Марина Бородицкая

Ода близорукости

Что касается бытия

Что меня завораживает в стихах Марины Бородицкой — меня, человека в поэзии стороннего, прохожего, то есть законченного прозаика с головы до пят, — это удивительное сочетание мужества, нежности и абсолютной, звонкой ясности смысла. Мне всегда казалось, что именно эта смесь необходима для прозы. Поэтому я откровенно завидую стихам Марины Бородицкой. Она умеет в несколько строф, даже в несколько строк… даже в четыре строки вложить то, ради чего я корячусь за письменным столом месяцами и даже годами.

Она умеет взглянуть окрест взглядом начисто лишённым поэтического дурмана, той бормочущей кисеи, в которую обычно запелёнуто сознание робких поэтов. Она как бы не зависит от поэтических средств, хотя владеет этими средствами весьма умело.

Что касается бытия (это неплохо звучит: «что касается бытия») и всего, что к нему прилагается (перечислять не стану, это значило бы цитировать книгу от первой до последней строки), то я б в этом мире — мире Марины Бородицкой — хотела бы обитать. Может быть, потому, что наряду с высокой трагедией осознания конечности человеческого пути, в этом её мире существует и радость, и горькое счастье, и тёплый юмор, и стремление к выси, и сострадание — всё то, что вообще составляет смысл жизни. И смысл поэзии.

Дина Рубина

ОДА БЛИЗОРУКОСТИ

Слава тебе, о бесшабашный хрусталик,

и тебе, подруга его, строптивая роговица!

Вы своей преломляющей силы не рассчитали,

на далёкую перспективу не дали мне подивиться.

Никогда мне орлиным взором не охватить перспективы,

а сидеть мне, уткнувшись носом в парчовую ряску,

в плиссировку раковины, в поволоку сливы,

придорожного лопуха кольчужную вязку.

Я снимаю очки и вижу цветные пятна

и вокруг фонарей лохматые ореолы.

Круговая порука близости. Нам понятно,

что художник имел в виду, мы ведь той же школы.

Я снимаю очки — как будто бы остаюсь без кожи,

а это я надеваю защиту от вашей вселенной:

в трёх шагах от меня вы можете корчить рожи,

а я буду вам улыбаться улыбкой блаженной.

Слава тебе, миопия! слава неправильной форме

глазного яблока, удлинённого вроде грушовки,

мелочам и подробностям, бусинам в птичьем корме,

обнажённой лампочке в радужной растушёвке!

* * *

Ощущение сгущающейся тьмы.

Ощущение сгущающейся тьмы.

Можно, в сущности, на этом оборвать,

Но зачем тогда на свете были мы?

Можно, в сущности, оставить две строки,

Нить из брюха не тянуть, как паучки,

Свет рассеянный в себя не собирать

И лучи не концентрировать в пучки.

«Выжигание глаголом», экий вздор,

Кем-то в детстве передаренный набор…

Ощущение сгущающейся тьмы.

Луч направленный. Дымящийся узор.

* * *

Ласковая ты бабушка,

история Древнего мира:

всё картинками баловала,

сладостями кормила.

Был на диване триклиний,

триумвират на кресле,

триста спартанцев за шкафом

враз выдыхали: «Йесли!»

Строгая ты учительница,

история Средневековья:

всё рисовала виселицу,

всё рифмовала с кровью.

Всё же твои ужастики

наши питали грёзы:

Йорки шли на Ланкастеров,

алые тлели розы…

Злая ты, злая мачеха,

нынешняя история,

алчности математика,

ненависти фактория.

Ядерные пастилки,

лагерное барокко, —

и ни единой картинки,

ни одного урока.

* * *

Ещё последняя нам сласть

дана в наследство:

сначала в отрочество впасть,

не сразу в детство.

О, там обиды велики,

победы хрупки,

но утешают пустяки:

косынки, юбки.

Там каждый взгляд, что бросил он

и вздох невнятный

с подругами обговорён

тысячекратно.

Там можно сделать встречный шаг

как одолженье

и целоваться просто так,

без продолженья.

* * *

В этот час, когда окна уже горят

из ноябрьской тьмы по краям фасада

и последние несколько дошколят

молчаливо ждут у крыльца детсада, —

в этот час капризничает душа:

ни гулять не хочет, ни даже в гости,

у окна стоит, на стекло дыша,

и ладони трёт в диатезной коросте.

То ли скушно ей, то ли тошно ей,

только знай сопит, только тянет шею:

не видать ли там дорогих теней?

Ведь придёт же кто-нибудь и за нею.

* * *

«Бог — это совесть», — сказала бабушка Вера.

Под утюгом орошённая блузка дымилась.

Бог в этот миг, обнаружив меня у торшера,

щёлкнул разок по затылку, и вот — не забылось.

Бабушка так говорила о глаженой блузке:

«Вещь — совершенно другая! ведь правда? ты видишь?»

С дедом они перекрикивались по-французски,

только потом я узнала, что это идиш.

Дед же Наум учил меня бегать и драться

и по-латыни ворчал, что хомини хомо —

волк. Я не верила деду, я верила в братство,

в дружество, равенство, счастье и бегство из дома.

А ещё так смешно говорила бабушка Вера:

«Честью клянусь», не просто «честное слово».

«Бога гневишь, — вздыхала, — ну что за манера!

Ты вот поставь-ка себя на место другого».

ТАЙМ-АУТ

Щепка лезет на щепку,

точка на запятую,

скрепка кусает скрепку

в скобочку завитую.

Книжка с другою книжкой

схлопнулись второпях:

дрожью дрожит чуть слышной

том о двух корешках.

Кошки поют на крышах

славу бескровным войнам,

ангел с трубою, слышишь,

время играть отбой нам

и разливать по фляжкам

то, что даётся даром

кошкам и деревяшкам,

книгам и канцтоварам.

* * *

…Царь, царевич,

король, королевич,

сапожник, портной, —

говори поскорей,

кто ты будешь такой!

Мой детский выбор был — сапожник,

Ну в крайнем случае, портной,

Но уж не царь, не королевич —

Бездельник толстый и смешной.

Штаны просиживать на троне —

Занятие для дураков,

А ты попробуй, шут в короне,

Стачай хоть пару башмаков!

Поёт сапожник за работой,

Постукивает молотком,

Вокруг детишки-обормоты

Приплясывают босиком…

И всё сбылось: труды и пляски,

И ремесло, и прочный кров,

И было весело, как в сказке,

Как в пьесе «Город мастеров».

Лишь как-то раз на дальнем бреге,

На том крыльце, на склоне дня

Соблазны королевской неги

На миг забрезжили, дразня.

…И деревянные колодки

Крошатся, как негодный мел,

И опостылели подмётки,

И молоток осточертел.

Но в доме подрастают дети,

И день отлажен и толков, —

И есть ли что-нибудь на свете

Важней удобных башмаков?

* * *

Господи, я не владею умами,

я и собой-то владею с трудом,

только дверями, дворами, домами,

светом слабеющим, снегом и льдом.

Господи, душами я не владею,

вот ведь и эту придётся вернуть, —

только сугробами в сетке ветвей и

светом, ещё голубеющим чуть.

Господи, я не владею сердцами,

я и своё-то теряла сто раз,

только хрущёвок глухими торцами,

светом из окон, слезами из глаз.

* * *

А пока небесные глаголы

Слуха не коснутся наконец,

Ты сидишь в витрине полуголый —

В точности египетский писец.

В гулком Лувре эхо полнит своды,

И привычно взяв тебя в кольцо,

Тычут пальцами экскурсоводы

И зевают школьники в лицо.

Ты, конечно, тоже чудо света,

Но туристу будоражит кровь

Больше безголовая Победа,

Да ещё безрукая Любовь.

А тебе, как псу, велели: жди, мол!

Сорок пять веков не отмирай!

…И уставлен взгляд поверх и мимо,

И папируса откатан край.

КАРТИНКИ С КЛАДБИЩА

* * *

В могилу опустили,

как будто отпустили,

в могилу опустили,

как на воду спустили,

ковчег заколотили:

плыви по земляным волнам

в края, неведомые нам.

* * *

А у могильщика звонит мобильник.

А что такого-то — звонит мобильник.

Достаёт свою могильщик мобилку,

что играет «Как на ту д-на могилку…»,

достаёт и на звонок отвечает:

— Занят я! — и телефон отключает.

* * *

Как же внятны твои письмена,

Как просты пиктограммы:

Вон стоит иероглиф «луна»

В верхней четверти рамы.

Вдоль ограды густого литья,

Проступая из мрака,

Вон бегут иероглиф «дитя»,

Иероглиф «собака».

Вот сидит иероглиф «она»,

«Он» садится напротив.

За окном иероглиф «луна»

Меркнет, тучку набросив.

И чернеют сухие глаза

Над губами сухими,

И горит иероглиф «нельзя»

На столе между ними.

ЗДРАВСТВУЙ, ДЕДУШКА ЭЗОП

* * *

Здравствуй, дедушка Эзоп!

Думаешь, забыли?

Кол осиновый в твой гроб,

Думаешь, забили?

С возвращением, старик,

Твой топчан свободен.

Ну-ка, высуни язык!

Одевайся. Годен.

Здравствуй, дедушка Эзоп,

Здравствуй, раб лукавый!

Вновь растёт твой хитрый стёб

На дрожжах державы.

Зряшный шум прошёл в лесу,

Будто ты не нужен.

Доскажи нам про лису.

Задержись на ужин.

* * *

Между прочим, Эзопа сгубили попы.

Ну, жрецы. Из-за денег, понятно.

В этих Дельфах жирели они, как тельцы,

И жилось им легко и приятно.

Приходила сивилла, садилась на стул:

На трёхногий, над трещиной в скалах,

И нанюхавшись газа, как сбрендивший мул,

Издавала подолгу мычанье и гул, —

Жрец дежурный купцам толковал их.

И конечно, Эзоп навострил язычок,

Только тут разыгралася драма:

Развязали тихонько его рюкзачок

И подсунули чашу из храма.

Обвинили в покраже, на казнь повели —

Для народного, стало быть, блага,

И насмешницы музы его не спасли,

Хоть в алтарь их вцепился бедняга.

Он ещё говорил, задыхаясь слегка,

На вершине скалы, у обрыва,

Про убитого зайца, орла и жука,

Потому что ведь несправедливо…

И смахнувши слезинку, вздохнул Аполлон:

— Разве жребий его не прекрасен?

Был бы этот урод в честной Спарте рождён —

Так и жили б вы нынче без басен.

* * *

Хорошо, когда выходишь из метро,

а троллейбус прямо раз — и подкатил,

и гремит он, как порожнее ведро,

и народ в себя, как рыбу, запустил.

Хрошо, когда кемаришь у окна,

а сама идёшь в Афинах на базар

со служанками, а может, и одна —

за трагедию потратить гонорар.

Можно долго ожерелье примерять

или венчик позолоченный для лба,

можно рыбы свежепойманной набрать,

можно даже прикупить себе раба.

Вон стоят они в невольничьем ряду:

два красавца мускулистых — и Эзоп…

Я напротив супермаркета сойду,

перелезу через тающий сугроб.

Прикоснусь к его дерюжному плащу,

отсчитаю сколько велено банкнот —

и на волю никогда не отпущу,

потому что он на воле пропадёт.

ПЕСЕНКА АНАКРЕОНТИЧЕСКАЯ

Памяти Тани Бек

Эй, сбирайтеся на пир,

Милые подруги!

Пусть бряцанье наших лир

Зазвучит в округе.

Приготовлены венки,

Перемыты кубки,

В кухне стонут чугунки

И трепещут ступки.

Танцевать приглашены

Лучшие флейтисты:

Спины их обнажены,

Локоны душисты,

Их пунцовые уста

Дивно молчаливы…

Занимайте же места —

Краток миг счастливый!

Пусть обносит мальчик нас

Пенистым по кругу,

И хвалу мы не скупясь

Пропоём друг другу,

И утонет, как змея,

В чаше величальной

Этот ужас бытия

Экзистенциальный.

* * *

Что они делали на Элевсинских мистериях?

Что там лежало в закрытом таинственном коробе?

Хоть расшибись, не дошло никакого свидетельства,

Даже рабов посвящали, а мы не сподобились!

Древней дразнилкой звучат нам слова посвящения:

«Вот, я постился, питьём причастился Деметриным,

Что мной из короба взято — на место положено,

Чем занимался — о том говорить не положено».

Знали же все без изъятья: метэки и граждане,

Знали в Афинах, на Самосе знали, на Лесбосе,

Хоть бы один нацарапал на глине записочку, —

Нет! сговорились, ей-богу, как дети дворовые.

Этих, мол, примем и тех: шахматиста носатого,

Длинного примем и рыжего, если попросится,

Даже очкарика примем, — и только с потомками

Самой своей интересной игрой не поделимся.

Это нарочно они! Чтоб, куда ни заехали,

Всё нас тянуло обратно, к той старой песочнице:

Что за секреты зарыли вы, тени лукавые?

Что вы там делали, на Элевсинских мистериях?!

БЕЗ ЗАПЯТЫХ

Народ бессмертен

это всё тот же народ что убил Сократа

и Архимеда и Томаса Мора

и как его там

ей-богу всех не упомнишь

да вот хотя бы Вавилова.

Народ не быдло

он чтит богов и на зиму варит повидло

и обожает своих детей

и нанимает им самых мудрых

учителей

— лучше бы академика

а убить мы его всегда успеем

да вот хотя бы детишки

Критий с Алкивиадом

подрастут и убьют.

БЫЛЬ

Спартанскому царю Агесилаю

однажды показали катапульту,

чтоб новой катапульте дальнобойной

порадовался царь Агесилай.

Взглянул спартанский царь на катапульту,

что впрямь была сработана умельцем

и поражала цель на расстояньи,

и даже на приличном расстояньи, —

и горестно вздохнул Агесилай.

— Почто ты, царь, так горестно вздыхаешь?

Не видишь разве, что новинка эта

блестящие сулит нам перспективы?

И рек Агесилай:

— Одно я вижу,

что воинская доблесть умерла.

СПРОСОНЬЯ

На стон проснувшегося тела

летящий, как на детский крик,

какого дальнего предела

сегодня ночью ты достиг?

В каких пространствах куролесил,

с кем обнимался весь полёт?

Каких тебе напели песен?

…Молчит, ответа не даёт

вернувшийся на поселенье

расконвоированный дух.

Лишь лёгкий привкус сожаленья

и рот, как бы с похмелья, сух.

* * *

Поминальную записку

За меня рука кладёт…

Н.Ванханен

В христианском ли, буддийском

Храме, голову склоня,

Поминальную записку

Положите за меня.

В той часовне у дороги,

Где латынь и полумрак…

Я не знаю — в синагоге

Это можно, или как?

Задавака, недотрога —

Вот и я не зря сгорю:

Обо мне напомнят Богу,

Как о Бобчинском царю.

В православной позолоте,

В честной кирхе без прикрас

Листик клетчатый в блокноте

Если сыщется у вас —

Надпишите и сложите,

Как бумажный самолёт:

Там, в небесном общежитье,

Кто-нибудь да подберёт.

* * *

Когда удалился художник

и свет за собой погасил,

засох у крыльца подорожник,

подсолнухи кто-то скосил.

Ослепло окно, за которым

стоцветный сиял океан,

и то, где парижским убором

хвалился бульварный каштан.

Когда удалился художник

и выключил звук, уходя,

заглохли кузнец и сапожник,

затихло биенье дождя.

Исчезли разводы и пятна,

теней драпировочный хлам…

И дверь он закрыл аккуратно,

а грохот послышался нам.

РАЗГОВОР

— А как, например, с Эль Греко? Что за решенье

там всё же приняли: тьма ему или свет?

— Покоя, что был написан нам в утешенье,

в расчёт не брали, ты думаешь?

— Думаю, нет.

— А Гойя с его уродцами?

— Этот тоже.

Да все они! ведь тащили на полотно

всё золото и лазурь, все оттенки кожи…

— Грешно, грешно!

— Но Им же разрешено!

Не сам ли позволил смешаться Он тьме и свету?

Кто кистью их перемешивал, кто пером…

— Так что ж он придумал с Эль Греко?

Бросил монету?

— Наверно, бросил. И встала она ребром.

* * *

Пред иконой чудотворной, в греческом монастыре —

фотографии детишек, восковые муляжи:

руки, ноги, сердце, печень, одинокий синий глаз —

словом, кто о чём хлопочет, принеси и покажи.

У кого чего болит, Божья Матерь исцелит.

Пред иконой чудотворной я тихонечко стою

с неумехою-душою, громко хнычущей внутри.

Кабы знала-понимала, как её изобразить,

я бы душу изваяла, принесла бы показать.

У кого чего болит…

На иконе чудотворной кормит матушка дитя,

и весёлый ровный воздух чудо-млеком напоён.

Постоим, душа, подышим, строчки нежные крутя,

и друг дружке в утешенье колыбельную споём.

У кого чего болит,

Божья Матерь исцелит.

ТРИ СТИХОТВОРЕНИЯ ИЗ СТАРОЙ ПАПКИ

* * *

К. Б.

С детьми обнималась на даче,

дивилась, как старший подрос,

и дух диковатый, ребячий

уже погустевших волос

вдохнула — ив утреннем, гулком

очнулась, в знакомом до крыш…

Опять я бегу переулком,

и ты в подворотне торчишь.

Я щёку тебе подставляю,

набитый портфель отдаю,

и дурочку громко валяю,

и руки в карманы сую.

А ты деловит и растерян,

испуган и неустрашим,

взъерошен, отчаян и верен

дурацким хотеньям моим.

… И вот уже вечер, и лужи,

свихнувшийся стебель зонта,

и жмущиеся неуклюже

друг к дружке два сомкнутых рта,

и запах твоей шевелюры,

как будто бы окрик: — Назад! —

домой, где набитые дуры

ревут, обнимая ребят,

где хмурятся детские лица,

отходит нахлынувший хмель,

где зонтик без ручки пылится

и памяти старый портфель.

СЕГОДНЯ

Сегодня мамы моют рамы,

А также стёкла и полы,

И мясо жарят сверх программы,

И алчут мужней похвалы.

Сегодня папы ищут шляпы,

Ребят скликают по дворам

И в зоопарк ведут за лапы —

От мам подальше и от рам.

А я, отнюдь не мывши пола,

Детей напичкав как-нибудь,

С утра спрягаю три глагола:

Удрать, сбежать и улизнуть.

Я покидаю поле брани,

Родного мужа не бужу,

С пустой авоською в кармане

Я на свободу ухожу:

Парить в толпе, глазеть на храмы,

Дышать облезлою весной

И за невымытые рамы

Терзаться вечною виной.

* * *

Собаки знают, где в пустыне

Растёт целебная трава.

Об их собачьей медицине

Идёт хвалебная молва.

А мне куда с моею хворью,

С дурацкою повторной корью?

Не заражать же сгоряча

Ещё и юного врача!

…Ползком, по тверди раскалённой,

Скулящей плотью — вдаль, вперёд!

Там, у подножья Геликона,

Лекарство горькое растёт.

* * *

Гомеопатия! Какое чудо —

лечение подобного подобным,

микроскопические дозы яда,

закатанные в сладкие крупинки

в надписанных коробочках картонных.

О мудрый Нуартье из «Монте-Кристо»!

О старый фильм «Лекарство от любви»!

Семь раз по семь крупинок отмеряю

и слизываю с собственной ладони:

вот голос твой в мобильном телефоне,

приветы взад-вперёд через знакомых,

нечаянная встреча в чьём-то доме, —

всё натощак, рассасывать неспешно,

так образуется иммунитет.

Гомеопатия, мечта поэта,

лечение подробного подробным

и сладостного сладостным… но полно!

Пуста солоноватая ладонь.

* * *

Море волнуется — раз,

море волнуется — два,

Нью-Орлеан утонул,

с карты снесло острова.

Что-то в котельной кипит,

твердь подаётся, хрустя,

в голос планета вопит,

как на помойке дитя:

— Голодно, мокро, темно!

Выйди, услышь, подбери!

Море волнуется — два,

море волнуется —

* * *

Святой Антоний из Падуи,

разыскиватель пропаж,

тут снегу столько нападало,

что след потерялся наш.

Развешаны в небе простыни,

раздвинешь — там новый ряд,

лишь пудры алмазной россыпи

под фонарями горят.

Святой Антоний из Падуи,

вершитель малых чудес,

найди мне обруч и палочку,

и сад, заросший как лес.

Губную гармошку папину

с коричневым ободком,

насквозь и навек пропахшую

мужским душистым платком.

Верни мне девчачьи россказни,

скамейку, где я ждала

подругу почти что взрослую,

что так волшебно врала,

и ветер воздушно-капельный,

и ливня краткий галоп,

и радость мою, что канула

в седой московский сугроб.

Святой Антоний из Падуи,

запёчатлённый в веках

простой раскрашенной статуей —

мужик с дитём на руках,

найди меня в этом городе,

зарёванную умой,

дай молча хлебнуть из горлышка,

домой вороти, домой.

* * *

Как было весело, Господи, как мы смеялись!

Как мы смеялись — до визга, до слёз, до захлёба…

Нянька сестрёнкина, мы её звали тёть-Тома,

пальцем грозила, а было ей лет восемнадцать.

Пальцем грозила она и сама хохотала,

нас же стращала: у них на селе говорили,

кто, мол, смеётся без удержу — скоро заплачет,

так нас пугала она и сама же смешила.

Были родители нами отпущены в гости.

Томка для нас пропускала вечернюю школу.

С ней мы играли в театр: одевались нелепо

и представляли, вопя, сумасшедших и пьяных.

Пьяных у нас лучше всех представляла тёть-Тома:

так спотыкалась она, так смешно голосила —

Танька, сестра, заливалась до мокрых колготок!

Часто, видать, на селе эту пьесу давали.

Ночь наступала. Родителей где-то носило.

В кухне, в углу за буфетом, на койке железной

Томка шептала молитвы — быть может, прощенья

за скоморошины грешные наши просила.

Танька, уже наревевшись, сопела за шкафом,

я же, ворочаясь рядом на узком топчане,

молча гадала: когда-то придётся мне плакать?

Лучше бы как-нибудь после… потом… постепенно…

* * *

Англичане мои! младенческая мечта —

быть как вы: я и спину старалась держать прямее.

Но не складывалась иронически линия рта,

и подрагивала губа, твердеть не умея.

Героический Вальтер Скотт! Убийственный Свифт!

Безупречный джентльмен с Бейкер-Стрит! В самом деле,

коль родился садовником, волен ты делать вид,

что цветы тебе надоели. Все надоели.

Сэр, не правда ли? Правда, сэр… Это скрип дверей,

это входит дедушка Диккенс. Я в детстве даже

обижаться не стала, что гнусный Феджин — еврей,

как у Гоголя отрицательные персонажи.

Нет, любовь моя — словно крепость: в её стенах

мирно дремлют ягнёнок с тигром, и чёрт с младенцем,

и скелет в чулане — точней, обгорелый прах,

потому что сэр Уинстон Черчилль знал про Освенцим.

КАПРИЧЧО

Вот и выходит: кто жив, тот и прав —

просто, как «ай лав ю».

Женщина смотрит в распахнутый шкаф,

думает думу свою.

Выбор нелёгок: инь или ян,

платье или штаны?

Жаль, не владеем ни ты и ни я

думой такой глубины.

О ненадёжнейший из друзей,

я твой бессменный паяц.

Мне любоваться любовью твоей

слаще тончайших яств.

Тот же, кто молод, — тем более прав,

тот, кто пригож, — втройне.

Женщина длань простирает в шкаф —

медленно, как во сне.

Так собирайся, дружище, не стой:

ждёт она — в добрый час!

Всею оставшейся правотой

я пропою о вас.

* * *

О диффенбахия, загубленная мной,

прости меня, прости! Тебя я поливала,

от солнца берегла, опрыскивала в зной, —

любила как могла, а значит, слишком мало.

О диффенбахия, ушедшая навек!

Отростком взята в дом, сначала ты кустилась.

— Срезай, — твердили мне, — оставь один побег, —

но с ножницами длань трусливо опустилась.

Ну да, кустилась ты, а не кустится кто ж?

Кому не грезится хоть малость ответвиться,

сыграть в чужую жизнь, словить чужую дрожь,

пропеть на голоса, как звонкая цевница?

Шаг в сторону — побег. Разбрасываться грех.

Но разбросалась ты: росткам казались внове

все части света враз — и ясно, что на всех

им не могло хватить твоей зелёной крови.

Растут же у людей растенья! И цветы

цветут в иных домах, и вьющиеся травы…

Но время вымирать таким, как я и ты,

засохший на корню дракончик мой корявый.

* * *

На жаргоне подростков «бодать дебильник»

означает подолгу смотреть телевизор.

У кого-то в вагоне звонит мобильник:

не из верхнего мира ли срочный вызов?

Он так долго взывает к тореадору —

видно, стынет бык на пустой арене

и рояль, оставленный без призору,

весь раскрытый, стонет в кустах сирени…

Ну проснись, чудила, нажми на кнопку!

Там любовь твоя в телефоне бьётся:

пограничник Хосе, пропустивши стопку,

нож занёс над нею, а сам смеётся.

Ну рванись на помощь под гром оваций,

ну сыграй в экранного херувима!

Вот и смолкли звуки. Поздняк метаться

(так по-ихнему будет — непоправимо).

* * *

Выброшенный из моей головы,

как из чрева кита,

где-то плывёшь ты в проулках Москвы,

а в голове пустота.

А в голове для нечитаных книг

столько места теперь,

что в детстве начатый «Моби Дик»

закончен будет, поверь.

Выброшенный из моей головы,

с кем ты, куда идёшь?

Над Ниневией нынче, увы,

разбушевался дождь.

А в голове моей пироскаф,

рвется за окоём

и ладит гарпун капитан Ахав

с любовью в сердце своём.

* * *

Радость ушла от меня,

ночью пожитки собрав.

Я подзову коня,

я поскачу стремглав.

— Радость моя, постой,

оборотись ко мне!

Вот уже вечность я мчу за тобой

на карусельном коне.

Меня никогда не тошнит.

Меня ничто не берёт.

Папа мой заплатил

за три поездки вперёд.

Съем я железный хлеб

и башмаки сношу,

а что вид мой нелеп,

так я же тебя смешу.

Всё, что угодно душе,

сделаю, только не плачь.

Гладкий скакун из папье-маше —

чувствуешь, как горяч?

Я усажу тебя

спереди на седло,

я увезу тебя

туда, где всегда светло,

где старый парк за рекой,

над ним самолётный след,

где папа махнёт рукой

и купит ещё билет.

* * *

Мы — из серёдки

пятидесятых,

мы поколенье

на воле зачатых,

детей непоротых,

жён небитых,

на школьных танцульках

скакавших под Битлз.

Мы обновляли

кратчайшие юбки,

бороды

и капитанские трубки,

разные степени

личной свободы,

сложные браки,

простые разводы.

Мы ещё помним,

как воздух был ясен

и автостоп

в основном безопасен:

на премиальные,

на шальные

в Таллин мотались

на выходные.

Лето пропели,

зиму проспали —

мы не успели,

но не пропали.

Меж кирпичами

известью ляжем.

Может быть, всё же

что-нибудь скажем.

* * *

Говорят, и говорят, и говорят,

и сверлят без передышки, и бурят,

и в ночи, уже раздевшись, говорят,

и в дверях, уже одевшись, говорят.

Вот министр просвещенья говорит:

— Слишком много просвещенья, — говорит.

А министр освещенья говорит:

— Эта лампочка сейчас перегорит.

Вот министр обороны говорит:

— Принеси мне в жертву сына, — говорит. —

Да молитвами зазря не беспокой,

Ведь бывает, что и выживет какой.

А вон тот уж так красиво говорит:

— Я ж люблю тебя, чего ты! — говорит. —

Я ж как сорок тысяч братьев! — говорит.

Только он над мёртвым телом говорит.

А ещё они друг дружке говорят:

— Ваши речи — Богу в уши! — говорят.

— Бедный Бог, — ему тихонько говорю, —

Я тебе на Пасху плеер подарю.

* * *

Хорошо придворным быть поэтом

В герцогстве иль графстве небольшом,

Сидя у курфюрста за обедом,

Сыто замирать над гуляшом.

Недостатка не иметь в девчонках,

Кругленьких, как барская печать,

Штуками сукна, вином в бочонках

Да окороками получать.

Сдал раз в месяц оду для отмазки —

И пиши что хочешь, и вещай

Про свободу там, про щёчки-глазки,

Только графским дочкам посвящай.

Смирную кобылку на конюшне

Грум смазливый кинется седлать,

Пёс легавый, не сыскать послушней,

Свистнешь — и примчится… Благодать!

Хорошо придворным быть поэтом —

При любом дворе. Но не при этом.

ПОДРАЖАНИЕ НЕКРАСОВУ

Что ты, старинушка, попусту маешься?

Люди-то спят по домам,

Ты лишь, качаясь, к себе пробираешься

Сквозь алкогольный туман.

Сладко дымишь ты чужой сигареткою,

В скверике сшибленной влёт, —

Память ли цепкая, в дырьях да крепкая,

Трезвому жить не даёт?

Как угольком мирового пожарища

Ты воротился в село,

Как не застал ни жены, ни товарища —

Дочиста всех размело…

Скажешь: «Красавица! Нет ли поправиться?»,

Пустишь удушливый дым.

Тётки безлюбые, бабки беззубые

Помнят тебя молодым.

* * *

Ура! Изобрели такую штуку —

такой мобильный супертелефон,

который даже брать не нужно в руку:

к воротнику цепляешь микрофон —

малюсенький! — и говори с кем хочешь,

маши руками, затевая спор, —

всем ясно: ты не сам с собой бормочешь,

а обновляешь дорогой прибор.

Да здравствует прогресс! Теперь меня

уж не сочтут психически больною,

когда на улице средь бела дня

вслух говорю сама с собою.

ИСХОД

Я вот думаю: как они шли по морскому дну,

когда хлябь расчесали для них на прямой пробор?

Под ногами чавкало, и с двух сторон в вышину

уходили стены, сплошной водяной коридор.

Малыши на руках, а постарше-то ребятня

отставала небось, кричала: «Смотри, смотри!»

И нельзя же было мимо пройти, не подняв

хоть одну ракушку, розовую внутри?

А какие чудища встречались им на пути!

А какие щупальца тянулись из толщи стен!

И не все понимали, зачем им туда идти,

и не все вспоминали, что сзади погоня и плен.

А когда ударила в бубен пророчица Мариам

и морские стены, с грохотом вновь сойдясь,

раздавили коней, расплющили египтян, —

содрогнулись они или сразу пустились в пляс?

СКАЗКА

Чтобы голос подать, чтобы просто заговорить,

надо прежде связать одиннадцать грубых рубах:

босиком истоптать крапиву, вытянуть нить

и плести как кольчуги, нет, не за совесть — за страх.

Чтобы голос подать и спасти себя от костра,

надо диких одиннадцать птиц обратить в людей,

превратить их обратно в братьев, срок до утра,

и не тает в окошке живой сугроб лебедей.

Чтобы голос подать, чтобы всех — и себя — спасти,

надо крепко забыть два слова: «больно» и «тяжело»,

и топтать, и плести, и тянуть, и плести, плести…

И всегда у младшего вместо руки — крыло.

У РИММЫ

У Риммы злые пчёлы

и добрый мёд,

и муж Константин,

который почти не пьёт:

ну разве с Макарием,

наместником монастыря,

(и то под праздник)

пропустит он стопаря.

У Риммы коса до пояса,

тёплая шаль,

с крыльца Тригорского

так она смотрит вдаль,

как будто сама Прасковья,

мать дочерей,

хозяйка усадьбы,

Пушкина ждёт у дверей.

А вместо Пушкина

опять приезжаем мы,

и вновь задаём мы Римме

вопросов тьмы:

про хлыст и перчатки,

про дом, про каждую дочь,

потом залезаем в автобус

и катим прочь.

А Римма знает,

кто и где и почём

катает валенки,

торгует ли первачом,

и хоть не она, к сожалению,

бреет лбы,

но травы сушит она —

и, конечно, солит грибы.

И если сделать Римму

главой страны,

то быт наш будет толков,

кладовые полны,

она стариков обиходит,

объездит юнцов,

и Пушкина пожалеет

в конце концов.

* * *

Все стихи — о любви.

Все стихи — о смерти.

Нету тем других,

уж вы поверьте.

Попадаются, правда,

стихи о стихах:

на полях набросанные,

впопыхах.

* * *

Боже, Боже, это что же,

все вокруг — меня моложе:

даже этот, даже тот!

И к чему же всё идёт?

* * *

Бродишь второй час,

шепчешь галиматью.

Господи, дай пас!

Вот чес-слово, забью!

Молнией — по двору,

мимо всей толкотни…

Ясное дело, вру,

ну хоть разок пасни!

Ты ли не знаешь, как

важно услышать вдруг,

чуть скосолапив башмак,

яблочный этот стук?

Рыжему — по ногам,

тощего обведу, —

жирно им, соплякам,

я уже вечность жду!

Мне бы забить хоть раз,

мне бы игру спасти,

Господи, дай пас!

А промахнусь — прости.

* * *

Пятирублёвик луны

величиной с юбилейный рубль

(были такие когда-то,

мы их называли «пиастры») —

впрочем, начнём с начала,

сделаем новый дубль:

пятирублёвик луны

затмил небесные астры.

В этом театре теней

он играет главную роль,

женские и морские

организует приливы,

тянет к себе магнитом

земную влагу и соль

и серебрит в кувшине

ветки цветущей сливы.

Если его приложить ко лбу,

головная боль

вдруг утянется вдаль,

отхлынет в ночные архивы.

* * *

Бог с ней, с любовью, ну с этой, с которой… с той самой,

с голеньким лучником, с болью от сладостных стрел,

но любопытство оставь нам, Создатель упрямый:

топливо жизни не сам ли ты в нём усмотрел?

Разве же мы не разведчики, разве не дети?

Любо нам пытствовать и обрывать лепестки,

хлюпая слогом начальным и петли в сюжете

чутко носами прослеживая, как щенки.

И музыканты играют легко и без фальши,

поезд грохочет и лист шелестит за листом —

лишь до поры, лишь пока любопытно, что дальше.

А без любви, ну без этой… плевать, проживём.

ПЕСЕНКА

Если крюк торчит в потолке,

что должно висеть на крюке?

Колыбель, мой свет, колыбель,

не тебе ли знать, не тебе ль?

Если встал сундук в уголке,

что должно лежать в сундуке?

Башмачки, мон шер, башмачки

и серебряные коньки.

Если гость плывёт по реке,

в челноке плывёт, в туеске,

ты пошарь в прибрежных кустах, —

только так, май френд, только так!

* * *

Грибы несу в подоле,

от них намок живот.

У дедушки в «Спидоле»

политика живёт.

Какой дождливый август

над Кратовом повис!

Сопит незримый Аргус

из глубины кулис.

В башке шальной мотивчик,

в педалях звонкий зуд,

мне куплен первый лифчик,

мне джинсы привезут!

Я цепь сломала, въехав

на велике в кювет.

От венгров и до чехов

вся жизнь — двенадцать лет.

У дедушки в «Спидоле»

какой-то фейерверк,

а папа на гастроли

уехал в тот четверг.

В загранку на гастроли!

Подарков ждёт семья.

У дедушки в «Спидоле»

гремучая змея.

* * *

Снова над Питером солнце в зените,

ветром тугие оборваны нити,

круглое небо отводит с висков

пряди щекочущие

облаков.

Длинная строчка, ленивая девка,

я при Неве твоей — Малая Невка.

Ох, быстроходна старуха Нева,

чайки за ней поспевают едва.

Дует и кружится, блещет и плещет,

день простынёй на верёвке трепещет:

сдёрну прищепки да вслед засвищу…

Завидно? Я и тебя отпущу!

* * *

Мимо Николаевых,

Князевых и Сориных,

Звягиных, Наумиков

и Кольцовых-Цзен —

в гости к папе я иду

тропкою проторенной:

тесно на Ваганькове,

я иду бочком.

На Донском просторнее,

вот пойду я к бабушке —

Майя Кристалинская

улыбнётся мне,

стюардессы, лётчики,

где-то тут и бабушка:

вон она, за Фрумою

Лазаревной Щорс.

И скажу я бабушке:

— Я была у дедушки,

всё там аккуратненько,

только нет цветов.

На плиту гранитную

положила камушек,

так у них положено:

камни да трава.

Бабушка и дедушка,

век вы спали рядышком.

В разных полушариях

как вам спится врозь?

С неба скажет бабушка:

— Ты уроки сделала?

Не теряй-ка времени,

музыкой займись.

* * *

Так всегда: находишь не то, что ищешь,

а вещей не находишь элементарных,

и урчит в углу, ожидая пищи,

бог пропавших серёжек, носков непарных…

Всё найдётся, только не то, что ищешь:

материк бесхозный, полезная плесень —

это, видно, чёртик накуролесил,

поиграл, да не отдал. Прости, дружище!

Вот тебе взамен прошлогодний мячик,

вон и месяц нашёлся, выставил рожки,

а вот это — Манхэттен. О чём ты плачешь?

— Всё об Индии той, золотой серёжке.

ДОРОЖНАЯ ШЕПТАЛКА

Господи Боже,

по небеси

наш самолётик

перенеси:

сначала туда,

потом обратно.

Не урони,

поставь аккуратно.

* * *

О колышущий нас в этих плотных, прозрачных волнах,

Нас, таких разномастных, разнеженных, разноязыких,

Раздвигающих время, за взмахом замедленный взмах,

Малокровных отличников, неучей розоволиких!

Ты нам столько сюда набросал надувной чепухи —

Крокодилов, кругов и матрасов и пёстрых лодчонок,

Что не тянут нас книзу уже никакие грехи

И в обнимку со львом белокурый дрейфует ягнёнок.

Ты в воде растворил левантийскую эту ленцу,

Золотистую в небе рассеял пыльцу ликованья, —

В синеве за буйками пловец улыбнётся пловцу,

Как близнец близнецу в тёплой, полной игрушками ванне.

* * *

Второстепенные английские поэты,

вы руки тянете ко мне из тёмной Леты

и, как детдомовская ребятня:

— Меня, — кричите вы, — меня, меня!

Да я сама тут запасным стою хористом,

да я случайно забрела на эту пристань,

мне снилась воля, мне мерещился покой…

Но шелестят уже страницы под рукой.

Первостепенные английские поэты

давно пристроены и кушают котлеты,

забвенья молчаливая вода

над ними не сомкнётся никогда.

А я переднего уже тяну, как репку,

и кто-то сильный встал за мной и держит крепко,

и вся компания — а стало быть, и я —

за шкирку выхвачена из небытия.

ЗИМНИЙ РЭП С МАРЬ-ФЁДОРОВНОЙ

Марь-Фёдоровна в кухне

гладит рубашки

моего сына,

рассказывает про

своего сына.

Я сижу напротив,

листаю словарь,

перебираю рифмы

на слово «январь».

— Подобрал котёнка,

выбросить жалко

и нельзя оставить:

съёмная коммуналка.

Сказала мол устрою

к сестре на работу,

завезла подальше —

эх, да что там…

Я сижу киваю,

гляжу заторможенно,

в уме себя рифмую

с кем не положено.

Солнце показалось и

спать залегло.

— Такой был мальчик жалостливый!

Ничего, прошло.

* * *

Собака лежит, как сфинкс —

наполовину в гостиной,

наполовину в прихожей.

Собака лежит, как метафора —

наполовину в Европе,

наполовину в Азии.

Служба её не трудна,

загадка её не сложна:

она затрудняет проход,

но будит фантазию.

Собака лежит в дверях,

протянувши лапы вперёд,

она улыбается Балтике,

хвостом виляет Китаю,

в ней чёрт-те сколько намешано

характеров и пород, —

вот вскочит! вот огрызнётся,

собьётся в стаю!

Но столько щенячьей дури

играет в её крови,

что она себя полагает

лучшей собакой на свете

и думает, что достойна

большой и чистой любви,

а за свои метафоры

только мы сами в ответе.

К ДРУГУ СТИХОТВОРЦУ

Мы вместе пили, мы вместе ели,

Но согласись, мои амур,

Что два поэта в одной постели —

Всё-таки чересчур.

Ну да, случаются исключенья,

Вот хоть Верлен и Рембо,

Но их любовные приключенья

Нам повторить слабо.

А вдруг к священной жертве некстати

Потребует Аполлон —

Как мы поймём в тесноте объятий,

Кого к ней требует он?

Не лучше ль двум разойтись поэтам

По койкам — да на покой,

И по стишку сочинить об этом?

Прочти, как закончишь свой!

* * *

Жалко Малеевки! Больше такого ковчега

Нам не обресть: всякой твари там было по паре.

Почвенник, западник там от жасмина до снега

Мирно в аллеях бродили и вирши кропали.

Жёлтого с белым советского жалко ампира:

Главного корпуса, тёртой морковки с капустой,

Серафимовича многострадального бюста

В чьём-то картузе, под лестницей, возле сортира.

Вольницы детской, компании той воробьиной —

Вот чего жаль! Малышей от себя не гоняли,

Ставили Толкина, в съезд Горбачёвский играли,

Тайно вращали бутылочку в дебрях жасмина…

Жалко голодной зимы девяностого года,

Плова «бухарского» с горькой компотною гущей,

Пряников, кем-то добытых и розданных с ходу,

Страха, веселья, надежды, отчаянно лгущей.

Жалко Малеевки, этой тропы к водопою,

Где замиряются в засуху дикие звери,

Строф о любви с королевскою рифмой тройною,

В ночь голубиную — стулом задвинутой двери.

* * *

Давайте из жизни пока не уйдём,

давайте побудем немного:

пусть мокнет в окошке фонарь под дождём

в кокошнике нежного смога.

Давайте ещё поскучаем чуток,

на двери поглядывать бросьте:

когда-то ещё завернём на часок

в такие уютные гости?

Здесь можно беседой тоску заглушить,

обдуть фолианты от пыли…

И молвит хозяйка: «Куда вам спешить?

Ещё ведь и чаю не пили».

ЗАПИСКА

Я никогда никому объяснить не в силах,

что у меня к чему. Про любой пустяк

мямлю: мол, исторически так сложилось,

так получилось, а пуще — сказалось так.

Добрый мой критик с розовыми щеками,

мысленно прижимаю тебя к груди

и оставляю на кухне тетрадь со стихами:

будешь анализировать — не буди.

Content

Марина Бородицкая
Ода близорукости

Что касается бытия

ОДА БЛИЗОРУКОСТИ

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

ТАЙМ-АУТ

* * *

* * *

* * *

КАРТИНКИ С КЛАДБИЩА

* * *

* * *

* * *

ЗДРАВСТВУЙ, ДЕДУШКА ЭЗОП

* * *

* * *

* * *

ПЕСЕНКА АНАКРЕОНТИЧЕСКАЯ

* * *

БЕЗ ЗАПЯТЫХ

БЫЛЬ

СПРОСОНЬЯ

* * *

* * *

РАЗГОВОР

* * *

ТРИ СТИХОТВОРЕНИЯ ИЗ СТАРОЙ ПАПКИ

* * *

СЕГОДНЯ

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

КАПРИЧЧО

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

ПОДРАЖАНИЕ НЕКРАСОВУ

* * *

ИСХОД

СКАЗКА

У РИММЫ

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

ПЕСЕНКА

* * *

* * *

* * *

* * *

ДОРОЖНАЯ ШЕПТАЛКА

* * *

* * *

ЗИМНИЙ РЭП С МАРЬ-ФЁДОРОВНОЙ

* * *

К ДРУГУ СТИХОТВОРЦУ

* * *

* * *

ЗАПИСКА