Фредерик Форсайт

Поводырь

Моей дорогой жене КЭРОЛ

Ожидая, когда вышка даст мне разрешение на взлет, я на мгновение взглянул сквозь плексиглас кабины на окружающий германский ландшафт. Он лежал белый и хрустящий под морозной декабрьской луной.

Позади меня был забор базы Королевских военно-воздушных сил, за которым виднелась покрытая снегом пашня, простирающаяся полотном на две мили до черты соснового леса; ночь была такая ясная, что я, разворачивая мой небольшой истребитель на взлётно-посадочную полосу, почти различал очертания деревьев.

Я ждал, когда в наушниках прозвучит голос диспетчера, а передо мной лежала взлётно-посадочная полоса, лоснящаяся черная лента бетонки с расположенными по бокам рядами ярко горящих огней, освещающих твердый путь, расчищенный ранее ножами снегопахов. За огнями лежали навороченные груды утреннего снега, заново застывшего там, куда его отбросили снегоуборочные машины. Далеко справа, как одинокая горящая свеча, стояла вышка, а вокруг нее в ангарах закутанные, как полярники, техники все еще работали, готовя базу к закрытию на ночь.

На вышке командно-диспетчерского пункта, я знал, тепло и весело, ребята ждали только моего взлета, чтобы закрыть вышку, броситься в ожидающие внизу машины и направиться на вечеринку в столовую. Стоит только мне взлететь и огни погаснут, останутся только сбившиеся в кучу ангары, кажущиеся горбатыми в морозной ночи; стоявшие плечом к плечу истребители, спящие топливозаправщики и над всем этим одинокий сверкающий маяк базы, яркий красный огонь над черно-белым аэродромом, передающий азбукой Морзе название базы – СЕЛЛЕ – в невнемлющее небо. Ибо сегодня не будет блуждающих летчиков, смотрящих вниз в поисках пеленга; сегодня ночь перед Рождеством в лето господне 1957 года, и я, молодой пилот, пытающийся добраться домой в Блайти на свой рождественский отпуск.

Я торопился, и мои часы слабым голубым свечением приборного щитка, где дрожали и плясали ряды стрелок, говорили мне, что уже пятнадцать минут одиннадцатого. В кабине было тепло и уютно, включенный на полную мощность обогрев предотвращал обледенение плексигласовых окон. Я чувствовал себя здесь как в коконе – маленьком, теплом и безопасном, защищающем меня от жуткого холода снаружи, морозной ночи, способной убить человека в течение одной минуты, если он попадет в ее объятия на скорости 600 миль/час.

– Чарли Дельта…

Голос диспетчера, вернувший меня к действительности, прозвучал в шлемофоне так, как будто он сидел рядом со мной в кабине и кричал мне в ухо. Пожалуй, он уже пропустил банку-другую, подумал я. Грубое нарушение устава, но какого черта? Сегодня Рождество.

– Чарли Дельта… Вышка, – ответил я.

– Чарли Дельта, взлет разрешаю, – сказал он.

Не видя смысла отвечать, я просто медленно левой рукой отпустил вперед рычаг заслонки, правой – удерживая свой Вампир на осевой линии взлётной полосы. Позади меня легкое подвывание двигателя Гоблин набирало силу, переходя в плач, а затем в визг. Тупоносый истребитель покатился, огни по обе стороны взлётной полосы замелькали все быстрее и наконец слились в одну сверкающую размытую полосу. Самолет стал почти невесомым, нос слегка поднялся, колесо передней стойки шасси оторвалось от земли, и сразу пропал грохот. Спустя мгновенье главные стойки шасси тоже были в воздухе, их мягкое постукивание так же стихло. Я вел самолет низко над землей, набирая скорость до тех пор, пока взгляд на спидометр не сказал мне, что мы уже миновали отметку 120 узлов и подбираемся к 150. Когда под моими ногами проскользнул конец взлётной полосы, я заложил Вампир в левый вираж и стал медленно набирать высоту, отпустив одновременно рычаг убирания шасси.

Снизу и сзади я услышал глухой удар, говорящий о том, что главные стойки шасси вошли в гондолу; самолет отреагировал на снижение сопротивления легким рывком вперед.

На щитке передо мной три красных индикаторных лампочки, обозначающих три колеса шасси, мигнули и погасли. Удерживая машину в вираже для набора высоты, я нажал большим пальцем левой руки кнопку радиостанции и произнес сквозь кислородную маску: «Чарли Дельта, ушел из зоны аэродрома, шасси убрано, на замке».

– Чарли Дельта, вас понял, переходите на канал Д, – сказал диспетчер и, прежде чем я успел перейти на другой радиоканал, добавил, – Счастливого Рождества.

Что конечно же было грубым нарушением правил радиообмена. Я был очень молод тогда и представлял собой образец добросовестности. Тем не менее, я ответил: «Спасибо, Вышка, вас тоже с праздником». После чего переключил канал, чтобы настроиться на волну Северо-Германского сектора Управления воздушным движением Королевских ВВС.

Справа на бедре у меня была на ремешках карта с маршрутом, вычерченным синими чернилами, но я не сверялся с ней, так как знал все его детали наизусть после того, как сам проработал их со штурманом в навигаторском классе. Совершить разворот над аэродромом Селле на курс 265 градусов, занять эшелон 27 000 футов, выдерживать курс на этой высоте со скоростью 485 узлов. Выйти на связь по каналу Д, чтобы дать знать о своем нахождении в их воздушном пространстве, затем прямой отрезок над голландским побережьем к югу от Бевеланда и выход к Северному морю. Через 45 минут полета перейти на канал Ф, вызвать Лейкенхит и запросить у них привод. Ну а потом только следовать их указаниям, и они по радио, как на веревочке, поведут на посадку. Никаких проблем – все просто и обыденно. Шестьдесят шесть минут лётного времени, включая взлет и посадку, а топлива у Вампира хватит почти на полтора часа полета.

Покачиваясь над аэродромом Селле на высоте 5000 футов, я выровнял машину и с удовлетворением заметил, что стрелка на моем электрическом компасе успокоилась на отметке курса 265 градусов. Нос самолета был устремлен в черный морозный свод ночного неба, усыпанного звездами, настолько яркими, что их сверкающий огонь резал глаза. Внизу черно-белая карта северной Германии становилась все меньше и меньше, темные массивы сосновых лесов перемешивались с белыми просторами полей. То здесь, то там вспыхивали огоньками небольшие городки или деревни. Там внизу на весело освещенных улицах уже появились ряженые, которые стучали в двери домов, распевали рождественские гимны и собирали пожертвования. А вестфальские бюргерши готовили ветчину и гусей.

А за четыреста миль отсюда картина должна быть такой же, с той разницей, что гимны распевали на моем родном языке, хотя мелодии были одинаковые, да вместо гуся хозяйки готовили индюшку. Но на каком бы языке ни пели рождественские гимны, Рождество остается Рождеством во всем христианском мире и очень здорово возвращаться домой в такой вечер.

Я знал, что из Лейкенхита смогу добраться до Лондона на автобусе для отпускников, который отправляется сразу после полуночи; ну а уж из Лондона попасть в Кент, где находится дом моих родителей, можно без проблем. Завтракать за праздничным столом я буду со всей своей семьей. Высотомер показывал 27 000 футов, пора было переходить полностью в горизонтальный полет, установить дроссель в положение, обеспечивающее скорость 485 узлов и держать курс 265 градусов. Где-то подо мной во мраке проскользнула голландская граница. Я был в воздухе уже двадцать одну минуту. Нет проблем.

Проблемы начались через десять минут над Северным морем, причем настолько незаметно, что только спустя несколько минут я начал понимать, что что-то не в порядке. Сначала меня не насторожило, что монотонное жужжание в наушниках исчезло, сменившись странной пустотой абсолютной тишины. Мысли о доме и ждущей семье, видимо, отвлекли меня. Но мне достаточно было вскользь взглянуть вниз на компас, чтобы понять – что-то случилось. Стрелка, вместо того, чтобы застыть на отметке 265 градусов, лениво двигалась вокруг всего циферблата, абсолютно беспристрастно проходя восток, запад, юг и север.

Я произнес несколько не самых лестных слов в адрес как самого компаса, так и прибориста, который должен был тщательно проверить его надежность. Отказ компаса ночью, даже ясной лунной ночью, как сейчас за плексигласовым окном кабины, это не шутка. Однако драматизировать ситуацию также не следовало, через несколько минут можно было вызвать Лейкенхит и они бы дали мне привод – посекундные инструкции и команды, которые хорошо оборудованный аэродром может дать пилоту, чтобы помочь ему вернуться на базу в самых неблагоприятных погодных условиях, отслеживая полет самолета на ультраточных экранах радаров, следя за его снижением вплоть до того момента, когда самолет коснется взлётно-посадочной полосы – ярд за ярдом, секунда за секундой. Я взглянул на часы: прошло тридцать пять минут полета. Уже можно попробовать связаться с Лейкенхитом, который был на внешнем пределе рабочего расстояния моей радиостанции.

Но до того следовало доложить о моей небольшой проблеме по каналу Д, который был на связи со мной с тем, чтобы они передали в Лейкенхит, что мой компас вышел из строя. Я нажал кнопку «передача».

– Селле Чарли Дельта. Селле Чарли Дельта, вызываю Норт Бевеленд…

Стоп. Продолжать это занятие не было никакого смысла. Вместо оживленного щелканья статических разрядов и резкого звука моего собственного голоса, возвращающегося ко мне через наушники, слышалось только приглушенное бормотание в кислородной маске. Это было мое бормотание и оно … шло никуда. Я попробовал еще раз. Тот же результат. Далеко позади, отделенные от меня черным и морозным простором Северного моря, в теплоте и веселье бетонного комплекса вышки Норт Бевеленда сидели авиадиспетчеры, болтая и потягивая кофе или какао из дымящихся чашек. И они не слышали меня. Радио мертво.

Пытаясь подавить поднимающееся во мне чувство паники, которое способно погубить пилота быстрее, чем что-либо еще, я сглотнул, медленно сосчитал до десяти и переключился на канал Ф. Надо было попробовать связаться с Лейкенхитом, который находился впереди меня среди сосновых лесов Суффлока к югу от Третфорда, прекрасно оснащенный системами дальнего привода, способными привести к дому заблудившиеся самолеты. На канале Ф молчание радио было таким же мертвым. Мой собственный голос в кислородной маске звучал одиноко и приглушенно из-за прилегающей к лицу резины. Единственным ответом мне был ровный свист моего реактивного двигателя.

Небо – очень одинокое место, еще более одиноко небо зимней ночью. А одноместный реактивный истребитель – небольшая стальная коробка, несомая короткими тупоносыми крыльями сквозь мерзлую пустоту, и огнедышащая труба, выбрасывающая каждую секунду своего горения мощность в шесть тысяч лошадиных сил, тоже одинокое убежище. Но это одиночество уходит, компенсируется знанием того, что, нажав на кнопку, расположенную на рычаге заслонки, пилот может разговаривать с другими людьми, людьми, которые заботятся о нем, мужчинами и женщинами, работающими на станциях, образующих сеть по всему миру; одно только прикосновение к этой кнопке, кнопке «передачи» – и множество этих людей в диспетчерских вышках по всей зоне радиоприема услышат его призыв о помощи. Когда пилот включает передатчик, на каждом экране таких станций и вышек появляется световая полоска, тянущаяся от цента круга к его периферии, которая размечена цифрами – от одного до трехсот шестидесяти – число градусов в полной окружности компаса. То место, где засветка пересекается с кругом, представляет собой положение самолета относительно той вышки управления, которая принимает его сигнал. Все вышки управления связаны между собой и при помощи перекрестной засечки они могут определить положение самолета с точностью до нескольких сотен ярдов. Все, пилот уже больше не потерян, отныне его судьба в надежных руках, которые приведут его на посадку.

Операторы радаров выбирают ту точку, которую образует на экране самолет, из множества других точек; они вызывают пилота и дают ему команды. «Чарли Дельта, начинайте снижение. Мы ведем Вас…» Теплые, уверенные голоса, голоса, которые командуют множеством электронных устройств, способных пробиться сквозь зимнее небо, сквозь лед и дождь, снег и облака, выхватить потерянный самолет из смертельной бесконечности и привести его вниз на залитую огнями взлётно-посадочную полосу, означающую дом и саму жизнь.

Когда пилот включает передатчик. Но для этого у него должен быть передатчик. До того, как я закончил проверку канала Джей – международного аварийного канала – и получил тот же отрицательный результат – мне стало ясно, что моя десятиканальная радиостанция была мертва, как мамонт.

Два года Королевские ВВС обучали меня летать на своих истребителях, и большая часть учебной программы была посвящена полетам в нештатных ситуациях. Главное, говорили в лётной школе, не просто уметь летать в отличных условиях, а вылететь живым из аварийной ситуации. И вот теперь эти тренировки начали срабатывать. В то время, пока я тщетно опробовал свои радиоканалы, мой взгляд скользил по приборной доске. То, что радиостанция и компас вышли из строя одновременно, не было совпадением, и то и другое работало от электрической схемы самолета. Где-то под моими ногами среди километров яркоокрашенных проводов, составляющих электрические схемы, перегорел главный предохранитель. Мне в голову пришла совершенно идиотская мысль, что виноват не приборист, а электрик. Затем я попытался оценить то положение, в котором оказался.

Как говорил нам старый летун сержант Норрис, в подобных ситуациях прежде всего следует снизить крейсерскую скорость, уменьшив частоту вращения двигателя.

«Нам совсем незачем транжирить драгоценное топливо, не так ли, господа? Нам оно еще может пригодиться. Поэтому мы уменьшим число оборотов с 10 000 в минуту до 7200. В этом случае мы будем лететь с меньшей скоростью, но зато мы дольше продержимся в воздухе, не так ли джентльмены?» Сержант Норрис, он всегда давал нам всем сразу почувствовать себя в аварийной ситуации. Но увы, счетчик оборотов также работал от электроэнергии, и я очень много потерял с выходом из строя предохранителя. Пришлось положиться на свой слух и, кажется, мне удалось уловить ту ноту, на которую перешел Гоблин при частоте оборотов 7200 в минуту. Самолет замедлил полет, нос слегка задрался вверх, пришлось закрылками выровнять машину.

Кроме компаса, перед глазами пилота находятся пять основных приборов – курсовой указатель скорости, высотомер, индикатор крена (показывающий крен самолета вправо или влево), индикатор бокового скольжения (показывающий скольжение самолета по воздуху вбок, как краба по песку) и индикатор вертикальной скорости (который показывает – теряет самолет высоту или набирает ее и если да, то с какой скоростью). Последние три прибора работают на электроэнергии и, естественно, они составили компанию моему компасу. У меня остались два пневматических прибора – курсовой указатель скорости и высотомер. Другими словами, я знал, как быстро я лечу и как высоко нахожусь.

Вполне возможно посадить самолет с помощью только этих приборов, учитывая остальные параметры, используя самое старое навигационное оборудование – человеческий глаз. Но для этого необходимы хорошие погодные условия, безоблачное небо и дневное время суток. Это возможно, в принципе возможно, хотя вряд ли кому-либо можно порекомендовать попробовать вести скоростной реактивный самолет, производя счисление пути, уставив глаза вниз, чтобы идентифицировать изгиб береговой линии там, где он имеет характерный рисунок, пытаться заметить водоем своеобразной формы, отражение света в реке, о которой штурманская карта, болтающаяся на бедре, говорит, что это Уз, Трент или Темза. С меньшей высоты летчик, если, конечно, он неплохо знает местность, может отличить Нориджский Собор от башни Собора в Линкольне. Но ночью это невозможно.

Единственное, что можно различить ночью, даже яркой лунной ночью, на поверхности земли – это огни. Причем каждый город имеет свои огни. Сверху Манчестер выглядит иначе, чем Бирмингем; Саутгемптон можно узнать по форме его массивной гавани и темной полосе пролива Солент (ночью море выглядит черным), лежащей на золотом ковре городских огней. Я отлично знал Норвич и, если бы мне удалось распознать большую выпуклость побережья Норфолка, которое идет кругляком от Ярмута до Кромера, я бы нашел Норидж – единственную россыпь огней, удаленную на двадцать миль от любой точки побережья. В пяти милях к северу от Нориджа, я знал, была расположена база ВВС Мерриэм Сент Джордж, чей красный маячок посылает в ночь свои опознавательные сигналы на азбуке Морзе. Мне не составило бы труда безопасно приземлиться здесь, если бы они, заметив мой самолет, включили свои огни.

Я начал постепенно снижаться навстречу приближающемуся побережью, мой мозг лихорадочно рассчитывал, сколько времени потеряно из-за сниженной скорости. По часам полет длился уже сорок три минуты. Побережье Норфолка должно быть где-то прямо по курсу в шести милях подо мной. Я взглянул вверх на полную луну, светившую, как прожектор, в мерцающем небе, и поблагодарил ее за то, что она есть.

По мере того, как мой истребитель плавно скользил в сторону Норфолка, меня все больше и больше охватывало чувство одиночества. Все то, что казалось таким прекрасным при взлете с аэродрома в Вестфалии, теперь стало таким враждебным. Звезды не впечатляли более своим сиянием, я думал о той неприязни, которую они излучали в безвременную бесконечность космического холода. Ночное небо, температура которого в стратосфере держалась постоянно, днем и ночью, на отметке пятьдесят шесть градусов ниже нуля, предстало в моем сознании бескрайней темницей, заполненной трескучим морозом. Ну а внизу лежало самое страшное – мрачная жестокость Северного моря, готового поглотить меня вместе с самолетом и похоронить нас в своем жидком саркофаге. И никто никогда не узнает.

На высоте 15 000 футов, продолжая снижаться, я начал понимать, что у меня появился новый и, видимо, последний противник. Не видно было ни чернильно-черного моря в трех милях подо мной, ни сверкающего ожерелья береговых огней впереди. Далеко вокруг – справа, слева, впереди и, безусловно, сзади меня, лунный свет отражался на плоском и безграничном белом полотне. Оно было толщиной сто, может быть, двести футов, но этого было достаточно. Достаточно, чтобы полностью закрыть весь обзор, достаточно, чтобы убить меня. Это был туман Восточной Англии.

Пока я летел на запад из Германии, небольшой бриз, незамеченный метеорологами, подул внезапно с Северного моря на Норфолк. В предыдущий день плоский, открытый ландшафт Восточной Англии был проморожен ветром и низкой температурой. К вечеру ветер принес с моря массу чуть более теплого воздуха, который, встретившись с ледяной поверхностью земли, начал, путем испарения триллионов частиц воды, превращаться в густой туман, способный за полчаса скрыть из виду территорию пяти графств. Нельзя было сказать, как далеко на запад простирается этот туман. Пытаться долететь до его границ было бессмысленно, учитывая отсутствие навигационных приборов и радиостанции. Я бы просто потерялся. Попытка лететь назад и приземлиться на одной из военно-воздушных баз на голландском побережье была бы также обречена на неудачу – у меня просто не хватило бы топлива. Вопрос стоял так: или, рассчитывая только на свои глаза, приземлиться в Мерриэм Сент Джордж, или погибнуть среди обломков Вампира где-нибудь в окутанных туманом болотах Норфолка.

На высоте 10 000 футов я прекратил пикирование и прибавил газу, потратив на это некоторый запас моего драгоценного горючего. Я снова начал вспоминать инструкции сержанта Норриса, которые хорошо усвоил во время занятий по лётной подготовке.

«Господа, в случае полной потери ориентации над сплошной облачностью нам следует рассмотреть вопрос необходимости катапультирования, не так ли, господа?»

Да, конечно, сержант. Но, к сожалению, кресло-катапульта Мартина Бейкера не может быть установлено на одноместный Вампир, печально известный тем, что покинуть его пилоту практически невозможно. Только двоим удалось это сделать и остаться в живых, но оба потеряли при этом ноги от ударов о винты. Но все же, кому-то должно наконец повезти. Однако продолжайте, сержант.

«Следовательно, прежде всего, нужно повернуть наш самолет в сторону открытого моря, подальше от густонаселенных районов».

Вы имеете в виду города, сержант? Эти люди там внизу, они платят нам, чтобы мы летали для них, а не роняли им на голову десятитонного ревущего стального монстра в канун Рождества. Там внизу дети, школы, больницы, дома. Итак, поворачиваем самолет в сторону моря.

Да, методики прекрасно разработаны. Они только не упоминают, что шансы пилота, упавшего зимней ночью в Северное море, в лицо которого бьет морозный ветер, чье тело поддерживает спасательный жилет ярко-желтого цвета, а на губах, бровях и ушах хрустит лед, чье местонахождение абсолютно неизвестно людям, потягивающим рождественский пунш в теплых помещениях – что его шансы прожить в таких условиях более часа составляют менее одного из ста. В учебных фильмах нам показывали довольных парней, которые после сообщения по радио о том, что покидают самолет, были подобраны вертолетом в течение нескольких минут и все это на фоне яркого теплого лётнего дня.

«И наконец, господа, последнее, что следует использовать в случае чрезвычайных обстоятельств.»

Это уже лучше, сержант Норрис, это как раз те обстоятельства, в которых я сейчас оказался.

«Все самолеты, приближающиеся к побережью Великобритании, засекаются радарами нашей системы раннего обнаружения. Значит, если мы потеряли радиосвязь и не можем сообщить на землю о нашем бедствии, мы можем попытаться привлечь внимание радарных станций каким-нибудь нестандартным поведением. Лучше всего развернуться в сторону моря и лететь по небольшим треугольникам, поворачивая налево, налево и еще раз налево, причем каждая сторона треугольника будет равна двум минутам полета. Таким образом мы надеемся привлечь к себе внимание. После того, как нас заметили, диспетчер, поставленный в известность радарной станцией, направляет другой самолет найти нас. Этот другой самолет, конечно, имеет работающую радиостанцию. Когда самолет-спасатель обнаружит нас, мы пристраиваемся к нему, и он приводит нас на посадку сквозь облачность или туман.»

Да, это последняя надежда спасти жизнь потерявшегося пилота. Я вспомнил даже детали того занятия. Самолет-спасатель, который крыло к крылу приведет вас на посадку, называется на лётном жаргоне поводырь. Я взглянул на часы: пятьдесят одна минута в воздухе, горючего осталось на тридцать минут полета. Топливный расходомер показывал, что бак заполнен на одну треть. Зная, что летя на высоте 10 000 футов в лунном свете, я не достиг еще побережья Норфолка, я положил свой Вампир в левый вираж и стал выполнять полет по первой стороне первого треугольника. Через две минуты полета я начал еще один левый поворот, надеясь (без компаса) выдержать по луне курс 120 градусов. Вперед и назад, насколько хватало зрения, тянулся белый туман.

Прошло десять минут, почти два полных треугольника. Я уже много лет не молился, не молился по-настоящему и начать было сложно. Господи, пожалуйста, вытащи меня из этого дерьма… нет, нельзя так обращаться к Нему. Отче наш, иже еси… он слышал это тысячи раз и еще услышит тысячи раз, в том числе сегодня вечером. Что же надо сказать Ему, прося о помощи? Пожалуйста, Боже, сделай так, чтобы кто-нибудь заметил меня здесь наверху, сделай так, чтобы кто-нибудь увидел меня, летящего по треугольникам, и послал бы мне поводыря, который привел бы меня на посадку. Пожалуйста, помоги мне, и я обещаю… Что я могу обещать ему? Какой ему прок от меня, а я так давно не вспоминал о Нем, а теперь Он мне так нужен. Вероятно, Он забыл обо мне.

Когда часы показывали семьдесят две минуты полета, я понял – никто не придет. Стрелка компаса бесцельно блуждала по всей окружности шкалы, все остальные электрические приборы были мертвы и имели одно и то же показание – ноль. Высотомер показывал 7000 футов, значит, с момента начала полета по треугольникам я потерял 3000 футов. Какое это теперь имеет значение. Топливный бак заполнен только на одну восьмую – еще на десять минут полета. Я почувствовал, как на меня накатывает волна отчаяния и начал орать в мертвый микрофон.

Бестолковые мерзавцы, почему вы не глядите на свои радарные экраны? Почему никто не видит меня здесь наверху? Настолько перепились, что работать не в состоянии? О боже, почему же никто не слышит меня? Затем ярость поутихла и я стал просто громко плакать, как плачут дети от простого сознания своей беспомощности.

Пять минут спустя у меня не осталось никаких сомнений в том, что нынешней ночью мне предстоит погибнуть. Что странно, страха больше не было. Было просто чудовищно грустно. Грустно, что остается масса дел, которых я никогда не сделаю, мест, которые я никогда не посещу, людей, которых я никогда больше не поприветствую. Это плохо и печально – умереть в двадцать лет, не прожив жизнь; и хуже всего не сам факт умирания, а то, что ничего никогда не будет больше тобой сделано.

Сквозь плексиглас кабины было видно, что луна заходит, повиснув над горизонтом, образованным толстым белым туманом; через две минуты ночное небо будет погружено в полную темноту, а еще через несколько минут мне придется выпрыгнуть из гибнущего самолета прежде, чем он пойдет в свое последнее пике в Северное море. Вслед за ним через час погибну и я, барахтаясь в воде, и желтый спасательный жилет Мае Вест будет поддерживать на плаву окоченевшее замерзшее тело. Я опустил левое крыло Вампира навстречу луне, выполняя последнюю сторону последнего треугольника.

Внизу под краем крыла, на белом экране тумана расположенный сверху проектор луны высветил крестообразную тень. На мгновенье я принял эту тень за свою собственную, но при таком положении луны моя тень была бы сзади меня. Это был другой самолет, следующий моим курсом примерно на милю ниже меня, почти над самой поверхностью тумана.

Для того, чтобы не потерять из виду самолет, идущий ниже меня, я продолжал поворот. Другой самолет также продолжал поворот и таким образом мы с ним совершили один полный круг. Только тогда до меня дошло, почему он настолько ниже меня, почему он не поднимается до моего эшелона и не занимает позицию крыло в крыло. Он летел намного медленнее меня и не смог бы держаться в строю со мной. Стараясь отогнать мысль о том, что это всего лишь другой самолет, следующий своим курсом, который через мгновенье скроется в море тумана, я сбросил газ и начал снижаться по направлению к нему. Он продолжал разворот внизу, я следовал ЕГО курсом наверху. На высоте 5000 футов было ясно, что моя скорость все еще слишком высока для него. Но сбрасывать газ дальше было опасно, двигатель Вампира могло заклинить и я бы потерял управление машиной. Чтобы снизить скорость, я включил аэродинамическое торможение. Самолет задрожал, как только тормоз встал на пути воздушного потока, замедлив движение Вампира до 280 узлов.

А затем он поднялся ко мне и, покачиваясь, приблизился к моему крылу слева. Я смог различить его черный силуэт на фоне матовой белизны тумана, он был на удалении 100 футов от меня, мы подровнялись и старались держать строй. Луна была справа от меня, и моя тень падала прямо на моего спутника, но несмотря на это я разглядел два пропеллера, которые рассекали воздух перед ним. Конечно, он не мог держать мою скорость – у меня был реактивный истребитель, а у него устаревшая поршневая модель.

Несколько секунд он шел рядом со мной, едва различимый под моей тенью, и затем мягко лег в левый поворот. Я, естественно, последовал за ним, выдерживая строй, ведь он был поводырем, которого послали, у него, а не у меня были работающие радиостанция и компас. Он развернулся на 180 градусов, выпрямился и перешел в прямой горизонтальный полет, луна осталась сзади. Теперь, когда моя тень больше не лежала на нем, и мы спокойно продвигались в направлении побережья Норфолка, я впервые смог хорошо рассмотреть его. К моему удивлению, моим поводырем оказался самолет Де Хевилленд Москит – истребитель-бомбардировщик времен Второй мировой войны.

Потом я вспомнил, что метеоэскадрилья в Глочестере также использовала Москиты, последние, которые были еще в рабочем состоянии, для полетов на забор проб воздуха, необходимых для подготовки прогнозов погоды. Я видел эти самолеты на парадах, посвященных годовщинам «Битвы за Англию»,[1] эта эскадрилья пролетала на своих Москитах, вызывая восхищение толпы и ностальгические вздохи людей постарше, у которых таких вздохов 15-го сентября обычно хватает и на Спитфайеры, Харрикейны и Ланкастеры.

В кабине Москита в свете луны был виден пилот в шлеме с большими кругами лётных очков. Он взглянул через боковое стекло в мою сторону и медленно поднял правую руку – пальцы вперед, ладонь вниз; помахал пальцами вперед и вниз, что означало, «мы снижаемся, следуй за мной».

Я кивнул и быстро поднял свою левую руку, чтобы он видел ее, показал указательным пальцем на приборную доску и затем поднял пять растопыренных пальцев. Наконец я провел ребром ладони по горлу. Для летчика этот условный знак говорил, что у меня осталось топлива на пять минут полета, после чего мой двигатель отключится. Я видел, как голова, скрытая шлемом, очками и кислородной маской, кивнула в знак понимания, и мы начали снижаться навстречу полотну тумана. Он увеличил скорость, и я убрал аэродинамические тормоза. Вампир перестал дрожать и рванулся вперед Москита. Пришлось сбросить газ, двигатель перешел на тихий свист и поводырь был снова рядом со мной. Мы быстро шли на снижение навстречу окутанному туманом Норфолку. Я взглянул на высотомер: 2000 футов и мы по-прежнему снижаемся.

Он вышел из пикирования на высоте триста футов, туман все еще был под нами. Вероятно, граница тумана находилась на высоте 100 футов от поверхности земли, но это было более чем достаточно, чтобы помешать самолету совершить посадку без помощи наземных служб. Я представлял, какой поток команд и инструкций шел от радарной станции в наушники человека, летящего рядом со мной, отделенный от меня восьмьюдесятью футами потока ледяного воздуха и двумя плексигласовыми окнами. Я не спускал с него глаз, держался максимально близко к нему, боясь на секунду потерять его из виду, следил за каждым движением его руки. На фоне белого тумана, даже при почти зашедшей луне, красота его машины была поразительной: тупой нос, пузырь кабины, блистер из плексигласа прямо на самом носу, длинные, изящные гондолы двигателей, каждая вмещающая двигатель Мерлин фирмы «Роллс-Ройс» – настоящее чудо инженерного искусства, которые, рыча в ночи, несли самолет к дому. Спустя две минуты он поднял в окне сжатую в кулак левую руку, затем открыл ладонь и приложил все пять расставленных пальцев к стеклу. Это означало – выпустить шасси. Я подал рычаг вниз и почувствовал глухой удар от выхода всех трех стоек, которые, к счастью, приводились в действие гидравликой и не зависели от вышедшей из строя электрической системы.

Пилот самолета-поводыря еще раз показал вниз, приглашая снижаться дальше, и в тот момент, когда он начал маневр, лунный свет упал на нос Москита. На нем большими черными буквами было написано «Джей Кей». Возможно, инициалы, Джульета Кило, например. И мы снова начали снижаться, более плавно на этот раз.

Он выровнял машину на самой границе тумана так, что его лохмотья били по фюзеляжам наших машин, и мы вошли в круговой разворот. Мне удалось скользнуть взглядом по расходомеру топлива: он показывал ноль, слегка мерцая лампочкой. Ради Бога, быстрее, молился я, так как если сейчас у меня кончится топливо, то мне уже не удастся набрать необходимую для того, чтобы покинуть самолет, высоту в 500 футов. На высоте 100 футов реактивный истребитель с неработающим двигателем представляет собой смертельную ловушку без всяких шансов на выживание.

В течение двух или трех минут он, казалось, и не думал выходить из этого медленного кругового разворота, в то время, как у меня вся шея покрылась потом, который стекал по спине ручьями, отчего мой легкий нейлоновый лётный костюм прилип к коже. БЫСТРЕЕ, ДРУЖИЩЕ, БЫСТРЕЕ.

Совершенно неожиданно он выровнял машину, причем сделал это настолько быстро, что я чуть не потерял его из виду, продолжая разворот. Мгновенье спустя он снова был в моем поле зрения, и я увидел, как он левой рукой подал мне сигнал к снижению. И он пошел вниз, навстречу границе тумана; я последовал за ним, и мы окунулись в него. Это был плавный спуск и тем не менее спуск – с высоты всего в сто футов в никуда.

Переход из скудно, но равномерно освещенного неба в облако тумана был подобен погружению в ванну, заполненную серой ватой. Внезапно пропало все, осталось только серое завихрение, которое миллионами лохмотьев пытается схватить и удушить тебя, скользит по кабине и снова возвращается в ничто. Видимость упала до нуля, пропало все – форма, размер, субстанция. Только слева от меня на удалении теперь всего сорока футов виднелось очертание Москита, летевшего с абсолютной уверенностью навстречу чему-то невидимому для меня. И только тогда я вдруг осознал, что он летел без огней. На мгновенье это мое открытие привело меня в ужас и изумление, которые затем сменились восхищением мудростью моего спутника. Огни в тумане – предательская штука, они сродни галлюцинации, обладают гипнотической силой. Они притягивают, а это опасно, когда не знаешь сколько футов до них – то ли сорок, то ли сто. Всегда хочется быть к ним поближе, а для двух самолетов, летящих строем в тумане, такое желание может обернуться катастрофой. Он был прав.

Я почувствовал, что поводырь снижает скорость, и сам тоже подал назад рычаг дроссельной заслонки. На долю секунды мой взгляд скользнул по двум приборам – высотомеру и расходомеру топлива – оба показывали устойчивый ноль. Курсовой указатель скорости показывал 120 узлов, а при скорости 95 узлов этот чертов гроб просто падает на землю.

Без какого-либо предупреждения поводырь показал указательным пальцем сначала на меня, а потом вперед сквозь лобовое стекло. Это означало: «Ну вот и все, вперед и на посадку». Я с напряжением всматривался в проем лобового стекла. Ничего. Затем, да, что-то есть. Какое-то пятно справа, другое слева, потом еще два, по одному с каждой стороны. С каждой стороны от меня были огни, обрамленные дымкой, которые парами проносились мимо. Я напряг глаза, стараясь рассмотреть пространство между ними. Ничего, чернота. Затем полоска краски, бегущая внизу под ногами. Осевая линия. Лихорадочным движением я отключил двигатель и, выдерживая машину в ровном полете, начал молиться, чтобы Вампир удачно приземлился.

Огни были уже почти на уровне моих глаз, но мы пока еще не сели. Бах, касание. Мы коснулись полосы. Бах-бах, еще касание, самолет еще несся в нескольких дюймах над влажной черной посадочной полосой. Мы сели, главные колеса шасси ударились о бетонку и выдержали.

Вампир катился сквозь море серого тумана со скоростью свыше девяноста миль в час. Я коснулся тормозов, и нос самолета опустился к полосе. Тихонько, главное – не давить сильно на тормоза, чтобы избежать юза и заноса, держать машину ровно; а теперь сильнее по тормозам, иначе просто не хватит полосы. Огни по бокам замедляли свой бег, все медленней, медленней, медленней…

Вампир остановился. Я обнаружил, что обеими руками обнимаю колонку штурвала, прижав к ней рычаг тормоза. Трудно сказать теперь, как долго я находился в таком положении, прежде чем поверил, что самолет остановился. Наконец, убедившись в этом полностью, я включил стояночный тормоз и отпустил основной. Затем выключил двигатель – двигаться по рулежной дорожке с его помощью в таком тумане было бесполезно; они отбуксируют истребитель на стоянку Ленд-Ровером. Да собственно и выключать двигатель не было нужды, топливо кончилось уже тогда, когда Вампир катился по посадочной полосе. Отключив остальные системы – топливную, гидравлическую, электрическую и наддув, я начал не спеша освобождаться от кресла и парашюта вместе с упаковкой аварийной шлюпки. В этот момент движение слева привлекло мое внимание. Сквозь туман на удалении не более пятидесяти футов низко над землей с поднятыми шасси, ревя двигателем, мимо пронесся Москит. Я уловил взмах руки пилота в боковом окне, и он исчез в тумане прежде, чем я успел помахать ему в знак благодарности. Впрочем, я уже решил связаться с базой Королевских ВВС в Глочестере и лично поблагодарить его.

Так как система наддува была отключена, остекление кабины быстро запотевало, поэтому я открыл люк и подал его вверх и назад, пока он не встал на замок. Только после этого, встав во весь рост, я понял, насколько силен мороз. Он сразу проник к моему разгоряченному телу сквозь легкий нейлоновый лётный костюм. Тягач от вышки управления полетами должен был прибыть с минуты на минуту, так как при аварийной посадке, даже в канун Рождества, вокруг места посадки должны быть пожарная машина, машина скорой помощи, не считая полдюжины прочих автомобилей, которые всегда собираются поблизости. Ничего подобного. Прошло десять минут, и никого.

Я уже начал основательно замерзать, когда из тумана показались огни фар. Огни остановились в двадцати футах от неподвижного Вампира и казались крошечными рядом с громадой истребителя. Голос позвал:

– Эй, там.

Я вылез из кабины, спрыгнул с крыла на землю и побежал в сторону огней. Они оказались потрепанным старым грузовичком Джовет Джавелин. Нигде на нем не было видно эмблемы ВВС. За рулем машины была опухшая подвыпившая личность с висячими густыми усами. Успокаивало то, что на ней была фуражка офицера ВВС. Он уставился на меня, внезапно появившегося из тумана.

– Это твой? – Он кивнул в сторону расплывчатого очертания Вампира.

– Да, – ответил я. – Мы только что приземлились.

– Невероятно, – Пробормотал он. – Просто невероятно. Давай-ка залезай. Поедем в офицерскую столовую.

Я был благодарен судьбе за тепло кабины даже, наверное, в большей степени, чем тому, что остался жив.

Двигаясь на нижней передаче, он медленно повел грузовичок обратно по рулежной дорожке в сторону контрольной вышки и дальше к столовой-клубу. Когда мы отъехали от Вампира, я увидел, что он остановился всего в двадцати футах от вспаханного поля на самом конце взлётно-посадочной полосы.

– Тебе чертовски повезло, – сказал, а вернее прокричал, он, стараясь перекрыть рев двигателя, работающего на первой передаче, к тому же он так давил на педаль газа. Что, впрочем, не было удивительно, если принять во внимание исходивший от него факел запаха виски.

– Чертовски повезло, – согласился я. – У меня кончилось топливо прямо в момент посадки. А радиостанция и все электрооборудование отказали почти пятьдесят минут назад над Северным морем.

Ему потребовалось несколько минут, чтобы переварить услышанное.

– Невероятно, – произнес он наконец. – Без компаса?

– Без компаса. Летел по луне, на глазок. До побережья, вернее, до того места, где, я думал, было побережье. А потом…

– Без радио?

– Без радио, – ответил я. – Мертвая тишина на всех каналах.

– А как же ты нас нашел? – спросил он.

Я начинал терять терпение. Этот парень был, видимо, одним из тех вечных лейтенантов ВВС, которые не отличаются высоким интеллектом, и, скорее всего, без опыта лётной работы, несмотря на лихие усы. Наземная служба. Да еще пьян. В строевой части в такое время суток – его бы следовало немедленно снять с дежурства.

– Меня привели, – терпеливо объяснил я. Методика поведения в экстренных ситуациях, которая так прекрасно сработала, теперь начинала казаться какой-то заурядной и скучной вещью. Такова юность. – Я летел по небольшим треугольникам, все время поворачивая налево, в соответствии с инструкцией, и они выслали мне самолет-поводырь, который и привел меня на посадку. Никаких проблем.

Он пожал плечами, как бы говоря «будь по твоему» и, помолчав, произнес:

– Все равно, тебе чертовски повезло. Я не пойму, как этот второй парень умудрился отыскать нас.

– Все очень просто, – ответил я, стараясь сохранять терпение. – Это был один из самолетов, которые вылетают на разведку погоды с базы ВВС в Глочестере. Естественно, у него работала радиостанция. Сюда мы с ним вышли строем по приводу с земли. А потом, когда я увидел огни посадочной полосы, я приземлился самостоятельно.

Совершенно очевидно, что мой спутник был не только пьян, но и глуп.

– Невероятно, – произнес он, слизнув со своих лихих усов случайно набежавшую каплю воды. – У нас нет системы привода. У нас вообще нет никакого навигационного оборудования, даже маяка.

Теперь была моя очередь попытаться переварить такую информацию.

– Так это не база ВВС Мерриэм Сент Джордж? – спросил я пришибленным тоном. Он покачал головой. – Мерхем? Чиксендз? Лейкенхит?

– Нет, – ответил он. – Это база Королевских ВВС Минтон.

– Никогда не слышал о такой, – выдавил я наконец.

– Неудивительно. Мы давно уже не строевая часть. Минтон – это базовый склад. Подожди-ка.

Он остановил машину и вышел. Мы остановились в нескольких футах от расплывчатого силуэта вышки управления, к которой примыкали длинным строем типовые бараки, совершенно очевидно бывшие когда-то классами для летчиков, штурманов, постановки задач. Над узкой дверью в основании вышки, через которую в нее вошел офицер, висела одинокая лампочка без плафона. Свет ее позволял различить разбитые окна, двери с висячими замками. Во всем чувствовались заброшенность и запустение. Водитель вернулся и втиснулся на свое место за баранкой.

– Огни на взлётной выключил, – сказал он и громко рыгнул.

Мысли мои метались. Это было абсолютно алогично. От этого можно сойти с ума. Тем не менее, должно существовать какое-то разумное объяснение.

– Почему ты включил их? – спросил я.

– На звук твоего самолета – ответил он. – Я был в офицерской столовой, сидел за кружечкой, когда старина Джо что-то там услышал. Мы пошли к окну, а там ты кругами летаешь, да так низко, что вот-вот сядешь. Тут я и вспомнил, что когда демонтировали станцию, посадочные огни не отсоединили, побежал на вышку и включил их.

– Понятно, – пробормотал я, хотя, естественно, ничего не понял. Но все же должно быть какое-то объяснение.

– Поэтому я и задержался к самолету. Мне надо было вернуться к столовой, взять машину, после того как ты приземлился. Да потом еще нужно было найти тебя на поле. Чертов туман!

С последним выражением я был полностью согласен, но оно не приблизило меня к разгадке. После нескольких секунд раздумья я спросил:

– Где точно расположена база Минтон?

– В пяти милях от Кромера вглубь побережья. Именно здесь мы и находимся.

– А где находится ближайшая действующая база Королевских ВВС, оснащенная системами слепого привода?

Он задумался на минуту.

– Должно быть, в Мерриэм Сент Джордж, – был ответ. – Наверное, у них есть все это. Ты знаешь, я ведь просто тыловик.

Это уже что-то объясняло. Мой неизвестный друг на самолете-разведчике погоды вел меня от побережья прямо на базу Мерриэм Сент Джордж. Совершенно случайно по курсу полета оказалась заброшенная база Минтон с ее еле тлеющими посадочными огнями и полупьяным командиром. Диспетчер из Мерриема дал нам команду сделать два круга, пока он включал посадочные огни за десять миль впереди, этот старый осел в Минтоне тоже зажег свои. В результате, выходя на последнюю десятимильную прямую, я посадил свой Вампир не на тот аэродром. Я уже собрался сказать ему, что, не понимая современную технику полетов, незачем совать туда свой нос, но в последний момент сдержался. Топливо у меня кончилось прямо на половине взлётно-посадочной полосы, так что не было и речи о том, чтобы лететь еще десять миль до Мерриема. Я бы разбился где-нибудь в полях, не долетев до аэродрома. Мне просто чертовски, потрясающе повезло.

Пока у меня в голове выстраивалось более или менее рациональное объяснение моего присутствия на этом практически заброшенном аэродроме, мы уже подъехали к офицерской столовой. Мой хозяин припарковал машину у входа, и мы вылезли наружу. Над входом в здание горела лампа, которая, рассеивая туман, освещала расположенную над дверью резную эмблему Королевских ВВС. С одной стороны двери на шурупах была прикреплена табличка с надписью «База Королевских ВВС Минтон». С другой стороны была вторая табличка – «Офицерская столовая». Мы зашли внутрь.

Первая комната была большой и просторной, ее металлические оконные рамы выдавали время постройки – такие рамы были в моде до войны. Когда-то это место видело лучшие времена. В этой комнате стояло два потрепанных кожаных кресла, хотя она могла свободно вместить не менее двадцати. В комнате направо, служившей гардеробной, была длинная вешалка для несуществующих шинелей. Мой хозяин, назвавшийся лейтенантом Марксом, сбросил полушубок и швырнул его на кресло. На нем были форменные брюки, а вместо кителя – синий свободный свитер. Небольшое удовольствие проводить Рождество на дежурстве в такой дыре.

Он сказал, что был здесь вторым человеком, командир части находился в рождественском отпуске. Кроме них, на станции были еще сержант, три капрала, один из которых, видимо, сидел в одиночестве в столовой младшего командного состава и отрабатывал свое рождественское дежурство, а также двадцать вольнонаемных кладовщиков, которые в полном составе отсутствовали по случаю праздника. По будням же их заботой была сортировка гор обмундирования, парашютов, ботинок и прочего снаряжения, без которого ни одна военная кампания совершенно невозможна.

Большой кирпичный камин в вестибюле не горел, как впрочем и в баре. Оба помещения были очень холодными и после тепла машины меня опять начал бить озноб. Маркс совал голову по очереди во все двери, выходящие в холл, и звал кого-то по имени Джо. Следя за ним, я увидел просторную и пустую столовую, камин в которой был также холодный, и два прохода, ведущих в личные комнаты офицеров и в помещения для обслуги. Архитектура баз Королевских ВВС не отличалась разнообразием; типовой проект – он и есть типовой проект.

– Увы, это не очень гостеприимное место, старина, – сказал Маркс, так и не найдя пропавшего Джо. – Нас только двое офицеров здесь на станции, о каких-либо гостях и говорить не приходится, поэтому мы соорудили себе из двух спален жилище, которое нас вполне устраивает. Вряд ли имеет смысл использовать все это здание только для нас двоих. Кроме того, зимой его и не протопишь, во всяком случае, тем количеством топлива, которое нам выделяют, а купить его на стороне просто невозможно.

Это звучало разумно. На его месте я, вероятно, поступил бы так же.

– Не стоит беспокоиться, – сказал я, бросая свой лётный шлем с кислородной маской на второе кожаное кресло, – Мне бы только принять ванну и что-нибудь перекусить.

– Это, я думаю, мы можем устроить, – сказал он, изо всех сил пытаясь изобразить из себя гостеприимного хозяина, – я попрошу Джо приготовить одну из свободных комнат, Бог свидетель – у нас их полно, и согреть воду. Он также сделает еду, правда ничего шикарного, я боюсь, предложить мы не сможем. Яичница с беконом сойдет?

Я кивнул. Старина Джо, видимо, был официантом в офицерской столовой.

– Сойдет, отлично. А пока все это будет готовиться, можно я воспользуюсь телефоном?

– Конечно, конечно, безусловно. Вам нужно доложить о прибытии.

Он провел меня в офис секретаря столовой, дверь который была сразу за входом в бар. Комната была небольшая и холодная, вся обстановка состояла из пустого стола и стула, но главное, там был телефон. Я набрал «100», чтобы выйти на междугородную станцию, и пока ждал ответа, Маркс принес стакан с виски. Обычно я практически не пью, но согревающее действие виски было так кстати сейчас; я поблагодарил его, и он отправился дальше руководить официантом. Стрелки часов приближались к полуночи. Да, лучше обстановки, чтобы встретить Рождество, и не придумаешь, мелькнуло у меня в голове, но вспомнив, как полчаса назад я молил Бога о помощи, я устыдился собственным претензиям.

«Литл Минтон» – раздался наконец в трубке приглушенный голос. Прошла целая вечность, прежде чем я связался с Мерриэм Сент Джордж, так как номера я не знал, но телефонистка все-таки сумела обеспечить соединение. Я мог слышать в трубку, как весело празднует Рождество семья телефонистки, наверняка здание деревенской почты включало жилые помещения для ее сотрудников. Но вот на другом конце провода сняли трубку.

– База Королевских ВВС Мерриэм Сент Джордж, – ответил мужской голос.

Должно быть дежурный сержант из караульного помещения, подумал я.

– Попросите, пожалуйста, дежурного по полетам, – сказал я.

Последовала пауза.

– Извините, сэр, – сказал голос, – могу я спросить, кто говорит?

Я назвал свое имя и звание и сообщил, что говорю с базы Королевских ВВС Минтон.

– Я понял, сэр. Но, к сожалению, сегодня нет полетов, сэр. На вышке никого нет. Есть несколько офицеров, они сидят в столовой.

– Тогда соедините меня, пожалуйста, с дежурным офицером базы.

Дежурный был явно в столовой, так как когда он ответил, в трубке была слышна веселая болтовня. Я рассказал дежурному о случившейся со мной аварийной ситуации и добавил, что его база получила предупреждение, что на ее аэродром заходит на аварийную посадку истребитель Вампир без радиостанции. Дежурный выслушал меня внимательно. Вероятно, он был тоже молодым и добросовестным, о чем говорил его голос, который был к тому же абсолютно трезвым, каким он собственно и должен быть у дежурного офицера базы, даже в Рождество.

– Я ничего не знаю об этом, – сказал он наконец. – По-моему, с пяти часов вечера у нас не было никакой работы. Но я офицер наземной службы. Подождите, пожалуйста, у телефона. Я позову командира звена, он здесь.

После короткой паузы в трубке послышался более низкий голос. Я еще раз объяснил ситуацию.

– Откуда вы говорите? – спросил он, выслушав данные моего личного дела.

– База Королевских ВВС Минтон, сэр. Я только что совершил здесь вынужденную посадку. Она практически заброшена.

– Да, я знаю, – протянул он. – Вам чертовски не повезло. Хотите, мы пришлем за вами грузовик?

– Нет, дело не в этом, сэр. Я не имею ничего против базы Минтон. Просто так получилось, что я сел не на тот аэродром. По-моему, я шел к вам по слепому приводу.

– Вам нужно определиться, мой друг. Так все-таки – шел или «по-моему». Вы должны точно знать. Судя по вашим словам, вы действительно на чем-то там летели.

Я глубоко вздохнул и начал все с начала.

– Видите ли, сэр, меня перехватил самолет-разведчик погоды из Глочестера и привел на посадку. Но при таком тумане – это мог быть только слепой привод. По-другому просто не сесть. И когда я увидел огни Минтона, то приземлился там в полной уверенности, что это Мерриэм Сент Джордж.

– Великолепно, – сказал он наконец. – Классный пилот этот парень из Глочестера. Конечно, эти ребята летают в любую погоду. Это их работа. Ну а что вы от нас-то хотите?

Я стал терять терпение. Конечно, он командир звена, но нельзя же так набираться, даже в Рождество.

– Я звоню вам, чтобы вы сняли с дежурства своих радарщиков и персонал управления полетов, сэр. Они, должно быть, все ждут Вампира, который никогда у них не появится, так как уже приземлился здесь, в Минтоне.

– Но мы уже сняли все дежурства. Все службы и системы были закрыты в семнадцать часов.

– А как же система слепого привода, у вас же есть такое оборудование. – пытался протестовать я.

– Я знаю, что у нас есть, – заорал он в трубку, – но эта система сегодня задействована не была. С пяти часов никакой работы.

Медленно, тщательно подбирая слова, я задал еще один, последний вопрос.

– Не скажете ли, сэр, где расположена ближайшая база Королевских ВВС, которая ведет круглосуточный прием на полосе 121,5 метра (этот диапазон является международной частотой, зарезервированной для подаваемых самолетами сигналов бедствия).

– Конечно, – также медленно ответил он, – База Мерхэм на запад и база Лейкенхит на юг. Спокойной ночи и счастливого Рождества.

Он положил трубку. Я откинулся назад и глубоко вздохнул. Мерхэм был в сорока милях на другой стороне Норфолка. Лейкенхит был в сорока милях к югу, в Суффолке. Если даже того топлива, что было у меня, хватило бы до Мерриэм Сент Джордж, то все равно, эта база была закрыта. О том, чтобы долететь до Мерхэма или Лейкенхита, не могло быть и речи. А я ведь сказал этому пилоту Москита, что у меня топлива на пять минут. И он дал знак, что понял меня. В любом случае, он летел уже слишком низко, когда мы вышли из облаков, чтобы лететь на этой высоте еще сорок миль. Этот человек был просто сумасшедший.

До меня стало потихоньку доходить, что своей жизнью я обязан не пилоту самолета-разведчика из Глочестера, а лейтенанту Марксу, толстому, ворчащему старине Марксу, который вряд ли бы сходу отличил нос самолета от кормы, но который не поленился пробежать сквозь туман четыреста ярдов, чтобы включить огни заброшенной взлётной полосы, услышав рев реактивного самолета слишком низко над головой. Однако Москит уже, наверное, на своей базе в Глочестере и его пилот должен узнать, что, несмотря на все, я не разбился.

– Глочестер? – Переспросил оператор. – В это время суток?

– Да, – твердо ответил я, – Глочестер, в это время суток.

Что касается подразделений самолетов-разведчиков погоды, то они всегда на службе. Трубку снял дежурный метеоролог. Я объяснил ему ситуацию.

– Боюсь, здесь какое-то недоразумение, пилот, – сказал он, – это явно не наш самолет.

– Послушайте, это база Королевских ВВС Глочестер, не так ли?

– Так точно. У телефона дежурный офицер метеоролог.

– Прекрасно. Ваша эскадрилья самолетов Москит производит высотные замеры давления и температуры, так?

– Нет, не так, – сказал он. – Мы раньше летали на Москитах, но они были сняты с эксплуатации три месяца назад. Теперь у нас Канберры.

Не веря своим ушам, я сидел, держа телефонную трубку и уставясь в пространство. Затем мне в голову пришла мысль.

– Что стало с ними? – спросил я.

Должно быть, он был пожилой служака с достаточным терпением и вежливостью, чтобы выдерживать такие идиотские вопросы среди Рождественской ночи.

– Они пошли на лом или же, что более вероятно, отправлены в музей. Вы знаете, они уже становятся редкостью.

– Да, я знаю, – ответил я. – А мог какой-нибудь из этих самолетов быть продан частным образом?

– Я полагаю, это возможно, – ответил он наконец. – Это зависит от политики Министерства авиации. Но, я думаю, их все же лучше поискать в музеях.

– Спасибо. Большое спасибо. Счастливого вам Рождества.

Я положил трубку и в замешательстве покачал головой. Что за ночь, что за невероятная ночь. Сначала у меня вышло из строя радио и все приборы, затем я потерялся, потом кончилось топливо, после чего какой-то лунный лихач, летящий на своем собственном Моските, случайно чуть не привел меня к гибели, но какой-то полупьяный офицер наземной службы вовремя сообразил включить посадочные огни, чем и спас меня. Мне очень повезло. Но ясно одно: этот самодеятельный летчик-ас не имел ни малейшего понятия о том, что он делал. С другой стороны, спросил я сам себя, где бы я был, если бы не он. Наверное, покачивался бездыханным поплавком где-нибудь в Северном море.

Я поднял стакан с остатком виски за него и его странную страсть к индивидуальным полетам на устаревшей технике и выпил одним глотком. Из-за двери показалась голова лейтенанта Маркса.

– Ваша комната готова, – сказал он. – Номер семнадцать. Это рядом. Джо сейчас разжигает огонь для вас. Вода для ванны греется. Если вы не возражаете, я пойду отдыхать. Я думаю, теперь вы сами справитесь.

В этот раз я смотрел на него уже совсем по-другому.

– Конечно, со мной все в порядке. Огромное спасибо за вашу помощь.

Я взял свой шлем и побрел по коридору, с обеих сторон на меня смотрели номера комнат офицеров-холостяков, которые давно были переведены в новые места службы. В приоткрытую дверь комнаты номер семнадцать была видна полоска света. Когда я вошел в комнату, пожилой человек поднялся с колен от камина. Я был удивлен – стюардами офицерских столовых обычно являются солдаты Королевских ВВС. Этот же был явно местным вольнонаемным в возрасте около семидесяти лет.

– Добрый вечер, сэр, – сказал он. – Меня зовут Джо, сэр. Я стюард офицерской столовой.

– Да, Джо, мистер Маркс говорил мне о вас. Очень жаль, что я доставил вам столько хлопот в такой поздний час. Можно сказать, что я буквально свалился вам на голову.

– Да, мистер Маркс говорил мне. Ваша комната уже почти готова. Как только огонь хорошенько разгорится, здесь будет вполне уютно.

Комната еще не прогрелась и мне было прохладно в нейлоновом лётном костюме. Жаль, что я позабыл одолжить у Маркса свитер.

Я решил поужинать в своей комнате в одиночестве, и пока Джо отправился за ужином, я быстро принял ванну, вода в которой была уже достаточно горячей. Пока я вытирался и заворачивался в старый, но теплый халат, который мне дал старый Джо, на маленьком столе появилась тарелка с шипящей яичницей с беконом. В комнате уже было тепло, ярко горел уголь в камине, шторы были закрыты. Пока я ел, что заняло всего несколько минут, так как есть хотелось здорово, старый стюард стоял рядом, явно надеясь поболтать.

– Давно здесь, Джо? – спросил я больше из вежливости, чем из любопытства.

– Да, сэр. Почти двадцать лет; я пришел сюда сразу перед войной, когда станция только открылась.

– Многое, наверное, изменилось. Не всегда же здесь было так.

– Не всегда, сэр, не всегда. – И он рассказал мне о днях, когда комнаты занимали энергичные молодые пилоты, столовая грохотала посудой и приборами, из бара неслись лихие песни; о месяцах и годах, когда небо над аэродромом трещало и ревело поршневыми моторами, несущими самолеты в бой и возвращающими их обратно.

Пока мы говорили, я закончил есть и опустошил оставшиеся полбутылки красного вина, которую он принес из бара. Джо был отличный стюард. Закончив, я поднялся из-за стола, выудил сигарету из кармана моего лётного костюма, зажег ее и стал прохаживаться по комнате. Стюард же принялся убирать со стола тарелки. Остановившись перед старой фотографией в рамке, одиноко стоявшей на каминной полке над потрескивающим огнем, я не донес сигарету до рта и почувствовал, как в комнате внезапно стало холодно.

Фотография была пожелтевшая и в пятнах, но за стеклом рамки изображение было достаточно четким. На снимке был молодой человек примерно моего возраста – двадцать с небольшим лет, одетый в лётный костюм. Но вместо современного голубого нейлонового костюма и сверкающего пластикового шлема на нем были меховые сапоги, грубые штаны из сержа и тяжелая цигейковая куртка на молнии. На левой руке висел старомодный кожаный лётный шлем с большими очками. Он стоял, расставив ноги, правая рука на бедре, поза уверенная, но он не улыбался, было что-то грустное в его глазах.

Позади него четко виднелись очертания самолета. Невозможно было не узнать плавные, изящные очертания истребителя-бомбардировщика Москит, две низкорасположенные гондолы, вмещающие двигатели Мерлин, обеспечивающие его отличные характеристики. Я собирался сказать что-то Джо, когда почувствовал, как в спину дует холодный воздух. Одно из окон распахнулось и внутрь хлынул ледяной ветер.

– Я закрою его, сэр, – сказал старик, собираясь поставить тарелки обратно на стол.

– Нет, я сам закрою.

Сделав два шага, я оказался у металлической рамы открывшегося окна. Я зашел за штору и выглянул наружу. Теплый воздух, шедший изнутри волнами, разгонял туман вокруг старого здания офицерской столовой. Где-то далеко, в тумане, мне почудился шум двигателей. Конечно же, никаких двигателей там не было, был просто мотоцикл какого-нибудь деревенского парнишки, возвращающегося от своей девушки. Я закрыл окно, убедился, что оно надежно заперто и повернулся обратно в комнату.

– Кто этот пилот, Джо?

– Какой пилот, сэр?

Я кивнул в сторону одинокой фотографии на каминной полке.

– А, я понял, сэр. Это фото мистера Каванаха. Он служил здесь во время войны.

Он поставил стакан на верхнюю тарелку из стопки, которую держал в руке.

– Каванах? – я подошел к фотографии и внимательно посмотрел на нее.

– Да, сэр. Джентльмен из Ирландии. Прекрасный человек, я должен сказать. Кстати, сэр, это была его комната.

– Что это была за эскадрилья, Джо? – Я не отрывал взгляда от самолета на заднем плане.

– Эскадрилья самолетов наведения. Они летали на Москитах, сэр. Прекрасные пилоты, сэр, все до одного. Но осмелюсь сказать, мистер Джонни был лучшим из всех них. Но мне трудно говорить по-другому, сэр, ведь я был его ординарцем.

Все было ясно. Слаборазличимые буквы на носу Москита позади фигурки на фотографии читались «Джей Кей». Это была не Джульета Кило, а Джонни Каванах.

Все было ясно, как божий день. Каванах был великолепным пилотом, летавшим в одной из самых сложных эскадрилей во время войны. После войны он покинул ВВС, занялся, вероятно, торговлей подержанными автомобилями, как многие из его коллег. В пятидесятые годы заработал кучу денег и, возможно, купил хороший дом за городом, а оставшиеся сбережения потратил на свою настоящую страсть – полеты. Это дало ему возможность вернуться в славные дни своей молодости. На одном из периодически проводящихся Королевскими ВВС аукционов старых самолетов он приобрел Москита, привел его в порядок и летает теперь на нем, когда ему заблагорассудится. Неплохой способ проводить свое свободное время, при наличии свободных денег, конечно.

Итак, он возвращался из полета в Европу, заметил меня, летающего по треугольникам, понял, что я в затруднительном положении и взял «на буксир». Точно определив свое положение путем поперечной засечки азимута от радиомаяков, зная береговую линию в этом районе как собственную кухню, он попытался найти свой старый аэродром в Минтоне даже в этот туман. Риск был чертовски велик, но все равно у меня кончилось топливо, поэтому я бы или сел или разбился.

Я не сомневался, что смогу найти его, возможно, через Королевский аэроклуб.

– Безусловно, он был отличным летчиком, – в задумчивости сказал я, вспоминая события сегодняшнего вечера.

– Самым лучшим, сэр, – отозвался стоящий позади меня Джо. – Все говорили, что мистер Джонни прекрасно видел в темноте, как кошка. Я помню, как часто, вернувшись после задания по сбросу осветительных зарядов для прицельного бомбометания по целям в Германии, молодые пилоты отправлялись в бар пропустить стаканчик, да, как правило, не один.

– А он не пил? – спросил я.

– Нет, иногда он присоединялся ко всем, но чаще, дозаправив свой Москит, Джонни взлетал в одиночестве, направляясь к Ла Маншу или Северному морю искать какой-нибудь подбитый бомбардировщик и вел его на посадку.

Я скривился. Эти огромные бомбардировщики все имеют свои базы.

– Но некоторые из них получали от противника серьезные повреждения, в том числе и радиостанции. Они были с разных баз – Мерхэм, Скемптон, Коттсхол, Веддингтон, большие четырехмоторные самолеты. Галифаксы, Стерлинги и Ланкстеры. Все это было задолго, извините, до вас, сэр.

– Я видел их на картинках, – признался я. – Кроме того, некоторые из них еще долго летали на воздушных парадах. Значит, он возвращал их домой?

Я мог четко представить себе зияющие дыры в фюзеляже, крыльях и хвостовом оперении самолетов, которые трещали и раскачивались, когда пилоты пытались удержать их на лету, раненые или умирающие экипажи, радиостанции, разнесенные вдребезги вражескими снарядами. А из своего не очень давнего опыта знал горькое одиночество зимнего ночного неба, когда у тебя нет ни радио, ни приборов, только туман, полностью закрывающий землю.

– Именно так, сэр. Он обычно отправлялся во второй вылет за ночь, патрулируя над Северным морем, разыскивая подбитые самолеты. Найдя, он приводил их домой, сюда в Минтон, иногда сквозь такой густой туман, что вытянутой руки не видно. Говорят, у него было какое-то шестое чувство, как у настоящего ирландца.

Я отвернулся от фотографии и загасил окурок в пепельнице. Джо уже стоял у двери.

– Настоящий человек, – сказал я вполне серьезно.

Даже сегодня, уже в солидном возрасте, он был супер летчиком.

– Да, сэр, мистер Джонни, он был настоящим человеком. Я помню, как он однажды сказал мне, стоя как раз на вашем месте у камина: «Джо, – сказал он, – когда бы кто-нибудь ни нуждался в помощи там, в небе, я вылечу и приведу его домой».

Я мрачно кивнул. Старик явно обожал своего боевого командира.

– Ну что же, – промолвил я, – похоже, он продолжает это делать.

Джо улыбнулся.

– О нет, я не думаю так, сэр. Мистер Джонни отправился в свой последний патруль в Рождественскую ночь 1943 года, ровно четырнадцать лет назад. Он не вернулся, сэр. Он упал на своем самолете где-то в Северном море. Спокойной ночи, сэр. И счастливого Рождества.

Примечания

1

Воздушное сражение над Британией в августе 1940 – мае 1940 г. (прим. пер.).

Content

Фредерик Форсайт
Поводырь

Примечания