Михаил Серегин

Жажду утоли огнем (Сборник)

Жажду утоли огнем

Глава первая

Ничто не предвещало, что этот последний августовский день, начавшийся, как и все прочие, после булгаковской катастрофы на Волге в привычной суматохе наших обыденных спасательских дел, всколыхнет весь Тарасов жестокостью случившегося.

Дежуривший в тот день Александр Васильевич Маслюков по прозвищу Кавээн, получивший после событий в Булгакове майора, скучал на телефоне и с завистью поглядывал, как мы с Игорьком резались в шахматы, пытаясь доказать друг другу не столько преимущества своих стилей игры, сколько перспективность своего стиля мышления. Игорек, штатный аналитик нашей ФГС-1 – федеральной группы спасателей с допуском почти на все объекты, кроме сверхсекретных, недавно ставший капитаном МЧС, был большим поклонником Шерлока Холмса, точнее – его метода дедукции, поэтому в шахматах предпочитал стиль Анатолия Карпова. Меня же, напротив, от просчитанных на двадцать ходов вперед, осторожных и рационально построенных комбинаций этого советского чемпиона мира охватывала такая скука, что хотелось доску перевернуть, а фигуры раскидать по углам, чтобы найти их было невозможно…

Моей психической организации гораздо больше соответствовала кажущаяся нелогичность, парадоксальность и интуитивная импровизация Михаила Таля. Впрочем, для Игоря шахматы были только поводом для подчеркнуто индивидуального контакта со мной. Все его многочисленные попытки установить между нами какие-то особо доверительные или даже интимные отношения я всегда мягко, но уверенно пресекала, но до конца он, по-моему, с этим не смирился и теперь продолжал настойчиво добиваться своего, правда, каждый раз каким-нибудь окольным, сублимированным путем… Как вот сейчас – за шахматной доской…

Сколько бы я ни была увлечена игрой, я, в силу профессиональной привычки психолога наблюдать за собеседником, следила за его реакциями и эмоциями и отчетливо, как на ладони, видела, что, выиграв у меня, он испытывает примерно такое чувство, словно ему удалось уложить меня с собой в постель…

Каким, однако, интенсивным сексуальным смыслом может быть наполнена такая, казалось бы, интеллектуальная игра, как шахматы…

Наш обожаемый командир Григорий Абрамович по прозвищу Грэг укатил в командировку в Москву, в министерство, получать подтверждение на новые звания для троих из нашей четверки – он тоже совсем недавно получил звание подполковника… Возможно, заодно и новый допуск для нашей группы привезет, на этот раз – нулевой, что означает – «без ограничений»…

Кавээн жестоко завидовал Игорьку во всем, что было связано с проявлением интеллектуальных способностей, хотя сам в шахматы играть не умел и расположенности к глубокому анализу ситуации никогда не имел, ограничиваясь всегда ее поверхностным пониманием. Но для его должности старшего эксперта по оперативной обстановке особенной глубины мышления и не требовалось, а его способность мгновенно принимать в любой ситуации решение, которое оказывается хоть и формальным, но в целом верным, ставило его в совершенно независимое положение в нашей группе. Нам-то с Игорьком всегда нужно было спокойно, сосредоточенно подумать, прежде чем что-либо предпринять…

Кроме того, Кавээн серьезно, по-мужски дружил с Грэгом лет, наверное, уже с десяток. Им с нашим командиром на двоих было уже за восемьдесят, а нам с Игорьком вместе не стукнуло еще и пятидесяти пяти.

Вряд ли Кавээн отдавал себе отчет в этой зависти. Но завидовал он еще и тому, как Игорек непринужденно со мной разговаривает, и вообще – тому, что он всегда держится с женщинами совершенно свободно. Для Кавээна же общение с женщиной – это просто какая-то трудная работа, он смущается и боится противоположного пола. Это при том, что практически всем женщинам нравится его мужественность и он всегда вызывает в них живой интерес. Ненадолго, правда…

Поэтому Кавээну ничего другого и не оставалось, как только размышлять над очередным кроссвордом, изредка поглядывая на подозрительно долго молчащий телефон… Пару раз он даже снимал трубку, проверяя, не отключили ли нас от городской сети, мало ли что – может быть, наше Тарасовское территориальное управление МЧС задолжало связистам за пару месяцев…

Но телефон молчал, хотя обычно мы без дела долго не сидели – спасателям в современном городе всегда, как это ни печально, находится работа. То вызволять искалеченного водителя из покореженного в ДТП автомобиля, то вытаскивать слишком любопытного пацана из заводской вентиляционной шахты, то снимать с крыши доведенного жизнью до отчаяния самоубийцу…

Тут уже, в основном, моя работа – уговорить, снять стресс, нейтрализовать истерически-суицидальный синдром – все это у нас в группе входит в обязанности капитана МЧС, экстремального психолога второй категории Ольги Николаевой, то есть в мои…

Иногда и ФСБ к нам за помощью обращается – в рамках соглашения о сотрудничестве, подписанного год назад нашими министрами, выполнявшими так называемый ОБЖ – указ президента «О безопасности жизни в России»… Разные, словом, ситуации случаются.

Честно говоря, молчание телефона меня тоже настораживало. У спасателей сидеть без дела – плохая примета. Только совсем зеленые новички могут радоваться безделью. Те, кто поопытнее, чувствуют – готовится что-то серьезное, из ряда вон выходящее… Меня наше вынужденное безделье волновало каким-то неясным предчувствием, я даже зевнула пешку, чем здорово ослабила свою позицию на королевском фланге…

Телефонный звонок прозвучал неожиданно для всех нас, несмотря на то что мы его давно уже ждали… Кавээн вздрогнул и снял трубку. Не знаю, почему, но в душе у меня уже родилось ощущение какой-то беды… Я тоже вздрогнула и уставилась на Кавээна…

Главное достоинство Кавээна – мгновенная моторная реакция. Он держал трубку секунд пятнадцать, затем пришел в движение. Телефонная трубка еще не долетела до рычага, а Кавээн уже успел нажать кнопку общей тревоги, по которой диспетчер управления МЧС объявлял сбор подразделений гражданской обороны и теперь стоял у стенного шкафа и доставал из него свой рюкзак со спецснаряжением. Причем перемещался он по нашей дежурке так быстро, что едва успел крикнуть нам с Игорьком:

– Взрыв в роддоме. У вокзала. Шесть минут назад. В машину. Быстро…

Кавээн имел право нами командовать в отсутствие командира, хотя бы как старший по званию. Да и по опыту работы спасателем – тоже.

Шахматная доска полетела на пол, задетая моей неосторожной рукой.

– Ничья! Согласна? – крикнул Игорек, вылетая вслед за Кавээном в коридор.

«Конечно, согласна! – подумала я, глядя на маячившую передо мной спину Игорька, бегущего по длинному коридору к выходу. – Эта ничья – в мою пользу. Положение-то у меня проигрышное…»

И тут же все мысли у меня из головы вытеснила мгновенно вспыхнувшая тревога, вылившаяся в одно имя – Сергей! Во втором роддоме, у железнодорожного вокзала работал Сергей Ясенев, Сережа, моя первая, неудавшаяся, любовь и первая – самая острая боль…

Мы с ним любили друг друга целый год. Сильно любили… Пока однажды он не заявил мне, что ему не нужен никакой спасатель. Что он сам себя спасет, если возникнет такая необходимость. Что спасателем должен быть мужчина, а не женщина… «В семье, я имею в виду», – добавил он тогда. «В семье…» Он думал о семье, а я – о своей диссертации, которую я тогда начала писать… Вот вам и вся драма наших отношений. Теперь я – кандидат психологических наук с неустроенной личной жизнью… Банально? Да уж куда банальней… Но как больно… Утешает только одно – что мне всего двадцать четыре года и, я надеюсь, у меня есть еще время забыть о его существовании…

После того как мы расстались, я не видела его года три. Не знала, что с ним, как он сейчас живет, не женился ли?.. Знала только, что работает он в роддоме, психоэмбриологом… Всегда, кстати, считала, что эта отрасль психологии занимается профанацией – нет у эмбриона никакого сознания, его психика целиком бессознательна и все действия психотерапевта в этом случае сводятся к воздействию на психику будущего ребенка химическими, точнее сказать – фармакологическими средствами через организм матери… И по этому поводу мы с Сергеем тоже спорили жестоко и часто… Он утверждал, что у матери и ребенка до его рождения общая психика и сознание ребенка уже начинает формироваться под влиянием развитого сознания матери…

Кавээн уже сидел за рулем нашего спасательского «рафика», выкрашенного в яркие красно-синие цвета. Я запрыгнула в машину последней, дверь закрывала уже на ходу, выезжая из ворот управления на Камышинскую… До роддома ехать было километра полтора по центральным улицам с интенсивным движением. Кавээн включил сирену и направил «рафик» в самую гущу машин. С нашего пути все шарахались, уступая дорогу красно-синему автомобильному снаряду. Мы уже привыкли к скорости, с которой Кавээн возил нас на вызовы, и, едва попав в машину, привычным жестом пристегивали специально сделанные для этой цели ремни…

Тарасовские водители знали уже на собственном опыте, что со спасательским «рафиком» лучше не связываться… Задеть кого-то и оторвать, например, крыло у какой-нибудь машины – Кавээн мог запросто. И такие случаи уже бывали… Виноват в столкновении всегда был Кавээн, но сам он не расплачивался с теми, у кого слегка поуродовал машины. Платило в таких случаях управление МЧС, но платило, конечно, неохотно, и деньги получить с него можно было не раньше, чем через полгода…

До роддома мы долетели минуты за три… Зрелище было мрачное. Трехэтажное здание роддома представляло собой букву «П» с короткими ножками. Взрыв, видимо, произошел в средней части, на втором этаже. Что там случилось, отчего произошел взрыв, пока можно было только гадать. Но в самом центре здания зияла дыра во втором этаже, из которой вырывались языки огня и клубы дыма… Кругом стоял визг, крики женщин и медперсонала, пытающегося хоть как-то руководить роженицами.

Мы прибыли вторыми, после пожарных, которые уже влезли внутрь со своими шлангами и поливали все вокруг себя, нисколько не заботясь о том, что в палатах могут оставаться младенцы… Первая задача, которая перед нами стояла, – это эвакуация…

Я отчаянно крутила головой в надежде увидеть Сергея, но без всякого успеха.

Кавээн уже выяснил у пожарных, где был эпицентр взрыва, и сразу же понял, что у каждого будет много работы.

Взрывом отрезало от главного выхода палату младенцев. Существовал, конечно, запасной выход, с другой стороны, но он оказался заставлен хламом вроде разобранных пружинных кроватей, медицинского оборудования, которое еще не списали, но уже заменили новым, сломанных стульев, дожидающихся своего ремонта. Пройти по нему можно было, но лишь боком, эвакуация по нему была очень затруднена. Единственный вариант, который можно было серьезно рассматривать, – это встать цепочкой и передавать младенцев из рук в руки… Две медсестры и врач, метавшиеся в палате младенцев, не знали, что делать.

С той стороны, где произошел взрыв, по внутренним помещениям в сторону палаты двигалось пламя. Пожарные попытались в одном месте его перехватить, но безуспешно – огонь просочился, протек через их пенный блок и, вновь собравшись с силами, двинулся дальше по деревянным панелям коридора, по мебели и занавескам…

До палаты, из которой под общий рев младенцев, заглушающий временами даже шум рвущегося из окон в небо пламени, медсестры таскали по четыре младенца за раз и кое-как протискивались с ними через захламленный запасной выход, огню оставалось пройти метров тридцать. Вынести на улицу и сдать под надзор четырех санитарок удалось пока только шестнадцать младенцев. В палате их оставалось еще в два раза больше…

Это была очень странная и даже жуткая в своей неправдоподобности картина – завернутые в пеленки, а кое-где и развернувшиеся беспомощные грудные дети лежали прямо на газоне, окружающем чугунную ограду роддома, и кричали что есть мочи. Санитарки бегали между ними, совали им в рот соски, пытались завернуть тех, кто развернулся, тут же бросали эти попытки, потому что нужно было принимать новых младенцев из рук медсестер и укладывать их рядом, на траве, в общий орущий на земле «строй»…

Кавээн, едва разобрался в обстановке, сразу же бросился в правое от места взрыва крыло, где сосредоточился почти весь медперсонал, и тут же включился в общую работу – выводить, выносить и выгонять из здания родивших уже матерей, которые рвались в огонь за своими детьми, которых многие из них успели увидеть всего один-два раза… Там была суматоха и толкучка…

Мы с Игорьком побежали в левое крыло, спасать беспомощных младенцев, оставленных на попечение двух медсестер и одного врача. Если оценивать ситуацию объективно – грудные дети были брошены на произвол судьбы… Уже в дверях запасного выхода дорогу нам преградил мужчина в разорванном и грязном больничном халате. Халат его местами обгорел и был заляпан пеной из огнетушителя, лицо испачкано черными разводами копоти…

– Назад! – закричал он нам. – Все – в то крыло! Быстро!

Игорек попытался отстранить его с дороги, но получил такой удар кулаком в лицо, что отлетел от двери и едва устоял на ногах…

– Ты что делаешь, гад? – заорала я на врача. – Там же дети!

– Ух ты, козел! – пробормотал Игорь, приходя в себя. – Да я тебя сейчас!

Врач посмотрел на меня в упор серьезным до жути взглядом, и в этот момент я узнала в нем Сергея. Сердце мое радостно ухнуло куда-то вниз, а оттуда, снизу, уже поднималась знакомая волна раздражения – опять он за свое, опять он командует и хочет заставить меня, нас с Игорьком, делать все по-своему!

По-моему, он меня не узнал. В ответ на наши угрожающие движения он схватил со стены огнетушитель и приготовился включить его ударом об пол…

«Тоже мне – оружие против Игорька нашел!» – подумала я.

– Спасайте женщин! – крикнул он. – Они еще нарожают…

– Оставь его! – я дернула за рукав Игорька, уже приготовившегося провести боевой прием, грозивший Сергею как минимум сломанной рукой, а как максимум – шеей. – Время потеряем!

Мы и в самом деле могли застрять в этом коридоре надолго. Сергей был ростом около двух метров, атлетом его, конечно, не назовешь, но преграду в узком захламленном коридоре он представлял существенную. И неизвестно еще, удалось бы Игорьку с ним справиться. Силой его бог не обидел, я помню, что меня он поднимал на руки легко, как пушинку, и нес в спальню без малейшего усилия, словно я ничего не весила…

Во двор роддома одна за другой влетели четыре «Скорые», из них посыпались врачи и тут же стали подбирать с земли младенцев и загружать их в машины… За оградой раздался визг тормозов, и из крытого брезентом «ЗИЛа» начали выскакивать наши спасатели-волонтеры – прибыл первый взвод гражданской обороны…

«Скорые» загрузились и умчались опять, чтобы вскоре вернуться за новой партией едва обретших жизнь, но уже едва с нею не расставшихся маленьких людей…

– Оставь его, Игорь! – Я сама чуть не врезала Игорю, чтобы заставить того успокоиться и начать соображать. – Пожарная лестница!

Игорь наконец понял меня. Он плюнул в сторону застрявшего в дверях Сергея с огнетушителем в руках и побежал к пожарной машине с выдвижной лестницей, которая за ненадобностью стояла за оградой роддома. Я бросилась к нашим добровольцам-«партизанам», объяснять им их задачу. Офицер МЧС в любой ситуации может взять на себя оперативное управление подразделением ГО, если того требует обстановка… Через две минуты верхний конец лестницы уже выбил стекло в одном из окон палаты младенцев, а «партизаны» выстроились на ней в цепочку и начали передавать сверху вниз друг другу орущих детей…

«Теперь вроде бы успеем! – подумала я. – Вот скотина!»

Последнее, естественно, относилось к Сергею… Он всегда принимал наиболее целесообразное решение, даже если оно было жестоко… И теперь – выбирая между матерью и ребенком – кому из них остаться в живых, он отдал предпочтение матери в расчете на ее «репродуктивную функцию», – так это звучит на его языке…

Словно ему, профессиональному психологу, не было известно, каким стрессом оборачивается для матери трагическая потеря ребенка, особенно для современной, городской женщины, уверенной в большинстве случаев, что она пришла в этот мир не бороться с многочисленными врагами за свое выживание, а для того, чтобы его украшать… Психика современного человека сегодня разорвана представлениями о том, как он хочет ощущать себя в этом мире, и реальными возможностями существования. Представления большинства женщин о желанном образе жизни, к сожалению, формируются чаще всего не реалиями их жизни, а уровнем их интеллектуального развития, степенью эмоциональности и общим состоянием культуры общества… С трудом могу представить себе сегодня городскую женщину, которая перенесет смерть ребенка без какого-либо расстройства психики и станет рожать еще и еще – назло судьбе и смерти…

«Чертов сухарь! – подумала я негодующе и тут же вспомнила, несколько даже растерявшись, как этот "сухарь" говорил мне такие слова, от которых не только голова кружилась – все вокруг меня кружилось, кроме его лица, склоненного надо мной, кроме его глаз, проникающих в самую глубину моей смятенной души, кроме его губ, жадно приникающих к моему телу…

«Стоп! – прикрикнула я на саму себя. – Опомнись! О чем ты думаешь? Ты должна думать о том, как помочь этим несчастным женщинам, многие из которых потеряли сегодня детей, а ты думаешь о себе, словно ты несчастней всех их. Прекрати сейчас же жалеть себя! У тебя и ребенка-то никогда не было…»

На последней фразе я стиснула зубы, стряхнула с ресниц неожиданно накатившие слезы и, подхватив с кровати беспомощно смотрящую на меня молодую женщину, осторожно повела ее к лестнице на первый этаж, оберегая от толчков ее огромный, как мне показалось, живот и следя, чтобы она не наступила куда-нибудь мимо ступеньки – за своим животом ей не видно было, что у нее под ногами… Женщина вцепилась в мою руку побелевшими от напряжения пальцами и смотрела вперед широко раскрытыми глазами…

Я прошла с ней уже один пролет лестницы, когда до меня вдруг дошло – она же еще не родила! Что же она делает в послеродовом отделении на третьем этаже? Ведь родильное отделение на втором этаже… Как раз в нем и произошел взрыв…

– Послушай, ты как оказалась наверху? Ты же не родила еще! – я остановилась на площадке между этажами и заглянула ей в глаза…

Кроме страха, я в них ничего не увидела…

– Я не буду никого рожать… – забормотала женщина. – Я не хочу никого рожать… Мне и одной хорошо, мне не нужно никого… Оставьте меня в покое… Я… Я ненавижу детей!

Я с опаской покосилась на ее живот. Какое там не буду! Хочешь или не хочешь, а придется… И – в самое ближайшее время, буквально – не сегодня завтра. Дольше уже тянуть некуда…

На вид ей было лет пятнадцать. Я не удержалась и погладила ее рукой по голове.

– Как тебя зовут? – спросила я.

– Чайкина Лариса…

– Мы с тобой сейчас успокоимся и поговорим, вот только на улицу отсюда выберемся…

– Да! Я хочу уйти из этого ужасного места! Я не хочу ничего! Я не хочу видеть врачей! Они все мертвые… Я ненавижу мужчин…

«Да это же бред самый настоящий! – подумала я. – Откуда она все это взяла?..»

Мы все еще стояли на площадке между этажами, и Лариса не двигалась с места, несмотря на мои легкие подталкивания. Она вцепилась в перила и закричала:

– Я не пойду туда! Я боюсь!.. Я не хочу туда…

«Она была в том помещении, где произошел взрыв, – сообразила я. – Она поднималась по этой же лестнице на третий этаж и теперь не может заставить себя спускаться. Я не должна ее заставлять делать это… Что же предпринять?»

– Хорошо, мы не пойдем туда, – сказала я перепуганной Ларисе совершенно спокойно, словно у нас с ней был выбор – спускаться вниз или не спускаться. – Давай поднимемся обратно…

И мы начали опять подниматься наверх, вызывая в лучшем случае недоуменные взгляды у тех, кто спускался вниз, а в худшем – раздраженные крики женщин и врачей, двигавшихся нам навстречу. Я впервые слышала, как матерятся беременные женщины, и это меня, скажу честно, не очень поразило… Гораздо больше меня поразили их глаза… У некоторых уже начались родовые схватки, в их взглядах и в их криках я не видела и не слышала ничего человеческого… Только боль, только желание, чтобы поскорее все это кончилось, – все равно, как…

– Куда вы меня ведете? Я рожаю!.. – кричала женщина лет тридцати и, ухватившись за перила рукой, образовала на лестнице пробку.

Медсестра пыталась оторвать ее руку от перил и не могла этого сделать…

– Да сделайте же ей кто-нибудь укол! – истерично старалась перекричать вопли женщины медсестра. – Она же прямо на лестнице сейчас родит! Ее нужно довести до машины… Да не ори ты, стерва!

Лариса смотрела вокруг с ужасом. Время от времени она оборачивалась в панике назад и начинала судорожно трясти головой.

– Я не хочу! Не хочу! – бормотала она, и слова ее становились все более бессвязными и невнятными, превращались в какое-то подвывание…

Мы поднялись с ней на третий этаж, я подвела девушку к окну и открыла створки. Внизу суетились люди, сверху их передвижения казались бессмысленными и паническими, но только для непосвященного взгляда. Я сразу определила, что есть два основных направления движения, по которым движутся все, кого я видела внизу, – одно из главного, не пострадавшего от взрыва, входа к многочисленным машинам, сгрудившимся во дворе роддома, второе – от машин обратно ко входу, это за остающимися еще в здании женщинами возвращались спасатели и часть работников роддома…

Прямо напротив пробоины в стене, образовавшейся от взрыва, на асфальте лежал труп женщины, выпрыгнувшей с третьего этажа… Она в момент падения ударилась затылком об асфальт и в то же мгновение умерла, но бросившиеся к ней врачи успели принять ребенка, которого она рожала уже мертвая… Теперь она лежала, накрытая какой-то тряпкой, и ждала, когда спасут живых и начнут заниматься теми, кто погиб во время взрыва…

Вдалеке, у ограды я разглядела сидящего на асфальте Сергея. Он обхватил голову руками и сосредоточенно смотрел на свои ботинки… Я поняла, что младенцев из левого крыла эвакуировали… Лестница только еще отъезжала от стены здания…

– Эй! – закричала, не жалея голосовых связок, я в раскрытое окно. – Давайте сюда! Лестницу – сюда! Нужно снять женщину!

Какой-то слишком умный пожарный начал махать мне руками и объяснять, что там, у меня за спиной, есть лестница, которая выходит как раз к главному крыльцу роддома. По ней, мол, отлично можно спуститься. Что же я, мол, сижу на окне и ору на весь двор…

– Надо мне, вот и ору! – сказала я вслух. – Умник нашелся…

Лариса вцепилась в мою руку и не выпускала ее, словно рука была ей какой-то надежной опорой в страшном мире, в котором вокруг только смерть и взрывы… Я посмотрела на нее и вновь подумала, что вести ее по лестнице нет никакой возможности… Этого просто ни в коем случае нельзя делать. Жизнь-то ей и ее ребенку я спасу, но вот вылечить от неизбежной в этом случае психической болезни, похоже, не сумею никогда…

Я снова высунулась по пояс в окно. И чуть не выпала из него от радости.

– Игорь! – завопила я. – Игорек! Я здесь! Подгони лестницу!

Игорю не нужно ничего долго объяснять. Он сразу понял, что раз я об этом прошу, значит, это мне необходимо. И не нужно задавать никаких вопросов и ничего советовать. Я наверняка сама все продумала. Расспросить о подробностях он меня всегда сможет и позже. А сейчас нужно прежде всего помочь… Это же один из законов неписаного Кодекса Первых Спасателей: «Не давай советов, когда от тебя ждут помощи».

Спускалась по выдвижной пожарной лестнице Лариса с гораздо меньшим страхом, чем по внутренней лестнице здания, хотя я не могу назвать этот способ спуска особенно удобным, особенно для женщины с огромным животом, которая вот-вот должна родить… Однако спустились мы с ней без всяких происшествий. Я задала ей несколько контрольных вопросов, убедилась, что стрессовое состояние не переходит в аффективную стадию, и отправила ее в первую областную больницу уже полностью, как мне показалось, успокоившуюся. По крайней мере – внешне.

К роддому вновь подлетела машина «Скорой помощи», на этот раз почему-то одна. Из нее выскочили двое крепких санитаров и начали быстро подбирать с асфальта младенцев и совать их в машину… Движения их были сноровистыми, действовали они стремительно, может быть, даже чуть торопливо, но это, наверное, простительно в той ситуации, в которой им приходилось работать… Пока я смотрела на них, право, у меня сложилось впечатление, что эти санитары работают не хуже наших спасателей. А ведь не профессионалы все же…

Из главного входа роддома вдруг выбежал Кавээн и прямым ходом направился к «Скорой помощи». Санитары к тому времени успели загрузить в машину шесть младенцев, в руках у них было еще по одному. Увидев бегущего к ним Кавээна, они на секунду остолбенели, но мгновенно пришли в себя и с младенцами в руках нырнули в машину. Мотор «Скорой» взревел, и она рванула с места сразу под шестьдесят километров. Двигатель, видно, был новенький…

Они едва не ушли от Кавээна. Ему удалось догнать машину как раз в тот момент, когда она набирала скорость… Дядя Саша прыгнул «Скорой» на крышу и, вцепившись в мигалку, исчез вместе с ней за ближайшим поворотом…

Я повернула голову к Игорю в полном недоумении.

– Что это было? – спросил он, тоже глядя на меня круглыми глазами.

– Заводи! – заорала я, бросаясь к нашему «рафику».

Помощь наша с Игорьком Кавээну сейчас явно не помешает. Это единственный вопрос, на который я могла пока ответить совершенно определенно.

Мы успели вывернуть за угол, когда на дальнем конце квартала «Скорая» с болтающимся на ее крыше Кавээном сворачивала на другую улицу. Еще мгновение, и нам не удалось бы их найти…

– Ага! – закричал Игорь. – Сейчас я вас достану!

В этот момент я убедилась в справедливости поговорки «С кем поведешься, от того и наберешься». Наш «рафик» поднялся на дыбы, как мне на полном серьезе показалось, и устремился за «Скорой» самым настоящим галопом. Может быть, виною тому были выбоины в асфальте, но скачки были самые натуральные. Мне на мгновение показалось, что за рулем сидит сам Кавээн и выжимает из «рафика» последние силы.

Догнали «Скорую» мы метров через триста… Кавээн уже переполз на лобовое стекло и лишил водителя возможности ориентироваться. Знаю точно, что кулаком разбить лобовое стекло невозможно, но Кавээну это удалось. Я иногда думаю, что руки у дяди Саши из чугуна по крайней мере. Гвозди он вдавливает в доску просто – пальцами.

«Скорая» заюлила, шарахаясь от одного тротуара к другому. Хорошо еще, что встречного движения не было, улица, по которой мы ехали, – с односторонним движением. Игорек подобрался к потерявшей скорость машине вплотную и притер ее нашим «рафиком» к стене дома. Бампер «Скорой» уперся в гранит фасада, и она остановилась.

Кавээн уже был на ногах и вытаскивал из машины одного из санитаров. Другой, выскочив на мгновение раньше, ударом кулака сбил вылезающего из «рафика» Игорька с ног, отшвырнул меня с дороги и бросился бежать к перекрестку…

– Ах ты, сволочь! – крикнула я, крепко приложившись к асфальту. – Ну, погоди!

С этим кличем волка из известного мультфильма я прямо-таки подскочила на ноги и помчалась вдогонку. Сбивший меня с ног санитар был массивный и, вероятно, очень сильный мужчина… Поэтому справиться с женщиной, пусть и владеющей некоторыми спецприемами, ему не составило труда… Но по той же самой причине он бегал гораздо медленнее меня… Прежде чем он скрылся за углом, я успела почти догнать его, и за угол мы повернули уже практически одновременно.

Я слышала, как санитар дышал, словно загнанная лошадь, хотя пробежал-то он всего, наверное, метров сто… Он понял, что скрыться ему от меня не удастся. Он оглянулся и увидел, что преследует его та самая женщина, которую он как пушинку только что отшвырнул со своей дороги… Решение, которое в этот момент пришло в его голову, я уже знала и именно на него и рассчитывала… Он решил остановиться и разобраться со мной… Теперь главное действовать точно и расчетливо, как учил меня мой первый наставник в рукопашном бое дядя Костя Чугунков в лагере спецподготовки, где я проходила сборы…

Уловив момент, когда он сбросил скорость, я не сделала то же самое, а напротив, прибавила ходу и с разлету врезалась в его тело… Право, мне показалось, что я налетела на каменный забор! Но я знала, что у человека, пусть даже такого, который напоминает каменный забор, есть уязвимые места в отличие от этого самого забора. В момент столкновения я чуть развернулась, и мой правый локоть с силой врезался ему прямо в позвоночник чуть ниже лопаток. Главное нужно было точно попасть между позвонками. Я напоминала себе тореадора, который наносит рапирой укол разъяренному быку и ему нужно точно попасть на загривке быка в место размером с пятикопеечную монету. Только тогда бык будет смертельно ранен, это единственное его уязвимое место, остальное закрыто толстыми костями. Судя по тому, как замычал мой противник после моего удара, я поняла, что попала…

Санитар споткнулся и с размаху грохнулся на асфальт. Признаюсь, мне показалось, что в момент его удара о дорогу ближайшие к нам дома слегка подпрыгнули… Он упал и лежал неподвижно секунд пять. Потом пошевелился и начал медленно подниматься. Я стояла перед ним и раздумывала – куда бы ему врезать? Он был полностью открыт для удара. Я уже почти остановилась на том, что бить его нужно носком ботинка в левое ухо, вернее, чуть ниже, где расположена особая точка, удар по которой парализует человека на некоторое время, но в этот момент услышала сзади себя урчание мотора…

– Игорь! – закричала я. – Сюда! Я здесь!

Игорь через мгновение был рядом. Амбалистый санитар понял, что теперь ему не уйти, и грузно опустился вновь на асфальт. До него дошло, что теперь он попался…

…Когда мы вернулись к «Скорой», Кавээн устраивал допрос с пристрастием второму санитару. Признаюсь, таким разъяренным я его еще не видела… Он посадил санитара перед фонарным столбом и заставлял того стучаться о него головой… При этом он кричал, перемежая вопросы с риторическими восклицаниями, полностью состоящими из ненормативной лексики…

Парень долбил головой по столбу с равномерностью копра, забивающего сваи. Едва он замедлял темп, как Кавээн давал ему подзатыльник, от которого голова с таким звуком врезалась в столб, что я подумала, что сейчас начнут падать фонари. И даже наверх посмотрела.

– Кто тебя послал к роддому? – кричал Кавээн. – На кого ты работаешь?

Парень что-то мычал и продолжал долбить головой по столбу. Он просто не мог остановиться, чтобы ответить на вопросы Кавээна. Тот не давал ему такой возможности, тут же награждая подзатыльником…

Игорь с трудом оттащил Кавээна от парня, сам чуть не получив от него подзатыльник.

– Ты у него последние мозги выбьешь! – кричал он Кавээну. – Он же ничего нам не ответит, если сейчас сознание потеряет.

Кавээн немного успокоился. Игорь понизил голос и спросил наконец у Кавээна:

– Ты чего на них набросился?

– Как чего! – возмутился Кавээн. – Ты не узнал их, что ли?

– Не-ет… – протянул растерянный Игорь. – А кто это?

– А это те самые Степаненко и Петросян, которых из нашего управления год назад выгнали… Ольге-то простительно, она их если и видела, то всего раз-два, не больше…

Игорь внимательно посмотрел на парня, который перестал колотить лбом по столбу и размазывал по лицу кровь из ссадины на брови.

– Послушай-ка! – воскликнул Игорь. – Это точно – Женька! Так тебя, значит, не посадили после той истории, когда ты со своим дружком собрал килограмм золота с погибших при крушении поезда людей? А здесь ты что делаешь? И как около роддома оказался? И зачем детей в машину грузил?..

До Игоря дошло все сразу, и он завалил парня теми же вопросами, которые задавал ему Кавээн.

Парень, до того смотревший на Игоря с некоторой надеждой, увидел на его лице то же выражение, что и у Кавээна, взвыл и сам без малейшего понуждения к тому врезал лбом по столбу…

…Часа два спустя, когда мы с Игорьком сидели у чугунной ограды роддома и курили «Winston», который оба предпочитаем всем другим иностранным сигаретам, и смотрели, как волонтеры из роты «гражданки», то есть гражданской обороны, присланной диспетчером на ЧП в роддоме, приступают к разбору завала, образовавшегося на месте взрыва, а пожарные, справившиеся с огнем, сматывают свои шланги, нас разыскал Кавээн.

Задержанных санитаров мы сдали милицейской опергруппе, младенцев отвезли в больницу, туда, куда поступали и все остальные… Кавээн нашел нас, когда мы обсуждали то немногое, чего удалось нам добиться от пытавшихся украсть младенцев «санитаров». Да-да, именно украсть детей пытались бывшие спасатели Петросян и Степаненко… С трудом выдавив из себя, чего работают они на Кузнеца, главного авторитета одного из самых крупных районов Тарасова, они замолчали, и больше от них не удалось добиться ни слова…

– Вот они, теоретики-аналитики, Фрейд в обнимку с Холмсом! – бодренький Кавээн смотрел скептически на наши заморенные физиономии.

Когда он говорил обо мне, то непроизвольно старался избежать слов женского рода. Впрочем, это касалось не только меня, а вообще всех женщин. Это не было с его стороны ни издевательством, ни злой насмешкой, он сам вообще даже не замечал этого. Просто с мужчинами ему общаться было гораздо проще и привычнее, вот он и старался хотя бы в диалоге абстрагироваться от моего пола. Он вовсе не думал меня оскорбить, и я прощала ему всегда такие «перлы». Простила и в этот раз.

– Хватит, наверное, дуру-то гнать, дядь Саш, – устало вздохнул в ответ Игорек, совершенно не расположенный к словесным баталиям, после того как практически на себе вытащил из роддома не меньше десятка с трудом держащихся на ногах женщин. – Что у тебя там, еще что-нибудь стряслось? Всегда так – только закуришь, ты тут как тут… Специально, что ли, следишь?

– Стряслось, не стряслось, вместе узнаем, – ответил Кавээн. – Соседи нас опять на разговор приглашают. Что-то нечисто у них с этим взрывом выходит… Все газовые коммуникации в порядке, оказывается. Что взорвалось – не известно…

Соседями Кавээн называл ФСБ, которую терпел с трудом, и при любом удобном случае задирался, часто нарываясь на довольно серьезные неприятности, от которых его постоянно отмазывал осторожный и деликатный в общении Григорий Абрамович…

Кавээн привел нас с Игорем в одну из палат в правом крыле первого этажа, где собрались все, кто мог хоть что-то узнать о причине взрыва.

Руководил этим собранием вовсе не фээсбэшник, как предполагал Кавээн, а следователь областной прокуратуры, молодой человек по фамилии Нестеров. Имени его я не помнила, он пробовал за мной ухаживать, когда я только еще появилась в Тарасовском управлении МЧС, и строил на мой счет далеко идущие планы. Ему не повезло в том смысле, что у меня тогда были очень близкие и уже очень напряженные отношения с Сергеем, а в добавок ко всему, я заканчивала диссертацию, готовилась к защите и времени, на личную жизнь не имела совершенно. Из-за чего, вероятно, она и не сложилась так, как мне хотелось бы… А как, собственно, мне хотелось?.. Умная, красивая, не теряющаяся ни в каких ситуациях жена-спасательница, то есть я, и тоже умный, тоже красивый, но… тихий, спокойный, нежный и внимательный, весь какой-то «камерный» муж-психолог, то есть Сергей? Ну признайся сама себе честно, разве он согласился бы иметь в нашей едва не сложившейся семье такой второплановый имидж?.. Плохо ты в людях разбираешься, психолог-спасатель…

Впрочем, хватит об этом. Забыла же я на два часа о Сергее, хотя встретилась с ним здесь при весьма необычных обстоятельствах… Вот и не стоит опять вспоминать… Послушаем лучше, о чем с нами хочет поговорить… кто он там сейчас по званию? Ого! Майор Нестеров. Быстро люди в прокуратуре растут… А когда со мной знакомился, помнится, был старшим лейтенантом… Черт! Да как же его зовут-то?.. Александр или Андрей?.. Не помню…

– Хочу сообщить вам первые данные по подсчету пострадавших, – заявил Нестеров, когда собравшиеся в палате расселись по кроватям и немного успокоились. – Пока достоверно установлено, что погибли две женщины, находившиеся в родильном отделении, где произошел взрыв. Одну пока не нашли. Возможно, она – в завале. Работы там сейчас продолжаются. Там же, в родильном, погибли оба успевших родиться ребенка. От возникшего в результате взрыва пожара существовала опасность, что задохнутся в дыму младенцы, находившиеся в палате, расположенной ближе к очагу пожара. Но их удалось эвакуировать с помощью пожарной лестницы… Еще один младенец погиб во время родов, случившихся непосредственно после взрыва, когда женщины рожали во дворе, при общей суматохе… Среди рожениц потерь нет… Впрочем, есть – одна женщина выпрыгнула с третьего этажа и разбилась насмерть, но ребенка удалось принять… Насколько мне известно, он пока еще жив…

Он сделал паузу и вздохнул.

– Я специально говорю так много о пострадавших от взрыва, чтобы вы тоже поняли, что нас очень интересуют причины этого взрыва. Как установлено спасателями, а затем аварийной газовой службой, газовые коммуникации оказались в порядке, мало того, они даже не пострадали от взрыва, поскольку проходят в стороне от его очага… Что еще могло взорваться в роддоме, я не могу предположить… Обращаюсь к вам с просьбой: если кто-то из вас сам видел что-то, что могло бы косвенно послужить причиной взрыва, прошу сообщить об этом мне. Кроме того, прошу вспомнить всех женщин и врачей, которые находились в непосредственной близи от эпицентра взрыва, и тоже сообщить о них мне… Если кто-то вспомнит позже что-то заслуживающее на его взгляд внимания, найти меня очень просто – областная прокуратура, первый этаж, десятый кабинет, телефон…

Последние его слова потонули в поднявшемся в комнате гуле… Народ обсуждал – кто что видел, кто кого выводил из здания… Задача осложнялась тем, что все мы прибыли на место в разное время, но после взрыва и не могли, собственно, видеть, кто находился рядом с его эпицентром сразу, а кто прибежал из другого конца здания, чтобы спасать женщин и детей…

«Чайкина! Лариса! – мелькнуло у меня в голове. – Она же была именно там, где произошел взрыв! Она наверняка что-то могла видеть…»

Но рта я так и не раскрыла. Не знаю, что важнее – найти причину взрыва или сохранить физическое и психическое здоровье этой женщины… Я точно знаю, что любое напоминание о взрыве вызовет у нее стрессовое состояние, которое неизвестно еще чем закончится, особенно в сочетании с последними днями, а то и часами беременности… Нет, я не буду помогать прокуратуре, пусть ищет причину взрыва без моей помощи… Извини, Нестеров, у нас с тобой разные профессиональные задачи…

– Извините, Оленька, что не сразу вас узнал, но вы сильно изменились со времени нашего знакомства, сколько времени-то прошло…

Задумавшись, я не заметила, что народ из комнаты уже почти весь разошелся и я сижу одна перед стоящим передо мной Нестеровым…

– Что – постарела?

– Вовсе нет – повзрослели…

«Нахал, – подумала я, – ведь он фактически обзывает ту девушку, с которой когда-то знакомился, глупой девчонкой… И, наверное, еще думает, что делает мне сейчас комплимент…»

– А вы почти не изменились… – ответила я, закладывая в свой ответ легко читаемый подвох. – Я-то вас хорошо помню – совсем юным и стеснительным мальчишкой, с вечно голодным взглядом, которым вы на меня смотрели, майор Нестеров…

Он не обиделся, а только усмехнулся и сказал:

– Зачем же так официально? Раньше вы меня звали просто – Алешей…

«Ну, конечно! – "вспомнила" теперь и я. – Ты же Алексей!»

– А что это, Алеша, вы так неумело сейчас людям мозги морочили? – съязвила я. – Раньше, когда с молоденькими девушками знакомились, вы, насколько я помню, были изобретательней…

Он почему-то напрягся.

– Не понял…

– А что тут понимать? – пожала я плечами. – Вы говорите, что не можете предположить, что было причиной взрыва… Не говоря уже о том, что это само по себе – неуклюжее вранье, уже через пару фраз вы начинаете интересоваться, не было ли в роддоме в момент взрыва посторонних лиц… Ведь к этому сводились все ваши расспросы, не правда ли, майор Алеша?

Он смутился.

– Оленька, откуда же я мог знать, что эта информация проходит и по вашему ведомству тоже… – Нестеров смотрел на меня как школьник, которого поймали на неверном ответе у доски. – Ведь это уже пятый взрыв только в августе. Правда, мы проверили почту – на этот раз он не пользовался ее услугами…

«О чем это он? – подумала я. – Пятый взрыв – и все в роддомах, что ли? И кто это, интересно, не воспользовался на этот раз услугами почты?.. Да и при чем тут, вообще, почта? Погоди-ка, Нестеров, что-то ты темнишь… Давай-ка, расскажи поподробнее…»

– Но ведь четвертый взрыв… – пробормотала я, как бы размышляя, в полной уверенности, что он мне сам сейчас все выложит…

– Конечно, ты права, – перебил меня Нестеров. – Четвертый взрыв был им совершен в Волгограде… Но почерк!.. Там точно он взрывал! А здесь мы еще сомневаемся… Роддом он трогает впервые. И, главное, непонятно – почему именно роддом… Правда, на его счету – районная поликлиника здесь, в Тарасове, и мединститут в Волгограде… Он должен был каким-то образом доставить эту бомбу в роддом, иначе – что же взорвалось? Склянки с анализами?.. В роддоме просто должен был быть кто-то посторонний! У этого взрыва есть автор – я в этом уверен!

«Интересное дело! – удивилась я. – Они, оказывается, террориста ловят… Нет, ребята, я все равно не отдам вам Ларису Чайкину! Вы своими грубыми сапогами просто изуродуете ее душу, а ей матерью становиться… Нет, ищите этого своего террориста, а мы с Ларисой Чайкиной вам не помощницы… Нам с ней рожать на днях…»

– Хочешь, я тебе дам дружеский совет, майор Алеша Нестеров? – спросила я и, не дожидаясь ответа, сказала: – Не говори лишнего. Болтун, как ты и сам знаешь, – находка для шпиона!

Он смотрел на меня недоуменно.

– Твое счастье, Нестеров, что мне некогда сейчас, – работать надо!.. А то бы я у тебя все выпытала до мельчайших подробностей… Просто из чистого любопытства… Правда, меня эта проблема интересует только в теоретическом, абстрактном плане… Поскольку как-то связана с судьбой женщины, за которую я теперь несу невольную ответственность… Хотя, конечно, я посмотрела бы на того ублюдка, который это сделал…

Я помахала рукой растерявшемуся Нестерову и отправилась искать Кавээна с Игорьком – пора было включаться в разбор завала…

Глава вторая

Знала бы я, что буквально через пять минут сама окажусь на месте своего знакомого майора Нестерова, над которым только что иронизировала, и буду думать о нем уже как о коллеге…

Принять участие в разборе завала мне так и не удалось. Народа там было много, и народа – очень грамотного и опытного в такого рода делах… Но это меня не остановило бы, я все равно полезла бы в первые ряды и в самые узкие щели, такой уж характер… Чужую беду я воспринимаю как свою собственную. Наверное, поэтому и в спасатели попала…

Возможность поработать в завале мне не дало неожиданное появление Григория Абрамовича, которого, честно говоря, мы не ждали раньше чем дня через три. Но он тем не менее стоял во дворе роддома и что-то резко выговаривал Кавээну, который разводил руками и явно оправдывался. Я поспешила узнать, что случилось…

Еще не дойдя нескольких шагов до нашего командира, я почувствовала, что зол он чрезвычайно… И на Кавээна накинулся, наверное, просто потому, что тот под руку попался… Что-то мне подсказывало, что наверняка сейчас и мне достанется…

– Ну что, экстремальный психолог второго разряда, дня не проходит, чтобы вы в какие-то контакты с ФСБ не вступили?..

Уже по первому столь ехидному вопросу Григория Абрамовича мне стало абсолютно ясно – так и есть, пришла моя очередь.

– Григорий Абрамович… – начала я недоумевающим тоном, но продолжить мне он не дал.

Если уж Грэг тебя перебивает, да еще не называет ни по фамилии, ни по имени, да еще на «вы» к тебе обращается, значит, он не просто зол, а зол просто-таки чрезвычайно… Интересное дело… Что бы это могло его так здорово разозлить?..

– Обращайтесь по форме, – раздраженно оборвал меня Григорий Абрамович, – мы с вами не на посиделках в сельском в клубе, в конце концов, или, как это сейчас называется… не на дискотеке!

Он даже покраснел весь и все протирал платочком вспотевшую лысину…

– Товарищ подполковник…

Но он снова меня перебил.

– Товарищи в советской России остались, а такой страны больше не существует…

– Господин подполковник… – начала я и невольно улыбнулась.

Какой из него господин! Ну не вяжется это слово с Григорием Абрамовичем и все тут! Он больше на школьного учителя истории похож, причем истории именно той страны, которой, как он только что сказал, не существует, – советской истории…

– Что вы смеетесь надо мной, Николаева? – возмутился Григорий Абрамович. – Это возмутительное неуставное отношение к своему командиру! Распоясались тут, стоило мне только уехать ненадолго. У нас в группе безобразное отношение к дисциплине!

«Зря вы так, Григорий Абрамович, – подумала я. – Я ведь и обидеться могу, в конце концов! Мало ли за что вы там от своего начальства нагоняй получили, а мы-то с ребятами тут при чем?»

– Советской России, и правда, больше не существует, – сказала я. – Но люди, которые в ней выросли, остались. И она из них иногда лезет наружу, как язвы у больного проказой…

Я смотрела Грэгу прямо в глаза, и он смутился… Он, наверное, все же сумел увидеть себя со стороны, чего я и добивалась своей фразой. Я знаю, что Грэг – хороший командир и просто так, ради собственного удовольствия, никогда не станет выплескивать на своих друзей собственное раздражение. Я искренне считаю и его, и Кавээна с Игорьком своими друзьями… В конце концов, мы спасатели, а не армия и не ФСБ, и это очень многое значит. Я не умею служить, то есть формально подчиняться уставу и выполнять свои обязанности, я умею, хочу и могу работать, помогать, спасать. Поэтому я сейчас здесь, поэтому я – спасатель. И я не понимаю, в чем меня сейчас упрекают…

Григорий Абрамович, как мне показалось, прекрасно все понял, что я подумала, но в слух не произнесла. Он аккуратно свернул свой платочек, сунул его в задний карман комбинезона, и, жестом позвав нас за собой, направился к нашей машине.

«А почему, собственно, он в комбинезоне? – задала я себе вопрос и тут же на него ответила: – Значит, он успел заехать в управление. Нас там, естественно, не застал. Переоделся… И что же могло там-то случиться, что его так разозлило?..»

– Григорий Абрамович, а разве что-нибудь случилось? – спросила я, сделав наивное выражение лица. – Мы же выполняем свои прямые обязанности…

– Нет, Оленька, не выполняете, – ответил Грэг, уже взяв себя в руки и разговаривая своим обычным спокойным и убедительным тоном. – Кроме ЧП есть еще и повседневная текущая работа, которую тоже кому-то нужно делать… Это для вас она повседневная и, может быть, даже скучная, может быть, даже смешная, несерьезная по сравнению с взрывами, катастрофами, врезавшимися в мосты теплоходами и слетевшими в реку поездами. Для человека, который попал в безвыходную, по его мнению, ситуацию, – это трагедия. И помочь ему, показать, что выход есть и достаточно сделать шаг в нужную сторону, чтобы спастись…

Он замолчал, и я подумала:

«Это все правильно, но – это мы и сами прекрасно знаем. Зачем об этом сейчас говорить?.. Это же прописные истины…»

Григорий Абрамович выдержал многозначительную паузу и продолжил:

– Я и в самом деле был не прав, когда позволил себе упрекать вас в том, чего вы скорее всего не совершали… Вы тут, конечно, ни при чем, наши, я имею в виду МЧС, отношения с ФСБ сложились без вашего участия. Отношения эти мне, например, очень не нравятся, но мнение мое имеет, к сожалению, слишком малый вес для людей, принимающих кардинальные решения…

Видя недоумение, отчетливо отразившееся на наших лицах, Григорий Абрамович поспешил продолжить, уводя нас от странной темы его взаимоотношений с высшим руководством нашего министерства.

– Объясню сразу и раскрою карты, потому что все козыри – не мои, я предпочел бы в эту игру вообще не играть… Наше руководство всерьез собирается создавать из наших спасательских подразделений структуру, которая могла бы в случае необходимости заменить собой другие силовые структуры – будь то армия, или ФСБ, или МВД, или Служба безопасности президента… Зачем это делается, я не могу вам объяснить, сам я этого не понимаю и не принимаю… Но приказ этот я должен выполнять, хотя он мне и не по нутру… Хотя и не настолько, чтобы из-за этого подавать в отставку. На «зимние квартиры» мы всегда успеем, как сказал как-то Михаил Юрьевич…

– Кто? – переспросил Кавээн.

– Да служил в южном округе один такой младший офицер. Давно, еще до того, как МЧС организовали… Умный был человек…

Григорий Абрамович вздохнул и вновь полез в карман за своим платочком.

– Новые звания получать, конечно, приятно, но активность в булгаковских событиях сослужила нам не очень, на мой взгляд, хорошую службу… Нам вменяется в обязанность проводить постоянную профилактическую работу, направленную на то, чтобы снизить число чрезвычайных происшествий на нашей территории…

– Это что же – успокаивать ураганный ветер, укрощать смерчи, предотвращать наводнения и засухи, проверять состояние газо– и нефтепроводов, ловить падающие самолеты? – попытался сострить Игорек.

– Если ты, Игорь, покажешь на деле, что все это умеешь, – не принял Грэг его шутки, – то не сомневайся, что и это со временем станет твоей обязанностью. К моему сожалению, мы уже показали, что кое-что умеем… И теперь нам поручают расследовать дело о причинах взрыва Второго тарасовского роддома.

Мы все потеряли дар речи.

– А мы-то при чем? – пробормотал Кавээн. – Мы это… людей спасаем…

– Вот чтобы некого было спасать в следующий раз, – терпеливо объяснял Грэг, – мы должны найти того, кто этот взрыв устроил…

И он показал рукой на центральную часть здания, к которой подогнали подъемный кран и снимали плиты перекрытия между третьим и вторым этажами, которые держались на честном слове и в любую минуту грозили обрушиться и увеличить число жертв, прибавив к ним кого-нибудь из особо рьяных и неосторожных спасателей.

– Так они же ищут террориста… – сказала я, вспомнив разговор с Нестеровым. – Мы, значит, тоже должны его искать – параллельно с ними. Кто первый найдет – так, что ли?.. Соревноваться нам с ними, что ли, придется? А зачем нам это нужно?

– С кем с ними, Оля? – быстро спросил Грэг. – Кто собирал там спасателей и какую-то информацию хотел от них получить?

Я пожала плечами.

– Следователь областной прокуратуры майор Нестеров, – ответила я. – Он очень осторожно, деликатно пытался выяснить, не заметил ли кто-нибудь посторонних людей на территории роддома…

Пока я говорила, Грэг кивал, а потом неожиданно уточнил:

– Все так, кроме одного. Майор Нестеров уже полгода, как работает в службе безопасности, а не в областной прокуратуре, руководит опергруппой, занимающейся особо важными преступлениями…

Лицо мое вытянулось.

– А зачем же тогда он столько болтал в разговоре со мной, – спросила я, – выкладывал информацию, которая у него есть?..

– Думаю, он хотел тебя проверить, убедиться – какой информацией обладаешь ты… Или вообще не обладаешь… – предположил Грэг. – Ты ему что-нибудь сообщила из того, что он хотел узнать?

Я покачала головой.

– Нет. И никто из спасателей пока не сообщил, но он дал всем свои координаты… Кто-то из спасателей к нему обязательно придет и расскажет, что вспомнил… И мы не сможем этому воспрепятствовать. Не можем же мы объяснять каждому из спасателей, что Нестеров не тот, за кого себя выдает, и не нужно давать ему никакую информацию… Хотя, конечно, из наших никто ФСБ не любит…

– Мы просто не сможем этого сделать, – согласился Грэг. – У нас нет оснований просить людей не общаться с ним. А Нестеров, между тем, фактически добился одной из своих истинных целей – перехватил у нас столь обширный источник информации, как спасатели. Ход наглый, но очень в духе ФСБ. Нужно приготовиться к тому, что это негласное соревнование они и дальше будут продолжать в том же направлении. Их истинная цель, как я подозреваю, – не столько найти этого полумифического-полуреального террориста, сколько дискредитировать наши способности к оперативно-разыскной работе. А шире – показать неспособность МЧС выступить в качестве альтернативы ФСБ… Вот так-то, дорогие мои… Ни больше и ни меньше.

– Ядрена-матрена! – суммировал, как умел, по-своему наши общие впечатления Кавээн. – Опять нам с этими… с этими, блин…

– Саша, спокойнее! – вставил Грэг.

Кавээн быстро взглянул на него и решил обойтись без эпитета.

– …Опять кулаками махаться! То-то у меня руки чешутся…

– И чтобы без всяких там кулаков! – с ясно ощутимым металлом в голосе приказал Григорий Абрамович. – Даже если будут провоцировать. Мало вам того, что Игоря в Булгакове ранили… – Он нахмурился и добавил: – Полковник Краевский, кстати, вышел сухим из воды. Его причастность к запутыванию расследования причин булгаковской катастрофы не доказана. Можно сказать – сухим из воды вышел, или специально его кто-то вывел, хотя временно он от дел отстранен. Но чувствую я, нам с ним еще придется встретиться…

– Я вообще не понимаю теперь, – подал голос Игорек, – мы спасатели или детективы?

– Мы, Игорек, спасатели, – ответил ему Григорий Абрамович. – Но поручено нам найти этого гада, который людей взрывает. И обезвредить его, чтобы ни одного взрыва больше не было. Это даже не поручение, это приказ нашего командования…

Грэг достал из нагрудного кармана сложенный вчетверо лист бумаги, в котором нетрудно было угадать факс, развернул его, но Игорю в руки не дал, а прочитал сам, чего обычно не делал. Он никогда не скрывал от нас содержание приказов, которые получала группа, чтобы не подрывать доверие, установившееся в нашем маленьком коллективе. Грэг даже гордился этим доверием.

– Командиру ФГС-1 подполковнику Воротникову, – прочитал Грег, близоруко щурясь на лист бумаги. – Приказываю обеспечить проведение группой оперативно-разыскных мероприятий, направленных на установление личности и поимку преступника, организовавшего взрывы поликлиники и роддома в Тарасове, мединститута в Волгограде, убийство профессора математики Тарасовского госуниверситета Мартыненко и покушения на убийство аспиранта политехнического института Гусева. Материалы по данному делу получить у майора ФСБ Нестерова. О ходе расследования докладывать с периодичностью в три дня мне…

Я обратила внимание, что Грэг будто проглотил фамилию, готовую сорваться с его языка. Не знаю, что меня толкнуло, но я заглянула через его плечо в бумагу, которую он читал, и прежде, чем он сложил лист бумаги, успела заметить фамилию человека, который подписал приказ. К моему большому удивлению, это оказался не генерал Кольцов и не начальник штаба Медведев, а… Чугунков. Тот самый Чугунков, который чуть не арестовал меня в Булгакове и который потом сам предлагал мне перейти в спецразведку МЧС, в которой, судя по всему, занимал не последнюю должность…

Но больше всего меня поразило его звание. В Булгакове на его форме не было знаков различия, когда он разговаривал со мной по телефону, он тоже мне своего звания не сообщил. Теперь же я своими глазами увидела подпись под приказом – «генерал Чугунков»! Вот это да! Чугунок, который гонял нас по полосе препятствий на сборах в спецлагере, – генерал! С ума сойти можно!

Вопрос уже готов был сорваться с моих уст, но Грэг заметил мой взгляд на бумагу в его руках и так посмотрел на меня, что всякое желание задавать вопросы у меня пропало… А через секунду я уже забыла об этой странности, так как Грэг, оказывается, еще не закончил перечисление наших неприятностей…

– Теперь о дисциплине, – сказал он, и по его тону было понятно, что ничего обнадеживающего о ее состоянии в нашей группе мы не услышим. – Александр Васильевич уже знал мое мнение об офицерах МЧС, которые оставляют вверенный им пост и устремляются как рядовые спасатели на место происшествия, забывая, что их главная обязанность – руководить, а не стремиться в первые ряды, где народу и без них хватает… Вместо того, чтобы, оценив ситуацию, оставить капитана Николаеву на своем месте в управлении продолжать оперативное дежурство, майор Масляков снял всю группу и направился во главе ее на объект… Да еще сам, фактически, направил ее на беседу с представителем ФСБ, который очень внимательно следит за нами и собирает информацию о наших действиях… Ну да ладно, с этим мы уже разобрались… Главная его ошибка привела к тому, что группа не смогла, по сути дела, выполнить свои обязанности…

Наши лица в очередной раз вытянулись…

– Но… – замычал Кавээн, – мы же работали тут…

– Я и не говорил, что вы тут отдыхали, – ответил Григорий Абрамович. – Но через десять минут после вашего выезда из управления поступил звонок из городского управления коммунального хозяйства… Глупейшая ситуация – женщина застряла в лифте.

– А мы-то тут при чем? – пробормотал Кавээн. – Мы лифты не ремонтируем…

– Оправдываться будешь перед прокурором, – оборвал его Грэг, – а я в другом ведомстве работаю… Так вот. Коммунальщики сообщили нашему диспетчеру, который после вашего отъезда переключил наш телефон в свою дежурку, что у застрявшей в лифте женщины начался какой-то психический припадок. По их предположению, она страдает сильно развитой формой клаустрофобии.

Я прикусила губу. Прав Грэг, это как раз тот случай, когда необходимо вмешательство экстремального психолога. Хорошо представляя природу заболевания, я могла бы облегчить ситуацию, в которой оказалась несчастная женщина, приходящая в ужас от замкнутого пространства… Разумным решением было бы оставить меня в управлении продолжать дежурство, самому с Игорьком отправиться на ЧП.

– В результате диспетчер, не обнаружив штатного психолога на месте и не сумев установить с ним связь по мобильному телефону, вынужден был отказать коммунальщикам в помощи…

Я вздохнула. Конечно, это прокол для всей Тарасовской службы МЧС. Такие случаи создают репутацию… И не стоит себя утешать, что все произошло случайно, что мы были заняты делом… Думать, как распорядиться людьми, которыми ты руководишь, – это тоже дело…

– Но и это не самое неприятное, – продолжал нагружать нас Грэг. – Самое неприятное, что коммунальщики, получив наш отказ, обратились со своей просьбой в ФСБ и оттуда им в считаные минуты направили психолога, который взял ситуацию под контроль и помог женщине прийти в себя и продержаться, пока не исправили лифт… Я думаю, комментировать здесь нечего. Еще пара таких случаев – и мы можем смело подавать в отставку, а наши дела перейдут в ведение ФСБ. Ее сотрудники, кстати, очень рады будут такому повороту… Они об этом только и мечтают.

Григорий Абрамович посмотрел на каждого из нас по очереди. Мы стояли, опустив головы, как провинившиеся школьники перед учителем…

– Поэтому приказываю, – сказал он. – Немедленно покинуть объект, вернуться в управление и ждать моих указаний. Инструктаж по делу о взрывах назначаю через полчаса. Проводить его буду я… Садитесь в «рафик» и отправляйтесь обратно.

Григорий Абрамович посмотрел на мрачного Кавээна, пальцы которого выбивали частую дробь на капоте нашей машины, и добавил:

– За руль сядет Игорь. Спокойно, Саша, спокойно… – Грэг заметил, как напряглись мускулы Кавээна. – Я хочу, чтобы сегодня вы добрались до управления без происшествий…

…До управления мы, как и хотел Григорий Абрамович, добрались без происшествий, правда, в подавленном состоянии. Слишком много на нас обрушилось новостей, которые, мягко говоря, энтузиазма не вызывали. Одно дело, когда в Булгакове мы как-то само собой оказались втянутыми в поиск причин трагедии, другое – сейчас. Расследовать происшествие, не имея опыта для этого, не имея практически никакой информации, да еще в условиях жесткой конкуренции со службой, отношения с которой у нас, мягко выражаясь, не складывались. И делать это по приказу, который не выполнить нельзя, – иначе мы просто распишемся в своей непрофессиональности, хотя, объективно говоря, заниматься следствием никогда не входило в наши профессиональные обязанности. Мы все же спасатели, а не сыщики… О чем они только думают, там, в министерстве?

Я уже сильно пожалела, что в Булгакове спровоцировала всю группу на поиск организаторов катастрофы… Недаром говорят, что инициатива наказуема. Теперь, пожалуйста, – расхлебывай!

В управлении я сварила кофе, и мы молча выпили по чашке крепкого, ароматного, густого, прочищающего мозги и поднимающего тонус напитка. Кавээн опять уцепился за телефон, который он столь опрометчиво оставил, но тот вновь молчал, дядя Саша сидел перед ним в задумчивости и разглядывал безмолвствующий аппарат. Игорек улегся на стульях, заложил руки за голову и уставился в потолок. Наверняка – обдумывал ту информацию по взрыву в роддоме, которая у нас уже была, и строил всевозможные версии. Я к его занятию относилась скептически – какие версии можно строить, когда информации нет почти никакой. Остается только фантазировать на вольную тему…

От кофе я немного повеселела, а размышления над упражнениями Игоря в дедукции напомнили мне о Ларисе Чайкиной. Она-то кое-что могла бы рассказать, поскольку, как я поняла из ее реакций, присутствовала при взрыве. Только вот расспрашивать ее об этом без ущерба ее психическому здоровью нет пока никакой возможности…

Я позвонила в больницу, куда отвезли женщин из роддома, и спросила, не родила ли еще Чайкина. Мне долго не хотели отвечать, но после того, как убедились, что я не родственница, а психолог-спасатель, попросили приехать… Встревоженная, я помчалась в больницу…

Меня встретил дежурный врач. Он был сильно обеспокоен. Лариса не подпускала к себе никого из врачей и медсестер, твердила, что она вовсе не беременна, требовала, чтобы ее отпустили домой. Осмотреть ее так и не удалось. По ее карточке выходило, что срок родов у нее уже прошел. Она вела себя очень беспокойно и все просила пригласить ту девушку, с которой они вместе спаслись из роддома по пожарной лестнице… Я попросила немедленно отвести меня к Ларисе Чайкиной…

Меня отвели в палату, где кроме Чайкиной лежали еще три женщины, и поразилась психологической неграмотности наших медиков. Я не в первый раз сталкиваюсь с этим, но сейчас это было просто утрированно. Лариса ходила по палате и говорила практически непрерывно, а три женщины, тоже еще не родившие, жались по своим кроватям и смотрели на нее испуганно и озлобленно. А Лариса со своим огромным животом ходила от окна к двери и обратно и очень искренне возмущалась тому, насколько безответственны те женщины, которые решились рожать детей…

– …Я ненавижу детей! – заявляла она, поворачиваясь от окна к двери и обводя своих соседок невидящим взглядом. – Нужно быть сумасшедшей, чтобы сейчас рожать! Ребенок убивает женщину… Я несколько раз видела маленьких детей… Это хитрые и жестокие существа… Они думают только о себе и о том, как замучить свою мать… Они ждут момента, когда она расслабится, и начинают кричать тонким противным голосом, специально не давая матери отдохнуть… Я знаю, что ни одна женщина не хочет их рожать… Я, например, не хочу. Я же не сумасшедшая…

– Заткнись ты, дура! – не выдержала одна из беременных женщин. – Ты на пузо свое взгляни… Не хочет она! Раньше нужно было думать, – когда с мужиком трахалась… Тогда, небось, хотела!.. А теперь тебя не спросят – хочешь ты или не хочешь…

– Нет-нет, вы не поняли, я вовсе не беременна. Я не могу быть беременна… Это было бы странно… Я поеду сейчас домой. За мной приедет моя подружка, мы с ней совсем случайно оказались в роддоме, просто – мимо шли… Она заберет меня отсюда…

Меня она между тем не замечала, хотя я уже минуты три стояла у двери и смотрела на нее. Врач, который вошел вместе со мной, хотел подойти к Ларисе, но я его остановила, удержав за рукав…

– Сергей Александрович! – возмущенно обратилась к врачу вторая из беременных соседок Чайкиной. – Уберите от нас эту идиотку. Она все уши прожужжала – не хочет она рожать… Ходит – пузом трясет, а сама – «Ненавижу детей! Ненавижу детей!» Твердит, как сумасшедший попугай какой-то…

– Ты, милочка, сама успокойся. Что это ты так волнуешься? Тебе рожать сегодня, нервничать не нужно… Животик-то у тебя у самой вон какой – постарался муж, не иначе, как тройню тебе зарядил… Давай-ка послушаем, что у нас там…

– Сергей Александрович, – хихикнула женщина. – Это у меня, а не у нас. У самого-то у вас-то там пусто, скорее всего…

Меня передернуло. Врач, по-моему, был абсолютно глухой и слепой. Этим женщинам действительно нельзя было находиться вместе с Чайкиной в одной палате. Ее нужно было срочно изолировать… Эта его «милочка» была совершенно права. Ларису нужно забрать из этой палаты… И забрать срочно, пока не случилось какого-нибудь скандала, который может для Ларисы закончиться трагедией…

Она наконец узнала меня и поспешила ко мне, неуклюже переваливаясь с ноги на ногу.

– Ну, наконец-то! – воскликнула девушка. – Я уже устала тебя ждать! Представляешь, они мне не верят… Знаешь, Наташка, я все никак не пойму – как я здесь оказалась… Я помню, как мы с тобой убежали с химии, как мороженое ели. А дальше…

«Господи, она школьница, что ли?» – подумала я, а женщины в палате засмеялись. Наверное, потому, что ко мне она обращалась как к подружке, а я на школьницу нисколько похожа не была. Я быстро взяла из рук врача Ларисину карточку и прочла год рождения. Так она моя ровесница! Какая же, к черту, химия…

– Потом – сразу – какой-то кошмар в роддоме, пожарная лестница… Не помнишь – зачем мы с тобой туда пошли? Неужели кто-то из наших девчонок рожать собрался… Значит, они с мальчишками… Ну, это… – Лариса покраснела. – Ну… давали им.

Женщины уже откровенно хохотали. Ситуация складывалась глупейшая… Я никак не могла понять, что происходит, врач давно уже, судя по всему, махнул на Ларису рукой. Женщины с удовольствием отыгрывались за свой недавний страх перед Ларисой.

– А это кто? – спросила у меня Лариса.

Она показала пальцем на врача, и я поняла, что пора активно вмешиваться. Ларису нельзя было предоставлять самой себе… Она явно вернулась в свое прошлое и меня принимает за одну из своих подружек. По ее самоощущению, она не только не беременна, она даже с мужчиной вроде бы ни разу не была… Ситуация, конечно, слишком уж дикая для женщины, у которой вот-вот должны начаться родовые схватки.

– Вы можете ее перевести в отдельную палату? – спросила я врача.

– Ты, милочка, с ума не сошла? – возмутился он, но быстро сообразил, что со мной не следует разговаривать так же, как с женщинами из палаты, и сбивчиво забормотал извинения…

– Больница переполнена, – бросился он объяснять. Мы дежурили в день, когда роддом взорвался, всех везли к нам, не заботясь о том – можем мы их принять или нет… Даже младенцев нам привезли!

Он возмущенно всплеснул руками.

– Ну, младенцев мы за пару часов распихали по роддомам… Так теперь – скандал с роженицами, они-то здесь остались! Требуют своих детей… Вот где кошмар-то! Детей им подавай! Да кто ж теперь разберется – где чей ребенок! У многих бирки-то послетали, пока с ними возились на улице в суматохе, спроси у него теперь – чей он ребенок… Кроме того, один ребенок погиб, а мать до сих пор не знает об этом. А один – наоборот, без матери остался. Это который у мертвой родился… Ну его-то, наверное, и пристроят к той, у которой свое дите померло. Без матери не останется…

Он вздохнул.

– Здесь-то спокойно. Ну, подумаешь, нервничают слегка. Так это дело обычное. Перед родами всегда нервничают, а я всегда успокаиваю… Так уж заведено. Где ж я ей отдельную палату найду… И в психушку не отправишь, у них там родильного отделения нет, конечно…

– Главврач здесь? – спросила я.

Он помотал головой.

– Литвинова полчаса назад губернатор вызвал…

– Кабинет его свободен?

Врач, глядя на меня, молча хлопал глазами.

– Ключ можете найти?

– У Михайловны ключ есть, у уборщицы.

Он взглянул на часы.

– Минут через десять она как раз у Литвинова убирать начнет…

Выйти из палаты Ларису не нужно было даже уговаривать. Она живо вцепилась в мою руку, и мы втроем – я, Лариса и врач – направились по длинному коридору третьего этажа к лестнице. Но чем ближе мы подходили к ступеням лестницы, тем крепче и беспокойней сжимала Лариса мою руку. Я наконец сообразила, что не выяснила один очень существенный для Ларисы момент.

– На каком этаже у вас кабинет главврача? – спросила я.

– На первом… – врач недоумевающе посмотрел на меня и пожал плечами.

«Вот черт! – ругнулась я про себя. – По лестнице она не даст себя свести…»

Я немного растерялась. Неужели вызывать пожарных, чтобы они переправили Ларису с третьего этажа на первый? Да нет, это совершенно нереально… Нужно придумать что-нибудь другое…

«Сама же, между прочим, виновата! – ругалась я на саму себя. – Могла бы предусмотреть, что Ларису опять затащут наверх, на третий этаж, а спускаться она опять не сможет… Нужно было предупредить тех, кто ее сюда вез, или самой проводить…»

Впрочем, она боится только лестницы, вернее – только спуска по лестнице…

– Лифт есть? – спросила я у врача.

– Конечно, есть! – пожал тот плечами, недоумевая, почему я спрашиваю о такой ерунде с таким серьезным волнением?..

Я облегченно вздохнула. Иногда забываешь самые простейшие решения и начинаешь сама придумывать себе трудности. Это чаще всего говорит о настроении несколько депрессивной окраски. Мне нужно обратить на себя внимание… Я слишком поддаюсь эмоциям и начинаю совершать ошибки… Нет, это нужно прекращать, ведь я же умею контролировать свое эмоциональное состояние…

На лифте мы спустились спокойно. Не было перед глазами Ларисы ступенек, ведущих вниз, а движение лифта она, по-моему, вообще не заметила… Лариса болтала со мной как со школьной подружкой, называла меня Наташей и чувствовала себя превосходно, судя по ее настроению. Только иногда она начинала морщиться и прикладывала ладони к животу, который начинал ходить ходуном…

– Подожди чуть-чуть, у меня с желудком что-то нехорошо… Сейчас пройдет…

Дверь в кабинет главврача оказалась незаперта, и едва мы туда вошли с Ларисой, дежурный врач потерялся где-то по дороге, увидели сидящего за столом молодого мужчину. На уборщицу Михайловну он был явно не похож, и я поняла, что и это есть тот самый Литвинов, который как-то отвертелся от встречи с губернатором… Что ж, тем лучше. Не люблю действовать по-партизански, хотя иной раз и приходится, когда нет другого выхода…

Я готова была пуститься в объяснения, но Литвинов не дал мне рта раскрыть. Он вежливым жестом пригласил нас с Ларисой сесть в глубокие мягкие кресла перед своим столом и заявил:

– Я вас уже жду…

Я посмотрела на него недоумевающе.

– Меня предупредил по телефону подполковник Воротников, что вы…

Он кивнул в мою сторону.

– …Отправились в нашу больницу, и просил оказать вам содействие, если ситуация того потребует… Мне кажется, она уже требует. Осталось только выяснить – что именно она требует…

– Наташк, ты его знаешь, что ли? – спросила Лариса у меня вполголоса. – Симпатичный…

Теперь Литвинов запнулся в некотором недоумении…

– Простите, – спросил он, – вы капитан МЧС Ольга Николаева?

Лариса внимательно прислушивалась к его словам и, едва он замолчал, тоже сказала мне:

– Наташа, у него, кажется, с головой не все в порядке…

Я улыбнулась ей успокаивающе и повернулась опять к главврачу…

– Ситуация действительно требует вашей помощи… Мне трудно разговаривать сейчас, не создавая стрессовой ситуации для одного из присутствующих…

Я показала глазами на Ларису. Не могу же я при ней заявить, что у нее психическая травма и что она ощущает себя девчонкой-школьницей…

– …Но в некотором смысле я, как это ни странно, сейчас Наташа, школьная подруга Ларисы Чайкиной… Хотя то, что сообщил вам подполковник Воротников, полностью соответствует действительности…

В глазах у Литвинова появилось какое-то нехорошее подозрение, и я поспешила добавить, надеясь, что ему в отличие от Ларисы знакома психиатрическая лексика:

– Я столкнулась со сложным случаем посттравматического невроза… Потеря идентификации, мемориальные пространственно-временные лакуны, регрессия на предгенитальную стадию психологического развития… Все это осложнено тем, что вы видите собственными глазами…

Я следила за его глазами. Кажется, он меня понял, поскольку взгляд его остановился на Ларисином животе… Лариса же смотрела на меня широко раскрытыми глазами, она явно не поняла ни слова из того, что я сказала. Вот и отлично, я того и хотела…

– Сложность ситуации в том, чтобы не создавать излишней напряженности ввиду того, что скоро должно произойти то, что обязательно должно произойти…

Он кивнул – понял, что я говорю о предстоящих вот-вот родах…

– В роддоме мы с ней… – Я выразительно посмотрела на Литвинова, чтобы он понял, что я рассказываю, как Лариса видит сложившуюся ситуацию. -…Оказались случайно, после того, как убежали с урока химии. Рожать мы с нею никого не собираемся и вообще знаем обо всем этом понаслышке…

Хозяин кабинета даже сморщился. Я поняла, что до него дошла сложность психологической ситуации, в которой оказалась Лариса…

– Сейчас мы идем домой…

– Не смею задерживать… – пробормотал Литвинов, уже явно перестав понимать, что он говорит.

Я улыбнулась…

– Проблема в том, что мы потеряли ключи от своих квартир… Это, конечно, не беда, мы остановимся у кого-нибудь из наших друзей…

Я давно уже сообразила, что далеко от больницы нам уходить нельзя, значит, ко мне домой я Ларису отвезти не смогу, это совсем в другом районе Тарасова. К ней домой я ее отпустить тоже не могу, мне трудно представить поведение ее родственников и их реакцию на ее теперешнее состояние… Остается одно – вспомнить, кто из наших живет недалеко от больницы… Ну, конечно же, Игорек… Пешком отсюда до него – минут пять…

– Разрешите воспользоваться вашим телефоном…

Литвинов рассеянно кивнул. Я набрала телефон управления и услышала голос Григория Абрамовича.

– Если вам нужна помощь, прежде всего сообщите свой адрес, – произнес он ритуальную фразу.

– Это я, узнали? – я старалась не называть ни себя, ни его, чтобы не выводить Ларису из того относительного психологического равновесия, в котором она сейчас находилась.

– Николаева? Оля? – сообразил Грэг. – Что там у тебя? Наша помощь нужна?

– Да. Но не столько помощь, сколько ключи от квартиры Игорька…

– Что? – услышала я в трубке приглушенный, но явно возмущенный голос Игорька. – Это еще зачем?

– Подожди, Оленька, – сказал Григорий Абрамович. – Сейчас мы с ним договоримся.

Я перестала вообще что-либо слышать. Деликатный Григорий Абрамович явно зажал трубку ладонью… Ответил он мне секунд через двадцать. Спокойным и как всегда уверенным тоном.

– Жди там, минут через пятнадцать он сам привезет…

И повесил трубку. Я облегченно вздохнула… Главное удалось. Теперь нужно создать для Ларисы ту обстановку, которая ей кажется наиболее спокойной… Квартира Игорька для этого вполне подойдет… Вот только врача для постоянного дежурства с Ларисой нужно выбить из этого Литвинова…

К моему удивлению, сделать это оказалось гораздо проще, чем я предполагала. Литвинов сказал: «Конечно-конечно…» – попросил оставить адрес и клятвенно пообещал через час прислать квалифицированного врача. Он еще заверил меня, что у него сейчас много свободных врачей… Я удивилась, не поверила ему, но не придала этой фразе особого значения и промолчала…

Минут пять мы с Ларисой ждали на улице у приемного отделения, Игорек приехал точно, как и обещал Григорий Абрамович… Он не сказал мне ни слова, лишь улыбнулся грустно и обреченно. Я не стала расспрашивать, чего это он так улыбается… Надо будет – сам скажет… У меня сейчас так голова была занята Ларисой Чайкиной и ее проблемой, что я даже про террориста, которого нам поручили найти, позабыла. Очень, конечно, соблазнительно было бы расспросить Ларису, что же она все-таки видела… Но разве я смогу сейчас с ней об этом заговорить? Видно, придется обходиться без ее помощи…

Игорек вез нас до своей квартиры ровно пять минут, я подозревала, что пешком мы дошли бы быстрее. Но он очень боялся, что машину тряхнет и Лариса родит прямо в нашем «рафике»… Поэтому плелся еле-еле, не больше двадцати километров в час…

Жил он на четвертом этаже, но лифт работал исправно, и я не боялась теперь, что у нас возникнут сложности, если придется Ларису срочно транспортировать в больницу… Я представила Игорька Ларисе как знакомого мальчишку из соседней школы, у которого родители уехали в командировку, квартира свободная, и там можно спокойно отдохнуть, пока я пойду искать ключи от ее дома… Лариса Игорька приняла и через несколько секунд обращалась к нему без всякого смущения, называя его при этом почему-то Витя… Ну да ладно, Витя так Витя… Но я чуть не рассмеялась, когда увидела его реакцию на эту искаженную Ларисину реальность. Игорек словно подавился чем-то и никак не мог вздохнуть свободно. Ему потребовалось несколько минут, чтобы привыкнуть к своей новой роли и отвечать Ларисе свободно и непринужденно…

Я уложила Ларису на постель Игоря и пошла с хозяином дома на кухню, дожидаться обещанного Литвиновым врача…

– Объясни мне, Ольга, – спросил меня Игорек, наливая мне крепкого чая, поскольку кофе не любил и дома его не держал, – почему, как только мне начинает казаться, что у меня с кем-то получается серьезно, так каким-то странным образом вмешиваешься ты и все превращается в какую-то смешную суету?

– О чем ты, Игорь? – Я, честно говоря, плохо его слушала, он любит трепаться о своих чувствах.

Раньше он говорил о том, как ему без меня плохо, теперь все чаще о своих отношениях с другими женщинами рассказывает. Как близкому другу… Дурачок! Не замечает, что мне это просто скучно… Ну и что, что я психолог! Не могу же я день и ночь только и делать, что решать чьи-то психологические проблемы… Для Игорька, я, например, делать это просто отказываюсь… Не хочу помогать ему ни удержать какую-то женщину рядом с собой, ни оттолкнуть ее. Пусть все это делает сам. Мне почему-то очень хочется видеть в нем мужчину, а не пацана, ищущего помощи у меня, женщины…

Но сейчас он, как выяснилось, вовсе и не собирался посвящать меня в очередную свою любовную историю. Он хотел… на судьбу мне, что ли, пожаловаться… Или на меня саму, я так и не разобралась толком… Оказывается, он уже недели две ходил вокруг одной красавицы, с которой познакомился, когда лежал в больнице после булгаковского ранения. И как раз сегодня собирался проявить активность и привести ее к себе на ночь… А тут я со своей просьбой, которая в результате обернулась приказом нашего командира… Григорий Абрамович умеет так попросить…

Я, конечно, жалеть Игорька не стала, иронически хмыкнула и растрепала его волосы. Какой он мужчина, хоть и старше меня!..

– Все, Игорек, хватит жаловаться, – сказала я ему серьезно и без всякой насмешки. – Я тебе не мама, в конце концов… Давай-ка рассказывай, что там вам Грэг сообщил об этом террористе, что роддом взорвал. А может, это и не он вовсе… Может, это бомба взорвалась какая-нибудь, что со времен войны еще лежала. В Тарасове такие случаи были. Здесь в войну много бомбили…

– У тебя-то с головой все в порядке? – спросил Игорек. – Роддом построили всего десять лет назад…

– Почему десять? – удивилась я. – Я тоже там родилась – во втором, у вокзала…

– Старый роддом снесли десять лет назад, а перед тем как сносить – сожгли вместе со всем оборудованием… Там обнаружили стафилококк, вирусный гепатит и еще кучу какой-то дряни, которая никакой дезинфекцией не выводится. И за год новый построили… Поэтому забудь про бомбы, которые с войны в корпусе здания лежат…

– Значит, террорист? – спросила я.

Я не была нисколько смущена тем, что Игорек «посадил меня в лужу». Дело в том, что я сама в нее села специально для Игорька, чтобы он почувствовал себя уверенно и перестал расстраиваться из-за какой-то глупой любовной истории. Вряд ли у него это серьезно. А если и впрямь что-то важное у него с этой медсестрой намечается, так это – судьба, и ничто ей не помешает. Никакая Оля Николаева со своими неожиданными просьбами…

– Я в этом уже не сомневаюсь… – убежденно ответил Игорек. – Грэг нам столько информации про все это вывалил…

– А как же эти сволочи, что хотели детей похитить? – спросила я. – Может быть, Кузнец, который их послал, специально взрыв устроил, чтобы под шумок младенцев выкрасть? За Кузнецовым такие дела числятся, так что он вполне мог на это пойти…

– Ну нет, Оленька! – возразил Игорь. – Кузнецов поступил бы по-другому. У него свой стиль. Он взрывать не стал бы. Слишком много риска в том, что младенцев увезут прежде, чем он успеет вклиниться в это дело… Кузнец пришел бы с пятью автоматчиками, перестрелял бы врачей и забрал бы все, что ему было нужно… Я уверен, что врут эти гады, что на Кузнеца работают… Скорее всего, это целиком их идея – украсть младенцев, воспользовавшись суматохой во время взрыва… Знают же, сволочи, что много неразберихи в этот момент на месте происшествия… Не узнай Кавээн Степаненко – им бы украсть детей удалось.

– Зачем им столько младенцев? – недоумевала я.

– А вот затем, чтобы продать потом. Хоть тому же Кузнецу, по дешевке, а уж он найдет, как выгодно перепродать такой товар. Сейчас на Западе дети из России хорошо идут.

Меня передернуло от такого выражения, хотя по смыслу я ничего возразить не могла. Дети и в самом деле стали сейчас предметом купли-продажи, подпольного бизнеса…

– Ладно, – сказала я. – Раз взрыв – это не их рук дело, давай теперь вываливай, что там Грэг вам рассказал? А то я тут делом занимаюсь, а они там без меня, значит…

– Во-первых, из того, что ему в ФСБ сообщили… – оживился Игорь. – Все началось со странного случая в Тарасовском политехническом университете. Пять месяцев назад на столе комнаты номер двести пять одного из корпусов универа кто-то оставил коробку из-под блока сигарет «Петр I». Она пролежала там, как удалось выяснить позднее, три лекции, то есть часов пять. Наконец, аспирант одной из кафедр с дурацким названием, не то ДДТ, не то ТТД, Владимир Гусев решил проверить, не осталась ли случайно в этой коробке пачка сигарет… Аспиранты, знаешь ли, народ небогатый, и такой находке он был бы рад. В коробке действительно оказалась пачка сигарет. Но когда обрадованный Гусев разорвал коробку, чтобы достать эту пачку, раздался взрыв, и его любознательность стоила ему выбитого глаза и изуродованного осколками лица… ФСБ тут же обнаружило, что у них в архиве уже год лежит нераскрытое дело о взрыве в студенческом клубе Тарасовского педагогического института. Тогда не пострадал никто. На адрес клуба пришла посылка. Директор клуба, некто Сухарев, придя в клуб утром пьяным, получил ее под роспись о доставке почтальоном, решил на ощупь, что это какая-то книга, и швырнул ее от дверей актового зала на сцену, где стоял его рабочий стол. Едва посылочка приземлилась на сцену, произошел взрыв. Последствий у взрыва было два – Сухарев протрезвел, а ректор пединститута отдал приказ о внеплановом ремонте клуба, который по плану делается там раз лет в пятьдесят… Наши доблестные коллеги из ФСБ обнаружили, что в обоих очень несложных взрывных устройствах использовались примитивные детали…

Игорек сделал паузу, чтобы прикурить сигарету…

– Следующим был мединститут в Волгограде… Информацию об этом взрыве Грэг получил по факсу прямо оттуда по нашим каналам, а не от ФСБ. Там бомба была прислана тоже по почте. Существенным проколом неизвестного террориста оказалось то, что он не указал не только имени отправителя, что вызвало некоторое подозрение, но и конкретного получателя посылки, в результате чего ее никто не вскрывал три дня. Она была доставлена в пятницу на кафедру генетики, интереса особого не вызвала и пролежала все выходные до понедельника нераспечатанной… В понедельник заведующий кафедрой, профессор Коновалов, поручил лаборанту Кучкову разобрать почту, когда тот начал вскрывать посылку, произошел взрыв. Ему оторвало руку, но он остался жив… После этого случая преступник впервые обратил внимание на медицинское учреждение… Главврачу поликлиники Заводского района Тарасова прислали вместе с посылкой письмо, в котором сообщалось, что некий преуспевший в делах бизнесмен, родившийся в Тарасове и в детстве лечившийся от различных болезней именно в этой поликлинике, а теперь обуреваемый ностальгическими чувствами, направляет в помощь врачам несколько сот ампул новейшего инсулина, произведенного его фирмой на космической орбите, на борту недавно запущенной орбитальной станции. Информация выглядела правдоподобно, станцию действительно недавно запустили, вполне возможно, что уже успели доставить с нее на Землю первую партию веществ, производимых в условиях невесомости… Вероятно, так рассуждал главврач поликлиники… Что такое для врача подержать в руках инсулин, полученный по новейшей технологии, ты, наверное, представить себе не можешь… Каждая ампула стоит пока что сотни тысяч долларов…

Игорек вздохнул и затянулся сигаретой.

– В посылке, как потом высчитали, оказалось около килограмма взрывчатки. Главврача разорвало на куски… Его фамилия была Ружевич, он был евреем, и у него осталась молодая жена, на пятнадцать лет его моложе, и двое детей… Маленьких… Кроме него в кабинете никого не было, больше от взрыва никто не пострадал, если не считать пенсионера, который умер во время взрыва от сердечного приступа… Впрочем, точно не установлено, – до или после самого взрыва…

– Пока не вижу в его действиях никакой логики и никаких мотивов… Высшие учебные заведения, причем безадресно… Теперь – поликлиника, и тоже безадресно. Ведь посылка не была адресована именно главврачу?

– Она была адресована именно главврачу, но фамилия его не была указана… Думаю, что он не знал, кто ее откроет… Для него представлялось важным, что бомба взорвется именно в поликлинике…

– Зачем это ему?

Игорек пожал плечами.

– У меня тоже нет пока ни одной правдоподобной версии… Это скорее похоже на какой-то винегрет… Кстати, на одном из фрагментов корпуса бомбы сохранилась часть букв. Написаны острым предметом по металлу корпуса. Буквы неровные. По предположениям экспертов ФСБ, это скорее всего буквы «С», «Б» и «О». Что они обозначают – неизвестно, скорее всего какая-нибудь аббревиатура… Слушай дальше… Месяц назад он убил точно таким же образом профессора математики нашего госуниверситета Мартыненко.

Игорь с возмущенным видом вздохнул…

– Понимаешь, в его действиях должна быть какая-то логика. Не может даже самый последний псих рассылать бомбы наугад! Да еще так искусно их маскировать под посылки… Если мы эту логику не поймем, нам его не найти…

Игорек явно намекал, что мне нужно подсказать ему, чем руководствуется этот псих, убивая своими бомбами людей… Я же, мол, психолог! Это моя вроде бы прямая обязанность… Ни черта подобного, Игореша! Моя обязанность – помогать людям, как Ларисе Чайкиной, например, а не психов ловить… Расскажи ему, чем этот придурок руководствуется, какая там у него в мозгу параноидальная идея засела! Да еще вот так вот, с лета, выслушав от него несколько рассказов об отдельных эпизодах, о которых и сам он знает из третьих рук… Что-то Игорек торопливый слишком стал, раньше он меня в спину не толкал… Под профессионализм мой, что ли, подкапывается? Да нет, вряд ли – зачем это ему… Мы же с ним в этом деле не конкуренты… Мы с ним в другом конкуренты… Ну, конечно! Он меня как соперницу воспринимает в раскрытии преступлений… Его же в Булгакове подстрелили, не дали фактически развернуться, блеснуть своими дедуктивными способностями, Вот, считает он, все лавры мне и достались… Теперь не хочет упускать инициативу из своих рук… Хочет быть первым… Да пожалуйста, Игорек, – если можешь, будь…

– Игорь, давай договоримся сразу, что ты не будешь ждать от меня преждевременных выводов… – ответила я. – Ты же до конца мне факты еще не изложил, из чего же я мотивы преступника должна извлекать? Придумывать, что ли? Или тебе интересно послушать мои теоретические рассуждения о паранойе?

Игорь смутился.

– Нет, Ольга, я не то имел в виду… Я же не рассказал до конца, ты права… Так вот с этим Мартыненко… Он тоже соблазнился… Ему прислали бандероль от имени директора Московского института общественных проблем академика, известного российского правозащитника Ивана Федосеева с сопроводительным письмом, подписанным академиком. Наш Мартыненко человек был хоть и талантливый, но провинциальный. Внимание столь известного человека ему было, конечно, лестно… Тем более что Мартыненко больше талантливый педагог, чем собственно ученый…

– Что было в письме? – спросила я.

– Несколько строчек всего… Оно, кстати, сохранилось. У Грэга есть ксерокопия… Написано, что Мартыненко – выдающийся ученый, выдающийся педагог, что от таких, как он, зависит будущее науки и, самое главное, как сказано в письме, – чтобы это будущее не было похоже на то, которое автор изображает в своей книге…

– А что за книга?

– В письме не указано… От самой посылки остались лишь клочья упаковочной бумаги, на которых, кстати, вновь обнаружена надпись «СБО»…

– Федосеевым много книг написано?

Игорь посмотрел на меня удивленно. Я прикусила язык. Да, свою некомпетентность мне лучше не демонстрировать, Игорек хоть и друг, но соревнуется со мной постоянно, любой мой промах он обратит в свою пользу… Я знаю, конечно, что он не сплетник и не будет распускать про меня всякие там мнения, что я человек необразованный, многого не знаю, вот, например, об академике Федосееве… Тем более что это не соответствует действительности… Нет, Игорь не интриган… Но для самого себя он это обязательно скажет! И окажется не прав. Это мелочь, и значение она приобретает только для самого Игорька, тем самым демаскируя его глубинные интенции… ну, желания, что ли, стремления, связанные со мной. Ему нужно обязательно одержать надо мной верх… По сути своей эти желания, конечно, сексуальные и агрессивные… Правильно я все же сделала, что в свое время не заинтересовалась им как мужчиной, когда он так активно меня обхаживал… Пришлось бы заниматься его воспитанием. Намучилась бы…

Хорошо, про Федосеева спрашивать не буду… Самой узнать нетрудно… Хотя мысль у меня мелькнула довольно интересная, хотя и не оформленная до конца… Что-то о том, что та самая руководящая террористом идея, о которой меня допрашивал Игорь, связана как-то с содержанием книги… Почему я так решила? Не смогу толком ответить. Может быть, содержание письма меня подтолкнуло к этой мысли?..

– Что еще по Мартыненко? – спросила я просто для того, чтобы прервать паузу, поскольку была уверена, что ничего интересного больше нет…

И оказалась не права.

– Один только факт. В день получения посылки у профессора Мартыненко был юбилей – тридцать лет преподавательской деятельности… Вечером его должны были поздравлять, банкет и тому подобное… А утром его взорвал какой-то маньяк.

– Игорь, тебе не кажется, что нужно ему придумать какое-то имя? – предложила я. – Пока он безымянный, мне, например, трудно представить его внутреннее состояние, а без этого я не смогу понять его мотивы. Мне нужно фактически себя представить им, стать им на какое-то мгновение.

– Ты сама-то не свихнешься от такой работы? – опасливо покосился на меня Игорек.

– Нет конечно, – улыбнулась я. – У меня очень сильная психологическая защита. Все будет отлично. Я справлюсь.

И чмокнула Игорька в щеку. Потому что он все же мой друг. Иначе он не почувствовал бы, что при погружении в чужую психику самая главная опасность – не вернуться обратно…

Игорь перестал дуться и улыбнулся мне в ответ. Вот и отлично. Дел у нас еще по горло, не время выяснять отношения…

– Я рассказал практически все… Григорий Абрамович, оказывается, уже делал запрос в главный банк информации МЧС и получил ответ. Ему удалось накопать еще несколько эпизодов с похожим почерком…

– Стоп, Игореша, – прервала его я. – Сначала сформулируй мне его это… самый почерк…

– Запросто! Во-первых, бомбы у него самодельные. Делает явно сам – из примитивных деталей, значит, особым металлообрабатывающим оборудованием не располагает. Человек явно небогатый. Богатый просто купил бы гранату в магазине…

«А вот и нет, – подумала я, – совсем не обязательно. В этом есть какой-то особый смысл – сделать ее самому. Самодельная бомба – это не оттого, что нельзя заводскую купить, и даже не для конспирации… Это что-то вроде личного присутствия. Убить своими руками…»

– Во-вторых, он почти всегда пользуется услугами почты. Если рассуждать с его точки зрения – очень удобно… Достигается чужими руками точность попадания по выбранной цели. Тот, кому адресовано почтовое отправление, чаще всего сам его вскрывает. Посылки и бандероли у нас ежедневно сдают тысячи людей. Вычислить человека, который ее отослал, нет практически никакой возможности. Особенно, если человек не хочет, чтобы его выследили… Всегда можно воспользоваться гримом, переодеться, изменить внешность, воспользоваться вымышленным именем… Третье – этот псих-террорист явно озабочен какими-то идеями, хочет то ли подпись свою оставить, то ли… То ли просто дурак! Я имею в виду эти три буквы, которые он пишет на своих бомбах. Написаны они явно не случайно – по металлу случайно ничего писать не будешь…

«Ну почему же? – опять возразила я про себя. – Если женщины пишут на стеклах… Как там было-то? "…Задумавшись, душа моя, писала на отуманенном стекле заветный вензель "О" да "Е"…" Почему бы мужчинам не писать на металле? Тоже – задумавшись? Какой-нибудь вензель? Может быть, и вправду, эти три буквы – инициалы? Но чьи? Любимой женщины? Чушь собачья! Писать имя любимой на бомбе! Если только ненавидеть ее до смерти… Нет, это могла бы сделать женщина, мужчина имя женщины писать не станет. Любовь – женщинам, а мужчинам… что? Политика? Но он же не взорвал ни одного из политиков… Нет, тут пока ничего не ясно…»

– В четвертых, – продолжал тем временем Игорек. – У него прослеживается определенное пристрастие к людям, связанным с наукой…

– Ты забыл про роддом и поликлинику, – перебила я. – Какое отношение имеет к науке роддом?

– Никакого, – вздохнул Игорь. – Это пока загадка.

– В этом деле пока сплошные загадки, как я понимаю, – сказала я. – Свалилось оно на наши головы…

– Ну, в этом мы сами виноваты, – возразил Игорек.

Я видела, что он в отличие от меня горит энтузиазмом, ему хочется принять самое активное участие в расследовании. Продемонстрировать свои дедуктивные способности, доказать самому себе, что он талантливый сыщик. Иногда я просто недоумеваю – почему он оказался спасателем, а не следователем в уголовке? Кстати, в этом есть тоже какая-то загадка, то, что называют – тайна личности… А у меня, интересно, есть какая-нибудь тайна? Кроме Сергея?..

Углубиться в эту тему мне не дал звонок в дверь.

– Врач! – воскликнула я. – Тот, которого Литвинов обещал. Как раз час прошел…

Игорь пошел открывать дверь, а я стала обдумывать, как нам лучше договориться с врачом о связи… Наверное, я дам ему номер мобильного телефона Грэга. А при необходимости буду звонить к Игорьку сама…

Игорь о чем-то говорил с врачом, причем почему-то уже на повышенных тонах… Вечно он сцепится с кем-нибудь по пустяку… Вот Кавээн – тот из-за ерунды никогда не связывается. А если уж связывается… Кулаки у него – пудовые.

– Да ты на кухню проходи, – послышался голос Игорька, и вслед за этим он пропустил вперед мужчину. Тот шел, глядя под ноги и слегка наклонив голову… Знакомая, кстати, манера… Короткие волосы слегка топорщились на затылке… Я почувствовала, как мое спокойствие куда-то исчезло и я сижу на своей табуретке словно на круглом вертящемся рояльном стуле, ножка которого выдвинута метров так на пятьдесят. Стоит мне пошевелиться – я полечу вниз и непременно разобьюсь, я в этом уверена…

– Сергей… – пробормотала я. – Как ты здесь…

– Ольга? – он резко остановился и посмотрел удивленно на меня, потом на Игорька. – Вы договорились с Литвиновым… Вы его попросили, чтобы он меня сюда…

Он резко замолчал и потер правой ладонью левую щеку. Еще один знакомый жест… По груди у меня разливалось что-то жгучее. Было больно и одновременно как-то… сладко.

– Впрочем, вы, конечно, ни при чем… Я сам напросился, лишь бы из больницы вырваться… Но при чем здесь ты?

Сергей посмотрел на меня.

– Я спасла эту женщину в роддоме, – ответила я. – У нее психическая травма, а ей рожать. Она себя школьницей представляет, девственницей…

Мне казалось, Сергей меня поймет. Он все же долго был со мной вместе, неужели он не знает, что я за человек. Почему он всегда задает такие вопросы?..

– Тебе-то что до этого? – Сергей смотрел мне в глаза, и я не могла определить – с насмешкой он смотрит или с вызовом.

Волна какого-то тяжелого жара захлестнула ноги, поясницу, начала подниматься к груди. Я его уже совершенно искренне ненавидела. Какое ему дело – зачем это мне нужно! Нужно! И все! Это мое! В этом моя суть! Ему не нравится? Ну и пожалуйста… Я вдруг почувствовала, что у меня сейчас слезы сами потекут из глаз и я не смогу их удержать.

– Объясни ему, Игорек, как со мной связаться, если девушке потребуется помощь. Моя помощь! – я сказала это Игорьку, уже отвернувшись от Сергея, чтобы тот не видел моих покрасневших глаз, и вышла в коридор.

Я даже к Ларисе заходить не стала. Она перенервничала и сейчас, наверное, спала. Мне нужно было уйти. Я не могла находиться в одной квартире с Сергеем. Не дожидаясь Игорька, я вышла, спустилась по лестнице, вышла из подъезда и направилась к машине…

Ждать Игоря долго не пришлось… Он молча открыл машину, подождал, пока я усядусь, и включил зажигание.

– Григорий нервничает уже, наверное, – сказал Игорек самому себе и больше за всю дорогу не произнес ни слова.

Игорек все же хороший друг. Понял, что не хочу я сейчас говорить ни о чем… Хотя о моих отношениях с Сергеем не знал абсолютно ничего. И видел его второй раз в жизни. Первый раз – сегодня утром, в роддоме, когда Сережка ему по физиономии кулаком заехал…

Глава третья

Григорий Абрамович встретил нас мрачнее мрачного. Махнул рукой – садитесь, мол, и вновь уткнулся в бумажку, которая лежала перед ним на столе. Молчал.

Я вопросительно посмотрела на Кавээна. Тот пожал плечами. Потом подсел поближе и прошептал:

– Полчаса назад факс из Москвы получил. С тех пор так и сидит…

Григорий Абрамович уловил, наверное, что мы шепчемся, поднял на нас глаза и вздохнул.

– От нас требуют активных действий, – сказал он наконец. – И правильно требуют… А мы сидим, не знаем, с какого конца приступиться…

Мы помалкивали. Командир сам знает, что и когда сказать. С расспросами приставать не стоит. Сам скажет все, что нам нужно знать.

– На, Игорек, прочитай, что мне из Москвы прислали…

Грэг передал Игорю бумагу. Тот посмотрел, сделал круглые глаза и начал читать…

– «По делу о серийном террористе сообщаю, что сегодня в 0.34 утра совершено убийство директора Московского института общественных проблем академика Федосеева. Он погиб в результате взрыва бомбы, присланной ему под видом бандероли по почте. На месте взрыва обнаружены детали взрывного механизма, аналогичные проходящим по порученному вам делу. Приказываю немедленно приступить к активным оперативно-разыскным мероприятиям. Доложить об успешном завершении работы не позднее седьмого сентября мне…»

Игорек повертел листок в руке и добавил:

– Без подписи… Прямо чертовщина какая-то… Мы же сегодня только про этого самого Федосеева с Ольгой говорили…

– Чертыхаться будешь, когда тебя уволят из спасателей к лысому лешему…

Григорий Абрамович сам был абсолютно лыс, и последние слова прозвучали в его устах довольно забавно… Но никто из нас даже не подумал улыбнуться… Если Грэг начал ругаться, значит, наши дела действительно плохи…

– У вас есть хоть одно дельное предложение?

Григорий Абрамович гневно смотрел на нас сквозь свои очки. Точно как учитель истории на невыучивших домашнее задание школьников.

Игорек скромно помалкивал. Кавээн неожиданно встал и заявил:

– У меня предложение. Такое. Меня отправить в аэропорт. Через полчаса туда прибывает борт с гуманитарной помощью. Из Москвы.

Мы с Игорьком не возражали, а Григорий Абрамович только кивнул, согласен, мол. Все равно на таких совещаниях от Кавээна толку никакого. Пусть лучше гуманитаркой займется. Это его конек… Никто в Тарасове не умеет лучше Кавээна распределять гуманитарную помощь. И он всегда по-своему ее распределяет, чего бы там ему ни говорили сопровождающие или встречающие. У Кавээна все наперед расписано. Я знаю некоторых из спасателей, наших тарасовских, причем далеко не рядовых, которые как только увидят Кавээна в аэропорту, поджидающим борт с гуманитаркой, так все сразу бросают и бегут подальше от греха… Его место, конечно, сейчас там, это он прав…

– Ты что предлагаешь, Николаева?

Вопрос Грэга вернул меня к действительности, которая заключалась в том, что Игорек сидел красный как рак, а Грэг смотрел на меня в упор и ждал ответа. Судя по всему, Игорек ему уже ответил…

Отвечать мне, собственно говоря, было нечего, ни одной идеи у меня в запасе не было, кроме Ларисы Чайкиной, которую я ему и под расстрелом не сдала бы…

«Будь что будет…» – подумала я.

– Я предлагаю дать нашему террористу имя, – сказала я и уже приготовилась к какому-нибудь ядовитому замечанию, ставящему под сомнение мою профессиональную пригодность как психолога.

К моему удивлению, Григорий Абрамович отнесся к моему предложению заинтересованно.

– Хм, предложение Николаевой только на вид глупое, – заявил он. – По-моему, в нем есть смысл. Ты как считаешь, Игорь?

Игорек, по-видимому, получил только что на полную катушку и готов был сейчас с чем угодно согласиться, даже с приказом неделю читать устав спасательской службы вместо детективных романов.

– Я поддерживаю Николаеву, – сказал он. – А то что мы все – «он», «террорист», «преступник», «псих»… Мы скоро друг друга понимать перестанем…

– Ну, вот этого, я думаю, никогда не произойдет, – возразил Грэг. – Но смысл в ее предложении, без сомнения, есть…

Он посмотрел на нас с Игорьком, приглашая высказываться.

– Ну, и как же мы его окрестим?

Игорек рванулся вперед. Опять меня опередить хочет. Его желания часто бегут впереди его разума. Ну, что ж, послушаем…

– Как бы мы его ни окрестили, – заявил он, – это будет кличка, не больше не меньше. В ней будет содержаться только информация о нашем к нему отношении. От этого предлагаю и отталкиваться… «Псих», по-моему, достаточно точно его характеризует…

– А какие у тебя основания считать его психически ненормальным? – возразил Грэг. – Освидетельствование его никто не производил… Ты тем самым навязываешь нам версию, ничем пока не подкрепленную.

– Да на такое способен только откровенный псих! – стал горячиться Игорек.

– Это только твое мнение, но не факт… – перебил Грэг. – Эх ты, мистер Марпл!

Игорек опять покраснел. Вот если бы его назвали именем его любимой английской старой леди просто, без всяких там «эх ты», он был бы, наверное, очень доволен… Посчитал бы это комплиментом…

– А ты что скажешь? – повернулся Григорий Абрамович ко мне.

– Игорь, наверное, не прав только в одном, – сказала я. – В имени этого человека должно выражаться не наше к нему отношение, а наше о нем представление… Кое-что о нем мы все же знаем. Он ненавидит людей науки, пишет на своих бомбах странные буквы «СБО», бомбы свои изготавливает сам… Что еще?

– Роддом зачем-то взорвал и поликлинику… – добавил Игорек. – Еще – живет он, скорее всего, в Тарасове, здесь взрывов было больше всего, но посылки любит посылать по почте. И не только по тарасовским адресам… А что? Давайте его «Почтальоном» назовем!

– Нет, Игорь, он же сам посылки своим жертвам не доставляет, – опять возразил Грэг, – значит – уже не «Почтальон».

– Ну, не знаю тогда… – буркнул Игорь, обиделся, наверное, – два его предложения не прошли…

– А еще он иногда пишет своим жертвам письма, – напомнила я. – Григорий Абрамович, у вас есть копия одного письма, того, которое сохранилось… Давайте еще раз посмотрим…

Грэг полез в свой стол и вытащил из ящика лист бумаги с ксерокопией письма. Оно было отпечатано на машинке. Я сразу же посмотрела на Григория Абрамовича, но он покачал головой. Дело в том, что, судя по шрифту и скачущим вверх и вниз буквам, машинка была старая. Достаточно старая, чтобы служить еще в советское время в каком-нибудь учреждении. А тогда каждая пишущая машинка стояла на учете и была занесена в картотеку…

– Машинка списана в девяностом году и сдана в утиль завхозом института прикладной математики Тарасовского госуниверситета. Завхоз умер год спустя от рака легких в возрасте семидесяти пяти лет… С этой стороны – чисто… Ты лучше прочитай, что там написано, стиль оцени… Кто-то говорил, не помню, кто именно, что стиль – это человек. Иногда многое можно понять о человеке по тому, как он пишет, какие слова употребляет…

– «Уважаемый коллега! – прочла я. – В знак признания ваших заслуг как выдающегося педагога, выдающегося ученого примите мои самые искренние поздравления! Я уверен, что от таких, как вы, зависит будущее науки – самой мощной интеллектуальной силы нашего времени. Общество, которое построят ваши ученики, будет свободно от всяких ограничений со стороны нашего вечного общего врага – природы! От вас, от ваших учеников зависит, чтобы оно не было похоже на то страдающее язвами и пороками современной цивилизации общество, которое я изобразил в этой книге. Примите от ее автора скромный подарок, который вы сумеете, я уверен, оценить в должной мере и почувствовать всю смертоносность современной цивилизации, всю взрывоопасность ее состояния… Действительный член РАН Федосеев…»

– Что-то я не понял последнюю фразу, – сказал Игорь. – Он же там прямым текстом о взрыве предупреждает! Ну, наглец!

– Ничего он не предупреждает, – возразил Грэг. – Издевается он, только и всего.

– У меня появилось такое соображение, – подала я свой голос. – Письмо, как мы знаем, писал тот, кто прислал бомбу. Мне кажется, он должен был хорошо знать профессора Мартыненко. О том, что приближается его юбилей, в газетах вряд ли писали… А тут точно оценен его вклад в развитие науки. Отдан приоритет его преподавательской деятельности перед наукой, что полностью соответствует действительности. Что, если это один из его коллег по университету?

Григорий Абрамович поморщился.

– Маловероятно, но проверить придется. Сколько человек работает на мехмате?

– Сто двадцать шесть, включая ассистентов, аспирантов и лаборантов, – отрапортовал Игорек.

– А ты откуда знаешь? – удивился Грэг.

Игорек опять густо покраснел. Нет, положительно, везет ему сегодня!

– Так… Училась там в аспирантуре одна моя знакомая…

– Ты и займешься этим. Проверишь всех, кто сталкивался по работе с Мартыненко, поищешь, не было ли у кого причин желать его смерти…

– Григорий Абрамович, у меня идея появилась, – я даже привстала на стуле, такой интересной показалась мне моя мысль. – Каким образом в сознании этого человека соединялись ненависть к людям науки с ненавистью к поликлиникам и роддомам, мы, конечно, не знаем, но чтобы искать его в окружении профессора Мартыненко, нам этого и не нужно. Необходимо только узнать – не пересекался ли кто-нибудь из людей, которые его знали, с той же поликлиникой и тем же роддомом! Это уже была бы зацепка!

– С роддомом связаны те, кто в нем работает или работал, – тут же отозвался нетерпеливый Игорек, – и женщины, которые в нем рожали.

– Добавь сюда младенцев, которые в нем родились, – дополнила я, – и первой в список включи меня. Я тоже родилась у вокзала, правда еще в старом здании роддома… Но убийца-то тоже – не младенец…

– Учитывая, что в Тарасове всего шесть родильных домов, минус приезжие, минус те, кто родился в других городах… – бросился прикидывать Игорек. – Остается проверить всего примерно десятую часть населения Тарасова… То есть чуть больше ста тысяч человек… А может быть – чуть меньше. Короче – около ста тысяч… Силами всего управления – год работы.

Возникла пауза. Потом Игорек решил уточнить результат своих блиц-подсчетов:

– Это – если работать по двадцать четыре часа в сутки…

Грэг внимательно посмотрел на него, потом на меня и сказал укоризненно:

– Напрасно ты нам тут цирк устраиваешь, Игорь. Ольга как раз этим и займется. Только задачу мы ей слегка ограничим. Нужно будет проверить, нет ли точек соприкосновения у тех, кто знал профессора Мартыненко, с теми, кто рожал в этот день в этом злополучном роддоме… Это уже гораздо меньше ста тысяч человек… Я думаю, за пару дней можно справиться…

Я приуныла. Веселое задание, ничего не скажешь… Ворочать бумаги и не видеть ни одного реального человека. Я привыкла с людьми работать все же, а не с бумагами… Основа моего метода – прежде всего общение с человеком, а из этого возникает уже все остальное – мнения, версии, предположения, заключения и выводы…

На этом наше первое совещание закончилось, как и первый день неожиданно свалившегося на наши головы расследования… Григорий Абрамович отпустил нас отдыхать. Я попросила Игорька позвонить к себе домой, узнать, как там Лариса. Самой мне очень не хотелось разговаривать с Сергеем. Даже думать о нем я не хотела.

Игорь передал, что обстановка там, по выражению врача, терпимая. Признаков начинающихся родов не наблюдается. Лариса ведет себя спокойно, уходить никуда не порывается. Ночь, как он предполагает, пройдет спокойно. Я успокоилась и поехала домой, а Игорь отправился ночевать к маме, язвительно поблагодарив меня на прощание за предоставившуюся ему возможность посетить любимую мамочку, которая жила на самой окраине, – два автобуса с пересадкой плюс десять минут пешком… Вот и отлично – пусть навестит свою старушку, не слишком часто он это делает в свои тридцать лет…

…Ночь показалась мне просто-таки рекордно короткой. Не успела я заснуть, как прозвенел будильник, намекая, что пора вставать. Я даже удивилась такому странному явлению. Последнее время мне, наоборот, заснуть удавалось далеко не сразу, и ночь обычно тянулась, словно не август на улице, а, как минимум, декабрь.

Как я ни старалась появиться в управлении первой, пришла только третьей. Кавээн с Григорием Абрамовичем были уже на месте, не хватало лишь Игорька, но мы все уже знали: когда Игорек попадает в гости к маме, он всегда опаздывает минимум на час… Жалеет она его, будильник всегда переводит, чтобы сынок получше выспался. Грэг смеется над Игорьком, но не наказывает…

За тот час, пока не было Игоря, я успела кучу дел переделать… Достала в горздравотделе список сотрудников второго родильного дома. Их оказалось больше сотни… Выяснила, куда перевезли документацию на рожениц из взорванного роддома, и раздобыла себе ксерокопии списков рожениц, поступивших за последние десять дней, предшествовавших взрыву… Их тоже получилось больше сотни… Несколько минут размышляла, не поехать ли мне на мехмат и не раздобыть еще и список сотрудников факультета… Но потом отказалась от этой мысли – единственно потому, что не захотела портить настроение Игорьку.

Он же непременно сочтет, что я сделала это специально, чтобы навредить ему в глазах Грэга. К своему рейтингу в группе Игорек относится очень болезненно… Ему всегда хотелось быть первым. Может быть, именно поэтому он оказывался чаще всего вторым или даже третьим? Похоже, Игорек плохо усвоил одно из правил неписаного Кодекса спасателей, которое гласит: «Не старайся доказать, что ты работаешь лучше всех. Просто помни об этом».

Вместо того чтобы перебегать Игорю дорогу, я поехала навестить Ларису, посмотреть, все ли с ней в порядке. Хоть Григорий Абрамович и сказал, что его ночью никто по этому вопросу не беспокоил, я все же хотела убедиться сама, что мне тоже пока нечего беспокоиться… Возможно, была у меня и другая причина туда съездить, но я не хотела в этом признаваться даже самой себе…

– Проходи, – сказал мне Сергей, открыв дверь на мой звонок. – Она тебя ждет.

– Подожди, Сережа, – неожиданно для самой себя сказала я, задержав его в коридоре. – Я хочу тебя рассмотреть…

Вероятно, он внутренне напрягся, но я не в состоянии была это заметить и понять. Я видела перед собой его лицо, которое я так когда-то любила и целовала… Его глаза, его взгляд, который часто растворял мою волю как воск и подчинял себе, заставлял делать все, что он захочет. И мне нравилось ему подчиняться…

Нравилось чувствовать себя его рабыней, его вещью… Я забывала о себе совершенно, я воспринимала себя как бы со стороны, вернее, не со стороны, а его глазами… Я была той, которая приносит ему удовольствие, и это очень сильно меня возбуждало…

Но проходили какие-то мгновения, что-то менялось то ли в его взгляде, то ли во мне самой, и хрупкий мир радости и наслаждения рушился у меня на глазах… Я боялась этих минут. Во мне начинало подниматься раздражение из-за его власти надо мной, и власть эта тут же кончалась. Я оказывалась свободна и неприступна. Я начинала смеяться над ним, даже – унижать его… А он иногда соглашался на это, а иногда начинал резко сопротивляться, и все заканчивалось самым банальным скандалом… То он уходил, то я убегала, ходила по улицам, совершенно ни о чем не думая, с единственным желанием в душе – чтобы, когда я вернусь в свою квартиру, его там не было…

Сейчас я смотрела в его глаза, и мне до жути близкими показались те радостные и мучительные месяцы, что мы прожили с ним вместе… А что, может быть, попробовать вернуть все назад?..

Сергей усмехнулся. Понял ли он меня без слов, или я произнесла последнюю фразу вслух, не могу сказать… Если и произнесла, то не заметила этого. Но его усмешка вызвала во мне целую бурю ощущений. Я была возмущена до глубины души этой его усмешкой. Как он смеет смеяться над моим желанием! Это, в конце концов, мое желание, и я ему его не навязываю! Пусть живет с кем угодно – с кем хочет или не хочет, – это его дело… Но вот смеяться надо мной не нужно! Я была сильно зла на Сергея…

И все же сквозь эту злость пробивалось какое-то полузабытое воспоминание… Эта его усмешка, с которой он смотрел на меня, когда я лежала перед ним на кровати, смотрел несколько секунд, прежде чем ко мне склониться… Я просто сходила тогда с ума от этой его усмешки… И мне хотелось лишиться совсем собственной воли и стать послушной игрушкой в его руках, только приносить и приносить ему радость… И умирать от жгуче-сладкого чувства, которое меня в такие моменты охватывало…

Но сейчас это было слишком глубоко, сейчас я чуть не влепила ему пощечину за эту его усмешку… Еще бы секунду продолжала на него смотреть – точно влепила бы… Но я все же успела отвернуться и взять себя в руки… Я прекрасно помню, чем раньше заканчивались эти пощечины. Сергей поднимал меня на руки, забрасывал себе на плечо и нес в спальню. Я совершенно искренне колотила его по спине кулаками, дергала ногами, которые он крепко держал, пыталась даже выдирать его всегда коротко остриженные волосы… Но вся эта моя вспышка гнева длилась недолго. Он бросал меня на постель, сдергивал с меня одежду и… И усмехался…

Я почти бегом помчалась к Ларисе в комнату, чтобы не испытывать судьбу. Кто знает, чем все закончится, если я сейчас и вправду влеплю ему пощечину?.. Постелью или свернутой шеей? Кое-какие приемы спецобороны я все же неплохо помню и могу исполнить вполне эффективно, особенно, если меня разозлить, а ему это уже удалось…

Лариса принялась меня ругать… Я даже не поняла, что произошло. Я уже не чувствовала, что она относится ко мне, как к своей школьной подружке… Она говорила какие-то странные не только для взрослого слова, но и в устах восьмиклассницы они прозвучали бы нелепо… Я замерла, не зная, как реагировать.

Как я поняла чуть позже, это было самая лучшая реакция с моей стороны. Лариса строго меня отчитывала за какие-то детские шалости. У меня появилось четкое ощущение, что она считает себя то ли моей матерью, то ли старшей сестрой… Нет, пожалуй, не так. Она по-прежнему не считала себя взрослой женщиной. Но и на восьмиклассницу уже не была похожа… Судя по ее словам, по тому, как она строила фразы, ей можно было бы дать лет… наверное, шесть. В сочетании с ее огромным колышущимся животом это было просто какое-то жуткое зрелище!

Лариса вдруг потеряла ко мне всякий интерес, взяла на столе у Игорька фломастеры и начала рисовать в его же блокноте, который тоже лежал на столе… Это был типично детский рисунок… Гипертрофированные цветы, кукольные физиономии, которые были больше похожи на персонажей из фильма ужасов, какие-то животные, в которых с одинаковым успехом можно было узнать и кошек, и собак, и даже коров…

Я вдруг поняла, кем она меня теперь считает. По-прежнему – своей лучшей подружкой. Но на этот раз, в полном соответствии со своим воображаемым возрастом – куклой!

Кошмар какой-то! Ей рожать давно уже пора, а она стремительно впадает в детство… Что же, так и дальше будет продолжаться? Она же до младенческого возраста дойдет и перестанет вообще что-либо понимать. В ее голове хранится вся информация о том, что она чувствовала, как себя вела, что делала с самого раннего возраста, с момента появления на свет и даже раньше… Мне стало жутко…

Чем же все это закончится?.. И, главное, что же делать мне в такой ситуации?..

Воспользовавшись тем, что она сидела склонившись над своим рисунком и ничего вокруг не замечала, совсем по-детски увлекшись своим занятием, я выскользнула из комнаты… Сергей сидел на кухне, глядя в пол. Я вспомнила, как он гнал нас от детского отделения спасать женщин, оставляя младенцев на произвол судьбы. Господи! Еще одна психологическая проблема! Переживает теперь. Думает, правильно ли поступил тогда, в роддоме… А может быть, я ошибаюсь, может быть, это он обо мне думает?

Да пошел он, в конце концов, к черту! Взрослый мужик. Не впадет же и он в детство, как Лариса… Вот и пусть сам выбирается, как умеет. Его всегда раздражала моя профессия спасателя. Вот и пусть теперь спасает себя сам… Господи, но что же делать-то с Ларисой?..

– Сергей, – я тронула его за плечо. – Я никогда тебя об том не спрашивала…

Он поднял на меня измученный взгляд. Но я смотрела на него жестко и совсем без жалости, до которой мужчины так часто падки…

– Ты знаешь какие-нибудь детские песенки? Ну, колыбельные, там, или что-нибудь из мультфильмов?

В его взгляде появилось недоумение.

– Вспоминай, – сказала я. – Очень скоро может понадобиться… Если что-то случится, мне звони обязательно, – крикнула я уже из дверей.

Он не ответил.

…Игорек появился минут через пять после того, как я вернулась в управление. Вид у него, однако, был вовсе не виноватый, как обычно бывало после его опозданий, а какой-то… интригующий.

– Ты чего, блудный сын, именинник сегодня, что ли? – спросил его Кавээн. – Ну так с тебя бутылка после дежурства…

Игорек встал в торжественную, на его взгляд, позу и объявил нам всем:

– Увлечение противоположным полом, было бы вам известно, таит в себе самые непредсказуемые для мужчины неожиданности…

– А вот твое очередное опоздание, Игорь, – перебил его Григорий Абрамович, – неожиданность вполне предсказуемая.

– Извините, командир. – Игорь щелкнул каблуками и склонил голову. – Я как раз сегодня собирался удивить вас всех и прийти вовремя…

– Не получилось, надо полагать? – усмехнулся Абрамович.

– Да, именно – не получилось. Но я сегодня понял важную для себя вещь – если природа наградила тебя повышенным интересом к женскому полу, не старайся ему сопротивляться, и будешь вознагражден.

Кавээн хохотнул.

– Уж что-что, а наградить человека кое-чем, это они могут.

– Дядя Саша, ты пошляк! – возразил ему Игорек. – Я имел в виду нечто совершенно иное. Нечто сугубо профессиональное…

Григорий Абрамович давно уже поглядывал на Игорька с интересом, уж слишком непривычно он себя вел. Он прищурился, пристально глядя на него, и стал похож на охотничью собаку, которая делает стойку на дичь. Если, конечно, можно себе представить лысую собаку, да еще в больших роговых очках.

– Ну-ка, хватит паясничать, рассказывай толком, что ты там новенького узнал…

– Унюхал, Абрам Григорич! – восхитился Игорек, и я только сейчас сообразила, что он не совсем трезв. – Вот что значит опыт! Не то, что вы… Я сегодня познакомился с такой девушкой! В автобусе с ней ехал. Я на работу, а она на лекцию… А в результате – оба оказались в… баре! Да! И выпили по паре коктейлей… Это у вокзала, недалеко, кстати, от того самого роддома… Оленька, у нее такие глаза! Клянусь, они мне показались даже больше, чем стекла от противогаза… Впрочем, я опять не совсем о том говорю, извините…

Он закрыл глаза, глубоко вдохнул, потом замер, сосредоточился и, когда открыл их снова, показался мне намного трезвее.

– Она рассказала мне, почему не хочет идти сегодня на лекцию, и это, представьте себе, оказалось главным во всем нашем мимолетном знакомстве. Ибо… Хм, какое красивое слово… Ибо… Ибо, пораженный этой новостью, я впал в глубокую задумчивость и не заметил, как девушка меня покинула. А адрес ее или телефон я не успел спросить. Помню только, что ее зовут Марина. Или Наташа. Какая, впрочем, разница… У нее такие глаза! Впрочем… Что это я заладил – впрочем да впрочем… Она сказала мне, что вчера их профессор, фамилию его не помню, помню, что по генетике, отмочил корку! Это она так сказала – отмочил корку! Он прямо на лекции заявил, что какой-то шутник прислал ему письмо. В письме, написанном, как он сообщил очень грамотным языком, что для студентов-медиков, вообще-то нехарактерно… Так вот, в письме была угроза! Его обещали взорвать, если он не прекратит свои исследования по проблеме выращивания из донорской клетки внутренних органов человека. Он что-то там выращивает у себя в пробирках… Вспомнил, она сказала, что профессор пытается из одной клетки вырастить мозг человека. И у него что-то даже получается… Профессор искренне считает, что это шуточки студентов…

Мы, честно говоря, были поражены. И, конечно же, не тем, что Игорек напился в рабочее время. Террорист перешел к столь активным действиям, что останавливать его нужно немедленно. Он, судя по всему, не остановится, – кто знает, сколько бомб у него уже готовы… Не успокоится, пока все их не разошлет по белу свету…

– Григорий Абрамович, – сказала я, – разрешите, я попробую через телевидение установить с ним контакт… Мы не можем сидеть на месте и ковыряться в его делах по прошлым взрывам, когда он намечает себе новые жертвы, и ждать, когда появится сообщение о новом взрыве…

– Насколько я понимаю, охрану профессора мы сами обеспечить не сумеем, – сказал Грэг. – Хотим мы этого или не хотим, а придется поставить в известность наших друзей из ФСБ и сообщить им эту информацию. Игорька туда не пошлешь, придется, Оля, тебе навестить своего знакомого майора Нестерова и передать утренние наблюдения нашего любвеобильного Игоря… А оттуда поезжай на телевидение, я позвоню главному редактору службы информации, договорюсь с ним. Возможно, небольшое интервью тебе придется дать, так ты там осторожно, лишнего не говори… Впрочем, сама, Оля, конечно, понимаешь…

Вернулась я часа через три, порядком измочаленная несколькими дублями записи моего обращения к террористу. Никогда не думала, что выступление перед несколькими миллионами зрителей, которые тебя напряженно слушают, может оказаться столь тяжелой работой. А что слушать меня будут напряженно, я не сомневалась. История со взрывами уже выползла наружу из сейфов ФСБ, обросла подробностями, в которых трудно было отличить правду от вымысла, количество погибших от взрывов росло просто с каждым часом и уже перевалило все разумные пределы. В одном роддоме, как могла вам сообщить любая пенсионерка, встреченная вами в магазине, погибло не меньше полутора тысяч только что родившихся младенцев, которых раскидало взрывной волной по всему кварталу… Чтобы оценить буйство фантазии тарасовских пенсионерок, вам достаточно вспомнить, что число это завышено всего-то раз в сто…

Поэтому я не сомневалась, что сегодня стану «звездой» тарасовского телеэкрана… А вот майор Нестеров отнесся к моему сообщению почти равнодушно. Он, конечно, поблагодарил, но по его взгляду я понимала, что проблема безопасности профессора из мединститута его не волнует. Наверное, его больше беспокоил вопрос о том, «свободна» я или «занята», как это они называют… Я имею в виду мужчин нестеровского типа. Которые никогда не посягают на нас, «занятых» женщин. Меня такие поклонники просто раздражают, хотя я ничего не имею лично против майора Нестерова. Просто он мне неинтересен… И еще я подозревала, что ему и самому хорошо известно о случае с профессором-медиком, но передо мной он ломает комедию. А если так, то за намеченной террористом жертвой давно уже ведется наблюдение… Ну и хорошо, ничего другого мне, собственно, и не нужно.

В управлении я стала свидетельницей спектакля, главным героем которого стал Кавээн. Он сегодня выступал в роли, в которой я его еще ни разу не видела. Я уже говорила, что Кавээн – специалист по распределению гуманитарной помощи. Делает это он очень просто. Подгоняет к стоящему на запасной полосе авиагрузовику «КамАЗ», собирает у толпящихся уже около самолета «стервятников» разнообразные приказы и решения, подписанные кем угодно, это его не интересует, – и рвет эти бумаги у них на глазах. Затем встает на трапе в грузовой отсек и ждет, когда самый возмущенный из них полезет с ним разбираться.

Разбирается Кавээн всегда конкретно – спускает этого самого возмущенного с трапа вниз головой. Возмущение у того сразу же проходит, а одновременно значительно редеет группа желающих поживиться гуманитаркой. Пару раз в него стреляли. Но Кавээн оба раза сумел уберечься от пули и одного из стрелков сдал в уголовку… Разогнав «стервятников», Кавээн загружает «КамАЗ» и звонит в управление Грэгу, тот высылает пару спасателей из числа своих старых приятелей, и они конвоируют машину непосредственно к месту расположения пострадавших, а не на какой-нибудь промежуточный склад, как это делается во всех остальных случаях. А Кавээн остается в самолете – загружать следующий «КамАЗ». В результате эффективность использования гуманитарной помощи возрастает процентов до восьмидесяти вместо обычных двадцати, когда этот процесс происходит без участия дяди Саши. Хотя и он уследить за всем абсолютно, конечно, не может…

Он сам прекрасно понимает, что гуманитарку все равно воруют, не на аэродроме, так в другом месте, и устраивает иногда самую настоящую облаву на таких вот мелких, по сравнению со «стервятниками», воришек. Кавээн называет их «хорьками»…

Одного такого «хорька» он и приволок сегодня в управление. Кавээн выловил его у областной детской больницы, куда распределили большую часть матерей с детьми из числа пострадавших в роддоме, с двумя огромными ящиками. В одном оказались медикаменты, в другом – детское питание. Лекарства Кавээн передал в больницу, а ящик с детским питанием заставил «хорька» прихватить с собой в управление… И теперь занимался процессом «перевоспитания посредством детского питания», как он объяснил…

«Хорек» оказался пацаном лет семнадцати, одетым вполне прилично, по его понятию, – в темно-зеленую борцовскую майку с огромными вырезами под мышками и адидасовские спортивные штаны. Вероятно, он считал себя крутым парнем, по крайней мере до того, пока не встретился с Кавээном. С тех пор впал в детство. Так можно было подумать, глядя, как он поглощает детское питание под присмотром дяди Саши… Потому что выражение лица у него при этом было самое бессмысленное, младенческое…

Григория Абрамовича в управлении не было, и никто Кавээну не мешал развлекаться. Впрочем, сам он это считал не столько развлечением, сколько осуществлением справедливости…

«Хорек» обладал довольно накачанной фигурой, мышцы его плеч могли бы произвести на неопытного в таких делах человека впечатление – они бугрились и очень живописно ходили волнами, когда парень наклонялся над ящиком, чтобы достать из него очередную баночку какой-то молочной смеси и вытряхнуть себе в рот… Но на Кавээна его фигура, очевидно, не произвела никакого впечатления, поскольку под каждым глазом у «хорька» красовалось по синяку.

Кавээн сидел напротив него с другой стороны коробки и следил, чтобы «хорек» не халтурил и дочиста вылизывал баночки…

– Ешь, козел, ешь! – приговаривал Кавээн. – Ты еще молодой, это для таких, как ты, как раз… Еще здоровее будешь… Дочиста вылизывай, шакал! Или я тебе эту банку в зад засуну вместе с теми, которые ты не осилишь… Все засуну, что в ящике останется…

«Хорек» дико посмотрел в ящик с детским питанием. Там оставалось еще не меньше двух сотен баночек, аккуратно упакованных с помощью картонных стеллажей-прокладок. Он смог осилить пока только несколько верхних рядов. Вид у Кавээна был такой, что даже я на мгновение поверила в то, что он осуществит свою угрозу по поводу недоеденных «хорьком» банок… А уж тот, особенно после синяков, автором которых наверняка был Кавээн, уже, наверное, не сомневался, что содержимое ящика ему придется, так или иначе, осилить полностью. Его уже заметно мутило, но он продолжал открывать баночки и выскребать их ложкой себе в рот… Глотать он себя заставлял с трудом, изо рта текло по подбородку, по шее, по груди.

– Дядь Саш, – сказала я, – ты зачем зоопарк тут устроил?

– А что ж мне, отпускать его, что ль? – удивился Кавээн. – По закону я его привлечь не смогу за эти два ящика, это не кража, ему их просто по ошибке выдали. А он вовремя появился там, где нужно, чтобы эта ошибка состоялась, так ведь, а, козлик? Тебе зачем детское питание понадобилось, а? Продать его хотел? Заработать на халяве, а?

Парень помотал головой.

– Я думал, в этом ящике тоже лекарства… – пробормотал он сквозь булькающее во рту детское питание, брызгая им во все стороны.

– А это и есть лекарство! – подтвердил Кавээн. – От жадности. Ты давай, давай – не отвлекайся, я до утра ждать не буду, пока ты это все осилишь… Жри, сволочь! Скажи спасибо, не сухое молоко тебе попалось… Или соски детские… Ты бы у меня, козленочек, год соску изо рта не вынимал, все мусолил бы…

«Хорек» всхлипнул и принялся за новый ряд банок. Я прикинула на глаз… Да ему всего-то предстояло осилить литров пятнадцать… С помощью Кавээна он с этим вполне справится…

Спас «хорька» от всего содержимого ящика Григорий Абрамович, который прикрикнул на Кавээна, чтобы тот прекратил это безобразие, потом нашел пару каких-то сержантов из полка ГО, невесть зачем ошивавшихся в управлении без дела, и приказал им сопровождать «хорька» вместе с остатками того, что он не доел, обратно в больницу.

Парень даже не обрадовался этому известию, он не мог уже ни радоваться, ни огорчаться, у него наступил период, когда его организм готовился физиологически ответить на атаку с применением детского спецпитания. И парню было уже не до эмоций, он, судя по его мечущемуся взгляду, мечтал об укромном месте где-нибудь во дворе управления. Но злорадствующий Кавээн еще задержал его в дверях и приказал сдать питание главной медсестре больницы под расписку, а расписку принести ему – не позже, чем через час. И чтобы никаких, мол, иллюзий по поводу ощущения свободы и «послать всех подальше» – личность «хорька» была установлена, Кавээн знал его адрес…

– Развлекаемся? – хмуро сказал Грэг. – Твое обращение к террористу уже три раза передавали, а вы тут дешевый цирк устраиваете! Ты, Александр Васильевич, застоялся, что ли? Энергию девать некуда?

Не знаю, как отреагировал на эти слова Кавээн, потому что стояла опустив голову и краснела. Что это я, в самом деле, о главном и не думаю вовсе! Я промучилась полдня перед камерой, пытаясь найти нужную интонацию для обращения к террористу, и даже не посмотрела, как она вышла в первый раз в эфир… Было немного стыдно…

Григорий Абрамович включил телевизор. Шли местные новости, и моя очередь должна была наступить, как мне обещал режиссер, где-то в середине программы, после политики и объявления курса доллара…

Каково же было мое удивление и возмущение, когда я увидела на экране диктора, беседующего… с майором Нестеровым. Я сразу поняла, откуда у Григория Абрамовича раздражение, с которым он появился в управлении, – вовсе не самодеятельная борьба Кавээна за установление справедливости была ему причиной! Нам опять перебежали дорогу. Быстро работают, подлецы! У меня появилось подозрение, что Нестеров просто следил за мной после того, как я отправилась от него на телевидение…

На экране Нестеров был просто олицетворением деловитости и готовности приложить все силы для того, чтобы найти человека, который стал причиной паники в городе. Он говорил в основном общие фразы, которые принято говорить в подобных ситуациях, но вид у него был очень уверенный, и он вполне мог создать впечатление у зрителей, что ФСБ работает очень плодотворно.

«Странно, – подумала я, – Грэг сказал, что передавали именно мое обращение… Как же они состыкуют выступление Нестерова и мое?»

Диктор попрощался с Нестеровым и скороговоркой объявил, что к человеку, угрожающему профессору мединститута Каткову, обращается капитан МЧС, психолог Ольга Николаева. Не знаю, обратил ли кто из телезрителей внимание на то, что я не имею никакого отношения к ФСБ. Мне вся эта интрига жутко не понравилась…

А уж та я, которая появилась на экране, вообще произвела на меня странное впечатление. Я часто, конечно, смотрюсь в зеркало, но… Но на экране – это совсем другое. Я смотрела и не узнавала саму себя – откуда у меня появились эти мрачные складки под глазами, этот слегка прищуренный взгляд, эта странная манера слегка растягивать слова? У меня был такой вид, словно я страдала легким психическим расстройством…

Я пыталась вспомнить, что я думала, как чувствовала себя, сидя перед камерой. Думала, конечно, о человеке, которому мы так и не придумали никакого имени… А вот чувствовала… Ей-богу, чувствовала я себя как-то странно… Как-то излишне оживленно, причем никак не могла сейчас объяснить это оживление… Словно я не капитаном МЧС Николаевой была в тот момент, а кем-то другим… Я как будто со стороны на себя смотрела и всю ситуацию видела как бы со стороны… преступника.

Неожиданно в голову мне пришло объяснение, которое сразу поставило все на свои места. Ну, конечно, я все это время думала о том, как террорист будет меня слушать, что будет в этот момент испытывать…

Я представила, что выражение моего лица увидела вся Тарасовская область, и ужаснулась… Нет, результат такого вот психомоделирования ни в коем случае никому нельзя показывать, это для внутреннего пользования… Мною же тарасовских малышей пугать будут!

Я так увлеклась разглядыванием самой себя, что не сразу услышала свой голос… Вот черт, а я ведь совсем не помню первую фразу, с которой я начала тогда, в студии, говорить…

– …Ты хочешь избавиться от страха… О! Я тебя понимаю! Я тоже хочу этого – избавиться от моего страха… Но мне и в голову не придет кого-то ради этого убивать! Ты все равно не сможешь взорвать этот страх так, чтобы он разлетелся на атомы. И даже еще мельче – на элементарные частицы – и рассеялся в пространстве… Тебе не удастся превратить свой страх в фотон или нейтрино…

Игорь быстро спросил у меня:

– Почему именно нейтрино и фотон? Ты знаешь, что между ними общего?

Я покачала головой.

– Понятия не имею… Никогда физикой не интересовалась…

– …Не удастся лишить его массы, – продолжала я вещать с экрана, начав почему-то слегка дергать левым веком. – Не так он недолговечен, чтобы сравнивать его с гипероном. Твой страх постоянен, он реален и болезнен, как кирпич, падающий на голову, это не кварк, в существовании которого сомневался еще Джеймс Джойс…

– Ты это с кем говоришь-то? – спросил Игорек шепотом. – У меня такое впечатление, что ты его знаешь…

И пожала плечами и ответила:

– Не знаю…

На Игорька все больше производило впечатление то, что он слышит… Признаться – и на меня тоже… Я просто не узнавала ни себя, ни странных слов, которые я произносила…

– Тихо вы! – прикрикнул на нас Григорий Абрамович. – Слушайте, обсуждать потом будем…

– Не знаю, как ты, а я полностью признаю принцип каузальности… Ты же, наверное, считаешь себя ничем не детерминированным… Ты думаешь, что ты волен в своих поступках, в своих желаниях? Но ведь твои желания формирует твой страх… Это он рисует где-то вдали твоих врагов, твои мишени… Но разве страх можно отослать по почте?.. Страх можно только раздавить в самом себе. Твой страх руководит твоими действиями и поступками, когда ты упаковываешь новую бомбу, чтобы отослать ее новой, ничего не подозревающей и ни в чем не виноватой жертве. Они – твои высоколобые враги – часто неразумны, как малые дети, несмотря на весь свой интеллект. Но стоит ли убивать детей только за то, что они дети… Не сами ли мы с тобой виноваты во всем, в чем ты обвиняешь их? Мы, те, кто все понимает?.. Только мы можем просчитать каждый свой шаг, чтобы смеяться над беспомощностью других в попытках понять нашу логику. Наша логика парадоксальна, ответим мы с тобой, и они останутся далеко за границами области определения… Я не призываю тебя отказаться от того, что ты задумал… Но… Зачем торопиться. Я призываю тебя подумать – поможет ли это тебе избавиться от твоего страха? Даже если ты уничтожишь еще нескольких человек из тех, кого ты ненавидишь, – поможет ли это тебе? Даже если ты убьешь очень многих из них… Ты не избавишься от душного, давящего грудь страха, ты не решишь своих проблем… Я могу тебе помочь… Мне нужно только поговорить с тобой, больше я ничего от тебя не хочу… Не торопись и поговори со мной…

На экране бегущей строкой проползли адрес тарасовского управления МЧС и еще раз – моя фамилия. Моя мрачная физиономия исчезла с экрана…

– Думаешь, он на это клюнет? – спросил меня Григорий Абрамович с плохо скрытой надеждой.

– К сожалению, слово – это самое мощное оружие в моем арсенале, – ответила я.

– Клюнет или не клюнет, это мы скоро узнаем, – вмешался Игорек. – Или он на связь с нами выйдет…

– С ней на связь… – уточнил Грэг.

– Ну, да… – тут же смутился Игорек. -…Ну и еще одно доказательство – останется этот Катков в живых или нет…

– Его же охраняют, – вставил Кавээн.

– Это еще ни о чем не говорит, – упорствовал Игорь. – Смотря кто и как охраняет…

Мы вышли с Игорем выпить кофе в ближайшем открытом ресторанчике, и Игорь начал приставать ко мне с вопросами, ответы на которые я и сама знала очень приблизительно…

– Что это ты там насчет элементарных частиц толковала? – спросил он. – Ты в них понимаешь что-нибудь?

– Гораздо меньше тебя, Игорь, – ответила я. – Если тебя именно это беспокоит… Не собираюсь с тобой соревноваться в знаниях физики…

Но Игорь не обиделся, его и в самом деле занимал другой вопрос.

– Меня удивило то, что ты говорила, в принципе, довольно грамотно, в расчете, что тебя будет слушать профессионал, который понимает нюансы. Ты специально готовилась к этой речи? В справочник лазила? Ты этого придурка считаешь физиком, что ли?

– Я не думала об этом, Игорек, – честно ответила я.

Я понимала, что Игорьком движет сейчас искреннее стремление понять мой метод работы, мои приемы, перенять их у меня, научиться от меня тому, что не может сам. Беда только в том, что он не учитывал разницы в стилях мышления. Перенять можно все что угодно, но это вовсе не значит, что ты сумеешь этим эффективно пользоваться…

– Но почему же ты тогда говорила именно так? – настаивал Игорь. – Ты же сравнила страх, который владеет этим человеком, с вполне определенными элементарными частицами – с фотоном и нейтрино, которые не имеют массы, с нестабильным, распадающимся за миллиардные доли секунды гипероном, с неизвестно еще существующим ли кварком… И еще – я хотел тебя спросить – что это за принцип каузальности? Или казуальности? Я уже не помню, как ты сказала?

Я смутилась.

– Признаюсь тебе, Игорь, – заявила я. – Я и сама не помню, как сказала. Мало того, я не знаю, что означает ни то, ни другое слово… У меня такое впечатление, что я их слышу впервые…

Игорь надул губы.

– Можешь не раскрывать своих секретов, я тебя об этом не прошу, – сказал он. – Но не надо делать из меня дурака. Ты говорила так, что понять тебя мог только специалист-физик…

«Наверное, придется пускаться в объяснения, – подумала я. – Иначе он мне не поверит…»

– Игорь, пойми одну вещь. – Я посмотрела ему в глаза совершенно искренне, чтобы он мне поверил. – Я действительно ничего не понимаю в физике и не смогу даже объяснить, чем отличается нейтрон от нейтрино… У меня, например, в голове не укладывается, как это могут существовать частицы без массы… Какие же это тогда частицы?.. Честное слово, я не знаю, что такое принцип казуа… или наоборот… Меня саму удивили эти слова. Я вспомнила, что назвала там еще какую-то область определения… Это еще – к чему? Я тоже не понимаю.

– Это школьная программа по алгебре, – пробурчал Игорь.

– По алгебре?! – ужаснулась я. – Терпеть ее не могла в школе!

– Но почему же тогда ты все это говорила? – воскликнул Игорек.

– Вот тут уже начинается моя территория, – сказала я с полной уверенностью в голосе. – Это я объяснить могу… Дело в том, что каждый человек, в том числе и я, помнит гораздо больше, чем он помнит. И не смотри, пожалуйста, на меня как на дуру. А то придется с точно таким же выражением в зеркало смотреться. Память человека принадлежит к его сознанию. Но сознание – это еще не вся психика. Есть еще очень обширное и глубокое бессознательное, о котором нам до сих пор известно в общем-то мало. Но мы знаем, тем не менее, что именно в бессознательном хранится море информации, которая кажется нам сейчас просто неактуальной, ненужной… Бессознательная память человека фиксирует практически все, что попадается ему на глаза, все, что влетает ему в уши, все движения, совершаемые телом, все ощущения и эмоции. Можно научиться извлекать из бессознательной памяти то, что тебе может понадобиться… Скорее всего, я где-то все это слышала: и про элементарные частицы, и про этот непонятный принцип… Когда я говорила в студии, я очень долго и тщательно настраивалась психологически на этот разговор. Я старалась почувствовать, что я говорю с ним наедине и что я ощущаю то, что ощущает он от моих слов. Это называется психический резонанс… Если физические сравнения тебе ближе – поймешь сам. Фактически я пытаюсь психологически вибрировать точно так же, как он… И тем самым понимаю очень многое о нем, о том, как он воспринимает мир…

– Но откуда ты… – промычал Игорь, но вопроса так и не задал.

– Ты прав, – ответила я ему тем не менее. – Откуда я знаю, на какую волну настраиваться? Так? Откуда у меня представление о том, что творится у него внутри? Опять не могу тебе пока сказать. И это никакой не секрет. Это действует тот же механизм бессознательного. В мозгу человека не только хранится бездна всякой невостребованной информации, но идет и процесс обработки этой информации. Тебе случалось замечать, что некоторые выводы возникают в твоей голове как бы сами собой, неожиданно. Люди называют это откровением, вдохновением, интуицией, догадкой или еще как-то… Но все это делает наш мозг, только без нашего ведома… А сознанию он предлагает уже готовые выводы… Я просто хорошо настроилась на этого типа… Он явно имеет какое-то отношение к науке, готова поспорить, но вот физик он, химик или математик, этого я не знаю…

Игорек смотрел на меня горящими глазами. «Вот бы овладеть таким методом!» – читала я в его взгляде… Я вздохнула. Значит, так мне и не удалось до конца объяснить ему, что такой процесс происходит в мозгу каждого человека, а чтобы им как-то воспользоваться, нужно развивать прежде всего чувствительность и эмоциональную восприимчивость, а не логические и аналитические способности… Как этому научиться?.. Не знаю…

Глава четвертая

В следующие два дня произошли события, которые, правда, нисколько не приблизили нас к тайне имени зловещего террориста-взрывателя, но несколько приоткрыли завесу над тайной его личности…

Прежде всего – я получила письмо от человека, к которому обращалась по телевизору… Письмо было подброшено на проходную телевидения, но адресовано было мне – «капитану МЧС Ольге Николаевой», как напечатано было на конверте. Сам конверт был обычным, европейского стандарта – узкий, вытянутый в длину, письмо было напечатано на старой пишущей машинке на листе машинописной бумаги формата А-4. Ни одна из строчек не была написана от руки, если не считать жирной красной черты фломастером, проведенной зачем-то чуть ниже марки…

Он смотрел передачу. Теперь я в этом уверена. И я все же сумела его достать. Он даже решил мне ответить. Это уже хорошо. Теперь нужно попробовать сделать наше общение постоянным… Обратиться к нему еще раз. Опять по телевизору? Наверное, так и придется, если он сам не предложит какого-то другого способа…

Обо все этом я успела подумать, пока вскрывала письмо… Мужчины предоставили право сначала прочесть письмо одной. Но, прочитав всего две строчки, я бросила письмо на стол и сказала Игорьку:

– Читай вслух! Это очень умная сволочь! Я не хочу никакой иллюзии интимности между мной и ним…

У моих мужчин вытянулись лица. Григорий Абрамович отобрал письмо у Игорька и начал читать сам.

– «Ты считаешь, что с тобой есть о чем говорить? Мне – с тобой? О чем? О том, какого размера…»

Тут Грэг закашлялся, но, прочистив горло и достав из кармана носовой платок, чтобы был под рукой, когда понадобится вытереть лысину, продолжал:

– «…твое влагалище и есть ли мне что в него вложить?.. Конечно, есть! Подходящего размера бомбу! Представь этот момент, прочувствуй его, переживи эмоционально! Ты же такая чувствительная, так тонко настраиваешься. Настройся на этот гипотетический взрывчик! Почувствуй, как у тебя в лоне взрывается мужская воля! Моя воля! О! Это будет получше любого семяизвержения… Ты мне собираешься помочь! Избавить меня от страха! Избавь! Раздели его со мной! Когда моя бомба войдет в тебя и взорвется между твоих ног, трещина между ними разорвет тебя пополам… Перед самой смертью ты испытаешь такой оргазм, о котором никогда не мечтала ни одна женщина в мире… О! как сладко! – скажешь ты, умирая… О! как сладко! – скажу я, думая о твоей смерти…»

Григорий Абрамович вытер лысину и покрутил головой, словно его шею давил тугой воротничок.

– «Впрочем, довольно трепаться, – продолжил он читать письмо. – Я думаю, ты уже поняла, что я считаю тебя полной дурой… Аргументы не буду приводить, придумай их сама. Если не сможешь – поищи в первом абзаце моего письма, там их больше чем достаточно…»

Грэг поднял глаза на начало письма, пожал плечами и стал читать дальше.

– «Твое психофизическое эссе об элементарных частицах меня немного позабавило… Но в целом твои упражнения бездарны… Я, к твоему сведению, никуда не тороплюсь… Мне уже некуда торопиться… Я сделал для этой старой сволочи все, что считал нужным сделать…»

Абрамыч опустил письмо.

– Это он про кого? – спросил он.

– Про профессора этого, Каткова, – ответил Игорек тоном сомневающегося человека.

– Звони в ФСБ, предупреди, – сказал Григорий Абрамович, а сам продолжил чтение… (Игорь стал набирать номер телефона).

– «Я обещал ему руки оторвать, если он еще раз сунется туда, куда соваться вообще нельзя никогда – в человека. И я ему их оторву!»

– Алло! – закричал Игорек в трубку. – Нестеров? Майор, ты? Здравствуй, здравствуй… Что там нового с Катковым этим? Что значит – откуда мы узнали? Мы ничего не узнали…

Грэг прекратил читать письмо и напряженно прислушивался к разговору.

– Что? – кричал в трубку Игорек. – Письмо получил?.. Понятно… А вы почту его не проверяли, что ли, охранники хреновы?

Он закрыл трубку рукой и сказал, повернувшись к нам:

– Он разозлился почему-то… Объясняет мне что-то по поводу моей родословной. Мне это слушать не интересно. Ведь я знаю, что он ошибается…

– Что с Катковым? – спросил Григорий Абрамович.

– Нестеров! – закричал Игорек в трубку, стараясь, очевидно, перебить монолог майора. – Потом расскажешь эту историю про мою маму… Приходи к нам в гости с пивом и расскажешь все подробно… Катков убит? Жив? Ну и ну!.. Все, иди работай, подробности письмом вышлешь…

Игорь повесил трубку и сообщил нам:

– Катков жив. Письмо взорвалось, когда он начал вскрывать конверт. Ему изуродовало лицо и руки… Секретарь кафедры, нашедшая письмо около его кабинета, говорит, что там был указан обратный адрес, но фамилии отправителя не было… Да, еще – под маркой была проведена жирная красная черта фломастером…

– Адрес какой? – спросил Грэг напряженно.

– Вот об этом он мне в первую очередь сообщил, – ухмыльнулся Игорек. – Адрес там интересный: Тарасов, улица Гончаровская, дом сто пятнадцать. И опять эти буквы – СБО…

– Это же адрес нашего управления, – недоуменно произнес Кавээн. – Это у него юмор, что ли, такой?

Никто Кавээну не ответил…

– Хватит болтать! – неожиданно взорвался вдруг Абрамыч, хотя мы сидели молча и переваривали новость.

Он схватился за письмо и вновь принялся его читать для всех вслух:

– «…ему их оторву…» Так… А, вот отсюда… «Эти тупые свиньи накачали свои мозги всякими законами и правилами и теперь пытаются заставить природу жить по их правилам. Они пытаются людей заставить жить по их законам… Этого не будет. Человек свободен! Никакое общество не наденет на меня смирительную рубашку своих законов! А уж общество, которое строят эти свиньи и бездари, считающие себя учеными и профессорами, – я его вообще презираю. Я плюю на него. На его сраные законы… Не нужно лезть в мою жизнь своими компьютерами, своими щупальцами прогресса и цивилизации… Я обрублю эти щупальца, и лишенное необходимых конечностей тело современной античеловеческой науки превратится в труп… Я сделаю это! Я уже делаю это! Свобода – и никаких ограничений со стороны общества! Это моя великая цель, и я добьюсь этой цели!.. И никакой паршивый психолог из МЧС не сможет мне помешать!»

Грэг перевернул страничку и посмотрел с другой стороны листа.

– Все, – сказал он. – Ни даты, ни подписи… Что ж… Нам придется это письмецо обсудить…

– Григорий Абрамович! – взмолилась я. – Разрешите мне одной его проанализировать! Мне нужно буквально часа два, не больше. Я смогу из него кое-что выжать. По крайней мере, это будет гораздо более определенный психологический портрет. Намного точнее, чем те психологические ориентировки, что передали нам из ФСБ, – «скорее всего, это мужчина, действует он в одиночку, крайний индивидуалист, интеллигент или служащий»… Хороший портретик! В Тарасове таких «скорее всего мужчин» тысяч четыреста найти можно!

Мне показалось, Григорий Абрамович рад был избавиться от обсуждения присланного мне письма. Слишком уж поспешно махнул он рукой, соглашаясь на мою просьбу…

Я не стала напряженно раздумывать над письмом, предоставив выводам самим складываться в моей голове. О том, что работа эта в моем мозгу происходит, я знала – потому что время от времени у меня в памяти ни с того ни с сего всплывали отдельные фразы из этого письма и постепенно опять уходили, вытеснялись чем-то другим…

Чтобы отвлечь себя от напряженных раздумий об этом мерзавце, я начала думать о другой проблеме, которая все еще висела на мне и с которой я по-прежнему не знала, что делать… Я вспомнила о Ларисе. Время от времени я звонила Сергею и узнавала, как там дела, не начались ли роды? К моему и его удивлению, Лариса словно и не собиралась рожать. Но проблема была в том, что дальше тянуть было просто некуда… Срок она переходила, и уже намного. Единственная надежда была на то, что она с самого начала немного приврала и сейчас реальный срок был несколько меньше…

Лариса с каждым днем все глубже впадала в детство. Это было наиболее комфортное и безопасное для нее состояние. Не нужно принимать никаких решений, ни о чем думать, ни о чем заботиться. За тебя все решают взрослые, «большие». А ты – «маленькая», от тебя ничего не зависит. В принципе, такое состояние часто наблюдается в той или иной форме у взрослых людей.

И в этом нет ничего слишком уж опасного ни для их здоровья, ни для их психики. Проблема была только в том, что этот «пятилетний» ребеночек по имени Лариса обладал огромным животом, в котором, в свою очередь, жил еще один ребеночек, как минимум – девятимесячный… Я не представляла себе, как она будет рожать! На мой взгляд, это было слишком опасно, не знаю, насколько для ребенка, а для самой Ларисы – очень опасно. Ее психика могла не выдержать и под действием родовых болей зафиксироваться в этом ее сегодняшнем состоянии навсегда.

Я не знала, как ей помочь. А время шло, и с каждым днем ситуация все обострялась…

А может быть, зря я беспокоюсь? В конце концов, с ней сидит Сергей, который в экстренном случае примет решение… Я вспомнила, какое решение он принял после взрыва роддома, и у меня мурашки по коже поползли…

«Ну, там-то нет никакой ситуации выбора, – успокаивала я сама себя. – Штатная ситуация: мать – младенец. Даже при самых неожиданных родах один врач всегда может управиться… А уж эти роды неожиданными никак назвать нельзя будет…»

Я словно очнулась. Оказывается, прошло уже больше полутора часов, как я сижу в скверике, недалеко от управления, и сосредоточенно размышляю о Ларисе, не в силах принять решения…

Выкурив последнюю сигарету, я отправилась обратно в управление, но ни Григория Абрамовича, ни Кавээна там не застала, на телефоне сидел скучающий и приунывший Игорек. Он рассказал, что едва я ушла, раздался звонок из редакции газеты «Тарасовские вести».

Звонил редактор и взволнованным голосом сообщил, что на двери его кабинета наклеена листовка с требованием опубликовать в его газете огромный, на всю полосу политический материал – под названием «Индустриальное общество и порабощение человека». Под дверью лежала тонкая пачка отпечатанных на машинке листочков. Если редактор не сделает того, что от него требуют, – редакция будет взорвана. Редактор перепугался, позвонил куда только можно было, в том числе и нам. Грэг взял с собой спецгруппу по разминированию и помчался с Кавээном в редакцию…

Я поделилась с Игорьком своими выводами, которые сложились у меня в голове за эти два часа относительно того, с каким человеком мы имеем дело. Теперь я была почти убеждена, что преступник психически нездоров.

У него свойственная людям с нарушенной психикой повышенная эмоциональная чувствительность и способность к установлению резонанса с другим человеком. Он умен и хитер. Он очень хорошо понял не только мою цель, но и мой метод – именно это он и продемонстрировал нам в начале своего письма.

В заключительной части – его идеологическая программа, он считает науку и научно-технический прогресс главными виновниками всех проблем, которые переживает сейчас наша цивилизация… Судя по всему, в своих рассуждениях о науке и обществе он не ограничивается одной Россией, а распространяет свои выводы на все земное сообщество. Поэтому, если его сейчас не остановить, он, скорее всего, в скором времени расширит свою сферу действия и примется взрывать зарубежных профессоров и академиков…

Он очень агрессивен. Не терпит возражений, препятствий и противодействия своим намерениям. Сопротивление приводит его в бешенство. Я считаю, что его требование опубликовать какую-то галиматью по поводу индустриального общества нужно выполнить. Иначе взрыв в редакции гарантирован. А если не в редакции – он найдет другой способ взорвать, например, того же редактора. И никакая ФСБ его не укараулит… В конце концов, большого вреда не будет от того, что это его сочинение появится перед читателями «Тарасовских вестей» – мало ли всякого бреда в них появляется!

На мой взгляд, на продолжение моего с ним контакта через телевидение надежда слабая. Но попробовать еще раз, наверное, придется. У нас нет пока ни одной зацепки, которую можно было бы разрабатывать.

– У тебя есть что-нибудь по окружению профессора Мартыненко? – спросила я Игоря.

Он только рукой махнул. У Мартыненко за его жизнь училось столько народа, что всех их не проверишь. А из сослуживцев никто никаких фактов, за которые можно было бы зацепиться, не сообщил…

Вернулись Грэг с Кавээном, привезли текст статьи, которую террорист требовал опубликовать. Ничего нового. Те же мотивы, что и во второй части письма, только более широко развернуты и даже, пожалуй, неплохо аргументированы. Террорист окажется явно не одинок в своем возмущении современным обществом. Если бы не варварские методы, с которыми он восстал против порядков этого общества, у него, пожалуй, нашлось бы немало соратников…

В конце, вместо подписи, стояло – Президент анархического клуба «СБО» – «Свобода без ограничений». Прочитав эти строки, я почувствовала некий стыд за свой непрофессионализм.

Я поняла, что уж этот-то ребус с буквами я могла бы разгадать и раньше, материал для этого содержался и в письме, присланном террористом Мартыненко, и в ответе на мое к нему послание…

Правда, это тоже не приблизило бы нас к разгадке его имени… Не было по-прежнему ответа и на вопрос – почему же он взорвал роддом. Пока все, что он сообщает о себе, своих целях и требованиях, никак не касается роддома. Поневоле начнешь сомневаться – его ли это рук дело, не ошиблась ли ФСБ?

А может быть, и сфабриковала необходимые вещественные доказательства, подбросила их на место взрыва… И пожалуйста – виновного искать не нужно, он уже есть, правда, ненайденный и непойманный. Но зато – на него можно свободно повесить этот взрыв, и он не сумеет оправдаться… Идентичности деталей взрывного механизма окажется вполне достаточно, чтобы повесить на него и этот взрыв тоже…

«Подожди! – остановила я саму себя. – А зачем это нужно ФСБ? Неужели – только из-за нежелания работать, только – чтобы не оказалось дело "висяком"? Что-то слабо мне в это верится… Конечно, у ФСБ могут быть и другие мотивы. Например, специально запутать наше расследование, направить нас по ложному пути и тем самым продемонстрировать нашу профессиональную непригодность. Это раз… Еще один вариант – взрыв может оказаться результатом халатности или неосторожности. А виновник этого взрыва каким-то образом связан с ФСБ… Или очень нужен им… Или заплатил им…»

Я вздохнула. Нет! Хватит фантастики! То, что я сейчас говорю, – уже полный бред, ничем не подтвержденный. С таким же успехом и с такой же долей достоверности можно предполагать, что ФСБ сама устроила этот взрыв… Зачем? Не знаю я – зачем… Бред все это… нужно искать террориста, только вот где его искать?

«Кстати, – подумала я, – а ведь и ФСБ сейчас в такой же ситуации, как и мы. Интересно, что же предпримут они? Они же понимают, что сейчас – у кого темп, у того и преимущество, которое может оказаться решающим для выигрыша…»

Ответ на этот свой вопрос я получила буквально в следующем же выпуске местных телевизионных новостей. На экране опять появился майор Нестеров и спокойно и деловито сообщил, что ФСБ объявляет о награде в триста тысяч рублей тому, кто укажет на личность и местонахождение террориста…

Мы все даже рассмеялись.

История с наградой – это просто анекдот какой-то. ФСБ всегда, как только становится в тупик в расследовании, объявляет награду. Фактически – за то, чтобы кто-то сделал за них их же работу. Нашел им все, что нужно, и принес на блюдечке с голубой каемочкой…

Кавээн рассказывал, что, когда ФСБ впервые объявила о вознаграждении тому, кто обладает информацией по интересующему фээсбэшников вопросу, телефон, указанный в ее листовках, чуть не воспламенился от непрерывных звонков. Звонили все, кому не лень, – и прежде всего те, кто хотел бы узнать какие-нибудь подробности. Да, именно – не сообщить, а узнать…

Звонили, кроме того, все, кто хотел высказать свое мнение и поделиться своей версией… Кавээн утверждает, что тогда им позвонили не менее двух тысяч человек, из них только человек пятьдесят располагали какой-то информацией… В ФСБ сперва обрадовались было такому наплыву свидетелей, но очень скоро выяснилось, что сорок семь человек лишь смутно представляют себе, что же на самом-то деле случилось, но готовы сообщить за деньги любую информацию о чем угодно. В ФСБ очень быстро поняли, что фактически присутствуют при попытках рождения в народной городской массе нового вида бизнеса – платное лжесвидетельство.

В ФСБ эту информацию учли, всех так называемых свидетелей отправили по домам, но адреса их на всякий случай запомнили, чтобы при необходимости воспользоваться их услугами. И теперь ФСБ всегда располагает необходимым количеством «свидетелей», готовых в любое время подтвердить все, что угодно.

Что же касается тех троих, которые действительно что-то знали стоящее, их попросту обманули. Деньги пообещали выплатить, но позже – когда придут средства из федерального бюджета. С тех пор практически никто на их объявления не клевал…

Но последнее время в Тарасове появилась новая разновидность охотников за информацией – частные сыщики. Это были уже не наивные налогоплательщики, надеющиеся на честность и порядочность государственных структур. Частные сыщики сделали занятие сыском частным бизнесом и никогда не передавали имеющуюся у них информацию без предварительной оплаты. Вероятно, в расчете на них и было опубликовано последнее объявление ФСБ о награде за сведения о террористе. Впрочем, не думаю, чтобы в ФСБ могли серьезно надеяться на эффективную помощь со стороны частных сыщиков…

Все упиралось опять-таки в деньги. За те суммы, которыми располагала ФСБ, наши тарасовские пинкертоны и пальцем не пошевелят, а столько, сколько они хотят, не сможет найти ФСБ, даже если продаст на базаре свои парадные мундиры и табельное оружие…

Глава пятая

…Кончался уже пятый день отведенного нам на расследование времени, когда впереди забрезжил хоть какой-то, правда не очень-то ясный след…

Можно считать, что нам повезло, что информация об этом взрыве не попала в ФСБ. Тут постарался Кавээн. Григорий Абрамович, которого в городе знали и уважали многие из МВД, в том числе и начальники уголовки, не в службу, а в дружбу попросил сообщать о всех случаях, хоть как-то связанных с применением взрывчатых веществ, прежде всего нам. А вот ФСБ, если есть такая возможность, вообще не ставить в известность.

В результате к нам попало дело о взрыве в ресторане «Ромашка» во время свадьбы рабочего деревообрабатывающей фирмы «Элегант» Алексея Машкова с кассиром бухгалтерии той же фирмы Тамарой Сазоновой. Взрыв произошел в ресторане в тот момент, когда молодые принимали подарки от гостей. Взорвался один из подарков при попытке его открыть. Молодые скончались от многочисленных повреждений ног и нижней части туловища.

Очевидцы показали, что подарок лежал на подносе, но никто не мог вспомнить, кто его туда положил. Машков положил перед собой аккуратно упакованный сверток в виде небольшой пирамиды, стоящей на широком основании, и надорвал упаковочную бумагу. Раздался мощный взрыв, направленный вниз, пирамида вонзилась в потолок, а молодых и тех гостей, что оказались рядом, поразили обрезки гвоздей, которыми она была начинена…

Устройство было, без сомнения, самодельным, идентифицировать его с прежними, применявшимися во взрывах террористом, мы не могли, так как не располагали этими материалами. А ставить в известность ФСБ о наших подозрениях, что взрыв в ресторане мог быть устроен тем же человеком, мы не хотели…

Против нашей версии работало то, что Алексей Машков никак не был связан с наукой. Как, впрочем, и с медициной. Он был классным краснодеревщиком, работал на фирму, получал солидную зарплату и, кроме того, пытался заниматься и собственным бизнесом. Изготавливал в свободное время наборы спальной мебели, которую, по словам тех, кто понимает в ней толк, невозможно было отличить от продукции лучших зарубежных фирм…

Друзья его говорили, что он собирался уходить из фирмы и открывать свое дело, даже взял у кого-то из представителей не совсем официальных структур большой кредит на закупку материала. Они высказывали предположение, что смерть Машкова может быть как-то связана с этими взятыми им в долг деньгами. Больше они ничего предположить не могли, в остальном Машков был человеком абсолютно не конфликтным, врагов, кроме бригадира своего участка в мебельном цехе, не имел, с людьми ладил и сходился без проблем – словом, ни у кого мотивов его убивать не было.

Уголовный розыск ухватился за версию с занятыми деньгами и принялся искать свидетелей, которые могли бы вывести на кредитора погибшего. Григорий Абрамович не очень верил этой версии, но все же приказал Кавээну работать параллельно с уголовкой, и Кавээна мы видеть перестали – у него в уголовном розыске тоже друзей хватало.

Игорю Грэг поручил продолжать начатую мной работу по установлению связей между роддомом и профессором Мартыненко, которую я начала, но закончить не успела – оказалось, что в два дня, как предполагал Абрамыч, явно не уложиться. А меня направил на квартиру убитого – попытаться установить, что это был за человек и не мог ли он как-то стать объектом внимания нашего террориста. Уж слишком способ убийства был похож.

Алексей Машков жил один в двухкомнатной квартире, которая осталась ему после смерти родителей, как мне рассказали соседи. Отец умер у него год назад, мать еще раньше. Часто заходили друзья, иногда и женщины. Последнее время бывала только одна – Тамара, та самая, семейная жизнь Алексея Машкова с которой закончилась столь быстро и столь трагично…

В квартире у него меня прежде всего поразила мебель. Это была не мебель, а просто произведение искусства. Она производила странное впечатление в обычной двухкомнатной квартире изысканностью своих форм и плавным изяществом линий. Алексей, скорее всего, был настоящим Мастером, профессионалом.

Я всегда уважала таких людей, чем бы они ни занимались. Мебелью так мебелью, спасением людей так спасением. Суть не в том, что ты делаешь, а как ты это делаешь. Сама я всегда стремилась стать Мастером в своей профессии. Таким, как Чугунков, мой первый наставник в спецлагере, таким, как Григорий Абрамович…

Не знаю, что я искала в этой квартире… Одна комната была наполнена инструментами и кусками свежего, ароматно пахнущего дерева, которые стояли вдоль одной стены, а вдоль другой был устроен огромный стеллаж, с таким количеством незнакомых для меня инструментов, что я только вздохнула и вышла в другую комнату. В мастерской я ничего не могла бы обнаружить, что не связано напрямую с профессией этого человека.

Соседняя комната оказалась и спальней и гостиной одновременно. Обстановка была простая, если не считать изысканной мебели, – никаких особых излишеств. Кровать, стол, причудливые стулья на тонких изогнутых ножках.

Стол был завален эскизами разных завитушек в стиле барокко, рисунками кресел в стиле модерн, фотографиями шкафов в классическом стиле… На книжных полках над столом стояли книги. Их было немного, но они-то интересовали меня гораздо больше, чем все остальное.

У меня есть одно такое правило, основанное на многочисленных фактах: чтобы понять человека – посмотри, какие книги он читает, что стоит у него в книжном шкафу… Я принялась за изучение книжных полок…

Книги по обработке дерева, красочные проспекты мебельных салонов и выставок я откладывала в сторону не глядя. Меня интересовало другое – были же у этого человека какие-нибудь еще интересы, не связанные с изготовлением и продажей мебели?..

Вот, например, штук пять детективов. Так… Агата Кристи, Сименон, Честертон, Рекс Стаут… Ни Чейза, ни Шелдона, не говоря уже о других… Это уже о чем-то говорит. О чем? Да хотя бы о том, что Машков был человеком уравновешенным, предпочитавшим плавное развитие событий и спокойную размеренную жизнь… Что же – с профессией краснодеревщика, требующей внимательности и сосредоточенности, это сочетается как нельзя лучше…

Я перелистала еще какие-то справочники, обнаружила истрепанный «Таинственный остров» Жюля Верна, наверное, еще с детских времен остался… Из книги выпала фотография, на которой два мальчика стояли обнявшись и смотрели на меня. Их лица были столь похожи, что я без труда поняла, что это братья… Интересно… Нужно будет проверить, где сейчас брат Машкова, чем занимается… Никто из соседей ни слова не говорил о его родственниках… Я сделала пометку в своей записной книжке и продолжила осмотр…

Под руку попались женские романы… Я тут же сообразила, что это книги Тамары… Было еще несколько номеров газет «Совершенно секретно» и «Спид-инфо» и журнал «Лиза»…

Я уже почти потеряла интерес к книжным полкам, как вдруг мне под руку попалась книга, которой просто не могло быть на этих полках, настолько она контрастировала со всеми остальными…

Я в недоумении вертела в руках книгу на английском языке. «D. Bell. The coming of post-industrial society. A venture in social forecasting, – прочитала я. – Boston, 973».

– Даниэл Белл. «Приближающееся постиндустриальное общество. Рискованный социальный прогноз», – перевела я. – Откуда это здесь?

Я быстро перебрала оставшиеся на полках книги. Больше ничего похожего на проповедника технократии Белла там не оказалось…

Мысль моя лихорадочно работала. Я вспомнила программу анархического клуба «Свобода без ограничений», опубликованную в «Тарасовских вестах» по требованию террориста… Он выступал там с позиций, наиболее близких, пожалуй, к экзистенциализму. Экзистенциалисты, непримиримые противники технократов и вообще сциенцистов, то есть тех, кто считает науку наивысшей культурной ценностью. Причем именно естественные науки, как раз те, представителей которых так ненавидит наш террорист, что начал их отстрел…

Если предположить, что Алексей Машков был приверженцем технократии, то, значит, он стал жертвой именно нашего террориста – у того был мотив для убийства…

Но это же чушь сплошная! Краснодеревщик-технократ! И весь этот вывод сделан на основании одного-единственного факта – книги, которая могла оказаться на полке у Машкова и случайно…

Я внимательно осмотрела книгу… Нет, не похоже, что ей недавно пользовались, верхний корешок зарос пылью, а края страниц пожелтели… Она, видимо, долго стояла тут на полке невостребованной…

«Хватит ломать голову! – решила я. – Нужно продолжить осмотр, может быть, попадется еще что-то, что прояснит ситуацию…»

На полках больше ничего интересного не было. Я принялась за шкафчики в мебельной стенке, вытянувшейся вдоль одной из стен… Одежда и прочие тряпки меня не интересовали, я искала документы, какие-нибудь записи или что-то еще в этом роде…

Один из шкафчиков, действительно, был набит старыми тетрадями, еще школьными, мне попались в нем и общие тетради с лекциями, кажется, по математике. Я немного понимаю в точных науках…

Но, позвольте, чьи же это тетради? Может быть, Алексей Машков учился в вузе, а потом уже подался в краснодеревщики? Я порылась в памяти.

Нет, в личном деле у него было написано – «образование среднее»… Хотя это ни о чем не говорит, он мог проучиться один год, а затем бросить…

Под руку мне попались машинописные листы, исписанные мелким неровным почерком… Я с трудом разобрала несколько строчек…

«…Свобода есть сама суть бытия человека, – прочитала я, – которую он прозревает в моменты глубочайших потрясений, в ситуациях, названных Ясперсом "пограничными"… Но Ясперс считал, что свободу можно обрести лишь в Боге! Насколько яснее и понятнее для меня мысль Сартра: "Человек обречен быть свободным, поскольку это значит – быть самим собой!" И никакие законы общества, никакие науки не в силах заставить человеческую природу подчиниться… Человек неподвластен никому! Ни силе государства, ни власти человека или денег, ни голосу плоти…»

Какой безобразный почерк! Да еще многие слова зачеркнуты, исправлены, строчки надписаны сверху, над исправлениями и зачеркиваниями… Вот еще одно более-менее разборчивое место…

«Я мыслю, следовательно, я существую», – сказал Декарт… Я существую, следовательно, я свободен! – говорю я. Свобода без ограничений! Она достигается только с помощью перехода через пограничные состояния, из которых наибольшим воздействием на человека обладает состояние страха. Страха перед самим собой, перед возможностью себя, перед свободой…»

Боже мой! Да ведь это черновики той самой статьи, что была опубликована в «Тарасовских вестях» по его требованию! Алексей Машков – тот самый террорист! Значит?.. Значит, взрывов больше не будет! Он мертв!.. Правда, какая-то странная смерть у него получилась…

Может быть, это самоубийство? Но… все, что о нем рассказывают соседи, все, что я вижу в его квартире, противоречит мысли о самоубийстве… Он же жениться хотел. Взорвать себя вместе с молодой женой на собственной свадьбе! Нет, для этого нужно быть настолько сумасшедшим, что скрыть это от окружающих не удастся…

А откуда же тогда эти черновики?.. А что, если их ему подбросил тот, кто его взорвал? Но зачем нашему террористу понадобилось его убивать?..

Я продолжала лихорадочно рыться в бумагах. Не может быть, чтобы здесь не было еще чего-нибудь, что даст ответы на все мои вопросы! Вот, наконец-то! Я увидела пухлый блокнот в засаленном кожаном переплете. Еще не открывая его, я поняла, что найду в нем разгадку тайны всех тарасовских взрывов…

Это был дневник Алексея Машкова… Нет, он не был террористом. Он был его жертвой…

Первые записи в этой записной книжке были датированы серединой прошлого года. Преимущественно это были чисто деловые записи каких-то встреч, каких-то заказов, телефоны, адреса, суммы…

Я сразу же обратила внимание, что почерк совсем не тот, что в черновиках статьи. Алексей Машков писал округлыми четкими буквами с ровным наклоном и характерными завитушками у некоторых букв, заставляющими вспомнить о чистописании и каллиграфии…

Вряд ли, конечно, он был аккуратистом, я могу с уверенностью сказать, что ему свойственна была способность к систематизации и классифицированию, другими словами, погибший любил «раскладывать все по полочкам». Чем дольше я рассматривала его почерк, тем больше убеждалась, что этот человек не мог быть убийцей-террористом…

Первая запись в ежедневнике, которая привлекла мое особое внимание, была от пятнадцатого марта этого года:

«Ответить Сашке на письмо, а то обидится. Но денег не посылать…»

Никаких писем среди бумаг я пока не находила… Кто же переписывался с Алексеем Машковым? Я снова начала листать ежедневник.

Ага! Вот. «…Катафалк, могила, памятник – 670 р. Автобус Петрович прислал. Было пятнадцать человек. Табличка с фотографией будет через неделю готова (ателье "Кадр"). Сашка, свинья, не приехал… Прислал странное письмо. Мог бы и сам приехать – отца похоронить».

Это написано в день похорон отца. Так, Сашка – это, наверняка, его брат, тот самый похожий на Алексея мальчик, которого я видела на фотографии, выпавшей из книги… Нужно обязательно проверить, не учился ли он когда-либо у профессора Мартыненко. Этот самый брат вполне может оказаться террористом, которого мы ищем… Но ни одного письма я так и не нашла…

Совпадение фраз в найденных мной черновиках и газетной публикации, сделанной по требованию террориста, – это еще не доказательство, что в обоих случаях о свободе рассуждал один и тот же человек. Теоретически это может оказаться совпадением.

Даже если я сама себя сумею убедить, что это один и тот же человек, для судьи этого будет мало. Нужны явные неопровержимые улики, что террорист – старший брат Машкова. Если бы я нашла печатный текст, можно было бы сравнить его с тем листом, что он прислал мне лично в ответ на обращение по телевизору… Но я не нашла в квартире Машкова ни одного отпечатанного листка. И, наоборот, мы, в управлении, не располагали образцом почерка террориста. Юридически достоверной идентификации мы поэтому провести не смогли бы…

Наконец мне повезло. В углу шкафчика я обнаружила тоненькую связку писем. Первое, что бросилось мне в глаза, – жирная черта фломастером, проведенная под маркой. Это были его письма, без всякого сомнения… Этого для обвинения теперь более чем достаточно. Личность террориста можно установить с точностью до ста процентов. Взрывы производил старший брат Алексея Машкова, Александр…

Объяснение красным линиям на конверте я нашла в одном из писем. Машков-старший писал, что он просит Машкова-младшего на всех письмах, в которых он будет сообщать что-то важное, делать такую черту красным фломастером… Сам он будет поступать точно так же… В другом письме Машков– старший хвалил младшего за то, что письмо, в котором Алексей сообщил о смерти отца, он пометил знаком особой важности. Я не нашла в этом письме Машкова-старшего ни капли сожаления или хотя бы расстройства по поводу смерти отца…

Вдохновленная своим открытием, я помчалась… нет, не в управление, несмотря на то, что времени у нас оставалось уже в обрез. Я побежала на квартиру к Игорьку, проверить, не случилось ли чего с Ларисой. Я понимала при этом, что теряю время, но поимка Машкова может затянуться и на сутки, а с Ларисой нужно что-то срочно решать. Ее положение становилось критическим…

Я хотела только проверить одну свою идею. И сразу же вернуться в управление и приступить к выполнению своих прямых обязанностей… Хотя, признаюсь, поимка террориста как-то с трудом укладывается в мои представления о моих прямых обязанностях…

Дверь мне открыл Сергей и, не дав пройти в комнату к Ларисе, молча обнял меня и поцеловал… На мгновение я замерла, но… вечный цейтнот, который накатывает в самый неподходящий момент… У меня не было времени с ним даже поговорить… Я мягко отстранилась и сказала:

– Потом, Сережа… Потом. Хорошо?.. Не обижайся… Я тебя помню и люблю… Я не могу тебя забыть, хотя и очень старалась это сделать… Но… потом. Сейчас мне нужно к Ларисе…

Не знаю, обиделся ли он, или, может быть, расстроился, или – разозлился… Я не стала наблюдать за его реакцией. Меня сейчас больше всего интересовала Лариса.

Выход из ситуации, который я для нее придумала, был прост до банальности… От реальности она ушла в иллюзию? Так почему бы с помощью той же иллюзии не возвратить ее в реальность? Тем более что от того, что я попробую это сделать, в случае неудачи ничего не изменится… Ее бред дополнится еще одним штрихом, вот и все.

Я вошла в комнату, где лежала на кровати Лариса… Не знаю, почему, но мне показалось, что, если в ближайшие два дня она не сумеет родить, все окончится трагически для нее и, возможно, для ребенка – тоже. Может быть, в ее глазах я прочитала это предупреждение, это послание из будущего… Люди часто чувствуют приближающуюся смерть или близкую опасность смерти…

Лариса, кажется, ощущала такую опасность, хоть и не могла теперь понять ее. Это выливалось просто в беспокойство, в котором она пребывала…

Она видела себя все той же пятилетней девочкой, только теперь – более капризной и привередливой…

– Привет! – сказала я Ларисе. – Как дела?

Девушка смотрела на меня, надув губы…

– Что молчишь? – продолжала я говорить тоном, которым говорят с детьми. – Тебе здесь нравится? Дядя Сережа тебя не обижает?

Она покачала головой.

– Нет, не обижает. Только с ним скучно… Он только смотрит и не умеет играть ни во что…

Она посмотрела на меня с вызовом и добавила:

– А я играть хочу!.. Пусть он со мной играет! Скажи ему! Скажи!

– Вот какой нехороший дядя Сережа! Не хочет играть с тобой! Я его обязательно поругаю…

Я посмотрела на Ларису и решила – нужно все же попробовать.

– Знаешь, во что мы с тобой будем играть? – спросила я. – В дочки-матери…

– Чур я буду мамой! – закричала Лариса. – Чтобы и деньги у меня были, и конфеты все и чтобы ты меня слушалась! Ты дочкой будешь!

– Конечно, я буду дочкой, – согласилась я. – Вот мне сейчас в школу нужно идти… Только я не одна у тебя дочка.

– А еще где? – спросила Лариса.

– А вторая скоро появится… – пообещала я, сама волнуясь, как бы неосторожное слово не отбросило эту девушку вновь в состояние стресса.

– А как появится? – поинтересовалась Лариса. – Из животика?

Я была поражена. Она сама шла мне навстречу. Но была поражена я недолго, ибо тут же поняла, что это реакция на чрезмерно затянувшуюся беременность – физиологические процессы протекают в организме в любом случае, независимо от психологического состояния женщины. И ее интерес к процессу появления детей закономерен.

– Конечно, из животика, – подтвердила я. – Так все дети появляются. – Смотри, какой у тебя животик хороший! Наверное, в нем хорошая дочка лежит, моя сестренка…

Это был самый сложный момент. Если сейчас соединение галлюцинаций с реальностью пройдет без осложнений, можно надеяться, что из этого что-нибудь получится…

Лариса заинтересовалась своим животом, потом вдруг резко почувствовала себя сильно уставшей. Она тут же прилегла на постель и у меня на глазах заснула…

Не попрощавшись с Сергеем, я поспешила в управление с главной сегодня для нас новостью дня.

Глава шестая

В опустевшее ночью управление я влетела просто на ураганной скорости, едва не сбив с ног ребят из дежурившей сегодня ФСГ-3, спешащих на выезд. Наши уже, наверное, нервничали, потому что я опаздывала, как минимум, на час на совещание, которое Григорий Абрамович назначил на двенадцать ночи. Наступали последние сутки, за которые мы могли еще успеть разыскать и обезвредить террориста. Если не успеем, то, я думаю, это окажутся и последние сутки существования группы ФГС-1…

Григория Абрамовича, судя по всему, раздирали противоположные чувства. Он явно нервничал и раздражался по поводу того, что я пропадаю неизвестно где, не звоню и не являюсь на совещание. Времени на то, чтобы выполнить приказ, остается совсем мало, и, вполне возможно, выполнить его нам не удастся. Нужно заранее обдумать, как жить дальше… И сделать выводы раньше, чем их сделает начальство. Понятно, что мысль о все более отчетливо маячившей впереди пенсии майора Воротникова не вдохновляла и настроение ему не поднимала.

Но мое же отсутствие одновременно вселяло в него и какую-то надежду. Он хорошо понимал, что просто так, без серьезного повода я нигде задерживаться не стану, да еще в такой сложной ситуации, в условиях практически цейтнота, когда счет времени, который раньше шел на дни, сменился счетом на часы… Если меня нет – значит, я что-то откопала, успокаивал себя Григорий Абрамович… Я замечала иногда и раньше, что Григорий Абрамович поглядывает на меня порой с надеждой, особенно – когда все мы вместе оказываемся в тупике…

В его кабинет, где находились раздраженный Григорий Абрамович, привычно унылый Кавээн и растерянный Игорек, я ворвалась с криком: «Я его нашла!»

– Я его нашла, ребята! – орала я не в силах успокоиться. – Мы его возьмем, и возьмем сегодня. Тут ехать всего-то час, от силы – полтора. Дядь Саша, готовь машину!

Кавээн настороженно посмотрел сначала на меня, потом на Григория Абрамовича, и я смутилась. Что это я раскомандовалась, в самом деле? У нас командира группы пока еще не сменили…

Я уже готова была извиниться, но Грэг и ухом не повел на такую откровенную узурпацию мною его командирских прав. Он только кивнул Кавээну, и тот, сорвавшись с места, побежал в гараж. Мне было очень приятно – Григорий Абрамович не задал еще ни одного вопроса, подтвердил мое наглое распоряжение старшим по званию, – все это говорило только о том, что он доверяет и моим выводам, и моей интуиции. А я действительно чувствовала, что сегодня мы возьмем этого террориста и успеем это сделать в отведенный нам срок, выполним приказ…

– Кто? – спросил Григорий Абрамович, вставая из-за стола и доставая из верхнего ящика личное оружие – старенький проверенный «макаров».

– Машков! – ответила я. – То есть Машков-старший, брат того, которого взорвали на свадьбе… Он живет в Красном Плесе, за Волгой, на той стороне… Заброшенная деревушка почти напротив Тарасова, только немного ниже по течению…

– Так это он своего родного брата взорвал, что ли? – уточнил Григорий Абрамович на бегу, когда мы уже в полной экипировке сбегали по лестнице со второго этажа. – Зачем? И роддом тоже он взорвал? И всех остальных? Ты мотивы его поняла?

– Брата он взорвал, – ответила я. – Там явная психическая ненормальность. Мотивы очень сложные, поскольку человек он талантливый и образованный. Учился у Мартыненко, тот его считал почти гением в математике, думал, что его место со временем займет…

Мы уже запрыгнули в машину и мчались по ночному Тарасову с максимально возможной скоростью, надеясь на высокие пилотские качества Кавээна. Редкие машины шарахались от нас в стороны, гаишники возмущенно хватались за свои полосатые жезлы, но, увидев яркую красно-синюю расцветку нарушителя правил дорожного движения, махали рукой и только ворчали сердито, понимая, что спешим мы не просто от исконно русской любви к быстрой езде.

– Но у Мартыненко Александр Машков проработал всего год после защиты диссертации, – продолжала я рассказывать то, что мне удалось накопать за сегодняшний вечер, – и неожиданно уволился… Он, кстати, старший из братьев… Машков-старший круто поменял свою жизнь, уехал от брата и отца, с которыми жил в то время и поселился в этом самом Красном Плесе, один…

– Не женат? – спросил Игорь.

Я усмехнулась.

– Конечно нет. Он нашел для себя замену женщинам – бомбы.

– Он что, враждовал с братом? – спросил Григорий Абрамович. – За что он его?

– Я думаю, за то, что тот женился, – ответила я. – Вернее, за то, что у него нет никаких проблем с женщинами, что он может создать… – Я запнулась и поправилась: -…Мог бы создать полноценную семью.

– Что ты хочешь сказать? – перебил меня Грэг. – Этот Машков-старший… Он неполноценный какой-то, что ли? Инвалид?

– Я не могу пока на это ответить, мне нужно с ним самим поговорить. Если речь идет о психической неполноценности, то думаю, что это именно так, хотя полностью я в этом не уверена.

– На что он живет? – спросил Грэг. – Чем занимается? Где работает?

– Точно сказать не могу, но из писем, которые я нашла у Машкова-младшего в квартире, можно предположить, что он нигде не работает, деньги выпрашивает, вернее, выпрашивал у младшего брата… А занимается тем, что изготавливает свои взрывающиеся бандерольки, начиняет их бомбочками и рассылает своим жертвам…

– У тебя есть доказательства, что это именно он? – спросил Григорий Абрамович.

– Письмо к младшему брату, – ответила я, – в котором он просит его все письма, в которых сообщает что-либо важное, помечать красным фломастером – проводить под маркой жирную черту. И сам обещает делать то же самое… Это даже не просьба… Написано так, словно он приказ отдает – требовательно и безапелляционно.

– Интересно, он и деньги у него таким же тоном просил? – подал голос Игорек.

– Не забывай, Игорь, что он все-таки больной человек, – напомнила я. – Причем психически больной. И болен он серьезной болезнью.

– Как ты узнала, где он живет? – уточнил Григорий Абрамович.

– Он писал обратный адрес на письмах к брату… – ответила я.

– Действительно, псих! – проворчал Игорек. – Мог бы попросить брата присылать ему деньги до востребования, чтобы адрес свой не светить…

– Помолчи, Игорь! – приказал Грэг.

Мы замолкли. Григорий Абрамович молчал вместе с нами, что-то напряженно обдумывая. О чем он думал? Может быть, о том, что ему теперь, слава богу, скорее всего не придется уходить на пенсию?.. Или о том, что мы утрем-таки нос этим пижонам из ФСБ, если, конечно, возьмем этого самого Машкова-старшего…

– Интересно, – сказал вдруг Григорий Абрамович, – есть у него сейчас готовые бомбы?..

Мы с Игорьком не ответили. Откуда нам знать?.. А ему-то, Абрамычу, это зачем?..

Григорий Абрамович словно услышал мой невысказанный вопрос.

– Очень не люблю ждать в больничном коридоре, когда людям из моей группы пришивают руки или ноги. А если голову оторвет? Назад не пришьешь… – Он посмотрел на меня и улыбнулся. – Где еще я тогда найду такого психолога?

…Красный Плес оказался забытой богом деревушкой на левом берегу Волги, полностью погруженной во мрак и высокие заросли какой-то травы, как утром выяснилось – крапивы. Было начало третьего ночи. Искать сейчас самостоятельно дом, в котором живет Александр Машков, не было никакой возможности…

Стоило бы, конечно, дождаться рассвета, до которого осталось часа полтора, не больше, но Григорий Абрамович спешил добраться до террориста поскорее. Он приказал Кавээну подъехать к одному из немногочисленных домов, осветить фарами окна, а сам пошел на переговоры с местным населением, если таковое обнаружится… Мы остались ждать результатов его дипломатических усилий…

Григорий Абрамович проболтал минут десять, но зато вернулся с провожатым, который сам вызвался показать дом Машкова. Провожатый оказался мужиком словоохотливым, он трещал всю дорогу, несмотря на то что его подняли из постели среди ночи.

– Машков – дрянь человек, – сообщил нам мужичонка, хотя мы его ни о чем подобном не спрашивали. – Я как рассуждаю? Ты, конечно, можешь сам не пить и других за это осуждать. Это – сколько тебе угодно… Ну, так мы тебя с собой и не зовем! И если заходим иногда, так не для того, а чтобы поговорить. О жизни нашей красноплесской… Ты человек новый, твое мнение нас интересует!

– А кто это «вы»? – спросил Григорий Абрамович. – Много «вас»?

– Мы – это обчество наше, красноплесское, – пояснил мужик. – Петр Степанович, Степан Трофимович и я – Николай! А больше у нас мужиков нет. Баб, впрочем, тоже. Мужики ушли, а бабы разбежались за мужиками… Нас трое осталось, самое оптимальное число… Мы, мужики красноплесские, – население оседлое, а бабы – они кочевники… Вернее – кочевницы. Но это слово иностранное, а по-русски сказат, – сучки они и бляди! Кочуют из-под одного мужика под другого… Но это так, к слову, баб сейчас в Красном Плесе – нет ни одной. Только мужиков трое… Машков – четвертый, но он – дрянь человек. Обзывается на нас. В дом не пускает, на пороге с топором стоит, а нас материт, чертыхается да бесами обзывает!

– Он ездит куда-нибудь? – спросил Игорек.

– Редко! – сделал презрительную гримасу Николай. – На почту только. Но в дом и без него не войдешь. Мы-то поначалу думаем – раз человек все дома да дома сидит, – наверное, он самогонку гонит! Дождались, когда он на почту, – и к нему. А там кобелина во такой – как выскочит из-под крыльца, у Петра подошву с ботинка сожрал, зверюга! Машков его Тензором кличет…

– Машков купил здесь дом? – спросила я.

– Купи-ил? – переспросил мужик. – Да у него купилка не выросла еще… Тьфу на него, не хочу и разговаривать про него больше! Темный человек. Мутный и темный, как самогонка у Степан Трофимыча. Но та хоть за душу берет – резко и конкретно! А Машков – что? Так – обычный говнюк, дрянь человек…

«Рафик» хоть и тащился в темноте еле-еле, но мы отъехали уже порядочно от деревни, следуя указаниям ни на секунду не умолкающего Николая.

– Направо здесь возьми, – говорил он, угадывая дорогу по каким-то ему одному известным приметам. – Вот же и тут, и тут вот – дома же стояли, а теперь? А теперь – пустырь, косогор, пепелище… Разбежалось село – как тараканов стайка… Осталось нас всего ничего. За последние десять лет всего один человек в Красном Плесе поселился – и тот Машков. Пропало село. Где стол был яств, там гроб стоит! Пепелище!

– У вас пожар был, что ли? – спросил Игорек. – Сгорело село?

– Да как же оно сгорит-то? – удивился мужик. – Эт же поджигать надо специально, чтобы сгорело. Да еще и не сумеешь… Не-ет! Разъехались сами – кто куда. Часть в Тарасов – хорошей жизни искать, словно она здесь у них плохая была… Часть в райцентр подалась, в Крутое… Это поселок такой, Крутое называется. Там пивзавод построили, крупный. Рабочих много надо. Так наши прям с домами вместе и переехали туда. Крутыми стали, а мы, значит, красноплесцами остались… А кто здесь дома оставил – растащили ведь по досочке…

– Кто ж растащил, если, кроме вас троих, никого здесь не осталось?.. – спросила я.

– Так мы же и растащили! – Мужик даже удивился: – Кто ж еще?..

Он пристально вгляделся в начинающую сереть темноту и вдруг объявил:

– Вот здесь! Приехали.

Мы вышли из машины, но сколько ни озирались, ничего похожего на жилье разглядеть пока не могли… Наш проводник привел нас в широкое устье какой-то балки, поросшей травой и редкими кустами. Широкий ее конец выходил к Волге и там было чуть посветлее, а сужающийся – тянулся в глубь обрывистого берега. Между поднимающихся постепенно все выше стенок обрыва было по-прежнему темно…

Мы стояли на одном из краев обрыва. Спускаться на машине нельзя было и думать, дорога была слишком крутая, а кроме того – даже те несколько десятков метров, которые мы могли рассмотреть, были больше похожи на трассу для слалома, а не на дорогу. Слететь с обрыва можно было запросто…

– Дальше – пешком, – скомандовал всем нам Григорий Абрамович. – Давай показывай, куда тут дальше идти, Николай.

Мужичок сплюнул и, пробормотав что-то о кобеле по имени Тензор, заковылял вниз. Странно, но пока мы спускались, вокруг посветлело. Как-то сразу стало видно и Волгу с застывшей неподвижной серой водой, и отвесную стену противоположного обрыва, сложенную из какой-то породы ярко-желтого цвета, и залитую густой мрачной зеленью ложбину между стенками обрыва…

Метрах в двухстах от берега, на пригорке, прямо посередине лощины, мы разглядели небольшой дом, издали сливающийся с пестрым песчаником, из которого состоял пригорок, пестротой своих некрашеных стен и облезлой крыши. Вид у домишки был нежилой. Больше всего он был похож на заброшенный сарай, который когда-то стоял рядом с большим добротным домом. Хозяева переехали, дом забрали с собой, а сарай остался на старом месте, поскольку хранился в нем один хлам.

Машина наша остановилась где-то посередине между Волгой и этим сараем… Грэг приказал Кавээну заблокировать двигатель, было там у дяди Саши какое-то тайное противоугонное приспособление. Мы все двинулись вниз. Николай довел нас до единственного дерева, которое росло в ложбине, и заявил, что дальше он не пойдет, поскольку прошлый раз он едва успел добежать до этого дерева. Петька бежал сзади, так его этот самый Тензор (Николай ударение делал, конечно, на последнем слоге) успел за ботинок ухватить. Вы, мол, как хотите, дело ваше, но сам он дальше – ни шагу… Да тут, собственно, идти-то всего ничего осталось. Дорожка, конечно, попетляет еще самую малость, но она точно к дому Машкова ведет, не заблудимся.

Николай сел под дерево и начал вставлять в черный мундштук окурок сигареты… Мы поняли, что дальше он действительно не пойдет.

Григорий Абрамович махнул на него рукой, и мы пошли дальше одни… Я ощущала полную нереальность происходящего. Чуть больше часа назад мы еще сидели в своем управлении в центре большого современного города, а теперь вокруг нет даже признаков цивилизации, словно мы попали в какой-то вестерн. Я нисколько не удивлюсь, если сейчас из густой травы поднимутся какие-нибудь апачи с томагавками в руках и начнут плотоядно поглядывать на наши головы, рассчитывая разжиться скальпами…

Пока мы спускались с обрыва, рассвело окончательно. Окружающая обстановка перестала быть такой призрачной, приобрела черты реальные, гораздо более близкие к российскому Нечерноземью, чем к американскому Дикому Западу… Не могу припомнить, что растет в американских прериях и на дне их знаменитых каньонов, но когда я увидела заросли огромных лопухов и крапивы, стебли которой кое-где превышали человеческий рост, я поняла, что никакие апачи в этих зарослях не усидят. Как-то не могу представить себе индейцев, спрятавшихся в лопухах…

Не доходя до дома метров тридцать, Григорий Абрамович жестами разослал нас по сторонам. Мы с Игорьком перекрыли путь к Волге вдоль стенок обрыва, сам Григорий Абрамович шел посередине, а Кавээн поспешил вперед, чтобы отрезать путь в верховья ложбины…

Мы шли открыто, поскольку подкрасться к дому незаметно было, пожалуй, невозможно. Дом стоял на слишком открытом месте, вокруг него был небольшой пустырь, в центре которого и находился дом. Ни лопухи, ни заросли крапивы близко к дому не подходили… Единственная надежда была на то, что Машков под утро крепко спит. Но как быть с собакой, о которой говорил Николай, я не знала, не знал, наверное, и Григорий Абрамович. Но ждать у моря погоды было тоже глупо. Если уж Машков такой домосед, где уверенность, что он вообще выйдет из дома. Да и убедиться не мешало, что он находится в доме, вдруг сегодня как раз один из тех редких случаев, когда он выбрался куда-то по своим зловещим делам…

Я потеряла из виду Григория Абрамовича и озабочена была только одним – продвигаться как можно ближе к дому, не сводя глаз с окна дома, которое выходило на мою сторону. Если Машков попытается выбраться наружу, другого пути с моей стороны у него нет.

Вдруг до меня донесся звук выстрела и следом за ним – собачий визг. Значит, с Тензором Григорий Абрамович уже повстречался… Но выстрел наверняка разбудил Машкова, люди с неуравновешенной психикой вообще спят чутко… Моя задача теперь, как я поняла, изменилась – мне следовало как можно быстрее добраться до стены дома, чтобы не маячить перед окном, из которого меня будет видно как на ладони. Мы не имели никакого представления – вооружен ли Машков, но исключать такую возможность было нельзя…

У нас в группе штатное оружие положено было только Грэгу, остальные были невооружены. Кавээн, насколько я помню, прихватил с собой из машины торцовый ключ на тридцать два, который он возил с собой исключительно для подобных целей, поскольку ключ был тепловозный и для ремонта «рафика» вряд ли пригодился бы… У Игорька тоже специально для таких ситуаций всегда в «рафике» лежала милицейская дубинка. Я ограничилась крепкой палкой, найденной мною у того дерева, где мы оставили Николая…

Сразу после выстрела я побежала вперед, стараясь не упускать окно из поля зрения на тот случай, если Машков решит им воспользоваться, чтобы скрыться… Двадцать метров каменистого пустыря я пробежала за несколько секунд и, отдуваясь, бросилась под стену дома… Окно было прямо надо мной. Не зная, что предпринять дальше, я тихо свистнула, надеясь, что и Грэг, и Игорек тоже давно уже около дома и нам остается решить только одну задачу – как проще войти внутрь…

Мне никто не ответил, и это меня несколько удивило… Я решила заглянуть в окно, но в стекле уже отражалось показавшееся над противоположной стороной Волги солнце, и я ничего не смогла разглядеть внутри…

«Нужно посмотреть, где там Григорий Абрамович и Игорь», – подумала я и тихо поползла к углу дома…

Выглянув за угол, я не увидела, к своему удивлению, Григория Абрамовича. Рядом, буквально в двух метрах от меня была дверь. Я успела увидеть, как она на мгновение приоткрылась, на пороге возникла высокая фигура мужчины, который размахнувшись, бросил что-то на тропинку, ведущую к дому, – в ту сторону, с которой должен был подходить Григорий Абрамович.

Тут же по ложбине пронесся звук выстрела, и я увидела, как от двери отлетела щепка – рядом с головой мужчины. Он юркнул обратно и в ту же секунду на тропинке раздался оглушительный взрыв. По стене дома очередью простучали отброшенные взрывом по сторонам камни.

Я бросилась на землю, спрятавшись от камней под окном. Не успел затихнуть гул взрыва, как у меня над головой раздался звон выбитого стекла, а следом за этим чьи-то крепкие руки схватили меня за пояс спецкомбинезона и рывком забросили внутрь дома…

Я не успела ничего понять, как оказалась лежащей на грязном полу, заваленном обрывками бумаги и стружками… Я подняла голову и села. Надо мной стоял мужчина высокого роста, в рваных брюках, вместо ремня закрученных проволокой, в пиджаке на голое тело, со спутавшимися грязными волосами на голове и столь же запущенной бородкой… Он был мало похож на своего брата Алексея Машкова. Изредка в его лице мелькало что-то общее с фотографиями, по которых я запомнила взорванного им брата…

На его лице играла ироническая улыбка. Он напоминал кинорежиссера Андрона Михалкова-Кончаловского, который каким-то образом попал на необитаемый остров и провел на нем уже несколько месяцев. Я вдруг поняла, что делало его лицо таким странным, контрастирующим и с окружающей убогостью внутренней обстановки дома, и с его бродяжьей одеждой. Очки в тонкой оправе, поблескивающие золотом, и пронизывающий взгляд нервных глаз. Я призналась себе, что ирония, которая сквозила в его взгляде, очень органично вписывается в атмосферу происходящего… Он выглядел, словно герой трагедии, принимающий участие в дешевом фарсе…

– Вы, без всякого сомнения, и есть самоуверенный капитан Ольга Николаева, – не столько спросил, сколько объявил он мне. – Рад визиту. Вы хоть и наглы, кое о чем, я думаю, с вами можно будет поговорить. Только, бога ради – не об элементарных частицах!

– Вы – Александр Машков? – спросила я.

Он наклонил голову и посмотрел на меня поверх поблескивающих очков.

– А вы в этом до сих пор сомневаетесь?

Я промолчала.

Он вдруг вскочил, вновь распахнул дверь и швырнул что-то наружу. Раздался еще один взрыв…

Машков засмеялся.

– Вы хотели взять меня голыми руками! Идиоты… Вам это не удастся. Хотя бы только потому, что все вы защищаете эту насквозь прогнившую систему. А мне на нее наплевать… Я знаю, как ее разрушить… Может показаться, что это так просто сделать! Но это обман. Нужна невероятная воля, чтобы разрушить систему. Воля полностью свободного человека. Абсолютно свободного. В том и смысл, чтобы быть свободным, парящим во времени и презирающим законы, по которым устроено пространство…

Раздалась автоматная очередь, дверь затрещала под пулями. Я бросилась на пол. Кто это, черт возьми, стреляет? Откуда взялся автомат? И почему они стреляют… Они меня вместе с ним собираются ликвидировать, что ли? Как издержки производства? Куда же Григорий Абрамович смотрит?!

Машков не пошевелился даже, когда дверь затрещала под выстрелами… Он уселся на табурет в единственной комнате этого дома и выпрямившись, сдержанно смеялся… То ли надо мной, то ли над теми, кто стрелял снаружи… От его смеха по спине пробегали мурашки…

– Однако им пора уже попробовать со мной договориться, – сказал Машков, едва только смолкла автоматная очередь. – Что-то они медлят.

И тут же я услышала голос Григория Абрамовича, усиленный мегафоном.

– Машков, сдавайся. Ты окружен. Если ты не сдашься, ты будешь уничтожен… Отпусти нашего человека, и мы гарантируем тебе жизнь… Выходи из дома и ложись на землю. Стрелять мы не будем… Выходи и ложись, Машков, другого выхода у тебя нет.

Машков подошел ближе к двери, встал за косяк и закричал.

– Если кто-нибудь сделает шаг в сторону дома, я взорву себя вместе с вашим симпатичным психологом… А пока заткнитесь и дайте мне подумать.

Было слышно, как Григорий Абрамович заматерился, забыв выключить мегафон.

Что-то слишком уж там у них обстановка нервная. Машков, напротив, казался спокойным, хотя именно он и должен был бы нервничать больше всех.

Машков посидел минуты две на своей табуретке, потом опять подошел к двери и крикнул:

– Эй вы там! С автоматами! Слушайте меня. Убирайтесь отсюда подобру-поздорову, и я никого не трону. Иначе я взорву все свои запасы взрывчатки. У меня ее килограммов сто пятьдесят… Я даю вам полчаса на то, чтобы убраться отсюда… Ваш психолог останется со мной…

«Что значит – останется со мной? – подумала я. – Хотелось бы большей определенности…»

– Если через полчаса я увижу кого-нибудь из вас, – продолжал кричать Машков, – я устрою фейерверк…

«Еще неизвестно, – подумала я, – правду он говорит о взрывчатке или блефует… Но Грэг не бросит же меня тут с ним наедине!..»

Голос Григория Абрамовича, усиленный мегафоном, я услышала буквально сразу же, едва подумала от нем.

– Мы твои условия не принимаем! – неожиданно для Машкова заявил Григорий Абрамович. – Даю тебе два часа подумать, послушать… Если через два часа вы с нашим капитаном-психологом не выйдете из дома с поднятыми руками, мы тебя уничтожим…

Машков усмехнулся, но кричать в ответ больше ничего не стал.

– Ему можно верить? – спросил он меня.

– Можно, – ответила я. – Два часа сюда никто не сунется. Только какая тебе разница – двумя часами раньше, двумя часами позже…

– Что? – спросил, не поняв меня, Машков. – Что – раньше или позже?

– То, что ты задумал, – сказала я, – но на что не можешь решиться…

Я, конечно, блефовала, но из его фраз, сказанных до того, как вмешался Грэг с мегафоном, мне показалось, что речь у него идет о самоубийстве. Только – о каком-то не совсем обычном, каком-то особом… Я не знала – о чем именно он говорил, но его странное спокойствие в безвыходной ситуации говорило о том, что собственная жизнь ему безразлична. Так же, впрочем, как и любая другая.

Намек Григория Абрамовича я прекрасно поняла. Последние фразы прозвучали, скорее всего, не столько для Машкова, сколько – для меня. Абрамыч сообщал мне, что времени у меня осталось всего два часа. Два часа он сможет контролировать ситуацию, что случится потом – неизвестно. Но Григорий Абрамович советует мне не терять времени даром, а постараться установить контакт с террористом, а затем и контроль над ним.

Поэтому в его фразе прозвучало странное вроде бы слово – «послушать»… Кого может слушать Машков в этой ситуации? Конечно же – только меня. А чтобы было, что слушать, я должна говорить… Иначе – два часа пройдут, поднимется стрельба. И меня либо застрелят штурмовики, либо взорвет Машков…

А откуда, собственно, возьмутся штурмовики? В МЧС такой специализации нет… Штурмовики – это ФСБ… Значит, я уже сделала для себя вывод, откуда эта автоматная стрельба, кто там, снаружи, сейчас диктует условия и выкручивает руки Григорию Абрамовичу, требуя немедленного штурма… ФСБ сидело у нас на хвосте, и мы привели их к дому Машкова сами… Если меня взорвет Машков – это ФСБ устроит больше всего: они тут вроде бы и ни при чем. Вот если он меня не взорвет, кому-то из них нужно будет стрелять не особенно точно, чтобы «случайным» выстрелом задеть меня…

Я поняла, что ФСБ обязательно воспользуется ситуацией, чтобы свести со мной счеты… Григорий Абрамович еще ухитрился как-то выбить у фээсбэшников эти два часа, чтобы дать мне возможность уговорить Машкова сдаться и тем самым сделать штурм бессмысленным…

Эти два часа я использовала с максимальной пользой для дела. Машков и сам говорил, что не против со мной поболтать, как он выразился. Не знаю, право, что он имел в виду, а я просто начала задавать вопросы – о нем, о его прошлом, о его родственниках… Постепенно начали вырисовываться очень любопытные вещи…

Своего брата Александр Машков, можно сказать, любил. Любил с самого раннего детства. А вот ненавидеть начал только в самое последнее время… Все началось с того, что младший брат, Лешка, начал бегать за девочками. Только тут старший, который был взрослее младшего на год, сообразил, что сам-то он от девочек весьма и весьма далек… Они его просто не интересовали…

С уверенностью, что девочки, девушки, женщины его совершенно не интересуют, Александр Машков прожил несколько лет. Он даже успел окончить школу и поступить в университет на мехмат.

Но в один прекрасный день до него дошло, что отсутствие интереса к противоположному полу – это ненормально! Его сверстники не только имели этот интерес, но и активно удовлетворяли его… То есть жили активной половой жизнью. Сашка же Машков оставался в этом смысле полным младенцем. Не знал даже – как там что у них устроено…

Короче говоря, проучившись три года в университете, он сделал для себя открытие – он открыл существование противоположного пола. Но это открытие оказалось не единственным. Машков обнаружил одновременно, что он боится этот противоположный пол. Даже подойти и заговорить с девушкой ему было непреодолимо страшно, не то чтобы затащить ее в постель и трахнуть… Впрочем, он имел очень смутное представление о том, как это делается…

Младший, между тем, времени даром не терял… Женщины в его молодости сыграли положенную природой роль, и тем самым Алексей вызывал раздражение у старшего брата, который сам не смог сделать того, что легко делал младший…

Старший окончил механико-математический факультет университета, написал прекрасную дипломную работу под руководством профессора Мартыненко.

«Я так и думала…» – пробормотала я, когда выяснила это.

…Постепенно научные исследования поглотили избыток психической энергии, которая у старшего Машкова не расходовалась нормальным, то есть сексуальным путем… Александр поступил в аспирантуру и вместе с Мартыненко написал очень оригинальную и перспективную диссертацию, на какую-то очень специальную тему, я так и не поняла, хотя он объяснял довольно подробно… Мартыненко оставил его у себя на кафедре, гордился им, считал самым способным из всех своих учеников и видел в нем своего преемника, поскольку последние годы часто подумывал о том, что работать становится все тяжелее. Александра Машкова у Мартыненко ждала блестящая научная карьера…

Но… у Мартыненко он проработал всего год… Он выдержал настоящий штурм со стороны профессора, который пытался отговорить Александра от его решения уволиться из университета, бросить работу, уйти из науки. Машков настоял на своем.

Когда учился в аспирантуре и готовился к сдаче кандидатского минимума по философии, он случайно увлекся идеями экзистенциализма… Не то чтобы идеями, а просто очень заинтересовался тем, как понимал свободу Николай Бердяев, например… От него же он перенял и ненависть к беременным женщинам… Но тихого в своей ненависти Бердяева Машков превзошел, и намного… Идеи Сартра оказались очень привлекательными для него… С детства вычеркнутый из общества в силу своих психосексуальных проблем, Машков, возненавидел это общество. Понятие коллектив стало чуждым для него, ненавистным…

Примерно таким путем его психическая болезнь укоренилась в его голове и дала те результаты, о которых – лучше не думать… Расстройство превратилось в болезнь, а затем и агрессивную форму заболевания…

Талантливый и чувствительный от природы, старший Машков уловил, что не может осуществить то, что Сартр называет существованием, – не может быть самим собой, исполнять все свои желания… Свой страх перед женщиной Машков тоже связал с отсутствием свободы, перепутав причину и следствие… В его голове все разложилось по параноидальным полочкам – общество заставляет его, Машкова, работать, зарабатывать деньги, вести социальный образ жизни. Само существование женщин заставляет его их хотеть, бояться и, следовательно, ненавидеть…

Бросив науку, Машков ушел из дома, от отца и младшего брата, уехал из города, не имея никакого предварительного плана, чем заниматься дальше и как вообще жить. Он отправился пешком по берегу Волги. Через неделю набрел на полузаброшенную деревню, в которой выпросил поесть. Увидев в лощине за деревней один сохранившийся сарай, Машков решил поселиться в нем. Место вполне его устраивало – безлюдное, глухое, вдали от проезжих дорог… Здесь можно было бы забыть о ненавистном обществе, о давящей его индивидуальность цивилизации…

Александр Машков кое-как починил сарай, чтобы он походил на дом… Скорее всего, это было что-то вроде летней кухни, пристройки к дому, где хозяева готовили, хранили всякий хлам и припасы… Печка, по крайней мере, в ней была… Машков съездил в Тарасов, разыскал брата и буквально выпросил у того немного денег, чтобы купить себе продуктов на зиму…

Всю зиму он практически не выходил из своего сарая… Осенью было особенно холодно… А вот зимой неожиданно оказалось даже теплее – ложбину наполовину завалило снегом, и сарай Машкова оказался практически похороненным под снегом… Четыре месяца он провел в своем добровольном заточении…

А когда весной снег растаял и сначала затопил его сарай полностью, а потом освободил ему путь наружу, из-под снега вышел человек, одержимый одной только идеей – отомстить тем, кто лишил его свободы. Машков сумел понять, что в его проблемах с женщинами виноваты прежде всего – природа, наградившая его такой психологической организацией, семья, в которой сформировались его первые межполовые отношения, и общество, которое превратило его первоначальную робость перед женщиной в страх, сформировало его сексуальную патологию…

За время, проведенное под снегом, он многое передумал и понял, что никто не сможет остановить это общество от того, чтобы оно не уродовало своих членов. Только он, Александр Машков, который все понял, во всем разобрался, должен взять на себя эту миссию… Он исполнит этот свой долг, чего бы ему это ни стоило…

Весной обросший и одичавший Машков вновь явился к брату и снова потребовал денег. Тот не смог отказать, в надежде, что деньги помогут брату вернуть себе нормальную человеческую жизнь – пусть в уединении, пусть в какой-то глухой дыре, – но и в глуши можно оставаться человеком…

Но Александру Машкову деньги нужны были совсем на другое. Не условия жизни волновали его, а возможность принести смерть другим. На полученные от брата деньги он накупил различного оборудования, материалов и принялся за изготовление бомб – благо человек он был талантливый, с неизрасходованной энергией… Задачу, поставленную перед собой, он решил удивительно быстро…

Он еще несколько раз просил денег у младшего брата – теперь уже в письмах. У него не было никакого желания посещать дом, в котором он вырос, всякое напоминание о своей семье вызывало у него приступы ненависти… Поэтому он писал брату письма, первое время пытался доказать ему, что тот живет неправильной жизнью, подчиняясь силе общества и зову плоти, посылал ему в письмах свои рассуждения на эту тему, но младший Машков был человеком слишком прагматичным и приземленным, чтобы понять своего старшего и уже психически ненормального брата…

Денег Алексей ему посылал… Несколько раз и довольно помногу… Старший сумел купить на одном из взрывных складов геофизиков-сейсморазведчиков килограммов двести взрывчатки и переправил ее в свою хижину. После этого он впервые провел эксперимент с бомбой своего производства. Заложив бомбу в трещину в одном из обрывов, ограничивающих лощину, Александр Машков взорвал ее и заметно изменил тем самым конфигурацию обрыва… Сбежались мужики из деревни, примчались все трое оставшихся ее жителей. Машков кое-как от них отбился и заперся вновь в своей берлоге. Но мужики приставали, хотели познакомиться, выпить вместе, поговорить по душам за жизнь…

Пришлось купить выдрессированную собаку-сторожа, которая кидалась молча и хватала за горло, если, конечно, кто-то не слишком заботился о своей безопасности… Машков назвал собаку Тензором. Кобель потрепал малость непрошеных визитеров из деревни, и те больше не совались…

Свою первую пробную бомбу Машков сам доставил на место предполагаемого взрыва. Сам когда-то будучи аспирантом и хорошо представляя их материальное положение, Машков решил сыграть на вечной нехватке денег и замаскировал бомбу под полупустую пачку сигарет… Бомба сработала четко… Успех вдохновил Машкова. Он понял, что теперь может вершить свой суд почти беспрепятственно – все зависит только от его искусства при изготовлении бомбы и от его осторожности при ее пересылке…

Почта представлялась ему идеальным средством для убийства с помощью бомбы. От него только требовалось суметь ее сдать на почту так, чтобы не привлечь к себе особого внимания. Остальное сделает сама почтовая система. Доставит смертоносный груз точно по адресу, вручит прямо в руки, если ты этого захочешь и оплатишь доставку. Машков почти никогда не скупился и, как правило, оплачивал своим жертвам полный почтовый сервис…

За грехи общества расплачивались прежде всего ученые. И не только знакомые Машкову, как, например Мартыненко, о котором Машков и не вспомнил бы, не попадись ему на глаза заметка в областной газете о том, что выпускников мехмата такого-то года просят собраться там-то… Обычная заметка перед готовящейся встречей однокурсников… Машков вспомнил годы своей учебы… И судьба профессора Мартыненко была решена.

А заодно решилась и судьба человека, от имени которого Машков послал Мартыненко в подарок свою книжку-бомбу, профессора Федосеева… Его Машков не знал лично, но вспомнил, что листал как-то его книгу и она ему жутко не понравилась. Название книги он точно не помнил, поэтому ему пришлось придумывать самому новое название…

А вот роддому пришлось расплатиться за пристрастие Машкова к Николаю Бердяеву и ненависть известного русского философа к беременным женщинам. Машков выбрал именно тот роддом, в котором сам когда-то родился… Вернее, не сам роддом, конечно, который был новостройкой… Но на этом же месте и прежде стоял роддом, в котором и родился Машков… Я там, кстати, тоже родилась…

Майор Нестеров не зря разыскивал свидетелей того, не был ли перед взрывом в роддоме кто-либо посторонний. Машков сам принес туда свою бомбу… Попасть внутрь не составило труда. Стоило только надеть белый халат, взять в руки ящик для анализов и поднимайся на любой этаж; тебя даже не спросят – куда и зачем ты идешь… Машков прошелся по палатам, собрал целый ящик пузырьков с мочой, улучив минутку, когда никого поблизости не было, заглянул в родильное отделение и подложил бомбу в шкафчик с инструментами, привязав шнур взрывателя к дверце шкафа… Кто-то из женщин, лежащих на столах в родильном отделении, видел, как он возился у шкафчика, но кто бы из них мог предположить, что человек закладывает бомбу…

Машков не сразу уехал к себе, в свою лачугу. Он дождался, когда произойдет взрыв. Очевидно, что-то все же понадобилось медсестре или врачам в том шкафчике…

Поликлинику он взорвал потому, что с ней у него были связаны жуткие воспоминания, которые по ночам преследовали его в снах-кошмарах: грубые страшные женщины заставляли его раздеваться в своих кабинетах, мучили его своими прикосновениями, своими инструментами, уколами… Поликлиника, в его представлении – это было царство свирепых женщин-мучительниц…

Я слушала его рассказы со все возрастающей тревогой. Если этот человек в результате какой-то случайности останется в живых, он никогда не выйдет из психиатрической лечебницы строгого режима. Любое лечение будет безрезультатным. У меня оставалась лишь одна, крайняя возможность – обмануть его.

В его интонациях я уловила какую-то нотку маниакальной идеи, связанной с пониманием свободы… Его идеалом была абсолютная свобода… Для нормального человека абсолютная свобода страшна и неприемлема. Машков же, напротив, активно к ней стремился. Но что такое абсолютная свобода в ее крайнем выражении?

Не помню, кто, но кто-то из философов, близких к его излюбленному экзистенциализму, сказал, что положительной формы абсолютной свободы не существует, отрицательная же форма – это самоубийство… У меня оставался еще целый час, чтобы навести его на эту идею. Правду сказать, это не было большой трудностью, поскольку сам он уже давно, как я поняла, двигался в эту сторону, понимая абсолютную свободу искаженно, как максимально возможное проявление своей воли. Машков, фактически, был готов к самоубийству. Самое трудное оказалось солидаризоваться с ним в этой мысли… Мне пришлось блеснуть красноречием, прежде чем он мне поверил. Еще одна трудность была в том, чтобы убедить Машкова, что самоубийство, для того чтобы стать актом осуществления высшей свободной воли человека, должно быть публичным… Мне вовсе не импонировала идея взорвать себя вместе с ним здесь же, прямо в этой его лачуге и перейти незамедлительно в царство свободного духа…

Однако через полчаса Машков начал склоняться к моей мысли о том, что гораздо лучше сначала выбраться отсюда в Тарасов, прийти на площадь, предварительно объявить об акте самоубийства всенародно, желательно через газету, в затем взорвать себя в присутствии сотен людей, которым это действие послужит примером и уроком.

Я таким образом несколько исказила картину его реального бреда, подменив идею разрушения и мести идеей перевоспитания и личного примера… Новое «я», сформировавшееся в Машкове под действием разговора со мной, было слабеньким и ненадежным, в любую минуту оно могло быть задавлено прежним, мощным самосодержанием агрессивного и мстительного толка… Но мне ведь на самом-то деле не нужно было ехать с Машковым в Тарасов и становиться на площади перед тем, как взорвать себя вместе с ним. Мне достаточно было вывести Машкова отсюда, увести от запасов взрывчатки и поставить под атаку группы захвата…

На исходе второго часа мы начали собираться… Он чувствовал себя высшим существом. Во-первых, Машков уже внутренне пережил состояние своей смерти, и в его мозгу она уже произвела впечатление на все человечество, изменила его представление о свободе человека в мире. Во-вторых, я была женщина, которую он победил силой своего разума и стремлением к свободе. Я была чем-то вроде жертвенного животного, которого он, высшее существо, брал с собой… Меня такая роль вполне устраивала, лишь бы выбраться из этой ловушки, в которую я попала по собственной неосторожности…

Машков сложил в рюкзак несколько круглых цилиндрических болванок прессованного тротила и сказал, что этого вполне хватит, чтобы разнести нас с ним на куски и при этом произвести необходимый эффект. Каждое важное событие, сказал он, должно быть эффектным по форме и глубоким по содержанию… Как я ни пыталась отговорить его брать с собой тротил, Машков меня не слушал. Я и сама понимала, что мои предложения вернуться за взрывчаткой потом или достать еще где-то звучат настолько несерьезно, с его точки зрения, что способны разозлить Машкова или вызвать у него подозрения, что я собираюсь его обмануть…

Мы договорились, что я выхожу из двери первой и объясняю, что мы с ним хотим только продемонстрировать свое своеволие и больше никаких дурных намерений не имеем. Я убедила Машкова в том, что этого будет достаточно, чтобы нас пропустили беспрепятственно. При всей его талантливости он был все же сумасшедшим, и многие причинно-следственные логические связи в его мозгу были нарушены…

Я вышла из двери. Мое появление раньше намеченного срока вызвало, как я увидела, оживление среди оперативников, окруживших дом Машкова.

– Мы выходим! – крикнула я.

К сожалению, я была лишена возможности крикнуть: «Мы сдаемся!» – поскольку такое понятие, как «сдаемся», вообще не фигурировало в нашем разговоре с Машковым и подействовало бы на него шокирующе. Мне нужно было только одно – чтобы Машков увидел, что те, кто его преследуют, подчиняются нашему плану. Для него этого было бы уже достаточно, чтобы решить, что мы подчинили их своей воле, что они исполняют наши приказы…

– Не стреляйте! Мы выходим свободно и беззлобно!

Я понимала, как глупо звучат мои слова и как те, кто стоит с автоматами там, метрах в тридцати от нас, их воспринимают. Но у меня не было другого выхода. В конце концов, там среди них был Григорий Абрамович, он-то должен меня понять. Он же сам – психолог по своей природе…

Дверь за моей спиной скрипнула. Я поняла, что из дома вышел и Машков. Теперь начинается самый ответственный момент нашего с ним мероприятия. Спокойно пройти эти тридцать метров, чтобы можно было атаковать Машкова без оружия и сразу же избавить его от рюкзака со взрывчаткой. Иначе это симпатичная лощинка станет нашей общей могилой…

Машков взял меня за руку, и мы с ним сделали первый шаг в направлении зарослей крапивы…

Глава седьмая

В этот момент и прозвучал выстрел…

Что было потом, я понять не успела. Сильным движением Машков швырнул меня обратно к двери, потом прыгнул вслед за мной, сам вкатился в дверь и затащил меня, схватив за руку и чуть не вывернул ее при этом из сустава.

– Идиоты! – твердила я одно слово. – Идиоты! Идиоты!

По стенам дома застучали пули.

– Прекратите стрелять! – услышала я голос Грэга. – Это провокация! Вы ответите за это, майор Нестеров!.. Кто приказал вашим людям стрелять? Вы сорвали операцию! Вы подставили моего человека!

«Да, – подумала я, – полностью сорвали все мои планы… Теперь мне отсюда живой не выбраться… Теперь он не поверит ни одному моему слову… Конечно, это провокация ФСБ. Если бы не этот выстрел, у меня все получилось бы отлично… Впрочем, что толку теперь об этом думать? Все кончено!..»

И я, совершенно неожиданно, задала себе вопрос: «А как там Лариса Чайкина, неужели все еще не родила?.. Если у меня не вышло здесь, может быть, там я все же не ошиблась и моя идея сработает как нужно?..»

Почему-то у меня была уверенность, что хотя бы в одном мне должно сегодня повезти… И если уж не останусь в живых, так хоть помогу появиться на свет новой жизни, помогу Ларисе прожить оставшуюся ей жизнь нормальной счастливой матерью, а не пациенткой психлечебницы.

Машков молчал. Он зажимал рукой левое плечо, из-под пальцев сочилась кровь. Он был ранен. Я попыталась ему помочь, но он отшвырнул меня от себя и бросил мне рюкзак со взрывчаткой.

– Надевай! – приказал он. – Если скажешь еще хоть слово – задушу вот этими пальцами!

И он показал мне скрюченные от злости пальцы правой руки – грязные и костлявые…

Мне ничего не оставалось делать, как надеть рюкзак. Я не понимала, зачем это нужно, но знала, что ничего хорошего это мне не сулит…

Машков тем временем достал из-под половой доски коробочки из металла. Одну он сунул в рюкзак, который уже висел у меня за спиной, а вторую зажал в правом кулаке.

– Теперь ты умрешь, – сказал он мне и толкнул рукой к двери. – Мы пойдем с тобой вместе, но не на площадь. Мы войдем с тобой в больницу и там взорвем себя. И пусть рядом с нами погибнут те, кому жить все равно незачем, – больные и увечные. А ты… Ты станешь факелом новой веры, который зажгу я сам.

Я поняла, что металлическая коробочка в его правой руке – взрыватель. И взрыв у меня за спиной может прогреметь немедленно, как только Машкову покажется что-нибудь подозрительным… Любая шальная пуля, на которые сегодня не скупится ФСБ, тоже может стать причиной взрыва. Да, наверное, это конец.

Странно, но когда я поняла, что ситуация именно теперь стала абсолютно безвыходной, я успокоилась… Я не могла, конечно, не помнить о двадцати килограммах взрывчатки у себя за плечами, но это меня очень мало волновало… Я уже не могла бы изменить положение при всем моем желании. Машков закрылся от меня стеной, и теперь только его мозг может принять решение – оставаться ему в живых или уничтожить себя. А заодно и меня. Это для него мелочь – прихватить кого-то по пути.

Поэтому я безропотно надела на себя рюкзак со взрывчаткой, почувствовав, как связываю себя с Машковым одной невидимой цепью. У нас с ним появилось нечто общее, хотя ни он, ни я в этом были еще не уверены – дата и место смерти… В том, что Машкова сейчас убьют, я не сомневалась. Но перед смертью он обязательно нажмет кнопку своего взрывателя… Для этого достаточно долей секунды, а умирает человек медленно.

– Пойдем, радость моя, – сказал Машков. – Проводим себя в последний путь.

Чувствовал ли он свою смерть? Не знаю…

Сильным толчком в спину он швырнул меня в дверь, и я вывалилась наружу, упав через порог на усыпанную щепками от разбитой пулями двери землю.

– Не стреляйте! Здесь взрывчатка! – закричала я, в надежде, что Грэг контролирует ситуацию и не даст никому из фээсбэшников выстрелить в меня.

Никто не выстрелил. Я перевела дыхание. Страшно было только первую секунду, когда я еще не знала, раздастся взрыв сразу же, как только я попаду в поле зрения снайперов, или нет.

– У меня в руках взрыватель! – крикнул Машков из дверей. – После первого же выстрела я взорву ее. В рюкзаке – двадцать килограммов тротила… После первого же выстрела я нажимаю кнопку!

Выстрела по-прежнему не было, и он немного успокоился. Он сделал шаг из двери и остановился в дверном проеме. Машков смотрел нагло и уверенно, в его взгляде была твердая решимость. Я нисколько не сомневалась, что свою угрозу он приведет в исполнение. Если только кто-то решится стрелять – мне конец. Машков нажмет свой взрыватель, и я взлечу вместе с ним в воздух…

– Сейчас вы дадите мне машину, – закричал он из двери. – Заправите полный бак. Она сядет за руль. Поедет туда, куда я скажу. Никто не должен приближаться к нам ближе, чем на двадцать метров. Запомните, никто не должен приближаться к нам. Иначе я нажимаю кнопку!

Он сделал два шага из двери и оказался надо мной.

– Вставай! – приказал он. – Мы едем с тобой на прогулку…

Мне было видно, как вдали стояли плотной группой оперативники в защитной форме. Межу ними я увидела Игорька, который что-то доказывал им, размахивая руками. Точно так же горячился и Грэг, только немного в стороне. Он стоял с офицером в форме ФСБ. Издалека я не могла хорошо рассмотреть, с кем именно, но мне показалось, что это тот самый майор Нестеров…

И тут мурашки побежали у меня по спине. Я повернула голову направо и увидела, как Кавээн вырывает автомат у одного из оперативников, толкает того так, что он катится по земле, а сам становится на колено и тщательно прицеливается в нашу сторону.

«Что он делает! – мелькнуло у меня в голове. – Он же взорвет нас!»

– Дядя Саша! – завопила я что было мочи.

Машков с удивлением повернулся и посмотрел на меня. Я смотрела не на него, боясь взглядом показать Машкову, что в него целятся… Руки Машков держал поднятыми, демонстрируя всем, кто мог его видеть, что в правой руке он держит взрывател, и большой палец его готов опуститься на кнопку…

– Чего орешь? – спросил меня Машков почему-то шепотом.

Это были его последние слова.

Раздалась короткая очередь. На моих глазах правая рука Машкова дернулась и укоротилась сантиметров на двадцать. Кисть вместе со взрывателем отлетела от нее в сторону и упала на землю. Машков так и стоял с поднятой вверх правой рукой, оканчивающейся обломком кости. Взрыватель вместе с оторванной кистью лежал на земле рядом, всего метрах в трех от него…

Не знаю, успел ли он понять, что произошло? Наверное, успел. Машков бросился на землю и покатился в ту сторону, где лежала его кисть, все еще сжимающая взрыватель. Он понял, что его обманули, и если ему удастся добраться до цели, тут же прозвучит взрыв.

Но он не успел. Вторая очередь прошлась по телу Машкова, когда он еще только падал на землю. По земле катился уже мертвый Машков. Когда его тело остановилось, левая рука лежала всего сантиметрах в десяти от оторванной кисти правой, с намертво зажатой в ней металлической коробочкой с кнопкой…

Приподнявшись на ноги, я почувствовала, как сильно они у меня дрожат, и снова уселась на землю. Сил снять рюкзак у меня не было. Я видела, как бежал ко мне Игорек с круглыми от страха глазами, слышала голос Григория Абрамовича, который орал что-то нецензурное Кавээну, и одна только мысль, лаконичная и простая, шевелилась в моей голове: «Я жива!» Мысль была очень емкая, она ширилась в моей голове, включая в себя все новые и новые смыслы этого выражения – «Я – живу!», и, наконец, разбежалась у меня в голове на множество мыслей, среди которых была и благодарность Кавээну за то, что он один взял на себя решение ситуации, рискованное, но ведь – удачное… И обида на провокаторов из ФСБ, разрушивших все мои усилия, когда я уже овладела сознанием Машкова и могла вывести его без какого-либо сопротивления с его стороны прямо в руки оперативникам. Он мог бы сдаться, если бы не тот подлый выстрел фээсбэшника, ранивший его в левое плечо…

Я смотрела по сторонам, видела залитую солнцем лощину, заросшую зеленью, которая в ярких дневных лучах солнца казалась уже не темно-зеленой, а тусклой, серо-зеленой с многочисленными яркими желтыми крапинками – очевидно, какими-то цветами. Я видела обрывистые берега, между которыми была зажата эта лощина, видела вдалеке серебристое поблескивание волжской воды, и мне очень все это нравилось. Я даже подумала, что никогда в жизни не видела мест, которые были бы красивее этого…

Пройдет немного времени, и яркость впечатлений от места, в котором я родилась заново после удачного, стопроцентно точного выстрела дяди Саши Кавээна, потускнеет, и эта лощина перестанет казаться мне особенной, но сейчас я была просто очарована ею.

Я повернула голову и увидела лежащего на земле Машкова. Его глаза были открыты, но смотрел он не в небо, а в землю. На его лице застыло выражение злости и разочарования… в чем? Не знаю… Может быть – в самом себе?

Это была первая смерть, которая вызвала у меня чувство удовлетворения. Я не могу сказать, что я ненавижу смерть, поэтому, мол, и пошла в спасатели. Это было бы неправдой. Я скорее – боюсь смерти… Как и подавляющее большинство людей. Но дело даже не в том, боюсь я ее или нет. Дело в том, что я очень люблю жизнь, и не только свою – жизнь вообще. И мне всегда приходится решать очень трудный для себя вопрос, когда жизнь человека находится у меня в руках, помогать ли смерти найти его или, напротив, помешать ей? И, как правило, я ей мешаю. Если есть возможность оставить человека, пусть даже преступника, в живых, я всегда этой возможностью пользуюсь…

Но сегодня – впервые! – я хотела, чтобы он умер. Нет, не потому, что он был виноват в смерти множества людей. Вину устанавливает общество, государство… Точно так же – и наказание за эту вину… Я не могла его судить. Я слишком хорошо его поняла, чтобы считать его болезнь виной… Если бы мы арестовали Машкова, его ждала бы не тюрьма и не «вышка», а сумасшедший дом. Та свобода, о которой он мечтал и к которой рвался, невозможна в обществе никогда. Он всегда будет воевать с обществом, а общество всегда будет охотиться за ним…

Поэтому, я была рада, когда он умер. В этом случае смерть разрешила неразрешимую психологическую проблему – невозможность одновременно существовать в обществе и в то же время не подчиняться его законам, устанавливать вместо них свои… У Александра Машкова не было другого выхода – только умереть…

Тело Машкова отправили на вскрытие, хотя это была пустая формальность. Григорий Абрамович отправился выяснять по горячим следам, кто стрелял в Машкова, когда мы с ним выходили из его лачуги с намерением начать новую жизнь… Конечно, я тогда его обманывала. Я вовсе не собиралась помогать ему начинать новую жизнь и даже не хотела, чтобы продолжалась его старая. Я довела бы его только до кустов, в которых притаился Кавээн… Наверное, даже лучше, что случилось именно так, как случилось с ним… Зачем этому человеку жить?

Настроение у меня было странное. Я, конечно, ощущала всем своим телом, какое это удовольствие – остаться в живых, когда угроза смерти была более чем реальна… Но мне было грустно… Не знаю, почему… Может быть, просто потому, что я не люблю смерть?

Игорек шел мне навстречу, улыбаясь, очень довольный и даже, какой-то праздничный, что ли…

– Поздравляю вас как капитан капитана, – он явно намеревался под предлогом поздравления меня поцеловать.

– С чем? – спросила я, может быть, излишне резко. – С тем, что не сумела вывести его оттуда живым?

Но Игорь нисколько не смутился и все же чмокнул меня куда-то около уха.

– Во-первых, если бы ФСБ не подняло эту провокационную стрельбу, ты сумела бы все отлично сделать… Ты же его уже фактически нейтрализовала и вывела из дома, когда эти идиоты начали стрелять. Ничего, Грэг разберется и выяснит, кто отдал приказ начать стрельбу и подставить тебя… Кому-то, кажется, очень хотелось, чтобы эта история закончилась для тебя трагически… Но поздравлять я тебя собрался вовсе не с тем, что ты осталась в живых. С этим не поздравляют, этому просто радуются…

– Ты разве меня еще не поздравил? – не поняла я. – Еще будешь поздравлять? Что, еще раз поцеловать меня рассчитываешь?

– Да! Рассчитываю, – с совершенно наглым видом заявил Игорек. – Потому что поздравляю тебя с новорожденным! Пока ты с Машковым беседовала, Лариса родила. Девочку! Сама в полном порядке…

Радость мощной волной вынесла из меня остатки меланхолии, в которую меня погрузило общение с Машковым. Я бросилась на шею Игорьку и сама поцеловала его несколько раз, от чего он засмущался и покраснел.

– Что же мы стоим, Игорек? – возбужденно крикнула я. – Вези меня в роддом к Ларисе! Я хочу ее увидеть! Немедленно!

Игорь с удовольствием отвез меня к роддому, в который отправили Ларису. Он, кажется, все еще надеялся, что у нас с ним что-нибудь получится…

– А где этот врач? – спросила я Игоря. – Ну, тот, что с нею в твоей квартире дежурил? Не знаешь, где он сейчас?

– Он сразу же уехал. Как только узнал, что она родила и все в порядке, – сразу уехал…

Я погасла, и, наверное, это было так заметно, что Игорь, посмотрев на меня как-то с опаской, пробормотал:

– Не знаю – куда… Наверное, домой, он адрес свой никому не оставил…

Нет, я не расстроилась. Даже радость моя за Ларису не стала меньше от того, что Сергей уехал, не захотев со мной встретиться… Просто к радости, которая меня только что наполняла, добавилась сильная струя грусти, не мешающей, впрочем, радости, а скорее оттеняющей ее…

Всю недолгую дорогу до роддома я еще беспокоилась – на самом ли деле все прошло благополучно и Лариса не вернулась в свое прежнее психотравматическое состояние… Но когда увидела ее в окне улыбающуюся с младенцем на руках, успокоилась окончательно…

Я смотрела на счастливую Ларису, стоящую в окне второго этажа больницы, и отчаянно ей завидовала. Да, я теперь поняла, чего бы я хотела… Я хотела бы быть на ее месте – стоять у окна родильного отделения, прислушиваться к ровному дыханию уснувшей после кормления маленькой дочки, у которой еще нет имени, и смотреть вниз, где на асфальте – огромная надпись мелом: «Оля, я люблю вас обеих»… А на том месте, где должен быть восклицательный знак, стоит Сергей и, улыбаясь, смотрит на меня…

Дорога из пекла

Глава первая

Звонок командира нашей группы подполковника МЧС Григория Абрамовича Воротникова поднял меня очень рано, часов в пять утра. Домой он мне звонил крайне редко и каждый раз этим удивлял, поскольку для вызова у нас существовал диспетчер. Телефонный звонок командира в пять утра – это настолько необычно, что я даже не спросила, зачем я ему понадобилась в такую рань…

До начала дежурства в управлении МЧС оставалось еще часа три. Я могла бы честно спать еще часа два. Путем ежедневных экспериментов у меня был выработан следующий утренний хронометраж: окончательно проснуться – десять минут, принять решение, что пора вставать, – восемь минут, встать – две минуты, привести себя в порядок, то есть фактически собраться на работу – восемь минут, позавтракать – две минуты. В случае необходимости время завтрака автоматически перераспределялось в пользу предыдущего раздела, и процесс этот приходилось совмещать с одеванием или накрашиванием. Двадцать минут на дорогу – самое оптимальное время, за которое можно добраться от моего дома до управления… И в отличие от нашего штатного аналитика Игорька я никогда не опаздываю…

Мы с Игорем в нашей группе младшие и по возрасту, и по званию, поэтому в шутку называем себя «младшими капитанами». Майор МЧС Александр Васильевич Маслюков, по прозвищу Кавээн, уже лет десять отслуживший в оперативниках-спасателях, называет нас новобранцами. Я не обижаюсь, хотя работаю в составе группы уже примерно полгода, а вообще с системой МЧС связана уже лет пять, столько же, сколько Игорек работает вместе с Кавээном… На Кавээна грех обижаться, он добрый, стесняется и, по-моему, даже боится женщин, и прячет свое смущение под внешней грубостью и снисходительностью к людям, которых любит…

Григорий Абрамович в группе самый старый и опытный, он участвовал в создании самой системы МЧС как силовой структуры. Мы прозвали его Грэгом за полное сходство имени с Грэгори Авраамом Симпсоном, тройным американо-афгано-пакистанским агентом, с которым мне пришлось столкнуться во время первого задания, которое забросило меня в горный массив Гиндукуша… Командир он классный – спокойный, рассудительный и осторожный, никогда не горячится, всегда советуется с нами и учитывает наше мнение, никогда не бросает слов на ветер и никогда не делает ничего, не подумав, даже в экстремальных ситуациях…

Поэтому для столь раннего звонка у командира должен быть очень серьезный повод. Я, пока шла к городскому парку культуры и отдыха имени Короленко, где он назначил мне встречу, чуть голову не сломала, пытаясь отгадать эту неожиданную утреннюю загадку…

Все лето в Тарасове стояла дикая жара, и даже сейчас, в середине сентября, так же жарко, как и в начале августа… Утро – единственное время, когда можно спокойно пройти по тарасовским улицам, не опасаясь заработать солнечные ожоги или тепловой удар… Но не в этом же причина столь раннего вызова! Да еще не в управление, а на встречу в неслужебной обстановке. Значит, мне предстоит услышать нечто, предназначенное для меня лично… Нет-нет, не может быть и речи о попытке с его стороны установить какие-то интимные отношения со мной! Это исключено! Григорий Абрамович вовсе не престарелый ловелас, он уважает и себя, и женщин и, самое главное, преданно любит свою Людмилу Трофимовну. О ней я не знаю ничего, кроме того, что она отлично печет пироги, которые Григорий Абрамович время от времени таскает на работу из дома, нас угощать…

Нет, повод у Григория Абрамовича для встречи со мной явно связан с нашими профессиональными делами. Только вот – почему же встречаемся мы столь секретно? Можно даже сказать – романтически?

…Я увидела его издалека. Григорий Абрамович стоял на мостике над протокой между двумя прудами и внимательно смотрел на почти неподвижный диск солнца, отражающийся на спокойной воде пруда. Парк еще отдыхал от людской суеты. Для уединенного разговора трудно выбрать место лучшее, чем парк ранним утром – деловитые школьницы и неторопливые школьники еще надвижутся через него привычным маршрутом в две соседствующие с парком школы, торопящиеся на работу взрослые еще не натыкаются на тебя невидящим, отягченным собственными проблемами взглядом, ворчливые, но, по сути, беспечные пенсионеры с внуками и внучками еще не оккупировали: одни – лавочки, другие – детскую площадку, декоративную избушку на курьих ножках и городок аттракционов, по аллеям еще можно ходить, не опасаясь быть сбитой неизвестно откуда выскочившим велосипедом, рулю которого сидящий на нем подросток предоставил полную свободу в выборе направления… Кругом тихо и спокойно. И такой же, как это утро, тихий и спокойный Григорий Абрамович стоит над водой и вглядывается в нее…

Он услышал, как я подошла, но не повернулся и не поздоровался. Только вздохнул и сказал:

– Знаешь, Ольга, какое я открытие сейчас сделал?

– Знаю, – ответила я.

Григорий Абрамович посмотрел на меня растерянно и как-то удивленно. Он явно рассчитывал на прямо противоположный ответ…

– Чем дольше смотришь на воду, подумали вы перед моим приходом, – сказала я, – тем сильнее хочется туда нырнуть…

Он улыбнулся.

– Постоянно забываю, что ты психолог по профессии, – сказал Григорий Абрамович. – Почти так я и подумал, когда твои шаги услышал…

– Я это знаю, – ответила я. – Людям так часто приходят в голову одинаковые мысли, когда они подолгу смотрят в воду…

– Наверное, не только в воду… – туманно произнес Григорий Абрамович. – Нас с Костей Чугунковым тоже, вот, одна и та же мысль посетила, хотя смотрели мы в твое личное дело…

«Что такое? – забеспокоилась я. – Личное дело мое Чугунков изучал? Зачем это мною наша ведомственная контрразведка интересуется?..»

Но я не успела даже что-либо предположить, как вдруг до меня дошло, что Грэг просто дурачил меня сейчас, разыгрывая простачка, который не слышал ничего ни о коллективном бессознательном, ни об архетипических символах, из которых «погружение в воду» – самый распространенный и наиболее легкий для восприятия, а потому и наиболее известный… Погружение в воду символизирует погружение в глубину собственного бессознательного, в царство безграничной, неконтролируемой свободы, одновременно манящей и пугающей… Хорош Грэг! Я чуть было объяснять все это ему не принялась, дурочка… Да, но мое личное дело! Зачем оно понадобилось контрразведке?..

Я немного разозлилась на Григория Абрамовича и попыталась даже слегка похамить.

– Я ничего не имею лично против Константина Ивновича, – выдала я. – Но мне кажутся странными ваши, Григорий Абрамович, тесные контакты с руководителем полулегального подразделения, непонятно зачем введенного недавно в наших структурах… Или вы в традициях своего тезки – и нашим, и вашим… Лучше тогда признайтесь честно, что вы – агент Чугункова…

Я ожидала со стороны Григория Абрамовича любой реакции, но только не той, какая последовала у него… Он рассмеялся и сказал:

– А все же не зря мы тебя с Чугунковым выбрали… Ты вынуждаешь меня признаться – да, я работаю в контрразведке. Давно работаю, а с Чугунковым мы вообще тысячу лет дружим… Я не агент Чугункова… Слово-то какое-то оскорбительное подобрала – агент! Агенты – это у ФСБ… Я – подполковник МЧС и служу там, где считаю для себя возможным…

Он тронул меня за плечо и кивнул на лавочку у самой воды:

– Пойдем, присядем на бережку… И поговорим откровенно.

Как ни была я растеряна от его признания, я не могла не восхититься, как легко переиграл меня в диалоге Григорий Абрамович. Мне-то показалось, что я с первой фразы перехватила инициативу и теперь буду управлять разговором. А Григорий Абрамович спокойно дал мне заглотнуть легкую наживку, а потом хладнокровно начал реализовывать нужный ему план разговора…

«Эх, ты – психолог! – сказала я самой себе, и в памяти неожиданно всплыла полузабытая строчка: – "…Училась бы, на старших глядя…"

– Ты знаешь, какой из законов Кодекса спасателей появился первым? – спросил Григорий Абрамович. – Конечно, не знаешь… Об этом помнят теперь человек пять во всей нашей структуре: Чугунков, сам министр, Коля Питерский – это который Ленинградским управлением руководит, потом главбух министерский – Леночка Крупнова, ну и я, конечно, тоже помню…

Я заметила, что, называя министерского главного бухгалтера Елену Вениаминовну Крупнову Леночкой, Григорий Абрамович слегка смутился, и поняла, что под внешним спокойствием и невозмутимостью нашего Грэга кроются бурные страсти в прошлом, которые до конца не улеглись и по сей день… Впрочем, у меня самой-то все улеглось после моего расставания с Сергеем?..

– Больше-то, наверное, никого не осталось из тех, кто службу спасения организовывал, из первых спасателей… Хороших ребят много было, но ведь каждый лез в самое пекло… Это после их смертей рождались новые законы нашего Кодекса… Они не из головы придуманы, за каждой строчкой несколько жизней стоят…

Он вздохнул.

– Так вот, первым был не закон даже, а главный принцип нашей организации – «Беда главнее командира» или в другом варианте – «Служу не родине и не присяге, а человеку в беде»… Когда вопрос встал об организационном принципе построения нашей структуры, я был категорически против единоначалия и централизма… Я должен быть самостоятельным, не ждать приказов и распоряжений, а сам принимать решения. Кому, как не мне, прямо на месте происшествия, лучше знать ситуацию и понимать, что необходимо сделать… Нами руководило горячее желание не быть похожими на уже существующие структуры – с их жесткой иерархией, с их душевной тупостью, культом приказа и представлением о людях как о неодушевленной, нечувствительной материи… И нам удалось создать такую организацию…

Григорий Абрамович внимательно посмотрел мне в глаза и, наверное, уловил в них легкое сомнение. Сомнение, действительно, было. МЧС во многом, конечно, отличается от армии, ФСБ, службы охраны президента, но и у нас – приказы не обсуждаются. Не выполнишь приказ – жди следующего – о твоем увольнении…

– И не нужно мне говорить, что у нас с головами не в порядке, если мы хотели то, что имеем сейчас! Структуры растут и развиваются – совсем как дети… И вырастают, так же как дети – неожиданно. Смотришь на них и не узнаешь – неужели этот верзила лежал когда-то в колыбельке, которую ты смастерил своими руками… И с горечью убеждаешься – да, тот самый. Мы поздно поняли, что из нашего малыша вырос очередной верзила, который со временем грозит превратиться в монстра… Тогда и понадобилась служба внутренней безопасности, или контрразведка, как ты ее называешь… Конечно, у нее есть и специфические цели – например, противостоять проискам ФСБ, открыто, можно сказать, мечтающей нас развалить и распустить или подчинить себе… Но главное – сохранить дух, которым питались первые, которым жили мы, когда были моложе тебя…

Григорий Абрамович усмехнулся, наверное, хотел скрыть смущение от патетики, которой изобиловал только что произнесенный им монолог.

Я молчала, пребывая все же в некотором недоумении – смысл столь раннего свидания с командиром группы только в том, чтобы он поделился со мной своими ностальгически-сентиментальными воспоминаниями о первых годах работы МЧС? Что-то не похоже на нашего рационального, несмотря ни на что, Грэга… Я ждала чего-то большего, чем то, что он успел мне уже сказать. И, как выяснилось, правильно делала. Уже со следующей своей фразы Григорий Абрамович подходит ближе к делу…

– Я знаю, что всех вас удивило, – сказал он, – сколь благосклонно отнеслось министерство к нашим похождениям в Булгакове, когда наша группа фактически провела расследование причин столкновения теплохода с железнодорожным мостом… Я не мог тогда объяснить вам, что это фактически – наше задание… Так уж мы решили сообща – старики. Проверить вас хотели. И проверили. Убедились. А после этого дали уже самостоятельное задание – найти маньяка-террориста раньше, чем это сделает ФСБ… Группа и с этим заданием справилась. Не скажу, что отлично, но ваша работа оценена положительно…

Я удивленно посмотрела на Григория Абрамовича.

– Почему вы сказали – «ваша работа»? Вы же командир группы!

– Потому что я, согласно нашей договоренности с Чугунковым, который курировал это задание, самоустранился… Вспомни – много ли я вам помогал? Направлял вас только туда, куда сразу устремились бы уголовка с прокуратурой. То есть подсказывал только то, что лежит на поверхности… Иногда это было настолько откровенно, что я удивлялся, как это вы меня не пошлете ко всем чертям… Искать пересечения между пациентами районной поликлиники и учениками и коллегами профессора, который в университете работает тридцать лет! Да на это задание месяц уйдет, не меньше, при наших возможностях-то… Я ждал от вас самостоятельности и только страховал в критических ситуациях, когда в дело вмешалась ФСБ и твоя жизнь оказалась под угрозой… Но это нельзя ставить группе в минус – вы же не обладали информацией ни о намерениях, ни о возможностях, ни о методах работы ФСБ. И тем не менее почти все вопросы решали практически самостоятельно…

Григорий Абрамович улыбнулся и сказал:

– В общем, группа сдала экзамен, поздравляю!

Мне, однако, далеко не все было ясно и, в первую очередь, почему именно мне первой Григорий Абрамович об этом сообщает…

– Я все же не поняла, – сказала я, – почему сейчас рядом со мной нет Игоря и Александра Васильевича? Они тоже члены группы и сделали не меньше моего… А когда террориста брали, Кавээн мне просто жизнь спас… Почему вы мне сообщаете обо всем этом столь конфиденциально, почему – только мне…

– Просто я не хочу на глазах у них с тобой секретничать, – пояснил Григорий Васильевич. – Это тебе же может помешать работать с ними нормально… А секретничать придется в любом случае…

Вид у меня был столь недоумевающий, что Григорий Абрамович снова улыбнулся.

– Ладно, раскрываю карты, и так я слишком долго вожу тебя за нос… С сегодняшнего дня наша группа переходит в ведомство Чугункова… Да-да, – покивал он, глядя на мое растерянное лицо, – мы становимся контрразведчиками, согласно приказу министра, подписанному вчера… Это первое. Второе – сегодня приступаем к выполнению нового задания. Дело важное, в чем суть – доложу всей группе сразу, тебе же сообщу только то, что касается тебя непосредственно… Я, судя по всему, последний раз работаю с вами… Ребята убедили меня, что хватит отсиживаться на периферии, когда в центре слишком мало людей, которым можно доверять и на которых можно положиться… Я практически уже дал согласие министру возглавить новую внутриведомственную структуру, приказ об учреждении которой будет подписан буквально через пару дней… Что-то вроде информационно-аналитического отдела, главной задачей которого будет сбор и, что не менее важно, распространение информации по интересующим нас вопросам… Помнишь то дикое интервью с тобой, которое опубликовала газета «Мир катастроф», когда мы работали в Булгакове? Как удалось установить, появилось оно не без помощи ФСБ, которая контролирует главного редактора этой нашей ведомственной газеты… Проблемы такого рода мне и придется решать… Чугунков с Леной Крупновой убедили меня, что руководителю такого ведомства нужно занимать должность не ниже заместителя министра, иначе мне самостоятельно не удастся решить ни одного вопроса…

«Второй раз за сегодняшнее утро он упоминает Елену Вениаминовну Крупнову, – подумала я. – Я начинаю подозревать, что Крупнова думала не только об интересах дела, когда вместе с Чугунком уговаривала Григория Абрамовича переходить в Москву, но и о своих личных – тоже… Погасший пепел уж не вспыхнет, конечно, но тлеет-то он, судя по всему, долго…»

– Я все же не понимаю, Григорий Абрамович… – сказала я.

Он кивнул.

– Сейчас поймешь. Есть у спасателей и такой закон в неписаном кодексе – «Не считай себя вечным». Впрочем, ты, может быть, такой фразы и не слышала, это поговорка командиров… Кроме того, уставы спецслужб, к числу которых, как ты понимаешь, относится и контрразведка, предусматривают в группе обязательное наличие дублера командира, к которому переходит руководство группой при гибели последнего. Я свое мнение высказал, Чугунков со мной согласился, а остальные не вмешивались, они тебя лично не знают… Короче, дублером должна стать ты, Оля… Ты, собственно говоря, им уже стала. Приказ об этом вчера подписан… Да и в дублерах ходить тебе недолго придется. Поэтому и пригласил тебя сегодня на встречу по холодку. Сегодня с самого утра – на задание отправимся, с выездом за пределы Тарасова, там уже не поговоришь спокойно…

Я молчала, растерявшись от столь неожиданного поворота событий. Приглашал меня Чугунков после Булгакова к себе в Москву, но я отказалась, не захотела от своих уходить… Так он всех теперь к себе забирает. Умеет добиваться своего человек, ничего не скажешь… Но даже не столько это не могла я никак переварить… Григорий Абрамович от нас уходит – это раз. Командиром вместо него должна стать я – это два. Представить я этого себе не могу – это три! И все это свалилось на меня только что…

– Но почему я, Григорий Абрамович?! – воскликнула я. – Кавээн намного опытнее и умеет приказывать, вид у него – командирский… А я работаю – без году неделя в нашей группе…

– Каждый командир имеет право сам предложить кандидата в свои преемники… Я этим правом воспользовался, Чугунков меня поддержал… А почему ты?..

Григорий Абрамович очень грустно почему-то посмотрел на меня, поднял руку и сделал то, от чего я пришла в крайнее смущение, – нежно провел своими грубыми пальцами по моей щеке.

– Я чувствую – в тебе есть наш дух. А это – главное! Не знаешь – расскажем, не умеешь – научим, но вселить в тебя дух, если его нет у тебя, – никто не сумеет… А я верю, что у тебя он есть…

Григорий Абрамович посмотрел на часы и словно проснулся.

– Ого! – сказал он. – До начала рабочего дня всего час остался… Иди Ольга, позавтракай, день сегодня трудный и долгий будет… А я пойду с Людмилой Трофимовной прощусь. Мы сегодня из Тарасова улетаем…

Он встал и пошел к выходу из парка, увертываясь от уже спешивших на аллеям школьников, которые мчались, не разбирая дороги и не глядя по сторонам, Наверное, уроки уже начались…

А я осталась сидеть на лавочке, поскольку никак не могла собраться толком с мыслями.

Я – преемница Григория Абрамовича, дублер командира, не пройдет и месяца, сказал Грэг, как я сама стану командиром – он-то уйдет руководить новым отделом…

Просто с ума сойти можно!

Глава вторая

Григорий Абрамович оказался прав – утро началось в сумасшедшем темпе. Едва наша группа собралась в управлении, он объявил новости, мне уже известные, Игорю с Кавээном и сообщил приказ начальника контрразведки МЧС генерала МЧС Константина Чугункова: незамедлительно выехать в район подмосковного села Полоцкое, находящегося в эпицентре лесного пожара, охватившего значительные площади в Московской области. За нами выслан спецсамолет министра МЧС «Як-42», который будет в тарасовском аэропорту через пятьдесят минут. Вылет из Тарасова – в 10.15. Официально группа работает в прежнем спасательском режиме, фактически – выполняет прямое задание руководителя контрразведки МЧС генерала Чугункова. С сутью задания мы должны ознакомиться в процессе следования к месту его выполнения…

Так вот лаконично и конкретно… Час на сборы – не так уж и много, надо признаться. Пролетел он так быстро, что я даже подумать не успела о Сергее, мысли о котором беспокоили меня последнее время слишком часто, особенно после того, как мы неожиданно столкнулись с ним во время спасения новорожденных из взорванного террористом роддома и позже, когда помогали попавшей в беду Ларисе Чайкиной… Расстались мы на этот раз так же неожиданно и бестолково – не успев ничего сказать друг другу…

А звонить ему теперь и делать первый шаг навстречу, не зная, сделает ли он ответный шаг… Нет, на это я не могла решиться… Понимаю, насколько все это глупо, насколько проще и легче просто прийти к нему и, уткнувшись в его грудь, горько заплакать от обиды за нашу с ним несложившуюся жизнь, но…

Сделать с собой ничего не могу… Вот и опять – улетаю на задание, так и не поговорив с ним, не позвонив, не сказав ни слова. Как всегда – оставляю свои личные проблемы до лучших времен… Настанут ли они когда-нибудь?.. Не уверена…

Через полтора часа мы уже были в воздухе и, усевшись в хорошо нам знакомом малом салоне спецсамолета МЧС, слушали инструктаж командира нашей группы ФСГ-1 подполковника МЧС Воротникова, или проще – Григория Абрамовича, а если за глаза – еще проще – Грэга, сообщавшего нам, в чем же конкретно состоит задание генерала Константина Ивановича Чугункова…

– В Подмосковье, впрочем, так же, как и у нас в Тарасове, – говорил он, – стоит небывалая для второй половины сентября жара… Летом осадков почти не было, леса высохли, как порох… Речь даже не идет о поджогах, о неосторожном обращении с огнем в лесных массивах. Леса загораются самопроизвольно, словно куча промасленной ветоши в гараже… Пожары охватывают значительную территорию. Пожары настолько сильны, что на борьбу с ними брошены силы не только пожарных, но и спасателей, армии, МЧС, несколько полков гражданской обороны… В зоне пожаров активно работает ФСБ, и вы сейчас поймете, – почему… Наша структура – спасатели – занимается, в основном, эвакуацией. Небольшие населенные пункты просто вывозятся, иногда даже насильно, когда слов убеждения и здравого смысла не хватает… Есть человеческие жертвы…

Григорий Абрамович передохнул и продолжал с прежней энергией.

– Но все это, если можно так выразиться, – прелюдия. Главный смысл нашего задания – вовсе не в эвакуации местных жителей… Согласно распоряжению Кости Чугункова… простите, Константина Ивановича Чугункова, которое он отдал мне устно, мы должны найти и обезвредить агента ФСБ, активно работающего в наших структурах. Спасатель, работающий на ФСБ, уже, сами понимаете, не спасатель… И в отношении его с нашей стороны возможно только одно действие – найти и обезвредить…

Глядя на наши вытянувшиеся физиономии, командир не мог не улыбнуться.

– А что вас смущает? Если у спасателей задача состоит в том, чтобы «спасти», то у контрразведчиков – чаще всего – «найти и обезвредить»… Аналитики главного управления контрразведки доложили: в среднем звене руководства МЧС работает агент Федеральной службы безопасности. Судя по уровню информации, утечка которой обнаружена, – он может быть, например, командиром одной из региональных федеральных спасательских групп. Под подозрением сейчас командиры четырех региональных групп. На тушение пожаров в Подмосковье вызваны группы из двадцати шести регионов. Задача нашей группы – обнаружить агента. Работать будем в условиях противоборства с ФСБ…

Григорий Абрамович окинул нас взглядом, словно полководец, готовый бросить свои дивизии в бой с противником… Увидев, очевидно, нашу готовность в этот бой броситься, он улыбнулся.

– Ну, ФСБ так ФСБ, – судя по вашему настрою… Нам не привыкать, насколько я понимаю… Манеры фээсбэшников вы, без сомнения, помните – в Булгакове был ранен Игорь, во время последнего нашего с ними контакта, при поимке террориста, чуть не погибла Ольга… ФСБ необходим повод для активного вмешательства в работу системы МЧС в Подмосковье… Недалеко от Полоцкого, куда мы должны сейчас прибыть, находится спецлагерь системы ИТУ. Лагерь небольшой, старый, еще со сталинским стажем… У наших аналитиков есть опасения, что ФСБ попытается организовать массовый побег из этого спецлагеря. Заключенные еще не эвакуированы, охрана соответственно тоже. Фронт пожара движется в сторону лагеря и села Полоцкое, которое находится чуть дальше линии огня… Побег, если он удастся, – а он удастся, я в этом нисколько не сомневаюсь, – потребует срочного вмешательства службы безопасности. Нет ничего проще ловить беглецов, которых ты же и спровоцировал на побег… Блеснув эффективностью своей работы, ФСБ всех их тут же переловит… Официально у МЧС вмешиваться нет оснований, но если побег все же произойдет, уже можно действовать активно и энергично – в рамках предотвращения возможных ЧП, источником которых станут бежавшие из лагеря…

Григорий Абрамович сделал паузу и, поскольку вопросов не последовало, перешел к выводам и конкретным заданиям для каждого из нас.

– Вот и отлично! Люблю, когда вы сами все понимаете и не задаете лишних вопросов… Сразу по прилету включаемся в эвакуацию Полоцкого. Работа не столько опасная, сколько сложная – люди не хотят уходить с места, где прожили всю жизнь, и оставлять свой дом огню… Ни в коем случае не применять силу, это в первую очередь тебя, Александр Васильевич, касается… Только уговоры… Можете материться и орать сколько угодно, но чтобы – без рук! Глазом моргнуть не успеете, как первая же ваша драка окажется снятой на пленку и потом будет доказательством при обсуждении наших с вами методов работы… Эвакуация – дело для вас знакомое, долго говорить не буду… Главное – вывезти людей. Имущество разрешайте брать только то, что в руках уместится… Никаких узлов и ящиков… Времени в обрез. Фронт огня идет прямо на село, и через несколько часов Полоцкое будет уже гореть…

В эвакуации каждый из нас действительно хоть раз, да участвовал, и кое-какой опыт по этой части есть у каждого. Для спасателей крайне неприятное это дело – эвакуация… Это только в телевизионной хронике спасатели, эвакуирующие людей из района бедствия, выглядят эдакими героями… И люди, которых они сопровождают, так благодарно на них смотрят… Представьте себе, как эти же люди полчаса назад материли этих же спасателей и лезли с ними в драку, когда мы пытались оторвать руки пенсионерки от какой-нибудь швейной машинки или прялки, которая дорога ей как напоминание о молодости…

Мне самой, помнится, одна африканская «мадам» в набедренной повязке, с болтающимися до пояса оттянутыми многочисленными детьми грудями, заехала по затылку какой-то кочергой, когда я еще на пятом курсе университета в составе спасательских сил ООН принимала участие в эвакуации сомалийских племен из района жестокой засухи… А я всего-то и сделала, что вырвала у нее из рук огромный глиняный сосуд, который она волокла с собой в самолет. Самолет и так не мог увезти всех за один рейс, не до посуды было, знаете ли. Только что утих жестокий ветер, не дававший добраться до отдаленного оазиса в пустыне, и каждую минуту он мог подняться опять… А взлетать в условиях песчаной бури – это все равно, что прыгать с Останкинской башни с зонтиком. Или без зонтика – разница небольшая…

Поэтому напоминание Грэга об этике поведения с терпящими бедствие были отнюдь не лишними. Ох как хочется каждый раз от аргументов логических, словесных перейти к более весомым аргументам… Может ли Григорий Абрамович быть уверен, что мы помним тот закон из неписаного, но свято уважаемого нами Кодекса первых спасателей: «У каждого есть право на смерть»…

Я помню, очень удивилась, когда впервые узнала о том, что устав спасательской службы запрещает применение физической силы к лицам, собирающимся совершить самоубийство… Их можно уговаривать, отвлекать их внимание, убеждать, просить и все что угодно в том же роде, но хватать и вязать полотенцами – категорически запрещено уставом… Впрочем, каждый спасатель имеет возможность в этом случае забыть о том, что он спасатель, забыть о всех на свете уставах и руководствоваться только указаниями своей души – подсказывает она тебе, что ты должна просто и грубо оттащить самоубийцу от края крыши, например, – бери и тащи… Но потом получишь взыскание за нарушение устава…

Тем временем Григорий Абрамович расставлял свои «полки» на «поле боя».

– Каждый из вас возьмет под наблюдение одного из командиров групп, попавших под подозрение. Получается на каждого по одной группе, включая, конечно, меня… Оля возьмет ростовцев, у нее есть среди них знакомые, ее появление среди них будет вполне оправдано… Игорь присмотрит за волгоградцами, Александр Васильевич – за новосибирцами. За собой я оставлю москвичей… Старайтесь держаться поближе к своим группам, следите за их контактами. Один из них должен рваться к лагерю, его-то и нужно засечь… В лагерь его не пускать ни в коем случае. Если он не будет подчиняться или решит от вас попросту убежать, разрешаю применить оружие на поражение… Кстати, оружие будете носить теперь ежедневно, а не только – на спецоперации. Теперь вам всем по табелю положено.

Григорий Абрамович вздохнул и поднял обе ладони в знак того, что сказал все, что считал нужным, – инструктаж закончен.

– Каждый продумывает действия самостоятельно, – сказал он. – Решения принимает сам, времени на получение от меня разрешения сделать очередной шаг у вас не будет… Шагайте самостоятельно, если вообще ходить хотите научиться… Теперь все – отдыхайте, пока садиться будем, на земле сразу суета начнется… Мне тоже еще много о чем подумать нужно…

Он отвернулся к иллюминатору. Рассмотреть там ничего было невозможно, поскольку летели мы очень высоко, а на небе сегодня были легкие облачка. Легкими они кажутся, если смотреть на них с земли. А когда летишь чуть выше – это нагромождение белых гор и ущелий – пейзаж, конечно, занимательный, но только для новичков, потом привыкаешь и просто перестаешь обращать внимание… Даже раздражает порой эта нереальность, иллюзорность громоздящихся за стеклом и изменяющихся на глазах белых облачных гор, которых на самом деле не существует…

…Может быть, причиной тому ранний звонок Григория Абрамовича, который разбудил меня ни свет ни заря, может быть – нервное напряжение из-за новостей, которые он мне сообщил, но я, минут пять посмотрев на проплывающие под нами горы облачной ваты, попросту задремала и проснулась уже, когда самолет начал снижаться и вынырнул из-за нижней кромки облаков…

– Едрена-матрена! – сквозь сон донесся до меня возглас Кавээна, и я поняла, что увидел он что-то достойное этого возгласа.

Я с трудом открыла глаза и взглянула в иллюминатор… Мы летели низко, и поначалу просто трудно было понять – что под нами…

Впереди горизонт застилала сплошная стена тумана, за которой ничего нельзя было рассмотреть… Мы летели тоже в тумане, но гораздо более редком. С трудом, но можно было различить, что там внизу, на земле… Я видела огромные черные пятна, но не узнавала даже характер ландшафта – что это? поле? луг? лес?..

Ну, конечно же – лес! Если быть точной – гарь, образовавшаяся на месте леса… на мгновение показывалась, например, отдельно стоящая дымящаяся сосна и тут же пропадала из поля зрения… Изредка встречались островки зелени, по краям окаймленные поблескивающим сквозь дым пламенем… какая-то извилистая лента, чуть более светлая по окраске, тянулась сквозь черное пространство по земле, делая плавные повороты то в одну, то в другую сторону. Я не сразу догадалась, что это лесная река, по берегам которой сгорели только верхушки деревьев, а нижняя крона, расположенная близко к воде, осталась зеленой, только сильно подсохла, словно осенью…

Несколько черных прямоугольников, беспорядочно разбросанных на берегу этой обгоревшей лесной реки, не могли быть не чем иным, как небольшой деревушкой, выгоревшей дотла, сквозь дым можно было различить поблескивающий огонь на догорающих бревнах…

Под нами был мертвый лес… Лет пятнадцать-двадцать понадобится, чтобы на выгоревших лесных массивах вновь появилась зеленая поросль. Люди, возможно, вернутся сюда и раньше, но они уже не узнают свои родные места – огонь сжег все, что могло только гореть, и жизнь уйдет отсюда на долгие годы… Птицы и звери неохотно возвращаются в сгоревший лес, пока он не начнет с годами зализывать свои раны, нанесенные ему огнем…

А люди… У многих из них просто нет иного выхода, как возвращаться на пепелище, восстанавливать свое жилье и наблюдать, как год от года подрастает заново все то, что сгорело за день…

Чем ближе мы подлетали к стене дыма над фронтом пожара, тем сильнее становился в салоне самолета запах гари… Я уже начала различать в дыму стену огня, который стлался извилистой линией по верхней кромке леса, а затем увидела, что фронт представляет собой полосу огня шириной метров пятьдесят и за ним отдельными факелами пылают высокие сосны и какие-то лиственные деревья… Сосны можно было отличить от остальных деревьев, поскольку крона у них особенная, расположена вся вверху, лиственные же породы горят все одинаково, и сколько ни старайся, не отличишь березу, например, от дуба или осины, дым и огонь скрывают все отличительные признаки. Просто понимаешь по форме факела, что горит высокое лиственное дерево…

Поднявшись повыше, самолет пересек линию пожара, и мы сразу оказались в чистом воздухе. Очевидно, навстречу распространению пожара дул легкий ветерок и сносил весь дым туда, на выгоревшую сторону… Временами направление ветра менялось, и я успела увидеть, как огромный клубок дыма оторвался от дымовой стены, из которой вынырнул наш самолет, устремился к земле и накрыл копошащиеся в непосредственной близи от фронта пожара фигурки людей среди поваленных деревьев…

Самолет пролетел над ними, и стала ясна цель их усилий. Поперек направления движения пожара пролегла широкая просека, которую вспахивала мощная землеройная техника… Даже с самолета вспаханная полоса казалась широкой, на земле она выглядела, наверное, еще более внушительной… Но мне с высоты было в то же время отлично видно, что усилия лесных пожарных не увенчаются успехом. Они явно не успевали преградить путь огню…

Значительно правее, если смотреть по направлению нашего движения, огонь вырвался далеко вперед и находился фактически уже за спиной пожарных… Через вспаханную полосу ему, конечно, не перебраться, но пламя обойдет просеку с правой стороны и заставит пожарных в очередной раз отступить перед огнем…

Самолет повернул немного левее, и фронт пламени ушел из зоны обзора из моего иллюминатора… Я сидела справа по борту, и теперь в поле моей видимости возник слегка задымленный, но все же хорошо различимый городок на горизонте. Я хорошо разглядела церковь и какую-то высокую кирпичную трубу, из которой шел густой белый дым, постепенно сливающийся с дымом лесного пожара…

– Сухая Елань, – раздался рядом голос Игорька, – я на карте посмотрел…

Игорь кивнул на стол посреди салона, на котором, как и всегда, была разостлана большая карта, очевидно, этой местности…

– Огонь в эту сторону идет, хотя и правее немного заходит.

Игорь любит пояснять то, что и так уже ясно, хотя в целом – он отличный аналитик и по способностям, и по личному пристрастию к дедукции… Вот и сейчас он сообщал мне то, что видно было невооруженным глазом. Но я не стала к этому цепляться, – зачем создавать ненужную напряженность между нами с Игорьком перед началом работы. Он отличный партнер на любом задании. Так же, впрочем, как дядя Саша Маслюков, наш Кавээн…

– А где же это самое Полоцкое, куда мы летим? – спросила я Игорька, раз уж он успел изучить карту, пусть поработает немного экскурсоводом, тем более что эта роль ему всегда нравится…

– Полоцкое левее, – ответил Игорь и показал жестом на иллюминаторы по левому борту, в которые уже уткнулись Кавээн и Григорий Абрамович…

– Похоже, времени у нас в запасе совсем мало осталось, – добавил он обеспокоенно и тут же погрузился в одному ему понятные вычисления, бормоча при этом: – Если скорость ветра четыре метра в секунду, а в безветренную погоду огонь в смешанном лесу средней густоты распространяется со средней скоростью…

Я взглянула в его иллюминатор и поняла, чем вызвана его обеспокоенность. С борта самолета трудно точно оценить расстояние, но фронт пожара был уже, можно сказать, в непосредственной близи от полусотни деревенских домиков, окруженных, какими-то небольшими строениями, садами и линиями дорог… Мне показалось даже, что я вижу движение огня… Я знала, что это только кажется… При встречном ветре огонь распространяется не со шквальной быстротой, как при попутном урагане, а всего на несколько десятков метров в час, но шевельнувшаяся в сердце тревога уже прочно им овладела и не уходила… Полоцкое было обречено, и единственное, что мы могли сделать, – это помочь его жителям выбраться из зоны пожара…

– Лагерь! – объявил Григорий Абрамович во всеуслышание, и мы поняли, что он обращается ко всем нам сразу… – Ох, черти тебя раздери! Он же вот-вот сгорит, что же эти придурки не начинают эвакуацию?! Погорят же все – и зэки, и вертухаи!

Мы прилипли к иллюминаторам… Лагерь, четко выделяющийся правильным квадратом очищенного от леса пространства, оказался еще чуть левее Полоцкого, но гораздо ближе к полосе огня, чем деревня, рядом с которой мы должны были приземлиться… Как ни странно, мне показалось, что огонь в этой стороне слабее…

Даже с самолета видно было, что здесь он движется медленнее. Или это было только неизвестно откуда взявшееся впечатление? Но, как бы там ни было, от стены огня до ровных, аккуратных прямоугольничков лагерных бараков оставалось не более двух километров… Я видела, как по территории между бараками бегали маленькие фигурки людей, в которых нетрудно было угадать заключенных, и исчезали в лесу. Они пересекали лагерный периметр с той стороны, которая была ближе к огню…

«Что это? – подумала я. – Побег, о котором говорил Григорий Абрамович?»

Но тут же сообразила, что никакой это не побег – мы пролетели над самым лагерем, и я увидела, что люди внизу валят деревья в непосредственной близости от лагерного периметра, отмеченного по углам вышками охраны, а два трактора отволакивают сваленные деревья куда-то в сторону… Могла ли принести какой-нибудь результат эта работа, мне было трудно сказать, слишком быстро все это промелькнуло перед моими глазами и сменилось колышущимися верхушками зеленых, еще не тронутых огнем сосен и приземистыми, густыми дубовыми шевелюрами…

Лес под нами доживал свои последние часы и не в силах был помешать той трагедии, которая должна была произойти здесь через несколько часов… Помешать ей или хотя бы как-то смягчить ее последствия могли только люди. Те, которые собрались сейчас на пути у огня… В их числе и мы – спасатели…

Самолет начал резко снижаться над лесом, кроны деревьев поплыли навстречу, замелькали перед глазами со все увеличивающейся скоростью и слились наконец в одно зеленое полотно…

Мы совершали посадку…

Глава третья

Нет, садились мы, конечно, не в лесу… В самый последний момент кромка леса резко удалилась в сторону, и внизу замелькал асфальт.

«Шоссе! – сообразила я. – А я-то думала, что придется прыгать с парашютом…»

Никаких парашютов не понадобилось. Для нашего самолета шоссе очистили от машин, и мы благополучно приземлились километрах в пяти от села Полоцкое, куда обязал нас прибыть приказ генерала Чугункова… Эти пять километров мы проделали на обычном разбитом «газике» директора подмосковного совхоза, в состав которого входило и село Полоцкое… Больше ни одной машины в распоряжении диспетчера объединенного штаба пожарно-спасательских работ не нашлось – все были заняты на переднем крае… Да-да, именно так – по-военному именуется фронт огня на пожарных работах в лесных массивах – передний край… На лесных пожарах, кстати, очень высокая смертность среди спасателей по сравнению с другими видами чрезвычайных происшествий…

– Жителей в селе много осталось? – спросил Игорек рыжего парня лет семнадцати в разодранных джинсах и замасленной фирменной рубашке.

Парень сидел за рулем «газика», как в седле норовистой лошади, и не обращал никакого внимания на выбоины и ямы на разбитой колесами мощных машин лесной дороге. Машина подпрыгивала на кочках так, что мы головами врезались в брезент, которым был затянут верх машины и рисковали вообще свернуть себе шеи… Это – запросто, показалось мне в первый момент…

– А че осталось-то? – ответил парень. – Не уезжал никто.

– Почему? – пожал плечами искренне удивленный Григорий Абрамович. – Через несколько часов деревня ваша сгорит.

– Это мы еще посмотрим, как она сгорит, – уверенно возразил парень, – огонь-то вроде к северу повернул. А здесь – погасили, говорят… Так че ехать? Да и куда? В Сухую-то Елань? А хрен ли там делать-то? Здесь – дом, скотина, земля… А там че? У чужого дяди – Христа ради? Да на хер оно сдалось!

– Какая ж у тебя-то скотина? – заспорил очень далекий от сельской жизни горожанин до мозга костей Игорек. – Тебе лет-то сколько?..

– Лет-то? – переспросил парень. – Да возраст у меня племенной.

– Это как? – поинтересовался Игорь.

– Да как у стоялого быка! – засмеялся парень, сверкнув белыми зубами не то на испачканном сажей, не то от природы смуглом лице…

– Что в селе делается? – спросил Григорий Абрамович. – Народ что говорит?

– Известно, что делается, – хмыкнул парень. – Бабы орут, барахло собирают, мужики в лес пошли – пожарным пособлять, пацанва шныряет везде – где бы что украсть, девки – тоже в лес, поближе к пожарным, девки у нас счуплые, охочие.

– Какие-какие? – переспросил Игорек, которого, видно, забавлял разговор с парнем, как с какой-то диковинной личностью.

– Любят, когда их счупают. Охота им, страсть как! – с уверенностью пояснил парень. – Бабе первое дело – чтоб ее помяли…

Меня раздражал не столько парень, сколько Игорек, который возбудился до неприличия, почувствовав в парне что-то родственное своему юношески неутоленному интересу к женщинам.

«И этот похотливый козел еще смел приставать ко мне когда-то со своим вниманием, – возмущенно подумала я. – Впрочем, что это я так разволновалась сама-то? Игорек у нас инфант известный. Бросается на каждую юбку… Вернее – под каждую юбку».

– Тебя как зовут? – серьезно спросил парня Григорий Абрамович, которого, как я давно уже знала, тоже всегда раздражал такой вот юношеский сексуальный треп, особенно если в нем участвовал Игорь.

– Петром Михайловичем зовут, – солидным тоном объявил парень.

– Ты, Петр Михалыч, скажи мне, жертв у вас в деревне не было? – спросил его Грэг, специально, чтобы сбить собеседника на другую тему.

– У нас – не-е… – тут же ответил парень. – У нас бог миловал. А вот в Красавке больница погорела, а старух вывести оттуда не успели… Там старухи у нас жили, ну, которые одни остались, а делать ничего не могут сами… Так их в больницу свезли… Жили на всем готовом во флигельке больничном… Старух тридцать, однако, там было, надо думать… Со всех же деревень окрестных свозили… Ждали тоже до последнего… Думали, авось пронесет стороной… Да и машин ни одной не было, все в лес услали, на пожар… Уж когда заполыхали деревья в палисаднике больничном, главврач покидал больных в подводы и ну лошадей нахлестывать… Отъехали от Красавки верст пять, он и спохватился. Старух-то во флигельке забыли! А флигелек ветхий был, деревянный… Он, поди, как порох вспыхнет! Погорят старухи-то! Навряд кто из них сообразит, что бечь надо от огня… Они ж там из ума уже повыживали, имена свои позабыли… Схватился главврач и – обратно. А там уже горячо, лошади близко не идут к огню. Так главврач – Василь Семеныч – он старух друг за дружку позацеплял руками и велел за ним потихоньку идти. Вывел их гуськом на берег Красавы – да прямо в воду завел, где им по колено, да сесть заставил. Пока деревья на берегу горели да больница полыхала, он их водой сбрызгивал… В суматохе-то одна старуха и захлебнулась. Когда прогорело, он их на берег вывел, пересчитал – двадцать девять! Батюшки-светы! Наверное, решил Василь Семеныч, во флигельке одна старушенция осталась, не уследил. Пошел искать. Ничего, знамо дело, не нашел. А она через час сама всплыла на речке-то…

Мрачная история, рассказанная этим рыжим Петром Михайловичем, подействовала на всех угнетающе, даже на него самого. Все притихли и молча поглядывали по сторонам, рассматривая молодые стройные елочки, которым предстояло через некоторое время превратиться в обгорелые пеньки, а то и просто – в пепел.

Парень лихо выскочил из леса, тряся нас по ухабистой дороге, и мы увидели, что навстречу нам движется стадо коров, которое подгоняли трое пареньков-подростков на лошадях без седел…

– Куда гоните? – высунувшись из окошка, крикнул парень одному из пастухов.

– В Сухую Елань, – крикнул тот в ответ, и наш водитель нажал на газ. «Газик» взревел мотором, коровы шарахнулись в стороны, и мы, вырулив из стада, помчались дальше, навстречу деревне, за которой уже видна была полоса дыма, поднимавшегося над горизонтом…

– Это теперь на мясокомбинат все стадо загонят! – заявил нам парень с досадой. – За гроши сдадут! Такая кругом херня творится!

Видно было, что он расстроен не на шутку. Я взглянула на Игорька. На лице у того я, кажется, уловила недоумение. Если стадо сохранять негде, судя по всему, рассуждал Игорек, значит, самое рациональное решение – забить все стадо и сдать мясо на комбинат… Почему расстроен парень, Игорю было невдомек…

Я этого рыженького паренька очень хорошо понимала… Ему не нравились рациональные решения. Умом он, может быть, и понимал, что другого выхода просто нет, но это его не устраивало… Он жил на этой земле и чувствовал себя ее хозяином, пусть бесправным и беспомощным, но хозяином… А Игорек был гостем на этой земле и ни за что не отвечал… Впрочем, он и в Тарасове, в своей собственной квартире чувствовал себя гостем и пока что ни за что и ни за кого не нес ответственности…

А между тем был почти вдвое старше этого самого Петра Михайловича с едва-едва пробившимися усиками на верхней губе…

«Газик» въехал через плотину между двумя не то прудами, не то озерами на деревенскую улицу… У каждого из домов суетились люди…

Заняты они были самым обычным делом в сложившейся ситуации. Они пытались спасти свое добро, нажитое долгими годами нелегкого деревенского труда… У одного из домов стояла старенькая полуторка, доверху набитая какими-то шкафами, сундуками, стульями… Из кучи скарба в разные стороны торчали черенки лопат, вил и граблей, а на самом верху, на стуле сидела молодая девка и держала в руках телевизор… Мотор полуторки работал с оглушительным треском, кашляя и чихая, и мне не слышно было, что кричит девке толстая женщина со скатанным в трубку ковром в руках, судя по всему – ее мать…

У следующего дома не было ни машины, ни даже телеги, две женщины средних лет вытаскивали из дома все что попало и складывали прямо на земле на улице, у забора… Смысла в их действиях не было никакого, но я понимала, что сидеть без дела и ждать, когда все сгорит у них на глазах, было выше их сил…

– Ты нас в штаб давай вези, Петр Михалыч, – сказал Григорий Абрамович. – Туда, где наше начальство сейчас заседает.

– Это в клуб, значит, – отозвался парень. – Да мы туда и едем…

Суета с пожитками происходила у каждого дома, мимо которого мы проезжали… Вот об этом я и подумала прежде всего, когда Грэг сообщил нам, что заниматься мы будем эвакуацией. Транспортом, чтобы вывезти все имущество жителей села, никто их не обеспечит, это ясно, как божий день… Тут работы, как минимум, на неделю… Значит, придется вывозить только людей, как и предупреждал Грэг, – только с ручной кладью, никаких сундуков или узлов… А попробуйте оторвать деревенскую хозяйку от ее добра, пусть даже и смерть ей грозить будет… Да она сгорит лучше сама, чем имущество свое бросит…

Я вздохнула. Тяжелая предстоит работка!

Около совхозного клуба, превращенного во временный штаб спасательных работ, работа кипела подобно воде в чайнике, который забыли снять с огня… Люди один за другим вбегали внутрь и выбегали обратно. Кто были эти люди, разобрать было просто невозможно…

В заросшем пожелтевшей на жаре травой палисаднике около клуба сидели и лежали человек двадцать перепачканных сажей мужчин, которые могли быть и спасателями, и пожарными, и солдатами из присланного в район армейского полка и подразделений ГО – кем угодно… Они покуривали, молча и хмуро поглядывая на нас, чистых и свеженьких, когда мы протискивались в дверь сквозь толпу валившего из нее на улицу народа…

Внутри стоял гул голосов, прорезаемый отдельными матерными, чаще всего, выкриками. Из обрывков фраз я поняла, что штаб только что объявил сплошную эвакуацию… Вовремя мы подоспели…

Григорий Абрамович приказал нам дожидаться его возвращения и пропал в толкучке возле дверей, где заседало штабное начальство… Ему, как мы поняли, необходимо было узнать конкретное распределение по объектам интересующих нас групп спасателей…

Пока мы ждали, народу в коридоре заметно поубавилось, так что быстро вернувшемуся Грэгу долго искать нас не пришлось…

– Теперь – быстро по местам! – скомандовал он. – Сначала – Ольга! Диспетчер сообщил мне, что ростовцы должны начать эвакуацию в южной части улицы на правом берегу… К общему сведению – здесь на каждом берегу – по одной улице… Приступить немедленно, пока ростовцы еще здесь, я только что их командира видел… Сесть на хвост и не слезать! Выполняй, Оля!

Я не заставила себя ждать. Если командир ростовцев здесь, найти его нужно немедленно. Во время работы, какой бы она ни была, спокойно, нормально поговорить можно лишь с большим трудом. А мне непременно хотелось поговорить с ростовским командиром, чтобы почувствовать, нервничает он или нет…

Его настрой необходимо оценить серьезно. Метод психологического резонанса я изучила давно, и пользоваться им мне приходится практически постоянно. Мгновенных ответов на все вопросы он, конечно, не дает, но во многом ситуация сразу же проясняется… А уж уловить стремление этого человека в сторону спецлагеря, если, конечно, такое стремление есть, – задача для меня не столь уж и трудная… Нужно только быть внимательной…

– Ты, собственно, кто такая? – приветствовал меня ростовский командир, двухметрового роста майор МЧС. – Из группы поддержки, что ли? Тогда вали отсюда – не до тебя сейчас… Подходи часов через пять-шесть – закончим здесь, разрешу своим орлам слегка разговеться… А сейчас – некогда!

Я была настолько ошарашена таким приемом, что вспыхнула до корней волос…

– Майор! Вы разговариваете с капитаном МЧС, а не с уличной девкой!

– Ладно! – оборвал меня майор. – Чего разоралась-то? Цирк мне тут давай, не устраивай! Ясно сказал же – вали пока! Не до тебя… Хоть генеральские погоны нацепи – не пущу к ребятам…

Я поняла, что стала жертвой какой-то типично ростовской оригинальной традиции, и протянула ему свое служебное удостоверение…

Он посмотрел на мои документы, хмыкнул и без всякого смущения пояснил:

– А я тебя за волынку принял… Увязались, представь себе, за нами из Ростова девки, так чтобы их не гоняли отовсюду, раздобыли себе спецкомбинезоны, дырок в погонах навертели… Я их группой поддержки зову… А ты – по всем параметрам – во!

Он эффектно щелкнул пальцами.

– Сомнительный комплимент, – усмехнулась я. – Как видите, женщины могут не только «поддерживать» мужчин, но и работать вместе с ними…

Мы разговаривали на ходу, направляясь пешком через плотину на другую сторону пруда, где, вероятно, ростовцам и предстояло начинать эвакуацию. Двухметровый командир поглядывал теперь на меня с явным интересом, но, может быть, за интересом скрывалось и сомнение. Кругом, конечно, бардак, но должен же он знать, кто это столь неожиданно свалился ему на голову…

– А почему, собственно, к нам-то? – осторожно спросил он меня наконец. – Ваш тарасовский отряд разве не работает здесь?

– Нас четверо всего, – пояснила я. – Диспетчер распределил нас по крупным группам, чтобы опыта набирались… У нас ни у кого опыта в эвакуации нет… Не довелось как-то…

Я часто замечала, что элементарная и очень примитивная лесть действует очень эффективно – располагает человека в твою пользу, даже если он относится к тебе настороженно… Особенно человека самоуверенного, каким мне показался ростовский командир…

Командир почесал затылок.

– Тогда тут какая-то неувязка. Эвакуацию наши «граждане» проводить будут – взвод ГО из Ростова… А у нас совсем другой объект… И категория, с которой работать придется, – посложнее…

Я сразу же насторожилась, но изобразила растерянность.

– Ничего не понимаю… Меня диспетчер направил к вам…

– Ну, раз направил, с нами и будешь работать, – решил вопрос ростовчанин, идея о передаче опыта ростовцами тарасовскому отряду ему, видно, чрезвычайно понравилась. – Обещаю – не соскучишься. А то и твоя помощь понадобится, ты ж экстремальный психолог по специальности, если я разглядел в удостоверении?..

Я кивнула.

– Ты с заключенными работала когда-нибудь? – спросил ростовчанин.

Не дожидаясь моего ответа, он ответил сам себе так, как ему больше нравилось:

– Впрочем – вряд ли… Сама ж сказала – новичок, первый раз на задании…

«Не припомню, чтобы я такое говорила», – подумала я, но промолчала.

– А мне приходилось… – продолжал майор. – Опыт есть кое-какой…

Роль опытного спасателя-учителя ему явно импонировала. Мне оставалось только слегка подыгрывать, что было очень несложно.

– Еле уломал диспетчера, чтобы он нашу группу на эвакуацию лагеря направил… До смерти не люблю старух уговаривать…

«Так-так, значит, он уговаривал диспетчера, чтобы его группу направили в лагерь, – тут же отметила я про себя. – Значит – в лагерь рвался? Он вполне подходит для роли подозреваемого…»

Ростовский майор досадливо сплюнул.

– Как вцепится такая ведьма в какое-нибудь свое корыто, так у нее это корыто только с руками оторвать можно… А то и вовсе – приворотный столб обхватит и орет – сгорю вместе с домом, а отсюда не уйду!.. Не работа – нервотрепка сплошная…

– И много отрядов на лагерь послали? – поинтересовалась я осторожно.

– Да семь или восемь, я не понял толком. Мне-то какая разница! Главное – от старух избавились. Такой народ вредный.

Мы шли уже по лесной дороге в сторону лагеря, шагая с командиром во главе отряда человек в тридцать. Дорогу постоянно приходилось уступать машинам, которые одна за другой сновали в обе стороны, как в направлении горящего леса, так и обратно… Оттуда везли какие-то ящики, какие-то станки, оборудование, мотавшееся по кузовам машин и разбивавшее их борта. В сторону пожара ехали в основном водовозки. Одна машина провезла в кузове мимо нас плуг, прошли три машины с песком… Чем ближе подходили мы к очагу пожара, тем больше вокруг становилось бестолковой суеты, которая в сводках штаба спасательных работ называется оперативными мероприятиями…

Я заметила нескольких рабочих с бензопилами, они валили деревья, расчищая просеку, идущую наискосок по отношению к дороге, по которой мы шагали… Их работа была откровенно бессмысленна, любому даже непосвященному человеку было понятно, что они не успеют пробить просеку насквозь и огонь обойдет их справа. Но ребята продолжали упорно работать, выполняя приказ какого-то придурка в погонах, командира, который попросту забыл о том, что послал отделение пожарных пробивать эту просеку… И будут ребята валить и валить деревья, и лишь в самый последний момент, рискуя жизнью, побегут назад по своей просеке, чтобы обогнать обошедший их огонь и выбраться на безопасную территорию… Над ними довлел приказ командира, который они не выполнить не могли, хотя не могли и выполнить, потому что приказ был идиотский.

Мне сразу же вспомнилось еще одно положение неписаного Кодекса первых спасателей: «Умей отдавать честь старшему по званию и приказы самому себе»… Я уверена, что ни один из спасателей не стал бы выполнять бесполезную работу, как сейчас эти пожарные… Спасатель вообще не берется за выполнение приказа, если не понимает его необходимость и целесообразность. МЧС – это не армия… У нас идиоты среди командиров встречаются крайне редко… Хотя и встречаются иногда…

Лесная дорога вывела нас на расчищенное от деревьев пространство и уперлась в забор из колючей проволоки. Ворота, сбитые из бревен и затянутые все той же колючкой, были закрыты. За воротами виднелся еще один ряд колючки, затем – метров десять ровного утоптанного пространства, по которому были расставлены, словно на парад, охранники с автоматами, а за их спинами – еще один забор из колючки. Перед воротами собралась кучка людей – по форме я узнала милиционеров, пожарного и спасателей, еще пятеро были в форме, которой я раньше не видела, – черной, напоминающей спецназовскую, но не в ботинках, а в обычных кирзовых сапогах… Они были с автоматами и явно преграждали остальным путь в лагерь, за колючку.

Издалека слышно было, что разговор шел на повышенных тонах. Майор остановил своих людей метрах в ста пятидесяти от периметра лагеря и приказал ждать, а мы с ним направились к воротам…

– Да идите вы все туда, откуда явились! – орал на остальных толстый подполковник в черной форме. – Я никаким пожарным и спасателям не подчиняюсь, а ментов у меня у самого в лагере хватает – сидят, голубчики, по разным статьям.

– Здравому смыслу ты хотя бы подчиняешься, Кузин? – орал в ответ майор-милиционер. – Сожжешь лагерь вместе с людьми – расстреляют же козла!.. Ведь под вышку идешь, подумай, Кузин!

– Это ты их, что ли, людьми называешь? – махнул рукой назад толстый начальник лагеря. – Это висельники! Сгорят – и хрен с ними!

– Сейчас с тобой хрен будет, морда жирная! – в разговор откуда-то сбоку ввязался высокий крепкий спасатель, в котором я, к своему удивлению, узнала Кавээна.

Он пошел на толстяка, которого милиционер назвал Кузиным, но тот забежал за спины четверых охранников, а те угрожающе вскинули автоматы и недвусмысленно передернули затворы…

– Еще шаг – стрелять буду! – заорал толстый полковник, хотя в руках у него не было никакого оружия – ни пистолета, ни даже палки какой-нибудь. – Всех положу за нападение на лагерь!..

– Слушай мою команду! – закричал он своим охранникам. – Шаг вперед – нападение!

Кавээн остановился и, сплюнув, вернулся к остальным… Пока он шел, в спину ему смотрели четыре ствола автоматов… Потом охранники опустили автоматы и вслед за начальником прошли через ворота на территорию лагеря. Кузин выразительно помахал нам рукой, жестами показывая, что разговор окончен и чтобы мы немедленно покинули территорию перед воротами…

Ростовский майор, наблюдавший эту сцену не вмешиваясь, сказал громко и уверенно:

– Садись, мужики, кури! Думать будем – что делать с этим козлом!

– Что тут думать, у меня приказ полковника, – тут же вскинулся милицейский майор, – очистить территорию перед фронтом огня… Он приказ отдал – пусть он и думает! Мое дело – доложить…

– У меня тоже приказ, – возразил еще один мужчина, в спасательской форме. – Только тот, кто его отдал, – далеко, а я здесь… Мне и думать… Пока ты докладывать будешь – сгорят мужики…

Он кивнул на лагерь…

– Или разбегутся, когда бараки гореть начнут… – сказала я.

– У этого козла не разбежишься, – возразил милиционер. – Кузин их постреляет всех до одного. Я его давно знаю… У него смертность в лагере – выше, чем в Чечне… Зверь…

– Сволочь он трусливая, твой Кузин, – проворчал Кавээн. – Я б его придушил…

И он сжал свой огромный кулак. Убедительно у него получилось.

Мы расположились на траве неподалеку от колючей проволоки. Мужчины молча курили, перебрасываясь незначительными фразами, а я перебралась поближе к Кавээну и взглянула на него вопросительно…

– Новосибирцы здесь, – сказал он мне тихо. – Ростовцы тоже?

Я кивнула.

В этот момент из леса показалась еще одна колонна спасателей – человек двадцать… Когда они подошли поближе, лица у нас с Кавээном вытянулись – впереди рядом с командиром мы увидели Григория Абрамовича. Значит, москвичи тоже здесь… Ничего непонятно… Что же – и волгоградцы здесь будут?..

Григорий Абрамович не стал разыгрывать комедию и делать вид, что мы не знаем друг друга… Он подошел к нам с Кавээном и сразу же сказал:

– Знаю, знаю – все четыре группы почему-то собрались здесь…

– Четыре? – переспросил Кавээн.

– За москвичами идет отряд волгоградцев, – хмуро пояснил Григорий Абрамович. – Я еще не разобрался, что это – случайность или чья-то очень хитрая комбинация, – но все отряды, которые были у нас под подозрением, оказались здесь…

Он вытер вспотевшую лысину и тяжело вздохнул, переводя дыхание. Быстрая ходьба по лесным дорогам его заметно утомила.

– За своими объектами продолжайте пока следить, вплоть до моего указания об отмене наблюдения, – сказал он. – Что тут у вас с этим Кузиным?

Не спрашивая, откуда Грэгу известна фамилия начальника лагеря, Кавээн вкратце объяснил ситуацию, которая сводилась к тому, что лагерное начальство отказывалось эвакуировать лагерь.

Григорий Абрамович задумался. Потом приказал нам ждать – точно так же, как ростовский майор своим «гвардейцам», и пошел совещаться о чем-то с командиром московского отряда спасателей, который, как я разглядела, был в звании полковника МЧС.

О чем они говорили, мне слышно не было, мы с Кавээном лежали голова к голове на траве, и вскоре к нам присоединился Игорек. Он был хмур, не сказал нам ни слова, лег рядом на спину и уставился в небо.

Не знаю, о чем думали Кавээн с Игорем, судя по их лицам, мысли их одолевали не особенно веселые. А я не могла отвязаться от одного навязчивого ощущения – что я занимаюсь не своим делом…

Почему, скажите на милость, мы сидим, вернее, лежим здесь, когда совсем рядом бушует в лесу огонь и каждые лишние руки – на вес золота… А нас тут сидит больше ста человек, и все ждем неизвестно чего… Ждем, когда этот мерзавец Кузин надумает выводить людей из лагеря… Не может же он их оставить за колючкой и смотреть, как они будут метаться между горящих бараков…

Надеяться на то, что огонь не переберется через ряды колючки – глупо. Искры летят на добрую сотню метров, за лето не было почти ни одного дождя – деревянные строения высохли и вспыхивают как порох. Одной искорки хватит. А ветер будет их снопами носить…

А я должна еще какого-то предателя вычислять среди своих, среди спасателей… Люди думают о том, как беде помочь, а я? А я хожу – подозреваю всех подряд – не ты ли предатель? Не ты ли агент ФСБ? А может быть – ты?.. Гадость, а не работа.

Мне стало жалко саму себя, и это меня немножечко отрезвило. Я давно научилась ловить себя на этом чувстве – на жалости к самой себе. Как только оно возникает – значит, что-то не в порядке в твоих делах. Нужно хорошенько думать – что и как изменить в своих делах, или мыслях, или, наконец, представлениях о жизни… Потому что жалость – не причина, а следствие твоих же ошибок, которые ты недавно наделала…

Ну, хорошо, а в чем, собственно, я ошиблась… А ты не дергайся, сказала я самой себе, сейчас разберемся… В какой момент мне стало жалко себя? Что я тогда думала, о чем? Да о том, что мне не нравится работа контрразведчика. Я даже аргументы нашла за то, что это плохая работа… Ну, аргументы всегда находятся, когда они нужны. Обосновать можно все, что угодно, если есть внутреннее убеждение в своей правоте. Но в данном случае – я обманывала себя, это я уже поняла… Не работа плохая, а контрразведчик из меня пока что плохой… Признаваться в этом человеку всегда трудно, я тоже человек. Вот и пыталась себя обмануть, свалить свою вину на кого-то другого.

А почему я решила, что я плохой контрразведчик? Этот вопрос сильно заинтересовал меня. Ведь это, по сути дела, вопрос моего профессионализма, вопрос о том – стоит ли мне вообще этим делом заниматься, есть ли у меня впереди перспектива?

Мне понадобилось очень мало времени, чтобы разобраться с этой своей проблемой. Я слишком полагалась на Григория Абрамовича. Это обычный синдром ученика, действия которого сковывает авторитет учителя… В результате – ученик пассивен, ждет приказа вместо того, чтобы действовать самому, и, как следствие, упускает всяческую инициативу и не добивается результата…

Я села. Кавээн и Игорь продолжали лежать и пялиться в небо.

«Ну и черт с ними! – подумала я. – Пусть обижаются на жизнь или на судьбу, кому что больше нравится! А я сидеть сложа руки не могу!»

Мой объект наблюдения, как обозвал Григорий Абрамович ростовского верзилу, тоже валялся на траве, предоставив решать вопросы о дальнейших действиях старшим по званию… На лагерную колючку он поглядывал с каким-то вожделением, но разве это повод подозревать человека в предательстве?

Я мысленно выругалась. Это ведь не моя ошибка, Грэг приказал, мы обязаны были выполнить его приказ… Впрочем, я сама только что рассуждала о том, что МЧС – не армия… Мы обязаны были выполнить приказ или – убедить командира, что приказ ошибочен, и предложить свое решение проблемы… Ни в одном уставе МЧС это не записано, но традиция такая у спасателей существовала всегда. Или это только в нашей группе она существует? Хотелось бы думать, что и в других – тоже…

Пассивным наблюдением каждый из нас привязывает себя к одному человеку. Нас четверо, значит, следим мы за четверыми… Но агент ФСБ, насколько я поняла, – один… Выходит, полезной работой занимается только один из нас. Остальные трое – работают впустую… Эффективность работы группы – двадцать пять процентов. Не слишком много, прямо скажем. Здесь вы, Григорий Абрамович, дали маху. Не мудрено, что мы все загрустили…

«Подожди, – остановила я саму себя, – а что сделала бы ты на его месте?»

Конечно, наблюдение за командирами групп, попавшими под подозрение, – решение самое тривиальное, оно лежит на поверхности, но что еще-то можно предпринять? Какая-то идея бродила у меня в голове, никак не принимая окончательной формы, я только чувствовала, что идея совершенно противоположная той пассивности, которой веяло до сих пор от наших действий…

Я сама не заметила, как принялась бродить вдоль колючей проволоки, поглядывая то на торчащих кое-где между рядами проволоки охранников, то на стену смешанного елово-лиственного леса невдалеке… Охранники смотрели на меня со злобным голодным интересом и кричали иногда в мой адрес что-то очень откровенно неприличное…

Та сторона лагерного забора, что выходила в сторону пожара, была оцеплена охранниками. Они цепью отгородили широкий сектор и стояли очень часто, особенно там, где начинались деревья. Цепь охранников скрывалась в лесу, очевидно, и там охрана была выставлена…

Я вскоре поняла причину столь странного способа охраны лагеря. Колючая проволока со стороны огненного фронта была разрезана и убрана на широком участке. Охранники подгоняли заключенных, которые в сопровождении вертухаев скрывались в лесу. Из леса появлялась группа измученных людей, они выходили оттуда с лопатами и сваливали их в кучу. Свежая партия разбирала лопаты и под все той же охраной скрывалась в лесу…

Скорее всего, между лагерем и фронтом огня существовала уже готовая просека или, может быть, дорога, которую заключенные расширяли и рыли на ней заградительную траншею, надеясь низовой пожар погасить с помощью заградительной просеки и широкой вскопанной полосы. Возможно, у них и техника там есть, тогда им значительно легче опахать просеку с двух сторон, чтобы поставить эффективную преграду низовому пожару… Он, конечно, медленнее, чем пожар верховой, который несется иногда по пересохшей листве от дерева к дереву со скоростью курьерского поезда…

Едва я попыталась подойти к линии охранников, чтобы выяснить ее назначение, как была остановлена окриком сразу двух солдат охраны:

– Стой! Стрелять буду!

Узнавать, насколько серьезны их намерения, у меня не было никакого желания, и я поспешила сделать несколько шагов назад.

Информация, которую я получила, была не столь уж и важной, но, по крайней мере, это была информация, которая раскрывала намерения начальника лагеря Кузина. Он хотел отсидеться, в надежде, что усилиями заключенных ему удастся отстоять свой лагерь от пожара. Во всяком случае, такое сложилось у меня впечатление…

Этот маленький инцидент убедил меня окончательно, что я на правильном пути. Все дело в том, что наши действия пассивны. Стоило мне просто пройтись рядом с лагерем, как я получила хоть какую-то информацию о развитии ситуации. О чем же тут спорить?

Я возвращалась к воротам в раздумьях, что бы еще такое предпринять, чтобы стать инициативной фигурой, а не пешкой в чьей-то игре, как неожиданно из плотно стоящих молодых елочек прямо рядом со мной выбрались на окололагерную поляну два парня в форме пожарных и с носилками в руках… Их брезентовые куртки были закопчены и в нескольких местах прожжены…

На носилках кто-то лежал. Я не могла рассмотреть, кто это, – он с головой был накрыт каким-то одеялом, словно покойник…

– Машина! Где машина? – издалека закричал мне тот из парней, который шел впереди. – У нас раненый! Срочно нужна машина…

– Машину найдем! – пообещала я, не имея никакого представления, где это я буду ее искать, но чувствуя твердую уверенность, что это мне, без всякого сомнения, удастся сделать.

«Когда мы шли по дороге к лагерю, нам навстречу одна за другой попадались машины, – подумала я. – Значит, машины здесь есть, нужно только их найти… На них, помнится, были какие-то станки – кроме как из лагеря, их неоткуда было везти…»

Машину мы действительно нашли. Для этого пришлось вернуться к воротам… Ждали мы минут пять – из ворот лагеря вырулил «ГАЗ-66» и собрался было со всей дури рвануть по дороге к Полоцкому… Я выскочила на дорогу, встала на его пути, широко расставив ноги и нашарив в кармане фонарик, выхватила его, словно это был пистолет, и двумя руками направила на водителя, которого уже отчетливо видела сквозь лобовое стекло…

Я не успела подумать о том, что он может рассмотреть, что в моих руках не пистолет, а фонарик, и тогда набравший скорость «газон» просто переедет меня, словно попавшего под колеса зайца на ночной лесной дороге… Но водитель, видно, не разглядел. И испугался… Колеса грузовика застопорились, он поднял облако густой пыли, которое его тут же обогнало и закрыло видимость водителю, и проскользил еще несколько метров на тормозах, прежде чем машина окончательно остановилась.

Что делать дальше, я не знала. С водителем я сама явно не справлюсь. Я не супрерменша и не умею ломать мужчинам руки и ноги, даже бросать их через бедро или спину с помощью какого-нибудь приема – это, пожалуй, у меня получится только в случае смертельной опасности. И то – не обязательно, может и не получиться…

Но оказалось, что активность очень заразительна. В чем я тут же убедилась… Едва машина остановилась, к ней подбежали оба пожарных, оставив своего раненого на траве и ринулись в кабину с обеих сторон… Водитель вылетел из кабины, словно кукла, – он не ожидал, что события начнут разворачиваться столь стремительно… Но пока летел на землю, очевидно, успел все оценить и понять… Вскочив, он не бросился к машине выяснять – почему его остановили и выбросили из-за руля. Он что есть мочи припустил к воротам лагеря. Ворота на миг приоткрылись, и он шмыгнул за колючую проволоку…

Парни-пожарные выбросили из кузова какие-то ящики, тяжело плюхнувшиеся на землю, я помогла им поднять в кузов и положить вдоль борта человека на носилках. Один остался наверху, другой бросился в кабину… Мотор заглох и никак не хотел заводиться. Парень выскочил из кабины и начал проворачивать мотор железякой, которую шоферы называют «кривой стартер».

– Кто у вас там? – кивнула я на кузов машины, куда погрузили раненого.

– Генка Сафронов, – ответил пожарный, на миг остановившись. – Пацан еще, без году неделю у нас служит, лез вперед, героем хотел стать… Ну вот, теперь – стал… Горящей сосной его придавило. Пока вытащили его – обгорел весь…

– Жив? – спросила я.

– Жив, – вздохнул парень. – Да что толку… Вряд ли до больницы довезем… Сильно обгорел… Да заводись же ты, сволочь!

Мотор наконец чихнул, зафыркал, парень рукой нажал на педаль газа, и машина завелась. Он забрался в кабину, и через мгновение машина скрылась за поворотом дороги за стеной молоденьких елочек…

«Этот обгоревший парень принимал решения сам… – подумала я. – И теперь никто не знает – выживет ли он… Он не ждал приказов, а действовал. Не повезло? Или это неизбежная расплата за любую самостоятельность и активность?.. А может быть, все не так – и виною всему собственная глупость этого паренька, мечтавшего стать героем».

Глава четвертая

Тем временем Григорий Абрамович с московским полковником и милицейским майором приняли решение не предпринимать активных действий и ждать, как будут разворачиваться события дальше… Не знаю, насколько рациональным было такое решение, но предложить ничего другого и я не могла бы. Необходимость эвакуировать лагерь понимали все, но как выполнить это решение – не знал никто… Дело осложнялось отсутствием спецтранспорта для перевозки заключенных. Он давно должен был быть на месте, но ни одна машина до сих пор не пришла… Не знаю, как Григорий Абрамович, а я видела в этом еще одно доказательство вмешательства ФСБ в нормальное течение событий…

Не штурмовать же, в конце концов, этот чертов лагерь! А Кузин нас словно провоцировал на это…

Всеобщая суета поднялась как-то внезапно. Кто-то из командиров получил по рации сообщение, и через мгновение о новости знали все, кто собрался на поляне перед лагерными воротами…

– Полоцкое горит!

Бросил нам на бегу Григорий Абрамович:

– Возвращаемся! Быстро!

И мы быстрым шагом устремились вслед за двинувшимися уже в сторону деревни спасателями…

Всех тревожила одна мысль – если горит Полоцкое, это означает, что огонь обошел село справа, и лагерь через некоторое время окажется в огненном кольце. И сколько осталось этого времени – не знал никто…

* * *

…Село горело с одного края, и огонь перебирался от дома к дому как-то скачками. Каждый дом словно сопротивлялся напору пламени и упорно не хотел загораться, продлевая свое существование на минуты… Потом он вспыхивал, и в небо поднимался еще один огромный костер, открывая дорогу огню к следующему строению…

Часть семей успели уговорить и вывезти, прежде чем огонь подошел вплотную к Полоцкому. И все равно в селе оставалось слишком много народа, чтобы можно было надеяться на то, что обойдется без трагических происшествий… По улицам метались женщины и даже дети. С детьми разговор у нас был короткий, их трудно было только поймать, а там их просто запихивали в фургон и бросались ловить следующего. В фургоне стоял один из наших и следил, чтобы никто не прошмыгнул обратно.

С женщинами так просто было не сладить. Они не хотели отходить от своих домов, пока те не начинали гореть так, что близко стоять было уже невозможно, жар обжигал лицо… Одна сухая старуха сопротивлялась двум спасателям так ожесточенно, что они оставили попытки увести ее от только что загоревшегося дома. Она стояла до тех пор, пока не вспыхнули волосы у нее на голове. На старуху набросили кусок тряпки и уже вялую и как бы сгоревшую вместе со своим домом увели от огня…

От дома к дому огонь пробирался по селу, поджигая все новые дома. Усилился ветер, который разносил искры и какие-то горящие лохмотья далеко вперед, создавая опасность, что скорость распространения пожара по селу увеличится… Сложность была еще и в том, что на противоположной стороне улицы дома стояли почти вплотную к деревьям, и спасти их от пламени, когда оно доберется до этих деревьев, было невозможно…

Пожар вытеснил из леса полоцких мужчин. Когда они вернулись в село, сделать было уже практически ничего невозможно – только последний раз взглянуть на дом, в котором прошла вся жизнь…

Полоцкие мужики плевались, матерились, ругали засуху, правительство, директора своего хозяйства, свою хреновую жизнь и ни в какую не хотели уезжать в Сухую Елань, пока в селе еще не все сгорело. Суетились они много – то принимались поливать один из домов на пути огня водой, приспособив для этого садовый насос, но огонь перескакивал через этот дом на следующий, и их усилия пропадали даром; то бросались вытаскивать все имущество из сельской школы и сваливали его на школьном дворе, но огонь пробрался к школе через школьный сад, вплотную примыкающий к лесу, и куча парт во дворе школы запылала первой, а за ней уже и вся школа… Мужики плюнули и разбежались.

Пожарные машины даже не появлялись на той стороне села, которая уже горела. Приехал на «уазике» какой-то пожарный офицер в медной каске, спускающейся сзади далеко на шею, и, только взглянув на горящую половину Полоцкого, развернулся и уехал…

– Лес тушить нужно! – нервно крикнул он подбежавшим к нему с вопросами мужикам. – Лес не потушим – все равно погорите!..

…Полоцкое выгорело на одной стороне озера, вокруг которого оно располагалось, очень быстро. На противоположной стороне дома стояли все еще целые, только занавешенные густым дымом. Искры с шипением подали в воду разделяющего село надвое озера и гасли…

Мы давно уже работали на той стороне села, которая еще не горела. Она была даже в большей опасности, чем та, что загорелась первой. Огонь очень скоро обойдет озеро и набросится на село слева, перекрыв путь отступления к Сухой Елани. Можно будет уходить только в сторону лагеря, и еще правее, но с той стороны, хоть и медленно, но тоже надвигался безуспешно сдерживаемый пожарными огонь. Возможность оказаться в огненном кольце с каждой минутой становилась все более вероятной…

Со стороны лагеря тоже не было заметно никакого движения, хотя единственная дорога оттуда шла мимо Полоцкого, и мы не могли бы не заметить, если бы Кузин начал эвакуацию заключенных…

Я заметила только, что по дороге, ведущей в лагерь, со стороны Сухой Елани прошла милицейская машина. На окраине Полоцкого она остановилась, и из нее вылез человек, который показался мне смутно знакомым. Одет он был не в милицейскую форму, а в какой-то спецкостюм, по которому определить его принадлежность к одной из силовых структур было невозможно. Человек огляделся по сторонам, затем вновь сел в машину, и та пошла в сторону лагеря… Я надолго задумалась, вспоминая, где же я видела эту сухую фигуру и напряженный тяжелый взгляд…

…С Игорьком и Кавээном мы переходили от дома к дому, не пропуская ни одного, и элементарным обманом выманивали людей на улицу и сажали в машины – вместительные фургоны-вахтовки, куда помещалось человек по сорок… Обманывать будущих погорельцев придумал, собственно, Игорек. Он где-то раздобыл целый рулон самоклеющейся пленки, на которой были нанесены эмблемы МЧС.

Мы врывались в очередной дом, всей толпой, втроем, налетали на хозяйку или хозяина и принимались суетливо кричать:

– Что будете вывозить в первую очередь? Показывайте быстро! Машина с грузчиками будет, как только мы вывезем людей…

Хозяйки показывали на свои сундуки, холодильники и телевизоры, мужчины вели Игорька в сарай и вместе с ним вытаскивали во двор всевозможные моторы и агрегаты, назначения большей части из которых я просто не понимала. Игорек наклеивал на все, на что указывали хозяева, яркие эмчээсовские наклейки. Он делал это не скупясь, помечал даже стулья и какие-то доски, которые один из хозяев выволок из сарая наружу.

Слегка успокоенные тем, что кто-то берет на себя решение их проблем, хозяева становились более податливыми и начинали думать не только о своем имуществе, но и о своей жизни… Довольно просто их удавалось погрузить в вахтовку…

Конечно, никакая машина за отмеченным Игорьком имуществом не придет. Оно сгорит вместе с домами, точно так же, как сгорело бы в любом другом случае… Так же, кстати, как это произошло на противоположной стороне, где выгорело уже три четверти домов.

Оттуда поступали тревожные слухи, которые только усиливали нашу уверенность в том, что мы поступаем правильно, обманывая этих людей…

Часть спасателей работала с уже сгоревшими домами, проверяя, не остался ли кто на пепелищах… И совершала иногда очень нерадостные находки…

Обнаружили парализованную старуху, которая, когда загорелся дом, сумела как-то подняться и доползти до печки, нетопленной уже несколько дней. Она даже сумела забраться в печь, справедливо рассудив, что от огня ей там спрятаться удастся. И она действительно не сгорела. Она задохнулась в дыму…

Двум женщинам, застигнутым огнем в доме, пришло в голову надеть на себя какие-то тулупы и, защитившись с их помощью от жара, выбежать на улицу… Это им, скорее всего, удалось бы, если бы не обрушилась балка дома, когда они были уже в сенях. Руку одной из них прибило выскочившей из бревна железной скобой к какому-то косяку, вторая пыталась вытащить эту железку, но безуспешно… Обе сгорели. Кажется, они были сестрами…

Парень взорвался на собственном дворе, когда пытался вывести мотоцикл из горящего сарая… Взорвалась закопанная под сараем огромная цистерна, куда сливался всю жизнь, из поколения в поколение, из года в год ворованный бензин, и к существованию которой парень так привык, что уже не воспринимал ее как источник повышенной опасности во время пожара…

Эти цистерны, кстати, взрывались с ужасающей регулярностью, примерно в каждом втором дворе… Впечатление было такое, словно работаешь под обстрелом… Только непонятно было, где враг. Враг притаился в домах самих жителей Полоцкого и ждал только подходящей секунды, чтобы поднять их дома на воздух…

Находили в сгоревших сараях привязанную скотину, запертых в клетях овец и свиней…

Один из домов буквально в щепки разнес мощный взрыв. Мне приходилось видеть различные взрывы, этот был похож больше всего на взрыв артиллерийского снаряда… Когда через некоторое время нам рассказывали новости с противоположной стороны, мою догадку подтвердили. Оказалось, один из предприимчивых полоцких мужиков нашел когда-то в лесу неразорвавшийся снаряд, лежавший там еще со времен войны, и притащил его домой, намереваясь его вскрыть и достать взрывчатку, которой он собирался глушить рыбу в лесной речке Идолге, протекавшей неподалеку от Полоцкого… Но все откладывал эту увлекательную для него процедуру на потом… Рассказывали, что мужик сказал только одну фразу: «Откуда ж я знал, что пожар будет!»…

Мы уже отправили две машины полоцких жителей в Сухую Елань и добивали третью, когда Григорий Абрамович сообщил нам, что оставляет нас работать самостоятельно, так как ему нужно срочно возвращаться в лагерь. Ему только что сообщили, что Кузина видели вместе с только что приехавшим офицером ФСБ.

Я сейчас же вспомнила того человека в спецназовской форме, что вылезал из милицейского «уазика», и, наконец, узнала его.

– Краевский! – воскликнула я. – Точно, это был он! Полчаса назад он проехал на милицейской машине в сторону лагеря.

Григорий Абрамович нахмурился, тщательно протер платочком свою лысину, но ничего не сказал и поспешил в сторону лагеря.

Глава пятая

Прежде чем все жители Полоцкого были вывезены из села, прошло часа три. Половина села – на одном берегу озера – сгорела, и огонь сейчас пустился далеко в обход по лесу, чтобы спалить оставшиеся от села дома… В Полоцком осталось отделение пожарных и патруль спасателей – на случай, если в домах неожиданно обнаружится еще кто-то из жителей или возникнет другая ситуация, требующая вмешательства специалистов…

Григорий Абрамович не возвращался. За эти три часа он не передал ни с кем какой-нибудь весточки для нас… Смутная тревога, шевельнувшаяся во мне, когда я увидела Краевского, едва не угробившего нашу группу в Булгакове, усилилась и уже не давала сидеть мне спокойно на месте… В конце концов, меня Грэг оставил за командира, назначив своим дублером. Если бы обстановка не становилось с каждой минутой все тревожнее, я, может быть, и не вспомнила бы о своем новом положении в группе… И если бы не знали о том, что меня назначили дублером, Кавээн с Игорьком, может быть, они сами предложили бы какой-то вариант действий… А сейчас они молчат. Ждут моих приказов…

Я вздохнула. Григорий Абрамович отсутствует уже гораздо дольше, чем позволяет ситуация, значит, пора осваиваться со своей новой должностью…

Я как-то вдруг почувствовала себя командиром этих двух опытных и немало переживших людей, что сидели и курили сейчас со мной рядом… И, честно сказать, растерялась… Мне нужно думать за них… Определять им задачу, объяснять, как лучше ее выполнить… Думать, не связано ли выполнение этой задачи с ненужным риском… А я даже себе не могу толком сформулировать задачу…

Нет, из меня никогда, наверное, не получится командир группы… Разве я сумею быть такой рассудительной и осторожной, такой предусмотрительной и рациональной, как Григорий Абрамович! Нет, как только вернется Григорий Абрамович, я откажусь от своих новых обязанностей! Я же еще совсем не готова к должности командира…

Приняв такое решение, я немного повеселела и успокоилась… Ну а сейчас, хочу я того или не хочу, решение придется принимать мне, раз Григория Абрамовича нет рядом… Раз это ненадолго, можно и командиром побыть какое-то время, пока Грэг не вернется… Нужно только придумать, с чего начать…

Вот Грэг, он всегда начинал с того…

«Стоп, дорогая моя, – сказала я самой себе, – ты на правильном пути… Так с чего обычно начинал Грэг?.. Хм, лысину носовым платочком протирал… Ну, это – не обязательно для меня… А дальше что?»

Я посмотрела на своих подчиненных. Оба сидели какие-то напряженные и на меня старались не смотреть, хотя я заметила, что Игорьку это удается с большим трудом… Кавээн, тот человек суровый по отношению к себе, он себя все что захочет сделать заставить может… А Игорек гораздо больше себя любит, и трудно ему совершать над собой насилие… Он охотнее совершает его над другими.

«Что это они напряглись? – подумала я. – Устали, что ли?»

И тут же поняла, что вовсе не усталость стала причиной их настороженности… Они просто давно уже поняли, что мне необходимо приступать к исполнению моих дублерских обязанностей. И теперь ждут, что я буду делать… От того, как я сейчас себя поведу, зависит очень многое. Прежде всего – отношения с группой, будет ли она мне верить? Будет ли поддерживать меня в сложных ситуациях? Смогу ли я всегда надеяться на этих мужчин, а они – на меня… Без этого – мы просто не группа спасателей, а шайка самовлюбленных индивидуалистов…

– Ну, что, хватит сидячую демонстрацию устраивать?! – бодрым голосом воскликнула я. – Пора за работу приниматься!

И мне самой от своих слов стало так противно: словно у меня заболели все зубы сразу – настолько фальшиво бодренько и самоуверенно они прозвучали…

Игорек вздохнул. Кавээн сплюнул… Они тоже все почувствовали и все поняли…

– Дядя Саша, Игорь! – я толкнула их в плечи с совершенно искренним, невесть откуда взявшимся возмущением… – Вы мне тут не сидите молча, как мальчишки, нам вместе нужно думать, что дальше делать…

Кавээн хмыкнул.

– Ты начальник, я -…

– Нет, дядя Саша, – перебила я его. – На таких условиях я не согласна… Ты – не дурак, а я не начальник. Я командир. По крайней мере, сейчас, пока нет Григория Абрамовича. И видеть в тебе беспрекословного исполнительного идиота, готового по приказу совершить любую мерзость, я не хочу… Ты спасатель, а не…

Я запнулась, не находя нужного слова.

– А не шестерка, – закончил мою фразу Кавээн так, как понял, и, надо сказать, понял совершенно правильно. – Ты командир, а не начальник…

– Я не сомневалась, дядя Саша, что ты меня поймешь… Нам бы еще всем вместе понять, что нам делать теперь, когда в Полоцком мы свою работу выполнили, а к заданию еще фактически не приступали… Да и без командира, к тому же, сейчас сидим.

– А что тут думать! – подал голос Игорек. – В лагерь срочно нужно идти… Как Абрамыч объяснил, – у них все на лагере завязано… Краевский туда еще раньше Абрамыча проехал. Там вся каша варится. А мы здесь сидим, как… как швейцар в публичном доме, – только других глазами провожаем.

– А ты на нее зря не вали! – вступился за меня Кавээн. – Она права – сначала подумать надо. Ну, припремся мы к этому лагерю, дальше что? Колючку нюхать будем? План-то какой?

– План по пути придумаем, – настаивал Игорек. – Или там на месте, когда осмотримся… А сейчас идти нужно скорее.

– Скоро только кошки… – буркнул Кавээн, но, быстро взглянув на меня, точно так же, как порой оглядывался на Григория Абрамовича, хмыкнул и закончил свою народную мудрость наиболее благообразным вариантом: -…только кошки родятся. У лагеря нам думать некогда будет. Там мы торчать будем, как три тополя в ельнике… Давай, командир, думай.

Как я ни вслушивалась в его интонацию, никакой издевки не услышала. Ну, что ж, дядя Саша, искреннее спасибо за поддержку.

– Я ваши мнения выслушала, – сказала я и поймала себя на том, что поступаю точь-в-точь, как Григорий Абрамович, – сначала даю высказаться всем членам группы, а затем высказываю свое мнение и принимаю решение, учитывая мнение каждого. – Мое мнение совпадает с вашими обоими. Я считаю, что идти к лагерю нужно немедленно, но идти, уже приняв решение, у кого какая будет задача… Ситуация осложняется тем, что у нас нет никакой информации, что делается там сейчас. С того времени, как мы оттуда ушли, прошло часа четыре… Есть ли там сейчас кто-нибудь из тех людей, за которыми нам поручили следить, мы не знаем… Наше основное задание, как вы помните, – установить агента ФСБ среди спасателей… Предлагаю такое распределение ролей. По прибытии на место вы вдвоем берете на себя по две группы спасателей: Игорек – своих волгоградцев и моих ростовцев, ты, дядя Саша, – новосибирцев и москвичей. Примкнув к ним, выясняете осторожно, когда они вернулись к лагерю и, главное, что после этого предпринимали их командиры… Если вами будет установлено неадекватное поведение одного из командиров, например, большое желание пообщаться с начальником лагеря Кузиным или полковником ФСБ Краевским, которого вы, надеюсь, хорошо помните в лицо, сосредотачивайте все свое внимание на этом командире… На всякий случай напоминаю вам – Краевский похож на сушеную воблу.

– На кандидата в покойники он похож! – проворчал Кавээн.

– И, пожалуйста, – никаких покойников, дядя Саша! – строго сказала я и тут же слегка улыбнулась, сообразив, что мы очень похожи на троицу героев старой комедии Леонида Гайдая.

– Ничего смешного я не сказал! – обиделся Кавээн. – А если он мне попадется под руку, я свою руку не буду упрашивать его пожалеть.

Я не стала, конечно, объяснять, что меня насмешило. Напомни я им этот фильм, как сразу начнется примеривание на себя этих комедийных масок и, конечно же, обиды. Ведь, никому не захочется выглядеть в глазах других ни Балбесом, ни Трусом, да и в роли Бывалого привлекательного, по-моему, мало.

– А ты? – задал мне несколько неожиданный вопрос Игорь и требовательно посмотрел на меня. – А ты что собираешься делать?..

Скажи я ему, что прежде всего я собираюсь найти Григория Абрамовича и освободиться от роли командира, Игорек бы, пожалуй, иронично хмыкнул. Позволить я ему это не могла. Поэтому я ответила фразой, которая как-то сама собой сложилась у меня в голове…

– А я пойду в гости к заключенным, в лагерь… Кузина навещу…

Едва я это произнесла, как поняла, что это, наверное, самое правильное решение, Григорий Абрамович сделал бы то же самое. Неизвестно еще, правда, как это осуществить. Но над этим есть время подумать, пока будем топать по лесной дороге.

– Думаю, что для этого самый благоприятный момент, – продолжила я. – Огонь подошел, наверное, уже вплотную к лагерю, Кузин, конечно, нервничает. А когда человек нервничает, он совершает ошибки. Я вступлю с Кузиным в контакт и попытаюсь вытащить из него хоть какую-то информацию… Дальше – действую по обстоятельствам. На всякий случай: – если я задержусь в лагере слишком долго – надеюсь на вашу помощь…

– О чем разговор! – решительно подтвердил свою полную готовность помочь мне всегда и везде дядя Саша Кавээн и поднялся.

Игорек вскочил вслед за ним…

– Тогда идем! – заторопился он. – Мы и так уже столько времени потеряли…

* * *

…Мы бежали по абсолютно пустынной дороге от Полоцкого к лагерю, и внутри у меня тревога все росла. В полном отсутствии людей на этой дороге было что-то неправильное… На ней должно было быть полно спасателей, должны были в обе стороны идти машины, охранники должны были орать на заключенных и, возможно, стрелять в воздух… Но ничего подобного не было… Дорога оказалась совершенно пустой… Только запах гари от близкого уже лесного пожара, в ушах скрип песка под нашими фирменными ботинками да звук размеренного дыхания моих бойцов-спасателей…

Уже перед последним поворотам к лагерю я поняла, что ошиблась в своих предположениях по поводу ситуации вокруг лагеря… Никого из спасателей на поляне перед колючей проволокой не было… Ни одного из отрядов, с которыми вместе мы тут уже побывали… Перед лагерем вообще не было ни одного человека.

Охранники занимали свои места за колючкой, все говорило о том, что никакая эвакуация еще не проводилась. Где-то вдалеке, на территории, огороженной колючей проволокой, за бараками шла какая-то непонятная суета…

Я вдруг сообразила, что Григория Абрамовича и здесь нет и я остаюсь пока в должности командира. И мне нужно распределить людей – не просто занять чем-нибудь, а направить их усилия на выполнение задания. С другой стороны, меня очень беспокоило отсутствие Григория Абрамовича. Даже узнать о том, появлялся ли он здесь, было не у кого… Но тогда – где же он?

Мы остановились на окраине леса, чтобы не привлекать к себе внимание охранников, и смотрели на лагерь, тяжело дыша после пятнадцатиминутного марш-броска. Я должна была принять срочное решение.

– Ваши задания отменяются в связи с отсутствием объектов наблюдения! – заявила я и тут же поняла, что сморозила глупость – столь очевидные вещи можно вслух и не произносить, каждый уже и сам сообразил… – Сейчас Игорь пойдет вокруг лагеря направо до фронта огня, затем вернется обратно. Дядя Саша – то же самое – налево. Задача – искать Григория Абрамовича. Я – по-прежнему пытаюсь попасть в лагерь и узнать, нет ли Грэга там. Если вы ничего не обнаружите, наблюдаете за мной через колючку, если мне понадобится какая-нибудь помощь – действуете самостоятельно по обстановке.

Игорь с Кавээном посмотрели друг на друга, поморгали и разошлись в разные стороны от дороги. Им, кажется, понравилось, что я оперативно оценила обстановку и внесла коррективы в задание каждого.

Теперь осталось придумать – как попасть за эту дурацкую колючую проволоку… По-моему, у меня есть одна-единственная зацепка – Кузин. Его и нужно использовать… Правда, есть еще Краевский… Вот кого нужно всегда опасаться… У него со мной личные счеты.

Я вышла из леса на открытое пространство и бодро направилась к лагерным воротам.

За время дороги я так и не придумала ничего путного, что помогло бы мне пробраться на территорию лагеря. Если я не хотела получить пулю, а то и целую автоматную очередь, не стоило даже пытаться перебраться за колючку незаметно. Оставался только единственный путь, которым я могла воспользоваться, – лагерные ворота. Но там – охрана, вооруженная автоматами.

Итак, препятствие первое – охранники в воротах из колючей проволоки…

Но позволь-ка! – сказала я самой себе. Это с какой стороны взглянуть… Ведь они же могут не только пропустить меня за ворота, но могут еще и сразу же проводить к начальнику лагеря. Правда – под конвоем. Но для меня это еще лучше… Если не дергаться и постараться не совершать резких движений, конвой не станет нервничать и хвататься за свои автоматы…

Охранники меня сочли не способной оказать серьезное сопротивление и ошиблись. В конце концов, у каждого свое оружие. Конечно, перестрелку я с ними затевать не стала бы, даже если бы у меня и было оружие… Но уши есть у каждого охранника, а разговаривать мне запретить не может никто!

– Стой! Стрелять буду! – остановил меня охранник, когда я подошла к воротам из колючки. – Охраняемая территория!

– К начальнику лагеря! – крикнула я в ответ. – Срочно! Приказ из центра!

Охранник снял трубку лагерного телефона, кому-то доложил, потом приказал мне отдать ему оружие и мою личную рацию и ждать. Оружия у меня не было, а с рацией пришлось пока расстаться.

Минут через пять пришел еще один охранник и, слегка подталкивая меня в спину стволом автомата, повел к лагерной конторе – двухэтажному бревенчатому зданию недалеко от ворот.

Кузин повел себя странно. Он, едва увидев меня, пошел мне навстречу, заулыбался и даже развел руки, словно собираясь меня обнять.

Я точно была уверена, что никогда не встречалась прежде с этим человеком. И, признаюсь, поначалу он меня смутил… Я просто не понимала его игры. Очень неприятное, кстати, состояние – когда твой противник делает ход, а ты не можешь догадаться о его дальнейших намерениях… Первые фразы начальника лагеря я выслушала в полной растерянности… Я ничего не могла понять.

– А вот она и сама в гости пожаловала, – заявил он радостно. – Не ожидал, не ожидал… Хотя меня и предупредили, что это возможно… А я, дурак, не поверил! Залетела пташка в клетку…

– Кто предупредил? – не поняла я, ведь, насколько я помню, ни Игорек, ни Кавээн ни с кем не разговаривали и предупредить никого не могли…

«Кто же мог его предупредить? – подумала я и тут же сообразила: – Краевский!»

Ну конечно! Только он мог оказаться в курсе намерений нашей группы, получив о них информацию по каналам ФСБ. Я вполне допускаю, что за нами могли установить наблюдение… Впрочем, не стоит пренебрегать противником. Не нужно никакого наблюдения, чтобы просчитать наши возможные действия и выбрать их всех вариантов самый оптимальный… Краевский вполне на это способен… Он просто знал наверняка, что рано или поздно я окажусь здесь, и, можно сказать, поджидал меня.

Та-ак! Еще один мой промах! На этот раз – в недооценке противника и особенностей его тактики. Это же ФСБ! Как можно было об этом забыть?.. Мастера интриги и провокации, виртуозы дезинформации и подставы, – они же очень заинтересованы в том, чтобы дискредитировать нашу группу, подчинить нас себе.

Кузин презрительно хмыкнул в ответ на мой вопрос, на который я уже сама себе ответила.

– Какая, хрен, разница кто? – заявил он. – Пришла ты – это факт! Ну, а раз пришла – добро пожаловать, пташка! Приятно познакомиться… Давно не видел я баб-с! Давно… Жаль, пожар этот чертов к забору подступает, – времени сейчас на тебя нет… Да и тебе, пташка, некогда, как я понимаю…

– Это тебе, Кузин, некогда, как я понимаю, – перебила я его… – Один барак у тебя уже горит… Чего ты ждешь? Когда все вокруг загорится?

– Сказать по правде, – тебя сейчас ждал, – ответил начальник лагеря. – Ну, с этим теперь в порядке… А теперь – угадала! – теперь я ждать буду, когда все бараки загорятся.

– Сгоришь сам! – воскликнула я. – Лагерь нужно срочно эвакуировать! Уводи людей отсюда!

– Каких людей? – сделал Кузин удивленное лицо. – Разве ты не знаешь, что в моем лагере, – словосочетание «в моем лагере» он произнес так, словно говорил о своем собственном, частном заведении, -…в моем лагере совершен дерзкий массовый побег.

– Уже? – растерялась я.

«Неужели я опоздала? – тут же мелькнула у меня в голове паническая мысль. – Тогда все пропало! Они всех перестреляют…»

– Нет! Правильно меня предупреждали, что с этой дамочкой нужно быть осторожнее! – воскликнул Кузин. – Какая разница – совершен, не совершен? Один хрен, мы всех догнали. И постреляли, как куропаток, – при попытке оказать сопротивление охране…

«Вот сволочи! – подумала я. – Они не оставят этим людям ни одного шанса выжить. Никакого побега не будет… Будет просто расстрел заключенных… Они перестреляют всех из автоматов, а потом сожгут лагерь и объявят, что было совершено нападение на охрану и пришлось применять оружие… Впрочем, возможно, все это будет и не так… Ведь идея наверняка принадлежит ФСБ… Возможно, Краевский изобразит позже все дело таким образом, что это он разыскал беглецов и его люди перестреляли их всех при задержании, поскольку те сдаваться не пожелали и оказали сопротивление…»

Как это будет потом изображено в милицейских и прочих отчетах – не играет никакой роли. Главное то, что обитатели этих бараков обречены – Краевский с Кузиным готовят им расстрел.

Могу ли я этому помешать? Не знаю! Должна помешать! В этом я была уверена. Но как это сделать?

И Григорий Абрамович куда-то запропастился… Хоть бы подсказал – что делать…

К Кузину подбежал один из охранников, судя по всему, старший над остальными, хотя был он в форме рядового и никаких знаков различия у него не было вообще. Зато было властное угрюмое лицо и манеры, с которыми он мог бы сделать карьеру в любой волчьей стае…

– Ну? – спросил Кузин, едва его увидя…

Начальник охраны выразительно посмотрел на меня…

– Херня! – воскликнул Кузин. – Это битая карта… У тебя все готово?

– Снимаю людей с вышек, – ответил тот, – чтобы расставить их на новых местах, нужно еще полчаса…

– Смотри! Если хоть один уйдет – вместе с ними ляжешь, – пригрозил ему Кузин…

Информация сыпалась на меня просто потоком… Мне, как я поняла, организовали какую-то ловушку, только я еще не успела узнать – какую именно. И если Кузин так пренебрежительно по отношению ко мне настроен, значит, я уже сунула голову в эту ловушку…

– Кузин, – сказала я, – если ты сделаешь это, ты конченый человек. Тебя расстреляют. Рано или поздно… Но, похоже, ждать этого недолго.

– Заткнись! – крикнул мне Кузин. – Накаркаешь… Ни одна сволочь не узнает, что здесь произошло… Свидетелей не останется.

– А охрана? – удивилась я, но тут же замолчала.

Еще одна догадка поразила меня… Охрану они с Краевским тоже уничтожат. И представят дело таким образом, будто бы это заключенные сумели поубивать охранников и завладеть их оружием.

– Не твое сучье дело! Поняла? Тебе сейчас к своим нужно срочно возвращаться – тебя там новости ждут…

«Какие еще новости? – подумала я растерянно. – Еще новости? Неужели эти ублюдки что-то сделали с Игорем и Кавээном?»

Толкая меня в спину автоматом, один из охранников отвел мою персону к воротам и вытолкнул с территории лагеря…

«Нужно срочно сообщить о готовящемся массовом убийстве! – торопливо подумала я. – Где же Кавээн с Игорем? У них есть рации…»

На дороге, ведущей к лагерю, стояла одна машина, но из-за дыма, уже густо затянувшего поляну, невозможно было разобрать – какой марки… Не рассуждая, я бросилась к машине… Должна же там, в конце концов, быть рация! Нужно срочно вызывать помощь!

Подбежав поближе, я с радостью обнаружила, что «уазик», стоявший у кромки леса, – милицейский.

«Хоть в этом мне повезло! – подумала я. – У них-то наверняка должна быть рация! Сейчас они вызовут подкрепление…»

И только рванув на себя дверцу «уазика» и уже открыв рот, чтобы крикнуть, я вдруг резко его захлопнула и поняла, насколько я недооценила противника.

За рулем милицейского уазика сидел полковник ФСБ Краевский.

– Не вздумайте бежать, Николаева! – приказал он. – В лесу – мои люди. Давайте-ка, без фокусов!

Я увидела направленный на меня ствол пистолета…

– Достаньте свой пистолет, возьмите его за ствол и передайте мне… А ручки потом вверх поднимите. И не делайте резких движений…

«Какой пистолет? – подумала я. – У меня же нет оружия… Ах да! Мы же теперь с оружием ходим».

Я, честно говоря, совершенно забыла о «макарове», болтавшемся у меня в кобуре. Но, выходит, он и такие подробности знает!

Одновременно я ощутила, как что-то твердое уперлось мне в спину. Слегка повернувшись, я увидела парня-милиционера, который ткнул мне автомат под лопатку и, судя по всему, держал палец на спусковом крючке… А если он сейчас сделает неосторожно движение и случайно спустит курок? Меня прошиб холодный пот… Теперь я даже позавидовала Григорию Абрамовичу, который постоянно имел в карманах полдюжины платочков, чтобы протирать ими очки и лысину…

– У меня нет оружия! – сказала я. – Прекратите этот фарс, Краевский!

– Для тебя это уже не фарс, малышка, – для тебя это трагедия, – сказал, ухмыльнувшись, Краевский. – И сейчас начнется последний ее акт…

Я почувствовала, как у меня шарят по карманам. Кроме моего пистолета, который я ни разу не вытащила из кобуры, найти у меня ничего не могли, я точно знала, что оружия у меня больше нет… Но, к моему удивлению, в сумке противогаза у меня нашли еще один пистолет!

Милиционер, который меня обыскивал, понюхал ствол и сказал:

– Из него недавно стреляли…

«Кузин! – поняла я. – Это люди Кузина мне подсунули в лагере! Зачем это было нужно?»

Из леса на поляну выехал еще один «уазик», и из него выпрыгнул тот майор милиции.

– Я же говорил, что это ее рук дело! – заявил ему Краевский. – У нее у одной есть мотив для убийства… А эти двое – сущие младенцы по сравнению с ней… Я за ней еще в Булгакове охотился.

– Какого убийства? О чем вы говорите? – воскликнула я. – Я никого не убивала…

– Никого? – сказал майор. – А это что?

И распахнул дверцу своей машины…

Я сделала шаг, вглядываясь в темное пространство внутри «уазика» и увидела лежащего на заднем сиденьи… Григория Абрамовича!

Наверное, я рванулась вперед, к нему, потому что меня тотчас схватили за руки и надели наручники.

– Капитан Николаева, вы арестованы! – официально сообщил майор милиции. – Вы обвиняетесь в покушении на убийство подполковника МЧС Воротникова…

Эта фраза скользнула мимо моего сознания, в котором зафиксировалась единственная мысль:

«Он сказал – покушении на убийство. Значит, Григорий Абрамович – жив!»

Глава шестая

Майор меня допрашивал прямо у машины, положив на капот бланки протокола и что-то записывая в них, хотя я не ответила ни на один его вопрос. Григорий Абрамович, тело которого я увидела в машине, не выходил у меня из головы…

Я вспомнила, как он сказал однажды: «С полковником Краевским у нас давние счеты…» Судя по всему, Краевский сумел свести счеты с Грэгом. А заодно и со мной…

– Где мои люди? – спросила я милиционера.

Тот хмуро посмотрел на меня и сказал:

– Возьмем мы твоих людей, не сомневайся… Далеко не уйдут. Всю вашу банду накроем!

«Значит, Игоря с Кавээном они не схватили, – подумала я. – Отлично! У меня есть надежда, что им удастся вызвать наших и прислать сюда подкрепление…»

Я предполагала, что меня отправят сейчас куда-нибудь в Сухую Елань или еще дальше от пожара и посадят за решетку. Не столько перспектива провести неопределенное время в тюремной камере удручала меня, сколько сознание того, что я так и не успела ничего предпринять для выполнения задания, как уже оказалась выведенной из этой опасной игры… Так все глупо получилось!

Наше задание с треском провалилось. Григорий Абрамович, судя по всему, тяжело ранен, я арестована, группа разобщена и как самостоятельная оперативная единица перестала существовать…

Но оказалось, что предположения мои ошибочны… Заполнив протокол, майор передал его Краевскому и приказал мне:

– Лезь в его машину…

– Немедленно сообщите моему руководству, что задержали меня! – потребовала я у милиционера…

– Ты на меня не ори, – лениво сказал он. – Этим делом заниматься будет ФСБ, к ним и предъявляй все претензии…

– Я требую, чтобы вы сообщили о моем аресте генералу Чугункову!

– Ты теперь баланду по утрам требовать будешь, – буркнул в ответ майор, сплюнул в сторону и полез в свою машину…

Краевский приказал мне сесть вперед, завел машину и подъехал к воротам лагеря.

Охранники открыли ворота, и меня привезли опять туда, откуда всего насколько минут назад выставили… Краевский сдал меня Кузину и срочно уехал. Я успела услышать всего одну фразу – что-то по поводу того, что теперь, мол, все готово и можно начинать…

– Слышала, пташка? – издевательски спросил меня Кузин. – Можно начинать! Вот ты и допрыгалась… Придется тебя вместе с моими мальчиками – того… Шлепнуть немножко… Можешь считать, что тебя уже судили и приговорили к расстрелу. А ты как думала? Нельзя безнаказанно убивать своих командиров!

– Я не убивала! – крикнула я.

– Чего орешь-то? – сказал Кузин. – Я знаю, что не убивала. Потому что я сам его и подкараулил на дороге в лесу… Что смотришь? Я в него стрелял! Из того пистолета, который у тебя нашли… Он, можно сказать, покойник… Краевскому останется его только добить, когда он станет не нужен…

– На пистолете нет моих отпечатков пальцев, – воскликнула я. – Я же в руках его не держала…

– Моих отпечатков там тоже нет, – возразил Кузин. – Хотя я его в руках держал. Да там вообще ничьих отпечатков нет. Это же ничего не доказывает. Нашли-то его у тебя…

– Зачем вам все это нужно? – спросила я.

– Зачем? – переспросил он. – Ты, наверное, думаешь, что нам ничего неизвестно о том задании, которое получила ваша группа? Очень даже хорошо известно…

– Откуда вам это известно? – спросила я.

Они, конечно, меня теперь не выпустят уже из рук и расстреляют вместе со всеми заключенными, но мне нужно было знать, где произошла утечка информации? Ведь о том, что наша группа работает на Чугункова, знало ограниченное число людей. Кроме нас троих и Григория Абрамовича – только высшее руководство МЧС.

– Известно… – туманно сказал Кузин. – Предупредили нас…

– Кто?

– Хрен в пальто! – ухмыльнулся Кузин. – Вернее, в генеральских погонах… Тебе-то это зачем? Ты сама уже покойница… Подожди еще немного… Я сам тебя застрелю. Не бойся, я стреляю очень хорошо. Еще не было такого случая, чтобы я хотел попасть кому-то пулей в глаз и промахивался… Всегда попадал.

Он крикнул охранникам:

– Отведите ее пока в карцер… – И, повернувшись опять ко мне, добавил: – Не забыть бы про тебя, пташка… А то ведь сгоришь в этом нашем карцере, поджаришься…

Охранники поволокли меня к бараку, который стоял в центре лагеря, и швырнули в узкое и темное помещение без окон и без чего бы то ни было, похожего на лавку или скамейку… Комнатенка была очень узкая. Не комната, а какая-то щель между стенами. Я не могла лечь на пол, потому что комната была еще и короткая. Просто каменный мешок какой-то. Хорошо еще, что я не страдаю клаустрофобией…

Я представила, что проведу в этой камере несколько суток, и меня охватил тихий ужас… Но в ту же секунду я поняла, что сойти с ума не удастся, поскольку мое пребывание в карцере закончится очень скоро. Если Кузин не выполнит свою угрозу и не расстреляет меня, то у меня есть веселая перспектива сгореть вместе со всем бараком. Выстроен он был из бревен, стену сломать мне не удастся. Да и задохнусь я от дыма неминуемо.

Что же делать?

Думать! Только – думать. Ничего другого мне не остается. Или я придумаю, как мне отсюда вырваться, или – сгорю вместе с этим мрачным строением…

Но в голову настойчиво лезла одна мысль: когда Кузин отвечал на мой вопрос о том, кто их предупредил, он выразился неопределенно, но тем не менее ясный намек, конкретная привязка в его фразе была – он сказал: «…В генеральских погонах…»

Эта фраза не давала мне покоя. Я вспоминала, кого перечислил нам Григорий Абрамович, когда рассказывал о своей последней поездке в Москву, во время которой решался вопрос о переходе нашей группы в контрразведку и о нашем конкретном задании.

Среди тех, кого Грэг перечислил, всего два человека носили генеральское звание – это начальник контрразведки МЧС Константин Иванович Чугунков и сам министр. Оба – первые спасатели, друзья Григория Абрамовича… Я не могла поверить, что один из них мог оказаться связанным с ФСБ. Да и смысла в этом не было абсолютно никакого! Бессмыслица какая-то! Все равно, что воевать против самого себя – в буквальном смысле!

Может быть, Кузин специально путает след, чтобы сбить нас с толку. А зачем, с другой стороны, ему сбивать нас с толку, если он собирается меня убить? Наверное, рассчитывает, что я попробую установить каким-то образом связь со своими и передать столь важную информацию, чего бы мне это ни стоило… Может быть и так, хотя что-то очень уж сомнительно…

Я все больше убеждалась, что Кузин выполнял план, придуманный не им самом, а кем-то более изощренным. Кузин слишком груб и прямолинеен, чтобы играть столь тонко. За действиями начальника лагеря все больше прорисовывалась фигура полковника Краевского. При всей своей ненависти к МЧС, к нашей группе, которая перебежала ему дорогу в Булгакове, и ко мне лично, Краевский отдавал должное нашим способностям и уважал нас как противников. Поэтому не мог он действовать так откровенно, с позиции силы. Кузин, скорее всего, выполнял его инструкции, а задача заключается в том, чтобы окончательно сбить нас с толку.

Какой смысл, действительно, в том, чтобы рассказывать мне слишком много, и потом – расстрелять, как обещал Кузин. Зачем вешать на меня попытку убить Григория Абрамовича, а потом, опять-таки – убить? Смысл в этом может быть только один: все, что произошло в последний час, направлено на то, чтобы окончательно дискредитировать нашу группу в глазах нашего начальства, а систему МЧС в целом – в глазах высшего руководства…

Все непонятные события, происходившие с нами сегодня, выстраивались в стройную, последовательную и красноречивую систему.

Просто удивительно, какая выгодная для ФСБ картина складывается! МЧС вместо того, чтобы заниматься своими непосредственными делами, начинает активно вмешиваться в работу органов безопасности и поддержания правопорядка. Причем вмешивается грубо, прямолинейно, словом, непрофессионально…

Для средств массовой информации это просто поэма какая-то! Я представляла уже, как это все будет выглядеть на страницах газет. Сенсация!

В организованной внутри МЧС полутайной структуре – контрразведке – процветают междоусобицы и ожесточенная борьба за власть… Исполнители, читай: капитан МЧС Николаева, готовы устранять своих непосредственных командиров, чтобы занять их место… Командиры групп подкапываются под высшее руководство, читай: подполковник Воротников – под генерала Чугункова…

Все это выглядит очень глупо, но мы сами, по замыслу Краевского, должны настаивать на этой глупости… Причем меня Краевский выбрал на главную роль в своем спектакле… Я должна сообщить, что генерал Чугунков работает на ФСБ. Я пыталась убить Григория Абрамовича…

А ведь так бы оно и могло случиться, сыграй Кузин свою роль более тонко, придай своим действиям больше смысла… Его слова оказались не подкреплены здравым смыслом, это и подсказало мне, что многое в них не соответствует действительности.

Пусть так. Но все это означает в данный момент только одно – поддаваться панике с моей стороны было бы еще глупее.

Раз мне отведена столь активная роль, то Краевский просто не допустит, чтобы я погибла в этом лагере… Я нужна ему как обвиняемая. Это раз. Если Кузин меня расстреляет, как обещал, или я сгорю в этом карцере, комбинация Краевского потеряет изюминку – у него есть неопровержимая улика против меня – орудие неудавшегося убийства, пистолет, найденный у меня (не им, а майором милиции). Отсутствие отпечатков пальцев на нем свидетельствует только о том, что я успела их стереть.

Алиби у меня, можно считать, нет. Кузин может и не подтвердить, что я была у него, когда попала в лагерь первый раз, отправив Игоря и Кавээна на поиски Григория Абрамовича… Даже – наверняка не подтвердит! Значит, алиби у меня нет.

Григория Абрамовича, по замыслу Краевского, и не должны были убивать, его нужно было только вывести из строя, тяжело ранить и еще – сделать жертвой преступления, которым Краевский хотел связать мне руки…

А сам Григорий Абрамович еще нужен ему в качестве этакого «злодея», затевающего интригу против своего руководства… При этом – тоже нужен именно живой. Краевский очень хорошо понимает, что, если не будет виноватого, интерес ко всей этой истории быстро сойдет на нет. Я, по его замыслу, должна ото всего отказываться, защищаться, а меня будут нагружать.

Это же целое шоу, которое станет центром скандала. А уж в этом скандале и будут надолго похоронены планы МЧС добиться равноправия с ФСБ и защитить себя от вмешательства в свои дела.

Перспектива безрадостная, поскольку план Краевского пока осуществляется без малейших препятствий и уже выполнен практически наполовину… Но есть и выводы, которые несколько успокаивают. Во-первых, мне не нужно думать о своей безопасности, Краевский не допустит, чтобы я погибла. Кузину меня он передал на «хранение». Перед началом ликвидации лагеря меня должны отсюда извлечь и передать Краевскому, у которого наверняка уже есть санкция на мой арест… Ему нужно было передать своим Григория Абрамовича, а уж потом вернуться за мной.

Григория Абрамовича Краевский не мог оставить без присмотра. Вдруг тот придет в себя и попытается предпринять что-либо, не входящее в планы Краевского. Например, установит контакт с Чугунковым… Григория Абрамовича, скорее всего, сейчас активно накачивают наркотиками, чтобы надолго обезопасить себя от его вмешательства в течение поставленного ФСБ спектакля…

Мной должен заняться сам Краевский. По крайней мере – до тех пор, пока МЧС не потребует меня передать Чугункову. А как наши могут этого потребовать, когда они еще и не знают, где я…

Ни Кузин, ни сам Краевский, ни даже начальник лагерной охраны за мной не придут. Пришлют, скорее всего, кого-нибудь из рядовых охранников. Пришлют наверняка одного охранника, поскольку у охраны сейчас дел очень много и каждый человек на счету…

«Ты не должна нервничать, – сказала я самой себе. – Сиди и жди! За тобой скоро придут, чтобы вывести из лагеря и отдать в руки Краевскому…»

В том, что так оно и будет, я не сомневалась, однако сидеть спокойно и ждать, в то время, когда к лагерю подбирается лесной пожар и деревянные бараки вот-вот должны загореться, было чрезвычайно трудно… Чувствовала я себя, словно спортсмен перед стартом.

Не могу объяснить, на что я надеялась. Вряд ли мне удастся ускользнуть от Краевского. Вряд ли он допустит, чтобы мне удалось связаться с МЧС. Полковник Краевский, без всякого сомнения, был профессионалом, а профессионалы таких ошибок не совершают. Он выпустит меня из своих рук не раньше, чем добьется всех своих целей. Если вообще когда-нибудь выпустит…

Единственное, что подводит иногда профессионалов, – инерция мышления. В тех случаях, когда дело касается людей, с которыми они работают… Профессионалу трудно порой представить, что рядовые исполнители – живые люди. Каждую операцию он примеривает на себя и исходит из того, как он выполнил бы то или иное задание. И уже после этого начинает требовать такого исполнения от других – четкого и безукоризненного…

Я поняла, что у меня есть единственная возможность освободиться от опеки Краевского – используя то недолгое время, когда меня будут вести из карцера к машине, которую пришлет за мной Краевский. Впрочем, скорее всего, он сам приедет в лагерь. Ведь, кроме меня, у него здесь есть еще одна забота. Уничтожение заключенных – дело ответственное, нужно провести его чисто, безукоризненно, не оставив ни одного свидетеля… Вряд ли Краевский доверит эту операцию целиком Кузину…

Я сидела в полной темноте и напряженно прислушивалась ко всем звукам, доносящимся снаружи… Но карцер был сделан добротно. Несмотря на то что дерево – хороший проводник звука, до меня не доносилось практически снаружи ни звука. Тишина – еще один способ воздействия на психику. Темнота, тишина, одиночество – так человека можно свести с ума… Можно сломить его волю, можно добиться от него всего, чего ты хочешь.

Мне показалось, прошла целая вечность, прежде чем в коридоре раздались торопливые шаги. Я была уверена, что это – за мной. От нескончаемого ожидания я была на взводе. Хотя и отдавала себе отчет, что реально прошло всего, может быть, минут десять-пятнадцать… В тишине и темноте быстро теряешь всякое представление о времени. Оно как бы останавливается…

Звук шагов поравнялся с карцером и затих, сменившись звяканьем ключей.

Я припомнила, как меня вели в карцер, и поняла, что у меня есть минуты три, максимум три с половиной, в течение которых я могла бы решить вопрос освобождения от опеки Краевского…

Дверь со скрипом распахнулась, и в мою темницу ворвался тусклый свет из коридора. Сильно запахло дымом. Видно, пожар был уже совсем близко…

– На выход! – скомандовал мне охранник.

Насколько я смогла рассмотреть его в тусклом свете тюремного коридора, это был очень худой, высокий мужчина лет сорока пяти, впрочем, я могла и ошибиться с возрастом… В правой руке он держал автомат, в левой – связку ключей, наручники и карманный фонарик… Лицо усталое и изможденное… Взгляд тусклый.

«Наркоман?» – мелькнуло у меня в голове.

Но движения его были четкими и точными, никакой замедленности и незавершенности жеста, свойственных наркоманам. Нет, этот человек не наркоман…

Я тянула время, которое необходимо было мне, чтобы понять, кто стоит передо мной, и не выходила из карцера, медлила.

– На выход! – повторил он нетерпеливо и осветил меня лучом карманного фонарика.

Я на мгновение ослепла от яркого света, блеснувшего мне прямо в глаза… И вдруг услышала характерное покашливание…

Этот человек – болен! У него – туберкулез, готова спорить на что угодно. Этот легкий, но неотвязный кашель в сочетании с изможденным лицом, худощавостью ясно говорят о туберкулезе. Подхватить туберкулез от заключенных – проще простого…

А его тусклый взгляд свидетельствует, что болезнь его воспринимается им как проблема. Отнюдь не наплевательски относится он к своему здоровью. Хочет пожить дольше. Потому и расстроен. Смерти боится. Каждый человек боится смерти. Но большинство – абстрактно ее себе представляют. И не могут себе даже представить, что настанет когда-нибудь момент и смерть приблизится вплотную. А вот те, с которыми она уже рядом, вынуждены жить, предполагая, что каждый день может оказаться последним…

Туберкулез, конечно, можно вылечить, сейчас его трудно отнести к смертельно опасным заболеваниям, но хорошо так рассуждать, когда ты здоров, а когда каждую минуту твои легкие сотрясает кашель и ты начинаешь плевать кровью, здравый смысл как-то не срабатывает и все, что ты знаешь о туберкулезе, уступает перед видом этих кровавых плевков… Хочется жить – и все!

Я уже знала, что охранник, который пришел за мной, постоянно думает о своей смерти. Этого, пожалуй, достаточно, чтобы его зацепить, решила я и шагнула из темного карцера в коридор…

Я стояла лицом к стене, пока он закрывал карцер на ключ. Я не видела в его действиях никакой необходимости, но тем не менее он закрывал дверь, что говорило: он не думает о том, что скоро этот барак сгорит вместе с карцером – независимо от того, открыт он или заперт. Его голова постоянно занята мыслью о смерти…

– Сегодня ты умрешь, – сказала я ему ровным уверенным голосом.

Охранник вздрогнул и уронил ключи и наручники на пол. Он поднял ключи, посмотрел на меня напряженно и зло и покачал медленно головой.

– Нет! – сказал он. – Еще не скоро… Еще не скоро…

Он сделал жест рукой и сказал мне, думая явно совсем о другом:

– Выходи!

– Сегодня! – повторила я твердо, не двигаясь с места. – Через полтора часа…

Охранник посмотрел на меня растерянно. Я обратила внимание, что он не настаивал на выполнении мной команды «Вперед!», он сам уже забыл про нее. Это говорило о том, что мне удалось завладеть его вниманием, что он напряженно будет прислушиваться к моим словам…

– Но почему? – спросил он испуганно. – Почему сегодня?

Я поняла, что пора давать ему информацию. На психологическом заражении долго его не удержать. Нужно формировать в его сознании причинно-следственную связь между смертью и Кузиным, а оттуда он уже сам придет к мысли о возможности невыполнения полученного им приказа и вообще – о неподчинении Кузину.

– Так решил Кузин! – ответила я ему и начала понемногу снижать пафос нашего разговора, которому уже пора было переходить в нормальное, деловое русло… – Начальник лагеря сначала отдаст вам приказ расстрелять всех заключенных, а потом уберет и вас, как свидетелей… Это произойдет через полтора часа, когда огонь будет в лагере и загорятся бараки…

– Этого не может быть! – сказал охранник. – Это же сразу – вышка!

– Свидетелей не останется! – настаивала я. – Вы все умрете через полтора часа.

Я подняла забытые охранником на полу наручники, которые явно предназначались для меня, и повесила себе на пояс. Охранник даже не обратил внимания на это мое движение. Он был занят полностью собой и перспективой своей близкой смерти…

Мы так и стояли у двери карцера в коридоре, и это служило доказательством, что мне удалось установить с ним контакт и изменить его первоначальные намерения – выполнить приказ начальника охраны…

– Вспомни! – настаивала я. – Пулеметы с восточной стороны периметра сняли еще часа два назад. Там уже лес горит… Куда их установили?

– Перед воротами… – пробормотал он.

– Когда лагерь начнет гореть, что останется делать заключенным? – Я старалась подвести его к правильному ответу. – У них будет только два пути: или в горящий лес, или – через колючую проволоку. В каком месте ее легче всего перейти?

– В воротах… – ответил охранник. – А за воротами – пулеметы…

«Наконец-то до тебя дошло! – подумала я. – Теперь нужно сформировать новую задачу, а то он так и будет пребывать в растерянности…»

Но он меня опередил.

– Бежать отсюда надо, вот что! – сказал охранник и посмотрел на меня с надеждой, словно я должна была указать ему путь, которым можно было уйти из лагеря без опасности для жизни.

«А ведь я и в самом деле должна спасти этих людей, – подумала я. – Им угрожает опасность. А я – спасатель. Кто же, как не я, должен их спасти?»

Что, если и в самом деле – увести заключенных из лагеря, вывести их из западни, которую им готовит Кузин? Только – как это сделать?

Решение напрашивалось единственное – идти через горящий лес. Решение, может быть, самоубийственное, но оставляющее надежду на удачу. Можно, конечно, было напасть на ворота лагеря, открыть их и попытаться прорваться к лесу под огнем пулеметов и автоматов охранников. Но жертв в этом случае будет гораздо больше, ведь Красовский с Кузиным и рассчитывали именно на попытку заключенных прорваться из лагеря через охрану и подготовились к их встрече. Вернее – к хладнокровному убийству…

Уводить лагерь нужно только через лес. Горящий лес представлял сейчас меньшую опасность, чем вооруженные мерзавцы.

Глава седьмая

Вдвоем с охранником мы быстро выбрались из барака на улицу.

Лагерь уже горел. Ближние к горящей стороне леса бараки загорелись первыми, и огонь по крышам быстро перебрался на все близлежащие здания. Нетронутыми пока оставались лишь два строения, расположенные в непосредственной близости от ворот.

Охранники давно уже ретировались за колючую проволоку и окружали теперь лагерь с трех сторон. Судя по всему, у них был приказ не стрелять до тех пор, пока не будет попыток заключенных перебраться через колючку. Неохраняемой оставалась только та сторона, которая примыкала непосредственно к горящему лесу.

Заключенные бестолково метались между горящими бараками и производственными корпусами, создавая панику и неразбериху…

– Поджарят, суки! – орал мужичонка невысокого роста, напяливший на себя телогрейку и шапку-ушанку. – Тащи телогрейки со склада, пока не сгорел!

Идея показалась мне удачной. От огня лучше беречься в телогрейке, чем в летних рубашках или даже моем защитном комбинезоне.

– Бегом к складу! – крикнула я охраннику, который ни на шаг от меня не отставал, словно был моим телохранителем…

Склад оказался в одном из зданий, которые еще не горели. Там уже хозяйничали заключенные из тех, что заботятся не столько о своей жизни, сколько о своем желудке и своем кармане. Народу на складе набилось много. Здесь огня еще не было, и можно было ждать дальше, хотя – чего можно было дождаться? Только того, что и это здание рано или поздно начнет гореть и убегать придется и отсюда. Но бежать уже будет некуда.

Пользуясь автоматом как дубиной, угрожая и расталкивая заключенных, которые на охранника не обращали практически никакого внимания, мы пробились внутрь. Я искала среди заключенных человека, на которого можно было бы положиться, который мог бы убедить остальных идти через лес. Я прекрасно понимала, что мне, девушке в форме спасателя, никто из них не поверит.

На меня порой бросали взгляды, не обещающие мне ничего хорошего. Если бы не грозящий со всех сторон смертью огонь, мне недолго удалось бы прожить среди этих людей. Среди них были и воры, и убийцы, и насильники, и каждый из них отбывал наказание за совершенное ими преступление. Но суд оставил их в живых, и никто не мог распоряжаться самовольно их жизнями, как это хотели сделать Краевский с Кузиным. Каждый из них имел право на спасение, как и любой человек, попавший в беду. А беда им грозила серьезная.

Я машинально отмечала взгляды, которые бросали на меня заключенные. В каждом из них я видела страх, или ненависть, или растерянность, и скользнув по такому лицу глазами, всматривалась в следующее.

Того, кого я искала, я встретила внутри склада. Мужчина очень высокого роста, физически очень сильный, что сразу становилось понятно при одном только взгляде на его руки и плечи, сидел на подоконнике у выбитого окна и смотрел на горящий лес. Когда мы протискивались через толпу, он посмотрел на меня и усмехнулся.

«Этот! – тут же решила я. – За этим – они все пойдут!»

Я подошла прямо к нему и, остановившись у подоконника, тоже посмотрела на лес…

– Туда надо идти! – сказала я убежденно. – У ворот – перестреляют всех…

Он молча меня разглядывал почти целую минуту, потом спросил:

– Ты кто?

– Я не хочу, чтобы вас всех перестреляли, – сказала я ему, не ответив на вопрос. – И сама жить хочу…

«Вот так и нужно с ними разговаривать, – приободрила я саму себя. – Неконкретно и многозначительно. Это в их стиле…»

– Я спрашиваю – зовут как? – перебил он мои мысли. – Меня – Гиря… – Он усмехнулся. – Кулаки у меня – как гири.

– Ольгой меня зовут… – ответила я, не совсем понимая, что происходит.

– А Дохляк что тут делает? – спросил он, указывая на стоящего рядом со мной охранника. – Поджариться захотел вместе с нами?

Странно, но его не беспокоило, что охранник держал в руках автомат. Остальных, кстати, это тоже мало занимало. Словно автомат у него был ненастоящий. Вероятно, эти люди научились определять степень опасности не по тому, есть ли у человека оружие, а по тому, хочет ли и может ли этот человек тебя убить… И они чутко уловили, что у охранника, которого Гиря назвал Дохляком, нет никакого желания в кого-либо стрелять.

– Он умереть боится, – сказала я.

– Здесь он зачем? – переспросил Гиря и мотнул головой в сторону ворот. – Почему он не там?

Я помолчала, размышляя, стоит ли говорить то, что мне известно о намерениях начальника лагеря. Но в первую очередь дело касается жизни этих людей, решила я, значит, они имеют право знать обо всем.

– У Кузина есть приказ, – сказала я, – уничтожить всех в лагере. Включая охрану, чтобы свидетелей не осталось… Он… – я кивнула в сторону Дохляка, -…в это поверил. Он жить хочет.

– И поэтому пошел с тобой? – спросил Гиря.

– Да, – ответила я.

Помолчали несколько секунд. Я понимала, что сейчас он решает трудный для себя вопрос – верить мне или нет, неизвестно откуда и зачем появившейся в лагере, несерьезной на вид…

– Чей приказ? – спросил Гиря.

Я секунд пять подумала – говорить или не говорить?.. И решила, что эта информация не составляет государственной тайны.

– Федеральной службы безопасности…

Гиря усмехнулся недоверчиво.

– Зачем им это?

– Выслужиться хотят, – пояснила я. – Вас перестреляют, а в рапорте напишут, что вы массовый побег организовали… А они всех вас при задержании постреляют… Потому, что вы оказали сопротивление… Кузин с пулеметами за воротами вас ждет.

– Вот сука, Жирный! – выругался Гиря. – Ему два раза уже напильник в брюхо втыкали – живучий, падла! По лагерю последнее время только с двумя автоматчиками ходил, берегся, сука!..

Он сплюнул.

– Всех, значит, положить хочет… – не то спросил, не то подтвердил Гиря.

– А потом от свидетелей избавится, – подтвердила я. – Охранников своих постреляет… В рапорте напишет, что вы их убили…

– Туда им и дорога! – буркнул Гиря. – Суки – еще те! Им зэка шлепнуть – что комара…

Он, видно, на что-то решился. Встал с подоконника, и оказалось, что я ему где-то по плечо, не выше… Гиря рывком выдернул автомат из рук Дохляка и неожиданно сунул мне в руки.

– Держи! – сказал он. – Обращаться с этим, надеюсь, умеешь?

Я даже оторопела слегка от такой наглости. Это он меня спрашивает, офицера МЧС, которая раз в неделю полдня проводит в тире, совершенствуясь в стрельбе из самых различных видов оружия, включая огнемет… Впрочем, откуда же ему это знать? На лбу у меня не написано – хорошо ли я умею стрелять.

Но спросила я его совершенно о другом:

– А почему ты не хочешь оставить его себе?

Гиря усмехнулся.

– Если на тебя пятнадцать человек нападут, ты языком от них отбиваться будешь?

– Хорошо, – согласилась я. – Возьму автомат – уговорил.

– А мне одолжи вот это, – сказал гиря и ткнул пальцем в наручники, болтающиеся у меня на поясе. – У Дохляка, что ли, отобрала…

Я машинально кивнула и сунула ему браслеты, которые он тут же спрятал в карман и при этом мрачно усмехнулся.

Гиря еще раз выглянул в окно, посмотрел – далеко ли еще пламя… И понял, что медлить нельзя… Снопы искр летели по ветру от соседнего, горящего уже здания в нашу сторону.

– Ладно, Ольга, объясняй, что ты придумала.

Я вздохнула и подумала:

«Ну, наконец-то, – теперь быстро, очень быстро… Если всех собрать быстро – мы сумеем прорваться в лес…»

– Уходить нужно через огонь! – сказала я. – Это единственный путь, где стрелять не будут – некому! Туда и пойдем… Я не знаю – что там, дальше… Но главное – там можно пройти живыми. Больше – нигде нельзя… И еще – Кузина там нет.

– Сгорим! – засомневался Гиря. – Не пройдем!

– Надевайте телогрейки, берите в руки что-нибудь вроде щитов – закрываться от искр и горящих веток… Под этим прикрытием мы растаскиваем колючую проволоку со стороны леса.

– Там нет уже колючки, – перебил меня Гиря. – Сам Кузин приказал забор убрать – нас на работу гонял, – траншею в лесу заставлял копать… Пожар хотел остановить. Не вышло…

– У него не вышло, а у нас выйдет, – заявила я уверенно.

– Дай бог, – отозвался Гиря…

С этими словами он пошел к выходу, легко раздвигая людей своей фигурой. Я поспешила за ним, держа автомат таким образом, чтобы он сразу бросался в глаза всем, кто попытается на меня напасть… Охранник, больной туберкулезом, не отставал от меня ни на шаг.

Мы выбрались на улицу.

– Передай там, – сказал Гиря пожилому заключенному, что стоял рядом с ним, – всем на прогулку… Да побыстрее, мать вашу!

Тот исчез за спинами остальных. Я только теперь обратила внимание, что почти все заключенные были пожилого возраста, молодых не было вообще. Лет сорока – тридцати пяти я увидела всего нескольких человек… Остальным – явно за пятьдесят.

«Странно, – подумала я. – Вот уж не предполагала, что лагеря у нас теперь специализируются по возрастам… А где же, кстати, обитатели остальных бараков? Заключенных здесь должно быть гораздо больше…»

Жаркая мгновенная мысль пронеслась у меня в голове и обожгла сознание:

«Неужели – сгорели? Не может быть!..»

– Гиря, – спросила я, – почему народу так мало? Где остальные?

– Все здесь, – ответил он. – Этот лагерь закрывать должны были, нас переводить по другим зонам. Они уже два года к консервации готовятся.

– Сколько же вас? – спросила я.

– Пятьдесят четыре человека, – ответил Гиря. – Все на месте…

Между тем на улице образовалась небольшая толпа в телогрейках и шапках-ушанках. Гирю все слушались беспрекословно.

Я поняла, что совершенно точно выделила из множества этих людей неформального лидера. И сумела с ним договориться. Впрочем, сама ситуация мне помогала. Лидер – всегда человек умный. И Гиря, как умный человек, и без меня прекрасно понял, что выхода у них нет. А тут я – невесть откуда свалившийся на него союзник… Стоит ли разбираться – откуда и зачем свалившийся? Будет время – разберемся! Если живы останемся… Люди, попавшие в критическую ситуацию, любому союзнику рады…

Мы стояли в небольшом дворике, укрываясь от огня и от наблюдателей-охранников, расположившихся вдоль колючей проволоки… Гиря влез на кучу ржавых радиаторов парового отопления и стал очень высоким. Он возвышался над толпой заключенных, словно памятник Маяковскому на площади перед концертным залом имени Чайковского…

– Мужики! – крикнул Гиря, перекрывая говор толпы. – Жить хотите?

– Нет, умник! – крикнул в ответ пожилой зэк с густой бородой и в толстых роговых очках. – Мы сгореть хотим заживо, как Жанна д’Арк!

Я удивилась. Тот, кто кричал, производил впечатление интеллигентного человека. Внешне, по крайней мере, он вовсе не был похож на преступника…

– Вот! – Гиря ткнул пальцем в меня, не обращая внимания на выкрик человека с бородой, которого я сразу же окрестила Профессором, до того он был похож на одного из моих преподавателей. – Вот девчонка! Она моложе многих из вас раза в два, однако панике не поддалась. Наверное, она смотрит на вас, как на сброд всякий… Да вы сброд и есть… Тьфу! Смотреть на вас противно… Так вот она, в отличие от всех вас, не только хочет отсюда ноги сделать, она еще и думает!

– Откуда она взялась? – крикнул кто-то. – Утка подсадная.

– Я сама под статьей! – заорала я, пытаясь кричать погромче, чтобы меня слышали все. – Меня Кузин сегодня в карцер посадил… Решайте! Здесь сидеть – сгорим! В ворота ломиться – постреляют на колючке! Одна дорога – в лес! Там можно пройти…

– В лес – это уголовное правонарушение, которое будет квалифицировано как побег, – возразил Профессор. – Мне, например, всего два года осталось, зачем мне еще пятерик на себя вешать…

Гул голосов после его реплики прозвучал очень одобрительно…

– Кто это? – спросила я Гирю, спрыгнувшего с радиаторов. – Он не похож на уголовника…

– Политический, – буркнул тот. – Он к власти рвался… Повесили на него в свое время ограбление сберкассы, вот и попал к нам в зону… Теперь здесь права качать пробует…

– Нужно послать к Кузину кого-нибудь, – продолжал Профессор. – Пообещать, что ни один из нас шага в сторону не сделает, когда из ворот выйдет… Пусть везут в другую зону… Кто пойдет? Может, ты, Гиря?

Тот усмехнулся.

– Нет уж, спасибо! Я под пули лезть вовсе не хочу…

Гиря пошарил глазами по толпе вокруг себя…

– Вот! – воскликнул он. – Дохляк пойдет… Его они не тронут – свой все-таки…

Толпа вновь прогудела одобрительно.

Охранник, который все время стоял возле меня, понял, что сопротивляться воле большинства бессмысленно. Он только глянул на автомат и сказал с надеждой в голосе:

– Я без оружия не пойду. Меня сразу – под трибунал, за потерю личного оружия. Меня Кузин своими руками расстреляет.

– Ладно, – сказал Гиря. – Пойдешь с оружием…

Он отобрал у меня автомат, отстегнул магазин, сунул в карман телогрейки и только после этого протянул разряженный автомат охраннику.

– На свое оружие, – сказал он при этом. – Объяснишь Кузину, что мы требуем… Нет, скажи – просим нас эвакуировать отсюда куда угодно. Обещаем не разбегаться и вести себя как примерные мальчики – тихо и скромно… Если в нас не станут стрелять…

– Это бесполезно, – перебила я его. – Я же говорила тебе – Кузин расстреляет каждого, кто попытается выйти из лагеря. Он нам братскую могилу здесь устроил… Осталось закопать только…

– Ты же видишь, – не верят тебе, – ответил мне Гиря. – Пусть убедятся…

Я не поняла его фразы. Он, видимо, очень хорошо знал этого подлеца Кузина, знал, чего от того можно ждать… Знал лучше меня…

Я хлопнула туберкулезного охранника по плечу и уверенным тоном сказала:

– Раз решил – иди! Помни только, о чем я тебя предупредила… Держись поближе к лесу. И если начнется пальба – ныряй в елки…

– Давай, Дохляк, двигай! – крикнул Профессор. – Мы тут поджаримся скоро…

– Ну, прощай, – сказал мне охранник. – Спасибо тебе…

– За что? – не поняла я.

– Так… Просто – спасибо, – вздохнул он. – Не знаю, как и зовут тебя…

– Ольгой меня зовут, – ответила я. – Может быть, встретимся еще!

– Вряд ли. – Он снова вздохнул и сказал: – Пора мне…

Потом помолчал секунду и добавил:

– Если вспоминать будешь про меня… Петром меня зовут.

Он закинул автомат за спину и выбрался на открытое пространство. Пятьдесят пять пар глаз напряженно смотрели ему в спину.

Петр не бежал к воротам, он шел медленно, словно нехотя…

– Не торопится, сучонок! – сказал кто-то над самым моим ухом.

Я оглянулась. Профессор стоял у меня за спиной и смотрел прямо мне в глаза сквозь свои толстые очки. Взгляд у него был очень умный и очень настороженный. Как у лидера меньшинства в Госдуме…

– Что? – спросила я. – Ты мне дыру в затылке протрешь.

– Если тебя Кузин послал, чтобы в ловушку нас заманить, – сказал Профессор тихо и угрожающе, – я тебя своими руками разорву на части…

Я невольно посмотрела на его руки. Он заметил мой взгляд и усмехнулся. Кулаки у него были, конечно, не такие огромные, как у Гири, но мне показалось, что ему не составит труда осуществить свою угрозу… Пожалуй, без оружия я с ним не справлюсь. Никакие спецприемы мне против него не помогут, да и владею я ими не столь виртуозно, как звезды Голливуда…

– Вы сами рветесь в ловушку, – ответила я и отвернулась…

– Крыша горит! – раздался истошный крик кого-то из зэков.

Толпа заволновалась, но все продолжали смотреть, как охранник идет к воротам. Ему осталось буквально несколько метров…

– У нас остались минуты, – сказала я Гире. – Больше ждать нельзя. Если здание загорится, мы отсюда уже не выберемся…

– Подожди! – крикнул в ответ Гиря.

Он по-прежнему не сводил своих глаз с сутулой спины Петра.

Петр подошел к лагерным воротам. Створки их были прикрыты и замотаны с наружной стороны проволокой, а не заперты на замок.

Петр что-то крикнул другим охранникам, стоящим метрах в двадцати от ворот. Те не ответили и не шелохнулись. Они так же, как и заключенные, смотрели на фигуру одинокого человека, торчащую возле ворот… Петр крикнул еще раз и вновь не получил ответа…

Он просунул руки сквозь колючку и начал разматывать проволоку.

– Что он возится, урод! – прошипел за моей спиной Профессор.

Наконец Петр отмотал проволоку от створок ворот и отбросил ее в сторону. Он взялся за одну створку, слегка приподнял ее, чтобы нижний край не задевал за землю, и отвел в сторону.

В ту же секунду прозвучала автоматная очередь. Петр зашатался, отпустил ворота и повернулся лицом к бараку, к нам… Я не видела его лица, но и без того знала, что на нем написаны недоумение и обида. И еще, пожалуй, – покорность судьбе…

Петр сделал шаг назад, споткнулся обо что-то и упал спиной на воротную створку. По ей он сполз вниз не до конца, а, зацепившись за острые концы колючей проволоки, повис на ней, слегка склонившись вперед и уронив голову на грудь…

– Кто хочет еще попробовать? – крикнул Гиря. – Может, ты? Или ты?

Никто ему не ответил.

– Может, ты? – уже тише спросил он Профессора. – Не желаешь?

– Нет! – твердо ответил тот. – Это решение было ошибочным. У нас остается всего один путь – прорываться через лес.

– Эй! – крикнул Гиря. – Кто жить хочет – надевай телогрейки и бегом через лес… Если быстро бежать – сгореть не успеешь. Главное – не останавливаться… Как на гарь выскочишь, так считай – спасся… Там уже – решай как знаешь…

Несколько человек побежали, не дожидаясь конца его речи… Бежать предстояло мимо двух горящих зданий, буквально – между двух огромных костров. К ним даже подходить было трудно, не то чтобы стоять между ними – волосы на голове вспыхивали, и лицо обжигал нестерпимый жар… Пятеро заключенных бросились между горящими бараками по узкому проходу, уже перегороженному кое-где свалившимися с крыш горящими бревнами…

Оставшиеся напряженно следили на ними, понимая, что от того, удастся ли их попытка, зависит слишком многое. Фактически – останутся ли в живых все обитатели лагеря… В том числе – и я. Поэтому я следила за ними столь же напряженно.

Один за другим они ныряли в пекло и скрывались из вида в клубах дыма, от которого уже и нам становилось трудно дышать.

Тот, кто бежал пятым, последним, слегка прихрамывал на бегу и неуклюже подскакивал, когда нужно было перепрыгнуть горящее бревно. Он был коротко острижен, шапку он потерял, когда только выбежал из нашего барака, и то и дело хватался руками за голову. Очевидно, жар от горящих зданий был нестерпимый. Ожоги головы ему уже обеспечены… Если, конечно…

Я не успела додумать «…если, конечно, добежит», как хромой споткнулся, нога его зацепилась за кусок проволоки, и он налетел на того, кто бежал впереди. Толкнув его в спину, хромой упал, падая, ухватился за телогрейку бегущего перед ним, и оба они покатились по горящей земле… Дым спрятал их обоих, и никто из нас так и не понял, чем падение закончилось.

Толпа вокруг меня затаила дыхание…

– Угробил Ваську, падла хромая! – пробормотал Профессор за моей спиной.

Гиря снова залез на кучу радиаторов и закричал:

– Бежать по одному, через десять метров. Быстро бежать! Метров через триста асфальтированный плац, где Кузин охранников гонял. Там можно передохнуть. Но недолго. Пару секунд. И – в лес. Так же быстро… И еще – увижу, что какая– нибудь сука свалит кого, как эта тварь хромая, – лучше сразу в огонь прыгайте. В землю вобью…

Гиря спрыгнул вниз и сказал нам с Профессором:

– Мы с вами последними побежим, втроем…

Я кивнула, это было логично и понятно. Мы как бы приняли на себя ответственность за этих людей, когда убеждали их бежать в горящий лес. Значит, нам последними и бежать… Еще неизвестно, кто в выигрыше – тот, кто бежит в неизвестность, рискуя сгореть заживо, либо тот, кто остается в загорающемся бараке, рискуя дождаться горящего бревна с крыши себе на голову или оказаться под рухнувшей пылающей стеной…

Неизвестно еще, как поведет себя Кузин в этой ситуации. Ведь его план срывается. Выждав, когда загорится барак, и не дождавшись ни одного из заключенных в воротах, он поймет, что мы нашли другой путь, и пустится нас преследовать… Не горящего бревна, так пули охранника можешь дождаться…

– А почему, собственно, последними? – запротестовал Профессор. – Я не понимаю, почему я должен ждать до самого конца…

– А мы будем ждать! – заорал вдруг Гиря. – Это мы с тобой Дохляка под пули послали! А он тоже живой человек был!

Он взял Профессора за отвороты телогрейки и с силой швырнул в стену барака. Тот стукнулся о стену спиной, отлетел от нее и, мрачно уставившись на Гирю, стал сжимать и разжимать кулаки.

– Я же тебя зарою, пидор! – процедил он сквозь зубы… – Дай только выбраться отсюда…

– За пидора ответишь… – сказал ему Гиря и отвернулся от Профессора.

Заключенные один за другим исчезали в дыму. Мы были последними, и нам пришлось ждать минут десять, пока живая цепочка зэков звено за звеном ныряла в дым и сполохи вырывающегося из него пламени…

Наконец мы остались втроем у горящего уже здания барака. Огонь подталкивал нас, заставлял торопиться. В телогрейке было ужасно жарко, но без нее – еще хуже, пламя горящего впереди здания обжигало кожу на лице даже с тридцати метров. Бежать нужно было обязательно в телогрейке, для нас это была единственная возможность хоть как-то защититься от жара и пламени…

– Беги! – подтолкнул меня в спину Гиря. – И осторожней! Этот гад за тобой побежит.

Я поглубже натянула на голову шапку-ушанку, еще раз проверила, быстро ли развязывается веревка, которой я затянула телогрейку. Застегиваться на пуговицы нельзя было ни в коем случае. Если телогрейка загорится, мне придется сбрасывать ее очень быстро. Это только кажется, что человек может бежать в горящей одежде долго… На самом деле одежда, в том числе и телогрейка, прогорает очень быстро, у меня останется меньше минуты. Огонь проберется сквозь вату, которой она набита, и гореть начнет уже мой спецкомбинезон… А он очень тонкий по сравнению с ватником… Поэтому, если у меня возникнут какие-то проблемы с пуговицами, я рискую получить обширные ожоги от горящей одежды. В таких случаях одежда должна сбрасываться одним-двумя движениями, не больше… Иначе – сгоришь вместе с ней.

Признаюсь, бежать в дым, за которым не видно, куда ты бежишь, и знать, что там можно запросто встретить свою смерть, было страшно. Но еще страшнее стало, когда я вынырнула из полосы дыма и оказалась фактически перед одним пылающим костром, перегородившим мне дорогу. Бараки прогорели уже так, что видны были каркасы двухэтажных зданий… С трудом угадывался путь, по которому мне нужно промчаться с максимальной скоростью.

Самое узкое место, как мне объяснил Гиря, – только вначале, всего метров десять, дальше здания отступают друг от друга и будет полегче. Но бежать по этому внутреннему двору гораздо дольше – метров сто пятьдесят. Затем – открытое место, где можно притормозить и отдышаться, если, конечно, дым позволит там вообще дышать… Чуть правее стоит бочка с водой… Если вода в ней не высохла, если ее не вылил на себя какой-нибудь идиот из тех, кто бежал впереди, можно заново смочить обрывок одеяла, которым я зажимаю рот, чтобы не задохнуться в дыму…

Потом еще рывок, и я окажусь на асфальтированном пятачке, лагерном плацу, где охранники занимались строевой подготовкой, когда на Кузина находила блажь их муштровать… Плац небольшой, но он стоит в стороне от зданий и к лесу – неблизко, на нем можно еще раз передохнуть…

Я бросилась вперед. Все оказалось не совсем так, как меня предупреждал Гиря.

Первые десять метров, хотя у меня и было такое впечатление, что я нырнула в огромный духовой шкаф, бежала я легко и даже успела подумать, что ничего особенно страшного в том, чтобы пробежать сквозь пожар, наверное, нет. Все путешествие казалось мне неторопливой экзотической пробежкой вдоль кратера действующего вулкана. Не столько страшно, сколько интересно…

Я даже успела вспомнить, что ни разу не видела вулкан вблизи, несмотря на то что работаю спасателем довольно давно. На Камчатке побывать не довелось ни разу, последнее извержение Кракатау произошло, когда я была еще совсем зеленой студенткой и за границу меня еще не посылали… Интересно – очень жарко стоять рядом с потоком лавы?.. Обязательно попробую при случае…

Я захотела посмотреть на бегу, что же вокруг меня творится, и, повернув голову направо, подняла взгляд от земли под ногами на горящее здание…

Жар с такой силой ударил мне в лицо, что я едва не упала, словно от настоящего удара. Лишь на долю секунды я повернулась лицом к огню, а мне показалось, что эта секунда длится вечно. Нестерпимо заболела кожа на лице, ресницы вспыхнули и свернулись… Ноги без всякого приказа головы увеличили скорость раза в два и вынесли меня из узкого прохода между зданиями…

Тут действительно было пошире. Пекло, наверное, меньше, но я этого не могла понять, поскольку мое обожженное лицо очень болезненно реагировало на любой жар – и от очень сильного костра, и от еле-еле тлеющего уголька… Пробежав метров пятьдесят, я поняла, как чувствует себя рождественская индейка в духовке.

Горячий воздух прорывался сквозь подсохшее одеяло, которым я закрывала рот. Я дышала очень порывисто, резко и, не успев добежать до конца этого бесконечного двора, начала задыхаться.

Остановиться и отдышаться я не имела возможности. Остановиться – означало испечься заживо, познав лично ощущения индейки до самого конца.

Всеми усилиями воли я заставляла себя передвигать ногами в том же темпе, что и прежде… Но мне все равно казалось, что я еле-еле двигаюсь… Я спотыкалась и рисковала упасть, налетев на что-нибудь у себя под ногами, поскольку смотреть себе под ноги уже не могла и бежала с закрытыми глазами…

Вдруг что-то подхватило меня, приподняло в воздух, я перевернулась в горизонтальное положение и, застряв, почему-то в таком виде, понеслась вперед какими-то рывками, трясясь и иногда подскакивая…

Первое, о чем я подумала, – что у меня начался бред. Может быть, люди, которые сгорают заживо, всегда испытывают такие ощущения?.. Потом я вспомнила, что читала у Моуди о видениях умирающих – длинный тоннель, какой-то полет по нему, яркий свет, кажется… А что – очень похоже… Только вот как-то не очень заметно я умерла… На бегу… Разве так бывает?

И только когда я с размаху шлепнулась на ровную площадку и увидела перед собой лежащую набоку бочку с остатками воды и услышала ругань, по хриплому голосу я догадалась, что это был Гиря… Я тут же поняла, что проделала остаток пути у него на плече. Если бы не он, не знаю – удалось бы мне выжить… Он меня вытащил из огня.

– Бочку опрокинули, скоты! – кричал Гиря, прижимаясь к земле для того, чтобы не дышать черным дымом, накрывшим нас с ним сплошным пологом… – Сама дальше бежать сможешь?

Я кивнула столь резко, что ткнулась лицом в утоптанную землю, на которой мы лежали, застонав при этом от боли в обожженной коже.

Не обратив никакого внимания на мой стон, Гиря скомандовал:

– На счет пять резко поднялись и побежали на плац. Вон он, метров тридцать отсюда, правее немного… Чтобы в лес попасть, нужно все время только прямо бежать, не сворачивать, но на плацу – полегче будет, там можно передохнуть немного.

Он макнул свою «дыхательную» тряпку в грязную лужицу ржавой воды, оставшейся в бочке, слегка отжал ее и приложил к лицу. Я торопливо последовала его примеру… От тряпки несло тиной.

– Раз! – стал считать Гиря, мастеря себе этот примитивный противогаз. – Два! Три!

Я тоже приложила к саднящему лицу мокрую тряпку и напряглась, готовая вскочить… Пробежав, правда, не без чужой помощи горящий тюремный двор, я чувствовала себя гораздо увереннее перед горящим лесом…

– Четыре! Пять!

Гиря вскочил, будто его подбросила какая-то мощная пружина, и помчался вперед, словно забыв обо мне… Я бросилась вдогонку…

Сначала я просто ужаснулась той скорости, с которой он бежал. Я поняла, что по тюремному двору я просто семенила по сравнению с ним…

Мне вдруг стало жутко стыдно. Спасатель! Тебя на плече таскают, как овцу краденую! Или ты об экстремальных ситуациях, о которых написала целую диссертацию, только теоретически рассуждать можешь… Где же глубинные психологические резервы твоего организма, которые, если верить выводам твоей диссертации, должны были бы уже давно быть задействованы? Эх, ты! Теоретик!..

Бежать стало, действительно, легче, вот только дышать оказалось гораздо труднее. Все же здания горят с меньшим количеством дыма, чем деревья…

Вокруг стоял белый дым, примерно по пояс человеку. Он полз из леса, и я долго не понимала, в чем причина. Такой дым мог быть только от свежей листвы или мокрого дерева, влажной травы…

В сентябрьском лесу после испепеляюще жаркого лета без единого дождя в течение двух самых жарких летних месяцев свежую листву найти было бы затруднительно. Кроны деревьев высохли еще в августе, и в сентябре уже начался фактически листопад, столь интенсивный, что можно было подумать, будто сейчас уже середина октября… Правда, листья падали на землю, не желтея предварительно, а прямо зелеными, поскольку зелеными высыхали на летнем солнце…

Там, впереди, – река или ручей…

Надежда на спасение, с которой я не расставалась, сменилась уверенностью, едва я только подумала о воде, которая ждет нас впереди… Я вспомнила узкую извилистую полоску зелени, оставшейся на гари, которую я видела из иллюминатора самолета.

Точно! Впереди та самая речушка, которая не может стать преградой верховому пожару – он легко перепрыгивает через нее по верхушкам, по сухой кроне, но проточная вода в ней никогда до конца не высыхает от жара горящего леса. В ней – наше спасение…

Глава восьмая

Гирю я догнала уже возле самого плаца. Его идея немного отдохнуть на этом асфальтовом пятачке меня смущала с самого начала, а сейчас я относилась к ней просто очень подозрительно…

Когда мы подбегали к этой маленькой тюремной «красной площади», легкий порыв ветер на минуту разогнал слоистый дым, и мы с Гирей резко затормозили перед озерком расплавленного асфальта. На вид его было не отличить от обычного, затвердевшего асфальта…

Но метрах в трех от начала плаца лежала фигура в телогрейке. Ноги наполовину погрузились в асфальт. Твердое покрытие площади просто расплавилось и превратилось в ловушку…

– Стой, Гиря! – закричала я, схватив его за рукав телогрейки.

Мы остановились, но только на секунду. И я, и он прекрасно понимали, что времени на раздумья нет, да и раздумывать было особенно не о чем. Спасение было только впереди, за полосой горящего леса.

– Вперед! – закричала на этот раз я, командуя Гирей. – Бегом!

Мы побежали мимо плаца, который снова затянуло белым дымом от деревьев. Я крикнула Гире, бегущему немного впереди меня:

– Там, впереди, должен быть какой-то ручей! Видишь белый дым?

– Речка! – крикнул в ответ Гиря. – Еланка! В Елань впадает. Меня раз водили работать в лес, мы на берегу сосны рубили…

– Глубокая? – спросила я.

– Где по колено, – ответил Гиря, – а где – очень глубоко. Так говорят те, кто лазил по ней… Как кому повезет…

Я была уверена, что нам повезет и мы выйдем к этой самой Еланке в том месте, где пусть и не очень, но достаточно глубоко, чтобы можно было благополучно переждать жар от горящего леса…

У этого подмосковного пожара была своя особенность. Из-за того, что верхушки деревьев высохли чрезвычайно сильно на сумасшедшем июльском и августовском солнце, верховой пожар пробегал по кронам очень быстро, и лес начинал гореть сверху, а не снизу… Огонь спускался на среднюю и нижнюю кроны довольно медленно, по мере того, как прогорали средние и нижние ветки. Именно поэтому огонь, пролетев по верхушкам, набросился на лагерные постройки, когда нижний лес еще не горел и по нему можно было пройти… На что я, собственно, и надеялась…

Здания же горят совсем по другому принципу, чем деревья. Здание может снаружи лишь слегка дымить, а потом из окон вырывается целый столб огня, оно мгновенно вспыхивает и через минуту уже охвачено пламенем полностью, снизу доверху.

Огонь шумел уже у нас над головами, и сверху на нас падали обломки горящих ветвей…

Услышав автоматную очередь, мы с Гирей остановились одновременно, хотя и рисковали оказаться прижатыми к земле пламенем верхового пожара, который в любую минуту мог спуститься вниз и расправиться с нами, прежде чем мы успеем добраться до лесной речки…

Очередь раздалась откуда-то справа. Это была короткая очередь, уверенная и прицельная. Кто-то стрелял наверняка. Наверное, такими очередями расстреливают – по три пули на человека, вполне достаточно, если бить наверняка… Так стреляют в безоружных.

Мы с Гирей переглянулись.

– Это Кузин! – сказала я уверенно. – Он понял, что мы ушли через лес, и теперь справа заходит для погони за нами…

Гиря покачал головой.

– Нет! Он преследовать нас не станет… На хрен мы ему сдались… Жизнью из-за нас рисковать… Он просто фланги перекрыл, чтобы никто из леса обратно не повернул. Видела, охранники вплоть до елок стояли? Значит, кто-то повернул все же и напоролся на них.

– А где Профессор? – вдруг вспомнила я. – Он же за мной бежал, а ты – за ним. Куда же он подевался? Ведь меня догнал ты, а не он.

Гиря усмехнулся.

– Ты про этого козла в очках? – переспросил он. – Так он никакой не профессор. Политик он. Дрянь он был, а не человек… Стукач.

– Где же он? – спросила я.

– Он зацепился за что-то рукой, когда бежал, – ответил, мрачно ухмыльнувшись, Гиря. – Теперь уж сгорел, наверное.

Что-то подозрительное показалось мне в его тоне… Он явно знал больше о судьбе этого политика-профессора, чем сказал мне.

– Что ты с ним сделал? – спросила я.

– Ничего особенного, – ответил Гиря. – Браслетами, которые ты у Дохляка отобрала, к радиатору батареи его пристегнул… Чтобы он Кузина дождался и рассказал ему, куда мы все подевались…

– Ты его убил! – сказала я. – И мне это не нравится…

Гиря засмеялся:

– А нам с тобой детей не рожать!.. Мы с тобой до реки только вместе бежим. А потом, откуда ты знаешь, может быть, я тебя тоже убью. Возьму тебя за химок, как котенка, суну под воду и подержу минут пять…

– Ты этого не сделаешь, – засмеялась я тоже. – Не сможешь…

Он пожал плечами.

– Это почему же?

– Я же не стукач, – ответила я. – А кроме того, я тебе сразу понравилась. Как женщина. Ты уже не раз представил, как меня раздеваешь и в постель тащишь… Грубо тащишь, за волосы.

Он даже не смутился, хотя я уверена была, что угадала верно.

– И не два, – подтвердил он. – Я баб уже пять лет не видел… Любую готов в постель тащить, лишь бы на месте у нее все было… Погоди, через пожар проберемся, я к тебе еще приставать начну… И за волосы потаскаю… И отпразднуем мы с тобой наше освобождение…

– Вот тогда и посмотрим… – ответила я, мало обеспокоенная нарисованной им перспективой, – до нее еще нужно было дожить.

Снова раздались выстрелы, на этот раз слева. Один, еще один, потом – очередь…

– Обложили, гады! – пробормотал Гиря. – Кроме как в лес, Кузин нам дороги не оставляет… Ну, что ж! Тогда – бежим.

Мы прибавили шагу и перешли на легкий бег. Бежать быстро было бы просто невозможно, воздух был сильно задымлен, через пять минут интенсивного дыхания начинался сильный кашель, и мы останавливались, чтобы привести легкие в порядок.

Мы решили двигаться помедленнее, тем более что приходилось перепрыгивать и обходить горящие ветки и даже целые островки горящих деревьев, где огонь уже спустился на нижний ярус и грозил двинуться по горизонтали. Тогда – прощайте надежды на спасение… Если внизу лес окажется тоже сухим, нам с Гирей от огня не убежать… Пламя в сухом лесу – лучший спринтер…

Мы шли навстречу пожару… Если нам удастся добраться до реки раньше, чем огонь переберется через реку, – у нас есть шанс на спасение… Если нет… Впрочем, стоит ли об этом думать?

Как объяснил Гиря, до реки от лагеря – примерно с километр… Когда мы преодолели это расстояние, нас было уже около двадцати человек. Заключенные блуждали по лесу, не зная, куда идти, чтобы спастись от пожара… За нас с Гирей хватались, как за соломинку.

Кто-то сразу же бежал в сторону, прочь от огня, но тут же напарывался на выстрелы охраны и, вероятно, опергрупп ФСБ, которые перекрыли лагерь со всех сторон, кроме той, что обращена к огню…

Заключенные – народ сообразительный, особенно, когда речь идет о жизни и смерти. Достаточно двоим-троим из них было попасть в ловушку, которую устроил им Кузин на флангах, как они тут же поняли, что этот путь для них закрыт точно так же, как и лагерные ворота…

Нехотя, словно в пасть чудовищу, они двигались небольшими группами навстречу пожару и, встречая нас, обрадованно хватались за возможность переложить решение вопроса своего спасения на чужие плечи. Гиря доказал им свое право на роль лидера, который думает за них, принимает решение за них…

Я же, вероятно, так и осталась для них фигурой непонятной… Но раз я была рядом с Гирей, вопрос о моем присутствии не возникал в их головах, занятых пока одной мыслью – как выжить?..

Когда уйдет опасность для жизни, тогда, может быть, вернутся и сомнения на мой счет. А пока – вперед, за тем, кто укажет дорогу к спасению. Мы с Гирей таким образом превратились в предводителей отряда из трех-четырех десятков фактически сбежавших из лагеря людей в телогрейках, обожженных и измученных, похожих то ли на трубочистов, то ли на чертей, только что вылезших из ада…

Да и сама я, наверное, выглядела ничуть не лучше всех остальных… Хорошо, что под рукой не было ни одного зеркала… Не люблю видеть себя в зеркале, когда я плохо выгляжу… Но иногда я ловила на себе взгляды Гири и замечала в его глазах огонек не то иронии, не то какого-то мрачного веселья… Могу представить, на кого я была теперь похожа…

Река возникла перед нами неожиданно, когда я уже перестала надеяться, что мы сумеем ее отыскать. Дело в том, что чем дальше мы двигались на север, чем сильнее углублялись в очаг пожара, тем труднее нам удавалось ориентироваться… Мы находились фактически внутри лесного пожара. Лес вокруг нас горел, и спасало нас пока лишь то, что нижний ярус леса плохо поддавался огню. Прежде чем загореться, ему нужно было подсохнуть. Но все чаще на пути возникали горящие участки леса, где огонь стоял сплошной стеной, не оставляя возможности проскочить мимо…

Приходилось отступать и искать обходной путь. Я начала думать, что во время этих поворотов и возвращений мы сбились с направления и идем не навстречу пожару, а вдоль его фронта. Так у нас не было никакой надежды обмануть огонь. Рано или поздно он до нас доберется…

Но вот Гиря вскочил на какой-то пригорок и радостно закричал:

– Вот она! Чертова Еланка.

Пригорок оказался берегом реки. Впрочем рекой ее можно было назвать лишь при развитом воображении. Еланка представляла собой небольшой лесной ручей, заросший по берегам кустами и невысокими деревьями. Высокие деревья стояли чуть в стороне, и кроны их когда-то смыкались над ручьем, пряча его от солнца. Теперь пожар съел верхушки высоких деревьев, а кусты и кроны подлеска уже подвяли и вот-вот готовы были вспыхнуть…

Воздух накалялся с каждой минутой. Если бы мы не нашли эту речушку еще минут тридцать-сорок, можно было бы поставить крест на нашем мероприятии. Огонь уже местами перешел через ручей и распространялся теперь вдоль него. Мы выскочили фактически на один из последних незагоревшихся еще участков…

Мы с Гирей первыми бросились в воду, и нахлынувшая было радость едва не уступила место разочарованию – воды в ручье было чуть выше колена… Воздух же был уже настолько горячим, что у меня шевельнулась опасливая мысль – не закипит ли вода в этой Чертовой Еланке и не сваримся ли мы в ней заживо…

Но, секунду поразмыслив над процессом закипания чайника, я пришла к выводу, что это нам не грозит, и немного успокоилась… В самом деле – если вода будет нагреваться все сильнее, процесс теплоотдачи тоже должен будет усиливаться и тепло будет уходить в почву через поверхность дна. Чтобы вода закипела, нужно, чтобы температура дна оказалась тоже равной ста градусам. Это показалось мне совершенно нереальным…

Я с наслаждением погружала обожженное лицо в теплую воду реки и ощущала облегчение… Ожоги болели не так сильно, но выныривать было мучением. Горячий воздух набрасывался на мое лицо и впивался в него раскаленными зубами. Ужас, как больно!..

«Почему я не рыба? – подумала я, завидуя обитателям морских просторов. – В океане никогда не бывает пожаров…»

За короткие мгновения, на которые я показывалась из воды, чтобы глотнуть воздуха, я замечала, как над поверхностью воды приподнимаются и вновь ныряют фигуры в мокрых телогрейках… Мы плескались в ручье, словно стая лососей на мелководье. Гирю я потеряла из вида и не могла бы его уже узнать среди этих бесформенных мокрых фигур, растянувшихся вдоль ручья метров на двести…

Я слышала, как рядом со мной фыркали, ныряя точно так же, как и я, несколько человек, но не могла увидеть ни одного из них. Только мелькнет, падая в воду плашмя, втягивающая в себя воздух фигура, и только волны на поверхности ручья расходятся в стороны…

Когда я вынырнула в очередной раз, я сразу поняла, что наступает кульминационный момент. Кусты на берегу загорелись, и пламя уже пожирало тонкие ветки, от которых шел белый едкий дым.

Дым стлался по поверхности и, глотая воздух, я почувствовала, какой он стал горький и удушливый. Приступ кашля схватил меня под водой, и я вынырнула, не обращая внимание на раскаленный воздух, который навалился на меня. Мои волосы не загорались, наверное, лишь потому, что были мокрыми. Но через несколько секунд от них пошел пар, и мне пришлось, так и не успев откашляться, снова окунуться в воду ручья с головой…

И так же срочно вынырнуть, потому что кашель раздирал мои легкие, а дыма становилось все больше, и с каждым новым глотком воздуха положение мое ухудшалось… Мне нужно было отдышаться, но жар не давал мне подняться чуть выше от поверхности воды, где было полно дыма, а кашель не давал хоть чуть-чуть подольше задержаться под водой, чтобы переждать пик пожара.

Я выглянула из воды снова и тут увидела на берегу, как раз напротив меня, картину, которая заставила меня просто забыть про кашель и даже меньше обращать внимание на жар от пламени…

На берегу ручья, на том самом месте, откуда я прыгнула в воду, стоял Профессор, держа на уровне груди радиатор и собираясь прыгнуть в воду. Если он это сделает, он упадет прямо на меня… Я успела увидеть, что верх его телогрейки горит, волос на голове нет, а очки он, наверное, потерял, когда бежал с тяжеленным чугунным радиатором через горящий лес.

Я не успела даже вспомнить о способностях организма, которые мобилизуются в экстремальной ситуации. Я вскочила и, мгновенно стащив с себя мокрую и очень тяжелую телогрейку, бросила ее навстречу падающему на меня Профессору…

Вероятно, это меня и спасло от удара раскаленным радиатором, который он держал обеими руками. Телогрейка облепила этот кусок чугуна, и я почувствовала, падая в воду, как на меня сверху наваливается неимоверная тяжесть… Вода слегка погасила силу удара, но намного это мое положение не облегчило…

Профессор со своей железякой упал на меня, придавив ко дну. Голова моя оказалась свободна, но поднять ее над водой я уже не могла. На мне лежал и приходил в себя в воде Профессор.

«Забавно утонуть в ручье во время лесного пожара… – подумала я совершенно спокойно. – Все у меня, не как у людей. Даже сгореть в этом пекле не удалось. Утонуть во время пожара – смех просто…»

Вдруг, без всякого перехода меня охватила ярость. Ноги были прижаты тяжелым телом Профессора, но руки мои были свободны. Я нащупала его голову, которая лежала где-то на уровне моего живота, и, вцепившись пальцами в его челюсти, начала разжимать ему рот… Хлебнув воды, он непременно поднимется, тогда и я смогу освободиться… Надо заставить его подняться поскорее.

До сих пор не могу понять, как мне это удалось… Я, конечно, знала, что в крайних случаях в человеке включается какой-то мобилизационный механизм, и он совершает такое, что никогда бы не смог совершить в спокойной обстановке, без угрозы для его жизни. Я сама приводила во введении к своей диссертации описанные уже в психологической литературе случаи, когда преследуемому человеку удавалось перепрыгнуть четырехметровый забор без каких-либо приспособлений, как люди обгоняли автомобили и поднимали тяжести, в сотни раз превышающие вес их тела…

Но все это случалось с кем-то, с неизвестными мне людьми, с абстрактными личностями. Здесь же это произошло со мной самой, и я потом долго вспоминала и анализировала свои ощущения, пытаясь проникнуть в психологический механизм этого явления…

Мне удалось разжать челюсти Профессора, хотя я чувствовала, как он отчаянно сопротивляется… Вода хлынула в его горло. Он рванулся вверх, оттолкнулся от меня руками, и я сразу же почувствовала, как ослабла тяжесть, прижимающая меня ко дну…

Оставался только радиатор, лежащий на моих ногах. Профессор сидел где-то рядом со мной и выплевывал воду. Мне удалось на несколько секунд поднять голову из воды, и я увидела его лицо…

Более ужасной картины, я, кажется, не видела никогда. Лицо было покрыто сплошными ожогами. Не волдырями даже, а лохмотьями кожи, язвами, делавшими его неузнаваемым. Но главное: я не видела его глаз. Их у него просто не было… Не знаю, что случилось, но вместо глаз у него были две глубокие впадины, затянутые покрытой язвами кожей. Мне потом рассказывали медики, которые лечили меня от ожогов, что глаза не выдерживают сильного жара, вытекают… Профессор был слеп!

Профессор набрал в легкие воздуха и стал шарить левой рукой по моему телу. Правой он не мог этого делать, она была прикована к радиатору, а сил снова поднять его у него, видно, не хватало.

Зато левая очень успешно продвигалась по моему телу вверх. Он уже нащупал мою грудь, но его интересовало явно не это. Рука двигалась выше, и я скоро ощутила его пальцы на своем горле.

Руки мои внезапно ослабели, и я не могла оказать ему ни малейшего сопротивления.

Пальцы сжались на моем горле, и сознание понемногу начало гаснуть во мне.

Я еще успела подумать о двух вещах – о том, что, судя по всему, прилив максимальной энергии происходит очень кратковременно и во время него расходуется очень много сил, потому что непосредственно после этого появляется полный упадок сил и состояние апатии, а также о том, что слишком неправдоподобно получится, если он меня сейчас задушит – ведь мне не удалось сгореть, не удалось утонуть, неужели моя судьба – быть задушенной?..

И все – лишь разноцветные концентрические круги перед глазами…

…Очнулась я в темноте. Вокруг было что-то душное и влажное, но воздух поступал в мои легкие. Теплый, влажный, противный воздух с запахом какой-то залежавшейся, пропитанной грязью и мазутом мокрой ваты, но это был воздух, и им можно было дышать…

Еще через секунду я поняла, что голова моя лежит на коленях у какого-то человека, который накрылся вместе со мной мокрой телогрейкой и тем самым защитил мое лицо от жара… Но соображала я еще очень плохо…

«Сережа? – подумала я рассеянно. – Откуда он взялся здесь, в лесу?»

Человек сидел, низко наклонившись надо мной, чтобы края телогрейки оказались опущенными в воду. Его лицо было рядом с моим. Но сколько я ни напрягала глаза, я не могла разглядеть его…

– Сережа… – сказала я. – Как ты меня нашел?

Человек зашевелился, и я услышала голос, который никак не мог принадлежать Сереже. Уверенный мужской голос, не допускающий никаких сомнений в том, что то, что он делает, правильно.

– Ожила? – спросил человек. – Тогда ныряем, а то крыша у нас горит…

И он опустил мою голову под воду, сам погрузившись вместе со мной…

Вода мигом прочистила мои мозги, сбитые с толку дымом и цепкими пальцами Профессора.

«Это же Гиря! – воскликнула я про себя. – Какой Сережа? Вот дура!»

Не дав мне захлебнуться, Гиря опять поднял мою голову над водой. Вода текла с телогрейки на мое лицо, и это было приятно обожженной коже…

Странно, но я в этот момент подумала о том, что встреться этот Гиря мне раньше, я бы не смогла от него отделаться, даже если бы сильно захотела. Он не спрашивал бы моего мнения о том, что ему нужно сделать. Он просто делал бы так, как считал нужным. И не давал бы мне повода для сомнений в том, правильно ли он делает…

Его грубые руки так бережно поддерживали над водой мою голову, что я чуть не забыла, где я нахожусь и что со мной произошло.

Честное слово, на мгновение мне показалось даже, что я его захотела…

У меня возникло желание сказать ему что-нибудь ласковое и услышать в ответ его голос…

…Он сам или судьба не дали мне этого сделать, и я до сих пор благодарна им за это… Слово «милый» уже готово было сорваться с моих губ, как вдруг Гиря сбросил с головы телогрейку, и я окончательно пришла в себя и увидела окружающий мир.

Вокруг нас из воды торчали головы заключенных. Кусты на берегу догорели. От прибрежного подлеска остались только черные дымящиеся пеньки… Лишь стволы высоких деревьев еще лизали языки пламени.

Но жара такого, как несколько минуть назад, уже не было… Можно было терпеть боль от ожогов и дышать хоть и насыщенным дымом воздухом, но все же пригодным для этого привычного нам занятия…

Я села в воде рядом с Гирей и оглянулась. В двух шагах от нас из воды торчали ноги Профессора. Верхняя половина туловища находилась в воде, и он не делал никаких попыток вынырнуть…

– Что ты с ним сделал? – спросила я Гирю сдавленным хриплым голосом.

– Положил ему на голову его чугунный чемодан, с которым он не хотел расставаться, – усмехнулся Гиря. – Он, наконец, избавился от всей этой суеты. Проблемы власти его больше не интересуют…

Я заметила, что вода над тем местом, где должна была находиться голова Профессора, красного цвета, который еле заметное течение воды в ручье потихоньку сносило в сторону от нас…

Сидеть в воде рядом с мертвым Профессором было выше моих сил…

Я встала.

– Нам нужно выбираться… – сказала я. – У всех ожоги. Нам нужен врач…

– Да, – согласился Гиря, – Конечно, выбираться нужно…

Что-то в его тоне мне очень не понравилось. Существовала какая-то серьезная опасность для всех нас, о которой он почему-то умалчивал…

Мы выбрались на берег. Глядя на нас с Гирей, из ручья стали выбираться другие заключенные… Они стягивали с себя телогрейки, бросали их в ручей, трогали руками обожженную кожу на своих лицах…

– Мы как дерьмо, – крикнул радостно кто-то из выбравшихся на берег, – в воде не тонем, в огне не горим… Одно слово – зэки!

– Жив! – воскликнул другой удивленно. – Сам не верю! Жив!

– Рано радуетесь! – крикнул громко Гиря, обращаясь ко всем, кто уже вылез из воды… – Что дальше-то собираетесь делать?

Мне показалось очень странным, что он задал этот вопрос. Каким образом это могло его интересовать теперь? Эти люди опасности избежали. Теперь они не будут воспринимать его как лидера, как главного над собой. Это психологический закон. Теперь каждый почувствует самостоятельность и свободу.

Эти люди долго не видели свободы. Она подействует на них как хороший глоток чистого спирта – опьяняюще… И Гиря это прекрасно знает, но ведет себя неадекватно, несоответственно ситуации. Это очень странно. Он явно что-то скрывает…

– А тебе-то какая корысть это знать? – начал наступать на Гирю тщедушный старичок с острым носом и не менее острыми глазами, бегающими по сторонам быстро-быстро. – Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, а от тебя милок, мне уйти сам бог велел… Кто хочет в лагерь возвращаться – оставайтесь, а мне неколи с вами валандаться… Пошел я от вас…

– Куда пойдешь-то? – снова спросил Гиря. – В какую сторону?

Спрашивал он равнодушным тоном. Остроносый старичок, так же, как и я, не понял, зачем, собственно, это ему нужно…

– А и пойду! – крикнул старичок. – Туда вот, к примеру!

Он махнул в сторону, противоположную лагерю, в прогоревший лес.

Гиря усмехнулся и сказал лениво:

– А иди! Никто не держит… Спасенному – рай! Ты сам себе голова… Только вот…

Он замолк, глядя на старикашку. Тот заволновался.

– Что вот-то? Что вот? Ты на что намекаешь, костолом чертов?

– Да нет, иди, коли решил, – сказал Гиря. – Я просто подумал, – гарь там, не знаю, дойдешь ли целым-то?.. Ничего с тобой не случится?

– А че мне? Гарь я не видал, что ли? – засмеялся старик всем черным от размазанной сажи лицом. – Уж мы сейчас такое прошли! Теперь ничего не страшно! Ни мороз мне не страшен, ни жара!..

– Ну прощай, коли так! – сказал Гиря.

Старик не ответил, а повернулся и пошел не оборачиваясь прочь от нас… Его фигура постепенно удалялась от нас, мелькая между обгорелых дымящихся черных стволов, лишенных веток…

Я обратила внимание, что дыма было по-прежнему много, хотя стволы не так сильно и дымили… Смутное подозрение зашевелилось у меня голове…

Я внимательно присмотрелась к шагающему уже вдалеке старику…

Дым шел прямо из почвы… Я не знала точно, правильна ли моя догадка, но тут же закричала вслед мелькавшему вдалеке старику:

– Эй! Вернись!

Старик, видно, услышал, но даже не оглянулся, только досадливо махнул рукой…

Кто-то из стоявших рядом с нами дернулся было ему вслед, но Гиря поймал его за руку и рванул обратно, так, что тот отлетел в ручей.

– Обожди! – крикнул Гиря. – Пусть этот мухомор дорогу нам покажет…

– Почему ты его не остановил? – спросила я Гирю возмущенно. – Ты же знаешь, что он не пройдет! Верни его, пока не поздно!

– А они… – Гиря махнул рукой на стоявших поодаль заключенных, не сводящих глаз с фигуры старика, – они на слово не верят! Им нужно своими глазами увидеть, как человек сгорит заживо…

Все мы напряженно следили, как старик шагал по прогоревшему лесу…

Это мне напомнило, как весь лагерь наблюдал за охранником, шедшим к воротам. Гиря тогда тоже знал, что тот идет умирать.

Внезапно старик остановился и что-то закричал… Слов не было слышно, но кричал он, обращаясь к нам…

Кто-то рванулся опять к старику, может быть, подумал, что тому нужна помощь, но его тут же остановил резкий окрик Гири:

– Стоять, падлы! Душу выну!

Старик почему-то начал двигаться обратно, но как-то очень странно. Он щупал землю руками, словно искал дорогу на ощупь…

Но вот он снова выпрямился и сделал в нашу сторону два шага… И исчез…

Он провалился так быстро, что я не успела даже понять, как это произошло. Наступил куда-то неудачно, или упал, споткнувшись обо что-то, или еще что-то, но больше мы его не видели…

Из того самого места, куда он провалился, вырвался вверх сноп искр, полыхнул язык пламени и повалил густой белый дым.

– Торфяник… – сказал Гиря. – Пекло…

Я представила, как почва под ногами у меня проваливается, едва я только делаю шаг, нога уходит в пустоту, откуда волной обдает меня жаром, и я падаю прямо в раскаленную бездну, в горящий торф…

Толщина торфяных пластов может достигать порой десятков метров. При подземном пожаре в торфе возникают обширные участки, где процесс горения происходит под землей, не выходя на поверхность. Это ужасная ловушка для непосвященного человека.

Земля сохраняет прочность над торфяным пожаром, поскольку над ним образуется прочная корка, которая до конца не прогорает, а только становится хрупкой и ломкой… По трещинам через нее проходит дым, а процесс горения протекает без доступа кислорода. Пламени как такового нет, но температура может в горящем торфе развиваться такая, что плавится металл. Человек сгорает в таком подземном пламени меньше, чем за минуту…

Я представила, как это происходит, и мне стало дурно… Не-ет! Никто и никогда теперь меня не заставит идти в ту сторону, куда отправился провалившийся и, наверное, уже сгоревший старик!

– Ну теперь валите, кто куда хочет, придурки! – закричал Гиря и уселся на берегу ручья, отвернувшись ото всех, словно ему было совершенно безразлично, какое решение примет его отряд.

Потом бросил на меня странный взгляд и сказал таким тоном, что я просто не могла ослушаться – настолько жестким был приказ:

– Сядь рядом…

Скандал, переходящий в войну, я затевать не хотела, поэтому мне ничего другого не оставалось, как усесться рядом с ним и ждать, что будет дальше…

А дальше не было вообще ничего. Мы сидели с ним рядом на берегу ручья, а за спиной у нас остались растерянные и испуганные промелькнувшей перед ними неожиданной смертью их спутника люди… Они молчали. Мы тоже молчали и вроде бы ждали от них чего-то…

Не знаю, чего ждал он, а я ничего не ждала. Мне вдруг стало смешно. Вспомнилась старая детская считалка: «На золотом крыльце сидели: царь, царица…» Вряд ли я была сильно похожа на царицу, но Гиря держался очень величественно – ни дать ни взять «император всея Великия, и Малыя, и Белыя…». При его фигуре и развороте плеч царственную осанку приобрести не так уж и сложно, нужно всего лишь почувствовать вкус к этому…

Эта мысль показалась мне интересной: он же и в самом деле чувствует себя каким-то правителем этих людей, распорядителем их судеб… И меня рядом с собой посадил, чтобы подчеркнуть мой статус, который он же мне и определил – «особа, приближенная к императору»…

«Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно…» – процитировала я кого-то и тяжело вздохнула. Не иначе, как в наказание за какие-то неведомые мне грехи провидение посылает мне эти испытания! Наверное, за желание знать о людях слишком много.

Конечно, понимать человека гораздо полезнее для меня, чем не понимать его. Все дело – в степени понимания… Иногда это становится так тяжело, что хочется просто почувствовать себя последней дурой, которая не понимает вообще ничего и для которой желания и побуждения, стоящие за поступками людей, – непостижимая загадка! Но говорят же, что развитие – это процесс необратимый. Если уж ты научилась понимать людей на уровне формирования их желаний, на уровне внутренних интенций, – неси свой крест до конца жизни, от этого тебе уже не освободиться… С этим пониманием и помрешь!

Все дело в том, что я наконец поняла Гирю.

Я поняла психологию его поведения. Он точно так же, как и убитый им Профессор, хотел власти. Над всеми, с кем встречался. Над теми, с кем жил в лагерных бараках. Надо мной. Над охранником Петром, прозванным им Дохляком. Над Профессором, с которым боролся за эту власть и сумел победить. Даже над Кузиным, власти которого отчаянно сопротивлялся, пусть большей частью лишь внутренне. Желание властвовать было сутью его натуры…

Не знаю, какое преступление он совершил, но уверена, что в лагерь его привело все то же необузданное стремление к власти… Очень сильная натура. Из таких получаются диктаторы, а те, которым не повезло, и в диктаторы они не попали, идут в контролеры на общественном транспорте… Тоже можно от души оторваться! «Мы все глядим в Наполеоны. Двуногих тварей миллионы – для нас орудие одно!» – это, по-моему, еще Александр Сергеевич сокрушался по поводу несовершенства человеческой натуры…

Гиря не попал ни в диктаторы, ни в трамвайные контролеры. Наверное, преступление, которое он совершил, для контролера оказалось слишком «крутым», а до диктаторского уровня явно недотягивало… Что-нибудь типа разбойного нападения на коммерческий киоск особо крупных размеров… И попал Гиря – в лагерь.

Но натуру-то не скроешь. Натура требовала… Уважения, выражающегося в подчинении, в любви и страхе… По-моему, это и есть психологическая основа любой власти – страх и подчинение, ханжески прикрытые любовью и уважением.

В лагере Гиря завоевал себе положение с помощью пудовых кулаков и чрезвычайно сильной воли, направленной на подавление противостояния себе. Но не тупого бычьего упрямства, а умной и целенаправленной воли… Он не щадил людей, когда ему нужно было добиться своего, но и не толкал их на смерть, а предоставлял им свободу выбора. Он чувствовал, что найдется тот, кто полезет в петлю сам… И всегда оказывался прав.

А теперь он сидел, как отрекшийся от царства Иван Грозный, и ждал, когда его подданные приползут к нему на коленях и начнут умолять его не оставлять их в беде, заботиться о них и править дальше так же, как он правил до того – мудро и справедливо.

Мне вдруг стало противно от его заботы и покровительства надо мной. Все это ложь! Ни о ком, кроме себя, он не заботится! Он использует людей, словно марионеток, переставляя их с одного места на другое и заставляя делать то, что нужно ему.

Пока я шла в том направлении, которое его устраивало, он был моим союзником… Мы шли вместе. Но сейчас положение изменилось. Для меня наилучший выход – встретить отряд спасателей или на крайний случай – милиционеров. И сдать всех этих людей из рук в руки.

Они – преступники. От того, что им грозила опасность, они не перестали быть преступниками… Я помогла им избежать этой опасности, но меня же никто не уполномочил объявить им амнистию.

Мне придется отвечать, кстати, за то, что я фактически организовала побег из лагеря… Хоть это и полный абсурд, но на юридическом языке то, что мы совершили, квалифицируется именно как побег… Единственная надежда на то, что попадется умный человек в системе исправительно-трудовых учреждений, поймет, что у меня не было другого выхода… А если не найдется?.. Перспектива, открывающаяся в этом случае, ужасно мне не понравилась.

Сейчас Гиря, может быть, и понимает, что наилучший выход – дождаться, когда их обнаружат и увезут в другую зону. Но стоит ему об этом подумать, – наверняка, словно зубная боль, набрасывается на него ненавистная мысль о том, что ему вновь придется подчиниться чужой воле. А подчинение для него может быть связано только с унижением, так уж устроена его психика.

Вот он и сидит, оставаясь командиром этого маленького отряда лагерных заключенных. То, что они оказались за пределами колючей проволоки, в лесу, открытом во все стороны света, не говорит совершенно ни о чем. Стоит им только сделать несколько десятков метров в сторону от этой речушки, и для будущего следствия, которое неизбежно будет разбирать их действия и определять по ним их намерения, этого будет достаточно, чтобы приписать им желание не возвращаться в лагерь – то есть совершить побег…

Но сидеть на берегу и ждать вертухаев – какая же это власть? Это самое жалкое подчинение и унижение! Наверное, эту проблему решает сейчас Гиря. Плюнуть на все и уйти с этими людьми в лес, стать беглецами фактически невозможно, – путь преграждают горящие торфяники… Назад – напорешься на Кузина с его охранниками, которым отдан приказ стрелять в каждого, кого они увидят в лесу…

Единственное, что возможно, – это сидеть на этом самом месте и ждать, как будут разворачиваться события дальше… Кто-то, возможно, назовет это вынужденным подчинением обстоятельствам, кто-то – судьбой, но только не Гиря… Для него это – унижение.

«Нужно срочно подкинуть ему какую-нибудь идею, – подумала я. – Пока он не додумался до чего-нибудь самостоятельно. Например, до похода на Москву – сажать Гирю на царство! Додумался же Емельян Пугачев… Тип психики-то тот же самый…»

Шутки шутками, а для бурлящей в сознании Гири неудовлетворенной психической энергии необходимо найти выход. Самый элементарный выход, конечно, – в сексуальном расходовании этой энергии…

Это, так сказать, – теоретически. А практически, кроме меня, ни одной кандидатуры на роль сексуального партнера Гири я не видела… Меня же что-то совершенно не привлекала подобная роль. Надо придумать что-то другое… Без столь активного моего участия.

А что, собственно, думать! Прекрасно известно даже студентам-первокурсникам, что для психики, охваченной патологическим властолюбием, характерны лишь два состояния – борьба за достижение власти и борьба за сохранение власти. Третьего, как ни странно, не бывает – человек, достигший власти, обязательно начинает бороться с врагами, которые якобы на его власть покушаются, хотя на деле, может быть, ничего подобного и не происходит… Но сам тип психики властолюбца существует только в борьбе…

Теперь подумаем конкретно о том, что у меня перед глазами, а не в абстрактных научных построениях. Перед глазами у меня – Гиря, который вырвался на псевдосвободу, с некоторым количеством людей, над которыми он установил контроль… На этом фаза борьбы за власть для него фактически закончилась… Сейчас ему просто не с кем бороться, не на кого расходовать свою энергию…

Нужно срочно сформировать ему объект борьбы, образ врага, покушающегося на его власть. Образ опасности, угрожающей достигнутому им сейчас положению.

И совершенно не важно, что это всего лишь псевдовласть. Кто-то из психологов с мировым именем доказывал, помнится, что любая власть – всего лишь «псевдо». Стремление к власти над другими, говорил он, это лишь отражение желания человека установить контроль над самим собой – подчинить сознанию свое бессознательное. Задача, теоретически очень любопытная и привлекательная, однако практически невыполнимая.

Но если для человека она становится слишком актуальной, такой, что отказаться от нее никак невозможно – желание власти над своей натурой переносится на других, подменяется желанием власти над другими личностями. Именно поэтому любая власть – лишь подделка под исполнение настоящего желания властолюбца, лишь суррогат…

– Гиря, – позвала я его голосом признавшей его власть личности, но далеко еще неусмиренной женщины, – очнись, Гиря!

– Что? – спросил он так отстраненно, словно думал о положении на западных границах своего государства, а я отвлекла его от государственных дум…

Я видела, что он нисколько не подозревает, что я проникла в его тайные желания, и считает поединок со мной законченным… Что ж, это мне только на руку. Проигрывает всегда тот, кто недооценивает противника…

– Очнись! – повторила я. – Кузин не выполнил приказ, полученный от его хозяев из ФСБ, и позволил всем нам остаться в живых…

Гиря повернул ко мне голову. Тема его, конечно, заинтересовала. Еще бы! Кузин – один из его врагов. Из числа тех врагов, которые остаются врагами навсегда, до тех пор, пока живы.

– Он не позволит нам просто так уйти, – настаивала я. – С него голову за это снимут. Кузин будет тебя преследовать… Он, скорее всего, уже идет по твоему следу… А ты сидишь, ждешь, когда его охранники нас всех перестреляют, как куропаток.

В общем-то, я даже не выходила из образа, который он мне сам навязал. Этакая супруга-советчица, подталкивающая державного мужа на славные подвиги. Двигатель такой, женский, для малоподвижной и неповоротливой мужской материи…

Я прекрасно знала, что проблема, которую я ему подсовываю, практически неразрешима. Даже один Кузин, без своих автоматчиков, легко справится с тремя десятками заключенных, если у него будет оружие… А какое оружие есть у Гири? Магазин от автомата Петра, застреленного кузинскими охранниками у ворот.

Да и нужно ли Гире оружие? Как только он возьмет в руки оружие – он автоматически попадет в разряд беглецов, оказавших вооруженное сопротивление… Я не сильна в Уголовном кодексе, но это – почти вышка.

Поэтому он и автомат в руки старался не брать. Мне отдал, когда у Петра отнял… Он меня тогда фактически подставлял, а я этого даже и не поняла… Какое у него обо мне должно было сложиться впечатление? Очень простое – дура дурой! Ну что ж! Теперь нужно стараться не выходить из образа…

– К Кузину я не вернусь! – твердо сказал Гиря, и я прекрасно поняла, что он хотел сказать. – Пусть лучше стреляет.

– Дурак! – сказала я обиженно, как женщина, разочарованная глупым поведением своего мужчины. – Если тебе и можно с кем-то силой померяться, так это только с Кузиным. У него у самого рыло в пуху. Если ты его сможешь подловить и потом сдать нашим бойцам из МЧС – тебе только спасибо скажут.

Гиря очень внимательно посмотрел мне в глаза и медленно сказал:

– Это идея!

Но мне показалось, что-то мелькнуло в его глазах такое, что не оставляло Кузину возможности спастись, даже оказавшись в руках МЧС.

– Кузину мы встречу организуем! – воскликнул Гиря и, приказав мне сидеть на месте, поднялся и пошел к остальным, которые напряженно прислушивались издали к нашему разговору…

Должна признаться, что меня и в самом деле серьезно беспокоило возможное преследование со стороны Кузина. Сам полковник Краевский вряд ли рискнет лично участвовать в этом опасном мероприятии, а Кузину просто деваться некуда, кроме как за нами в погоню…

Гиря действовал, как очень способный полководец. Наилучшая тактика ведения боевых действий, насколько мне было известно из обзорных лекций по истории военной тактики, которые читали нам на сборах в спецлагере, это – встречный бой.

Гиря распределил своих людей по всей длине участка, на котором можно было ожидать появления Кузина, и приказал им, вооружившись хотя бы обгорелыми дубинами, двигаться по направлению к лагерю, соблюдая предельную осторожность. При появлении охранников затаиться и, приблизившись на минимальное расстояние, попытаться завладеть оружием. Кузина брать только живым.

Говорил он так уверенно, что не только заключенные, для которых он многие годы был авторитетом, слушали его беспрекословно, но даже я на несколько мгновений поверила в успех его тактики…

Гирю подвел тот же самый недостаток, который подводил многих гораздо более известных полководцев и военачальников, – медлительность.

Его «войско» не успело даже перейти на ту сторону ручья, как прозвучала автоматная очередь, и двое заключенных упали на выжженную пожаром землю… На том берегу замелькали фигуры охранников.

– Все назад! – закричал Гиря, схватив меня за руку и рывком заставив следовать за собой. – В торфяник! Держитесь ближе к деревьям! Там не провалишься…

За какие-то несколько минут ситуация на берегу ручья изменилась, и положение наше значительно ухудшилось… Мы оказались прижатыми к краю горящего торфяного поля, углубиться в которое означало верную смерть. От ручья к нам приближались охранники с автоматами, во главе с начальником лагеря, наверное, можно уже сказать, бывшего лагеря, Кузиным… Выхода у нас практически не было. Оставалось надеяться только на чудо…

Лежа рядом с Гирей за невысоким пригорком, сравнительно твердым и на вид надежным, я наблюдала, как по открытой поляне приближается к нам сам Кузин, опередив своих подчиненных, и размышляла о том, что такое чудо… С точки зрения психологии.

«Чудо, – думала я, – это такое событие, которое наступает вопреки логике развития ситуации. Событие, которое не может произойти, если эта логика не нарушится… Но всегда ли мы понимаем логику событий? Понимаем мы ровно столько, сколько позволяет нам имеющаяся у нас информация. А сейчас у нас даже информации никакой нет. Знаем только одно – нас преследует Кузин. Так мы его и до образа мифического чудовища раздуть можем… А кто, собственно, такой Кузин? Типичный неудачник, не справляющийся со своими желаниями и поэтому попавший в начальники лагеря. На этой должности можно любые свои желания удовлетворить, вплоть до самых диких… А сейчас его тоже загнали в тупик, и он действует вынужденно. Он не может не убить этих людей и меня тоже, поскольку, если он этого не сделает, Краевский просто пристрелит его и сунет в горящий торфяник, чтобы следов не осталось… Кузин держится уверенно только потому, что уверен в отсутствии у нас оружия… А у него – несколько автоматов… Кстати, сколько с ним людей?»

– Сколько их, Гиря? – шепотом спросила я.

– Всего трое, – ответил он. – А сейчас станет на одного меньше…

Я не поняла его фразу, но не успела переспросить, как рядом с одним из охранников откуда-то снизу выскочил полуголый человек, резко махнул рукой в воздухе, и руки охранника, схватившиеся было за автомат, метнулись к горлу. Охранник согнулся, пытаясь зажать свое горло, и завалился вниз. Напавший мгновенно сдернул с него автомат и тут же опять исчез…

– Молодец, Борзой! – воскликнул Гиря. – Теперь неизвестно – кто кого!

И, увидя мой недоумевающий взгляд, пояснил:

– Борзой в Афгане был. Он и голыми руками кого хочешь убьет… А с месяц назад он гвоздь заточил, сотку, мягкий, конечно, сволочь, но пару раз вспороть горло можно… Только вот стреляет он совсем хреново, сам мне рассказывал…

Словно в подтверждение его слов раздалась автоматная очередь. Кузин встрепенулся, как-то сложился вдвое и, пробежав несколько метров, плюхнулся за тлеющий ствол огромной сосны. Ни одна пуля в него не попала… На этот раз уцелел…

Но положение снова изменилось. Боевая вылазка Борзого несколько отдалила нас от возможности получить пулю охранника, но зато приблизила к суровому приговору будущего суда – побег, вооруженное сопротивление, убийство охранника… Столько влепят – мало не покажется! До конца жизни не выйдешь!

Пока я об этом рассуждала, положение еще сильнее изменилось, и опять не в пользу Кузина. Второй его охранник наткнулся на убитого Борзым, перевернул его на спину и, очевидно, увидел его перерезанное горло. Реакция охранника была для нас неожиданной, но по-человечески понятной. Он попятился, споткнулся обо что-то, упал, затем вскочил и бросился в сторону лагеря… Охранник струсил. Он увидел свою смерть очень близко, но, как любой человек, хотел жить. И поэтому выбрал самое простое из всех возможных решений, чтобы остаться в живых…

Кузин шел чуть впереди своих охранников и теперь убежать уже не мог. Борзой обстрелял бы его, попробуй он уйти обратно через ручей. Как ни плохо стрелял Борзой, шансы попасть у него были неплохие – Кузину пришлось бы бежать под обстрелом метров сто пятьдесят… На это он не мог отважиться.

Мы притаились друг против друга, выжидая, кто сделает следующий шаг. Справа от нас был горящий торфяник, слева – ручей, напротив – Кузин. Так же, как и он, мы не могли покинуть своего укрытия, чтобы не напороться на очередь из его автомата.

Началась самая типичная позиционная война между нами и Кузиным. Стоило только высунуть голову из-за укрытия, как раздавалась автоматная очередь, и с обгорелых стволов, что торчали рядом с нами, облетала сбитая пулями сажа… Но и Кузину Борзой не давал выглянуть.

Я обратила внимание, что Гиря не взял автомат себе и не стал стрелять сам. Может быть, он стрелял еще хуже Борзого, кто знает? Но мне почему-то казалось, что дело совсем не в этом. Просто Гиря старался как можно меньше брать на себя. Если Кузин в результате этой перестрелки будет убит, это будет сделано не Гирей, а Борзым. У Гири оставался шанс вывернуться на следствии, хотя и очень призрачный… И все же он этот шанс учитывал и предоставлял возможность стрелять другому… Его принцип – все делать чужими руками – и здесь оставался в силе…

– Эй, придурки! – донесся до нас голос Кузина. – Обождите стрелять! Перекурите! Есть базар! Давайте договоримся!

В ответ Борзой выпустил в его сторону из автомата короткую очередь.

– Да послушайте, идиоты! – надрывался Кузин. – Зря вы эту бабу с собой взяли! Отдайте ее мне! Ей все равно от нас не уйти…

Борзой не стрелял и, по-моему, прислушивался к крикам Кузина. Гиря тоже лежал молча, только искоса на меня поглядывал.

– Ее, дуру, все равно не оставят в покое. Пусть вспомнит, что с ее начальником случилось! Я сам ему башку прострелил, чтобы не совал свой нос куда не просят… И ей прострелю…

– Про кого это он? – спросил меня Гиря.

– Про командира нашей группы, Григория Абрамовича, – ответила я, понимая, что темнить сейчас нельзя. – Они, гады, в лесу его подстерегли…

– Они – это кто? – продолжал свой допрос Гиря.

– ФСБ, – ответила я. – Кузин на ФСБ работает. Правда, он – мелкая сошка. Здесь главный у них – полковник Краевский, та еще сволочь…

«Самое плохое, – подумала я, – если Гиря сейчас объединит нас вместе с Кузиным и Краевским – у нас, мол, свои разборки, а он – в стороне… Тогда от него всего можно ожидать…»

– Это Краевский придумал всех вас расстрелять, – продолжала я, хотя, пожалуй, слишком торопливо, чтобы мои слова звучали убедительно, но меня подгоняло то, что Кузин опять что-то кричал, и я хотела заглушить его голос…

– Помолчи! – приказал мне Гиря. – Дай послушать, что люди про тебя говорят…

– Ей все равно – крышка! – кричал Кузин. – Даже если ей удастся сейчас от меня уйти. Даже если вы меня убьете – ее все равно достанут! Ее судьба решена. У нас есть свой человек среди ее начальства. Каждый ее шаг будет под контролем. Любое задание, на которое ее пошлют, будет нам известно. Ее уберут при первом удобном случае… Таких случаев у спасателей немало случается, она сама это знает… Знаешь, а, Николаева?

– Заткнись, сволочь! – не выдержала я. – Расстрелять нас тебе не удалось, так ты теперь купить меня у них хочешь?

– А вы ребята, спросите у нее – кто она такая, на кого служит? Она же капитан по званию! Капитан МЧС! Она не раз таких, как вы, ловила, когда они из лагерей бегали, и вертухаям сдавала!

Гиря искоса взглянул на меня, усмехнулся и спросил:

– Правда?

– Врет он! – ответила я. – Раз я дезертира из воинской части уговаривала заложников отпустить… Беглецов из лагерей никогда не ловила! – Я повернулась в сторону осины, за стволом которой укрылся Кузин, и крикнула погромче: – А вертухаев вроде тебя, Кузин, ненавижу!

– А ты чего в разговор встреваешь? – мрачно сказал мне Гиря. – Он со мной разговаривает. А ты помалкивай…

«Ну, спасибо! – молча возмутилась я. – Шкура продажная! Ничем от политиков не отличается, а с таким презрением о них говорил. Сам готов любого продать ради собственной выгоды…»

А Кузин, видно, почувствовал, что Гирей овладели сомнения. Он снова закричал, но голос его звучал теперь наглее, увереннее.

– Чего нам с вами делить, ребята? Отдавайте ее мне и идите своей дорогой… Обещаю, что даже погоню за вами не пошлю… Вернее, пошлю, но в другую сторону… Вы вверх по реке идите, а я своих вниз пошлю, скажу, сам видел, как вы в ту сторону побежали…

Гиря молча смотрел в одну точку перед собой. Потом сплюнул и уставился на меня.

«Все! – подумала я. – Он уже принял решение. Теперь думает, можно ли доверять обещанию Кузина насчет погони. Он Кузину не верит, и только поэтому я еще здесь. Иначе он бы давно меня вытолкнул из-за укрытия…»

Положение мое стало незавидным… Пробовать уговорить такого человека, как Гиря, было совершенно безнадежно, я это хорошо понимала. Он слишком циничен, чтобы можно было воздействовать на его сознание. И слишком увлечен бессознательной идеей власти, чтобы пытаться воздействовать на его подсознание… Минут через пять он поймет, что наиболее выгодно для него – сдать меня Кузину и, действительно, прорываться с Борзым и остальными вдоль реки. До ближайшего шоссе или поселка… А там попытаться исчезнуть…

Гиря думал уже минуты три. Кузин молчал, как опытный рыболов, выжидая, чтобы наживку покрепче заглотнули. Молчала и я. Просто потому, что не знала, что делать…

Гиря поднял голову и, по-моему, даже рот открыл, чтобы приказать мне встать и идти к поваленной сосне, за которой прятался Кузин. А там неизвестно: успею ли я до нее дойти, или Кузин убьет меня раньше…

Но в этот момент произошло событие, которое меня чрезвычайно обрадовало, но в то же самое время и заставило покраснеть от стыда просто до корней волос, как говорится… Я поняла, в чем была моя главная ошибка. Я поняла, каким должен быть командир группы, если он настоящий командир…

Слева, на том берегу ручья, показались два человека, самые дорогие и желанные для меня на всем свете. Я сразу же узнала Игорька с Кавээном и просто заорала так, что меня, наверное, не только на берегу ручья было слышно, но и в Полоцком, если, конечно, там было еще кому слушать…

– Я здесь! – кричала я. – Стреляйте, ребята!

Я не выбирала слов, не обдумывала своих фраз… Но знала, что мне нужно сообщить им две главные вещи: что я действительно, здесь и, кроме того, что они окажутся сейчас под огнем и, возможно, даже с двух сторон. При этом я вовсе не была уверена, что Игорь с дядей Сашей вооружены. Но слово «стреляйте» показалось мне достаточно красноречивым, чтобы сообщить им об опасности…

Больше я ничего крикнуть не успела. Тяжелый кулак Гири обрушился на мою голову, и я вполне смогла убедиться в точности его клички – удар был такой, словно меня обухом топора по затылку огрели. Сознания я не потеряла, но в глазах у меня потемнело, и я ткнулась лицом в обгорелую пахшую золой землю.

Зато я с удовлетворением слышала, что ни одного выстрела после моего крика не последовало… Это могло означать только одно – что ребята среагировали мгновенно, все правильно поняли и сейчас уже сидят в ручье и держат под наблюдением все возможные укрытия, которые находятся в их поле зрения… А может быть, и под прицелом…

В глазах у меня немного прояснилось, я подняла голову от земли и посмотрела на Гирю.

– Чего ты лыбишься? – грубо спросил он. – Еще пискни только, и я тебя сам шлепну!

– Нет! – засмеялась я. – Теперь ты меня не шлепнешь. Ты понял уже, что проиграл… Мои ребята тебя живым отсюда не выпустят, если ты мне хоть что-то сделаешь. Ты теперь меня уговаривать будешь, чтобы я за тебя словечко замолвила… Кузин не такой умный, как ты, но и он сейчас поймет, что теперь ему не выбраться. Он окружен… Он сейчас это сообразит и палить начнет. Ты смотри не высовывайся, а то чем черт не шутит!

То, что я оказалась на сто процентов права, подействовало на Гирю ошеломляюще. Из-за сосны тотчас раздалась очередь. Не успевший пригнуться Гиря схватился за правое плечо и принялся тихо материться.

Кузин стрелял, не переставая. То в нашу сторону, то по берегу реки, за которым скрывались Игорь и Кавээн. Ответная очередь с берега реки прозвучала для моих ушей райской музыкой. Значит, мои ребята вооружены! Это просто прекрасно! Лучше и быть не может… Кузин в ловушке, и скоро он это поймет. Вернее, он уже понял, и это привело его в ярость. Сейчас первый ее приступ пройдет, и он начнет думать. А потом поймет, что единственный выход у него – сдаваться и попытаться купить свою жизнь за ту информацию, которой он располагает. Что-то он там намекал на своего человека среди моих начальников? Кого это он имеет в виду? Высшее руководство МЧС? Уровня министра и генерала Чугункова? Это очень интересно.

– Слушай меня, Гиря! – теперь приказывала я, хотя и знала, что это приведет его в бешенство. Но в конце концов – это его проблема. Здравомыслия ему не занимать. Даже в экстремальных ситуациях он не забывает о своей безопасности. А как же иначе – ведь если он себя не убережет, как ему продолжать бороться за власть?

– Слушай меня, Гиря! – повторила я. – Борзому прикажешь сейчас положить автомат рядом с собой и больше к нему не притрагиваться. Тогда я могу тебе обещать, что сделаю все, что в моих силах, чтобы отмазать тебя от обвинений, которые сочту несправедливыми. От побега из лагеря, например, а также от вооруженного сопротивления охране… Нам нужен Кузин, он много знает из того, что хотим знать мы. Сейчас мы его будем брать… Не мешай! Прошу, как человека. Как умного человека… Не заставляй нас разговаривать с собой, как с дураком… Дураков вокруг и без тебя хватает…

Гиря скрипел зубами, слушая меня, но молчал. Я давно уже его раскусила и знала, что безопасность для него важнее власти, поскольку безопасность способствует достижению и усилению власти, а вот власть отнюдь не способствует безопасности того, кто ею обладает…

– Игорь! – заорала я что есть мочи. – Он за сосной! Обойдите его сзади! Он в ловушке!

Мне было видно, как заметался за сосной Кузин. Я, собственно, и не думала, что ребята без меня не сообразят, что Кузина нужно обойти и отрезать ему путь назад – параллельно реке вниз по течению… Я лишь хотела, чтобы меня обязательно услышал Кузин. Он должен занервничать и начать совершать ошибки. Я всегда была уверена, что проигрывает тот, кто совершает больше ошибок…

Неожиданно на нашей стороне выступила еще одна фигура, о существовании которой мы не подозревали, хотя, несомненно, постоянно были рядом с ней – и во время пожара, и после него.

Снизу, если смотреть по течению Еланки, из-за спины Кузина, метрах в ста из реки выскочил один из заключенных, который в ней отсиживался, пережидая перестрелку, и помчался прямо на Кузина… Даже мне, несмотря на солидное расстояние, слышны были его вопли… За ним, с виду неуклюже, но на самом деле очень быстро бежал… медведь. Не знаю, как Кузин, а мы просто оцепенели все от неожиданности… Медведя, конечно же, лесной пожар окружил и загнал в ловушку. Он так же, как и мы, пережидал его в воде, скрывшись в ручье по самые ноздри. Вероятно, в том месте, которое он себе подобрал, было поглубже… То ли перестрелка, то ли заключенный, которому вздумалось под шумок убраться по реке подальше, разозлили его, и он бросился на помешавшего ему человека.

Медведь иногда приостанавливался и хватал себя зубами за левое плечо. Издали казалось, что его беспокоят какие-то насекомые-паразиты. Какие-нибудь медвежьи блохи…

«Какие там, к черту, блохи! – вдруг сообразила я. – Он же ранен!»

Заключенный, который убегал от медведя, мчался прямо на Кузина… Медведь догнал бы его, медведи, вообще, несмотря на приклеившийся к ним ярлык самых неуклюжих животных, очень проворны. Если медведь разъярен, человеку очень трудно убежать от него… Это очень быстрое и проворное животное.

В этом мне пришлось как-то убедиться в красноярской тайге, куда мы летали на поиски заблудившихся туристов… Но это уже другая история… Да и ничего там в тайге особенно интересного не случилось. Разве что гнус меня искусал до неузнаваемости… Когда я вернулась, Сергей даже не узнал меня… Я тогда еще жила с Сергеем…

Медведь приближался к сосне, за которой прятался Кузин от нас, но от медведя она его даже не закрывала. Кузин забыл об опасности, которая исходит от людей, он вскочил во весь рост и прицелился из автомата, – то ли в бегущего прямо на него заключенного, то ли в его преследователя…

«Сейчас его Кузин застрелит!» – подумала я о заключенном.

Прозвучала очередь. Стрелял Кузин. Я даже закрыла глаза, представив уже, как бегущий человек спотыкается, падает вперед, а сзади на него наваливается медвежья туша… Но когда я их открыла – все осталось по-прежнему. Только человек и медведь приблизились к Кузину вплотную и вот-вот столкнутся с ним… Кузин не попал! Он выстрелил еще раз и не попал снова! Руки его ходили ходуном. Даже мне видно было, как трясется автомат в его руках. Он не мог попасть в цель…

Нервы у Кузина не выдержали, он отбросил автомат в сторону и побежал…

– Куда?! – закричала я. – Туда нельзя! Провалишься!

Но Кузин мчался вперед не глядя… Он бежал в сторону торфяника…

Медведь бросился было за ним, поскольку заключенный перескочил через свалившуюся сосну и затаился за ней. Медведь видел теперь только убегающего Кузина. Поначалу он гнался за Кузиным столь же быстро. Затем мы увидели, как медведь резко затормозил и начал принюхиваться к земле… А что тут принюхиваться, когда и так ясно – что-то горит под землей – из нее кое-где выбивались струйки дыма… Наконец медведь повернул и не спеша поковылял обратно…

Кузин мчался вперед, не оглядываясь… Он успел пробежать всего метров тридцать по горящему торфянику… Он был тяжелее того старика, что уже провалился сегодня. Мы все видели, как Кузин неожиданно взмахнул руками и исчез на наших глазах. Только столб огня поднялся над тем местом, где он только что находился…

– Он это заслужил… – подал голос Гиря.

Я прекрасно поняла, что сказал он это вовсе не потому, что такова была его оценка произошедшего. Просто он напоминал о себе, о моем ему обещании, о том, что он мои требования выполнил, и теперь ждет…

Но мне, честно говоря, было не до него… Я просто-напросто упала на руки подбежавшему Кавээну и провалилась в глубокий и спокойный сон. Я была измотана до предела… Стоило разрешиться опасной ситуации, как у меня наступила психофизиологическая реакция, и организм потребовал срочного восстановления сил…

Как все же приятно засыпать на крепких мужских руках… Словно в глубоком детстве – с чувством полной безопасности и комфорта…

– Оля! – спрашивал меня негромко Кавээн. – Оленька! Командир! Что делать с этими?

– Да ладно, дядь Саш! – услышала я, полностью уже засыпая, голос Игорька. – Сами разберемся… Гляди-ка, да у них автомат… Откуда ружьишко? Из леса, вестимо?..

Что случилось дальше, я просто не помню, потому что спала сном младенца – глубоким и безмятежным…

Глава девятая

…Я и не представляла себе, что можно столько спать! Я проснулась в больничной палате и долго не могла сообразить, где же Гиря, который только что был рядом со мной? Где Кавээн, который держал меня на руках? Почему вокруг так чисто и светло? И нет ни одного обгорелого пня, а из земли не идет дым?

Я хотела поднять руку и потрогать, что у меня с лицом, потому что чувствовала саднящую боль на лбу и щеках, но с удивлением обнаружила, что не могу этого сделать… Просто сил не было…

«Интересно, – подумала я, – сколько же я проспала, что так ослабла?»

На этот вопрос я получила ответ незамедлительно. Дверь открылась, и в палату вошел Игорек с большим пакетом в руках. Увидев мой взгляд, устремленный на него, он немного смутился, но быстро взял себя в руки и воскликнул весело:

– Ну, ты, мать, и спишь! Мне бы так научиться…

Настроение мое, ровное и спокойное с момента пробуждения, резко упало. Если Игорек назвал меня «мать», значит, со мной что-то произошло. Раньше он никогда меня так не называл…

«Лицо!» – ужаснулась я и тут же потребовала:

– Зеркало! И никаких возражений! Или ты приносишь мне зеркало, или я с тобой вообще не разговариваю ближайшие пятнадцать лет!

– Да нет у меня с собой зеркала! – забормотал Игорек. – Где я тебе зеркало возьму!

– Иди у любой медсестры попроси! Игорек! Ну, пожалуйста! Ну, я приказываю тебе, Игорь! Как женщина, которая тебе нравилась когда-то.

Видно, последняя фраза его то ли испугала, то ли насторожила. Но он покорно поднялся и вышел в коридор. Вернулся он подозрительно быстро, и я думаю, что зеркало с самого начала было у него в кармане. Он же не мог не догадаться, что прежде всего я захочу на себя взглянуть…

Зеркало он мне протягивал настолько смущенно, глаза отводил, что я приготовилась увидеть самое худшее… Мне вспомнился мой сосед пенсионер дядя Володя, который в войну был танкистом и горел в танке. Лицо у его было… Стоило мне подумать, что у меня теперь будет такое же, как я чуть сознание не потеряла…

Откуда только силы взялись, но зеркало у Игоря я взяла и поднесла к глазам… Смотрела я долго… А потом уронила руку на одеяло и улыбнулась Игорьку.

– Зря ты боялся, дурачок! Это я переживу. Если и останется несколько шрамов, то не на самых заметных местах… Я, конечно, не врач и не специалист по ожогам, но, кроме волдырей, ничего особенно страшного не вижу… Думаю, что обойдется…

Игорь облегченно вздохнул. Я сняла с него тяжелый груз… Представляю, каково было ему смотреть на меня и делать вид, что со мной все в порядке…

– Теперь отвечай быстро и точно. Я уже устала и не смогу долго с тобой разговаривать.

Игорь кивнул с готовностью.

– Как Григорий Абрамович?

– Плохо, – нахмурился Игорь. – Лежит здесь же, на втором этаже. В сознание не приходит. Две пули в голову, одна – в легкие… Но врачи надеются – выкарабкается…

Я прикрыла глаза и скрипнула зубами.

– Сволочи! – пробормотала я. – Вопрос второй. Этот… Гиря и все остальные… Что с ними?

– Какой Гиря? – не понял Игорь.

– Заключенные из лагеря, – пояснила я.

– А-а, эти… Ну, что с ними может быть? Сдали милиции, их повезли куда-то в другую зону…

– Узнаешь, в какую и кто дело их будет вести. Это через прокуратуру можно узнать… – приказала я.

– Понял… – пожал плечами Игорь, хотя видно было, что ни черта он не понял.

Но объяснять я ничего не хотела…

– Теперь вопрос третий. Краевский опять ни при чем остался?

– Ну, это и не вопрос даже, – уныло пробормотал Игорь. – Ты и сама это знаешь. Мы, наверное, никогда от него не избавимся…

– Отставить нытье! – перебила я его. – Никакой паники! Краевский от нас не уйдет! Операцию его на этот раз мы провалили?

Игорь кивнул, но без всякого энтузиазма.

– И вопрос последний. Тебе, Игорек, идти не пора?

– Нет… – ответил он машинально, но тут же спохватился: – То есть пора, я хотел сказать… Меня там Кавээн ждет… Каждому из нас отчет приказали составить индивидуально, вот мы вместе и мучаемся…

Он уже подошел к двери, как вдруг спохватился…

– Да вот же! Тебе принес! Персики. Твои любимые… Ждем тебя… Долго тут не валяйся… Нам одним там неуютно как-то.

– Ладно-ладно, Игорь. Иди! За персики спасибо.

Он опять подошел ко мне близко, наклонился, но на мое лицо старался не смотреть, гад такой!

– Меня просили не говорить тебе, но сегодня к тебе Чугунков собирался зайти. Он, говорят, специально в Тарасов к тебе прилетит…

– Кто говорит? – спросила я.

Игорь смутился.

– Кавээн говорит…

Я улыбнулась.

– Ну, дядя Саша зря говорить не станет…

И закрыла глаза, чтобы еще раз с ним не прощаться…

Как только я услышала, что дверь палаты за Игорем закрылась, так слезы сами потекли из глаз… Ну почему я всегда должна быть сильнее этих крепких и здоровых мужиков?! Это же несправедливо в конце концов… Ему, видите ли, страшно на мое лицо смотреть! А мне не страшно? Там же живого места нет! Сплошные волдыри. А мне даже поплакать при нем нельзя! Чтобы не расстраивать его, не пугать еще сильнее… Им без меня неуютно, видите ли! Спасатели чертовы! Самих вас кто бы спас! От страха вашего перед жизнью! Я вот на всю жизнь могу теперь уродиной остаться, а должна улыбаться, глядя на него!..

И я разревелась по-настоящему… Все оплакала! И ожоги свои, и испорченное лицо, и неудавшуюся любовь с Сергеем, и судьбу свою проклятую, что заставила меня заниматься мужской работой, и вообще – всю свою жизнь… Плакала не меньше получаса…

А потом мне просто надоело… Я лежала на спине и прислушивалась к своим ощущениям…

Страшно мне жить или нет? Сразу так и не скажешь…

Болят ожоги? Болят… Лицо изуродовала? Честно сказать – не знаю… Вполне возможно, что и нет… я же сказала Игорю, возможно, и обойдется… В крайнем случае – пара шрамов останется, один – на шее, один в верхней части лба… Если челку отпустить, ничего не видно будет…

Ну, еще что? Какие у нас еще неприятности? Работа у меня – мужская? Разве? Я же не рядовым оперативником работаю, который, кроме разбора завалов, не видит ничего… Я – психолог, причем экстремальный психолог, да к тому же довольно высокой квалификации… Много я видела психологов среди мужчин? Да, пожалуй, ни одного. Читала только, что такие были… Юнг, Фрейд, Фромм и все остальные, что уже после них… И то, самую интересную свою идею по поводу единства тяги к жизни и тяги к смерти, Фрейд, кажется, у женщины позаимствовал, у Сабины Шпильрейн… На что же я жалуюсь?..

Сергей меня бросил? Ну, если честно, это не совсем так. Он меня не бросил, это я заставила его себя бросить… Он-то жить со мной хотел… Правда, по-своему жить, так, как он себе это представляет… А я по-другому свою жизнь видела… И сейчас ее так же вижу. Так о чем же я плачу?

Я даже улыбнулась. На этот раз – не делая над собой никаких усилий. Только потому, что захотелось улыбнуться. Только потому, что довольна своей жизнью и ни на что не жалуюсь…

«Впрочем, хватит улыбаться! – оборвала я сама себя. – Чугунок сегодня прилетит… Он, конечно, к Грэгу первым делом, а не ко мне, здесь дядя Саша ошибся. Они же с Григорием Абрамовичем друзья старые… Но и ко мне зайдет обязательно… Вот я загадку-то ему задам… Правда, кроме меня и Гири, пожалуй, никто не слышал, что тогда Кузин нам кричал. Разве что – Борзой еще… Интересно, поверит мне Чугунок или нет? Для него это вопрос сложный. Новых людей среди нашего руководства нет. Все – из Первых Спасателей, люди, можно сказать, легендарные… Трудный разговор у меня сегодня будет с начальником нашей контрразведки, Константином Ивановичем Чугунковым!..»

Я посмотрела в окно своей палаты и только сейчас сообразила, что за окном наконец-то пасмурно! Жара кончилась, и сразу стало как-то по-осеннему красиво. Деревья желтели, словно на глазах…

Я попробовала встать, и это мне удалось, хотя голова немного и закружилась… За окном был парк… Минут пять я его разглядывала, словно незнакомый мир, пока не увидела вдалеке знакомые фигурки, вырезанные из стволов засохших деревьев, и пруд, по которому плыли несколько лодок. Городской парк! Конечно! Парк культуры и отдыха имени Короленко. Хотя, убейте меня на месте, не смогу ответить, какое отношение имеет Короленко к нашему Тарасову, в котором он ни разу не был, и конкретно к этому парку? Одна из загадок советской массовой культуры.

Но если это городской парк, значит, больница, в которой я нахожусь, – ведомственная железнодорожная клиника, лучшая в городе.

Вот так шутит судьба! Еще пару дней назад мы с Григорием Абрамовичем встречались здесь ранним утром, перед отлетом в Подмосковье, на лесной пожар. А теперь оба лежим здесь же в больнице. Только вот он до сих пор без сознания… И это очень плохо… Грэг очень хороший командир.

Постойте, постойте! Но ведь, если Григорий Абрамович не скоро придет в себя, не скоро поправится, значит, мне придется официально принять на себя должность командира и его обязанности… Я все не могу привыкнуть к мысли о том, что мне придется руководить группой. Хотя Игорек и Кавээн это, наверняка, гораздо быстрее меня сообразили… Недаром Игорек со мной так разговаривал сегодня…

«А сама-то ты! – вдруг подумала я. – Сама-то ты с ним как разговаривала? Если бы ты себя со стороны послушала, убедилась бы, что у тебя только командирские интонации и звучали! Хватит от себя самой прятаться. Внутренне ты готова к этой роли. Только боишься сама себе в этом признаться! Скажу тебе даже больше! Ты наверняка хочешь стать командиром… Мне ли тебя не знать! Вспомни, с каким удовлетворением ты покраснела, когда в лесу в критический момент появились Игорь и Кавээн! Что ты тогда поняла? Отчего тебе стало стыдно? Ты поняла, что группа состоит не из тебя одной и что сила командира не в нем самом, а в людях, которыми он руководит? Это была твоя ошибка там, в сгоревшем лесу, и за эту ошибку ты чуть не поплатилась жизнью…»

Признаюсь честно, эти рассуждения были мне приятны. В глубине души я действительно хотела стать командиром группы. Жаль, конечно, что Грэг выбыл из строя, судя по всему, надолго, но, с другой стороны, рано или поздно это должно было случиться… Хорошо еще, что случилось именно так, как случилось, могло быть и хуже… Кузин вполне мог и застрелить его там, в лесу…

Стук в дверь заставил меня отвернуться от окна и сделать шаг к двери.

– Кто там? – спросила я. – Входите!

Конечно, это был Чугунков. Я сразу узнала дядю Костю, или Чугунка, как мы называли его на первых сборах в спецлагере, когда он вел у нас силовые единоборства, школу выживания и тактику преследования на местности…

– Капитан Николаева? – спросил он, и я удивилась – не узнал меня, хотя мы виделись совсем недавно в Булгакове… И только мгновение спустя я вспомнила свое теперешнее лицо и даже улыбнулась – конечно, он не мог меня узнать.

– Так точно, генерал! – ответила я. – Экстремальный психолог второй категории капитан Николаева!

– Привыкайте теперь называть себя командиром ФГС-1! – без тени улыбки сказал генерал.

– Григорий Абрамович! – тут же вскрикнула я. – Что с ним?

– Не беспокойтесь, капитан, – улыбнулся наконец, Чугунков. – Он в порядке. Даже в сознание пришел только что… Но к оперативной работе он теперь допущен быть не может…

Увидя, как расширились мои глаза, Чугунков тут же добавил:

– Исключительно по медицинским показаниям… Ему придется все-таки уйти на пенсию, как он ни сопротивлялся… Но скучать мы ему все равно не дадим. Грех такими людьми разбрасываться… Он еще поработает в спасателях… Но командиром группы будете теперь вы! Приказ об этом уже подписан. Ваши люди с ним ознакомлены… И передают вам свои поздравления!

– Разрешите доложить? – обратилась я к Чугунку. – Во время операции ко мне поступила оперативная информация, которую я не смогу вписать ни в один отчет при всем моем желании и уважении к приказам старших по званию…

– Что такое? – заинтересовался Константин Иванович. – Ну-ка докладывайте!

– Источник, который не сможет, к сожалению, продублировать свои показания, без всякого принуждения и провокации с моей стороны, в порядке угрозы, сообщил, что ФСБ располагает своим человеком среди высшего руководства МЧС…

– Ты в своем уме, Николаева! – прикрикнул на меня Чугунков. – Это полный бред!

– Этот человек запугивал меня тем, что каждый мой шаг будет известен в любое время, а ФСБ будет знать о любом моем задании…

– Да это же самая элементарная дезинформация! – нашел, наконец, для себя выход генерал Чугунков. – Тебя обвели вокруг пальца, словно девочку…

– Никак нет, генерал! – возразила я. – Когда он это говорил, он был уверен, что в живых я не останусь, его дезинформация не имела бы никакого смысла… Он говорил правду…

Чугунков замолчал и задумался…

– Кто этот источник? – спросил он наконец.

– Начальник лагеря, в котором ФСБ намечало провести свою диверсию, Кузин. Он сгорел в лесу рядом с лагерем…

– Как это сгорел? – спросил недоверчиво Чугунков. – Насколько мне известно, от лесного пожара никто из охраны лагеря не пострадал. Двое убиты, это верно, и один пропал без вести, но сгоревших – ни одного…

– Пропавший без вести – это и есть Кузин, – пояснила я. – Только он не без вести пропал. Он на моих глазах провалился в горящий торф… Этой же информацией располагает, судя по всему, полковник ФСБ Краевский…

Чугунков замолчал… Потом вдруг ударил себя кулаком по коленке и сказал возмущенно:

– Ну и дела! Хоть самому себе не верь!

– Вам я верю! – сказала я. – Еще, пожалуй, на ФСБ не стал бы работать наш министр. В этом не было бы никакого смысла…

Чугунков прекратил метаться по палате и посмотрел на меня с недоумением…

– А остальные, значит, могут оказаться предателями? Так, что ли?

– Остальные – могут! – сказала я твердо.

Минут пять мы сидели с ним молча. Потом я настолько устала от этой гнетущей тишины, что набралась наглости и сказала:

– Константин Иванович! Поручите мне найти этого человека!

– Что ты сказала? – переспросил он удивленно. – Тебе?

– Конечно мне! – подтвердила я, но тут же смутилась и поправилась. – Вернее, нашей группе – ФГС-1… С нас это дело началось, нам его и заканчивать…

– Признаться, была у меня такая мысль, – сказал генерал вполголоса. – Но у меня нет никакого плана, с помощью которого вы могли бы это осуществить…

– Если вы действительно поручите это нам, план мы вам предоставим через три дня… – Увидев скептический взгляд генерала, я поправилась: – Простите, через две недели.

Чугунков с удовлетворенным видом кивнул…

– Договорились! Напоминать нужно?

– Нет! – покачала я головой. – Режим секретности – нулевой, информация в группе – ограниченная, связь – только с вами, и только лично… План интерактивный, с саморазоблачением. Никакой двусмысленности и неуверенности в окончательных выводах…

– Все верно, капитан! – сказал Чугунков. – Действуйте! Через две недели – жду у себя с докладом…

…Когда он вышел из палаты, я подумала:

«Почему с ним так легко было разговаривать? И почему так трудно – с Игорем? Неужели только потому, что генерал Чугунков смотрел на мое лицо без всякого смущения и с явным интересом ко мне? Он очень сильный человек! Он сумел понять мою боль и взять ее на себя! Сумел сделать так, что я просто забыла о своем обожженном лице…»

Я задумчиво посмотрела на желтеющие за окном деревья и добавила про себя:

«Теперь я понимаю, какими были Первые Спасатели…»

Content

Михаил Серегин
Жажду утоли огнем (Сборник)

Жажду утоли огнем

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Дорога из пекла

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая