

С шеи Френсис Тесье острые края бриллиантов ожерелья почти полностью содрали кожу. Само ожерелье рассыпалось по траве; камни вспыхивали на солнце, как капли слез; некоторые из них были окрашены кровью.

Он должен был отдать ожерелье Хоуп. Оглядевшись, Ник увидел ее стоящей на самом краю обрыва. Она прижимала к себе Молли и глядела вниз. Лицо ее было пепельно-бледным, а глаза выражали отчаяние.

Ник подошел к Хоуп, когда полиция и медики были уже у последнего перед домом поворота.

– Пойдем со мной. – Он осторожно взял ее за руку.

Хоуп подчинилась, и они, перейдя на другую сторону дороги, направились к пологому склону горы.

– Оставайся здесь с Молли; я поговорю с полицией, – сказал Ник, когда она опустилась в золотистое гнездо из сухой травы.

Сибил и Виктор прибыли вместе и одновременно узнали о судьбе тайных любовников.

– Это невозможно! – истерически выкрикивала Сибил. – Не хочу верить! Виктор, да помоги же!

У него не было выбора. Сибил упала ему на руки, содрогаясь от рыданий; тело ее обмякло. Музыкант шептал бессмысленные слова утешения, и через некоторое время Сибил начала отвечать.

В отличие от Виктора она говорила громко, и полицейские могли ее слышать. Но то, что она произносила, было ложью.

Виктор слегка отстранился от бившейся в притворной истерике женщины и с изумлением смотрел ей в лицо.

– Что, черт возьми, ты несешь?

– Тс-с. – Сибил подалась ближе к нему. – Ты хочешь, чтобы вся долина узнала правду?

– Мне совершенно наплевать на то, что узнает долина и чего не узнает. Единственное, что имеет значение в этой истории, – это судьба Хоуп, а она уже знает все.

– Что? Хоуп знает?

Виктор, ничего не ответив, сделал шаг в сторону золотистого склона, где на траве сидела осиротевшая дочь Френсис. У ее ног свернулась крошечная черная собачка, а рядом стоял высокий мужчина с растрепанными волосами.

Ник наблюдал за Виктором Тесье с самого момента его прибытия на место трагедии. От него не укрылось явное волнение маэстро и то, как он искал глазами Хоуп, сохраняя в то же время поразительное хладнокровие.

Совершенно очевидно, талантливый музыкант был потрясен этой внезапной и ужасной смертью. Но он боялся причинить еще большую боль Хоуп. Когда мрачный и торжественный взгляд Виктора встретился со взглядом Ника, тот прочел в нем благодарность этой испуганной, дрожащей девочке, которая не была его дочерью.

Когда Виктор подошел к Хоуп, она вся сжалась, ушла в себя, – поле отчаяния окружало ее как кокон, а солнце падало на ее рыжеватые волосы так, что вокруг ее головы образовался ореол.

Виктор Тесье опустился на траву рядом с ней, и его рука потянулась, чтобы погладить, утешить ее, но в последний момент нерешительно опустилась на спинку Молли.

– Хоуп, – сказал Виктор извиняющимся тоном, – мне так жаль.

Медное облако волос взметнулось вверх.

– Это все твоя вина! Ты был жесток с ней, не обращал на нее внимания. Ты убил ее, Виктор.

– Знаю. – Виктор невидящим взглядом уставился в землю. – Я вызову Чейза прямо сейчас, а потом подожду возле своей машины. Когда ты будешь готова, я отвезу вас обратно в имение.

Он поднялся, кивнул Нику и пошел проститься с Френсис. Несколько шагов, которые Виктору предстояло сделать, дались ему нелегко. Музыканту казалось, что его ноги налились свинцом, пока он приближался к искалеченному телу Френсис.

– Виктор? – услышал он голос Сибил.

– Да?

– Что это за человек там с Хоуп?

– Не знаю.

Чужой человек, которому она доверяет больше, чем мне.

– Не знаешь? Боже мой, Виктор, а что, если он к этому причастен? Вспомни: когда Гэвин уволил одного из каменщиков, без конца продолжались телефонные звонки с угрозами. Что, если это он? Что, если он что-то сделал с тормозами?

Ник слышал вопросы Сибил и видел офицера полиции, который разглядывал его и его окровавленную рубашку. Он решил подойти поближе. Слова офицера не были слышны, но бриллиантовое колье с отпечатками пальцев Ника, уложенное в пластиковый мешочек, сверкало на солнце.

– Он вор! – вопила Сибил. – Он грабитель и, возможно, убийца. Офицер, арестуйте этого человека немедленно. Сейчас же!

Сибил Куртленд Рейли ждала, что полицейский подчинится. Так было испокон веку.

Однако офицер шел как-то неохотно. Подойдя к Хоуп, он протянул к ней руку, чтобы погладить, но, как и прежде Виктор, погладил Молли. Затем он пожал плечами и отвернулся.

Тут в дело вмешался Виктор, и Николас Вулф понял, что он свободен.

Тихий голос отвлек Ника от драмы Виктора и Сибил.

Хоуп стояла перед ним; глаза ее были сухими, в них не было слез – только решимость и твердость. Без сомнения, каждое произнесенное здесь слово навсегда отпечаталось в ее памяти.

Убийца. Грабитель. Вор.

Неужели она поверила в то, что сейчас услышала? Нет, конечно, нет. Но…

– Иди домой, Хоуп.

– Куда?

– Домой с Виктором. Возьми с собой Молли.

– Я не могу, не могу…

– Можешь, – сказал он мягко. – Увидимся завтра.

– Нет.

Она вся дрожала: в уходящем осеннем солнце уже не чувствовалось прежнего тепла, и хотя его свет все еще был золотистым, но на закате становилось холодно.

– Тебе нужно уехать из Напа, Ник. Сейчас же.

Конечно, Хоуп была права; она понимала, что Сибил, полная злобы, жаждет его крови.

Итак, Хоуп хочет, чтобы я уехал.

– Ни в коем случае, – отрезал Ник. – Я остановлюсь в мотеле «Вайнленд» и буду ждать твоего звонка.

– Я не смогу позвонить. Я ведь тоже скоро уезжаю – в колледж. Пожалуйста, уезжай и ты, Ник. Пожалуйста.

Два дня спустя Хоуп Тесье покинула долину, и Николас Вулф тоже уехал из Напа.

Глава 16

Галерея «Вайнленд», Сент-Хелен Десятое ноября

– Браво! – воскликнула Джейн Периш, обнимая Хоуп и улыбаясь. – Так приятно сознавать, что гадкие мальчики иногда получают по заслугам.

– Ну, я бы сказала, хорошо, когда правовая система действует исправно.

– Аминь. Я так рада, что ты приехала. Ник тоже будет рад.

Будет рад?

Сердце Хоуп невольно забилось, но она не спешила делать из этого какие-либо выводы. Ее даже удивило собственное волнение. А ведь тогда, в последнюю их встречу, она была переполнена горечью и печалью и долгое время потом ощущала только пустоту. Сейчас в ней наконец возродилась надежда.

– Мы не виделись девять лет.

– Друзья есть друзья. Ник говорит, что вы были настоящими друзьями.

– Так он здесь?

– Еще нет. По правде говоря, он может и запоздать. Пойдем-ка лучше посмотрим картины. Ты удивишься, какой талантливый у тебя друг.

Джейн не ошиблась. Это действительно был настоящий талант. Хоуп чувствовала себя потрясенной. Небо на картинах Ника сияло так ярко, что от его синевы резало глаза, а виноградники выгорели и казались пепельными. Хоуп видела в них величие рождающегося дня и горечь прощания с днем уходящим. А еще она увидела свою Напа, пережившую искушения и муки, разоренную, но сохранившую надежду, мечту и воспоминание о древних духах, населявших когда-то залитый лунным светом рай.

От следующей картины на нее пахнуло дуновением весны и ничем не запятнанной радости. Хоуп увидела свою долину, затопленную золотистым светом, окутавшим теплым облаком поля цветущей дикой горчицы. Воспоминания наплывали одно за другим. Сердце ее сделало предательский скачок, так что вся она затрепетала от радостного предчувствия, в то время как что-то теплое и тоже трепещущее завозилось поблизости. Оно нетерпеливо терлось о ее ноги – милое, доверчивое существо.

– Молли, – прошептала она, – Молли…

А где же…

– Привет, Хоуп.

Она выпрямилась, повернулась лицом к Нику и улыбнулась. Пожалуй, он был теперь еще красивее, чем прежде, но красота его стала резче, жестче. В нем словно жила какая-то затаенная страсть. Глаза же его оставались по-прежнему нестерпимо синими, как яркое небо на его полотнах.

– Привет, – сказала Хоуп. – Значит, теперь ты здесь.

– Как и ты, – тихо ответил Ник.

Хоуп перевела взгляд на его картины:

– Это великолепно, Ник, все твои картины…

– Я написал то, что ты подсказала мне.

– Но тебе ведь еще не доводилось видеть весну в нашей долине?

– Нет.

И возможно, никогда не доведется.

Ник пробыл в долине менее двух месяцев. Он вернулся в Напа – к своим кошмарам и мечтам, к своим снам – после девяти лет упорного сопротивления соблазну. Он мог бы заставить себя держаться в стороне, но в конце концов решил больше не убегать от воспоминаний. Больше всего Ник хотел сейчас знать, что случилось с девчонкой-сорванцом, внезапно превратившейся в балерину. Должно быть, она вышла замуж, решил он, а значит, счастлива, весела и свободна. Но они поговорят, его друг и он, и Ник напишет портреты ее детишек, бестрепетно карабкающихся по ветвям ивы, точно так же, как Джейн Периш писала на стекле представавшие перед ней образы для детишек других людей.

Тихая дружба была осуществима и безопасна для мира его души. Но время от времени в его сознание вторгалась некая мечта, сумбурная и опасная. А вдруг она свободна, его балерина? Тогда он скажет ей все, что таил до сих пор, всю правду. Теперь она уже взрослая женщина, и если верить не его сомнениям, а словам Джейн, ни с кем не связана узами брака и любви. Хоуп свободна, если не считать ее карьеры, которой она так предана и которая так далека от радовавших ее когда-то беззаботных танцев. Должно быть, ее работа и станет преградой между ними, защитит их обоих от опасной близости, и он никогда больше не сможет выслушивать ее секреты и признания.

– У этой картины есть название? – Хоуп все еще глядела на золотое облако на картине, рядом с которой не было таблички.

– Я называю ее «Ура, парень!».

– О, – прошептала Хоуп. «Ура, парень!» Вот они, воспоминания, которыми она делилась с Ником; все то, что она рассказала ему о гран-пере на лугу, поросшем дикими цветами.

– Ты никогда не говорил мне, что можешь писать картины.

Ник пожал плечами:

– Я никогда и не знал, что могу.

– Но теперь знаешь.

– Похоже на то.

– И тебе нравится это занятие?

– Да. Очень.

Послышалось постукивание приближающихся каблучков, и в зале появилась Сибил Куртленд Рейли. Ник поднял Молли с пола и теперь стоял, держа ее на руках.

– Николас Вулф? – спросила Сибил. – О, и Хоуп здесь! Да ты просто героиня, моя дорогая. Для помощника окружного прокурора это только один маленький шажок вперед, но для женской половины человечества – огромный скачок. – Сибил перевела взгляд на Ника и одобрительно улыбнулась: – Значит, вы и есть автор этих картин?

– Да, миссис Рейли.

– Пожалуйста, называйте меня Сибил. И добро пожаловать в наши края. К сожалению, мне пора бежать, но у нас еще будет время поболтать, Ник.

Пока Николас наблюдал за удаляющейся Сибил, Хоуп наблюдала за ним – в его глазах таилась угроза.

– Сибил не узнаёт меня, – произнес он наконец.

– Не узнает.

– Это и неудивительно. Она ведь никогда не видела меня близко. Однако твой отец…

– Виктор Тесье мне не отец.

– О, верно. Интересно, подозрения насчет меня у нее по-прежнему сохранились?

– А ты так и не знаешь?

– Нет.

Спокойные синие глаза Ника смотрели ясно и прямо. Ему было наплевать, но все же он бы предпочел…

– Разве не следовало задержать меня на всякий случай? Кстати, ты теперь на государственной службе, в суде, верно?

– У меня нет ордера на задержание, Ник. Его и не может быть: ты ведь не собирался красть ожерелье, а что касается…

Его улыбка казалась непринужденной.

– Убийства? Почему бы тебе не расследовать все по порядку и не дать мне знать?

И не сказать заодно, привели ли мои отпечатки пальцев на бриллиантах к другим отпечаткам и к другому, ранее совершенному убийству?

– На этот раз, Хоуп, я никуда не убегу.

– Ты и тогда не убежал.

Это было правдой. Он убежал однажды, но это было много-много раньше.

– Разве? Откуда тебе это известно?

Потому что я позвонила в мотель несколькими днями позже и узнала, что ты все еще там.

Глава 17

Черная Гора Воскресенье, одиннадцатое ноября

Мэлори Мейсон приехала в дом на горе ровно в три часа.

– А тут мило, – сказала она Чейзу, когда тот ввел ее в гостиную. – Привет, Хоуп.

– Привет. – Хоуп обернулась к Мэлори и улыбнулась.

– Слава Богу, ни одного репортера в поле зрения. Кассандра, я Мэлори. Мы встречались в больнице.

– Я помню.

– Вот и прекрасно. Ну а как насчет воспоминаний об интересующем нас дне?

– Пока все так же.

– Ладно, – решила Мэлори, – тогда я сама расскажу вам все, что знаю.

Их встреча походила на званый вечер. Ароматизированные свечи горели в хрустальных подсвечниках, отбрасывая трепетные блики на каминную полку. На столе красовался чайный прибор из чистого серебра, на тарелках были разложены печенье и другие деликатесы, испеченные Элинор.

Три женщины расположились на мягких стульях с подушками, будто собрались просто поболтать о своих делах. Но когда одна из них взяла атташе-кейс и извлекла из него канареечного цвета блокнот, именно такой, какими пользуются в судах и юридических конторах, другая с надеждой и беспокойством посмотрела на подругу, словно ища в ней поддержки.

– Вот то, что нам известно, – начала Мэлори. – Вас нашли без сознания в семь часов вечера тридцать первого октября. В доме были обнаружены признаки взлома, и ваши драгоценности оказались украденными.

– Мои драгоценности?

– Все, что хранилось в вашей шкатулке в спальне, и колье.

– Да, «Неожиданная фантазия». – Кэсс едва слышно прошептала это название. Она вспомнила, что однажды надевала колье на бал в праздник Хэллоуин. Это было целое событие в ее жизни, ее идея, ее выдумка. Даже название бала – «Над радугой» – принадлежало ей. Она никогда прежде не брала драгоценностей напрокат, но радуга и Натали были таинственным образом связаны в ее сознании… Ах да, Натали… Как странно, что от нее нет никаких известий, и как хорошо, что потеря памяти – этот кокон забвения, окутавший ее сознание, – оградила ее от ненужных волнений.

Но Кассандре не удалось укрыться от сумятицы, внесенной в ее жизнь Мэлори Мейсон.

– Надо позвонить ювелиру и сказать, что я возмещу стоимость колье.

– Дело не в этом, – перебила ее Мэлори. – «Неожиданная фантазия» была застрахована на случай кражи.

– О, понимаю. Вы хотите спросить у меня, кто знал об этом ожерелье?

– Это было бы нелишне узнать. Но больше всего, Кассандра, меня интересуют ваши отношения с Робертом Форестом.

– С Робертом? – Кэсс, нахмурившись, пожала плечами. – Ну, это просто увлечение.

– Однако достаточно прочное и серьезное.

– Да, пожалуй.

– Сейчас мы в одной упряжке, Кассандра, и вам надо представить, как вы будете говорить на суде во время перекрестного допроса, когда вас будет опрашивать адвокат защиты.

– Защиты?

– Это лучший адвокат, которого можно достать за деньги, – Люциан, а лучше бы сказать, Люцифер.

– Так Роберт нанял адвоката? Я не понимаю…

– Роберт изнасиловал вас, Кассандра?

– Почему вы спрашиваете меня об этом?

– Ответьте на мой вопрос. Да или нет? Пожалуйста! Роберт изнасиловал вас?

– Ну право же… Он был иногда… настойчив. Это называется насилием?

– У вас было ощущение, что он вас изнасиловал?

Да уж, конечно, Роберт не был Чейзом.

Чейз.

Окутывающий мозг Кассандры кокон беспамятства как будто стал чуть прозрачнее, давая ей возможность увереннее отвечать на вопросы Мэлори.

В это время Чейз стоял у окна, глядя туда, где мерцали туманы и сверкали радуги, где рождались мечты. Сейчас не было ни радуг, ни снов – все это умерло давным-давно, а туманы казались теперь черным дымом. Челюсти его были плотно сжаты, глаза приобрели цвет стали. Он был весь напряжен, но все же способен контролировать свои действия. Вопросы Мэлори, столь удивившие Кассандру, для Чейза не были неожиданными. Он уже знал, что скрывалось во мраке, окутывавшем ее сознание.

– Кассандра, – настаивала Мэлори, – нам надо кое-что прояснить до того, как…

– …Я отключусь, – подсказала Кэсс. – Понимаю. – Она пристально посмотрела на Мэлори: – Так на какой вопрос я должна ответить?

– У вас было ощущение, что Роберт Форест изнасиловал вас?

Кассандра все еще медлила. Пристально глядя на тарелку с печеньем Элинор, она впервые заметила, что этот веселый подарок сделан в форме цветов пуансеттии – конусов, снежных хлопьев, веночков, покрытых сахарной глазурью больше, чем обычно, потому что славная миссис Санта-Клаус хотела дать присутствующим почувствовать приближение Рождества.

– Роберт заявил, что вы любили грубый секс.

Кассандра оторвала взгляд от причудливых изделий Элинор.

– Он так сказал?

– Да. Это правда?

– Конечно, нет.

– Итак, Роберт солгал. Возможно, он сказал так из-за предположения, что вы были грубо и жестоко изнасилованы тридцать первого октября.

– Погодите. Я не была с Робертом тридцать первого. Не могла быть.

– Почему?

– Потому что мы перестали встречаться.

– Когда же?

– С начала октября.

– И от кого исходила инициатива разрыва?

– От меня.

– Вот как? А в чем была причина?

– Я… просто порвала с ним. Неужели Роберт утверждает, что был со мной тридцать первого и что мы…

– Что у вас было сношение. Да. Есть свидетельство врача о том, что это правда. Роберт сказал также, что он хотел сам порвать с вами, а вы к нему приставали, не давали ему покоя. Это тоже ложь?

– Да.

Мэлори сделала пометку в блокноте и подчеркнула строчку.

– Кто знал, что ваши отношения прервались?

– Никто.

– Никто? Вы были близки с одним из самых известных актеров Голливуда в течение года…

– Только семь месяцев…

– Но нигде ни единым словом не упомянули, что расстались с ним? Неужели у вас нет ни одного близкого друга?

Друга? Можно подумать, когда-нибудь они у меня были с тех пор, как я перестала видеться с Хоуп.

– Я никому не говорила.

– Что ж, понятно, почему вы не удивились отсутствию Роберта после того, как пришли в себя.

– Я не ожидала, что он навестит меня, и не хотела этого.

После того, как пришла в себя.

– А раньше он меня навещал?

– В самом начале, до того как Чейз выкинул его вон.

Взгляд Кассандры обратился к Чейзу.

– Спасибо, – прошептала она.

Выражение его лица смягчилось, когда он посмотрел на Кассандру, и будто в ответ за его спиной сквозь туман пробился луч солнца, отважный лучик, обещавший радугу. На мгновение туман приобрел оттенок шампанского, и на одно только мгновение Кассандра и Чейз почувствовали, будто они одни на всем свете: исследователи новых пространств, фермеры, пионеры… и любовники.

– Роберт ударил вас? – Вопрос Мэлори пробился сквозь нарождающуюся радугу воспоминаний, и от нее остались только серые осколки, клочья тумана, похожие на слезы.

– Это необходимо знать? – спросил Чейз, хотя заранее знал ответ. Ложь Роберта не вызывала сомнений, и никто больше Чейза не хотел, чтобы это чудовище попало за решетку.

– Даже обязательно.

Как жаль.

Он посмотрел на свою искалеченную Малиновку и мысленно дал себе клятву любить, лелеять и защищать эту раненую душу.

– Кассандра? – Чейз повторил вопрос очень тихо. – Роберт бил тебя?

Она все еще смотрела на него и на угольно-серое небо за его спиной. Внезапно руки Кассандры прикоснулись к израненной голове, где на почти прозрачной коже были заметны рубцы такого же малинового цвета, как ее пушистый халат, и бессильно упали.

– Бил? – Взгляд ее оторвался от Чейза, и она посмотрела на свои бледные, лежащие теперь на коленях руки. – Нет.

– Но ведь что-то же было, Кэсс? – вмешалась Хоуп. – Какое-то насилие?

Элинор мне советовала рассказать Чейзу все. Ну что ж.

Бесстрастно, будто она делала это признание не Хоуп и не Чейзу, а своим бескровным, бледным рукам, Кассандра сказала:

– Было… три инцидента.

– О’кей, – мгновенно отреагировала Мэлори, – мне нужно знать каждый в деталях.

Когда-то, давным-давно, в сказочные времена, очаровательная Шехерезада пленяла туристов, приезжавших в имение Тесье, своими рассказами. Но увы, теперь эта медноволосая волшебница исчезла, как пленительный, но зыбкий мираж.

История Кассандры была кратка и лишена подробностей – по-видимому, эти ее воспоминания не были окутаны коконом забвения.

– Первый раз такое произошло в июне. – Она подняла глаза на Мэлори.

– Минутку, давайте проясним некоторые вещи. Когда у вас с Робертом завязались отношения?

– В феврале. Мы тогда вместе снимались.

– Вы жили вместе?

– Нет, конечно, нет.

– Это были особые, исключительные отношения?

– Я больше ни с кем не встречалась.

– Но он-то встречался.

– Думаю, да.

– Ладно. И что же произошло в июне?

– Я получила роль, о которой мечтали все актрисы в Голливуде, – Роберт настоял на том, чтобы я сделала для нее пробы, несмотря на то что шансов было немного. И как раз когда это произошло, буквально в тот же день, Роберт лишился роли, на которую рассчитывал.

– Он выместил свою ярость на вас?

– Да.

– Как это было?

– Он обвинил меня в том, что я сплю с режиссером, тем самым, от которого зависело, получит ли он эту роль. Потом он схватил меня. Вот здесь. – Бледные пальцы Кассандры указали на предплечье под пушистой малиновой материей. – Он хотел, чтобы у меня остались синяки.

– Ему было приятно это видеть?

– Мне кажется, да, – тихо ответила Кассандра. – Потом он извинялся, казался подавленным…

– И просил у вас прощения?

– Да.

– И вы простили его.

– Простила.

Как же ловко он тогда притворился влюбленным, стал участником спектакля, в котором и она тоже приняла участие, сделавшись невольной его сообщницей и причиной собственного несчастья.

– Да, так все и было.

– Конечно, потом он вел себя как паинька. И до каких же пор?

– До середины июля, когда фильм уже монтировали. Роберт не только сыграл в нем главную роль, он был сопродюсером. И он решил ввести в фильм эротическую сцену. Он сказал, что она выйдет убедительно, потому что мы были вместе и в жизни.

– Но ведь вы никогда не снимались в откровенных сценах. – Это заявление Мэлори основывалось на тех фактах, которые ей удалось по крупицам собрать из разных статей о Кассандре.

– Нет. Никогда.

– Но Роберт хотел, чтобы вы сделали для него исключение.

– Да.

– А когда вы отказались…

– Он просто взбесился. Мы были в постели. В его постели. Он хотел выкинуть меня. Столкнул на пол.

– Он бил вас ногами?

– Да.

– И продолжал бить, когда вы уже не были в постели?

– Да. Я была на полу.

– Куда он бил вас ногами?

– В грудь. И…

Она не могла выговорить этих слов, но Мэлори Мейсон настаивала:

– И…

– В нижнюю часть живота.

– Но вы так и не стали сниматься в эротической сцене.

– Нет. Я была вся в синяках.

Кассандра попыталась вздохнуть, и ей показалось, что воздух не попадает в ее легкие.

– Прошу меня простить, но я не могу продолжать.

Внезапно она ощутила ужасную усталость.

– Ну еще чуть-чуть. Расскажите мне о третьем случае.

Кассандра наконец глубоко вздохнула; все же ей не хватало воздуха. Она чувствовала себя истощенной до предела, но заставила себя продолжить:

– Это было в последних числах сентября. Он обвинил меня в том, что я ему изменяю, что у меня появился другой мужчина. Это было неправдой. Я осмелилась возразить, и он толкнул меня. Я ударилась о каменный камин…

– И?

– Он ушел.

– Оставив вас с синяками?

– Да.

– Как долго его не было?

– Несколько дней.

– А насколько сильно вы пострадали?

– Некоторое время у меня была кровь в моче. Я ушибла почку. Но я не пошла к врачу. Потом все прошло. Когда Роберт снова появился, я велела ему убираться.

– Он был огорчен этим?

– Вовсе нет. Сказал, что жалеет и понимает.

– Он звонил вам потом? Сделал что-нибудь, чтобы попытаться переубедить вас?

– Нет.

– Большое спасибо, Кассандра. Этого достаточно.

Голос, прозвучавший за ее спиной, был властным и одновременно нежным. Сероглазый принц со свойственной ему скрытой грацией вернулся оттуда, где рождаются и разбиваются радуги и где умирают мечты.

– Пойдем, Кэсси. Я провожу тебя в твою комнату.

Когда-то Чейз Тесье так же стоял за ее спиной на веранде «Синего ириса», в то время как лиловый закат заливал небо. Тогда этот неотразимый борец за качество шампанского предложил ей проехаться по его владениям, по виноградникам, туда, где виноград имел вкус ветра, а изумруды взлетали над морем зелеными брызгами.

Теперь Чейз предлагал ей совсем другое путешествие – всего лишь в ее спальню на первом этаже, а его глаза, светившиеся весельем в ту розовую летнюю ночь, теперь выражали лишь гнев и обеспокоенность.

Пожалуй, это уже немного слишком для меня.

– Благодарю, Чейз. Со мной все в порядке.

– Тогда, может быть, еще два вопроса? – умоляющим тоном произнесла Мэлори.

Она была в восторге оттого, что Кассандре удалось рассказать так много. Сценарий получался классический. Кассандра поставила себя под серьезную угрозу, когда распрощалась со своим мучителем. Мэлори считала, что у нее достаточно материала для успешного исхода дела даже в том случае, если Кассандре не удастся больше ничего вспомнить. Но, может быть…

– Я попробую.

– Как Роберт относился к вашим поездкам в Сиэтл?

– К поездкам?

– Мы нашли квитанции…

– Он ничего не знал об этом.

– О’кей. Вот теперь мы почти закончили. Мне только надо, чтобы вы взглянули вот на это. – Мэлори положила на стеклянный стол большую глянцевую фотографию.

Это был увеличенный снимок изящных роз с длинными золотистыми стеблями в серебряном кольце. Они вполне подошли бы по стилю к крошечным кулинарным изделиям Элинор, если бы карточка не была покрыта засохшей кровью.

– На вас было это кольцо в день, когда на вас напали.

Такого не могло быть. Я никогда бы не позволила себе носить его. Никогда.

– Кто-то хотел сорвать его с вас, – продолжала Мэлори, – и при этом покалечил вам палец. Вы сопротивлялись. Ваш палец так сильно распух, что врачи были вынуждены срезать с него кольцо.

Следы операции на ее кольце были заметны даже на фотографии – крошечный распил, сделанный, по-видимому, электрическим инструментом.

Так и должно было быть. Кольцу пришел конец, как и самому браку.

– Это кольцо имело какое-нибудь значение для Роберта?

– Нет. Он никогда его не видел.

– Так это не было его подарком?

– Нет, – прозвучал неожиданно спокойный ответ; но исходил он не от Кассандры. – Это был подарок от меня. Обручальное кольцо Кассандры, скрепившее союз двух любящих сердец.

– Прошу прощения, – внезапно ослабевшим голосом произнесла Кассандра, – я и в самом деле должна прилечь…

Она слишком устала, чтобы продолжать разговор.

Сразу несколько рук протянулись к ней, чтобы помочь…

Я должна это сделать сама. Пожалуйста.

И она таки сделала это сама. Встав, она пошла в свою комнату. Идти было трудно, и она едва волочила ноги. Добравшись наконец до конца гостиной, она остановилась и, качнувшись, обернулась.

С минуту Кассандра смотрела на тех троих в противоположном конце комнаты. Они все стояли, будто стоя могли помочь ей, облегчить ее путешествие, снять непомерную тяжесть, давившую на плечи…

Но, ослабленная непосильным бременем, Кассандра смогла лишь выдавить из себя:

– Вы все считаете, что это сделал он. Вы думаете, что Роберт избил меня и… оставил умирать.

Глава 18

Черная Гора Суббота, десятое ноября

Была уже почти полночь. Все это время она спала; все это время он ждал поблизости ее пробуждения.

Когда, поднявшись, Кассандра подошла к алькову у окна и села там, Чейз заговорил с ней:

– Кассандра!

– Да, Чейз.

– Могу я войти?

Нет. Нет!

– Конечно.

Ни звезд, ни луны не было видно в ноябрьском ночном небе. Вершина горы, окутанная туманом, казалась очень далекой, а темнота слишком густой, чтобы пропустить хоть один лучик божественного небесного света.

Кассандра походила на тень в своем алькове, и он тоже походил на тень, элегантную и изящную. В руке он держал кружку.

– Горячий шоколад, – пояснил Чейз, предлагая нежное тепло тени, едва различимой в темноте.

Кассандра ухитрилась принять кружку, не коснувшись его.

– Благодарю.

Чейз сел напротив. Он не мог видеть ее лица, только смутно светящееся пятно – ее обритую голову, да тонкие белые пальцы, державшие кружку. Возможно, она так и не прикоснулась к горячему шоколаду. Но по крайней мере кружка согревала ей руки.

– Нам надо поговорить.

Ее пальцы сжали кружку с такой яростью, что Кассандра испугалась и поставила ее на середину стола. Прощай, спасительное тепло.

Когда она заговорила, Чейз уловил в ее голосе страх.

– О чем нам надо поговорить?

О нас. О том, почему ты ушла от меня. Я хочу услышать правду, а не ложь.

– О том, – сказал он тихо, – куда Мэлори Мейсон предстоит отправиться отсюда.

По изящному движению рук он понял, что Кассандра ждала совсем не этого. Обсуждение покушения на убийство было пустяком по сравнению с теми вопросами, которые она предчувствовала и которых опасалась.

– Послушай. – Чейз с трудом набрал воздух в легкие, стараясь дышать глубоко и размеренно. – Мэлори хочет получить ордер на арест сейчас же и при условии, что Роберта признают невиновным после задержания, убедить Большое жюри предъявить ему обвинение. Большое жюри заседает тайно, это не открытый процесс, из которого обычно делают шоу. Там не будут присутствовать ни обвинитель, ни обвиняемый. Тебе придется рассказать жюри то же, что ты рассказала Мэлори сегодня. Мы поедем в Лос-Анджелес и остановимся в лучшем отеле. Но вне зависимости от того, насколько хорошо будет организован процесс и насколько гладко он пройдет, для тебя это будет мучительно.

Мы, Чейз? Мы?

Но она знала, что он сделает все именно так, как говорит. Ее руки вцепились в ткань халата на коленях.

– Понимаю.

В этот момент Чейз подметил в поведении Кассандры нечто странное: она боялась его. Его! Но он постарался скрыть испытанное им разочарование.

– Есть еще кое-что, Кассандра. Убедить Большое жюри – ничто по сравнению со слушанием дела в уголовном суде. Если к тебе не вернется память, то заключение судебных медиков будет иметь решающее значение. Оно должно быть безупречным, таким, чтобы к нему нельзя было придраться. Я таки надеюсь, что все пройдет благополучно.

– Судебных медиков? – Кассандра насторожилась, опасаясь неведомых ей чудовищных разоблачений, возможно, уже ставших известными Чейзу. – А нельзя обойтись без этого?

– Нельзя.

– Хоуп тоже так думает?

– Хоуп пока советует воздержаться от предъявления обвинения и дождаться результатов анализов и медэкспертизы.

– Она боится, что я не выдержу?

– Да, мы оба так решили, – признался Чейз. – Есть весьма серьезные причины не спешить; одна из них – твое здоровье. Тебе не обязательно принимать решение немедленно. Мы дадим Мэлори знать, когда ты будешь готова. Согласна?

– Да, согласна. – Ее головка задумчиво склонилась к плечу. – Ты хочешь еще чего-то?

– Чего я хочу, Кассандра, так это убить его.

Кассандра вздрогнула, и Чейз понял, что она приняла его слова всерьез.

– Чейз?

– Ты спросила.

Прошло несколько мучительных для обоих мгновений. Потом Чейз заговорил снова, и в голосе его звучали ненависть и ярость.

– Должно быть, ты очень сильно его любила.

– Нет, это не так.

– Ты оставалась с ним даже после того, как он ударил тебя…

– Это уже не имело значения.

Ничто уже не имело значения.

– Что ты имеешь в виду?

Ее изящные тонкие пальцы взметнулись – это было похоже на трепет хрупких крылышек бабочки – и скрылись в карманах пушистого халата.

– Право, я и сама не знаю.

– Послушай, Кассандра, – очень тихо произнес Чейз. – Может быть, я кое-что знаю. Знаю о маленькой девочке по имени Сандра Джонс.

– Ты не должен… – В ее голосе звучали одновременно призыв и мольба.

Ты не должен ничего знать о нелепой маленькой ведьме, которую все презирали… о девочке, которой строили рожи, передразнивали ее лицо с приопущенной щекой. Она в ответ улыбалась, только не как девочка, а как мудрая маленькая старушка.

– Но я знаю. Когда я разыскивал тебя после того, как ты ушла, я узнал так много… Я знаю о девочке, родившейся в ночь Хэллоуина в южной Калифорнии, но не в маленьком городке Вермонте. Беременность и роды были очень тяжелыми, и в первый же год после ее рождения родители развелись. Эта маленькая невинная девочка почему-то считала, что в этом была ее вина.

Почему-то?

Конечно, это была ее вина. Брак ее родителей был счастливым – восемь лет близости, любви и страсти, пока наконец они не решили обзавестись ребенком. Именно она, искалеченное маленькое чудовище, стала причиной их разрыва и распада семьи. К тому времени, когда развод стал фактом, все воспоминания о былой любви изгладились.

Однажды Кассандра случайно подслушала, как ее мать откровенничала со знакомой.

«Это было величайшей ошибкой моей жизни», – сказала тогда мать.

Поэтому не было ничего удивительного в том, что крошке пришлось находиться то с матерью, то с отцом. Ее жизнь разделилась на две части, а асимметричное лицо стало символом этого разделения, будто в момент рождения какая-то злая сила знала, что ожидает малютку.

Для матери маленькая Сандра была искаженным подобием мужа. Отцу же маленькая девочка напоминала худшее, что он видел в некогда любимой жене. Для всех остальных она была просто маленьким уродцем.

Неужели и для Чейза, для человека, который любил ее?

– Она вовсе не была неудачницей и ошибкой природы. Всего лишь маленькая девочка с чуть обвисшей щекой. Но, должно быть, она чувствовала себя лишней, никому не нужной, так как вечно подвергалась насмешкам и унижениям из-за своего асимметричного личика.

Голос его был сама нежность, но теперь это не имело значения. Слишком поздно, слишком поздно.

Он никогда не узнает последней и окончательной правды, которой простить не мог бы никто, включая ее саму.

Воспоминания вернулись к Кассандре с беспощадной ясностью, и мучительная боль пронзила кокон, окутавший ее память, ее бедный истерзанный мозг, как когда-то золотые лучи солнца пронзали туманы, окутывавшие Черную Гору.

Но боль не сулила никаких радуг – только еще большую боль, еще большее страдание, разрывавшее ей сердце тем больнее, чем дольше она находилась на этой горе грез.

– Чейз?

– Да?

– Я хочу, чтобы Мэлори выдвинула обвинения сейчас же. Я готова встретиться с Большим жюри при первой возможности.

К тому времени я поправлюсь и буду достаточно сильной, чтобы уехать.

Глава 19

Черная Гора Пятница, шестнадцатое ноября

Мэлори Мейсон позвонила в начале дня. Трубку взяла Хоуп.

– Мне нужна Кассандра. Слушания начнутся во вторник и должны быть закончены к двадцать девятому. Пока что мой список свидетелей неполон, но я ожидаю звонков от Джека Шеннона, Аманды Прентис, главного врача-нейрохирурга Уэствудской больницы, невропатолога из Куртленда, двух экспертов по судебной медицине и, наконец, Кассандры. Возможно, она не понадобится мне до среды. Ах да, еще соседка, автор мыльных опер. Но мне хотелось бы встретиться с Кассандрой здесь в понедельник, чтобы договориться о том, как она будет давать показания. Это надо сделать до начала слушаний.

– Слушаний, Мэлори?

– Разве ты не видела программу новостей?

– Нет.

– Ладно. Люциан Ллойд начал беситься по поводу того, что мы все держим в секрете. Он жаждет правосудия.

– Значит, у нас будут предварительные слушания?

– У обвиняемого тоже есть права. Роберт Форест желает воспользоваться ими полностью.

Заседание Большого жюри было тайным – без обвиняемого и прокурора. Предварительные слушания, напротив, являлись репетицией судебного процесса: там не было присяжных, только судья, поэтому они напоминали шоу, разыгрываемое обвинением. Роберт желал, чтобы на слушаниях присутствовал его защитник, и Люциану Ллойду было разрешено вести перекрестный допрос свидетелей, включая саму потерпевшую.

Конечно, сославшись на тяжелое состояние Кассандры, можно было бы просить об отсрочке, и хотя Люциан Ллойд непременно начнет возражать, апеллируя к статьям закона, все же в такой просьбе будет трудно отказать. Но Хоуп знала, что Кассандра выберет предварительные слушания вместо бесконечных отсрочек.

– Слушания начнутся через одиннадцать дней?

– Так хочет обвиняемый.

– А ты будешь готова?

– Должна. Думаю, с твоей помощью, Хоуп, я смогу с этим справиться. Мне надо, чтобы ты подготовила Кассандру, составила текст ее показаний и провела репетицию перекрестного допроса.

– Ты хочешь произвести настоящий фурор на слушаниях.

– Ну нет, моя цель не в этом. Не волнуйся, я справлюсь со своей задачей; а вот перекрестного допроса я опасаюсь. Ты сама знаешь, какова репутация Люциана Ллойда – он готов растерзать свидетеля в клочья.

Хоуп встревожилась не на шутку:

– Я кое-что слышала о нем, и сделаю все, чтобы Кэсс хорошо подготовилась.

– Отлично.

– И еще. Там не должно быть репортеров.

– Боюсь, что вот этого-то нам избежать не удастся, потому что решение уже принято.

Проехав по дороге, освещенной бледным светом ноябрьского солнца и миновав ворота, украшенные массивными каменными колоннами с выгравированной над ними надписью «Бельведер», Хоуп резко свернула налево, к конюшням.

Приблизившись к входной двери, она услышала голоса внутри, вернее, один голос – мягкий, ласковый, он будто кого-то уговаривал…

На мгновение она вновь увидела себя на ранчо «Ивы», возле конюшен, там, где была его комната, словно она пришла к нему попрощаться. Хоуп постучала так же тихо, как тогда, – при желании Ник мог сделать вид, что не услышал.

Сначала за ее робким стуком ничего не последовало. Потом раздался низкий, напряженный голос:

– Да?

– Ник, это я, Хоуп…

– Входи.

Она прошла под лиловой аркой цветущей вистерии в его единственную комнату, которая была сразу и гостиной, и столовой, и кухней.

Молли сидела, положив передние лапы на обтянутые грубой джинсовой тканью колени Ника, будто только и ждала этого момента. Когда Хоуп вошла, она взвизгнула и бросила на нее умоляющий взгляд. Ее бархатисто-черная мордочка была вся в белой как снег пене; пена разбрызгивалась на пальцы Ника со щетки, которой он чистил Молли зубы.

– Кажется, она ждет, что я вызову представителя Общества борьбы с жестоким обращением с животными, – усмехнувшись, произнесла Хоуп.

– Похоже, так оно и есть.

– И как часто повторяется эта процедура?

– Каждый день примерно в течение шести лет. – Ник нежно посмотрел на Молли: – О’кей, мы закончили. Ступай с Богом.

Молли поняла все еще до того, как Ник выпустил ее: она ринулась к своей спасительнице, извиваясь всем телом и отряхивая на бегу пену. Хоуп с нежным тихим смехом тут же запустила обе руки в густую черную шерсть.

– У тебя ведь здоровые зубы и десны, да, Молли? И ты знаешь, что Ник никогда не сделает тебе больно, потому что он тебя любит.

Хоуп дивилась своей смелости. Тем более что в Николасе Вулфе она сразу почувствовала какую-то непонятную напряженность.

– Итак, – спросил он, – почему ты здесь?

– Мне нужно поговорить с тобой.

Поговорить со мной?

– Ладно, – сказал он уже мягче. – Давай поговорим и погуляем. Молли нужно вздремнуть, а она не сможет спать, если мы останемся здесь.

– Разве она не спит с тобой?

– Прежде спала, но когда ей исполнилось примерно шесть месяцев, в ней проснулся дух независимости. С тех пор у Молли своя жизнь, свои привычки. – Ник легонько похлопал Молли по голове, и та что-то проворчала в ответ.

Потом он поднял глаза на Хоуп и улыбнулся. Это была необыкновенная улыбка. Она означала, что Хоуп тоже была своей в ритуале жизни Ника и Молли, и частичка его любви и нежности предназначалась ей.

Выйдя из дома, они миновали лиловые кисти вистерии и не спеша направились к пастбищу, где гривастые подопечные Ника паслись в лиловатых сумерках ноябрьского дня.

– Расскажи, как вы с Молли нашли друг друга?

– Очень просто. Я тогда работал на ранчо, где разводили породистых лошадей. Владельцы ранчо разводили также спаниелей. Я много раз наблюдал рождение жеребенка, но никогда не видел, как щенится сука, и мне хотелось посмотреть на это. В тот раз весь помет состоял из прекрасных здоровых щенков, за исключением одного. Это и была Молли. Она оказалась крошечной и такой слабой, что не могла даже подползти к матери, не говоря уже о том, чтобы сражаться за обладание соском.

– И тебе предложили выходить ее.

Ник заколебался. «Да, Хоуп, все произошло именно так». Эти слова уже готовы были сорваться у него с языка. Но он понимал, что Хоуп Тесье знала не понаслышке о человеческой жестокости.

– Владелец попросил меня, точнее, приказал избавиться от маленького урода.

– Избавиться от Молли?

– Просто выбросить ее в мусорный бак по пути домой.

Одна, слепая и голодная в ночном холоде…

– Не могу поверить…

– Неужели? – Ник услышал в своем голосе холод, подобный тому холоду, что мог без труда погубить крошечного щенка. – Ты не можешь поверить, что бывают случаи, когда младенцев бросают, оставляя на верную смерть? Но так случается везде и постоянно – уж ты-то должна это знать, Хоуп.

– Да. – Она нахмурилась. – Пожалуй, ты прав.

Их прогулка по направлению к золотистому пастбищу была неторопливой, как и их разговор.

– Тебя беспокоят предварительные слушания?

Ее золотисто-рыжая грива дрогнула – она была удивлена, что он знает.

– Да, очень. Ты, наверное, видел новости по телевизору? Как жаль, что я их не смотрела. Когда Мэлори позвонила сегодня утром, я была совсем не подготовлена к таким известиям. Мэлори – это окружной прокурор, и она хочет, чтобы я подготовила Кассандру к перекрестному допросу и написала ее свидетельские показания.

– Ты не хочешь этого делать?

– Не совсем так… – Хоуп пожала плечами, не зная, как выразить свою мысль.

– Ты думаешь о том, что этот Роберт будет стараться оскорбить ее, заставит появиться перед публикой, в то время как она так больна и истерзана?

– Да, – согласилась Хоуп. – Я долго пыталась понять, почему это меня так беспокоит, и только сейчас нашла ответ: Роберт хочет еще больше унизить Кэсс, а Мэлори и я будем в этом участвовать.

– А не могут Кассандра и ее врач сказать, что она пока еще не в состоянии давать показания?

– Доктора могли бы сделать это, но Кэсс отказывается. Она не хочет откладывать процесс.

Неожиданно на лице Ника появилась широкая улыбка. И он уверенно произнес:

– Если ты не можешь уговорить Кассандру попросить отсрочки слушаний, ты должна подготовить ее к любой пакости, которую может себе позволить Люциан Ллойд. В этом и состоит дружба, Хоуп. Тогда ты не будешь участницей заговора, а станешь опорой своей подзащитной.

Слова эти прозвучали как ласка под серо-лиловым ноябрьским небом. Они уже дошли до пастбища. Густая высокая трава его была цвета чуть позолоченных изумрудов, а лошади – цвета осени: в их окраске переливались золотой, каштановый и серовато-коричневый тона. Это были великолепные животные, и они, узнав Ника, бросились к нему, как игривые щенки.

У Ника не хватало рук, чтобы сразу погладить их бархатистые шеи, и тогда Хоуп тоже принялась гладить лошадей и шептать им нежные слова.

– Кажется, ты научилась обращаться с ними?

Этот голос, нежный и едва слышный, был предназначен для нее.

– Да, – призналась Хоуп, – верно. Я брала уроки верховой езды, пока училась в юридическом колледже. Теперь я езжу верхом, как только мне представляется такая возможность.

– Если у тебя будет настроение, Хоуп, я мог бы помочь тебе приручить этих четверых плутов.

– Правда?

– Ты хочешь?

– Я хочу, Ник.

Очень, очень хочу.

Глава 20

Черная Гора Суббота, семнадцатое ноября

Они сидели в углу кремово-лиловой кухни за круглым полированным деревянным столом, в блестящей поверхности которого отражался дымящийся кофейник и еще теплые булочки с черникой. Канареечно-желтый блокнот Хоуп был почти полностью исписан – то были строки, предназначенные для Кассандры. Теперь ей следовало внимательно просмотреть их, а возможно, и выучить наизусть.

– Начнем с самого простого, – сказала Хоуп. – Тебе нужна мантра.

– Мантра?

– Да. Ты должна повторять про себя что-нибудь утешительное, пока Люциан Ллойд будет подвергать тебя перекрестному допросу.

– Значит, я буду нуждаться в утешении?

– Вне всякого сомнения. Столь же уважаемый, сколь и подлый, мистер Ллойд будет стараться вывести тебя из равновесия, расстроить. Для этого он не побрезгует ничем. Слышишь, Кассандра? Ничем. Включая нападки на тебя лично. Правда, это и все, что он может сделать, потому что ты не совершила ничего дурного. Но он все равно будет доводить тебя до белого каления. Он постарается привести тебя в ярость; твоя же задача – оставаться спокойной.

– Отсюда мы извлечем мантру, – задумчиво сказала Кассандра, разглядывая булочку. – Как насчет «Хоуп» или «Друг»? Или лучше: «Хоуп – мой друг»? – Ее огромные синие глаза наполнились слезами. – Черт возьми! Я давно хочу тебе это сказать, Хоуп Тесье! Я скучала по тебе!

– Кэсс! – Хоуп, сама готовая заплакать, глубоко вздохнула. – Я тоже скучала по тебе. Очень-очень.

Кассандра подняла свою исполосованную шрамами головку, и почти прежняя шаловливая улыбка коснулась ее губ.

– Похоже, мы придумали мантру, которая не будет действовать.

– И я так думаю, – согласилась Хоуп, смахивая слезы. – Ладно, на сегодня достаточно! Я еще поработаю над твоей мантрой, а потом поеду покататься верхом с Ником.

Блеск в синих глазах Кассандры, казалось, стал ярче.

– Кто такой Ник, Хоуп Тесье?

Человек, которого я люблю.

Эта мысль, не высказанная вслух, звенела и пела в Хоуп все следующие восемь дней, когда она галопом проносилась по пастбищам с Ником, разговаривала с Ником, смеялась с Ником.

– Кассандра считает Роберта виноватым? – спросил Ник однажды, следя за волнистыми струйками дыма, поднимавшимися от обреченных на сожжение виноградников.

– Я не уверена, – честно призналась Хоуп. – Но ведь это так ужасно – сознавать, что человек, который любил тебя, пожелал твоей смерти…

Ник смотрел на серое небо, и глаза его были прищурены.

– Разве твоя мать не сделала того же с тобой?

– Что?

Она словно не услышала вопроса, и Ник не стал повторять его.

– Ты помирилась с Виктором? – спросил он.

– Скорее да, чем нет. То, что я тогда сказала ему на горе, было не только неправильно, но чудовищно несправедливо. Какой-то частью своего существа я сразу поняла это. Я ведь видела, как и все мы, эгоизм моей матери в действии. Наверное, теперь я должна извиниться перед ним, как ты считаешь?

– Сомневаюсь, что он на это рассчитывает.

– Ладно. Наступит день, когда мы с Виктором Тесье поговорим обо всем. Кстати, когда-то, много лет назад, Сибил намекнула, что между Виктором и Джейн были какие-то особые отношения, что там вышла довольно неприятная история… И теперь Кэсс ни за что не хочет видеть Джейн.

– Джейн ни разу ни слова не сказала о Викторе.

– Вы ведь близки, да, – ты и Джейн?

Между ними и вправду существовала удивительная близость – узы, которые, как он полагал, естественны для двух художников. Ник знал, что Джейн Периш нуждается в его обществе, и он всегда был рядом, не сомневаясь, что, если понадобится, Джейн ради него перевернет небо и землю.

– Джейн держит на расстоянии Сибил Рейли, и я глубоко благодарен ей за это.

– Правда? А что нужно от тебя Сибил?

– Она хочет, чтобы я написал портреты всех гостей, которые посещают ее вечера. Это была бы не такая уж плохая мысль, если бы только она не исходила от Сибил.

– Значит, ты пишешь и портреты?

Ник немного поколебался, прежде чем ответить.

– Это еще неясно до конца мне самому. За последние несколько лет я написал всего четыре портрета, и на всех изображен один и тот же человек.

– О! – удивилась Хоуп, вспоминая уроки по истории искусств, которые ей давали в Валь-д’Изере. – Это что-то вроде портретов Моне в «Руанском соборе». Одна и та же тема повторяется в разное время дня и при разном освещении.

Ник улыбнулся:

– Да, что-то в этом роде. Конечно, я говорю об идее, а не об исполнении.

Сверкающие зеленые глаза Хоуп устремились на него, требуя немедленного ответа.

– И этот твой квартет имеет название?

– «Времена души».

Времена: Рождение. Возмужание. Закат. Смерть.

– Это автопортреты, Ник? Портреты художника в детстве и юности, а потом в молодом и зрелом возрасте?

– Едва ли это можно назвать так. – Ник засмеялся тихим странным смехом, и она больше не задавала вопросов.

Восемь дней промелькнули слишком быстро. В воскресенье, предшествовавшее предварительным слушаниям, Чейз и Кассандра должны были отправиться на машине в Лос-Анджелес, в свое двухкомнатное бунгало при отеле «Бель-Эйр», а Хоуп – вернуться в Сан-Франциско: ей надо было готовиться к вынесению приговора Крейгу Мадриду.

Слушания по делу Мадрида были назначены на среду и проходили днем, как раз в то время, когда Кассандра должна была отвечать на вопросы в Санта-Монике. Конечно, Хоуп могла передать это дело кому-нибудь другому, но Кассандра и в этом случае осталась верна себе – когда-то, будучи невестой, она не хотела присутствия друзей на свадьбе, теперь же на суде она не хотела видеть никого, кроме Чейза, потому что там она должна была говорить чужим людям о насилии, совершенном над ней.

В то же воскресенье днем, въезжая на Черную Гору, Ник вспоминал сентябрьский день девять лет назад. Тогда по этой же дороге, крутой и извилистой, спускалась мать Хоуп в машине своего любовника, а через несколько минут произошла катастрофа.

Когда Ник остановил свой старенький синий пикап у входа, Кассандра и Хоуп как раз направлялись к машине Чейза. Несмотря на все то, что Хоуп рассказала ему, Ник оказался неподготовленным к встрече с Кассандрой. Сейчас Кассандра улыбалась, и ее синие глаза были лучистыми и яркими, а рот с одним опущенным уголком обнажал в улыбке белые зубы.

– Ты – Ник! – восторженно воскликнула она, когда он приблизился. – А это Молли! Наконец-то мы встретились!

В ответ на столь искренний энтузиазм Кассандры Молли тут же приветственно завиляла хвостом, а Ник улыбнулся.

– Здравствуйте, Кассандра, – произнес он, – и вы, Чейз.

Пожимая руку Чейза и глядя в его сумрачные серые глаза, Ник сразу угадал в нем наследника Виктора Тесье, того самого Тесье, который в день трагической катастрофы поблагодарил Ника за помощь Хоуп.

– Ник, Хоуп говорила вам, какое слово я выбрала в качестве мантры?

– Кажется, нет.

– Это слово «тварь». Но не то, что обозначает любимых нами тварей. В данном случае оно определяет самую отвратительную и мерзкую человеческую особь.

– Надеюсь, это вам поможет.

– Поможет. Вооруженная таким заклинанием в дополнение к фактам, как я могу проиграть?

– Я тоже надеюсь, нет, даже уверена, что мы победим, – поддержала подругу Хоуп.

– Ладно. – Кассандра улыбнулась, и ее хрупкие плечи поднялись под рукавами кашемирового пальто так, будто она оправила кольчугу. – Во всяком случае, мы попытаемся.

– Нам пора ехать, – мягко напомнил Чейз. Его серые глаза были полны беспокойства за Кассандру: она так быстро уставала, даже в случае столь дружелюбного и остроумного разговора.

– Я готова.

Через несколько мгновений машина с Кассандрой и Чейзом тронулась в путь, оставив Ника и Хоуп следить за ней, пока это было возможно, точно так же как девять лет назад они следили за другой машиной, скрывшейся за тем же самым поворотом.

Наконец Хоуп с облегчением повернулась к Нику и улыбнулась:

– Я рада, что ты познакомился с ними, Ник. Что ты думаешь о Кэсс?

– Она сильная женщина, и при этом такая хрупкая… Она напугана и очень влюблена.

– Как Чейз.

– Да.

– Но будет ли этого достаточно? Любви?

Почему из всех существующих на свете людей Хоуп выбрала именно его, Ника, чтобы задать этот вопрос? Как бы там ни было, факт оставался фактом – именно от него эта девочка-подросток, превратившаяся теперь в прокурора, хотела услышать правду.

– Нет, Хоуп. Любви недостаточно.

Ему следовало бы теперь ее оставить, но у Молли на этот счет были совсем другие планы.

Всем своим трепещущим тельцем она спрашивала: почему бы не провести весь этот день иначе, чем тот, сентябрьский? И Молли направилась к подножию холма, заросшего дикими цветами и травами, сначала легкой рысью, а потом галопом.

– Она не может помнить! – прошептала в изумлении Хоуп.

– Может, – возразил Ник. – Животные многое помнят лучше, чем люди.

Молли просто не оставила им выбора. Крошечное своенравное существо, полное решимости, уже скрылось из виду, и они последовали за ним к подножию холма, на луг, похожий на изумрудное небо, кое-где усеянное облачками цветов.

Моне не отказался бы написать эту бездну полевых цветов в приглушенном свете межсезонья. А как же художник, долгие годы работавший над серией портретов, озаглавленной им «Времена души»?

Ник, очарованный этой чистой радостью, настолько погрузился в воспоминания, что спросил у Хоуп то, чего не следовало бы спрашивать:

– Ты все еще танцуешь?

– Нет.

С того самого дня.

– Тебе следовало бы снова заняться этим.

– Да, возможно, я смогла бы, – сказала она тихо. – Для тебя и с тобой.

Она стала такой отважной, его балерина, в этот ноябрьский день, загадочно освещенная скупыми лучами почти уже зимнего солнца. И танец ее был теперь совсем иным – совершенным, величественным, зрелым. Па-де-де любви, в котором Хоуп предлагала ему себя, кружась в вихре радости с простертыми к нему руками. Казалось, она хотела коснуться его и привлечь к этому восхитительному движению, но…

– Я не танцую.

Ее руки замерли в воздухе, потом опали, как сорванные ветром осенние листья.

– Ты… не хочешь меня?

О, если бы это касалось только моей жизни…

Но это была жизнь Хоуп, а она по-прежнему принадлежала тому сентябрьскому солнцу, а не этому бледному, холодному, по-зимнему унылому небу.

– Прости, Хоуп, нет.

Темно-синие глаза, которые, как показалось Хоуп, только что горели желанием, теперь приобрели льдистый оттенок – они были суровы и холодны. И это говорил человек, в обществе которого она ощущала себя в безопасности и с которым всегда была абсолютно откровенна.

Не удержавшись, Хоуп сказала:

– Я чувствую себя так глупо.

– Этого не должно быть.

– Наверное, ты давно привык к таким вещам, разве нет?

Ей не следовало спрашивать, потому что она уже все знала. Она видела на ранчо «Ивы», как отчаянно женщины добивались благосклонности Ника.

Николас Вулф опустил глаза и сжал кулаки.

– Да, – сказал он. – Я привык.

Глава 21

Санта-Моника, здание суда Четверг, двадцать девятое ноября

Конечно же, журналисты, как всегда, были уже на месте. Они сновали взад и вперед по изумрудно-зеленой лужайке. Здание суда было оцеплено: проезжать разрешалось только машинам тех, кто был непосредственно связан с делом «Народ штата Калифорния против Роберта Фореста».

В это время Грегг Адамс со своего места в студии на Манхэттене обратился к Бет Куинн, уже державшей наготове свой микрофон:

– Бет, опиши, как выглядит Кассандра Винтер. Для всех нас, кто наблюдал за слушаниями со стороны, ее внешность представляется совершенно необычной. Может быть, впечатление меняется, когда видишь ее вблизи?

– Да, здесь все воспринимается совсем не так, как на экране. Мы потрясены худобой Кассандры и ее хрупкостью. Она даже кажется меньше ростом, хотя одета по обыкновению стильно – в черно-кремовый ансамбль и сапоги на высоких каблуках, – отрапортовала Бет.

– А вам не пришло в голову, что она очень похожа на пациентку, только что подвергшуюся тяжелой операции? Оттого, что миссис Винтер обрита наголо, создается впечатление, будто она просто лысая.

– Это совсем не так, – возразила Бет Куинн. – Ее волосы, правда, очень короткие, чуть отросли; они, вероятно, очень мягкие и цвета бледного золота.

– Интересно, почему Кассандра Винтер не носит парик? То, что ей пришлось бы его прилюдно снимать – а миссис Мейсон непременно настояла бы на этом, – должно было бы произвести настоящий фурор.

– Судя по всему, Кассандра попросту отказалась принимать участие в этом костюмированном бале, тем более что происходившее в зале суда сегодня утром, я думаю, и без того выглядело достаточно драматично. Мы стали свидетелями настоящей баталии между прокурором и знаменитой кинозвездой. Кассандра Винтер пересказала три эпизода жестокого обращения с ней, ничего не приукрашивая, но и ничего не утаивая.

– А миссис Мейсон желала больше драматизма и пикантных подробностей?

– Да, у меня возникло именно такое впечатление. По крайней мере Кассандра Винтер могла бы сделать вид, что боится Роберта Фореста.

– Но она не сделала этого?

– И не подумала. Она вела себя так, будто его там не было.

– И все же ее свидетельство вызывало ощущение полного правдоподобия и реальности?

– Да. Именно так. Особенно всем запомнился момент, когда чувства миссис Винтер прорвались наружу, – это произвело потрясающее впечатление. Если вы говорите о том эпизоде, когда Мэлори Мейсон передала Кассандре запачканное кровью обручальное кольцо, – да, мы все это увидели, – было похоже на то, что свидетельница потеряла представление о том, где находится, – она не хотела отдавать это вещественное доказательство.

– Бет, поскольку наше время подходит к концу, пожалуйста, расскажите нам, чего все ждут от сегодняшнего дневного слушания и от перекрестного допроса.

– Я думаю, Грегг, это будет настоящее светопреставление: мистер Ллойд задался целью уничтожить Кассандру Винтер, при этом он не хочет казаться негодяем и мерзавцем. Однако вряд ли это ему удастся: Кассандра Винтер производит впечатление чрезвычайно добросовестного и достойного доверия свидетеля.

– И все же она уязвима.

– Да, вне всякого сомнения. И можете не сомневаться, что Люциан Ллойд нащупает эту уязвимость. Например, он может сделать упор на то, что мисс Винтер скрывала от всех, включая Роберта Фореста, свой брак.

– Не сомневаюсь, что наблюдать это будет мучительно и в то же время любопытно. Наши зрители будут иметь такую возможность всего через несколько минут. Итак, оставайтесь с нами, и вы, несомненно, получите массу захватывающих впечатлений от перекрестного допроса Кассандры Винтер Тесье…

* * *

– Добрый день, миссис Тесье.

Улыбайся, советовала Хоуп, когда эта «тварь» будет делать вид, что любезна с тобой. Но не обманывайся на его счет. Он злой и подлый до чрезвычайности.

– Добрый день, мистер Ллойд.

– Итак, начнем с вашего обручального кольца. Я заметил, как вы к нему прикасаетесь, миссис Тесье, – думаю, все мы это заметили. По-видимому, оно имеет для вас особое значение.

Нет! Нет! Тварь!

Люциан Ллойд наградил Кассандру своей знаменитой улыбкой «добрый папочка все знает», как будто он и вправду был добрейшим человеком на свете. Улыбка эта казалась настолько убедительной, что на мгновение Кассандра поддалась на приманку, и ей подумалось, что Люциан искренне хочет все распутать и поставить на свои места.

– Хотя и я не имел возможности обсудить данный момент с миссис Мейсон, рискну высказать предположение. – Представитель защиты перевел взгляд со свидетеля на судью: – У нас есть большое количество фотографий, ваша честь. Мы знаем, что кровь на кольце принадлежит миссис Тесье, а отпечатки нечеткие, и их невозможно идентифицировать. Поэтому я не вижу причины приобщать кольцо к делу. Я предлагаю, если миссис Мейсон не возражает, возвратить кольцо миссис Тесье и сделать это теперь же.

– Миссис Мейсон?

– У меня нет возражений.

Лицо судьи Барнс выразило изумление – реакция, на которую не замедлил обратить внимание телезрителей комментатор в студии.

– Это из ряда вон выходящее заявление! – воскликнул Грегг Адамс. – Обычно прокурор пытается отвести любое предложение со стороны защиты. Возможно, Мэлори Мейсон хочет добиться большей активности от своей свидетельницы. Независимо от того, каким путем это будет достигнуто.

Люциан Ллойд извлек запачканное засохшей кровью золотое кольцо из пластикового мешочка. Обмакнув свой собственный тончайший льняной платок в стакан с водой, стоявший на его столе, он принялся методично стирать следы крови с кольца, особенно тщательно протирая место, где кольцо пришлось разрезать, чтобы снять его с распухшего пальца Кассандры.

– Могу я подойти к свидетельнице, ваша честь?

– Если миссис Мейсон не возражает.

– Возражений нет.

Люциан Ллойд приблизился к Кассандре, но не торопился передавать кольцо. Кассандра Винтер Тесье вся затрепетала и вцепилась в подлокотники кресла, в котором сидела.

– Итак, миссис Тесье, наденьте его.

В зале суда была только одна камера, которая позволяла лишь по очереди видеть свидетельницу, судью и обвинителя. Поэтому и зрители, и комментаторы могли только догадываться о том, что происходит, до тех пор, пока Люциан Ллойд не заговорил снова:

– Может быть, мистер Тесье тоже подойдет сюда, ваша честь? Вероятно, ему бы хотелось этого.

– Миссис Мейсон?

– Не возражаю, ваша честь.

Через несколько мгновений Чейз Тесье оказался досягаемым для камеры, которая дала возможность всем наблюдавшим за процессом увидеть его волнение и отметить чувство собственного достоинства и изящество. Чейз производил впечатление священника, готового исполнить последнее желание умирающей. Чейз знал, где расположена камера, и занял такое положение, чтобы Кассандра оказалась скрытой от любопытного глаза.

Никто, кроме Кассандры, не видел выражения его глаз, пронзительного и одновременно нежного. Никто, кроме нее, не слышал его сочувственных, ободряющих слов, когда он надел ей украшенное розами кольцо, легко скользнувшее по ее исхудавшему, покрытому шрамами пальцу.

Этим кольцом я обручаюсь с тобой.

О нет, Чейз, нет!

Он смутил и расстроил ее. Чейз увидел и почувствовал это, но он уже не мог ничего поделать и поэтому просто повернулся и с непроницаемым лицом вернулся на свое место.

– Я не сомневаюсь, что вам очень тяжело, миссис Тесье, – провозгласил Люциан Ллойд торжественно. – Вы прошли ужасное испытание. И потому я буду предельно краток. Мы уже установили, что вы не помните момент нападения на вас…

– Не помню, – отозвалась Кассандра.

– Миссис Тесье… – Люциан Ллойд смотрел на нее так, будто она была его любимым, но шаловливым и непослушным ребенком. – Это ваш первый и, надеюсь, последний опыт, связанный с перекрестным допросом в уголовном деле.

Мэлори Мейсон вскочила на ноги:

– Ваша честь!

– Мистер Ллойд. – Выражение лица судьи Барнс ясно показывало, кого она считает непослушным и шкодливым. – Суд не нуждается в ваших прогнозах.

– Конечно, конечно. Благодарю вас, ваша честь. Я просто хотел, чтобы миссис Тесье поверила: в конце тоннеля брезжит свет.

– Она это понимает. Полагаю, ее проинструктировали относительно правил ведения перекрестного допроса. Возможно, нам удастся сэкономить время, если я кое-что напомню.

Судья Барнс повернулась к Кассандре:

– Вы обязаны дать защитнику возможность задать вопрос, даже если он выскажет утверждение, которое покажется вам неверным, и вы с ним не согласитесь. У защитника нет права свидетельствовать, давать показания, а я прекрасно представляю, что такое свидетельство. Поэтому вы можете быть спокойны. Договорились?

– Да.

– Мистер Ллойд, пожалуйста, продолжайте.

– Благодарю, ваша честь.

Люциан Ллойд снова как ни в чем не бывало обратился к Кассандре:

– Вы никогда не говорили мистеру Форесту, что были замужем?

– Нет, – прошептала Кассандра, все еще не в силах унять дрожь.

Тем временем Ллойд снова обратился к своим заметкам, однако на этот раз вопрос, который он задал, не стал для Кассандры неожиданностью.

– Прежде вы никогда никому не говорили о насилии, о котором заявили суду?

– Нет, не говорила.

«Тварь. Тварь», – твердила про себя Кассандра. Мантра явилась как бы сама собой, без усилий с ее стороны, и она почувствовала, что дрожь начала понемногу успокаиваться.

– Очень хорошо, миссис Тесье, кто-то прекрасно подготовил вас к перекрестному допросу.

Люциан Ллойд сделал настолько странное движение, что Кассандре захотелось назвать его не «тварью», а «змеей». Теперь он и вправду был похож на дрессированную кобру, готовящуюся нанести удар.

– Ну а как насчет вашего ребенка, миссис Тесье? Об этом вы говорили Роберту?

Мэлори Мейсон побагровела.

– Ваша честь, мистер Ллойд спрашивает свидетельницу о вещах, не имеющих отношения к делу.

Судья бросил предупреждающий взгляд на представителя защиты:

– Мистер Ллойд?

– Миссис Мейсон сама начала, ваша честь. Если вы обратитесь к документу номер двадцать пять как к вещественному доказательству, вы найдете там отчет доктора Аманды Прентис, гинеколога, осматривавшего миссис Тесье тридцать первого октября. Доктор Прентис описала состояние шейки матки миссис Тесье как размягченное, проницаемое, а это значит, я цитирую, что «миссис Тесье рожала по крайней мере раз, а возможно, и больше». Миссис Прентис – свидетельница обвинения. Сомневается ли миссис Мейсон в точности экспертизы?

– Миссис Мейсон?

– Народ штата хочет знать, ваша честь, имеет ли вопрос отношение к рассматриваемому делу.

– И каков ваш ответ, мистер Ллойд?

– Похоже, эти сведения достоверные, ваша честь. Миссис Тесье не говорила Роберту Форесту о своем браке. Она ни разу не упомянула до дачи показаний в суде ни об одном случае так называемого насилия. А теперь, ваша честь, я хочу обратить особое внимание на то, что мы никогда прежде ничего не слышали о ребенке – возможно, ребенке мистера Фореста.

– Все это лишь спекуляция! – настаивала Мэлори Мейсон.

– Несомненно, – ответил Люциан Ллойд. – Я уверен, что миссис Тесье поможет прояснить этот вопрос, если мне будет дозволено продолжить. Здесь идет речь, ваша честь, о достоверности и доверии. Доверенность, убедительность, факты. Обвинение строит дело на предположениях о физическом насилии, чему нет свидетельств и подтверждения. Однако есть убедительные доказательства того, что миссис Тесье скрыла факт своего брака, как и факт рождения ребенка. По крайней мере одного ребенка.

– Я разрешаю вам задать вопрос, мистер Ллойд. Но будьте предельно вежливы и корректны.

– Благодарю, ваша честь. Миссис Тесье, вы говорили Роберту Форесту о вашей беременности?

Тварь. Тварь. Тварь.

– Нет.

Это был шепот, исполненный горечи и отчаяния. Отвечая, Кассандра прикрыла лицо руками, будто говорила со своим кольцом, украшенным розами, сорвавшим кожу и плоть с ее пальца.

– Это был его ребенок, миссис Тесье? Ребенок Роберта?

Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста.

– Миссис Тесье?

– Нет.

– Тогда не будете ли вы так любезны ответить нам, чей это ребенок…

– Возражаю! – раздался голос Мэлори Мейсон.

– Поддерживаю. Достаточно, мистер Ллойд, вы узнали что хотели.

– Да, ваша честь.

Кассандра Винтер Тесье походила теперь на сломанную марионетку. Казалось, невидимые нити, поддерживавшие ее и заставлявшие держать голову, лопнули в тот момент, когда Люциан Ллойд произнес слово «ребенок».

Защитник продолжал допрос, и каким-то чудом Кассандра нашла в себе силы ответить ему.

– Правда ли, миссис Тесье, что все сказанное вами здесь – ложь?

Кривая ухмылка адвоката казалась Кассандре точной копией кривой ухмылки Роберта, когда тот, озверев, наносил ей удар за ударом.

– Значит ли это, что ваши показания придуманы и сфабрикованы? Вы лгали Роберту Форесту с самого начала, скрывая правду о своем браке и о ребенке. А когда мистер Форест оказался не в силах переносить вашу ложь и пожелал освободиться от вас, вы решили расквитаться с ним тем способом, к которому привыкли, – вы принялись рассказывать о нем лживые истории, пытаясь подорвать его репутацию прекрасного, благородного, порядочного человека. Больше у меня нет вопросов к свидетельнице.

И тогда это произошло. Нити снова натянулись, марионетка подняла голову и обрела новую жизнь, новые силы, пришедшие к ней неизвестно откуда.

Роберту Форесту удавалось безнаказанно издеваться над Кассандрой, потому что в тот момент это для нее не имело значения – она уже лежала поверженная, и ей хотелось только одного – умереть.

Но Люциан Ллойд допустил просчет в своей тактике, обрушив свои нападки на дорогих Кассандре людей.

Набрав в легкие побольше воздуха, Кассандра Винтер, выпрямившись, в упор взглянула на адвоката:

– Минуточку, мистер Ллойд. Вы задали мне несколько вопросов. Я хочу ответить вам. – Она вопросительно посмотрела на судью.

– Да, вы имеете такое право.

Кивок Кассандры был решительным, непохожим на ее прежние неуверенные движения, и глаза ее, ярко-синие, казавшиеся огромными на худом лице, не мигая смотрели на Люциана Ллойда.

– Все, что я сказала здесь сегодня, – чистая правда. Мой брак – мое личное дело. А что касается моего ребенка… – Голос ее прервался, Кассандра дрожала, все ее тело трепетало.

Неимоверным усилием воли она взяла себя в руки и заговорила твердо, даже яростно, глядя прямо в глаза бесстыдного человека, изувечившего ее, будто указывала на труса и подонка, который не был виден.

– Вы хотите, чтобы этот человек узнал о ребенке, мистер Ллойд? Этот человек, который бил меня ногами, стараясь попасть как раз туда, в то единственное место, где ребенок чувствовал себя в безопасности, пока еще не рожден? Если бы я была беременна, мистер Ллойд, в тот момент, когда ваш клиент бил меня ногами в живот, мой ребенок умер бы. Умер бы непременно.

Ее ярко-синие глаза по-прежнему были наполнены гневом.

– Браво, – прошептал кто-то в зале.

Судья Нэнси Барнс одобрительно подняла бровь:

– Еще вопросы, мистер Ллойд?

– У меня больше нет вопросов к свидетельнице, – хмуро проговорил Люциан Ллойд.

– Миссис Мейсон?

– У меня тоже нет вопросов, ваша честь.

Кассандре Винтер Тесье было разрешено на время покинуть свидетельское место, и она исчезла из поля зрения журналистов, оказавшись рядом с мужем. Роберт и его адвокат находились в толпе, и добраться до них было трудно. Единственное, что еще можно было снять в этот момент в здании суда, так это потрясающе короткую юбку Мэлори Мейсон.

Судье Барнс, по-видимому, очень хотелось закончить слушание миром, и, повернувшись к Мэлори, она спросила:

– У вас есть еще свидетели, миссис Мейсон?

– Нет, ваша честь.

– Тогда не устроить ли нам перерыв перед тем, как будут произнесены заключительные слова?

Мэлори ни секунды не колебалась:

– В свете всего сказанного, ваша честь, мы бы попросили суд не делать перерыва до заключения этого слушания.

– Мистер Ллойд?

– Мы тоже заинтересованы в быстром завершении слушаний. Вот почему, ваша честь, вместо перерыва мы предпочли бы вызвать своего первого свидетеля.

– Прошу прощения, ваша честь, – Мэлори с изумлением воззрилась на Люциана Ллойда, – но это не процесс, а предварительные слушания…

– И как нам всем известно, на предварительных слушаниях первое слово принадлежит обвинению, – приторно-сладко улыбнулся Люциан Ллойд. – Ваша честь, у нас есть право представить свидетельство, способствующее оправданию обвиняемого, если мы им располагаем?

– А вы уверены, что располагаете таким свидетельством, мистер Ллойд?

– Да, ваша честь, вне всяких сомнений.

– Впервые народ штата слышит такое предложение, – подала голос Мэлори Мейсон.

– У меня есть свидетель, и я готов предоставить ему слово.

– Тогда, возможно, нам все-таки потребуется перерыв, – заметила судья Барнс.

Люциан Ллойд казался смущенным.

– Обвинитель только что заявила, что не нуждается в перерыве. Нам тоже хотелось бы покончить с этим сегодня. Мы уверены, что свидетельские показания с нашей стороны ускорят окончание слушания.

– Народ штата выражает свое изумление, ваша честь.

– Поддерживаю, миссис Мейсон.

И тут Люциан Ллойд, мастер уверток и неожиданных поворотов, предложил нечто положительное:

– Если дело дойдет до суда, вы внимательнее отнесетесь к данным защиты.

– Если? – еще больше удивилась Мэлори Мейсон.

– Хорошо, – согласилась судья, – этого достаточно. Вызывайте своего свидетеля, мистер Ллойд.

– Благодарю, ваша честь. Защита вызывает Николь Хэвиленд.

Судя по реакции присутствующих, это имя было им хорошо знакомо: легкий шум прокатился по залу, когда пленительная суперзвезда современного кинематографа заняла свидетельское место.

– Добрый день, мисс Хэвиленд, – обратился к Николь защитник.

– Добрый день, мистер Ллойд.

– Будьте любезны рассказать суду, как давно вы знаете Кассандру Тесье.

– Около трех лет. А до этого мы встречались с Кассандрой восемь лет назад в Напа-Вэлли. Я играла главную роль в фильме Адриана Эллиса «Дуэт», а она проводила лето в имении Тесье.

– Давайте ограничимся последними тремя годами. Как бы вы описали ваши отношения с миссис Тесье?

– Как дружеские.

– Вы были близкими друзьями?

Николь Хэвиленд вздохнула:

– По правде говоря, не очень, но, судя по всему, Кэсс доверяла мне, и я знала некоторые ее тайны.

– Вы имеете в виду мерзкие случаи насилия над ней?

– Нет! Таких случаев не было. Наоборот, Кассандра всегда рассказывала мне, как нежен был с ней Роберт. Нежен, ласков и добр. Когда Роберт решил с ней расстаться, я тоже узнала об этом от нее.

– Кассандра Винтер сообщала вам о каких-нибудь проблемах, возникавших в ее отношениях с мистером Форестом?

– О да. Она говорила мне об этом. Но она не рассказала мне о тайне своего брака и беременности.

– Ваша честь! – подала голос Мэлори Мейсон.

Судья Барнс отреагировала мгновенно:

– Миссис Хэвиленд, прошу вас отвечать на вопросы без ненужных подробностей.

– Конечно, ваша честь.

– А теперь, Николь, – продолжил задавать вопросы Люциан Ллойд, – пожалуйста, расскажите нам о своих отношениях с Робертом Форестом. – Голос Ллойда снова был нежным и звучал успокаивающе.

– Мы были любовниками.

– Были?

– С того дня как выяснилось, что с Кассандрой… не все благополучно, Роберт и я почувствовали себя так ужасно… и мы расстались.

– Почему вы считали, что несете ответственность за происшедшее с миссис Тесье?

– Ну, если бы Роберт был с Кэсс, а не со мной, когда грабитель вломился в ее дом…

– Мисс Хэвиленд, – перебила судья, – пожалуйста, отвечайте только на заданные вам вопросы и не пускайтесь ни в какие рассуждения. Вы только что сообщили суду, что вы и Роберт Форест были любовниками.

– Да. – Николь взирала на судью покорно, послушно и виновато, полная готовности подчиниться всем ее требованиям. – Мы действительно были любовниками.

– И как долго продолжалась ваша связь? – поинтересовался Люциан Ллойд.

– Около месяца.

– Она началась до того, как было совершено покушение на миссис Тесье?

– Да, конечно.

– А миссис Тесье знала о ней?

– Она не знала ни о чем вплоть до того самого дня. Но ей было известно, что Роберт хотел с ней расстаться.

– Это ее опечалило?

– Еще как! Она была возмущена и готова мстить.

– Ваша честь!

– Расслабьтесь, миссис Мэлори, здесь нет присяжных. – Судья Барнс чуть прикрыла глаза.

Люциан Ллойд тотчас продолжил:

– Итак, Николь, расскажите, как вы провели тот день, когда было совершено нападение на миссис Тесье.

– Роберт сказал Кэсс, что их отношениям пришел конец, и рассказал ей о нас.

– А как вы узнали об этом?

– Мне сказала сама Кэсс.

– Когда?

– В три часа дня тридцать первого октября.

– То есть в Хэллоуин? В день, совпадавший с днем ее рождения?

– Да.

– А дата – как насчет даты?

– Я совершенно в ней уверена.

– И во времени?

– Да. Я смотрела на часы, ожидая возвращения Роберта. Он приехал к Кассандре около часу дня, и, когда зазвонил телефон, я решила, что это он.

– А где были вы?

– В своем доме в Бель-Эйр.

– На каком расстоянии ваш дом находится от дома миссис Тесье в Брентвуде?

– Точно не знаю. Знаю только, что недалеко, в нескольких милях.

– Ладно. Давайте вернемся к телефонному звонку в три часа дня тридцать первого октября. Вам звонил Роберт?

– Нет, Кассандра.

– И что она сказала?

– Ваша честь, у нас нет никаких доказательств этого звонка, кроме слов свидетельницы, – перебила защитника Мэлори Мейсон. – Кассандра не помнит об этой так называемой беседе, поэтому нам не следует принимать ее к сведению.

– Она говорит, что не помнит, – вмешалась Николь. – Кто-нибудь из вас видел «Эхо тьмы», где Кэсс играла женщину, потерявшую память?

– Ваша честь!

– Я знаю, как отделить факты от пустых разговоров, миссис Мейсон, и мне хотелось бы выслушать, что скажет миссис Хэвиленд. – Судья Барнс обернулась к Ллойду: – Продолжайте.

– Благодарю, ваша честь. Пожалуйста, расскажите нам, Николь, что же сказала миссис Тесье.

– Она была очень расстроена. Она угрожала. Она сказала, чтобы я держалась подальше от Роберта, что их связывают крепкие отношения и он никогда не оставит ее. По ее словам, они только что занимались любовью.

– Значит, Роберт был с ней, когда она звонила вам?

– Нет. Он был со мной. Он вошел как раз в тот момент, когда мы с Кэсс разговаривали. Я была в ярости – ведь я думала, что это правда. Но когда я увидела, как он расстроен, и заметила кровь на его рубашке…

– Кровь?

– Кэсс так расцарапала его, что по всей груди были видны следы от ее длинных ногтей.

– Вы их действительно видели?

– Конечно.

– Миссис Тесье не сказала вам, что Роберт напал на нее?

– Нет, она не говорила об этом. Она описывала только в довольно подробных деталях их страстное сексуальное сношение.

– Ваша беседа с миссис Тесье окончилась, когда вошел мистер Форест?

– Почти. Я передала трубку Роберту, и он еще немного поговорил с ней. Вообще-то Роберт не жестокий человек. Через несколько часов он остыл и решил сопровождать Кассандру на Радужный бал. Но он и не думал мириться с ней, – просто хотел сделать их расставание не таким печальным.

– Это было благотворительное мероприятие?

– Да.

– Итак, вы сказали, что Роберт Форест позвонил миссис Тесье и предложил сопровождать ее на бал?

– Да. Но когда Роберт, не найдя Кассандры, увидел только ее машину, он решил, что она уехала с кем-то другим.

– И тоже уехал?

– Да.

– Почему мистер Форест собирался поехать именно на этот бал? Он что, тоже принимает участие в устройстве судьбы детей?

– О да. Больше всего Роберта возмущает насилие над детьми, творимое родителями дома.

– Ваша честь, – обратилась к судье Мэлори Мейсон, – если мистер Форест желает, пусть займет свидетельское место и расскажет нам, как он беспокоится о побитых и обездоленных женщинах. Мы были бы счастливы услышать также его ответы на вопросы, которые, возможно, мы захотим ему задать после того, как он будет приведен к присяге. Это мы рассматриваем как любезность с его стороны.

– Но Роберт был там, – настаивала Николь Хэвиленд. – Он произнес речь и…

– Стоп, – прервала излияния свидетельницы судья Барнс. – Мы поняли, что мистер Форест выступает против насилия в кругу семьи. И, осмелюсь заявить, мы согласны с ним, так как придерживаемся тех же взглядов. А теперь, мистер Ллойд, давайте продолжим и поговорим о событиях того дня.

Лицо Люциана Ллойда буквально светилось восторгом по поводу того, что его свидетельница ухитрилась сказать все, что ей надлежало.

– Итак, вы утверждаете, Николь, что мистер Форест прибыл в ваш дом, когда вы еще говорили по телефону с миссис Тесье?

– Да.

– И на его рубашке была кровь?

– Да.

– И вы видели царапины у него на груди?

– Да.

– А потом вы оставались с Робертом Форестом все время до шести часов, когда Чарлз, шофер лимузина, нанятого Робертом, прибыл в Малибу, чтобы отвезти его в Беверли-Хиллз?

– Так все и было.

– Еще один, последний вопрос. Почему вы решились свидетельствовать против вашей подруги? Конечно, это чрезвычайно важная информация, и вам следовало поделиться ею с властями еще несколько недель назад…

– Знаю, что следовало. Но Роберт не хотел из-за Кэсс. Это был вопрос чести. Он пытался защитить ее от унижений. Роберт всегда питал веру в наше правосудие и был уверен, что судебного процесса не будет. Как можно обвинить в преступлении невинного человека?

– Однако на каком-то этапе вера Роберта поколебалась?

– Не его, моя. Хотя Роберт не хотел, чтобы я выступала на слушаниях, но при сложившихся обстоятельствах я была просто обязана это сделать.

– В начале своего свидетельства вы, кажется, сочувствовали миссис Тесье. Теперь, похоже, вы ей уже не очень сочувствуете.

– Я была в смятении, поскольку речь шла о моей подруге, которую, как мне казалось, я хорошо знала. Но здесь я вижу совсем другую женщину, громоздящую одну чудовищную ложь на другую.

– Благодарю вас, мисс Хэвиленд, у меня больше нет вопросов.

Судья Барнс вопросительно подняла бровь, обратив взгляд к столу прокурора:

– Миссис Мейсон? Вы сегодня на удивление молчаливы.

– Я ошеломлена, ваша честь. Это тщательно подготовленное выступление стало для меня неожиданностью. Мистер Ллойд и миссис Хэвиленд, по-видимому, репетировали не один раз. Из этого следует, что защитник уже давно знал представленную нам сегодня версию, но почему-то он ни разу не упомянул о ней.

Люциан Ллойд изобразил крайнее удивление. Неужели кто-то мог заподозрить его в мелком жульничестве?

– Ваша честь, миссис Хэвиленд, право же, было очень трудно уговорить выступить в качестве свидетеля.

Мэлори уже собиралась ответить, но судья Барнс опередила ее:

– Я хочу знать, собираетесь ли вы, миссис Мейсон, подвергнуть миссис Хэвиленд перекрестному допросу?

– Могу я попросить минуту на раздумье, ваша честь?

– Конечно.

Пока Мэлори Мейсон совещалась со своими помощниками за прокурорским столом, юристы-аналитики по всей стране гадали о том, что будет дальше. Возможно, прокурор снимет свои обвинения – по крайней мере на настоящий момент, – с тем чтобы на более поздней стадии процесса предъявить их снова.

Так оно и произошло. Когда Мэлори Мейсон заговорила, для большинства зрителей, прильнувших к телевизорам у себя дома, ее заявление прозвучало банально и вызвало разочарование.

– Ваша честь, – сказала Мэлори, – в настоящий момент народ штата снимает свои обвинения. Мы предъявим их позже.

Глава 22

Сан-Франциско Четверг, двадцать девятое ноября

– Чертовски скверная история.

Ухмылка детектива Ларри Биллингса не соответствовала его словам. Он был доволен, более того, приятно возбужден, поскольку ему первому удалось поделиться своими новостями с Хоуп. Детектив Биллингс всегда был в курсе последних новостей.

– Чертовски скверно, – повторил он.

– Не знаю, о чем вы говорите. – Хоуп старалась сдержать бешеное биение сердца.

– Зато я знаю. А вам хотелось бы узнать? Уверен, что да. Давайте-ка посмотрим, что произошло в мире, пока вы тут уничтожали порядочного, законопослушного копа. Просто в это время мистер Люциан Ллойд сделал отбивную котлету из вашей родственницы. Нам следовало бы нанять мистера Ллойда для Крейга. – Детектив Биллингс посмотрел мимо Хоуп на Джона Мадрида. – Мы и наймем, когда подадим апелляцию по поводу этого нелепого и ни на чем не основанного обвинения. Конечно, этот Люциан дорого берет. Не важно. Теперь, когда весь мир увидел, какую ложь сплела ваша свидетельница, пожертвования в пользу Крейга посыплются как из рога изобилия.

– Я уверена, что Кассандру не в чем разоблачать.

Детектив не спешил согласиться с таким мнением. Невзирая на то что этой малахольной актрисе с трудом удалось выкарабкаться, да и теперь она была еще не вполне здорова, он явно не сочувствовал ей.

– Кстати, Хоуп, вам следует расширить ваш словарь и начать со слова «рожавшая». Вашей Кассандре это уже не пригодится – она разбита в пух и прах, но может помочь следующей жертве, которую вы решите бросить в крестовый поход на мужчин.

Значит, у Кэсс был ребенок. Ребенок Чейза.

Похоже, Биллингс читал ее мысли.

– Да, неизвестно куда исчезнувший ребенок – предположительно Тесье. Так-то.

Хоуп вскинула голову; золотистые пряди своевольно раскинулись по ее плечам.

– Искренне признательна вам, детектив Биллингс, за поддержку.

Но полные сарказма слова принадлежали отнюдь не Хоуп, которая только в этот момент заметила неслышно вошедшую в комнату для свидетелей обвинения Мерил Этвуд. Окружной прокурор, безусловно, была не в лучшем расположении духа.

– Мисс Тесье, если не возражаете, мне надо посовещаться с вами до того, как закончится перерыв.

– Конечно, Мерил, нам надо поговорить.

Детектив отправился к Джону Мадриду, а Хоуп и Мерил заняли свободную комнату с другой стороны холла.

Как только дверь за ними закрылась, Хоуп повернулась к Мерил:

– Неужели все действительно так ужасно?

– Да. Эта Мэлори проиграла дело. Мэлори, которая, черт бы ее побрал, до сих пор не удосужилась позвонить. Других это, похоже, трогает больше – мне позвонили многие, в том числе Николас Вулф.

У Хоуп закружилась голова, когда до ее сознания дошло, что звонил Ник. А почему бы и нет? Если они не могли танцевать вместе, это вовсе не значило, что Ник не должен сказать несколько слов утешения другу в такой скверной ситуации, в которой все они оказались.

– Не знаю, как я переживу сегодняшний перекрестный допрос. – Мерил поежилась. – Не потому, что ты не сможешь его вести, а потому, что тебе, возможно, захочется позвонить брату или Кассандре.

– Кэсс и Чейзу надо поговорить друг с другом, а не беседовать со мной, – ответила Хоуп хладнокровно. – Кроме того, Мерил, ты не сможешь вести перекрестный допрос Джона Мадрида.

– Его сын – насильник.

– Но Джон-то не насильник. Он хороший человек и в течение долгих лет был твоим другом. Со мной все в порядке, Мерил, не волнуйся.

И будь уверена, я все сделаю как надо.

Ребенок.

Это короткое и емкое слово вонзилось в сознание Чейза как нож; сердце его мучительно сжалось.

Теперь, когда слушание закончилось, небо над Лос-Анджелесом стало солнечным и ярким, будто некто свыше одобрял все, что произошло сегодня днем. Пальмы покачивались на ароматном ноябрьском ветерке, бегуны бежали трусцой, и белоснежные лебеди скользили по ярко-синей воде пруда, а певчие птицы щебетали в ветвях эвкалиптов у них над головой.

Только когда Чейз и Кассандра добрались до отеля «Бель-Эйр» и вошли в тишину своего уютного жилища, они поняли, что остались одни в полном цветов бунгало с двумя спальнями.

И что теперь?

В ответ на его молчаливый вопрос Кассандра попыталась стянуть с пальца тонкий обруч кольца из белого золота, украшенный розочками, – символ вечной любви.

– Оставь, – сказал Чейз, нарушая повисшее между ними молчание. – Я хочу, чтобы оно было у тебя на руке, Кассандра, когда ты станешь рассказывать мне правду о моем ребенке. Правду, Кассандра. Я хочу знать ее.

И Кассандра заговорила, обращаясь к шрамам на своем пальце, все еще не зажившем и не дававшем ей снять кольцо.

– Она…

Она.

Одно это слово вызвало такую боль в сердце Чейза, что ему показалось, будто нож был теперь в нем и его протолкнули глубже и повернули.

Значит, у него была дочь.

Голос Чейза дрогнул при мысли об этом крошечном существе.

– Она в Сиэтле, да?

Кассандра кивнула.

– Это она была тем, другим? Это она заставила тебя уехать от меня?

Когда ее покрытая шрамами и золотистым пушком голова кивнула снова, Чейз спросил нежно и тихо:

– Почему, Кэсси? Скажи: почему?

– Не знаю, – ответила Кассандра едва слышно. – Я не знаю.

Она затрепетала, зарываясь глубже в плюшевые подушки дивана, покрытого мягкими легкими тканями с изображениями тропических плодов и животных. Они так напоминали оперение, которое она когда-то любила носить, ее ведьмино обличье, боевой наряд израненной души, столь сложной, глубокой и одновременно смущенной, встревоженной, трепещущей.

– Мне казалось совершенно очевидным, что я должна уехать и что у меня нет выбора.

Волшебная сказка кончилась. Радугам предстояло истаять и умереть. Для Золушки наступила полночь, а вместе с ней и обещанная расплата. С минуту Кассандра сидела, хмурясь, смущенная и ошарашенная.

– Мне казалось, что все ясно.

– Из-за меня? – Из голоса Чейза Тесье исчезла мягкость. – Потому что однажды я сказал тебе, что не хочу детей?

Ты говорил это вовсе не однажды.

– Но ты ведь и не хотел их, верно?

Не хотел. До тех пор, пока не полюбил тебя.

– Так же, как и ты, – ответил Чейз спокойно. – Что ты с ней сделала, Кассандра? С девочкой, которую ты не хотела?

– Я хотела ее, Чейз.

С того самого момента, когда почувствовала в себе новую жизнь.

– Я хотела ее. Очень хотела.

– Значит, считала, что я не хочу, что я готов отвергнуть свое дитя.

Ты хоть чуть-чуть думала обо мне?

Ее затуманившиеся синие глаза обратились к нему. Они снова были лучистыми и ослепительно яркими.

– Нет, Чейз. Нет. Я никогда не считала тебя таким. Дело в том, что… – Воспоминание внезапно пронзило ее почти непереносимой болью, так что у нее захватило дух.

Он любит тебя. Он будет любить нас.

Откуда-то из глубины ее существа пришел этот голос, сильный и убедительный.

– Тогда в чем дело, Кассандра?

– В том, что я уже возвращалась к тебе, – тихо призналась она. – Мы возвращались.

Но не вернулись.

Эта мучительная мысль не отпускала, не оставляла его.

– А потом?

– Мы возвращались, Чейз, мы возвращались к тебе. Мы возвращались!

Но в ночь, когда она приняла решение вернуться, ей приснился кошмар: ей казалось, что она падает, падает; и когда она проснулась, задыхаясь, то почувствовала влагу, а потом из нее извергся целый поток крови.

– Она умерла, Чейз. Наша девочка умерла.

В сердце Чейза будто снова задвигался нож – боль пронизала его насквозь. С того самого момента в помещении суда, когда он узнал о ребенке, Чейз верил, что его дочь жива: семилетняя девочка живет в Сиэтле, в семье, которую выбрала для нее Кассандра; она счастлива, она веселится и играет…

В последние несколько минут Чейз начал даже понимать, почему его исстрадавшаяся Малиновка поступила именно так: она хотела найти для своей дочки родителей, любовь которых никогда бы не иссякла…

Но их дочери не было в живых… Она не была счастлива, не смеялась, не радовалась солнцу…

– Она умерла, – повторил Чейз шепотом, полным боли утраты.

Он словно оглох, ослеп, онемел. Но она… По лицу Кассандры он угадал, что ее боль не утихала никогда.

– Расскажи мне, что случилось?

Расскажи мне все, если можешь.

– Я была на седьмом месяце, когда у меня начались преждевременные роды. Должно быть, я не дала ей того, что ей было необходимо…

Кассандра, маленькая, хрупкая, сидела среди пышных цветастых подушек. Но ни яркие их цвета, ни струящаяся волнами ткань не могли утешить ее, облегчить страдания никем не любимой маленькой ведьмы.

– Твоей вины в этом нет, – тихо, словно боясь причинить ей еще большую боль, сказал Чейз.

Кассандра нахмурилась, глядя на свое обручальное кольцо, и слышала только слабое эхо его слов и слов докторов, пытавшихся спасти ее крошечную девочку.

Не ваша вина. Не твоя вина.

– Ты не можешь этого знать, – прошептала она, обращаясь к изящным розовым бутонам, украшавшим кольцо. – Я пыталась сохранить ей жизнь, но…

Чейз осторожно приблизился к ней, к женщине, которую любил и которая была так беззащитна, лежа на плюшевых подушках с изображением ярких слив. Он протянул руку и дотронулся до нее.

– Вернись ко мне, Кассандра, – прошептал он, ласково проводя рукой по ее тонкой, гладкой коже. – Вернись ко мне.

– Чейз, – вздохнула она, и в этом вздохе затеплился проблеск надежды.

Чейзу показалось, что все в комнате осветилось, наполнилось восхитительным переливающимся туманом цвета шампанского, и этот танцующий золотой туман обещал появление радуг.

– Чейз.

– Я люблю тебя, Кассандра.

Она увидела его глаза, серые, затуманенные глаза, полные любви, – и по щекам ее потекли слезы, точно так же, как они текли в первый раз, там, среди кустов «шардоннэ». И она потянулась к этой руке, такой теплой, такой сильной. Она прикоснулась к нему.

Ее руки, на одной из которых красовалось украшенное розами кольцо, трепетно коснулись его губ, подбородка, щеки… его удивленных, по-новому засветившихся глаз, любящих, нежных…

– Скажи, Кэсси…

И она произнесла эти слова, – женщина, яростно защищавшая того, кто в ней нуждался, сделала это, как прежде сделал он.

– Я люблю тебя, Чейз, – прошептала она. – Я очень тебя люблю.

Они занимались любовью под радугами, которые висели над Черной Горой, и их объятия осеняли радуги, созданные ими самими. Радуги светились в ее глазах, больше не затуманенных тоской, обещая, что она будет отважно любить его и доверять его любви всегда.

Глава 23

Сан-Франциско, побережье Тихого океана Пятница, двадцать первое декабря

– Я так и знала, что ты дома и работаешь!

«Разумеется», – подумала Хоуп и нахмурилась.

– Сибил?

Голос в трубке действительно был очень похож на голос Сибил, но что-то в нем смущало Хоуп. Хотя если не принимать во внимание странные обертоны – ну просто вылитая Сибил, и все тут!

– Кто это?

– Некто пекущийся о том, чтобы правда восторжествовала и правосудие свершилось. Ведь и ты хочешь этого, Хоуп? Или я не права?

– Да нет, вы совершенно правы.

– Вот видишь. Он и мне причинил такой же вред. Он и меня изнасиловал.

– Кто вас изнасиловал?

– Робби. Кто же еще? Знаменитый Роберт Форест. Он изнасиловал меня так же, как Кассандру. Разница только в том, что он избил ее и оставил умирать, а я отделалась легким испугом.

Нет, все-таки этот голос был похож на голос Сибил. И эта манера растягивать слова…

– Простите, с кем я разговариваю?

– Мне известно все, в том числе и то, что спрятано в твоих записях, и твой номер телефона, не внесенный в городской справочник. Знаешь откуда? Из листка бумаги, запертого в ящике письменного стола Роберта. Ты стоишь в его списке, Хоуп, как и Кассандра, и еще какая-то женщина по имени Элинор, и доктор Аманда Прентис, и соседка Кассандры, автор мыльных опер.

Хоуп попыталась сосредоточиться, чтобы по возможности не выдать своих чувств.

– Вы сказали, что знаете все.

– Знаю. И даже то, что Николь солгала. Он заставил ее солгать.

– О чем?

– О ее дружбе с Кэсс, о том, что та будто бы посвящала ее в свои секреты, и о своем собственном местонахождении в три часа пополудни в праздник Хэллоуин.

– Так она не была в своем номере в «Бель-Эйр»?

– Конечно, нет. Она была в его доме в Малибу. Но из Малибу в Брентвуд можно звонить только по междугородной. Кассандра не звонила в тот день Николь, да и как она могла это сделать, если была при смерти?

– Возможно, вы и есть… Николь?

Этот шелестящий голос вполне мог принадлежать актрисе, разочаровавшейся в любовнике, ради которого она лгала в суде. Ей не стоило большого труда обратиться к Хоуп так, будто они были целый век знакомы. Собственно, они и в самом деле виделись в имении в то лето, когда Николь Хэвиленд восхищалась цветом волос Хоуп и допытывалась, как ей удается их так замечательно красить.

– Роберт сам сказал мне об этом, – продолжал шелестящий голос. – Если я не проявлю осторожности, он сделает со мной то же, что сделал с Кэсс. Он одержим ею, Хоуп. Одержим. И доведет дело до конца.

– Как доведет?

– Убьет ее. Роберт убежден в том, что он неуязвим, пока делом занимаются такие некомпетентные юристы, как Мэлори Мейсон. Ты заметила, что в списке его врагов нет ее имени? Но твое есть, потому что Роберт знает, что ты профессионал. Его надо остановить, Хоуп, и ты можешь это сделать. Я покажу тебе список и еще кое-что. Ты не возражаешь?

– Конечно, нет, напротив, я очень хочу с вами встретиться.

– Скоро? Роберт что-то говорил об особом сюрпризе, который готовит себе в подарок. Я боюсь, он имеет в виду Кассандру.

– Или еще кого-нибудь, кто значится в его списке…

– Нет, никто, кроме нее, не представляет для Роберта опасности. Она единственная женщина на свете, которую он одновременно любит и ненавидит.

– Я буду в Лос-Анджелесе через два часа.

– Благодарю, Хоуп; но лучше мне приехать к тебе. Если Роберт разнюхает, что мы встречались, он убьет меня. В Лос-Анджелесе у него везде друзья, которые шпионят для него. Полиция его обожает, и, возможно, кое-кто оттуда является его соучастником. Полицию не стоит пока вмешивать в это дело.

– Ладно, – согласилась Хоуп, – тогда я буду ждать вас у себя.

Хоуп нажала на рычаг, затем набрала номер в Напа-Вэлли. Трубку подняли тотчас же.

– Элинор, это Хоуп. Ты на месте?

– Мы уезжаем утром, – ответила Элинор. Они с Сэмюэлом собирались провести Рождество в Санта-Фе с детьми и внуками Сэмюэла. – А в чем дело, дорогая?

– Да ни в чем. Я просто хотела спросить, не знаешь ли ты, где Кэсс, Чейз и Виктор обедают сегодня вечером.

– Нет, не знаю. Так ты все-таки решилась присоединиться к ним?

– По правде говоря, Элинор, дело совсем не в этом. – И Хоуп подробно пересказала только что состоявшийся телефонный разговор.

Потом они решили, что обзвонят все рестораны в городе и постараются найти Кассандру и Чейза, а затем Хоуп встретится с таинственной женщиной.

Как только решение было принято, Элинор вдруг всполошилась:

– Хоуп, наш первый звонок должен быть в полицию!

– Нет, – спокойно возразила Хоуп, – мы этого не будем делать ни в коем случае. Мои отношения с детективом Ларри Биллингсом хуже некуда, а сегодня вечером дежурит как раз он. Не волнуйся, все будет в порядке. Возможно, это как раз начало того чудесного и восхитительного Рождества, что ты предсказывала много месяцев назад. И что может быть лучше, чем засадить в такой праздник этого ублюдка, пытавшегося убить Кассандру, за решетку?

– Да, это было бы потрясающее начало года, – согласилась Элинор, но голос ее звучал как-то неуверенно.

Положив трубку, она ненадолго задумалась, потом сняла ее снова и набрала номер.

– Слушаю, – раздался в трубке бодрый голос Джейн. Похоже, она только что смеялась, но, почувствовав волнение Элинор, сразу посерьезнела: – Чем ты так обеспокоена?

– Есть причина. Я ищу Ника. Надеюсь, ты знаешь, где он.

– Ну еще бы! Собственно говоря, я как раз сейчас смотрю на него.

Она и в самом деле, разговаривая, одновременно смотрела на своего неотразимого коллегу, которого пригласила в праздничный вечер под предлогом необходимости обсудить роспись стеклянного витража.

– Хочешь поговорить с ним?

– Нет, Джейн, лучше я расскажу тебе, а ты все передашь Нику сама. Это касается Хоуп Тесье.

– Хоуп? Что-то мне все это не нравится.

– Мне тоже. – Элинор вкратце пересказала то, что ей сообщила Хоуп. – Надеюсь, ты сумеешь убедить Ника поехать к Хоуп и не упускать ее из виду, куда бы она ни отправилась.

– В чем, в чем, а в этом я не сомневаюсь. Мне только нужен адрес Хоуп, продиктуй-ка его.

Тщательно записав адрес, Джейн попрощалась с Элинор и положила трубку, потом подняла глаза на Ника:

– Похоже, Ник, Хоуп срочно требуется твоя помощь.

Синие глаза Николаса потемнели, но он выслушал ее спокойно, не прерывая и не произнося ни слова.

Закончив рассказ, Джейн протянула Нику листок бумаги, на котором был записан адрес Хоуп, но, вместо того чтобы взять его, Ник спросил:

– Ты бывала у нее дома, Джейн?

– Да, конечно.

– Тогда поедешь со мной и покажешь дорогу. Это сэкономит время.

– Ладно, согласна.

– Где мобильный телефон?

– Он здесь. – Джейн взяла сумку.

Ник подозвал Молли и, усевшись в машину, поместил ее на заднее сиденье. Они тронулись в путь.

Глава 24

Побережье Тихого океана Пятница, двадцать первое декабря

– Хоуп? Я на месте.

– Отлично. Где именно?

– Юнион-сквер, отель «Нордстром».

– Встретимся в главном холле, идет? Вы меня узнаете?

– О, я видела вашу пресс-конференцию по телевидению в день, когда присяжные начали обсуждать вину насильника-полицейского.

– Хорошо. Буду там через двадцать минут.

Подходя к своей машине, Хоуп услышала шепот из открытого окна другой машины, припаркованной позади.

– Хоуп? – Вместе с шепотом из накрашенных губ вырвалось облачко пара.

Хоуп вздрогнула. Выходит, женщина звонила вовсе не из отеля «Нордстром»…

Хоуп были видны волосы – роскошная, янтарного цвета грива, и рука в перчатке, держащая зажженную сигарету. Прятавшийся в тени профиль скрывали падающие на лицо волосы, а глаза – большие темные очки.

Значит, все-таки Николь Хэвиленд, переодетая и старающаяся выглядеть по-другому.

– Почему бы нам не поехать в «Жирарделли»?

– Это для меня проблема.

Темные очки сдвинулись так, что стали чуть видны глаза и красивое лицо, но оно не принадлежало ни Мэлори, ни Николь. Грим на лице был наложен профессионально и очень щедро, возможно, чтобы скрыть кровоподтеки, один из которых тянулся от щеки до подбородка.

– Роберт поработал?

– Конечно! Видите ли, я задела его, наговорила ему пакостей. Роберт желал Кассандру, только Кассандру, всегда только ее. Вот почему я ношу этот парик – в нем я больше похожа на нее. Это Роберт купил парик для меня. Он всегда требует, чтобы я его надевала, когда мы вместе. И пальто точно такое же, какое она надевала в суд, и перчатки. Роберт взбесился бы, если бы узнал, что я курю и ношу теннисные туфли вместо сапог на высоких каблуках. А ведь когда ведешь машину, такая обувь безопаснее. У меня все еще кружится голова от всего этого.

Рука в перчатке потянулась к синяку.

– Значит, это Роберт заставляет вас одеваться, как Кассандра, – уточнила Хоуп.

Смущенная улыбка появилась на ярко накрашенных губах.

– До Роберта Фореста я была, что называется, самого высокого класса девушка по вызовам. Можете себе представить, я влюбилась в этого мерзавца, и он заставил меня пасть так низко, как никогда и никто другой. Но я не сдаюсь. Я еще не вышла из игры. Я готова показать этому позолоченному молодчику из Голливуда, на что способна побитая и униженная им проститутка. Я поставлю его на колени – с вашей помощью, Хоуп.

– В помощи можете не сомневаться.

– Благодарю. Может, поговорим в моей машине? Я как-то неуютно чувствую себя, когда вы стоите вот так…

Хоуп ощутила неясное беспокойство, ее даже дрожь пробрала, но она заставила себя успокоиться – ведь на карту было поставлено так много…

– Ладно, в машине так в машине.

Рука в перчатке загасила сигарету, включила зажигание автомобиля, опустила стекла на окнах и включила на полную мощность кондиционер.

– Здесь, внутри, вполне сносно. Прыгайте сюда.

Как только Хоуп оказалась в машине, дверца за ней захлопнулась, заурчал мотор, и машина рванулась с места.

Ник мчался на своем пикапе по мокрой и скользкой от дождя дороге. Он несся стрелой, словно задумал оставить позади весь поток машин, двигавшийся к Сан-Франциско. Он ехал достаточно близко, чтобы видеть ее, но при этом не вызвать подозрений.

Они до сих пор не сказали ни слова, Ник и Джейн, и даже Молли, примостившаяся между ними, казалось, понимала всю напряженность ситуации, не позволяя себе проявлять привычную для нее игривость.

Николас Вулф вел машину мастерски, при этом он все больше и больше убеждался, что таинственная женщина, увозившая Хоуп, стремилась к тем местам, которые были населены ненавистными ему призраками. Они словно грозили, повелевая ему вернуться, – эти беспокойные фантомы, обещавшие возмездие.

Но Ник ни на минуту не усомнился в правильности того, что он делает, – ведь речь шла о Хоуп.

У самого северного края парка «Золотые ворота» ехавшая впереди машина вдруг резко сбавила скорость.

Скрипнули и завизжали тормоза. Оказавшиеся рядом машины завиляли, стараясь не врезаться друг в друга; общий строй был нарушен. Многие остановились. А когда движение было восстановлено, Ник обнаружил, что автомобиль, в котором находилась Хоуп, скрылся из виду.

– Кто вы? – Хоуп задавала этот вопрос уже не в первый раз, и тревога ее все увеличивалась.

– А вы как будто не знаете?

Но она уже знала, и проснувшийся в ней ужас был подтверждением правильности ее догадки.

– Роберт…

Несмотря на мрак, Хоуп показалось, что она разглядела блеск триумфа в его глазах под накладными ресницами и припудренными веками.

– Впечатляюще, верно? – Теперь уже не оставалось сомнений, что голос принадлежит мужчине. – Я говорю о костюме и об игре. Признайте это, Хоуп. Мне удалось вас полностью убедить.

– Вы были великолепны, Роберт. Потрясающий актер и столь же потрясающий мужчина.

– Только не надо прикидываться маленькой глупой девочкой – это не очень вам идет. Вот я так вовсе не нахожу вас очаровательной. И перестаньте дергать ручку дверцы – вы останетесь в машине со мной до тех пор, пока я не решу, что наступило время выкинуть вас вон.

– Чего вы от меня хотите?

– Уверен, вы знаете, чего я хочу. А если не знаете, то очень скоро узнаете. Как вам нравится такая картина: Хоуп Тесье, одетая в одно только ожерелье «Неожиданная фантазия» и в свою кровь. Для пытливых умов ваша нагота наверняка станет предметом пристального изучения.

– Вы больны.

– По правде говоря, я чувствую себя очень хорошо. Если не считать вот этого.

С удовольствием Роберт Форест сбросил на заднее сиденье янтарный парик и стянул с рук тесные, облегающие перчатки, потом, держа руль одной рукой, по очереди размял затекшие пальцы.

– Ну вот, теперь совсем другое дело.

– Послушайте, это вам так не сойдет.

– Конечно, сойдет.

Приподнявшись на сиденье, Роберт стянул с себя длинное кашемировое пальто, под которым оказался черный облегающий костюм.

– Пули от меня отскакивают, помните? Платиновая блондинка шлюха, заплатившая наличными за эту машину, не существует в природе, а самой машине уготована гибель на дне ущелья. Чтобы не обременять вас скучными техническими деталями, скажу, что телефонные звонки были сделаны из моего дома в Малибу с помощью автоответчика.

Глянув в окно, Хоуп убедилась, что, пока Роберт «развлекал» ее, они успели заехать в какое-то совершенно безлюдное место парка.

– Ну а теперь пора начинать веселиться.

Остановив машину, актер с явным удовольствием извлек из-под своего сиденья небольшой сверток.

– Я взял на себя смелость привезти с собой несколько элементов реквизита, – пояснил Форест.

Сначала он достал из свертка ожерелье «Неожиданная фантазия», украденное из дома Кассандры в ночь Хэллоуина, затем рулон клейкой ленты, предназначенной для того, чтобы связать Хоуп.

– Я размышляю, стоит ли заклеивать вам рот, – сказал Форест, убедившись, что лента сковала Хоуп лучше, чем наручники. – Ладно, посмотрим, как пойдет дело. По правде сказать, мне волноваться не о чем – вас все равно никто не услышит.

Злобно рассмеявшись, Роберт извлек из своего свертка два последних предмета: флакончик с белоснежным порошком и сверкающий нож.

Он смотрел на Хоуп блестящими глазами, один из которых, все еще осененный пушистыми накладными ресницами, казался таинственно женственным, другой же, лишенный этого украшения, как и положено, – мужским, но оба были одинаково безумны.

– Хотите немного кокаина? Это могло бы сделать весь наш веселый эксперимент и ваше последнее путешествие еще более… гм… театральным.

Хоуп не ответила, да Роберт и не ждал ответа. После того как он, обмакнув во флакончик свой нож, щедро угостился белоснежным порошком, речь его стала еще более бессвязной.

Разговаривая то ли с Хоуп, то ли сам с собой, он нежно гладил и ласкал свой нож, как принц Гамлет череп бедного Йорика.

– Говорят, это вовсе и не больно. Но кто говорит, спрашиваю я вас? Разве кто-нибудь остался жив после того, как ему перерезали сонную артерию? Я так не думаю. Ладно, увидим. А может быть, услышим. Я обещал не наносить ущерба вашим легким, помните? А ведь я человек слова. Поэтому, Хоуп, можете просить, умолять, кричать – я согласен. Сейчас мы устроим праздник, вечеринку. Чтобы показать вам, как я галантен, я даже обойду машину и открою вам дверцу.

– Джейн?

Джейн знала, что он непременно спросит ее совета, но…

– Я не вижу никаких огней, никакого освещения.

Он тоже ничего не видел, ни малейшего проблеска. Ему просто предстояло угадать, куда могла повернуть машина, почувствовать, где Хоуп, услышать ее безмолвный зов.

Но все, что он слышал, – это хихиканье преследующих его призраков, манивших его, дразнивших: «Налево, к нам…»

И Ник повернул налево, побуждаемый этой непреодолимой и непонятной ему силой, даже не зная, злая она или добрая.

Он должен ехать навстречу демонам, готовым его пожрать… Его, но не рыжеволосого ангела, которого он обязан спасти.

Скрип и скрежет нечеловеческих голосов становился все слышнее и громче, а смех пронзительнее, по мере того как он углублялся во мрак. «Это не та дорога! – Они кривлялись, ухмылялись, мучили его. – Тебе надо развернуться и ехать в противоположную сторону».

Нет. Ради нее. Ради нее.

Внезапно из мрака перед ними возникла стоящая прямо посреди дороги машина, возле которой судорожно двигались два силуэта. Едва успев вывернуть руль и затормозить, Ник включил дальний свет и увидел, как сталь ножа метнулась от одной, теперь уже отчетливо видимой фигуры к другой, такой до боли знакомой…

– Набери девять один один, – крикнул Ник Джейн и выпрыгнул из машины.

Нож был уже у горла Хоуп, неподвижно стоявшей со связанными запястьями, в изорванной одежде, клочья которой свисали до самой земли. Она, судя по всему, уже устала играть в этой драме; другой актер переиграл ее – это было совершенно ясно. Он был хорошо виден на освещенной сцене – гротескный идол, властитель, по-прежнему не терявший уверенности в том, что полностью владеет ситуацией.

– Ты проявишь большую сообразительность, дружок, если повернешь кругом и уедешь, – посоветовал Роберт, пытаясь сквозь слепящий свет разглядеть приближающуюся к нему фигуру.

– Черта с два!

– Ник!

Ник узнал бы этот голос из тысячи – голос балерины с цветущего луга; только теперь он был дрожащим и испуганным.

– О! – размышлял вслух Роберт. – Похоже, мы знакомы? Неужели маленькая мисс Хоуп позвонила кому-то, несмотря на свое обещание, данное мне? Но ведь ты не коп, Ник?

– Копы уже в дороге. Для тебя все кончено, Форест. Отпусти ее.

– Ах вот как? «Все кончено, Форест? Отпусти ее?» Ты видел слишком много фильмов о гадких мальчиках, Ники, слишком много. Но, к несчастью, ты не вооружен, братишка, и в этом твоя беда.

– Зато копы вооружены.

Тонкая бровь, подведенная черным карандашом, удивленно взметнулась вверх.

– Они не смогут использовать свое оружие, Ник. В реальной жизни все не так, как в кино. Особенно когда у меня такая замечательная заложница, как Хоуп. Учитывая некоторые обстоятельства, полиция Сан-Франциско провозгласит меня героем, если я ее убью. Так или иначе, но Хоуп умрет. Это решено. Тебе ведь это не так важно, Ник? Но может быть, ты дорожишь Хоуп? А может, ты просто добрый самаритянин,[6] случайно оказавшийся на дороге? Тогда это очень скверно для тебя, потому что вы умрете оба, Ник. Сначала она, а потом и ты. Должен тебе сказать, что твое появление на сцене и то, что ты действительно мог вызвать копов, немного рассердили меня. Даже больше, чем немного. Я собирался разделаться с ней медленно, разрезать на куски. Ладно уж, я сделаю это потом, если хватит времени. А пока поступим по-другому. Как мне припоминается, с человека можно снять всю плоть, как стружку, до самых костей.

– Стоять! – скомандовал Ник таким громоподобным голосом, что рука Роберта, в которой был зажат нож, застыла в воздухе, не дойдя до цели.

– Хочешь мне что-то сказать, Ник? Давай, не стесняйся. Но учти: мне не нужны ни суфлеры, ни реплики. А может быть, ты хочешь что-то сделать? Ага, крадешься потихонечку. Ну что же, должен признать, у тебя это получается. Прости мне мою дерзость, но нет ли в тебе крови настоящих индейцев?

Роберт, опустив нож, но продолжая крепко держать Хоуп, снова попытался разглядеть лицо приближавшегося к нему Ника.

– Так, скулы высокие и выдаются, но благородных очертаний, осанка правильная и гордая. Хоть ты и обречен, но сдаваться не собираешься. Тебе бы следовало стать актером, Ник. Режиссеры, подбирающие актеров, съели бы тебя с потрохами. Конечно, тебе следует выбрать сценическое имя. Например, Ник Танцующий с Тенями, – что-нибудь в этом роде, если, конечно, твое настоящее имя, которое ты носил в резервации, недостаточно хорошо звучит.

– Мое имя Вулф.

Вулфом он стал много лет назад, когда ему потребовалось новое имя, которое помогло бы ему бежать от своих призраков, от своих повторяющихся кошмаров.

– Николас Вулф. Ну что ж, подходит идеально. Прошу прощения, подходило бы идеально. Ну да ладно.

– Ладно? – переспросил Ник.

Он чувствовал, что затянувшаяся беседа с Робертом ему на руку: по мере того как он приближался, маньяк, определенно нанюхавшийся наркотика, терял бдительность. Немедленно совершить решительный шаг было небезопасно: если бы Ник поторопился, лезвие ножа вонзилось бы в тело жертвы. Но если он будет слишком долго медлить…

Надо было как-то сбить с толку безумца, ошеломить его, отвлечь. Но как?

Ответ пришел неожиданно из темноты – оттуда вдруг с невероятной скоростью словно взмыл маленький черный снаряд.

Конечно, это было не слишком подходящее оружие – нежное домашнее животное, которому каждый день пунктуально чистили зубы щеткой. Но инстинкты Молли были древними, как само время. Она ринулась не к человеку, которого любила, но к злу, которое ненавидела и хотела уничтожить.

Молли вцепилась в ногу Фореста, который от неожиданности покачнулся и, пытаясь сохранить равновесие, взмахнул рукой с зажатым в ней ножом. В этот момент Ник вырвал Хоуп из объятий безумца и отшвырнул как можно дальше, встав живым щитом между нею и убийцей.

Хоуп упала, но, к счастью, ничего не сломала при падении. Однако руки ее оставались связанными, и ей не так-то легко было снова подняться на ноги.

– В машину, Хоуп! – крикнул Ник. – Уезжайте немедленно!

Теперь у него осталась только одна задача – не дать Форесту снова овладеть ситуацией.

«Убей его, Ник», – слышал он голоса снова пробудившихся в нем демонов. Одновременно Ник ощутил проникновение в него извне нового, незнакомого ему прежде чувственного усилия: то было доходящее до сладострастия желание Роберта, чтобы Ник пролил его кровь. Он понял, что все равно не сможет долго противиться столь мощному нажиму, и уже готов был сдаться, когда совсем близко послышались звуки сирен.

Но и Роберт тоже услышал приближение полицейских машин. Каким-то шестым чувством он угадал, что его смерть может повлечь за собой смерть Ника. Актер улыбнулся – то была алчная улыбка безумца – и вонзил нож прямо себе в сердце. Все еще продолжая улыбаться улыбкой, полной удовлетворения и торжества, угасающим взором он видел, как медленно вытекает его кровь.

Глава 25

Парк «Золотые ворота» Пятница, двадцать первое декабря

– Ну и ну. – Ларри Биллингс без особого энтузиазма оглядел поле битвы. – Итак, что мы видим? Растерзанную женщину-прокурора, обезумевшего, перемазанного кровью ковбоя и мертвого трансвестита.

– Это не трансвестит, Лар, – подал голос его напарник. – Я думаю, это Роберт Форест.

– Что?

– Ну да, знаменитый актер.

– Это правда, – подтвердила Хоуп.

– Дело приобретает неожиданный оборот. – Детектив воззрился на Хоуп. – Так вот, значит, что это за история. Когда ваша приятельница Мэлори Мейсон не сумела добиться осуждения невинного человека, вы решили взяться за это сами и покончить с ним?

Хоуп невесело усмехнулась:

– Вам повезло, детектив: вы поймали меня на месте преступления. Я действительно попросила мистера Фореста переодеться женщиной и отвезти меня против моей воли в эту глушь, где я настояла, чтобы он связал мне руки и разорвал на мне одежду в присутствии моих сообщников, один из которых – коккер-спаниель, и он-то как раз выпрыгнул из темноты в самый неожиданный момент и убил Фореста. Роберт Форест пытался убить меня, детектив Биллингс. Меня. И ему бы это удалось, если бы не…

Она не могла продолжать – у нее перехватило дыхание. Она чувствовала столь огромную благодарность к тем, кого любила, кто спас ей жизнь, и прежде всего к Николасу Вулфу.

«Я должна подойти к нему, утешить его…» – эта мысль овладела ею с необоримой силой. Ей казалось, что с каждой секундой смерть неотвратимо приближалась к Нику, и она уже слышала похоронный звон.

Но Хоуп не могла подойти к нему. Теперь полицейские распоряжались здесь – на месте, где лежал труп.

– Роберт Форест был монстром, детектив. Он пытался убить Кассандру Винтер и чуть не прикончил меня.

– Но умер-то он сам.

– Вы разочарованы? Вы предпочли бы расследовать дело об убийстве вместо рутинного случая самоубийства? При этом присутствовали два вполне беспристрастных свидетеля. Итак, если не возражаете…

– Нельзя ли поподробнее, прокурор? – Детектив Биллингс обращался к Хоуп, но смотрел он на Джейн, женщину с волосами цвета красного дерева и высокими скулами, вымазанными в зеленой краске, которая, как показалось ему, была поразительно хороша собой. В ней чувствовались сила, огонь, и в то же время она была совершенно спокойна.

– Кто вы?

– Джейн Периш. У меня картинная галерея в Сент-Хелене.

– Почему же вы оказались здесь?

– Я приехала сюда с Николасом Вулфом, чтобы помешать Роберту Форесту расправиться с мисс Тесье.

При этих словах Ник наконец поднял голову. Лицо его было неподвижное и бледное как смерть. Его измученные синие глаза, казалось, не видели ни Хоуп, ни Джейн, ни прелестного маленького существа, льнувшего к его ногам.

Голос его звучал безжизненно и холодно.

– Меня зовут Николас Доу.

– Доу? – хмуро переспросил детектив Биллингс. – Не помню, чтобы я когда-нибудь встречал Николаса Доу. Полным-полно Джейн, Джонов, да еще всюду валяются трупы, окоченевшие и безымянные.

«Я тоже не в восторге от встречи с тобой», – подумал Ник вяло, но это все равно – жизнь Николаса Доу свершила свой полный круг и близилась к концу, такому концу, которого не желало и которому противилось бы любое существо на свете.

Глаза Ника нашли Хоуп.

– Сделаешь кое-что для меня?

– Да.

Все что угодно.

– Позаботься о Молли.

Люби ее.

– Конечно, – прошептала Хоуп.

Но ты ведь и сам сможешь о ней позаботиться, Ник. И ты сделаешь это.

Легкая улыбка осветила его забрызганное кровью лицо. Потом художник, обагренный кровью, посмотрел на другого художника, лицо которого было измазано зеленой краской.

– Позвонишь Тайлерам вместо меня, Джейн? Скажешь, что им надо найти кого-нибудь другого для присмотра за лошадьми.

– Я сама присмотрю за лошадьми, Ник, пока ты…

– Я не вернусь в Напа.

– Ник, – умоляюще обратилась к нему Хоуп, – что происходит?

– Да, Ник, – передразнил ее детектив Биллингс, – что происходит? Должен признаться, я искренне заинтригован. Не будешь ли ты так любезен и не дашь ли мне объяснения?

– Мне тоже любопытно, – вслух принялся размышлять другой полицейский. – Должно быть, здесь было совершено преступление, а возможно, и не одно – скажем, убийство, лет восемнадцать или двадцать назад. И жертвой был полицейский Эл Гаррет, один из самых уважаемых и многократно награжденных сотрудников нашего полицейского управления. Как я теперь припоминаю, партнером Эла был Джон Мадрид, отец Крейга.

– Боже милостивый, – пробормотал детектив Биллингс, и у него чуть слюна не закапала изо рта при мысли о таком невероятном открытии. – С каждой минутой мы узнаем все больше и больше. Так ты говоришь, убийство?

– Да, зверское убийство, Лар. Эл и его жена Айрис, если я правильно помню ее имя, считали, что их долг – дать пареньку шанс, каким бы беспокойным он ни был, этот чертенок. Гарреты подбирали детей с улицы, усыновляли, заботились о них.

– И?

– Такая доброта стоила Элу жизни. Его закололи ножом во сне. И сделал это пятнадцатилетний психопат по имени Николас Доу…

Глава 26

Окружная тюрьма, Сан-Франциско Воскресенье, двадцать третье декабря

Бульварные газеты захлебывались от восторга. Специальные субботние и воскресные выпуски раскупались любителями сенсаций с не меньшей стремительностью, чем подарки к Рождеству. Воспоминания о Веселом Святом Нике, парящем над Исландией, были отодвинуты на задний план сообщениями о другом Нике, вовсе не веселом, обагренном пролитой им невинной кровью.

Знатоки искусства и судебные психологи придирчиво изучали картины Николаса Вулфа, урожденного Доу, и это продолжалось до тех пор, пока Джейн Периш не поняла, кто они, и не выкинула их из своей галереи.

Тем не менее сами отзывы оказались на удивление доброжелательными и сочувственными. Николас Доу, как считали критики, оказался художником выдающегося таланта, а в его картинах угадывались смятение и ярость, порожденные душевной мукой и отвращением к себе, и этим его творчество напоминало творчество Ван Гога.

«Кроникл» раздобыла пространные архивные материалы, посвященные зверскому убийству Эла Гаррета. Девятнадцать лет назад убийца уважаемого всеми полицейского избежал возмездия, и местные газеты и газетенки в один голос стонали по этому поводу, выражая свою безмерную печаль. Тогда убийца так и не был найден.

И вот теперь наконец правосудию суждено было свершиться. А тут еще кстати подвернулась эта яростная атака прокурора Хоуп Тесье на Крейга Мадрида, отец которого был многолетним партнером погибшего полицейского и его лучшим другом. Может быть, Николас Доу сожалел, что не расправился и с партнером Эла Гаррета, а попытка Хоуп уничтожить единственного сына Джона Мадрида была ее подарком любовнику? Этот вопрос занимал журналистов больше всего. И все же большинство корифеев от юриспруденции предпочитали видеть Хоуп Тесье в более привычной для жителей Сан-Франциско роли ангела отмщения и восстановления справедливости. Они утверждали, будто страстный прокурор понятия не имела о том, что художник, которого она, Хоуп, знала как Николаса Вулфа, на самом деле был убийцей.

Или все-таки знала?

Конечно, Хоуп не могла участвовать в готовящемся процессе в качестве обвинителя, потому что как могла бы она требовать справедливого приговора для убийцы, спасшего ей жизнь?

Но все сходились во мнении, что процесс должен был получиться грандиозным. Спорили лишь о том, станет ли Хоуп Тесье, эта признанная поборница правосудия, вступаться за Николаса Доу и спасать его, – ведь она была обязана ему жизнью. Сама же Хоуп все это время оставалась невозмутимой и молчаливой.

В воскресенье дело приобрело новый, чудовищный оборот. «Убийца полицейского – двойной убийца». Теперь Нику приписывали еще и убийство матери Хоуп, Френсис Тесье. Газеты не скрывали и источник этой информации.

«Я знала, что Николас Доу – вор, – заявила репортерам Сибил Куртленд Рейли, – и к тому же он что-то сотворил с тормозами той машины. Я просила полицию задержать, арестовать его, но Виктор Тесье убедил их не делать этого. Такой уж это человек: он блестящий музыкант, но иногда наш великий маэстро становится более чем слепым. Но, слава Богу, еще есть кому заступиться за Френни. Ее дочь, Хоуп, приняла твердое решение получить возможность сажать за решетку таких людей, как Николас Доу, и не только за решетку, но и в газовую камеру, куда им и дорога. Когда Хоуп увидела его снова, – а вы можете поверить, что у него хватило наглости вернуться в Напа, – она поклялась отомстить за смерть матери. Будет ли Хоуп Тесье просить своих коллег-обвинителей требовать смертной казни? Непременно, можете на это рассчитывать!»

Хоуп прочла этот мерзкий поклеп в «желтом» листке, попавшем ей в руки как раз незадолго до ее прибытия в окружную тюрьму. В пятницу вечером Ник недвусмысленно дал ей понять, что никогда больше не хочет видеть ни ее, ни Джейн, но Хоуп решила добиться свидания с ним во что бы то ни стало.

На ее счастье, пожилой полицейский, дежуривший в проходной тюрьмы, читал как раз ту самую газету, которую недавно прочла она. Когда он поднял голову и увидел Хоуп, в его взгляде появился неподдельный интерес и даже что-то похожее на уважение. Похоже, он искренне поверил, что она и есть тот самый ангел отмщения, который не найдет покоя до тех пор, пока Николаса Доу не постигнет страшная смерть через удушение в газовой камере.

– Мисс Тесье?

Хоуп тотчас же поняла, что надо делать: из друга Ника, готового умолять, чтобы ее пропустили к нему, она мгновенно превратилась в прокурора, в обвинителя, обрученного с законом, и изложила свою просьбу самым сухим и официальным тоном, на какой только была способна:

– Мне необходимо видеть заключенного.

Хоуп не стала разъяснять, какого именно. Тюрьма, точнее эта ее часть, в последние дни перед Рождеством была почти пуста, и убийца полицейского сидел в камере один. Николас Доу не казался человеком, склонным к самоубийству, поэтому его камера не была снабжена мониторами – за ним не наблюдали.

– Я хочу, чтобы вы сказали ему: выбор места встречи остается за ним, и чтобы это было записано в регистрационном журнале. Если заключенный предпочитает встретиться со мной в комнате адвоката, я учту его желание.

– Что ж, ладно. Я как раз собирался пойти к нему – пусть-ка порадуется сегодняшней статье.

– Сегодняшней статье?

– Похоже, он не очень рвется читать газеты, поэтому я информирую его сам.

– Может быть, вы воздержитесь от пересказа статьи, пока я не переговорю с ним? Не хочу, чтобы он знал о нашем интересе к катастрофе в долине Напа.

– Ваша взяла.

Полицейский затопал прочь, подволакивая пораженные артритом ноги, и Хоуп с нетерпением смотрела, как он удалялся по длинному коридору.

Когда после довольно долгого отсутствия страж заблудших душ вернулся, губы его были растянуты в улыбке.

– Он не хотел вас видеть, просто-таки не желал. Но когда я сказал ему, что дело его крышка, и спросил, что он предпочитает – свою камеру или комнату, где собираются адвокаты, – тут уж он согласился. Любой захочет прогуляться, вместо того чтобы сидеть целые дни в одиночке…

Хоуп пришла на место свидания намного раньше, чем привели Ника.

– Хотите, чтобы я тоже присутствовал? – спросил полицейский, втолкнув в дверь своего надежно закованного в кандалы узника.

– Нет, оставьте нас одних, – ответила Хоуп сухо, как и надлежало полному жажды мести обвинителю.

– В случае чего – я за дверью.

– Договорились.

Дверь захлопнулась, и они оказались одни в грозной тишине, глядя друг другу в глаза через поцарапанный деревянный стол, за которым преступники и их адвокаты взвешивали и решали вопросы жизни и смерти.

Первым заговорил Ник, и голос его звучал как из могилы:

– Я просил тебя не приходить.

– Знаю, но мне нужна твоя помощь.

В смертельно-серой глубине его глаз она на мгновение увидела проблеск прежней синевы, проблеск надежды на жизнь – ради нее.

– Я скажу всем, кого это интересует, что ты ничего не знала обо мне и о моем прошлом.

Но я все о тебе знаю, Ник. Почти все.

Изучив все материалы, касавшиеся расследования преступления Николаса Доу, Хоуп выяснила гораздо больше, чем было известно газетчикам. Открытия ее слишком порадовали бы полицию, так как факты, которые стали доступны Хоуп, до известной степени оправдывали убийство детектива Гаррета.

– Я знаю все о том зле, которое тебе причинил Эл Гаррет.

Ник пожал плечами, что могло означать только одно: «Это не имеет значения. Забудь обо мне».

– Верзила Эл был вспыльчивым малым, к тому же ему нравилось избивать людей, он получал от этого удовольствие. Я имею в виду нечто другое – он насиловал тебя.

Я не хочу! Ты не должна это знать.

– Его партнер Джон Мадрид знал об этом, – продолжала Хоуп. – Однажды ночью Эл напился и все ему рассказал. – Хоуп помолчала, словно собираясь с мыслями, потом продолжила: – Я одного не понимаю – почему ты не убежал тогда?

Серые глаза Николаса Доу, столь выразительные на его помертвевшем лице, холодно смотрели на нее. Он не хотел ни думать, ни говорить о прошлом.

– Эл был не первым взрослым мужчиной, проявившим ко мне интерес такого рода. Я знал, что найдутся и другие. А здесь по крайней мере было кое-что удерживавшее меня.

– Лошади в парке.

– Да.

– И Хэнк.

На мгновение Ник задержал дыхание – ему стало трудно говорить, и сердце его пропустило один удар, но он тут же взял себя в руки.

– Да, – признал он спокойно. – И Хэнк.

Хэнк, о котором Ник рассказал ей в тот сентябрьский день, был для Ника чем-то вроде гран-пера. Он научил Ника любить лошадей и обращаться с ними, и он заботился о сироте Нике, как гран-пер, ее собственный дед, заботился о сироте Чейзе.

Голос Хоуп зазвучал мягче, когда она вспомнила об этих славных стариках и о тех, кого они любили и поддерживали.

– В полицейском отчете показания Хэнка искажены и перевраны. Я уверена, что он сказал: «Послушайте, офицер, я точно знаю – Ник никого не убивал. Я знаю, потому что он не стал бы мне врать».

– Хэнк был старым человеком; не стоило подрывать его веру в меня. – Лицо Ника стало похожим на маску. – Ты сказала, что нуждаешься в моей помощи. Я хочу знать, что тебе надо.

– Чтобы ты позволил мне представлять твои интересы в суде, – выпалила Хоуп.

– Нет.

– Пожалуйста.

– Ты прокурор.

– Если ты не веришь в мои способности адвоката, тогда по крайней мере позволь мне, Чейзу, Кассандре, Элинор и Джейн найти для тебя самого лучшего адвоката, которого можно достать за деньги. Мы хотим этого, Ник. Мы все этого хотим.

Все. Особенно Чейз.

Хоуп рассказала Чейзу о насилии и издевательствах, которым подвергался Ник в доме Эла Гаррета, и он не больше скорбел об убитом копе, чем о Роберте Форесте.

– Я не сомневаюсь в твоих способностях, Хоуп, и благодарен за предложение, но процесс выиграть не удастся.

– Он будет выигран, Ник. Ради нас всех. Ради Молли. Она тоскует по тебе. Отчаянно, безумно тоскует.

Хоуп не собиралась говорить этого Нику – она хотела избавить его от напрасной боли.

Теперь цвет его глаз стал похож на цвет стен в камере смертников.

– Мне будет предъявлено обвинение во вторник. Я собираюсь признать себя виновным.

– Ты не сделаешь этого.

Он слегка улыбнулся страшной улыбкой мертвеца:

– Уверен, что сделаю. Я не хочу, чтобы в зале суда говорили о насилии надо мной и о моих унижениях, а это неизбежно при любой форме защиты. Я полагаю, что теперь мы договорились и покончим с этим.

Он встал.

– Подожди, Ник. Пожалуйста. Еще только одно слово.

Хоуп вытащила из своего дипломата листок бумаги. Она не могла отдать его Нику – руки его были скованы, – поэтому положила его на стол с той стороны, где стоял Ник.

– Узнаешь?

– Нет.

– Ты даже не взглянул на него! Да посмотри же!

Ник опустил глаза на лежащий на столе листок бумаги и некоторое время читал его. Потом перевел глаза на Хоуп:

– Я его не узнаю. Очень сожалею, Хоуп. Это все?

– Да, Ник. Это все.

* * *

Молли приветствовала Хоуп у двери ее квартиры и обнюхала ее всю, словно стараясь обнаружить запах Ника.

– Его нет со мной, Молли. – Хоуп потрепала пушистый комочек по голове.

И никогда не будет.

– Но скоро он вернется к тебе. Скоро.

Пока Хоуп разговаривала с крошкой спаниелем, зазвонил телефон. Голос Кассандры в трубке был полон тревоги, но звучал ясно и чисто.

– У нас к тебе предложение, Хоуп Тесье. Мы решили побродить по городу, а потом захватить тебя и привезти сюда, чтобы сегодня ты была с нами и провела хоть одну ночь на Черной Горе. А если пожелаешь, то сколько угодно ночей.

Слушая Кассандру, Хоуп неподвижно глядела в окно, откуда открывался живописный вид на причал, мост и бухту. Холодные воды Тихого океана в этот зимний день казались гладкими и блестящими, похожими на сверкающее серебряное блюдо, на котором городу у бухты природа преподносила скалистый остров под названием Алькатрас.

– Право, Кэсс, не знаю. Я только что собиралась позвонить вам и сказать, что не смогу провести с вами сочельник. И Рождество тоже.

– Нет-нет, ты просто обязана приехать!

«Из-за Виктора», – подумала Хоуп, ведь когда-то она должна же была с ним помириться.

– Знаю, Виктор собирается сообщить что-то важное, и я хотела бы это услышать. Но ты сможешь потом передать мне все, что он расскажет, и когда-нибудь в будущем мы с ним непременно поговорим. Только не сегодня. Мне надо сделать слишком многое за короткое время.

– Слишком многое, Хоуп? Будешь перечитывать полицейские папки в тысячный раз и думать о Нике, страдать оттого, что ничем не можешь ему помочь, не можешь с ним повидаться, потому что он этого не хочет?

– Я его видела.

– О… – Голос Кассандры стал мягче. – И?

– Он не виновен, Кэсс.

– Хоуп, я понимаю и вместе с тобой хочу в это верить.

– Он не виновен, и я докажу это, я его вытащу.

– Верю, что ты это сделаешь, – быстро откликнулась Кассандра, – но, пожалуйста, приезжай сегодня на Черную Гору. Пожалуйста! Смена обстановки пойдет тебе на пользу.

Зато у Ника не будет никакой смены обстановки. В сочельник он останется в тюрьме, в цепях, всеми забытый и отвергнутый.

Хоуп перевела взгляд с острова Алькатрас на дрожащее пушистое существо у своих ног. Молли так нужны подстилки, одеяла, игрушки, обожаемые подарки, еще хранящие запах Ника. А она должна забрать чистую одежду для Ника, чтобы он мог надеть ее, когда ему предъявят обвинение… и когда он выйдет из тюрьмы на свободу.

– Ладно, я приеду сама. Буду у вас завтра днем и выслушаю все, что пожелает сообщить Виктор.

Глава 27

Черная Гора Понедельник, двадцать четвертое декабря

Кассандра почти всегда спала днем, чтобы восстановить силы. Чейз присоединялся к ней, когда была возможность, занимаясь с ней любовью перед тем, как она засыпала, и еще раз – когда она просыпалась в его объятиях.

Так же было и в этот день. Проснувшись, Кассандра повернулась в объятиях Чейза и встретила взгляд его ясных серых глаз.

– Привет!

– Привет!

Чейз поцеловал золотые завитки, обрамлявшие ее лицо.

Этим завиткам, которые образовали сверкающую янтарную шапочку, были хорошо знакомы его поцелуи. Возможно, они так быстро отросли и покрывали ее головку пушистым и нежным ореолом потому, что он заботился о ней, о ее спокойствии, и потому, что его ласкам не было конца.

Они все еще оставались пионерами-исследователями, открывая все новые и новые сокровища друг в друге, отчего любовь их постоянно росла. Вот и теперь Кассандра смотрела в серебристо-серые глаза, и взгляд их проникал в самые сокровенные ее глубины.

– У тебя все в порядке? – спросил Чейз нежно.

– У меня – да, но я думаю о Викторе.

– О Викторе? – Его улыбка была полна любви и понимания.

– Да, я беспокоюсь о нем. Если бы я сразу поняла, как тяжело ему приезжать сюда на Рождество, вероятно, я не стала бы настаивать на его приезде.

– Но ты ведь знаешь, – возразил Чейз, поглаживая ее руку, – что где-то в твоей памяти, в самом сокровенном ее уголке, хранится то, что он сказал тебе и что собирается рассказать теперь Хоуп и мне. Что бы это ни было, Виктор хочет посвятить нас в свою тайну. Он бы не принял нашего приглашения, если бы это не нужно было ему самому.

– Ладно, – решила Кэсс. – По крайней мере скоро нам все станет известно. Но тебя беспокоит кое-что, кроме этого. Хоуп?

– Конечно.

– И Ник.

– Да.

– Что-то еще?

– Я говорил с доктором Дэйн.

– О, – прошептала Кассандра.

Доктор Дэйн работала акушером в Сиэтле и принимала у нее роды. Это она пыталась спасти их крошечную дочурку. Кэсс дала Чейзу разрешение обсудить с доктором Дэйн кое-какие медицинские детали, которые сама она помнила лишь смутно.

Эти детали приобретали теперь огромное значение для них обоих.

– Там было что-то генетическое?

– Нет, ничего такого.

– Слава Богу! Но тогда…

– Это что-то связанное с развитием плода – очень редкая аномалия, и ты в этом не виновата.

– Как и ты?

– Нет.

– Это может случиться снова?

– Чрезвычайно мало вероятно. – Чейз даже улыбнулся, чтобы успокоить ее. С того момента, когда доктор рассказала ему правду, Чейз делал для этого все возможное.

– Чейз? – Голос Кассандры прозвучал совсем тихо. – Она говорила тебе, что я хотела умереть?

– Она сказала лишь, что ты потеряла много крови.

А еще о том, как много ты делала, чтобы проводить каждую секунду своей жизни с нашей крошкой.

– Доктор Дэйн была так добра. Я знаю, что она беспокоилась обо мне. И ты беспокоишься. Но теперь в этом нет никакой надобности – я вне опасности.

Руки Кассандры потянулись к любимому лицу и коснулись его. Она улыбнулась, и он, улыбаясь в ответ, принялся целовать ее пальцы и ладони, а потом стал рассматривать ее обручальное кольцо. Этот золотой обруч их судьбы был все еще поцарапан, а надрез между розами оставался непочиненным – Кассандра решительно отказывалась хоть на время снять свое кольцо, их обручальное кольцо. Она не хотела расставаться с ним ни на минуту.

– Думаю, его можно запаять, и оно вернется к тебе таким, каким было в день обручения.

– Нет. По крайней мере не сейчас. – Ее глаза блестели, и в них светилась любовь. – Этот разрез оставляет много свободного места, поэтому я смогу носить кольцо вне зависимости от того, насколько разбухну во время беременности.

– Кэсси…

Он разделял ее тревогу и страх. Им обоим было страшно думать о новой беременности, но причины их опасений были разными, потому что боялись они друг за друга. Кассандра ради Чейза не хотела испытать утрату следующего ребенка, причинить ему это огромное, безмерное горе; Чейз же опасался за нее, за ее жизнь, – он боялся потерять ее.

Виктор Тесье не спеша бродил по знакомым местам. Погода в этот сочельник была предательски холодной, и он подумал, что к ночи лужи покроются льдом.

– Виктор!

Он сразу узнал этот голос:

– Привет, Сибил!

– Ты здесь? Какими судьбами?

«Здесь» означало долину, и эту осененную дубами улицу в Резерфорде, и место, где в былые времена, давным-давно, можно было поднять пенящуюся кружку рома с пряностями по случаю Рождества.

– Чейз пригласил меня. Чейз и Кассандра.

– Как это чудесно. По крайней мере ты сможешь поговорить с полицейскими. Я пыталась, но они не хотят никаких серьезных разговоров.

– С полицейскими? – Мысли Виктора были очень далеки от полицейских – они витали где-то посередине между прошлым и настоящим. – Полиция не может ничего сделать и никогда ничего толком не делает. Зачем тебе полицейские?

– Из-за Ника, конечно. Ведь это он потрудился над тормозами машины Френни.

– Ты отлично знаешь, что он тут ни при чем.

– Я отлично знаю, что он украл ее ожерелье, или пытался украсть.

– Я и в этом сомневаюсь. Но даже если он и сделал это, то что из того следует? Я был бы только рад.

– Что?

– В тот день Ник помог Хоуп так, как я бы не смог помочь. И кроме того, Сибил, Николас Доу спас жизнь Хоуп в прошлую пятницу. Он, Молли и…

– Ах, так ты хочешь повидать ее! Но только, пожалуйста, пожалуйста, скажи мне, что не станешь встречаться с Джейн.

В холодный серый сочельник тридцать четыре года назад девятнадцатилетняя Сибил Куртленд Рейли попросила Виктора о том же и с такой же страстью. Тогда ответ Виктора Тесье был безапелляционным: «Я поступлю так, как сочту нужным».

Но сегодня, в такой же день под серыми, как олово, небесами, таившими в себе угрозу и скверные предзнаменования, он ответил:

– Нет, Сибил. Нет, не собираюсь.

– Значит, мы пообедаем вместе, Виктор? Ну пожалуйста, в память о былых временах.

– Я приеду к тебе, Сиб. Хотя не знаю, сколько времени я еще здесь останусь, сколько смогу остаться.

Виктор и Сибил расстались, как много лет назад, пообещав друг другу скорую встречу.

В тот далекий день, через несколько минут после того, как он покинул Сибил, Виктор отправился в Марипозу, имение, расположенное на Зинфандель-лейн, где в фургоне, обвитом вистерией, жила с родителями Джейн Периш.

Мать Джейн была кухаркой в имении, а отец следил за лошадьми и был одновременно привратником. Когда они узнали об их связи, то пришли в ужас.

– Мы любим друг друга, – пыталась убедить родителей Джейн. – Виктор и я. Мы будем любить друг друга всегда.

В любви своей дочери к наследнику Тесье Томас Периш ничуть не сомневался. Но он знал, что пропасть между Джейн и Виктором была гораздо больше, чем три года разницы в возрасте и жизненном опыте. Это была бездна, и потому юные влюбленные были обречены с самого начала: Виктор Тесье никогда не выбрал бы в жены полукровку, дочь его слуг. Богатый, всеми признанный музыкант мог потешиться с ней, поиграть в любовь, а потом отбросить ее, как надоевшую игрушку.

Именно так все и произошло – Виктор разбил сердце Джейн и свое собственное.

В тот памятный сочельник Джейн не впустила его в свой фургон и говорила с ним только через узкую щель в двери, но Виктор видел ее лицо, видел страдание в темных прекрасных глазах и влажные волосы цвета красного дерева, а еще бледные, запавшие щеки и четко обрисованные кожей высокие скулы женщины из племени лакота.

– Виктор? – Ее некогда звучный голос теперь казался таким же тусклым, как и ее бледная кожа. – Зачем ты здесь?

– Я пришел извиниться, Джейн, и сказать тебе, что я тоскую по тебе, люблю тебя и хочу, чтобы мы всегда были вместе.

– Нет, Виктор, нет.

– Да. Ты впустишь меня?

– Я… не могу.

– Тогда мы встретимся позже, ладно? Джейн, что бы ты обо мне ни думала, дай мне шанс. Пожалуйста.

– Слишком поздно, Виктор. Разве ты не видишь – мы уезжаем.

– Уезжаете?

– Да, завтра.

– Куда?

– Я не знаю.

– Я выясню это, Джейн. Я найду тебя, обязательно найду…

– Нет, Виктор, нет. Я должна идти. Прощай.

Джейн закрыла деревянную дверь, обвитую вистерией, тихо и спокойно, но Виктору Тесье показалось, что она захлопнула ее с грохотом, подобным грому. Он никогда не мог забыть этот звук.

Виктор долго стоял, окруженный ароматом сосны и лиловыми бутонами, ожидая, что дверь снова откроется, и ушел, только когда потерял надежду и когда появился Томас Периш.

Теперь в этот грустный и памятный для него день, столь похожий на такой же день тридцать четыре года назад, маэстро вернулся в знакомые места на Зинфандель-лейн. Это было импульсом, глупым, безумным… Но теперь ему ничего не грозило – Джейн здесь больше не жила, и скорее всего никто не жил.

Однако на этот раз он не угадал – серебристый коттедж не был пуст. Неподалеку от дома был припаркован старый синий пикап, а поперек вымощенной галькой подъездной дорожки стоял сверкающий новой зеленой краской «инфинити». Окна коттеджа были освещены. В сумрачный декабрьский день эти окна были похожи на манящие золотые маяки, приветливо приглашающие путника войти и отдохнуть.

Правда, знакомую деревянную дверь не украшал рождественский венок, но на вистерии еще красовались лиловые бутоны, и сама дверь была распахнута настежь. Внутри домика слышалось какое-то суетливое движение, и неожиданно оттуда показался маленький блестящий черный носик, потом лапки…

То было смешное и нежное приветствие, адресованное Виктору Тесье здесь, в том самом месте, где погибла его любовь. Виктор заключил в объятия взвизгивающий, полный радости пушистый комочек, с энтузиазмом облизывающий его лицо.

– Привет, привет. Кто ты?

Но кажется, он уже догадался. Он вспомнил, что, по словам Чейза, в Бельведере жил Николас Вулф, Ник, которого любила Хоуп.

С вечера пятницы Хоуп заботилась об этом спаниеле, которого Виктор уже встречал однажды в день катастрофы на Черной Горе.

– Значит, ты Молли? Тогда пойдем-ка поищем Хоуп.

Внутри коттеджа Виктор, кроме прочего, нашел три миски и огромное количество собачьих игрушек. Но Хоуп там не было.

– Да где же она? – Виктор бережно опустил спаниеля на натертый до блеска деревянный пол. – Ты знаешь, где Хоуп?

Похоже, Молли и вправду хотела, чтобы Виктор встретился с Хоуп. Описав несколько восторженных кругов по комнате, она вприпрыжку побежала к деревянной лестнице, ведущей на второй этаж.

* * *

Оказавшись в студии Ника, куда ее привела Молли, Хоуп остановилась. Так вот он, цикл «Времена души». Четыре портрета. Четыре портрета Хоуп.

На одном, должно быть, написанном раньше других, балерина кружилась на лугу, заросшем дикими цветами. В тот день она запомнилась себе тяжеловесной и неуклюжей, но балерина на картине была вовсе не такой. Она, точнее, ее душа танцевала, парила в горячем летнем воздухе, радуясь праздничному, счастливому полету под золотым солнцем.

По странной фантазии художника висящая рядом картина изображала смертный холод, охвативший ее душу в тот день, в сентябре, когда Хоуп стояла на грозящем обломиться краю обсидианового утеса, прижимая к груди черного щенка. Тогда она уже предчувствовала несчастье, гибель, предательство, смерть. То была зима ее души.

«Но ты не умерла», – говорил ей своим следующим портретом художник. Теперь Хоуп стояла на ступеньках здания суда в Сан-Франциско: волосы ее развевал ветер, лицо было мокрым от дождя, но взгляд оставался гордым и решительным. Конечно, это осень, время года, когда ее душа осознала, что настало время жатвы, время сбора урожая, и уступила золотисто-рыжему, похожему цветом на ее волосы зову страсти – ее страсти к справедливости.

Наконец четвертый портрет, последний, – то была весна ее души. Портрет, должно быть, закончен незадолго перед тем, как его автор отправился в вечную зиму, откуда уже не рассчитывал вернуться. На нем Хоуп снова стояла посреди моря луговых цветов – прекрасная женщина, пробуждающаяся для любви, расцветающая желанием… Портрет был столь же интимным, сколь и дерзким. Она смотрела прямо на сверкающее солнце, зная, что оно тоже видит ее. Она была готова отдаться его ласкам, она ждала его прикосновений, – весенний цветок, жаждущий ощутить его пламя, его жар.

И она услышала голос.

Неужели это он стоял у нее за спиной и признавался ей в любви? Но Хоуп знала, что такого не могло быть. Этот низкий, глубокий, полный нежности голос не мог прозвучать в реальности; скорее, то было отражение ее желаний, фантом, порожденный ее сознанием, галлюцинация, вызванная усталостью.

Хоуп повернулась к призрачному видению, тонкому как паутина, боясь и одновременно желая увидеть дорогой для нее мираж…

– Виктор? Почему ты здесь?

Вопрос ее словно повис в воздухе.

– Почему – значения не имеет. – Голос Виктора звучал тихо и нежно. – Значение имеет только то, что эти портреты написаны влюбленным человеком.

– Он не виновен, Виктор.

– Я верю тебе. Если я могу чем-нибудь помочь…

Виктор пожал плечами и улыбнулся печальной улыбкой, напомнившей Хоуп другое время. Тогда он тоже предложил ей помощь и утешение, но Хоуп несправедливо отвергла его попытку поддержать ее в день смерти матери на Черной Горе.

Теперь, в этот сочельник, в доме, священном для них обоих, она должна была исправить ошибку.

– Спасибо, – прошептала Хоуп.

– Это не пустые слова, верь мне. Я действительно сделаю все, что в моих силах.

– Знаю, – ответила Хоуп тихо.

Теперь наконец она могла поверить ему.

Глава 28

Черная Гора Сочельник

Виктор Тесье всю свою жизнь провел на сцене, и по всему миру люди приходили в восторг от его игры. Но главным для него были не они, а музыка. Он являлся ее проводником, пытавшимся, и иногда не без успеха, передать ее очарование слушателям. Просто ему повезло, и судьба благословила его волшебным даром.

На этот раз его аудитория была немногочисленной. Сидя рядом с Кассандрой, Чейзом и Хоуп, он чувствовал себя несколько скованным – ему было не по себе, хотя обстановка казалась самой подходящей. Все здесь выглядело красиво, уютно и празднично. В камине гостиной весело потрескивали дрова, над которыми вздымались оранжевые языки пламени, а от зажженных в стеклянных призмах свечей распространялся аромат лавра.

– Обычно я не говорю много о себе, – начал Виктор свою исповедь, – но Кассандра считает, что вам следует кое-что узнать.

– Все верно, – отозвалась Кассандра, – это действительно необходимо.

Виктор внимательно посмотрел на очаровательную женщину, дирижировавшую сегодняшним концертом.

Он рассказал Кассандре о себе так много, что об остальном она догадалась сама. Но в его признаниях остался пропуск, некая туманная часть, которую Кассандра надеялась услышать сегодня в присутствии Чейза и Хоуп и которая, как она считала, была очень важна.

– Что ж, – Виктор повернулся к Чейзу, – я расскажу свою часть этой истории. Помнишь, мой мальчик, когда мы обсуждали с тобой, стоит ли разделить имение…

– Да, тогда я сказал, что гран-пер, возможно, не одобрил бы этого, но по крайней мере понял бы. Гран-пер знал, что тебя что-то преследует, не дает тебе покоя. Какая-то тайна, связанная с этой долиной. Это и его мучило тоже.

– И он никогда не говорил тебе, что это?

– Нет, – ответил Чейз. – Я думаю, гран-пер решил, что только ты можешь поделиться с кем бы то ни было этой тайной, если пожелаешь.

– Так вот, – тихо сказал Виктор, – тайна состоит в том, что у меня был сын.

– И он умер, как наша дочь, – прошептала Кассандра.

Виктор удивленно посмотрел на нее; оказывается, ее память сохранила гораздо больше, чем он предполагал.

– Оба младенца родились недоношенными – ваша дочь и мой сын. Оба были слишком крошечными, слишком хрупкими, чтобы выжить. Мы ничего не могли поделать – только дотронуться до них, поговорить с ними и молиться за них. А когда они умерли, мы умерли вместе с ними.

– Тогда вы сказали мне, чтобы я не повторяла ошибок, которые уже сделала… – Выражение лица Кассандры стало задумчивым, ее кожа казалась золотистой в неровном свете горящего в камине огня. – А еще вы сказали, чтобы я не боялась любить и рисковать, не боялась испытать боль. Вот почему я надела свое обручальное кольцо на Хэллоуин.

– Да, это именно то, что я сказал вам, Кассандра.

Задумчивый и печальный взгляд Виктора обратился к Чейзу.

– А тебе, Чейз, я должен сказать, что сожалею о прошлом. Ты должен был стать мне сыном, и гран-пер знал это. Так распорядилась судьба, чтобы шестилетний мальчуган, нуждавшийся в любви и заботе, заменил моего умершего сына. И еще ты стал его внуком. Ты ведь это знаешь, не правда ли?

– Да, – сказал Чейз, – знаю. – И он улыбнулся Виктору улыбкой, полной нового понимания того, что теперь они связаны двойными узами: любовью гран-пера к ним обоим и горем – потерей ребенка.

Виктор благодарно улыбнулся ему в ответ. Потом он перевел взгляд на другого, тоже непризнанного и отвергнутого ребенка Тесье – на Хоуп:

– Вот и ее я мог воспитать как свою дочь, но тоже не сделал этого.

Хоуп откликнулась не сразу, но когда заговорила, воспоминания одно за другим стали возвращаться к ней.

– Ты был мне как отец, Виктор. Ты хотел стать мне отцом. Ты запомнился мне таким милым. – Это было точное слово, слово для них обоих – Виктора и Ника.

Хоуп с трудом вдохнула воздух:

– Возможно…

Она заколебалась, но Виктор понял…

– Да, – сказал он. – Если бы в то лето твоя мать и я не расстались…

Он тоже умолк в нерешительности, но теперь уже Хоуп продолжила:

– Тогда мы не могли видеться – мне это казалось предательством по отношению к ней. Я чувствовала себя запутавшейся, виноватой. Зато теперь я свободна, и у меня не осталось чувства вины.

Хоуп улыбнулась Виктору и ощутила, как на нее снизошли блаженный покой и мир…

Мир?

– Он был моим братом, Виктор? Этот малыш, который умер?

– Нет, он родился задолго до того, как я встретил Френсис.

– И кто была его мать?

– Моя первая и единственная любовь, она умерла в тот день, когда он родился.

– О, Виктор. – Хоуп вздохнула. – Мне так жаль.

– И напрасно! – вдруг вскричала Кассандра, до этого хмуро слушавшая Виктора, а теперь смущенная и ошарашенная собственными словами, столь жестокими, будто они пришли из потустороннего холодного мира, из мира теней, окутывавших долгое время ее память, которая вдруг пробудилась к жизни, яркая, как никогда прежде. – Не стоит о ней горевать, Хоуп, потому что это неправда. Теперь я все вспомнила, вспомнила, Виктор! Чейз и Хоуп должны узнать правду.

– Нет, Кассандра! – Лицо Виктора выражало беспокойство, граничившее со страхом, но было уже слишком поздно: для Хоуп и Чейза теперь не составляло труда угадать ту женщину, с которой Кассандра когда-то подружилась и была очень близка и которую теперь отказывалась принимать.

– Джейн, – пробормотал Чейз. – Значит, матерью младенца была Джейн…

– Да, Джейн. – Кассандра продолжала в упор смотреть на Виктора. – Чейз и Хоуп должны знать все, они заслуживают этого.

Решимость Кассандры была столь яростной, что могла бы внушить страх. Кассандра превратилась в одержимую жаждой правды Шахерезаду, но история, которую она собиралась рассказать, не таила в себе очарования сказки.

– Все дело в том, что сын Виктора и Джейн был обречен на смерть, потому что его заморили голодом, когда он был еще в материнской утробе.

– Заморили голодом? – недоверчиво переспросила Хоуп. – Но женщины не убивают своих младенцев…

– Она это сделала. – Голос Кассандры дрожал от ярости. – Виктор вернулся в долину под Рождество и пошел просить прощения у Джейн – он пошел просить ее выйти за него замуж. Но Джейн не впустила его в дом, не позволила ему увидеть ничего, кроме своего смертельно бледного исхудавшего лица. Она скрыла свою беременность, но забыла скрыть более ужасную правду – что заморила голодом и себя, и своего ребенка.

– Мы этого не знаем, Кассандра. Возможно, Джейн не понимала, что беременна. Возможно, она не понимала причины своей утренней тошноты и других недомоганий…

– Не понимала, что это? Не хотите ли вы сказать, что она считала это тоской по любви?

Кассандра внезапно умолкла: ее охватили неожиданные сомнения. Имела ли она право судить и презирать других? Ведь она тоже бежала от человека, которого любила, испугавшись своей беременности, и после того, как потеряла ребенка и мужа, чуть не умерла от тоски. Как смела она осуждать Джейн и отказывать ей в прощении? И почему она была так убеждена, что Джейн по своей воле причинила вред еще не рожденному сыну?

Что-то пряталось в тени ее памяти – что-то сказанное ей Виктором в октябре… Но оно было столь страшным, что память не поддавалась ее усилиям. Однако чувства, которые она испытала тогда, остались.

Виктор тоже молчал, испуганный тем, что Кассандра могла вспомнить и оставшуюся часть его исповеди – часть, таившую в себе преступление, могущее попасть под пристальное внимание настоящего прокурора.

– Ну, – сказал наконец Виктор примиряющим тоном, обращаясь к Чейзу и Хоуп, – теперь вы все знаете и сами должны определить свое отношение к Джейн. Я надеюсь…

– Когда он родился? – перебила Хоуп.

– Что?

– Виктор, когда родился ваш ребенок?

Виктор нахмурился:

– Это было тридцать четыре года назад.

– В сочельник? – Ужас сковал ее сердце, однако, переборов себя, она продолжала настаивать мягко, но решительно: – Ваш сын родился в сочельник?

– Да.

– И его нашли в мусорном баке на задворках, позади старой булочной в Резерфорде?

– Да, все верно, – прошептала Кэсс, вспомнив наконец страшную правду, которую рассказал ей Виктор. Джейн в тот вечер позвонила в имение через несколько часов после того, как поговорила с Виктором.

«Ваш сын обращается с женщинами как с мусором, – сказала она гран-перу. – Так пусть же теперь ваш внук узнает, каково терпеть такое обращение».

И Джейн действительно бросила своего новорожденного младенца, своего и так обреченного на смерть сына, вместе с мусором на задворках. Одетого только в ее засохшую кровь, она оставила его замерзать в тот страшный сочельник. Разве это не было преднамеренным действием, Виктор? Разве это не было убийством? Как вы можете защищать ее?

Потому что я люблю ту, которую девушкой знал когда-то. Я все еще люблю ее.

– Она сказала нам, где его найти; он был еще жив.

– Жив? – переспросила Хоуп. – Виктор, когда он умер?

– Третьего января. – Виктор смотрел на стоящего напротив него прокурора – Хоуп Тесье – и уже не чувствовал, как несколько минут назад, полного покоя и умиротворения.

– Джейн была так молода, Хоуп, она сама не понимала, что творит. И она совсем не такая уж плохая.

– Пожалуйста, Виктор. – Хоуп почти теряла сознание. – Это очень важно. Вы дали своему сыну имя?

– Лукас, – шепотом ответил Виктор. – Я дал ему имя Лукас.

– Значит, в больнице он был записан как Лукас Тесье?

– Нет, – вмешалась Кассандра, – Виктор и гран-пер пытались защитить Джейн даже тогда. Они сказали полиции, что просто услышали детский плач из мусорного бака. Ни полиция, ни врачи в этом не усомнились – они знали доброту Жан-Люка Тесье и понимали, что он не мог не проявить сострадания к погибающему младенцу.

– И вы положили его в Медицинский центр Куртленда? – дрожащим голосом продолжала допытываться Хоуп.

– Да.

– А Сибил знала об этом?

– Сибил? Ну конечно, ведь ее отец – хозяин этой клиники.

– И она знала, что это ребенок ваш и Джейн?

– Да, она знала. Мы с Сибил были друзьями много лет.

– Сибил, конечно, не одобряла вашего увлечения Джейн – ведь в этой девушке текла кровь индейцев племени лакота, и ей было совсем ни к чему появление на свет малыша, в котором была смешана ваша кровь и которого спасли вы и Жан-Люк…

– Сибил не одобряла мои отношения с Джейн, но не Лукаса. Я не понимаю, к чему ты клонишь, Хоуп.

– Я просто должна быть уверена, полностью уверена.

– Прежде чем предъявишь обвинения?

– Нет, Виктор. Никаких обвинений предъявлено не будет.

Она не могла, потому что…

– За давностью этого события нельзя никого преследовать по закону, тем более что убийства по счастливой случайности не произошло.

Глаза Хоуп застилали слезы. Коккер-спаниель, брошенный погибать в куче отбросов, был спасен Ником и теперь свернулся клубочком у ног Виктора, тесно прижавшись к нему.

Молли знала. Она давно это знала – с того самого дня на горе, когда лизнула руку Виктора.

– Убийства не было, – выговорила наконец Хоуп. – Потому что Лукас жив.

Глава 29

Сан-Франциско, окружная тюрьма Канун Рождества

– Это Виктор Тесье, – сообщила Хоуп охраннику – тому же самому, что стоял у двери в прошлый раз.

Полицейский нахмурился.

– Это вроде не по правилам, – пробормотал он наконец.

– Знаю. – Хоуп очаровательно улыбнулась. – Но в этом деле все не по правилам. Я хотела бы, чтобы их встреча произошла в камере, а не в адвокатской комнате.

– Ну, если заключенный останется по ту сторону решетки… – Полицейский почесал в затылке.

– Нас это устраивает, – быстро согласилась Хоуп.

Бросив еще один подозрительный взгляд на Виктора, полицейский повернулся и поплелся по уже знакомому ей коридору.

Виктор Тесье медленно шел к камере своего сына. Шаги его отдавались гулким эхом в пустом сером коридоре. Неизвестно откуда к нему пришла музыка – то были рождественские гимны.

Тихая ночь, святая ночь,

Все спокойно и ясно.

Когда-то, в далекий памятный сочельник, Виктор нашел своего сына – замерзшего, одинокого и молчаливого младенца, готового покорно принять смерть.

И в эту ночь перед Рождеством Виктор снова нашел его таким же брошенным и одиноким, близким к смерти – в темноте тюремной камеры.

Его сын неподвижно стоял в тени, глядя на отца без малейшего интереса или удивления.

Немного помедлив, Виктор заговорил с ним из темноты – с этой одинокой душой, прячущейся среди теней камеры.

– У меня когда-то был сын. Я очень его любил. Очень. Его имя было Лукас – так я назвал его в честь своего отца, Жан-Люка. Я дал это имя своему новорожденному сыну в сочельник, когда нашел его в мусорном баке позади булочной в Резерфорде. Мы забрали его в Медицинский центр Куртленда, где он поправился и выжил вопреки всем прогнозам. Мы – его дед и я – находились при нем вплоть до десятого дня его жизни, когда доктора настояли на том, чтобы мы отправились домой и немного поспали. Они нас заверили, что младенец вне опасности, а мы нуждались в отдыхе. Перед рассветом ко мне приехал друг – да-да, я действительно считал эту женщину своим другом. Она приехала и сказала, что мой Лукас умер.

Он хотел увидеть своего ребенка, прижать к груди, к самому сердцу, его маленькое мертвое тельце, сказать ему «прощай» и пожелать покоиться в мире. Виктор Тесье отчаянно хотел этого.

Но Сибил убедила его, что это слишком опасно… для Джейн. Его сын умер вследствие совершенного ею преступления, и, если бы Виктор отправился в морг, просьба предъявить ему найденыша могла бы вызвать ненужные вопросы об истинном происхождении ребенка.

Он так и не сделал этого шага, не сказал «прощай» своему сыну, а через несколько дней Сибил привезла ему серебристую урну с пеплом.

– Нет, он не умер, мой Лукас, и мой так называемый друг, вероятно, с помощью своего отца устроила так, что его перевезли в Сан-Франциско, в палату интенсивной терапии для новорожденных при университетском медицинском колледже. Доктора окрестили его Николасом Доу.

Глаза Виктора наконец привыкли к темноте, а может, он просто научился проникать взором в самое сердце мрака и отчаяния. Он видел пепельно-серое лицо Ника, казавшееся в темноте неясным пятном, и его мощные кулаки, судорожно прижатые к бокам. Виктор заметил, как напряженно Ник слушал его, будто пытался понять неизвестный ему язык…

– Она позаботилась и о бумагах, эта женщина-«друг». Она умела читать; ни я, ни гран-пер – нет. Если бы я мог прочесть этот клочок бумаги, который она мне представила как свидетельство о смерти, я бы понял, что мой сын жив. Тогда я нашел бы его и отдал ему всю любовь, которую питаю к нему и поныне.

Для Ника это было слишком – отчаяние утраченной любви и выброшенной в мусорную кучу жизни. Он отодвинулся еще дальше в тень, во мрак.

Но Виктор продолжал говорить:

– Он такой славный человек, мой Лукас. Дважды он рисковал своей свободой, даже жизнью ради любимой женщины, и вот делает это снова; но на этот раз в защите и помощи нуждается именно он. Женщина, которую он любит, борется за него, и она будет продолжать бороться – мы будем бороться вместе. Он мог бы совершить преступление, в котором его обвиняют, и это было бы понятно и простительно – самые нежные и добрые существа дают сдачи и даже могут убить, если их ранят слишком сильно.

Твоя мать, Лукас, самое нежное существо, которое я встречал когда-либо, – даже она, будучи жестоко обиженной мною, оказалась способной на преступление. И все же ты не убивал монстра, изнасиловавшего тебя. Ты не мог этого сделать, потому что мой сын, как и его дед, как и я, не может ни читать, ни писать, а убийца Эла Гаррета оставил записку.

Виктор почувствовал, что Николас пошевелился среди теней, потом услышал изумленный вздох, в котором уловил надежду…

– Хоуп не знала, что Лукас Тесье не умел читать, потому что страдал дислексией; во всяком случае, до вчерашнего дня она не была в этом полностью уверена. Но она прочла записи, касавшиеся маленького мальчика, слишком больного и нервного, чтобы кто-либо захотел его усыновить. Работники социальной сферы говорили, что у него проблемы с дисциплиной, что в классе он невнимателен, за исключением тех моментов, когда речь шла о рисовании. Однако в этих записях не было ни слова о дислексии. Но, читая об этом мальчике, Хоуп вспоминала мужчину, ни разу не взглянувшего на ее дневник на ранчо «Ивы», хотя иногда она специально оставляла для него некоторые места открытыми, чтобы он мог прочесть их, – того самого, который, вернувшись в Напа и зная, что ордер на его арест все еще в силе, ночью прошлой пятницы попросил друга, художницу, отвезти его к Хоуп, потому что не мог прочесть адреса и опасался не найти ее дом.

Вчера вечером Хоуп показала Лукасу ту давнюю записку, точнее, ее копию.

«Я не жалею о том, что сделано, – писал убийца Эла Гаррета. – Этот негодяй заслужил свою смерть».

Записка была написана огромными печатными буквами – именно такими, какие бы выбрал для своего письма разъяренный подросток… Но мой сын не писал этих строк, потому что вообще не мог писать. Он не мог этого сделать, как не мог совершить убийства, в котором его обвиняют.

Человек в камере стоял неподвижно, и постепенно сквозь звуки слов Виктора Тесье до него стал доноситься другой звук – ритмичный, пугающий.

Это был звук стали, кромсающей человеческую плоть, – отвратительный звук, означавший смерть. Когда-то он услышал его, проснувшись среди ночи. Звук раздавался из комнаты, где спали Эл и Айрис и где Эл овладевал Ником, когда Айрис отсутствовала.

Но в эту ночь Айрис Гаррет была дома, на супружеской постели. Оседлав своего уже мертвого мужа, она кромсала его, безжалостно нанося удары, словно пыталась отомстить за все, что ей пришлось вытерпеть от него.

Ник отобрал у нее окровавленный нож и обнимал ее, а она рыдала у него в объятиях. Потом они вместе сочинили историю о том, что Эл избил ее в тот вечер и угрожал убить во сне. Ночью он напал на нее, но Айрис опередила его.

На самом деле смерть Эла Гаррета была тщательно спланирована, и Айрис обдумала все заранее. Когда прибыла полиция, Ник, неожиданно для себя, услышал проникновенный рассказ Айрис о том, как она обнаружила его, Ника, над трупом своего любимого мужа и как он кромсал покойника ножом даже после смерти.

– Она умерла, верно? Айрис умерла?

Виктор не сразу понял, что наконец-то его сын заговорил… Но в голосе Ника он услышал бесконечную безнадежность и отчаяние.

– Да, но мы найдем детей, которые были там в ту ночь.

– Они были внизу и спали.

– Возможно, она что-то рассказала кому-нибудь из них перед смертью.

Ник закрыл глаза и снова мысленно услышал слова, которые произносила Айрис Гаррет. В том состоянии, в котором она находилась, Айрис, должно быть, сама поверила в собственную ложь. Через несколько минут после совершения преступления она убедила себя, что именно Ник убил мерзавца и насильника, которого она любила. Надеяться на то, что она расскажет о содеянном ею кому-либо, было абсолютно бессмысленно. Записка, написанная ее рукой, доказывала лишь, что она могла быть пособницей убийства, но не оправдывала Ника: отпечатки его пальцев, окрашенные кровью полицейского, были повсюду.

И тогда он бежал.

Но Ник с самого начала знал, что это не могло кончиться благополучно; он так и сказал своему ангелу с волосами цвета корицы, желавшему защитить его. Значит, так оно и будет.

Виктор Тесье почувствовал замешательство Ника, и это было похоже на его собственное отчаяние и беспомощность, когда ему сказали, что его ребенок умер.

– Мы провели вместе всего десять дней, мой сын и я. Он был такой крошечный, мой малыш, как и отверстие инкубатора, сквозь которое едва могла протиснуться моя рука. Магия музыки ничто по сравнению с тем, что я чувствовал, когда крошечные пальчики захватывали мою руку и сжимали ее. Я ощущал отвагу и любовь этого малыша. Я молил Бога, чтобы и он почувствовал мою.

На мгновение Виктору показалось, что Ник хочет шагнуть ближе к нему. Они могли бы коснуться друг друга – снова, через столько лет.

Но, видно, ребенку, найденному в одежде из запекшейся материнской крови, было суждено всю жизнь оставаться жертвой крови, пролитой другими в минуты вожделения, насилия и ярости.

– Ник? – умоляюще произнес Виктор. – Лукас?

– Забудьте обо мне, – раздался тихий голос Лукаса Тесье из окрашенной красным тени. – Просто забудьте о моем существовании.

Глава 30

Черная Гора Рождество

Когда-то давным-давно Чейз Тесье имел обыкновение читать что-нибудь важное или просто интересное гран-перу, а в это рождественское утро в веселой лиловой с кремовым кухне дома на горе Чейз, Хоуп и Кассандра по очереди читали Виктору.

Они просматривали бумаги в поисках каких-нибудь сенсационных сведений о пристрастиях Роберта и что-нибудь полезное для них о старых убийствах в Сан-Франциско и Напа. Довольно быстро они разыскали сведения о том, что «преступник», содержавшийся в окружной тюрьме, был найден в рождественскую ночь в груде мусора, но, видимо, до более серьезного расследования руки так ни у кого и не дошли.

– Здесь нет ничего, – сказал Чейз, закончив просмотр очередного «желтого» листка.

– Здесь тоже, – отозвалась Хоуп, пролистывая «Кроникл».

– И здесь нет. – Кассандра подняла глаза от местной газеты, когда-то издававшейся покойным мужем Элинор.

– Пока ничего, – спокойно прокомментировал Виктор. – Но я еще должен повидать их обеих, и сделаю это сегодня же.

– Обеих? Вы хотите сказать, Джейн и Сибил?

– Да.

– Я тоже буду счастлива побеседовать с Сибил, Виктор, – немедленно заявила Хоуп. – Я буду просто в восторге от этого.

– Как и мы с Кассандрой, – добавил Чейз. – Мы ни в коем случае тебя не бросим.

– Благодарю. – Виктор заставил себя улыбнуться. – Благодарю вас всех.

В это время раздался телефонный звонок.

Чейз взял трубку:

– Да, я слушаю. – Он посмотрел на Хоуп: – Это Мерил Этвуд, спрашивает тебя.

– О! – Хоуп поспешила к телефону. – Мерил?

– Привет, Хоуп, я звоню от Джона Мадрида. Он хочет видеть тебя, меня и Ларри Биллингса сегодня, и как можно скорее. Джону Рождество не в Рождество, когда его Крейг в тюрьме. Я думаю, что и у вас не самое праздничное настроение, верно?

– Верно.

– Так ты приедешь?

– Конечно.

Хоуп положила трубку и обернулась к остальным:

– К сожалению, несмотря на праздничный день, я должна посетить Джона Мадрида. Это значит, что я не поеду с вами к Сибил.

– Все будет в порядке, – успокоил ее Чейз. – Думаю, Кэсси и я справимся.

* * *

Коттедж Джейн Периш на Сейдж-Кэньон-роуд удивительно напоминал домик на Зинфандель-лейн.

К нему вела подъездная дорожка, обсаженная кедрами, а по стенам вилась вистерия, бутоны которой ниспадали лиловым каскадом со стропил и крыши. Венок на двери коттеджа был сплетен из веток сосны и гардении, а в застекленной двери сверкал и переливался яркими красками орнамент, придуманный и сделанный Джейн наподобие витража.

Стоя у двери Джейн, Виктор никак не мог собраться с силами и позвонить. Он чувствовал, что Джейн здесь, рядом… Наконец-то!

Джейн и в самом деле находилась дома. Она стояла на коленях перед голубой рождественской елкой в деревянной кадке, которая служила ей уже не одно Рождество. Елка была слишком тяжелой, и сама Джейн с ней не справилась бы, но в этом году она стояла в доме благодаря Нику. Он внес ее вместе с кадкой в коттедж, а когда Джейн попросила его помочь нарядить елку вместе с ней, не стал отказываться, хотя и признался, что не помнит, чтобы когда-нибудь ему доводилось это делать.

Теперь, когда большая часть работы была уже закончена, игрушки и гирлянды сверкали и переливались на ветках, а под елкой лежали в своих ослепительно ярких обертках дары щедрой художнице, которая всегда делала столько подарков людям. На каждой обертке было написано: «Тете Джейн». Где-то неподалеку детям, чутким и любящим, не терпелось узнать, понравилось ли ей то, что они смастерили для нее. Они, казалось, были продолжением телефонных звонков, которых Джейн несколько побаивалась, потому что отвечать надо было веселым и бодрым голосом.

Но как она могла сохранять бодрость?

Джейн как раз рассматривала один из таких подарков, обернутый в темно-синюю, как ночное небо, бумагу, украшенную серебряными звездами, когда в дверь позвонили.

Встав и пройдя несколько шагов, она открыла дверь, и тогда…

О, тогда она увидела серебряные пряди в его черных как смоль волосах – они напоминали вспышки света. Глаза его были темно-синими, как синева ночного неба, в них только чуть посверкивали серебристо-серые искры. Такие знакомые ей глаза, такие печальные и усталые.

И такие любимые.

– Виктор, – прошептала она.

Мой Виктор!

– И Молли!

Молли в знак приветствия завиляла хвостом.

– Привет, Джейн.

Моя Джейн.

– Могу я войти?

– Конечно, Виктор. Что-то не так?

Что еще могло быть не так с человеком, уже обвиненным в убийстве полицейского и заключенным в тюрьму? Джейн отлично помнила выражение лица детектива Ларри Биллингса, его глаза, полные ненависти, и ту страшную ночь в парке «Золотые ворота».

– Почему ты пришел?

– Из-за Ника.

Изящные руки ее, которые когда-то обнимали его с такой страстью, с такой не запятнанной сомнениями радостью, теперь болезненно сжимали одна другую.

– Что случилось? Ему плохо, да, Виктор?

– С Ником все в порядке, Джейн. С ним ничего не случилось, кроме того, что уже произошло. Ты так волнуешься за него?

– Очень. Если ты пришел спросить меня, хочу ли я ему помочь, то я готова сделать все возможное, и Хоуп знает это.

– Да, она это знает. Но есть кое-что еще, касающееся Ника… и тебя, Джейн.

– Я знаю, что он не виновен.

– Я это тоже знаю.

И мы можем убедить его разрешить нам, тебе и мне, защищать его, бороться за него. Мы будем бороться за его жизнь и свободу вместе.

Это была прекрасная, светлая мысль, чуть не заставившая Виктора забыть о горькой реальности. Но он смирил себя и сказал только:

– Но ты не знаешь, Джейн, что Ник – наш сын.

* * *

– Счастливого Рождества, – приветствовала их Сибил, разочарованная тем, что Чейз и Кассандра явились к ней одни. – А где Виктор?

– Он у Джейн.

– У Джейн? – Сибил с отвращением покачала головой. – А вы двое здесь потому, что…

– Сибил, мы знаем, что вы сделали третьего января тридцать четыре года назад.

На одно короткое мгновение в глазах Сибил появился страх, но он тотчас же сменился выражением царственного изумления.

– Третьего января тридцать четыре года назад? Не припоминаю, что бы это могло быть. Мы, Куртленды, всегда точны и практичны, всегда заранее готовимся к Рождеству и всегда получаем подарки, на которые рассчитываем.

– Но на тот «подарок» вы наверняка не рассчитывали.

– О, тогда вы, наверное, имеете в виду Галахеда, моего коня, который получил приз? По правде говоря, я уже и забыла, когда он родился.

– Вы прекрасно все помните и отлично знаете, о чем мы говорим, Сибил, – перебила ее Кассандра. – Речь идет о сыне Виктора, которому было десять дней от роду, когда вы отправили его в больницу Сан-Франциско, заявив перед этим Виктору, что его сын умер.

Красиво изогнутая бровь Сибил вопросительно поднялась.

– Очень любопытно. Думаю, эта фантазия – следствие мозговой травмы, которую вы получили на Хэллоуин. Не понимаю только, как вам удалось убедить в этом Чейза и Виктора. Ведь это же бред, Кассандра. Но вы, конечно, уверены в себе, как и всегда, верно?

– У нас есть доказательства, – отважно солгала Кассандра.

Это была необходимая и оправданная хитрость. Им еще предстояло получить эти доказательства, но Кассандра не сомневалась в успехе.

– Врачи и сестры, выхаживавшие найденыша, живы, и они подтвердят, что младенец остался жив. Они помнят, куда был отправлен ребенок, когда вы в слезах явились в имение сообщить Виктору о смерти его сына. Но теперь Виктор все знает, Сибил, все до последнего факта.

И тут с Сибил произошла внезапная перемена. Из надменной красавицы она в одно мгновение превратилась в подавленное и жалкое существо. Голос ее дрожал, когда она спросила:

– Виктор презирает меня, да?

– Боюсь, вы не ошиблись, – негромко произнес Чейз. – Думаю, что он и теперь не понимает, зачем вы это сделали.

Обманутая мягкостью его голоса, Сибил подняла глаза на Чейза, и ее мастерски накрашенные губы изогнулись в печальной улыбке:

– Вот в этом-то и вопрос, Чейз. Он никогда меня не понимал.

* * *

Голос Джейн звучал удивленно и взволнованно.

– Не понимаю. Ты говоришь, это наш общий сын, Виктор? Что ты имеешь в виду?

– Это тот самый ребенок, что родился у тебя в канун Рождества.

– Но я не знаю ни о каком ребенке…

– Нет?

Так, значит, Джейн действительно ничего не помнила? Милосердное забвение, благодатная тьма окутали ее и избавили от горьких переживаний, от страшной травмы, которой ее рассудок, возможно, не смог бы выдержать.

– Успокойся, – сказал Виктор, – все в порядке.

И тут Джейн ощутила, что хотела бы навеки остаться рядом с Виктором, отогреваясь в нежности и теплоте его взгляда; ей даже показалось, что не было всех этих долгих лет; она снова вернулась в свои семнадцать, и его взгляд снова обещает ей любовь навеки.

– Виктор, объясни же наконец…

– Так ты не помнишь того сочельника?

И того, как внезапно и жестоко я порвал с тобой за несколько месяцев до Рождества?

Должно быть, и это воспоминание потонуло во тьме забвения.

– Наверное, – мягко продолжил Виктор, – ты не помнишь и месяцев, предшествовавших тому Рождеству?

– Отчего же, помню, – ответила Джейн. – Я все помню. Ты не ошибался тогда – мы были так молоды, и нас разделяло столько препятствий. Это не могло продолжаться долго, как бы мы ни хотели. Мне потребовалось некоторое время, чтобы все понять, но, наверное, кое-что я уже поняла, когда ты появился в ту ночь у моих дверей.

– Ты была такой измученной, такой худой…

– Ты тоже, Виктор. Я видела, как тебе тяжело. Если бы ты знал, как мне хотелось впустить тебя в дом и никогда не отпускать от себя. Но я не могла. Я знала, что если мы начнем все сначала, то наши отношения не продлятся долго, и я не переживу, если мне снова придется потерять тебя.

– Но наш ребенок… В ту ночь, в тот сочельник, ты родила его, нашего сына, и он остался жив.

– О, – прошептала Джейн, – я бы все отдала, только бы иметь ребенка от тебя. И если бы этот ребенок, этот твой сын, был и моим… – Джейн с трудом перевела дух. – Я никогда не была беременной, Виктор. Никогда. Я знала мужчин после тебя, хотевших этого… но я не могла иметь детей. Если Ник – твой сын и если он родился на Рождество, значит…

Значит, когда она пыталась выжить, потеряв его любовь, он спал с кем-то еще…

– Виктор никогда не понимал, что мы предназначены друг для друга. – Голос Сибил Куртленд Рейли теперь звучал заметно бодрее. – Мы были друзьями, только друзьями, и остались ими даже после… после того, как он занимался со мной любовью. Для меня наша близость была невероятным счастьем, для него же – минутной прихотью, глупостью, следствием того, что он выпил слишком много шампанского. Потом Виктор Тесье пожалел об этом, он даже извинялся передо мной за свою слабость – ведь он пришел ко мне просто как к другу, к своему старому другу Сиб, потому что был убит разрывом с Джейн. Он казался и правда немного не в своем уме. Вы не представляете, каково это – видеть, как человек, которого вы любите, сожалеет о том, что был близок с вами.

– И вы почувствовали себя мусором, ничтожеством… – произнес Чейз.

– Да, мусором. Как та раковая опухоль, которую Виктор оставил мне на память. Я ненавидела этого ребенка, хотела избавиться от него, покончить с ним, но не спохватилась вовремя.

– Вместо этого вы заморили себя и его голодом.

– Я делала все, чтобы этой опухоли не было заметно даже в облегающем платье. Никогда я не выглядела лучше. Даже Виктор сделал мне комплимент, и это было как раз в тот сочельник, когда он сообщил мне, что хочет пойти к Джейн, чтобы добиться ее прощения и просить стать его женой.

– Выходит, она сыграла вам на руку, отказавшись впустить его?

– Ну уж нет. Она как всегда все разрушила. Мне и в голову не приходило, что она откажется впустить Виктора. Я представляла, как они вместе празднуют свое радостное воссоединение, когда звонила в имение, чтобы сообщить о мертвом сыне Виктора, гниющем среди мусора и отбросов. Конечно, я не сказала гран-перу, кто принес ему эту новость, – Виктор сам должен был понять, что звонила я и ребенок, этот дистрофичный мертвый младенец, – наш сын; я хотела, чтобы он почувствовал себя виноватым за то, что пренебрег мною…

Таковы были мои планы. Но Виктор вообразил, что ребенок родился от Джейн. Он защищал Джейн и сразу же полюбил «ее» ребенка – моего ребенка. Я часто приходила в больницу. Виктор хотел, чтобы я была рядом и слушала его разглагольствования о том, какой я хороший друг и как сильно он виноват, столь жестоко обидев Джейн. Что скрывать, я никогда не чувствовала себя ближе к нему, чем в тот момент; какое-то время я даже хотела, чтобы ребенок выжил. Мы с Виктором поженились бы, и он никогда не узнал бы правды. Но когда стало ясно, что ребенок выживет, знаете, что сделал Виктор? Он попытался найти Джейн. И тут ему понадобилась моя помощь. Я умела читать, а он нет. Он хотел, чтобы я выяснила, куда уехали Периши. Полагаю, что в резервацию, откуда они когда-то сбежали. Он, видите ли, хотел найти адрес Джейн, ее номер телефона и сказать ей, что причина ее поступка вызвана его жестокостью, что это он заставил ее выбросить ребенка на помойку. А потом – и это было самое пикантное во всей истории – он хотел попросить ее выйти за него замуж…

– Вы, конечно, не могли вынести даже мысли об этом.

– Верно, Чейз. Не могла.

– Неужели вы снова выбросили своего ребенка на помойку?

Сибил Куртленд Рейли улыбнулась, и на этот раз улыбка ее была одновременно мертвенно-жуткой и злорадно-высокомерной – она снова стала недосягаемой для простых смертных.

– А почему бы и нет? У меня было полное право выбросить его – ведь я была его матерью.

Глава 31

Контора окружного прокурора, Сан-Франциско Рождество

– Вы прочли мое заявление по делу об убийстве Эла Гаррета? – спросил Джон Мадрид.

– Можете в этом не сомневаться. Так в чем дело, Джон? – Окружной прокурор Мерил Этвуд с явным сочувствием смотрела на несчастного отца, своего старого приятеля, которого безмерно уважала.

– Я хочу добавить к нему кое-что еще, то, что мне следовало бы сказать тринадцать лет назад и что долг обязывает меня сказать сейчас.

– Ну давай, Джон, выкладывай, а то я лопну от нетерпения. – Все поведение Ларри Биллингса и его самодовольный тон свидетельствовали о том, что Мадрид сейчас вобьет последний гвоздь в гроб этого безродного нищего Николаса Доу.

Однако Джон Мадрид ответил своему напарнику взглядом торжественным и печальным. Потом он с мрачной решимостью посмотрел на Хоуп:

– Я обещал Айрис, что, если Николаса Доу поймают, я отдам это полиции. – Он взял со стола запечатанный конверт.

– Неужели ее признание? – прошептала Хоуп.

– Да, так оно и есть. Она написала его незадолго до смерти.

– Вы знаете, что в нем?

– Она мне сказала. Эл был уже мертв к тому времени, когда Доу вошел в комнату. Она описала все досконально. Если в письменном признании будут какие-нибудь неясности, я смогу сообщить суду необходимые подробности.

Наверное, мне все это снится…

Неужели самый лучший подарок ей на Рождество сделал человек, сына которого она посадила в тюрьму?

– Вы не обязаны так поступать, – спокойно сказала Хоуп.

Вы могли бы унести эту тайну с собой в могилу.

– Нет, я обязан. Ради Айрис… и ради Николаса. Видите ли, я знал его. Эл был моим напарником и другом. Мы общались семьями. У нас бывали такие застолья. – Тяжкий вздох Джона Мадрида стал красноречивым свидетельством его сожаления по поводу всего происшедшего тогда. – Ник был очень маленьким для своего возраста, и он был очень красив – такой тихий и серьезный… короче говоря, хорошая приманка для типов, подобных Элу… или моему сыну.

– Постой, Джон, – взмолился детектив Биллингс. – Что ты такое несешь?

– Я говорю правду, Ларри. – Джон Мадрид снова вздохнул. – Правду. Ник не обращал внимания на насмешки Крейга; он всегда отмалчивался или уходил на улицу.

Однажды в ужасно жаркий летний день, когда мы все были на пляже, откуда-то появилась собака, бегавшая взад и вперед вдоль моря у самой кромки воды. Мой сын решил, что было бы забавно забросать ее камнями, эту оставленную кем-то собаку. Но прежде чем он успел бросить первый камень, Ник, маленький хрупкий мальчик, схватил Крейга за руку и повис на ней всей своей тяжестью.

– Такая отвага, – пробормотала Мерил Этвуд, – и такое сострадание к живой твари вызывают уважение.

– Думаю, поэтому, еще до того как Айрис все мне рассказала, я решил, что Ник не убивал Эла.

– Ну и дела! – пробормотал Ларри Биллингс.

– Ты очень изменился с тех пор, как начал работать с Крейгом, – неожиданно обратился Джон к своему напарнику и другу. – Тебе стоит над этим задуматься, Лар. Так-то.

Видимо, этим двоим мужчинам предстояло выяснить многое, и слова Мадрида являлись лишь началом их беседы… но сейчас главным было то, что невинный человек томился в одиночной камере и готовился к смерти.

– Ладно, не будем терять время. – Мерил Этвуд решительно поднялась со своего места. – Мы с Ларри сейчас же едем к Николасу Доу, а ты, Хоуп, отправляйся домой – тебе надо отдохнуть и прийти в себя.

– Да, конечно. Но…

Мерил улыбнулась:

– Не беспокойся, я сделаю все как нужно – что-что, а уж это-то я умею.

Итак, предсказание Элинор по поводу рождественских чудес, удивительное предсказание миссис Санта-Клаус, обещавшее счастливое и веселое Рождество, оправдалось.

Телефон звонил не переставая, и очень скоро Хоуп уже была в курсе всех последних новостей. Она искренне радовалась за Виктора и Джейн, которые решили остаться вместе навсегда. Кассандра сообщила ей, что Сибил Куртленд Рейли, сыгравшая такую мрачную роль в жизни многих людей, взяла билет на юг Франции в один конец.

Но самым главным, самым счастливым событием для Хоуп, конечно же, являлось то, что очень скоро Николас Тесье должен был выйти из дверей тюрьмы свободным. Свободным! Теперь он сможет жить без страха и опасений и любить кого захочет.

И для нее тоже наконец наступит мир. Возможно даже, она вернется в семью Виктора. К тому же у нее много работы, страстно ею любимой, и это будет пора сбора осеннего урожая ее души.

Когда Хоуп, подъехав к воротам тюрьмы, выбралась из машины, Ник уже шел к ней. Его черные как вороново крыло волосы были влажны и гладко причесаны, а одежда, сидевшая на нем свободно, придавала ему особую элегантность. Походка его показалась Хоуп чудом изящества и грации.

– Потанцуй со мной, – сказал он, когда приблизился. То были слова, понятные только им двоим.

– Ник!

– Потанцуй со мной, Хоуп. Я так долго люблю тебя. Потанцуй со мной. Танцуй со мной всегда. Всю жизнь.

И они танцевали в ее квартире с видом на океан свой прекрасный балет любви и нежности.

В ту ночь сияла радуга, порожденная таинственным туманом и светом луны. Радуга стояла в небе высоко над Черной Горой и осеняла их всех.

Чейза и Кассандру.

Ника и Хоуп.

Виктора и Джейн.

Элинор и ее Сэмюэла.

И Молли. Конечно же, Молли.

И было что-то еще этой ночью – похожее на голос ветра. Голос шептал, бормотал, словно это был ласковый дуэт двух дедушек.

– Все прекрасно, сэр Жан-Люк, – шелестел ветер в эту озаренную таинственным и нежным светом ночь.

– Не сомневаюсь, сэр Хэнк.

– Как и я, сэр Жан-Люк.

Этот нежный зефир отныне будет всегда шепотом говорить с ними в долине; он навечно останется их тайной, как пузырьки в шампанском, известном под названием «Монтань Нуар».

Весной, когда появились молодые листья на лозах и расцвела дикая горчица, а поля, поросшие ею, казались окутанными золотым облаком, послышался новый шепот среди лоз и диких трав – шепот весны, юной и прекрасной.

Он становился громче, этот нежный шепот, уносимый ветром; он усиливался, разрастался, и в нем уже можно было различить два слова: «наш ребенок». Слова эти подхватывал ветер, и они шелестели среди виноградных лоз, а среди цветущих роз раздавалось слово «любовь». Те же, кто не понимал голоса ветра, слышали только неопределенное бормотание – у-у, у-у…

А когда наконец наступила осень – время сбора урожая, у Ника и Хоуп родился мальчик, Лукас Виктор Тесье, а у Чейза и Кассандры – девочка, которую назвали Элинор Джейн Тесье… И значит, они правильно угадали в веселом шепоте ветра его истинный смысл.

У-у-у! – мальчик!

У-у-у! – девочка!

У-у-у!

Примечания

1

Питер Пэн – персонаж пьесы Дж. М. Барри «Мальчик, который не хотел расти». – Здесь и далее примеч. пер.

2

Болезнь Альцгеймера – старческая потеря памяти.

3

Вассар – привилегированный женский колледж в штате Нью-Йорк.

4

Вулф – по-английски «волк».

5

Футбол (амер.).

6

Библейский образ милосердного человека.

Content

Кэтрин Стоун
Ложе из роз

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Примечания