Маша Царева

Девушка с голодными глазами

Пролог

– Я всегда блюю после банкетов! – с достоинством сказала Алина. – Не могу себе позволить, чтобы меня разнесло.

Ее низкий гулкий голос имел ту степень прокуренности, которая отзывается в голове слушателей приятной вибрацией и приводит в действие потайные химические реакции, отвечающие за включение эрогенных зон.

Алина была истинной красавицей – аристократично бледная, артистично ломкая, хрупкая, как балерина. Ну да, она весила сорок шесть килограммов, но честное слово, это ее совсем не портило. Два с половиной года назад у Алины прекратились менструации. Она считала, что это ерунда, не стоит обращать внимания.

– Я же не собираюсь иметь детей, – пожимала плечами она, – к чему мне вся эта возня с ПМС и своевременной закупкой тампонов?

Алина была из поколения феминисток третьей волны, очаровательных эгоисток мегаполиса, убежденных childfree.

– Главное, чтобы никто не почуял, что от тебя пахнет блевотинкой, – горячо подхватила Ольга, – я вот всегда ношу с собою мятные подушечки. Очень удобно. Возвращаешься из туалета налегке, источая запах ментола, и никто даже не подозревает, чем ты занималась пять минут назад.

Все рассмеялись.

Нас было восемнадцать – пациенток специального отделения Института питания. Самая массивная, армянка Марианна, весила пятьдесят два килограмма. Она мучительно переживала свою «кобылистость» и все пыталась незаметно от врачей спустить ужин в унитаз. Дольше всех здесь находилась Полечка – четыре года или что-то около того. Ее сто раз собирались выписывать – она поправлялась, розовела и набирала вес, но потом Полечка разглядывала в зеркале свои щеки, ягодицы, живот, свой несуществующий целлюлит, депрессовала по-черному, и все начиналось заново. Самая безнадежная – Женя. Ей всего двадцать три, но она похожа на немощного старца. Ее возили в инвалидном кресле и кормили через капельницу. Она почти не разговаривала, но иногда по безмятежному болотцу ее укрощенного успокоительными пилюлями нрава проносился разрушительный смерч внезапной истерики. Она падала на пол, прижимала костлявые колени к впалой груди и начинала выть – монотонно, громко, как сломанная пожарная сирена. В такие моменты становилось страшно.

В остальном в клинике мне даже, пожалуй, нравилось.

Правда, иногда я смотрела на своих соседок по палате – вечно худеющих, изрыгающих изысканные ужины в унитаз, тайком принимающих слабительные пилюли, – и думала: а что я делаю здесь?

Между тем я находилась в клинике уже третью неделю…

И за это время убедилась, что попасть сюда может любая девушка, которая хотя бы однажды, мечтательно закусив губу, рассматривала пляжную фотографию Анжелины Джоли, а потом нахмуренно изучала в зеркале собственное тело, далекое от совершенства…

Глава 1

Я – обычная москвичка двадцати девяти лет от роду. Как говорится – не красавица, но чертовски мила. Безработная. С недавних пор одинокая. Хроническая пофигистка.

Той осенью я развелась с Гениальным Громовичем. Это я так, к слову. К моему предстоящему похуданию внезапное одиночество отношения не имеет. Мы супружествовали всего четыре года, и с самого начала наши отношения были обречены. Убийственный союз педанта и разгильдяйки. Вечером я замачивала в раковине колготки и трусы, а утром он брезговал выдернуть из мыльной лужицы затычку и брился в кухне. Приходя домой, я снимала джинсы вместе с нижним бельем, прицельно швыряла их через плечо, и они в лучшем случае повисали на дверце шкафа, где и оставались до тех пор, пока не требовались вновь.

Выглаженные носки (warning! Он гладит носки, это диагноз!) Гениального Громовича ровными стопками покоились в двух верхних ящиках его платяного шкафа. Его рубашки были развешены по цвету, дубленки сдавались на лето в хранилище-холодильник, а стельки его идеально нагуталиненных бот раз в две недели на всякий случай дезинфицировались. Он не забывал принимать витамины, не пил больше одной кружки пива за вечер, а по субботам посещал бассейн «Олимпийский».

А еще он бесился, когда я заляпывала сбежавшим кофе плиту. А еще он занудничал, когда я сушила на батарее бюстгальтеры. А еще его передергивало, когда я забывала на краешке ванной эпилятор с застрявшими в лезвиях волосками. А еще… Да что уж там. Развелись – и ладно.

Эдика Громовича я встретила в гостях у Шапочной Знакомой, с которой мы работали над одним проектом для глянцевого журнала. Однажды мы засиделись над версткой до полуночи, и Шапочная Знакомая неожиданно пригласила зарулить к ней на кружечку успокаивающего мятного чая. Я всегда любила гостевать по ночам – все эти милые кухонные разговорчики за полночь, рассветные сплетни за бокалом сладкого вина, – поэтому с радостью согласилась. Мы пили чай с ромом, листали свежий Hello и увлеченно трепались на темы, любимые почти незнакомыми между собою городскими умницами-красавицами: о степени прокачанности бред-питтовских бицепсов, о том, какая же милашка эта Энистон и какая же подлая сука эта Джоли, о том, правда ли, что у Бейонсе в заду силиконовые подушечки. Какой ужас – а если подложить на ее стул канцелярскую кнопку, знаменитая жопа торжественно взорвется, а потом с печальным свистом сдуется?! О том, влияет ли на эрекцию цвет глаз, о том, как лечить волосы после неудачной химии. Да мало ли, о чем еще.

И тут в квартиру вваливается Гениальный Громович, коему моя Шапочная Знакомая приходилась старшей сестрой. Отутюженная рубашечка, аккуратная стрижка, белесые ресницы, умные серые глаза, розовые ногти, тихое «Здравствуйте!». Помню, как только его увидела, подумала: «Прелесть какая!» Громович вежливо выпил с нами кофе, после чего закрылся с ноутбуком в дальней комнате. А Шапочная Знакомая вдруг ни с того ни с сего принялась его расхваливать: гордость семьи, золотой мальчик, наверняка будущий Чубайс или еще круче, не пьет, не курит, черный пояс карате, знает шесть языков, включая санскрит и японский. А напоследок, интимно понизив голос, добавила:

– А какая у него девушка, mamma mia! Модель, первый состав Modus Vivendis, учится в МГУ, идет на красный диплом, поедет получать степень PHD в Эдинбург, а в следующем месяце скорее всего появится на обложке Playboy! Мы ее обожаем, всей семьей!

Лучше бы она этого не говорила.

Как и большинство неустроенных городских баб под тридцать, я в какой-то степени являюсь завистливой дрянью. В принципе ничего против моделей не имею – разумеется, я говорю о тех отфотошопленных милашках, которые навязывают мне чудо-тушь с журнальных страниц. Если же на моем пути попадается реальная 90—60—90 girl с ногами длиннее амурского тракта, грудью выше Памира и амбициями больше задницы моей киевской родственницы тети Мани, то я утешаю себя теорией компенсационной природы мироустройства. То есть сногсшибательная красотка скорее всего является тупой овцой, недавно эволюционировавшей с Cool Girl на Cosmopolitan и на ни что, кроме качественного минета и скоростной растраты евро в Миланском Dolce & Gabbana, не способной.

Когда Шапочная Знакомая принялась расхваливать чудо-девушку, обладательницу тела Памелы Андерсон и мозгов Билла Гейтса, что-то внутри меня перевернулось. В сердце пузырилось-клокотало зловонное болотце свежесваренной зависти и концентрированного коварства. Я сказала:

– Слушай, так поздно уже. Может, твой брат меня до метро проводит?

Шапочная Знакомая удивилась, но подлянки не распознала.

– Всего половина одиннадцатого, – заметила, – да и живем мы не в катакомбах… Но если ты так боишься…

Я радостно закивала.

До ближайшей станции метро было идти ровно пятнадцать минут. Но ни вечером того дня, ни утром следующего Гениальный Громович дома так и не появился. А на третий день он позвонил своей модели-Эйнштейну и промямлил о желании соскочить. Получилось у него неловко: почему-то он выбирал самые нелепые и обидные аргументы, вроде «дело не в тебе, а во мне», «ты слишком хороша для меня», бла-бла-бла. Судя по визгу в черт знает сколько децибел, доносящемуся из его трубки, модель такой поворот событий, мягко говоря, огорчил.

«Это жизнь, детка, – молча злорадничала я, – иногда ловля деликатесных мужиков на сиську не так уж и перспективна». А вслух говорила:

– Надо было соврать, что у тебя триппер. Тогда бы она сама исчезла, только ты ее и видел.

– Вера, ну как ты можешь быть такой циничной? Ведь она меня любит до сих пор!

У него было гипертрофированное чувство ответственности, у меня – желание попробовать законный брак на вкус и урчащее превосходство над покинутой моделью. На том мы и сошлись. Мы встречались ровно три недели, когда на корпоративной вечеринке его друга я что-то там не рассчитала с клюквенной водкой и потом меня душераздирающе рвало в мусорный контейнер возле станции метро «Тимирязевская». Гениальный Громович метался вокруг, и у него было такое выражение лица, словно он присутствовал при трепанации черепа. Как будто бы он раньше блюющих нежных дев не видел, честное слово. Но окончательно он покорил меня, когда в перерыве между моими судорогами заботливо спросил:

– Солнышко, а ты, случаем, не беременна?

– Все может быть, – загадочно ответила я, намереваясь скорее пошутить, нежели ввести бедного ребенка в роковое заблуждение.

– Значит, мы поженимся, – он сказал, как отрезал.

Я попробовала было возразить, но Громович был тверд, как пенис подсевшего на виагру старца.

Естественно, вся его семья меня возненавидела. Шапочная Знакомая в первую очередь. Эта коза мелированная даже посмела пару раз угрожать целостности моих нижних конечностей. Звучало это примерно так:

– Да я те ноги вырву, сука! Ты специально, специально все это подстроила! – визжала моя розовая «моторолка» ее голосом, слегка искаженным от помех.

Несколько раз я прилежно вешала трубку, ибо не переношу, когда самонадеянный некто вторгается в мое личное пространство, чтобы меня же грязью и полить. А потом не выдержала и все-таки козу осадила:

– Послушай, тварь, – сказала я с нарочитой медлительностью гангстера, который безо всяческих сомнений разрядит в такую вот Шапочную Знакомую свою «беретту», – к твоему сведению, я беременна. А беременных женщин нагружать своими семейными комплексами не рекомендуется. И вообще, ты что, считаешь своего братца идиотом, которым легко манипулировать? Что-то это не вяжется с карьерой круче, чем у Чубайса. Поэтому все претензии к нему, а я всего лишь слабая женщина. Договорились?

Вся семья с козою в унисон ненавидела меня – они были похожи на хор из греческой трагедии, появляющийся всегда некстати и к концу сюжета начинающий неумолимо раздражать.

Медовый месяц еще не подошел к концу, когда я поняла, что из наших отношений можно выжать разве что скуку (а потом, высушив ее на балконе, продавать в пакетиках в виде концентрата). То, что казалось в Громовиче таким трогательным, вдруг начало конкретно раздражать. Тихий голос, размеренные, ровные интонации, несмываемая джокондовская полуулыбка, впитавшаяся в его лицо. Благостная уверенность в будущем. Казалось, каждый его день был распланирован минимум на десять лет вперед и он точно знал, когда возьмет кредит на квартиру, когда слетает в Рим послушать оперу, а когда защитит докторскую и закатит по этому поводу банкет в Екатерининском дворце. Все его мечты были оформлены и красиво упакованы еще в средней школе – теперь же только и оставалось, что пахать во имя их исполнения. Я же всегда была склонна к спонтанным безумствам, неожиданным реакциям, резкой смене хобби, горящим путевкам на край земли.

Итак, повторюсь, я раздолбайка. Неорганизованная, ленивая, никчемная прожигательница жизни. Иногда пописываю статейки в глянец – этим моя социальная активность и ограничивается. Деньги появляются у меня от случая к случаю и тут же спускаются на разную ерунду психотерапевтического плана вроде ботильонов из крокодиловой кожи или билетов на концерт Робби Уильямса в VIP-зону.

Да, бывает, что у меня нет денег даже на гречневую крупу или проездной на пять поездок.

Но при этом я умею жить красиво.

И я точно знаю, что в беловолосой старости, раскусывая вставными челюстями овсяную печенюшку и задумчиво глядя в окно, буду вспоминать не то, как, тужась, справлялась с кредитом на дубленку или тратила полдня, чтобы экономно отовариться в «Ашане».

Я буду вспоминать безумные выходные в Праге и пивную диету, от которой блестят глаза, а мозги принимают форму мыльных пузырей и так хочется пуститься в пляс прямо на главной площади города. Боа из перышек и бусинок, которое некуда носить, зато так приятно прижиматься к нему щекой, ощущая себя ретроледи. Поход на мужской стриптиз и буги-вуги со смуглым мачо, обладателем литого живота и будоражащего воображение псевдонима Мистер Эректус. Я заплатила этому Мистеру три с половиной тысячи рублей за приватный танец. И не надо делать круглые глаза – да, я заплатила породистому самцу за то, чтобы он смотрел на меня исподлобья и, повиливая муравьиным задком, пальпировал мою грудь – но это же было чертовски весело!

Я буду вспоминать, как однажды ночью, голосуя на Ленинском проспекте, я остановила мотоцикл. Хладнокровный байкер с полным набором рокерской атрибутики (свалявшаяся борода, рваный кожаный жилет, синие от татуировок плечи, пробивающийся запашок крепкого мужского пота) объявил, что он согласен довезти меня до дома за пятьсот рублей. Сумма была нагловатой даже для такси. Но я согласилась без раздумий. Никогда не забуду, как жмурилась от ветра, испуганно сжимала коленями байкерский торс и повизгивала на поворотах от удовольствия и страха – то было концентрированное счастье.

Я буду вспоминать, как подарила племяннице породистого лабрадора, а потом две недели куковала на постном супчике.

Я буду вспоминать, как однажды мы с моей лучшей подругой Нинон проиграли всю зарплату в казино.

Да много чего вспоминать буду – в мои двадцать девять лет (четыре из которых, заметьте, пришлись на ортодоксальный брак, не богатый впечатляющими событиями) я словно три жизни прожила.

Увы, я всегда на собственный счет заблуждалась.

Лет до двадцати я свято верила, что мое предназначение – счастливый брак.

Охмурю офисного дельца в голубой рубашке, рожу ему дочку и сына, осяду дома, в уютной квартирке с видом на живописный бульвар, со свежим ремонтом и геранью на подоконнике. Двух котов заведу – рыжего и угольно-черного, буду поить их жирненькими сливками.

Окончив школу, я и не думала о том, чтобы куда-то поступать. А зачем, если максимум через три-четыре года меня приберут к рукам, обрядят в воздушную фату, осчастливят, обрюхатят, вручат ключи от «Мазды», на которой я буду возить детей в зоопарк. Зачем стараться, пыжиться, тужиться – лучше уж последние деньги как следует прогулять.

Гульба затянулась.

Сначала я примкнула к мутноватой компании приарбатских хиппи. Потом влюбилась в мотоциклиста на «Харлее» со всеми вытекающими: покупка кожаного прикида и банданы с черепами, татуированная волчья морда на лопатке, походка вразвалочку, банка Хайникена в руке. Каждый вечер мы собирались на Воробьевых провожать солнце в Штаты. Каждую ночь носились по пустынным проспектам, иногда зависали в «Секстоне», а по утрам я уныло поблевывала в сортире, ибо мой девичий организм не справлялся с алкогольной мешаниной.

Однажды выползая из ванной и не вовремя вскинув глаза, я нос к носу столкнулась с собственной зеркальной проекцией и пришла в ужас. Я подумала, что в квартиру забралась обдолбанная бомжовка, и сейчас она мне, неподготовленной и беззащитной, в банном халатике, выдаст экспресс-визу на тот свет. А потом я сообразила, что бомжовка тоже в халатике – знакомом, застиранном, с утятами, и в ухе ее болтается моя серьга в виде пиратского флага. Осознание, что сизоносый бухарик с подглазными мешками такого размера, что в них картошку можно хранить, – это я, было страшнее целой банды вооруженных «Томагавками» бомжей.

В тот же вечер я бросила мотоциклиста. Впрочем, он воспринял эту новость с оскорбительным пофигизмом, и, говорят, в тот же вечер его видели обжимающимся с какой-то оторвой в косухе.

Три месяца я отмокала в ванной, пила дорогие витамины, засыпала в половину одиннадцатого с увлажняющей маской на лице, а по утрам чинно прогуливалась по аллеям Измайловского парка.

Продержалась недолго – жизнь в паинька-style набила оскомину.

Моей следующей пассией стал отставной спортсмен. Раньше он мочил конкурентов на ринге, после травмы позвоночника покинул большой спорт, но в рамках тягучей ностальгии иногда поколачивал распоясавшуюся криминальную шушеру районного масштаба. Боксера в Измайлове уважали – за руку с ним здоровались такие персонажи, с которыми на узкой темной улочке лучше не встречаться. Иногда он чинно чаевничал с какими-то златозубыми Ахмедами и Али, они о чем-то приглушенно ворковали. Я честно вострила уши, но так ничего и не поняла.

А однажды, томным субботним утром, мы ели круассаны и по десятому разу смотрели вторую часть Kill Bill, когда в дверь позвонили. В аквариуме дверного глазка перетаптывался божий одуванчик из квартиры напротив – аккуратная прянично-лавандовая старушонка, которая укладывала жиденькие белые волосы в халу, носила пастельно-розовые халаты и душилась «Красной Москвой». Бабулька всегда вызывала у меня чувство умиления, я с ней здоровалась и даже иногда светски интересовалась, как дела, не зашкаливает ли давление и не завезли ли в нашу булочную теплые французские багеты. Я распахнула дверь и сначала удивилась странному выражению старушкиного лица. Она испуганно таращила выцветшие глазки и чуть не плакала – и уже потом заметила маячивших за дверным косяком амбалов в камуфляже.

Они ворвались в квартиру, зачем-то раздавили деревянный кальянный столик – с таким отвращением, словно это была пупырчатая болотная жаба, а не результат труда индонезийских умельцев, купленный мною в галерее Бали.

Нас с боксером уткнули мордами в линолеум, и я узнала, что в свободное от чайных посиделок и скромных драк время mon amour приторговывает травой.

Много еще невероятных историй приключилось со мною в тот незначительный промежуток времени, когда я еще рассчитывала на грядущую матримониальную устаканенность.

Я путешествовала автостопом в Анапу и там жила полтора месяца на пятьдесят долларов. Окончила курсы стриптиза и даже два уик-энда проработала в некоем заведении с полубордельным душком. Моя карьера go-go girl закончилась в тот момент, когда волосатая пятерня какого-то любителя юного мясца со звонким шлепком опустилась на мою ягодицу. Когда я устраивалась в клуб, арт-директор, похожий на Незнайку (широко распахнутые голубые глаза и идиотская панамка), клялся, что интим в контракт не входит. Я трехэтажно пожурила распоясавшегося гуляку, тот пожаловался менеджеру, и меня уволили без выходного пособия.

Был у меня роман с пилотом истребителя.

И еще – с бензиновым магнатом, у которого была «Ferrari» с тюнингом и часы за двадцать тысяч долларов (до сих пор не понимаю, каким образом в вереницу его модельно-бордельных обоже умудрилась затесаться я).

И еще – с весьма симпатичным разгильдяем, который в итоге оказался полным ничтожеством, зато был похож на Джонни Деппа, стервец.

И еще…

…Короче, мужчин у меня было много. И годам к двадцати двум я поняла, что с моей репутацией как-то глупо надеяться на благочинный брак с овсяной кашей по утрам, фитнес-клубом по четвергам, «Якиторией» по субботам, котами и геранью на подоконнике. Поэтому когда в моей жизни появился Эдик Громович, красивый мальчик из хорошей семьи, порядочный, нежный, образованный, богатый, я немного растерялась и на какое-то время поверила, что смогу стать другой. Он был влюблен, я испытывала к нему некое странное чувство, коктейль из нежности, уважения, дружбы. Как ни странно, у нас было много общего, мы любили одни и те же фильмы, смеялись над одними и теми же шутками…

Наш развод был мероприятием безболезненным и даже, пожалуй, долгожданным. По сути, последний год семейной жизни я и так была одинокой. Гениальный Громович вплотную занимался карьерой: уходил ранним утром, возвращался за полночь. Целыми днями я была предоставлена самой себе. Заведи я хоть десять любовников, он бы ничего не заметил. Но я не собиралась ему изменять. Мне хотелось не вороватого секса, малодушно спрятанного в задний карман джинсов обручального колечка, кокетливого вранья и так далее… Мне хотелось снова стать свободной и независимой. Одиночество тонизирует – ты все время в форме, все время находишься в охотничьей стойке.

Одиночество в городе – история отдельная. Мне не терпелось вновь окунуться в волнующий мир ни к чему не обязывающих романов, случайных знакомств, шулерской игры взакрытую. Ты тщетно гадаешь, что за карта перед тобой, придумываешь свою систему координат, в которой все мужчины, предпочитающие виски, оказываются мачо-соблазнителями, слепое следование моде является признаком инфантилизма, а белые носки – первой приметой классического придурка. Ты горячо обжигаешься на очередном порыве страсти. Ты словно живешь на безостановочных американских горках, подсаживаешься на адреналин, как на наркотик. Путаешь день с ночью, зачастую забываешь пообедать, прокуриваешь всю квартиру, а по четвергам идешь на сдвоенный ночной киносеанс, потому что твоего внутреннего электрического разряда хватит на то, чтобы обогреть чукотскую деревеньку. У тебя белье за двести долларов, полный пшик в кошельке и хроническая бессонница. Ты свободна и счастлива.

Глава 2

В моем организме нет физических изъянов. Никакой хлебнувший «девятой» «Балтики» урод никогда не прокричит мне вслед: «Коротышка!», или «Кривоножка!», или «Жирная свинья!» – на это нет объективных причин. Мой облик, как идеальный анализ крови, состоит из усредненных показателей. Средний рост, русые волосы средней длины, правильные, но мелковатые черты лица, самый ходовой тридцать восьмой размер ноги. Если я выйду на улицу без косметики (так чаще всего и происходит), то буду просто девушкой из толпы, girl next-door, метрополитеновской читательницей брошюр Пауло Коэльо, фаст-фудовской пожирательницей говяжьих сандвичей, middle class person.

Если меня намакияжить и приодеть, получится ого-го. Но увы, даже тогда Клаудиа Шиффер не лопнет от зависти, случайно столкнувшись со мною нос к носу.

Любила ли я свое тело, свое лицо, считала ли себя красивой?

Хотите верьте, хотите нет, но я никогда об этом всерьез не задумывалась. Иногда в меня вселялся бес шопинга, и я принималась украшать организм свежекупленными платьями, топами, браслетами. Чаще носила практичные джинсы и футболки, добавляя какую-нибудь кокетливую деталь вроде пояска из ракушек, золотых сандалет или высмотренной на блошином рынке броши-камеи. В салоны красоты не ходила, волосы мне подравнивала подруга.

На диете я не сидела никогда, обожала джанк-фуд, с жалостью взирала на анемичных созданий, добровольно отказывающихся от картофеля фри в пользу напичканных глистами тайских таблеток.

Мужчинам я нравилась – это факт. А что еще надо одинокой горожанке в поисках приключений?

Зачем я все это битый час рассказываю – о разгильдяйстве, о череде сомнительных любовников, о несбыточной кирхен-киндер мечте, о Гениальном Громовиче, о желанном одиночестве?

Наверное, для того, чтобы обратить внимание на основную черту моего характера – гедонистический пофигизм. Я плыву по течению, иногда подгребая к зловонным сомнительным лужицам, и в целом жизнью довольна.

Такая женщина, как я, никогда не должна была превратиться в анорексичку, блюющую от одного взгляда на чизкейк.

Warning! Если это невероятное психологическое замыкание произошло в моем двадцатидевятилетнем организме, то подобное может случиться с любой из вас.

Как говорится, на этом месте могла бы быть ваша реклама.

Комплекс неполноценности напоминает инфекционный лишай – все начинается с крохотного пятнышка, а потом в считаные дни все тело запаршивливает.

Прекрасно помню тот день. Прекрасно помню того мужчину.

Чертов козел! Выродок, макака, чучело с сушеными фекалиями вместо мозгов! (Не обращайте внимания, это я от злости, на самом деле он был бог, а я – корова.)

Дело было на пляже в Строгине. Я приехала загорать, прихватив приятельницу по имени Нинон, которую знаю уже много лет. Мы собирались обсудить мой новый холостяцкий статус.

Нинон – несчастный человек. Ее перестроечное детство изобиловало убогими пластмассовыми чебураторами и глупоглазыми куклами, похожими на торговок петрушкой. А Нинон мечтала о Барби – златовласом чуде с пятым размером груди и отстегивающимися ступнями (серьезно, к некоторым Барби прилагаются запасные ступни, обутые в разные туфельки, мечта маньяка-расчленителя). Мечта была истовой, но безнадежной. К тому моменту, как хорошенькие куколки в бальных платьях, ковбойских шляпах и даже русалочьих хвостах блядскими рядочками выстроились на магазинных полках, Нинон повзрослела. А взрослым девушкам положено мечтать не о пластиковых топ-моделях, а об итальянских бюстгальтерах, французских духах и турецких мужиках. Но детская мечта Нинон, оказывается, не иссякла совсем, а хитрой морской черепахой ушла на самое дно ее сущности.

И в какой-то момент всем стало очевидно, что Нинон лепит Барби из самой себя. Она изнуряла тело диетой из диетической колы и салатных листьев, вставила в грудь силикон. Она нарастила волосы и добела их вытравила. Она носила такие каблуки, на которые, кроме нее, отваживались лишь профессиональные исполнительницы стриптиза.

Ее одежда была преимущественно розового цвета, а веки она подмалевывала голубыми тенями, причем смотрелось это все (как ни странно) не пошло, а мило. Такая вот безобидная девочка-припевочка под тридцать с легкой дурцой.

Жизнь Нинон представлялась мне сущим адом. Мало того, что она отказывала себе в простых человеческих радостях вроде двойного сандвича с ветчиной и кружкой пива, так она еще и добровольно взбиралась на косметологическую голгофу. Из нее то выдергивали лишние волоски, то выращивали нелишние путем обмазывания едкими субстанциями, к ее собственным ресницам приклеивали чужие, кверху загибающиеся. Драли жесткими щетками, щипали кожу, чтобы лимфа не застаивалась. Отпаривали в травяных бочках и хлестали березовыми вениками.

Ужас, в общем.

И вот лежим мы с Нинон на песочке, потягиваем разбавленную ромом колу, читаем один Esquire на двоих, о чем-то благостно треплемся.

Не подумав, с кем имею дело, я сказала:

– Слушай, а пойдем потом в «Патио-пиццу»? Там отличная лазанья.

Нинон посмотрела на меня с таким выражением… Знаете, так раздавшаяся в бедрах и потускневшая с возрастом мать троих детей смотрит на мужа, который собирает чемоданы, чтобы слинять к жоповерткой соседке. Какое-то время она, видимо, прикидывала, не является ли мое предложение злой шуткой. И только потом отреагировала, причем совсем для меня неожиданно:

– Вер, ну как ты вообще можешь так жить? – покачала Нинон головой, рассматривая меня из-под голубоватых очков. – Неужели ты никогда не слышала, что мы – это то, что мы едим?

– Да ну? А мне почему-то всегда казалось, что мы – это то, что мы читаем, то, с чем мы разговариваем, или хотя бы то, с чем мы спим.

– Не умничай. И вообще, на твоем месте, я бы давно села на диету. Ну неужели тебе ни капельки не страшно?

Настал мой черед изумляться:

– Страшно? А чего я должна бояться, по-твоему?

– Того, чего боятся все уважающие себя женщины. Стать унылой брошенкой с обвисшими щеками, черепашьей шеей и двумя сумочками, хозяйственной и парадной.

– До черепашьей шеи мне в любом случае далеко. А чтобы стать унылой брошенкой, для начала нужно найти того, кто потенциально может меня бросить. В данный момент эта фаза интересует меня куда больше.

– Это тебе так кажется, – упрямо повторила Нинон, – а на самом деле… Если на твоем пузе появилась складка, значит, до полной деградации рукой подать.

– Нин, но… Жанна Фриске тоже в теле. Я промолчу о Монике Белуччи.

– Не будь наивной. Знаменитости не в счет, на них эти правила не распространяются. Если ты достаточно ушлая, чтобы стать кинозвездой, пожалуйста, можешь обжираться своей лазаньей.

– Не забывай, что я увела Гениального Громовича у топ-модели, – гордо напомнила я. – Она была на обложке Playboy, но выбрал-то он меня!

– Когда это было? – фыркнула Нинон. – Во-первых, четыре года назад в тебе было на десять килограммов меньше. Во-вторых, за эти четыре года мир изменился. Москва превратилась в другую планету. Поменялась негласная конституция межполовых отношений. Вошел в моду гламур. Мужики стали капризными. Разобрались, что к чему. Поняли, что в этом городе полным-полно образованных, умных красавиц, а вот достойный мужик – на вес золота. За него идет остросюжетная конкурентная борьба.

– Ну что за бред! Нин, по-моему ты окончательно свихнулась на почве самосовершенствования.

– Вот как? – недобро прищурилась Нинон. – Ладно, тогда довольно общих фраз, перейдем к частностям. Например, к тебе.

– Ко мне?

– Именно. Ты у нас относительно молодая, свободная, разведенная и ни капельки по этому поводу не страдающая, так?

– Ну, так, – осторожно подтвердила я.

– И почему же, спрашивается, твой ежедневник не пестрит напоминаниями о предстоящих свиданиях? Почему твой мобильный телефон уже третий час молчит? А три часа назад тебе звонил не кто-нибудь, отчаянно в тебя влюбленный, а бывший муж с вопросом, не хочешь ли ты, уж так и быть, оставить себе пароварку?

– Это ведь так быстро не происходит… Я была занята переездом, до сих пор вещи не разобрала. Уверена, что стоит мне захотеть, как у меня появится новый любовник. Я смогу соблазнить, кого захочу.

– Любого мужчину? – коварно прищурилась Нинон.

– Любого, какого захочу, – поправила я.

– Не считается. Вдруг ты хочешь только плешивых распространителей гербалайфа, от которых пахнет кариесом и «Хьюго Боссом» египетского разлива? А ты попробуй склеить… – она на секунду замешкалась и поводила аккуратно причесанной головой из стороны в сторону, точно высматривающий добычу альбатрос, – вон того!

Мой взгляд проследил за указующим перстом.

Ну что я могу сказать?

Он был божественен.

Есть такой тип мужчин – Пляжное Божество. Они литые, и пахнет от них всегда морем-океаном, даже если они проживают в средней полосе. Зимой пантеон Пляжных Божеств коллективно впадает в спячку. И не надо меня убеждать, что они просто смывают мочалкой загар, повыше поднимают ворот прокуренного свитера и тихо бухают под новогодней елкой, – это слишком банально.

Отличительные признаки Пляжного Божества – развитая мускулатура, брендовые плавки и темные очки, никаких розовых проталин сгоревшей кожи на плечах, клык саблезубого тигра на кожаном шнурке, спортивный инвентарь, намекающий на силу и смелость обладателя, – серфовая доска, змей для кайтинга, водные лыжи (только не удочка! Только не удочка!).

Оно было метрах в десяти справа – с нарочитой ленцой возилось с серфовым парусом, поигрывая мускулатурой в сторону онемевших от восхищения пляжных русалок. Оно было прекрасно осведомлено о том, какой эффект производит. Оно явно давно привыкло как к молчаливому поклонению, так и к наглому вторжению в божественное пространство.

Тело Пляжного Божества было словно высечено из гранита. Лицо, к сожалению, тоже – и то была немного топорная работа. Лоб получился неандертальски низковатым, над мохнатым газоном бровей проглядывалось два костяных бугра, из-за которых Божество приобретало едва уловимое сходство с задумчивой гориллой или с «человеком умелым» из хрестоматии по истории.

Впрочем, может быть, я придираюсь. Нинон-то видела в нем совсем другое.

Она видела: влажные кучеряшки на груди, бедрах и животе – набирающая силу полоска спускалась в гавайские плавки. Она видела сильные ноги в позолоте майского загара, татуированного дракона на внушающем уважение бицепсе, капельки пота на груди.

– Нин… Он немного напоминает примата…

– Дура, что ли? – окрысилась оскорбленная в лучших эстетических чувствах Нинон. – Это самый породистый самец из всех, что я встречала за последнюю неделю!

– Ну ладно, если ты настаиваешь. – Я нехотя поднялась и отряхнула прилипший к плавкам песок.

Втянула живот, напомнила себе самой, что я тоже не лыком шита и когда-то к моим ногам падали еще и не такие мужчины… Ну ладно, ладно, я не фамм-фаталь, а если в моем присутствии кто-то и падал, то только из-за перебора с крепкими напитками. Зато мой бывший муж – гарвардский стипендиат, который однажды на приеме в Нью-Йорке разговаривал с самой Умой Турман. Что мне стоит заинтересовать тривиального представителя пляжного пантеона.

Подкравшись к нему, я придала своей позе флер немного нарочитой сексуальности. Когда-то знакомый психолог сказал мне, что девяносто девять процентов мужчин теряют голову от самых банальных блядских замашек – выпяченная нижняя губа, взгляд исподлобья, крутой изгиб бедра, чулки в сеточку, красная помада, кружевное белье.

Я уже собиралась изобразить заинтересованность и спросить что-то о его огромном мокром парусе, безвольным крылом разложенном на траве. Но не успела. Божество само повернулось ко мне, и на его лице было написано, что плевать оно хотело и на мою красную помаду, и на волнующий изгиб моего бедра. Взглянув на меня безо всякого интереса, оно произнесло фразу, с которой и началось мое путешествие в мир диет с конечной остановкой «Анорексия, просьба освободить вагоны».

Пляжное Божество сказало:

– Я сейчас буду набивать парус. Отойди, толстожопенькая.

В ту секунду, кажется, рухнул мой мир.

Толстожопенькая.

Повернувшись к зеркалу задом и зачем-то слегка приподнявшись на цыпочки, я посмотрела на себя через плечо. Искаженная себялюбием фигура казалась гитарообразной, дженниферлопесовской такой. Узкие джинсы едва не трещали на спелых бедрах, и выглядело это весьма сексуально. Искренне собой любуясь, я возмущенно подумала: «Идиот какой-то!», и отправилась на кухню пить чай.

В последнее время я пристрастилась к сладкому. Примитивный способ латания выжженных депрессией дыр – три глазированных сырка со вкусом пирожного «Картошка» плюс пакет маковых сушек плюс большая шоколадка с изюмом и дроблеными орехами.

Меня можно было оправдать – много стрессов. Развод – это сплошная нервотрепка. Даже если он происходит по взаимному согласию. Даже если ты считаешь дни до момента, когда двое подвыпивших работяг в синих рабочих комбинезонах будут выносить из его квартиры тюки с твоими вещами. Даже если бывший муж надоел тебе хуже рекламы «Тайда». Даже если по ночам тебе уже полгода снился сосед из квартиры напротив.

Сказать – я развелась – легко. На самом деле эта эпопея длилась почти полгода. Мне звонили его родственники. Его мамаша, которая вообще в России не жила, бросила семью ради какого-то техасского магната и была такова, назвала меня пираньей. Шапочная Знакомая, когда-то нас друг другу представившая, приходила, чтобы проследить за упаковкой моих вещей – а вдруг чего лишнего прихвачу? Даже безупречный Громович – и тот пару раз умудрился напиться, а что взять с меня, бесхарактерной?

Я нашла успокоение в баночке с вареной сгущенкой. В коробочке зефира крем-брюле. В чизкейках от шеф-повара соседнего ресторана. В щедро посыпанных сыром макарончиках. В свиных котлетках из отдела замороженных продуктов. В молочных коктейлях, сладком чае, булочках с изюмом, мармеладных загогулинках, орешках кешью в белой глазури, блинчиках с ветчиной и грибами, глазированных сырках…

Я не замечала, как постепенно контуры моего тела теряют былую четкость. Я была вполне довольна своим зеркальным отражением. И даже наоборот – мне казалось, что выгляжу я на редкость хорошо, ведь когда полнеешь, увеличивается и грудь.

Кроме того, я никогда не была поклонницей эксгибиционизма – мои любимые джинсы имели мешковатый силуэт, из-под них никогда не выглядывали ниточки ярких стрингов (эта мода всегда казалась мне апофеозом пошлости), у моих платьев были неизменно пышные юбки, мои футболки не обнажали живот.

В общем, сама того не заметив, я умудрилась превратиться в создание, которому нечего делать на московской любовной шахматной доске.

Я назначила свидание бывшему любовнику, Олежке.

Циник и выпивоха из артистических кругов, он презирал кокетливое отрицание физических недостатков и мог шутя швырнуть вам в лицо ваш же затаенный комплекс. Однажды он довел мою приятельницу Аллу сначала до истерики, а потом и до кабинета пластического хирурга, сказав, что из-за огромного носа она похожа на Мумий Тролля. Олежка не из тех малодушных тварей, которые будут лукаво уверять: «Да нет же, ты совсем не поправилась!», когда на самом деле твоя одежда трещит по швам.

Собственно, из-за этой милой особенности его характера мы когда-то и расстались. Мне надоело выслушивать, что по утрам я похожа на похмельного филина, надоела констатация явления на свет каждого прыща, надоели сомнительные комплименты вроде «Как же ты похожа на Элизабет Тейлор!.. Ну просто ухудшенный вариант Лиз. Китайская подделка, ха-ха-ха!»

В защиту Олежки могу сказать, что с такой же маниакальностью он подмечал и красивые черты. Ни новый цвет помады, ни впервые надетые хорошенькие туфельки не ускользали от его болезненно обостренного внимания.

И пусть при расставании он назвал меня «двинутой фригидной кретинкой с зачатками стародевических манер», сейчас я звонила ему с улыбкой на лице.

Олежка долго переспрашивал, кто это, – то ли и в самом деле не узнавал мой голос, то ли делал вид. Расстались мы пять лет назад, и за это время из регулярно закладывающего за воротник актеришки-эпизодника с комплексом неприкаянности он превратился в сериальную звезду. Время от времени его лицо со знакомым брезгливым выражением попадалось мне на страницах газет. Нет, он вовсе не был movie-star с центрального разворота «Каравана историй». Но иногда в рубрике «Сплетни» какого-нибудь заштатного издания упоминалось, что «актер Дрыкин нарисовал на дверце своего „Ford Focus“ Чужого и Хищника – что бы это значило?»

– Да я это, я, Вера. Которая похожа на ухудшенную версию Элизабет Тейлор.

– А, – сразу оживился он, – ну и зачем ты мне звонишь?

– Да так. Хотела узнать, как твои дела.

– Должен сразу предупредить, что я несвободен, – на полном серьезе встрепенулся этот кретин, – я встречаюсь с…

И он назвал имя довольно известной попсовой девочки-припевочки, прославившейся главным образом пристрастием к публичному стриптизу. Ни одна вечеринка не обходилась без того, чтобы с торжествующим «А это видали?!» она не обнажала бы свой силиконовый бюст.

– Поздравляю. Не волнуйся, я ни на что не претендую. Просто хотела пригласить тебя в «Марракеш», чайку выпить, поболтать.

– О чем? – не сдавалась оборона.

– Вот встретимся – и узнаешь.

– Вер, если хочешь сообщить, что беременна, учти, мы не виделись пять лет.

– Какой же ты зануда, – выдохнула я. – Расслабься, мне просто срочно надо с тобой посоветоваться! Именно с тобой.

Зная его пристрастие к халяве и восточным сладостям, я пришла на двадцать минут раньше, заказала огромное блюдо пахлавы home-made и сразу же оплатила счет, чтобы над столиком не висело кокетливого знака вопроса.

Он явился минута в минуту. Загорелый, худой, в свободном джемпере Etro, с новой стрижкой – удлиненные пряди обманчиво хаотично ниспадали на лицо. Едва найдя меня взглядом, Олежка улыбнулся и оценивающе посмотрел сначала на выглядывающую из-под стола туфельку, потом на лежащую на скатерти руку с коралловыми ногтями, и только уже потом мне в лицо, я запоздало подумала, что встреча с невозможно похорошевшим бывшим любовником – удовольствие ниже среднего. За те пять лет, что мы не виделись, он снялся в десяти фильмах (у него были роли второго плана, ну и что?), получил две незначительные кинонаграды, сменил семь girlfriend, две из которых были манекенщицами, накупил дизайнерских вещей. А я?

Вышла замуж за Гениального Громовича и немного раздалась вширь.

Олежка тепло поздоровался, похвалил мой шейный платок и темные очки, и я уже было расслабилась, как вдруг он воскликнул:

– Ну, мать, ты и разжире-ела! Сидишь на диете из ватрушек и пончиков?

Я уныло улыбнулась, подавила рвущееся наружу: «Сам дурак!» В конце концов Олежка не был ни в чем виноват, сама напросилась. Осторожно уточнила:

– Значит, ты и правда считаешь, что я поправилась?

– Как будто бы ты сама не видишь, – фыркнул он. – Постой, ты что, меня для этого позвала?

Этот гад всегда был проницательным.

– В этом вся ты, – фыркнул Олежка, отправляя в рот горсть засахаренных фисташек. – Позвонить через столько лет не для того, чтобы узнать о моей жизни… А чтобы я подтвердил, что твоя задница похожа на духовую печь.

– Спасибо, – я призвала на помощь все запасы своего спокойствия. Пусть видит, что я больше не та истеричка, которая однажды в ответ на его очередной «комплимент» запустила в него фарфоровым блюдом. Кажется, у него до сих пор на переносице шрам. – Я рада, что ты совсем не изменился. Ладно, рассказывай. Читала, собираешься жениться.

– Вот еще, – самодовольно хмыкнул он. – Я пришел к выводу, что женщин надо держать в тонусе. Тогда они ведут себя как шелковые. Честно говоря, в данный момент я встречаюсь с тремя.

– Да ты что? И кто эти несчастные?

– Между прочим, они своей участью вполне довольны. Одна из них поет в группе, пока не очень известной. Другая учится в МГИМО, но я обратил на нее внимание, потому что она похожа на Шакиру. А у третьей ноги длиннее, чем у Адрианы Скленариковой. Представляешь, что это значит? Я сплю с девчонкой, у которой самые длинные ноги в мире!

Олег говорил что-то еще – я слушала рассеянно. Хвастовство всегда было его любимым жанром. А тут еще и комплекс брошенного мужчины сыграл свою роль. Это закон природы: брошенный любовник всегда негласно соперничает с бросившей и никогда не упустит возможности доказать последней, что та отвергла воистину лакомый кусок. Я отвернулась к окну. Куда катится этот мир? Олег не урод, не фрик, не сноб, не жлоб и даже, если не принимать во внимание его невероятную бестактность, не полный придурок. Но и не подарок судьбы. Он пишет с ошибками, не знает, где находится Гондурас, иногда уходит в запой, у него дряблое брюшко и завышенное самомнение. Но раз девушка с самыми длинными в мире ногами остановила свой выбор именно на нем… Раз эта девушка каждую ночь обнимает своими самыми длинными в мире ногами именно его бледноватый торс… Значит, Нинон права, и таким, как я, милым, но не ослепительно красивым, остроумным, но без оксфордского диплома, немного закомплексованным одиночкам придется опустить планку еще ниже… Ниже моего бывшего любовника Олега, который только что выразительной отрыжкой заявил всему ресторану о том, что его трапеза окончена?!

Моя подруга Нинон считает так: женщины, как яблочки на рынке. Есть неестественно гладкие, нарядные, с восковой пленкой, самые дорогие – это пафосные красотки с силиконовым тюнингом и ботоксом во лбу. Есть попроще, с ржаными веснушками и медовым запахом солнечного августа – это чаровницы middle-class с голодноватым блеском в подведенных карандашиком очах. Они вроде бы и свежи, и спелы, хоть в варенье, хоть в компот, хоть просто так с аппетитным хрустом впивайся зубами, но все же чувствуется в их плоти с подрумянившимся бочком еле слышное дыхание приближающейся осени. Есть унылые плоды тенистой северной дачки, крепкие, но с навязчивой кислинкой – это городские умницы, перфекционистки, активистки, слишком сильные, чтобы выйти замуж, но достаточно слабые, чтобы об этом иногда грустить. Есть перезревшие, поеденные червями, с лежалым коричневым бочком.

– Рано или поздно все там будем, – вздыхала порой Нинон. – Тебе ведь двадцать восемь?

– Двадцать девять, – отвечала я.

– Ну вот видишь… В двадцать девять лет почти невозможно оставаться первым сортом, если у тебя не бездонный кошелек. Особенно в Москве. Стрессы, знаешь ли, экология.

– А была ли я когда-нибудь первым сортом? – усмехнулась я. – От моей красоты никто ни разу в жизни в обморок не падал.

– Слабое утешение, – она даже не улыбнулась. – С таким настроем недолго вылететь и из middle-class. И что тогда?

Разговор двух богинь, случайно подслушанный за ланчем в «Шоколаднице»

Они были не похожи друг на друга, как ночь и день, но обе такие красавицы, что дух захватывало. Ближе к окну сидела брюнетка с длинными волосами, курчавившимися в тугие, почти негритянские кудельки. Наверное, кто-то из предков ее имел кожу цвета антрацита. Ее загар был неправдоподобно бронзовым – если бы не белая лямочка кожи, прорезавшая точеное плечо, можно было решить, что она мулатка. Притом глаза ее были желто-зелеными, как у кошки. Ее экзотическая красота притягивала взгляд, и девушка прекрасно об этом знала – ее жесты были до того изящны и филигранно поставлены внутренним режиссером, словно вся жизнь ее была нескончаемым аншлаговым спектаклем.

Вторая девушка была ее полной противоположностью. Бледнокожая, с невнятными пряничными веснушками, хаотично разбросанными по фарфоровому лицу, она выглядела так, словно никогда не видела солнечного света. Ее красота была не сочной, тропической, здоровой, как у подруги, а сдержанной, северной, анемичной, но все равно захватывающей дух. Главным ее богатством, несомненно, были волосы – тяжелые, гладкие, длинные, цвета спелой ржи.

По закону жанра брюнетка была одета в белое – роскошное платье, обтягивающее тонкую талию и спелую тяжелую грудь и пышными воланами спускающееся вдоль литых сильных бедер, блондинка – в черное – в микроскопический сарафан с перекрещивающимися на спине ремешками.

Вся кофейня зачарованно за ними наблюдала. Все позабыли и о бутербродах, томящихся на тарелках, и об остывающем горячем шоколаде, и о своих проблемах. Разве каждый день увидишь богинь, спустившихся в наш бренный мир из каких-то других, более совершенных, миров?

А сами красавицы никого не замечали, были увлечены друг другом, о чем-то весело болтали, их хрустальный смех взрывал полуденную тишину.

Мне показалось, что все вокруг вытягивают шеи, чтобы хоть краем уха услышать, о чем могут говорить эти идеальные создания. Однако повезло в этом смысле только мне – я занимала соседний стол и прекрасно все слышала.

А говорили они вот о чем.

– …Ни антицеллюлитный массаж не помогает, ни обертывания, ни эл-пи-джи, – сетовала брюнетка.

– А что такое эл-пи-джи? – живо интересовалась блондинка.

– Ну, это такой аппаратный массаж для похудания. Тебя одевают в специальный комбинезон, похожий на большие колготы… А потом массируют вакуумным аппаратом – в него засасывается жировая складочка, жутко больно.

– Меня массировали банками, – слегка понизив голос, поделилась блондинка. – Это пытка, я рыдала в голос! И потом все ноги были в синяках.

– Да ладно, нам еще грех жаловаться. Вот Люба сделала липосакцию, теперь вынуждена ходить в компрессионном белье, в такую-то жару!

– Боюсь, что и мне придется липосакцию делать, – жеманно вздохнула блондинка, ущипнув себя за тощую ляжку. – Я уж и не ем ничего, и в спортзал хожу через день, ничего не помогает.

– Да ты еще ладно, – подхватила брюнетка. – А вот я стесняюсь появляться на пляже. Мне так и кажется, что все начнут пальцами показывать на мой зад!

Блондинка коснулась унизанными кольцами пальчиками мочки уха и болезненно поморщилась.

– Может быть, зря я эту булавку поставила? Ведь специально ездила к бабке в Сибирь. Говорят, протыкают ухо золотой булавкой – и аппетит отшибает напрочь. Моя подруга, которая тоже такую носит, однажды в субботу опомнилась, что не ела со среды… Это звучало так заманчиво, что я решилась. Потеряла три дня и двести баксов, и ничего. Да еще и ухо саднит.

– А ты не пробовала пчел? – брюнетка подалась вперед. – В Подмосковье есть ушлый дедок, он этим промышляет. Многие мои знакомые к нему ездили, хвалят.

– А что за пчелы? – заинтересовалась блондинка.

– Тоже аппетит отшибают. Он их ставит на биоактивные точки. Все равно, что пиявки, только шрамов не остается.

– Нет, пчел я боюсь, – блондинка передернула плечиками. – Да и не верю я во все эти новомодные примочки… С тех пор, как мне не помогла диета по группе крови. Тоже ведь четыреста долларов отдала за анализ. Мне составили подробное меню.

– Профанация, – фыркнула брюнетка. – А моя соседка вставила в желудок титановую капсулу.

– Это как? – прищурилась блондинка.

– Ну, может быть, не титановую, а какую-то еще… Но смысл в том, что объем желудка уменьшается вчетверо. Вроде бы и есть хочется… Но проглотишь яблоко, и больше в тебя ничего не лезет.

– У меня были такие пилюли! – обрадованно воскликнула блондинка. – Разбухающие. Принимаешь две перед обедом, а они в желудке разбухают и занимают место. Но потом у меня от них начались запоры.

– А ты пьешь слабительное? – светски полюбопытствовала брюнетка. – Я два года назад подсела, так здорово! На ночь принимаешь отвар, утром едва добегаешь до туалета, и потом такая легкость!

– Мне больше нравятся клизмы. Я делаю пятилитровые, с ромашкой и лавровым листом. Потом летаешь, как воздушный шарик…

…Они были божественны в своем безусловном совершенстве. Они были похожи не на земных женщин из плоти и крови, а на произведение искусства, ожившую картину великого мастера, бесплотных богинь. Их завораживающая красота даже поднималась над понятием «бабская зависть», и другие женщины смотрели на них с мечтательными улыбками. Тщетно прислушиваясь к разговорам инопланетных принцесс, простые смертные прихлебывали остывший кофе и, наверное, думали о том, что красота, и правда, спасет этот мир…

Глава 3

– За те четыре года, которые ты провела в брачном анабиозе, мир изменился, – прищурив левый глаз, Нинон выпустила из пухлых блестящих губ струю ментолового дыма. – И не надо на меня так смотреть, я говорю совершенно серьезно. Это новое время, подруга, и чтобы быть на коне, надо выглядеть не хуже Скарлетт Йоханссен.

– Ты так говоришь, как будто бы я пятьдесят лет пролежала в летаргическом сне, – недоверчиво хмыкнула я.

– Так и есть, – серьезно сказала Нинон. – В наше время год идет за десять. Современным миром правит информация. Секретов больше нет. Ты заходишь на mail.ru и за пять минут можешь собрать сведения о чем угодно. Где-нибудь на бразильском пляже три обкурившихся ядреной травы барабанщика организуют самобытный оркестр, они выкидывают трек в сеть, и на следующее же утро, скажем, в Тюмени появляется их самоназванный фан-клуб. Соображаешь, к чему я? Мир сошел с ума. Новым Галатеям и Элизам Дулитл больше не надо долгих месяцев на самореализацию. Герои появляются на раз-два. О тебе написала газетенка, тебя пригласили в эфир к Малахову, в светской хронике мелькнула твоя перепудренная рожа, и вот уже у тебя берут автограф, когда ты стоишь в очереди за сигаретами!

– Все это производит впечатление, но только я не понимаю одного – при чем здесь мой толстый зад?

– При том! – возопила Нинон, голубые глаза которой разгорелись вулканическим пеклом фанатизма. – Если раньше стандарты были чем-то условным, то теперь они воспринимаются как неоспоримые идеалы! На наши головы обрушилось столько информации, что мы перестали различать, где – реальная жизнь, а где – отфотошопленный миф из журнала Hello. Еще каких-то пять лет назад никто не знал, что такое it-girl. Девочка-«это», девочка-«никто». Десять лет назад Пэрис Хилтон и Николь Ричи никогда не стали бы superstar. Ведь они ничем не примечательны, кроме того, что родились в семьях миллионеров и в неделю тратят на обувь столько, сколько ты не зарабатываешь и за год. И еще – они худые и холеные. Их образ жизни – ухаживать за собой. А сейчас – их снимают в реалити-шоу, им подражают! Кстати, реалити-шоу… Этот бесконечный «Дом-2»! Оля Бузова и Алена Водонаева – символы нового поколения, поколения it! Одна наращивает волосы до попы, другая красиво выпячивает грудь – и за это, только за это, им подражают миллионы девчонок по всей стране! Их именем называют жевательную резинку!

– Нин, прости, что перебиваю… Но все-таки при чем здесь мой толстый зад? – рискнула вякнуть я.

– Сейчас я до этого доберусь, – пообещала Нинон. – Едем дальше. Глянцевые журналы. Ты заметила, как изменились глянцевые журналы за последние пять лет?

– Да я никогда их особенно не читала, – пожала плечами я. – И как же они изменились?

– Из них потихонечку исчезают статьи! Зато странички со светской хроникой разрастаются, как грибковое заболевание. Все хотят знать, каким лаком красит Ксения Собчак ногти на ногах. Всем хочется рассмотреть, есть ли у Жанны Фриске морщины. Всем хочется убедиться, что у Бейонсе все-таки жирные ляжки… Только вот дудки! Глянец и реклама – не место для самоутверждения среднестатистической женщины. Скорее наоборот – пролистаешь годовую подшивку Glamour и обрастешь комплексами по самое не балуйся.

– Почему?

– Да потому что все, б…дь, идеальные! – возопила Нинон. – Да потому что через две недели после родов Виктория Бэкхем выглядит лучше, чем ни разу не рожавшая я после посещения SPA-курорта! Потому что весь мир словно кричит мне в лицо: «Будь идеальной… Ты этого достойна… Гуд-бай, целлюлит!» Между прочим, моя бабушка, а тем более дедушка вообще не знают, что такое целлюлит. А современные мужчины… На прошлой неделе встречалась с одним. Вроде нормальный мужик, серьезный, в консалтинговой компании работает. И вот сидим мы в Боско-баре, и вдруг он начинает комментировать девушек, которые мимо ходят. Это он вроде как решил меня повеселить. «Смотри, – говорит, – вон та похожа на орангутанга, неужели она думает, что раз нацепила черные колготки, то никто не заметит ее небритых лап?!»

– Ничего себе, серьезный мужчина, – хмыкнула я.

– Вот именно! Я подавилась кофе. А он невозмутимо продолжает: «Посмотри во-он на ту, в белой юбке! Она целлюлитом до макушки заросла! Как же можно было так себя запустить, ей ведь не больше двадцати пяти!» Вера, за те полчаса, что мы пили кофе, он указал на отросшие корни волос официантки, необрезанную кутикулу у девчонки за соседним столом, неровный татуаж бровей какой-то несчастной прохожей…

– Может быть, маньяк? – предположила я. – Помешан на ухоженности?

– Если бы, – вздохнула Нинон. – Большинство городских мужчин такие и есть. И самое смешное, что мы же в этом и виноваты.

– В смысле? – удивилась я.

– Мы, городские перфекционистки нового формата, – снисходительно объяснила она, – мы объелись глянцевых журналов, рекламных роликов, клипов MTV, ток-шоу Даны Борисовой, блокбастеров с Анджелиной Джоли. Мы позволили производителям тампаксов-диоров-колгейтов зацементировать в наших головах лютые комплексы. Мы добровольно, по-овечьи, уступили арену Миле Йовович и Кейт Мосс. Мы не возмущались, когда модельеры-геи начали набирать в дефиле манекенщиц с классическими мальчишескими фигурами. Вспомни середину девяностых. На подиумах блистали истинные красавицы – Клаудиа Шиффер, Кристи Тарлингтон, Синди Кроуфорд, Наоми Кэмпбелл. А что мы видим сейчас? То одна вешалка от анорексии откинет копыта, то другая. Они похожи не на женщин, а на самок богомола – узкие, жилистые. Но мы покорно признаем, что они идеальны, а мы – нет. Мы запиваем таблетки для подавления аппетита диетической колой и вкалываем в морщинки яд, чтобы улыбка была замороженной, как у Снежной Королевы. Мы создаем в Интернете сообщества, посвященные похуданию. Мы не носим мини, потому что уверены, что с таким целлюлитом короткие юбки противопоказаны. И вот, наши мужчины привыкли к тому, что мы несовершенны. А у мужчин такой характер, им же подавай самое лучшее. Все хотят спать с клонами Кейт Мосс, никто не хочет среднестатистическую девочку, которая носит джинсы сорок шестого размера и делает интимную эпиляцию только перед отпуском на море.

– По-моему, ты утрируешь…

– Ничего подобного! – хмыкнула Нинон. – В последние годы Москва спятила. Конкретно свихнулась на перфекционизме. Тетки измучены, мужики избалованы. Но не принять правил игры невозможно.

– Значит, ты считаешь, что…

– С твоим задом шансов построить отношения с нормальным мужчиной практически нет. В современной Москве носить сорок шестой размер – это такой же моветон, как звучно пукнуть на приеме у английской королевы. Я уж не говорю о сорок восьмом.

– Нин, ну это же просто смешно! – вскипела я. – Тебя послушать, так мне вообще в пору идти вешаться на чулках Кейт Мосс. Как же я раньше жила? И между прочим, среди моих мужчин второсортных нет.

– Смотри пункт первый, – спокойно улыбнулась она. – Все изменилось в считаные секунды. Не принять правила игры невозможно – если, конечно, ты не хочешь остаться за бортом.

– Бред какой-то. Спорим, докажу тебе обратное?

– Ты уже доказала. На пляже. Неужели не помнишь, что он тебе сказал. «Отойди, толстожопенькая»!

– Я думала, никто не слышал, – обескураженно протянула я.

– Отойди, толстожопенькая! – смакуя, продекламировала Нинон. – Вот на что приходится рассчитывать таким девушкам, как ты.

– А по-моему, этот серфер просто самовлюбленный деградант. И вообще, мне он сразу не понравился, и я бы ни за что не подошла к нему, если бы не дурацкий спор.

– Это защитная реакция, – невозмутимо заметила Нинон. – Ты подсознательно выбираешь только тех мужчин, с которыми у тебя есть шанс… Но если тебе так нравится быть мазохисткой, можно предпринять попытку номер два. Но не обольщайся, она закончится тем же самым.

– Ладно… – нахмурилась я. – И с кем мне придется общаться на этот раз?

– На этот раз для чистоты экспреримента я предоставлю тебе полную свободу выбора, – насмешливо предложила Нинон. – Мы отправимся в ночной клуб, в какой-нибудь пафосный, в «Мост» или на «Крышу». Куда-нибудь, где много первосортных самцов с амбициями. И там ты выберешь того, кто не покажется тебе самовлюбленным деградантом. Можем заехать к тебе, приведешь себя в порядок, выберешь самое лучшее платье… Только, Вер, я тебя предупреждаю, не обольщайся. В клубе все будет точно так же, как на пляже.

– Посмотрим, – после паузы ответила я, впрочем, не совсем уверенно.

Ненавижу женские уловки – кокетливые, сучьи, такие предсказуемые. Платья с рюшами (всем известно, что за рюшами обычно прячут несовершенство раздавшихся бедер), выкручивающие сустав тонкие шпильки (а то непонятно, что у их обладательницы на самом деле не такие длинные ноги), лифчики вандер-бра (без комментариев). Прицельная перестрелка взглядами, закусывание нижней губы, кокетливое похлопывание завитыми ресницами. Игра в неопытную маленькую девочку. Игра в беспринципную стерву, которой не свойственны ревность и предрассудки. Игра в идеальную наседку-хозяюшку. Все это старо как мир. Невинная овечка в платье бэби-долл окажется прожженной гулякой, на которой пробу ставить негде. Пройдет пара месяцев, и та, что играла холодную стерву, будет маниакально читать эсэмэски любовника, а то и наймет частного детектива, чтобы выследить, с кем он ходит на бизнес-ланч. Хозяюшка, заманивавшая мужчин домашними котлетками и теплыми сырниками с вишневым сиропом, загадит кухню и перейдет на быстрорастворимое картофельное пюре. Самое смешное, что всем, переросшим пубертатный период, все это прекрасно известно. Но мы продолжаем снова и снова попадаться на тот же крючок. Охотно принимаем навязанные правила, думаем, что поигрывающий кустистыми бровями тип в косухе и в самом деле бесстрашный мачо, а златовласая красавица с космическим отблеском в глазах – сказочная принцесса, а не обычная блядоватая тусовщица, каких сотни в каждом вошедшем в моду ресторане.

Обычно я предпочитаю быть самой собой – ношу то, что удобно, говорю то, что думаю, смеюсь над тем, что действительно смешно. Но в ту ночь я поставила перед собой задачу – стать самой привлекательной женщиной в этом чертовом городе. Если уж мир изменился, то я смогу играть по его новым правилам, и, поверьте, для этого мне не придется мучить себя диетами.

Есть в моем гардеробе одно платье, как раз подходящее случаю. Я купила его в первый год жизни с Громовичем, да так ни разу и не надела. В свадебное путешествие мы отправились в Лондон. Гениальный Громович затащил меня на Portobello-road, самый знаменитый уличный антиквартный рынок в Европе. Он охотился за собранием сочинений какого-то малоизвестного эдинбургского социолога, вышедшим ограниченным тиражом в начале века. В букинистическом магазине на Fleet-Street ему сказали, что на Portobello есть хипповка, которая распродает библиотеку умершего деда-профессора, и у нее, кажется, есть интересующий моего фанатичного супруга объект. Пока Громович с горящими глазами расспрашивал продавцов, мое внимание привлекли похожие на привидения старинные платья, небрежно вывешенные возле одного из тентов. Я подобралась поближе и оказалась свидетельницей впечатляющей картины: девушка лет восемнадцати, похожая на модель, чуть ли не со слезами на глазах выторговывала попахивающую сгнившей половой тряпкой юбку. Кажется, за юбку просили двести пятьдесят фунтов, а у страдалицы было всего лишь сто. Я не могла не остановиться – меня всегда притягивало безумие. Юбка выглядела так, словно ее сняли с покойницы, лет пятьдесят пролежавшей в склепе. Некогда алый цвет достался безжалостному тлену, и теперь ткань имела колор выгоревшей на солнце кухонной занавески. Шелковой подкладкой изрядно полакомилась моль. Скажу честно: попадись мне такая юбка, я бы без тени жалости разодрала ее на половые тряпки. А эта чудачка готова выложить за нее целых сто фунтов, и ее острый кукольный подбородок уже трясется от подступающих слез, бедняжка боится, что вожделенная юбка уплывет в чужие руки.

– Простите, – тихонько обратилась я к ней, благо английский у меня великолепный. – А вы уверены, что эта юбка… хм… Стоит таких денег? За сто фунтов вы могли бы купить в Харродсе новую, самую модную.

Девица вылупилась на меня так, словно я предложила ей групповушку с пятью темнокожими бомжами, трое из которых отсидели за убийство, совершенное с особой жестокостью.

– Вы шутите? – наконец сказала она.

– Я… Может быть, я вмешиваюсь не в свое дело, но я правда не понимаю, – мягко улыбнулась я.

– Откуда вы?

– Россия.

– Понятно, – криво усмехнулась девчонка. – Наверное, в вашей стране мало значения придают волшебству времени.

– Чему-чему? – удивилась я.

– Время вдыхает в вещи волшебство, – объяснила загадочная девушка. – Не во все, конечно. Думаете, почему люди гоняются за антикварными бюро, старинными картинами, чужими семейными реликвиями, потемневшей серебряной посудой…

– Антиквариат – отличное вложение средств.

– Какая вы приземленная, – задохнулась она. – Старые вещи вдыхают в дом душу! Они приносят в нашу жизнь очарование иных эпох, иное настроение. Это вам не безликие пластмассовые тумбочки из Ikea – символ молодежного, модного, но мертвого дома. Эти вещи любили люди, которых давно нет в живых! Они пропитаны мощнейшей энергетикой!.. А насчет одежды… Если честно, сейчас просто не умеют так кроить. Даже если вы купите новое платье в стиле винтаж, все равно это будет немного не то.

– Но эта юбка… По ней понятно, что она старая, видите, на ней пятно! Вам совсем не противно? Может быть, на нее пролили суп, а может быть, у ее бывшей хозяйки не вовремя начались месячные, а может быть…

– Пятно можно вывести, – сжала губы девушка. – Знаете что, спорить я с вами не буду. Но пожалуйста, сделайте для меня кое-что.

– Что именно? – удивилась я, уже сожалея о своем вмешательстве и оглядываясь по сторонам в поисках Гениального Громовича.

– Примерьте что-нибудь. Платье, корсет – неважно. Примерьте, взгляните на себя в зеркало и еще раз скажите, что винтаж – это ерунда.

– Ну ладно, – пожала плечами я.

– Я сама вам выберу! – оживилась девушка. – Я бываю на Portobello почти каждый день и отлично знаю каждое платье.

Недолго порывшись в вешалках, она протянула мне нечто цвета чайной розы, с обильными смятыми кружевами.

– Вот. Это платье. Начало века, десятые годы, шелк, кружево. Тогда оно было недорогим, а сейчас – бесценно.

Пожав плечами (мне все равно нечего было делать в ожидании Громовича), я удалилась в импровизированную примерочную – перегороженную развевающимися на ветру простынями клетушку, в которой едва можно было развернуться. Справиться с кружевами, лентами, шнуровками и застежками было непросто. Сразу видно, что у женщин прошлого было куда больше времени, чем у нас, несчастных, наскоро заглатывающих по утрам растворимый кофе и напяливающих что под руку попадет. Мы дальновидно покупаем платья из немнущихся материалов – и чтобы никаких сложных застежек и крючков, а максимально кокетливым компонентом становятся рюши в области декольте или яркий принт. У нас просто физически нет времени на то, чтобы носить эти наряды, где каждую складочку, каждую ленту нужно педантично обрабатывать едва прогретым утюгом. Завязав последний бантик, я обернулась к зеркалу, заранее уверенная в том, что ничего хорошего из этой затеи не выйдет. Мое лицо разрумянилось, волосы были встрепаны. И вдруг… Я даже сама не могу сказать, что именно произошло, почему вдруг женщина в зеркале показалась мне чужой, более взрослой, красивой, утонченной. Но это было так. Ничего не изменилось – просто вместо привычных джинсов на мне было несколько слоев мятого шелка… Но я вдруг стала холодновато-прекрасной, как женщина из прошлого, как звезда немого кино. Я вдруг увидела, что у меня высокие породистые скулы, что у волос моих – красивый оттенок спелой ржи, что талия моя тонка, а бедра – наоборот, женственные и пышные, волнующие. Я была красива классической красотой, той, над которой время не властно. Это было так удивительно! Не в силах противостоять этому странному ощущению, я протянула ладонь и погладила заляпанное пыльное зеркало.

– Ну что я говорила? – в примерочную заглянула девушка. – И не говорите, что вы этого не чувствуете!

– Чувствую, – глухо сказала я. – Спасибо вам. Я бы никогда не подумала…

– Да что уж там! – весело воскликнула она. – Это вам спасибо. Продавец подслушал мою пламенную речь и сделал мне скидку. Юбка моя.

– Поздравляю.

– И знаете что еще? Я считаю, что вы будете полной дурой, если не купите это платье. Сколько бы оно ни стоило.

Платье стоило пятьсот фунтов – целое состояние. Именно такую сумму я взяла с собою в Лондон, рассчитывая накупить килограмм недорогих модных шмоток в Top Shop.

Я купила его, не торгуясь. Возвращаясь в гостиницу, я прижимала к груди пахнущий пылью и лавандой бумажный пакет.

У меня не было повода надеть это платье. Такие вещи нельзя носить просто так, превращать их в нечто привычное и будничное. Платье требовало особого случая. И вот наконец я решила, что он настал.

Три с половиной часа я приводила платье в порядок. Отутюжила каждую ленточку, немного проветрила его на балконе, чтобы окончательно избавиться от затхлого запаха времени. Такая одежда требовательна – к платью полагалась сложная прическа. Я позвонила соседке с третьего этажа, которая работала в районной парикмахерской и иногда задешево меня укладывала. Она, конечно, удивилась, когда вместо привычно-будничного длинного каре я попросила убрать мои волосы в высокий пучок, оставив у виска несколько легкомысленных завитков.

Чтобы добавить образу принцессы остроумия и современности, туфлям я предпочла золотистые кожаные кеды, а сверху надела потертый кожаный пиджак, в свое время тот обошелся Гениальному Громовичу в кругленькую сумму.

– Ну ты даешь, – восхитилась Нинон, которая заехала за мною на такси, – бомба… Только вот если ты надеялась, что этот фасон скроет твои телеса…

– Отстань, – улыбнулась я, усаживаясь на заднее сиденье.

С ума сойти, волшебное платье не только поднимало самооценку, но и диктовало манеры – я садилась в машину, как дочка миллионера, окончившая пансион благородных девиц, за которой охотятся толпы папарацци – сдвинув колени, изящным плавным движением перенося сомкнутые ноги в салон.

Недоверчиво фыркнув, Нинон назвала водителю адрес одного из самых пафосных клубов города. В другой вечер я бы вообще туда не сунулась, не уверенная в лояльности фейс-контроля, но с платьем-талисманом мне было море по колено. Черт возьми, почему я раньше его не надевала? Надо бы при случае снова наведаться в Лондон и прикупить на Portobello еще винтажных нарядов. Правда, без финансового участия Громовича такая поездка мне в ближайшее время уж точно не светит.

Охрана только равнодушно нам кивнула – даже не пришлось прибегать к жалкому в своей банальности аргументу, что мы, мол, внесены в некий мифический список, и вообще арт-директор клуба – наш задушевный друг. Нинон взглянула на меня с уважением: я никак не вписывалась в ее представления о модной девушке, тем не менее в тот вечер вокруг меня был энергетический кокон стиля и роскоши – истинной, не той, которую каждая Маня может купить за тысячу долларов в бутике Луи Витон.

Мы сразу прошли к барной стойке и заказали по коктейлю: Нинон – переслащенную Пинаколаду, я – шальную, сносящую крышу Ром-колу. Я чувствовала себя истинной Золушкой. Это будет мой бал, и принц, имя которого мне еще неизвестно, сразу поймет, кто здесь ему под стать. Не выламывающиеся под r’n’b «дамы полусвета». Не обдолбанные кокаином модели в джинсовых мини-шортах и с такими длинными ногами, каких просто не может быть у земной женщины. Не холеные бизнес-леди, за нарочитым пофигизмом и идеальным обколотым ботоксом лицом скрывающие панику одиночества. И даже не Нинон (хотя я ее и очень люблю), оранжевая от солярийного загара, с брильянтом в переднем зубе и с выглядывающим из золотых босоножек педикюром френч. Через тонкую пластиковую трубочку я втягивала хмельную пену коктейля. Нинон, ритмично подергивающая всеми выступающими частями организма под обработанный местным диджеем хит Бейонсе, уже умудрилась привлечь в радиус своего феромонного обаяния какого-то качка с азиатским разрезом глаз – он приобнимал ее за талию, что-то ей нашептывал и, кажется, даже порывался утащить ее в сторону VIP-зала с диванчиками. Иногда я ловила ее победный взгляд. Ну как же, она, Нинон, ничего особенного и не делала, просто танцевала себе, ни на кого не обращая внимания, а ведь поди же ты, заинтересовала какого интересного мужчину! Я украдкой ей улыбалась – азиат, конечно, очень даже ничего, но куда ему до… до…

И тут я увидела его. Нет, не просто его, а Его с большой буквы. Я не знала, кто Он, как Его зовут, и как вообще такой человек, как Он, мог оказаться в этом сомнительном месте. Зато я точно знала, что Он и есть тот, ради кого я сюда пришла. И сегодня Он будет моим.

Я даже разнервничалась, что со мной, признаться, в таких ситуациях случается нечасто. Я вообще не из тех, кто влюбляется с первого взгляда, кто в первую же секунду готов сжечь мосты и броситься в омут головой. Я достала из атласной сумочки пудреницу, суетливо обозрела свое лицо, никаких роковых недостатков не нашла. И что же мне делать дальше? Интересно, могу ли я вот так просто ни с того ни с сего подойти к нему и в непринужденно-клубной манере с ухмылкой сказать: «Может быть, угостите девушку текилой?»… Ну или что там эти безумицы, которые ищут в ночном городе любовь, обычно говорят в таких ситуациях?

Он был красив – но не той размноженной глянцем тестостероновой красотой, прикоснуться к которой мечтают девственные восьмиклассницы. Было в нем что-то особенное, не поддающееся логике, – его привлекательность не вписывалась в каноны, но все же была безусловной. У него были вьющиеся темные волосы, слегка загорелое, правильное лицо. Умные серые глаза казались грустными, в то время как полные темные губы беспечно улыбались каждому, кто перехватывал его взгляд. Невысокий, едва ли на полголовы выше меня самой. Довольно субтильный – под его простой белой футболкой не бугрились вопящие о брутальности мускулы. И руки – я успела рассмотреть, – у него были роскошные руки. Может быть, я извращенка, но во внешности мужчины не последнюю роль для меня играют руки. Ненавижу широкопалые короткие ладони с круглыми, словно обкусанными ногтями – такие обычно бывают у самоуверенных патриархальных самцов, которые любят жесткий секс, жирный борщ и грудь минимум третьего размера, а в случае чего могут и по физиономии дать, причем будут считать такое поведение адекватным.

А у него были руки пианиста – с тонкими бледными пальцами, удлиненными, аккуратно подпиленными ногтями.

В общем, не мужчина, а сказка.

– Ты сошла с ума? – Нинон подкралась ко мне незаметно. – Мы, конечно, договаривались, что для чистоты эксперимента ты выберешь первоклассного мужчину, но не Орлова же!

– Ты о ком? – у меня в горле пересохло, и я сделала огромный глоток коктейля. Черт, и зачем я позволила себе Ром-колу, надо было ограничиться ледяным соком.

– А то я совсем дура и не вижу, как ты на него смотришь. Очнись! – Нинон щелкнула пальцами у меня перед глазами. – Здесь не меньше пятнадцати подходящих кандидатур, выбери кого-нибудь другого.

– А тебе не кажется, что ты лезешь не в свое дело? – пришла в себя я.

– Я просто пытаюсь тебе помочь. Я бы, конечно, могла тихо смотреть, как ты бездарно проигрываешь пари… Но ты чертовски хороша в этом платье, и я подумала – чем черт не шутит, вдруг у тебя и правда получится? Но только не с ним, поверь мне.

– И что же в нем особенного?

– Краткое досье, – вздохнула Нинон. – Федор Орлов, тридцать четыре года, дважды разведен, в данный момент холост. Сын известного советского художника Станислава Орлова. Золотая молодежь. С детства жил во дворце и ни в чем себе не отказывал. Но и сам он парень не промах. Окончил МГИМО, потом Гарвард. Наверное, изучал курс прикладной алхимии, потому что в его руках все превращается в золото. Владелец трех успешных транспортных компаний, художественной галереи и сети антикварных бутиков. Известный в мире искусства меценат. В первый раз женился на однокурснице, дочери американского медиа-магната. Во второй раз – на британской модели, которая сейчас вовсю снимается в кино и даже, говорят, получила приглашение от Люка Бессона… А еще он бабник и на всю Москву известен избирательным вкусом. А теперь скажи, Вера Алексеева, ты и правда веришь, что такой мужчина может тобой заинтересоваться?

Рассказ Нинон произвел на меня впечатление. Но, видимо, не то, на которое она рассчитывала. Конечно, без легкой грустинки не обошлось. Волшебный мужчина вдруг взлетел на такой пьедестал, на который мне и за сто лет не вскарабкаться. Но одновременно в меня словно бес вселился. И почему-то вдруг вспомнилась Шапочная Знакомая, сестра Гениального Громовича. Как она нахваливала его девушку, суперинтеллектуальную супермодель. И как ловко я обошла на повороте Мисс IQ с сиськами. Конечно, я была тогда моложе, тоньше, да и Громовичу было наплевать на модные каноны. Зато… Зато у меня не было такого платья.

– Ну что, по рукам? – подмигнула я, поставив на барную стойку недопитый коктейль. – Я твердо решила, что моей сегодняшней ставкой будет Федор Орлов, – и строго добавила: – Ты принимаешь спор?

Немного помедлив, Нинон со вздохом ответила:

– Принимаю. Только позволь еще раз тебя предупредить, что ничего хорошего из твоей затеи не выйдет.

– Это мы еще посмотрим, – со спокойной улыбкой будущего победителя сказала я.

Произнести такое, кинематографически эффектно тряхнув волосами, было просто. Моя спокойная уверенность произвела на Нинон столь шокирующее впечатление, что она даже забыла о своем азиатском мачо. Направляясь к Орлову, я спиной чувствовала ее напряженный взгляд. Я понимала – мадам жаждет крови. И чувствовала себя гладиатором, выходящим на арену. От волнения меня слегка пошатывало (хотя возможно, что я просто переборщила с Ром-колой).

Я понимала, что совершаю безумство. Вот так запросто подойти к одному из самых завидных женихов города, вокруг которого голодными акулами кружат изысканные светские красавицы, похожие на инопланетянок большеглазые модели, кокетливые юные кинозвезды с блестящими волосами и озорными ямочками на щеках, да мало ли еще кто. И тут я – растолстевшая лентяйка Вера Алексеева, единственный козырь которой – выгодно сидящее старинное платье. В какой-то момент я готова была остановиться, резко поменять курс. Но взгляд Нинон придавал мне сил – при всем моем уважении, она никогда бы на такую выходку не решилась.

Я подошла к нему в неудачный момент. Он как раз достал из кармана джинсов вибрирующий мобильный, посмотрел в светящееся зеленым окошко и, зажав пальцем одно ухо, прокричал в трубку:

– Малыш, ничего не слышно. Встретимся в Эрмитаже в половине третьего, как договаривались… Да, дорогая.

Все понятно, у него есть девушка. Россказни о его одиночестве – всего лишь миф для приободрения многочисленных московских золушек. А что я хотела – глупо было полагать, что такой мужчина и правда окажется незанятым. Мои плечи поникли, я проиграла, не успев вступить в бой, и уже готова была отойти, когда он вдруг спрятал мобильный обратно в карман и вскинул взгляд на меня.

– Вы что-то хотели?

– Я? Я… В принципе нет, но… То есть да, хотела.

Как хорошо, что в приглушенном свете он не мог заметить отвратительные свекольные кляксы на моем лице. И с чего я взяла, что мой конек – экспромт? Почему заранее не заготовила парочку изящных фраз?

– Нет, то есть да? – насмешливо повторил он. – Кстати, у вас красивое платье. Я давно заметил.

Я недоверчиво улыбнулась. Он что, на меня смотрел?

– Купила в Лондоне.

– Вам идет. Так что вы хотели?

– Меня зовут Вера, – более уверенным голосом произнесла я, – Вера Алексеева. Я журналистка. Хотела бы о вас написать.

Его брови изумленно взлетели вверх.

– Обо мне? Но я не рок-звезда.

– Знаю. Вы Федор Орлов, московский лакомый кусочек номер один.

Он рассмеялся. И окончательно меня покорил. Я считаю, что смех – это тоже экзамен на мужественность. Многие современные мужики смеются манерно, как голубые. Или слишком громко и нарочито, как будто бы услышали похабный анекдот. Или по-женски прыскают в ладошку. Смеющийся Орлов помолодел лет на десять, даже его глаза, казалось, посветлели.

– Ну вы насмешили, Вера Алексеева. И что вы хотите обо мне написать?

– В Москве много девушек, которые вами интересуются. Ваше имя и лицо известно, вы постоянно мелькаете в светской хронике, о вас сплетничают, но в то же время о вашей жизни ничего, кроме сухих фактов, не известно.

– И что бы вам хотелось узнать? Спрашивайте!

– Все, – пожала плечами я. – Как вы проводите время, с кем встречаетесь, что носите, что едите на обед, о чем мечтаете, что нарисовано на вашем постельном белье, – я чуть было не добавила «какой вы в постели», но вовремя осеклась. – Думаю, в этом городе полно девчонок, которые многое бы отдали за такую информацию.

– М-да? – с сомнением протянул он. – А мне кажется, это вторжение в мою частную жизнь. Не уверен, что мне это нужно, простите.

Я закусила губу и незаметно обернулась на Нинон, которая, перехватив мой взгляд, немедленно подняла большие пальцы вверх. Что бы еще ему наплести?

– Может быть, я утрирую. Обещаю не затрагивать в своей статье тему вашего постельного белья. Но хотя бы небольшой безобидный материал… Несколько фотографий… Конечно, я прислала бы вам правку…

– Я подумаю, – улыбнулся Орлов. – А пока, может быть, угостить вас Ром-колой, Вера Алексеева? Я заметил, вы предпочитаете лонг-дринки.

Он что, правда за мною наблюдал? Я нервно одернула подол платья.

– Не откажусь.

Он щелкнул пальцами, и перед нами словно из-под земли вырос официант. С бокалом в руке я почувствовала себя немного увереннее. Несмотря на то, что Орлов алкоголю предпочитал обычную минералку.

– Я не из тех, кто пьет за рулем, – перехватив мой взгляд, объяснил он. – Но это не должно вас смущать. Обожаю угощать девушек выпивкой.

– Они становятся шелковыми и, как спелые груши, падают в ваши объятия?

– Они и без выпивки падают в мои объятия, – улыбнулся он. – Вы же сами назвали меня лакомым кусочком… А если честно, мне не нравится, что вы нервничаете.

– Но я…

– Нервничаете, – повторил он. – Я же вижу. И зря, я вас не съем.

«И зря», – захотелось в тон ответить мне.

– Вы не похожи на журналистку, Вера.

– Я внештатница.

– Кстати, я даже не спросил, в каком издании выйдет материал обо мне.

Я на секунду замешкалась, перебирая в уме подходящие варианты. И этого ничтожного времени ему хватило, чтобы уличить меня во лжи. Он еще ничего не успел сказать – по выражению его глаз я поняла, что мой бездарный маневр рассекречен.

– Ясно, – сказал Орлов, – в принципе я так и думал.

– Но… Я и правда журналистка. Просто не собиралась писать о вас, пока… Пока вас не увидела. И я не соврала, я и правда считаю, что многим было бы интересно прочитать о вашей жизни. О вашей работе и вашей… – я слегка запнулась, – девушке.

– Но у меня нет девушки.

– А как же… Вы разговаривали по телефону. Я услышала конец вашего разговора, когда подходила.

– Да вы просто гений самодеятельного шпионажа, – усмехнулся Федор. – Это была просто знакомая. Я уже почти год одинок.

– Не встретили никого достойного? – приосанилась я.

– Почему же, вокруг полно достойных женщин. Даже в этом клубе найдется как минимум пять. Просто я плохо схожусь с людьми. Так в своем журнале и напишите… А вообще, может, свалим отсюда? – без паузы спросил он.

– Что? – я даже растерялась.

– Что, на это вашей смелости не хватит? – прищурился Орлов.

– Вы предлагаете…

– Да не волнуйся, журналистка, ничего я особенного не предлагаю… Во всяком случае, пока. Просто мне здесь надоело. И я голоден. Хочешь, поедем в «Палаццо Дукале», устроим поздний ужин? Калорийный праздник непослушания?

– Любишь женщин с хорошим аппетитом? – оживилась я.

Краем глаза я видела Нинон, которая с независимым видом крутилась возле нас. Я обернулась и победно ей улыбнулась. Вот видишь, мол, лакомый кусочек Федор Орлов приглашает меня на поздний ужин, значит, твоя теория – полный бред.

Меня немного озадачило выражение ее лица. Нинон пыталась что-то сказать, активно жестикулировала, словно хотела о чем-то меня предупредить. Орлов стоял к ней спиной и не мог видеть ее странные ужимки.

– Что? – прошептала я, вопросительно вскинув подбородок.

– Сзади! – прокричала Нинон. – Будь осторожнее! Сзади враг!

Я удивленно обернулась и увидела ее.

Она была блондинкой. У нее было балетное телосложение – прямая спина, узкие плечи, сильные худые ноги, тонкая талия, гордо вздернутый подбородок. Ее волосы были гладко зачесаны назад, открывая правильное лицо с чуть длинноватым носом, огромными раскосыми глазами, благородным высоким лбом и полными чувственными губами. На ней были простые черные брюки и незамысловатая футболка, но все равно в этой девушке чувствовался шик.

Федор замер. Я почувствовала, как напряглось его плечо.

«Уйди, – мысленно обратилась я к прекрасной незнакомке, – не мешай мне, уйди! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста».

Словно почувствовав мой немой зов, она лениво обернулась. Равнодушно скользнула взглядом по моему напряженному лицу и вдруг… И вдруг увидела его. Она еще ничего не успела сделать, а я уже почувствовала приближение опасности. И моя интуиция как всегда не обманула: девица, резко поменяв курс, направилась к нам.

– Здравствуйте, – глубоким грудным голосом сказала она, подойдя, – меня зовут Анна Мельникова.

Она протянула тонкую руку Федору – ладонью вниз, словно намекала не на вежливое рукопожатие, а на многозначительный поцелуй руки. И он правильно понял намек, приложился губами к ее гладкой коже.

– Федор Орлов.

– Знаю, – улыбнулась она, все еще не отнимая руку, – я вас и ищу. Я журналистка.

Мне стало смешно. Наверное, Орлов подумает, что это какой-то странный флеш-моб или программа «Розыгрыш». Но он выглядел скорее заинтересованным, нежели раздраженным или удивленным.

– Вот как?

– Я представляю издание «Мир звезд» и хотела бы сделать о вас материал. Как о самом завидном женихе Москвы.

– И что же вам интересно обо мне узнать? – улыбнулся Орлов, который при появлении блондинки благополучно забыл о моем присутствии.

– Все. Нам интересно узнать, как вы живете, где обедаете, с кем встречаетесь, о чем мечтаете и какого цвета ваше постельное белье.

Я задохнулась. Да эта стерва один в один копирует мой текст! Неужели подслушала? Что ж, в любом случае, она выбрала неверную тактику. Сейчас Орлов ей покажет. Сейчас он скажет, что не собирается давать ей интерьвю, что его постельное белье – это его частная жизнь и что он вообще сомневается в ее журналистской компетентности.

Но вместо всего этого Федор вдруг с улыбкой сказал:

– Замечательно. Вы хотите начать интервью прямо здесь или пригласить вас в гости?

В этом месте я, немного оправившись от шока, решила вставить свое веское слово:

– Знаете, а я тоже журналистка. И – вот забавно, да? – тоже собираюсь взять у Феди интервью. И сейчас мы как раз направляемся в «Палаццо Дукале», чтобы спокойно поговорить. Да, Федя?

Блондинка ничего мне не ответила, но посмотрела, как мне показалось, с жалостью. А Федор сфокусировал на мне рассеянный взгляд.

– Знаете, Варя…

– Вера! – возмущенно поправила я.

– Ну да, я и хотел сказать Вера… Думаю, мы перенесем наш ужин на другой день. Я вам позвоню, не волнуйтесь – с этими словами, взяв блондинку под руку, он поволок ее к выходу.

Мне только и оставалось, что на потеху зевакам крикнуть ему вслед:

– Как же ты собираешься мне позвонить, если у тебя нет моего телефона?!

– Не расстраивайся, – сказала Нинон, протягивая мне сигарету.

Мы сидели на постаменте Юрия Долгорукого и тупо наблюдали за оживленной жизнью ночной Тверской. Кто-то куда-то спешил, кто-то кого-то снимал, кто-то что-то предвкушал. А мое сердце было разбито.

– Я же тебя предупреждала, – в сотый, наверное, раз сказала Нинон.

– Знаю. Но я надеялась… И потом, все было так хорошо, мы болтали… А потом появилась оглобля, и он думать обо мне забыл.

– Так всегда и бывает, – философски вздохнула Нинон. – Это Москва, дурочка. Здесь всегда все хорошо, пока не появляется какая-нибудь оглобля. Чтобы выжить, надо стать либо полной пофигисткой, либо… той самой оглоблей, которая ломает кайф простым девушкам вроде тебя.

– И что же мне делать? – обреченно поинтерсовалась я.

– Как что? – удивилась Нинон. – Конечно же худеть. Срочно!

– Но я никогда в жизни не сидела на диетах! – в отчаянии воскликнула я. – У меня не получится.

Нинон с видом бывалого солдата потрепала меня по плечу:

– Конечно же, получится. У всех получается рано или поздно. Конечно, – многозначительно добавила она, – я имею в виду только тех, кому не наплевать на собственное будущее.

– Я попробую, – уныло согласилась я.

Вот так буднично начался самый безумный период моей жизни. Сидя на прохладном граните, я мысленно пообещала самой себе, что справлюсь. И даже не подозревала, что только что выбрала тропинку, которая всего лишь через год приведет меня в специальное отделение Института питания.

Глава 4

Миром правит любовь. А любовью – общественное мнение.

Легко влюбиться в фотомодель, нежную, большеротую, с пятидесятисантиметровой талией и задорно торчащей попкой, с острыми холмиками молодой груди и шелковым золотом волос. Легко влюбиться в известную актрису, загадочно-томную, с уложенными кудрями, умеющую красиво плакать и носить винтаж. Легко влюбиться в светскую красотку, порхающую на шпильках от Джимми Шу с одной party на другую, не знающую иных проблем, кроме выбора: Сан-Франциско или Антибы. Легко влюбиться в ухоженную бизнесвумен с цинично-ироническим прищуром, разглаженными рестилайном морщинками, которая перед сном читает Декарта, а по выходным играет в гольф.

Легко влюбиться в бизнесмена, который мчится по Тверской в алом «Порше», и его темные волосы красиво развеваются на пахнущем пылью ветру. Перехватить его насмешливый испытующий взгляд и пропасть – с первого взгляда, словно в омут провалиться, пойти за ним, как крыса за волшебной дудочкой. Легко влюбиться в известного музыкант или поэта – с влажными от слез умиления глазами смотреть на него из толпы таких же смущенно-восторженных обожательниц и ждать, когда он позовет тебя, тебя одну, хоть на край земли, хоть на одну-единственную ночь.

А вот нам, простым смертным, чей возраст, как снежный ком с горы, на всех парах мчится к тридцатнику, чьи бедра медленно обрастают гормональным жирком, чье имя никому не известно, чья красота не подобна удару под дых – нам, обычным московским девушкам, надо очень-очень постараться, чтобы кто-нибудь на нас запал. Что делать, если ты перфекционистка и не хочешь размениваться на бледных клерков с залысинами, или прыщавых отроков с намечающимися амбициями и без копейки в кошельке, или стареющих зануд, которые вечерами возятся в гараже или пьют пиво перед телевизором? Как быть, если, останавливая взгляд только на первосортных мужчинах, сама ты выглядишь не очень? Симпатична, мила, неглупа, но до Тины Канделаки тебе, как кремлевским холмам до Эвереста?

Вопрос: что делать?

А) сразу застрелиться;

Б) немного снизить планку и, отвернувшись от главных фигурантов московского любовного фронта, сконцентрироваться на ком-нибудь попроще;

В) в силу возможностей, средств и изворотливости максимально приблизиться к идеалу.

Само собой, я выбрала третий вариант.

И нечего жаловаться, если желудок сводит от голода, если ты уже вторую неделю сидишь на таблетках от анемии, но все равно от слабости едва удерживаешься на каблуках. Нечего жаловаться, если на сто двадцать восьмом приседании у тебя больно свело ягодичную мышцу, если от кислотного пилинга щиплет кожу, если массаж оставляет на твоей коже фиолетовые синяки. Тебя просто не поймут. В твоей трагедии ничего особенного нет, это московская норма. За каждым вторым впалым животиком местной красавицы кроется такая драма о стойкости, что мало не покажется. Этот город помешан на внешности. Не быть красоткой здесь не комильфо.

С Гениальным Громовичем у меня установились теплые дружеские отношения под кодовым названием «цивилизованный развод». За четыре года, проведенные вместе, мы успели стать родственными душами. И пусть я так и не смогла его полюбить, все равно ближе Громовича у меня никого в Москве не было. Сняв обручальные кольца, мы продолжали общаться. По инерции Громович иногда переводил на мою Visa деньги. Помогал таскать сумки с продуктами. Самоотверженно выслушивал мое нытье. Приглашал в кино. Делился планами. Собственно, после развода в наших отношениях мало что изменилось, просто из них исчез досадный межполовой аспект – и нам обоим стало легче. Нам более не портило вечер унылое ожидание бессмысленного действа, именуемого «супружеский долг», – вяло склеенные рты, дежурные поглаживания, неуместный стон, сымитированный оргазм. Пожалуй, он стал мне еще ближе после развода – такое возможно только в тех случаях, если люди разбегаются по взаимному согласию.

Нам обоим не нужно было время, чтобы «пережить», «переболеть». Оба были настроены сразу же броситься в затягивающую топь новых отношений – только вот мне хотелось несерьезного флирта, а мой экс-супруг, как обычно, был настроен на любовь до гроба. Иногда мы созванивались.

Естественно, он в конце концов узнал о моих неудачных чаяниях, благо, наши отношения давно подразумевали ту степень близости, при которой слово «целлюлит» произносится совершенно беззастенчиво.

– Какой бред, – искренне удивился Гениальный Громович. – Вер, твоя подруга интеллектуально ущербна. Я всегда тебе это говорил.

– Знаю, что ты не любишь Нинон, – поморщилась я. – Она просто своеобразная. Но, согласись, рациональное зерно в ее словах есть.

– Ни за что не соглашусь. Наоборот, мне кажется, что ты выглядишь, как никогда, хорошо.

– Ты всегда мне льстил. Между прочим, это из-за тебя я так разжирела. Если бы мы не заказывали каждый вечер пиццу, если бы три раза в неделю не обедали в «Тарасе Бульбе», если бы ты не закармливал меня комплиментами…

– То сейчас тебе удалось бы соблазнить серфера, похожего на неандертальца? – насмешливо прищурился Громович. – Или стать очередной зарубкой на ножке кровати самого известного московского плейбоя? Может быть, оно и к лучшему, что с ними не вышло? От таких людей одни неприятности.

– Ты ничего не понимаешь! – с досадой воскликнула я. – Нинон говорит, что у меня завышенные требования. Что каждый человек должен понимать, на чье внимание он имеет право посягнуть, а на чье – нет. А мне нравятся только лакомые кусочки. Мужчины, за право быть с которыми конкурируют сотни девиц. И я этой конкуренции не выдерживаю… Не по Сеньке шапка. И я должна либо переключиться на кого-нибудь попроще, либо стать… конкурентоспособной.

– Разве о женщине можно так сказать – «конкурентоспособная»? – поморщился Гениальный Громович. – Это же не баночка йогурта. Ты такая, какая есть. Милая, смешная, девчонка-праздник, девчонка-фейерверк, девчонка-моторчик.

– И девчонка-жирная-жопа, к сожалению, – добавила я. Хотя, признаюсь, мне было приятно слушать, как он меня уговаривает.

Почему в Москве невозможно сидеть на диете

1. Москва полна соблазнов. Можно, конечно, запереться дома, но даже это в иных случаях не оградит от танталовых мук – какая-нибудь телевизионная швабра непременно будет смаковать на твоих глазах шоколадный торт, да еще и комментировать при этом, насколько он прекрасен. А в открытую форточку незваным гостем просочится одуряющий запах палаточной курицы гриль. В качестве конечного штриха позвонит бестактная подруга и пригласит на домашнюю шарлотку («А что? Это ведь совсем некалорийно!»).

2. Диета и личная жизнь – понятия несовместимые. Личная жизнь каждой уважающей себя москвички предполагает походы в ресторан. Я вдобавок являюсь девушкой малообеспеченной – мои случайные заработки не подразумевают регулярное приобщение к общепиту. Поэтому с самой юности я относилась к ресторанным свиданиям цинично – как к возможности бесплатно пожрать. Как-то глупо сидеть, подперев ладонью щеку, напротив очередного распускающего хвост воздыхателя. Цедить минеральную воду или в лучшем случае бокал сухого вина, когда в меню есть такие соблазнительные вещи, как шоколадный торт или блинчики с черной икрой.

3. ПП (Подлые Подруги) – вполне распространенное для Москвы явление. Классическая ПП сначала сочувственно выслушает твою исповедь о лишнем весе, сокрушенно прицокнет языком, напросится в союзницы, а потом с невинным лицом рембрандтовского херувима будет подсовывать тебе гамбургеры и конфеты.

4. Москва возбуждает аппетит – и в прямом, и в переносном смысле. В этом городе заражаешься истерией потребления, манией собственничества. Хочется хватать жизнь полными охапками, обжираться впечатлениями, людьми, событиями… ну и едой, разумеется.

5. Вокруг полно светских красавиц с далеко не идеальными фигурами. Глядя на томный прищур Анфисы Чеховой, так и хочется запить чизкейк клубничным молочным коктейлем.

Я записалась на жиросжигающий массаж.

И потерпела сокрушительное поражение. Хотя начиналось все красиво. Массажиста – некоего Дениса Харламова – присоветовала Нинон – по ее словам, у него были волшебные руки, под которыми жир таял, как выброшенная на берег медуза.

Он был похож не на массажиста, а на артиста балета. Его тело напоминало спелый пшеничный колос – длинное, тонкое, сильное. Над бледным удлиненным лицом курчавились золотистые волосы. А кисти рук были нежными и тонкими, как у девушки, никогда не знавшей физического труда. Мне же почему-то казалось, что массажистами должны быть угрюмые парни с крепкими пальцами, под нажатием которых жалобно хрустят косточки.

– Вы и есть Денис? – вырвалось у меня. – Странно, но… Я представляла вас другим.

Улыбка делала его моложе лет на десять. Тьфу ты блин, мальчишка, белозубый, тонкий, с румянцем такого честного кораллового оттенка, какой у меня будет лишь после гликолиевого пилинга. Интересно, у него хотя бы среднее образование есть?

– Не волнуйтесь, у меня стаж больше десяти лет. Не хочу сам себя рекламировать, но мой график говорит сам за себя. Запись на две недели вперед.

– Постойте… – опешила я. – А сколько же вам лет, если не секрет?

– Тридцать девять, – обезоруживающе улыбнулся он. – И не надо делать такое лицо. Если будете заниматься по моей программе, тоже законсервируетесь.

– Тридцать девять… – завороженно повторила я.

На целых десять лет старше меня самой.

Я разлеглась на кушетке и расслабленно смежила веки. Из старенького магнитофона раздавалось журчание ручья и пение тропических птиц – Денис включил диск «Звуки природы». Пахло апельсиновым маслом и сандаловыми ароматическими палочками. В приглушенном розоватом свете я казалась себе прекрасной и чувствовала себя Афродитой, готовой к рождению. Денис начал массаж с мягких поглаживающих движений – спина, плечи, руки, бедра. Я едва сдерживалась, чтобы не застонать от удовольствия. Если в этом и заключается его невероятная методика, то я, пожалуй, стану очередным ее фанатом. Два в одном – получить почти оргазмическое удовольствие и избавиться от лишнего жира. Вспомнилось, как кто-то в клинике, выпучивая глаза и роняя слюни, рассказывал о невероятном таланте Дениса Харламова – через месяц максимум его клиентки влезают в собственную школьную форму.

Его пальцы стали более настойчивыми, теперь они слегка пощипывали разогретую массажем плоть – это были ощущения на грани боли, но я все равно находила в них извращенный кайф.

Я лежала, жмурилась и мечтала. Пройдет время, и я куплю белые джинсы и алый топ без бретелей, открывающий загорелую гладь впалого живота. Сначала я отправлюсь на тот самый Строгинский пляж, где я впервые задумалась о том, что мой внутренний мир несколько перестал соответствовать внешним габаритам. Я найду Пляжное Божество, чертова самолюбивого придурка с серфовой доской. Он заметит меня издалека. Удивленно распрямится, спустит на глаза темные очки, чтобы убедиться в том, что прекрасное видение не носит галлюциногенный характер. Виляя почти несуществующим задом, я подойду, очаровательно улыбнусь, скажу что-нибудь остроумное, дерзкое, с едким перцем кокетства. Загорелые личики пляжных нимф исказит завистливая гримаса. Они переглянутся и свистящим шепотом скажут, что я веду себя, как дешевая шлюшка. Мне будет все равно. Пляжное Божество расцветет, расслабится, обмякнет, пригласит меня в бар с тропическими соками, даст понять, что готов пойти хоть на край света за такой женщиной, как я. Вот тогда я нанесу ему удар под дых, вот тогда и скажу ему что-нибудь по степени обидности сопоставимое с «Отойди, толстожопенькая!». Подумав об этом, я улыбнулась.

Но это еще не все. После пляжа я отправлюсь прямиком в ночной клуб. Позвякивая серебряными браслетами, потряхивая роскошной гривой блондинистых волос (откуда у меня возьмется роскошная грива, я не задумывалась, да и какая разница; в конце концов, их всегда можно нарастить), я исполню что-нибудь волнующе-бразильское. Танцующая толпа расступится, освобождая место безусловной приме. Среди прочих восхищенных взглядов я увижу и его взгляд. Он улыбнется, все еще не веря, что такая красотка выбрала из всей толпы именно его. Я не буду напоминать, что мы уже встречались здесь раньше. Выпью за его счет ледяную сливочную Пинаколаду (или нет, лучше бокал изысканного французского вина), за милой болтовней пройдет полчаса. Орлов уже поверит в то, что именно ему будет оказана честь увести меня из клуба. И в тот момент, когда я пойму, что его уже будоражат предвкушения одно смелее другого, я извинюсь, махну рукой самому привлекательному мужчине в клубе (в моем воображении он почему-то был туповато-брутальным брюнетом в стиле Стивена Сигала, большинство мужчин опасаются таких тестостероновых самцов) и буду такова.

А потом… Потом не знаю что. Возможно, моя жизнь наладится, и я не без взаимности влюблюсь в миллионера с Рублевки, который купит тропический остров и назовет его в мою честь. А возможно, все останется по-прежнему – я буду тихо раздолбайничать, иногда писать о выставках, которые мне довелось посетить, об интересных людях, с которыми мне довелось познакомиться, пристраивать статейки во второсортные печатные издания, получать свои законные пять копеек, слоняться, вставать не раньше полудня, менять любовников, до рассвета курить кальян.

Внезапно – я вовсе не собиралась это представлять, видение пришло само собой, будто бы извне, – я словно наяву увидела перед собою насмешливое лицо Гениального Громовича.

«Выглядишь как идиотка», – сказало видение, обозрев мой загорелый подтянутый стан и длинные белые локоны. – «И зачем, скажи на милость, ты приклеила к себе чужие патлы? А вдруг их срезают с трупов, ты не подумала?.. И знай, болезненная худоба тебе совершенно не идет, раньше было гораздо лучше!»

В тот момент, когда я мысленно показала вредному видению кулак, мое тело вдруг пронзила такая боль, что я подпрыгнула на массажной кушетке.

– В чем дело?!

Денис смотрел на меня с ангельской улыбкой.

– Я же спросил, готовы ли вы, – пожал плечами он, – вы что-то промурлыкали, и я решил… Вера, вы же не думали, что антицеллюлитный массаж – это приятно?

– Не думала, конечно… Но это же просто пытка! Я не смогу!

– Все так говорят, – садистски улыбнулся массажист. – Некоторые еще и плачут.

– Все говорят, а я действительно не смогу. Я не переношу физической боли. Десять сеансов я уж точно не выдержу.

– В таком случае, – развел руками Денис, – вам остается только один путь – на липосакцию!

Страшная история об Элле, решившей избавиться от Жирного Живота

С некоторых пор Элла, как вампир, избегала зеркал. Правда на этом ее сходство с кровопийцами из зловещих легенд заканчивалось – ведь те и вовсе не отражались в зеркалах, а Эллиного отражения, напротив, было слишком много.

Нет, толстухой она отнюдь не была. И даже умела одеться так, что производила впечатление субтильной – с ее ростом метр пятьдесят пять, узкими плечиками, аккуратным сердцевидным личиком, она иногда смотрелась почти подростком. Единственная деталь портила впечатление. Жирный Живот. Казалось, он принадлежит кому-то другому, но по ошибке был приклеен к ничем не провинившейся тоненькой Элле. Врачи, диетологи, тренеры разводили руками – такая конституция. Иногда Элла собиралась с силами и шла на собственный Жирный Живот кровопролитной войной. Покупала абонемент в спортзал, носила утягивающее белье, до потери сознания качала пресс, сидела на яблоках и гречке. Результатом неизменно был нервный срыв и минус несколько незаметных постороннему глазу килограммов. Жирный же Живот, как уродливый паразитический нарост, оставался при ней, нагло ухмыляясь Эллиной наивности.

Она пребывала в блаженном возрасте расцвета красоты и мечтательности – двадцать восемь лет. Внутренний цветок ее женственности распустился, набух, полыхал ярко-оранжевым и дурманно благоухал феромонами. Каждую ночь ей снился один и тот же сон – смутный некто с щекочущей щеки темной бородкой-эспаньолкой и смешинками в карих глазах грубо брал ее, сильными руками сжимая ее молочную, умасленную дорогими лосьонами плоть. Он прижимал ее руки к кровати, а она вроде бы сопротивлялась, но так, для порядка, на самом же деле больше всего на свете ей хотелось, чтобы сильным коленом он раздвинул ее бедра, чтобы заставил ее трепетать, умирать, барахтаться; чтобы в горле ее закипающим бульоном клокотал множественный оргазм.

Элла была одинока.

Конечно, ее спальня пустовала не всегда, время от времени на ножке ее кровати появлялись невидимые зарубки в виде загостевавшихся до утра случайных любовников. Но его – одного-единственного, особенного, сильного, красивого, мужественного, того, кому она могла бы быть верна, кого ревновала бы до слез и так же, до слез, истово желала, – его по-прежнему не было.

А время шло. Лучшая подружка выскочила замуж за какого-то морального урода – Элла взглянула, и ей тошно стало. Коренастый, деловитый, краснолицый, немного плешивый, похожий на некрупного неуклюжего пингвина, он работал шофером-дальнобойщиком и любил заложить за воротник. Элла наблюдала, как под душераздирающие вопли «Горько!» пингвин жадно припадает к накрашенным губам ее подруги. Наблюдала – и, словно прорицательница, видела их будущее. Через год она родит ему сына – такого же короткопалого и краснолицего. Пеленочно-бутылочная рутина затянет ее в вязкую топь. Он будет ходить на работу, возвращаться усталым и раздраженным, припадать к телевизору, неряшливо есть сваренные ею борщи, иногда для порядка ее несильно поколачивать. Они будут копить на подержанный «Опель» и путевку в Анталью. Лет через пять она поправится еще на пару килограммов и станет носить просторные хлопчатобумажные трусы, а он начнет погуливать к кудлатой продавщице из гастронома напротив работы. К пятидесяти годам она превратится в безвозрастную старуху с перманентом и натруженными руками в мозолях. Они будут засыпать, повернувшись друг к другу спиной. Под его заунывный храп, похожий на хрюканье старого борова, она будет бездумно следить за танцующими тенями на потолке и с вымученной улыбкой вспоминать, как прекрасно было ее свадебное платье с постреливающей током синтетической юбкой и расшитым искусственным жемчугом декольте… Элле было странно, что подруга всего этого не видит и так легкомысленно радуется свадебному переполоху.

Наверное, так и прошла бы вся ее жизнь. Если бы однажды…

…Он переехал в давно пустовавшую квартиру напротив. Однажды Элла проснулась, выглянула в окно и обомлела – прямо перед ней, на сыром осеннем асфальте, перед нагруженном каким-то барахлом грузовиком стоял Он, мужчина из ее снов. Она оцепенела. Зажмурилась, потом снова распахнула глаза… Ничего не произошло, мужчина не исчез. Было ему лет сорок – сорок пять. Брюнет с едва заметной серебряной проседью на висках, аккуратно подстриженной бородкой-эспаньолкой, в небрежных вытертых джинсах, строгом темном свитере и пестром шейном платке, высокий, загорелый. С высоты второго этажа ей было не видно, но Элла готова была поклясться, что и глаза у него были такие, как ей представлялось, темные, почти черные, с притаившимися на дне танцующими смешинками…

А уж когда выяснилось, что волшебный мужчина – ее новый сосед, Элла окончательно уверилась в мысли, что это судьба. Остается только схватить за хвост синюю птицу, легкомысленно залетевшую в форточку.

В тот же вечер Элла ринулась на передовую. Нарядилась в лучшее платье, белое, в крупных красно-желтых розах. Накрасила ресницы, надушилась «Эскадой», по старинному бабушкиному рецепту пощипала щеки, чтобы румянец получился естественным, взволнованно пульсирующим. Напекла своих фирменных яблочных оладий, целую тарелку, и смело ринулась знакомиться.

Сосед удивился, но вроде бы был не против. Поставил чайник, усадил на диван. Элла влажно посматривала на него из-под накрашенных ресниц. Сосед представился Петром Петровичем. Оладьи ел с удовольствием, к Эллочкиным сексапильным ужимкам отнесся со снисходительной приязнью. Он был художником, показал ей свои картины. На всех – обнаженные женщины, прекрасные в своем литом совершенстве, длинноволосые, вальяжно раскинувшиеся в старых плюшевых креслах, ленивые, томные, как сытые кошки.

– А вы, Эллочка, не хотите ли мне попозировать? – вдруг спросил он, рассматривая ее с ироническим прищуром.

Ее горячее внутреннее море разволновалось, тяжелыми волнами ударило в щеки. Она как наяву увидела: вот она, загорелая, подтянувшаяся, скидывает платье, поведя плечом, изящно садится на краешек кресла, а темноглазый Петр Петрович подходит к ней и…

Единственный штрих никак не вписывался в намечтанную идиллию.

Жирный Живот.

– Я… с большим удовольствием, но… – промямлила Элла.

– Но? – вопросительно поднял бровь Петр Петрович.

– Но… Вам же надо разместиться, разобраться с вещами…

– Разумеется, – усмехнулся он, – я нашел помещение для мастерской, недалеко отсюда. Мне потребуется недели три-четыре, чтобы все оформить и обустроиться. Тогда и приступим.

А напоследок, провожая ее до двери, он придвинулся к ней так близко, что Элла почувствовала запах его лимонного одеколона, и тихо сказал:

– Уверен, что из вас получится превосходная натурщица.

В ту ночь Элла так и не смогла уснуть. Перед ее глазами назойливой каруселью вертелась одна и та же сцена – светлое пространство мастерской, она, босая, красивая, почему-то в красном платье, и Он, восхищенно ее разглядывающий…

На следующее утро она решительно позвонила в клинику пластической хирургии.

– Я хотела бы узнать по поводу липосакции.

– Конечно, спрашивайте! – голос на другом конце трубки был таким приветливым и бодрым, что Элла почувствовала себя увереннее.

– Если я сделаю операцию… В самое ближайшее время… Когда я смогу жить обычной жизнью?

Невидимая собеседница расхохоталась.

– Хочется побыстрее, да? Всем хочется. И мне хотелось тоже!

– Вы делали липосакцию? – почему-то обрадовалась Элла.

– Даже дважды, – добродушно объяснила женщина. – В первый раз живот, во второй – бедра.

– И как?

– Уже шесть лет хожу, и все как новенькая. Даже диету особенно не соблюдаю.

– Ну надо же! – воодушевилась Элла. – И все-таки вы не ответили на мой вопрос.

– Ну… У всех по-разному. Но, как правило, недели через две можно снимать компрессионное белье.

– А шрамы?

– Да какие там шрамы! – вновь рассмеялась женщина. – Вы что будете делать?

– Мне бы только живот.

– Мы сделаем вам три прокола, миллиметров пять в диаметре. Сначала они будут красными, со временем побелеют. Но даже сразу они совсем незаметные. Непосвященный точно не разглядит. А если и разглядит, можете сказать, что вас покусали пчелы.

– Записываюсь, – решила Элла. – А сегодня можно к вам подъехать?

Впоследствии она и сама удивлялась – откуда в ней, такой медлительной, взялось столько решимости? Она позвонила на работу, бодро соврала о пневмонии, в тот же вечер отправилась в клинику и сдала все необходимые анализы, и через два дня улыбчивый анестезиолог вводил в ее вену прозрачно-желтую вязкую дремоту.

Проснулась Элла от дикой, неправдоподобной боли – ей казалось, что все тело медленно режут на куски. Прибежавшая на ее стоны медсестричка вколола обезболивающее – стало чуть-чуть полегче. Сцепив зубы, она терпела – впереди маячил Петр Петрович с его бархатным взглядом и спокойной улыбкой соблазнителя. На третий день ее выписали – две недели ей предстояло провести в компрессионном белье. Потом еще две недели болезненного массажа – и о Жирном Животе можно забыть навсегда (во всяком случае, так пообещал хирург).

В первый же вечер, раздевшись догола, она придирчиво осмотрела себя в зеркале. И не поверила своему счастью – живот был плоским, даже впалым, а ведь это еще не сошел отек! Элла выпила безалкогольного шампанского, чокнувшись с собственным зеркальным отражением.

Через три недели исполнилась ее мечта. Она явилась в мастерскую Петра Петровича, и было на ней новое красное платье. Загорелая, взволнованная, умащенная медовым лосьоном, она чувствовала себя девственной невестой перед первой брачной ночью. Конечно, он все сразу понял и почувствовал – все-таки ему было сорок пять. Все случилось там, на дощатом полу мастерской. Шелковое платье мягко скользнуло к ее ногам. Элла закрыла глаза и впервые в жизни почувствовала себя счастливой.

Петр Петрович пригласил ее в Крым – в октябре он всегда работал «на натуре». То были самые блаженные две недели ее жизни – они сняли небольшую комнатку с белеными стенами и широкой кроватью, покрытой тонким шерстяным пледом. Весь день он работал в саду. Элла загорала на пустынном пляже, плавала в остывающем море, ходила на рынок за фруктами, готовила царские обеды.

В ноябре она переехала к нему – в квартиру напротив. Элла все ждала, когда заветная мечта осуществится в полной мере и вожделенный Петр Петрович подарит ей обручальное кольцо. По ее расчетам, сакраментальное событие должно было произойти в Новый год, который они планировали встречать вдвоем.

А в середине ноября случилась катастрофа. Ее мир, заботливо склеенный руками пластического хирурга, развалился на тысячу осколков.

Под Эллочкиным коленом появилось небольшое уплотнение, на которое она сразу и внимания-то не обратила, если бы его не нащупал Петр Петрович.

– Что это там у тебя? – удивился он.

– Не знаю… Фигня какая-то, – легкомысленно махнула рукой Эллочка, беззаботная и счастливая.

– А я бы на твоем месте сходил к врачу… Ты с ума сошла, это ведь может быть опухоль!

– Типун тебе на язык, – рассмеялась Элла.

Но к районному терапевту все-таки наведалась.

– Ну надо же, первый раз такое вижу, – покачала головой врач. – Ничего страшного в этом нет… Это липома, жировое образование. Я выпишу направление к хирургу, вам удалят ее амбулаторно… Но все-таки странно это…

Липому удалили, жизнь вернулась в свою колею, но прошло три недели… И, моясь в душе, она обнаружила еще три жировых комочка – на боку, на спине и на бедре, у самого паха. На этот раз она отправилась к пластическому хирургу, который делал ей липосакцию. Врач ощупал Эллочкину спину и что-то испуганно забормотал о возможных осложнениях и о том, что она подписывала бумагу: обо всем, мол, предупреждена. Впервые в ее животе шевельнулся ледовый осколок зародившегося страха. Операцию ей сделали бесплатно.

Стоит ли говорить, что через три недели история повторилась – еще три жировика на спине.

Тридцатого декабря Петр Петрович, пряча глаза, сказал, что ему надо срочно уезжать на Домбай. Как ни допытывалась Элла, о причинах он предпочел умолчать. Она уж и ластилась к нему, как голодная кошка к любимому хозяину, и пыталась качать права – все-таки они почти два месяца прожили вместе и она уже начала чувствовать себя его женой. Она плакала, просила, пыталась казаться беззаботной, сулила золотые горы, хватала его уже собранный чемодан и опрокидывала на пол – вещи разноцветным веером устилали паркет. Наконец он не выдержал:

– Эллочка, мне с тобой было хорошо, но… Ты уж меня пойми. Я еще не успел тебя полюбить и не знаю, готов ли повесить на шею такую обузу…

– Какую еще обузу? – сразу не поняла она.

– Ты серьезно больна… – спрятал глаза Петр Петрович, – и я больше не могу… Я не хочу тебя как женщину, когда у тебя эти… штуки, – собравшись с духом, наконец выпалил он.

– Но это лечится, надо просто сделать операцию!

– Ты уже сделала две операции, Элла, – строго сказал он, – я навел справки. Я все знаю о твоей липосакции, заметил шрамы на животе. Сначала не обратил на них внимания, а когда сопоставил факты… Это редкое, но известное медицине осложнение. Не хочу лишать тебя надежды… Но возможно, ты не избавишься от этого никогда… Операция была проведена некачественно, и эти липомы могут выскакивать где угодно, десятками! У меня есть знакомый хирург, он мне показал фотографию одной бедняжки… У нее эти штуки были даже на лице! Если хочешь, я могу тебе оставить телефон доктора… В качестве прощального подарка, ты уж извини!

– Да пошел ты! – сквозь слезы воскликнула Эллочка.

Новый год она встречала одна. Холодильник был забит деликатесами – она расстаралась, хотела закатить для Него праздничный ужин, на черную икру потратилась, на шампанское «Вдова Клико», на бельгийские черные трюфели и сочные марокканские мандарины… Аппетита не было, она даже не стала накрывать на стол. В полночь, под бой курантов налила из-под крана попахивающей хлоркой водицы. Подошла к своему отражению – надо же чокнуться хоть с кем-то.

За один-единственный день она словно на десять лет постарела. Свободная хламида, которую она носила, чтобы скрыть липомы от посторонних глаз, совершенно не шла к ее фигуре, в таком наряде Эллочка напоминала больную птицу. Глаза запали, скулы заострились, лицо было бледным, с воспаленными от слез щеками.

Она вяло отсалютовала бокалом, залпом выпила воду и зачем-то погладила себя по животу…

…А ведь когда-то Жирный Живот был самой большой ее проблемой.

Глава 5

Москва безжалостно ампутирует друзей. Вроде бы еще вчера ты знала мельчайшие подробности ее жизни: на какую радиостанцию запрограммирован ее будильник, и что на завтрак она ест кефир с клетчаткой, и почему ей никогда не нравился Джонни Дэпп, а Леонардо Ди Каприо назойливо являлся в эротических сновидениях, и что у нее вдруг образовалась аллергия на противозачаточные пилюли, и что позачера, катаясь на велосипеде в Ботаническом саду, она познакомилась с мужчиной, от которого вот уже пятьдесят часов нервно ждет телефонного звонка. Ты доверяла ей все свои секреты, она даже знала, что в школе к тебе отчаянно клеился физрук и ты однажды позволила ему снять твой лифчик в обмен на вечную справку об освобождении (ты до сих пор считаешь это главным позором своей жизни). Каждый вечер вы созваниваетесь, каждую среду ужинаете вместе, раз в году выезжаете вдвоем в Анталью и там зажигаете так, что все местные мачо еще долго прицокивают языками, вспоминая о вас. Кажется, что вы не расстанетесь никогда, и даже в старости будете вместе есть фруктовые корзиночки на летних верандах, с деликатным смешком вспоминая былые годы.

Но потом как-то незаметно все меняется. Ей звонит тот самый красавец-велосипедист, и она отменяет ритуальный ужин-по-средам. Ты легко ее прощаешь, ведь потрясающий секс с перспективой любви до гроба куда важнее сплетен за капучино. А потом ты меняешь работу, снимаешь квартиру поближе к центру, а соседкой по лестничной клетке оказывается веселая одинокая девушка, которая в первый же вечер приглашает тебя на вегетарианский обед, который заканчивается бутылкой текилы «gold» и взаимными откровениями. Дружить с соседкой удобнее, она всегда под рукой. А лучшая подруга все равно никуда не денется, к тому же ей не до тебя, у нее головокружительный роман. Вы созваниваетесь реже и реже, иногда пересекаетесь за пиццей в «Бокончино», и вроде бы вам по-прежнему весело вдвоем, но у каждой из вас своя жизнь, вы больше не единый организм, именуемый «лучшие подруги». И в Анталью она поехать не сможет, бойфренд пригласил ее в велотур по Крымскому побережью. А на день рождения она подарит тебе старомодные духи Диор, забыв, что ты терпеть не можешь «пыльные» ароматы. Обидно, но иногда всего за год-два и может произойти эта метаморфоза: от «ну как ты могла не позвонить вчера, мы же не обсудили последнюю серию „Lost“ до „как-нибудь встретимся, о’кей?“»

К чему я это все?

Ах да, я собиралась рассказать о Миле.

Некогда мы с Милой были не разлей вода. Мы чем-то похожи – обе гедонистки, обе бунтарки, обе плевать хотели на карьеру. Даже внешнее сходство наблюдалось, нас иногда принимали за сестер. Мила была высокая, немного крупнее меня и тоже грешила обильным мелированием. Она была похожа на королеву из скандинавского эпоса: метр восемьдесят два, широкие плечи, высокий гладкий лоб, льдинки в голубых глазах. Мы жили по соседству, и, видимо, территориальный фактор играл в нашей дружбе роковую роль, ибо когда я переехала из Сокольников на Домодедовскую, общение постепенно сошло на нет.

Мила была журналисткой, специализирующейся на светской хронике. «Это единственное занятие, которое мне по душе, – с кокетливым вздохом признавалась она, – шастать по тусовкам, пить халявное шампанское, стрелять глазами на мужиков, которые никогда не будут моими, писать об этом десять строк по шаблону и получать пятьдесят баксов за каждый материал!» Мила была не из тех раболепных околосветских девушек, которые гордятся рукопожатием Паши-фейсконтроль, покупают прошлогодние джинсы в элитном секонд-хенде, с партизанской резвостью прорываются в Куршевель и поют дифирамбы Ксении Собчак в надежде, что та их заметит и возведет в ранг «приятельниц-с-которыми-можно-иногда-выпить-кофе».

Может быть, из-за нехватки денежных ресурсов, может быть, из-за господствующего в ее жизни агрессивного раздолбайства, возможности влиться в светскую тусовку она предпочитала себя ей противопоставлять. Она могла заявиться на открытие ювелирного бутика в кедах Dr. Martens, с огромным «Никоном» через плечо и растрепанными волосами. Напудренные леди в платьях на бретелях в ужасе следили, как тяжелой походкой статуи командора Мила перемещается по залу, сшибая крутыми бедрами углы и бесцеремонно фотографируя самых завидных холостяков Москвы как раз в тот момент, когда они решили воспользоваться зубочисткой.

Естественно, такого «светского обозревателя» терпели только самые заштатные газетенки. Миле было все равно, казалось, она не въезжала, зачем нужны деньги, если ты не шопоголик, не гурман, а вечера проводишь, катаясь на роликах в парке Сокольники.

Я ее любила. Было в ней что-то настоящее. Ее басовитый смех был таким заразительным, что у меня тут же поднималось настроение. С Милой было легко.

А потом на какое-то время она исчезла из моего поля зрения. Я вышла замуж за Гениального Громовича и была занята игрой в послушную домохозяйку, Милка подвизалась писать репортажи для крупного интернет-портала и неожиданно увлеклась. И вот получилось, что мы не общались почти четыре года.

И каково же было мое изумление, когда знакомый хрипловатый голос вдруг выдернул меня из меланхоличного созерцания бенеттоновских пуловеров и размышлений на тему «полнит – не полнит».

– Верка! Сколько лет, сколько зим!

Голос несомненно принадлежал Милке, но, обернувшись с недоверчиво-радостной улыбкой, я обнаружила перед собой чужую женщину. Блондинка, зауженные брючки и твидовый жилет в стиле Кейт Мосс, серебристые босоножки, вишневый педикюр. Судя по всему модель – незнакомка могла с легкостью посместиться в неполный сороковой размер, под ее четко обозначенными скулами были впадины, как у Марлен Дитрих, а ручки были до того тонки, что казалось странным, как же они могут удерживать массивный кожаный саквояж.

– Ну что ты смотришь на меня как овца недоенная? – загоготало нежное создание. – Я это, я. Мила Ивчикова, твоя забытая любовь.

– Милка… – прошептала я. – Но… Как же… Что же… Отлично выглядишь!

– А то! – Она самодовольно повела цыплячьим плечиком. – Я еще и замуж выхожу.

Она вытянула тонкую смуглую руку, на безымянном пальце искристо блеснула брильянтовая капля, тянущая как минимум на пять карат.

– Ну ничего себе, – восхищенно присвистнула я. – Не пожалел на колечко, сразу видно, широкая натура.

– Да ну тебя! Он мог бы и десять карат себе позволить. Не хотел меня баловать, – в Милкином голосе появились несвойственные ей капризные нотки.

– И кто он такой? – прищурилась я.

Немного понизив голос, она назвала имя одного из завидных московских холостяков, над которым в былые времена мы любили подтрунивать, причем Мила называла его «бездушным сексуальным монстром, перетрахавшим весь первый состав всех более-менее значимых модельных агентств».

Я так удивилась, что выронила вешалку с пуловером, чем вызвала горячее неодобрение двух дурно мелированных продавщиц.

– Но ты же говорила…

– Ой, да мало ли что я когда-то говорила, – махнула рукой Милка. – Слушай, а может, кофе где-нибудь выпьем? У меня столько новостей!

И вот, запивая крепчайший ристретто минеральной водой и жуя листик рукколы, Мила начала свой душераздирающий рассказ, в то время как я увлеченно принимала лучшее лекарство от внезапного стресса – вишневый штрудель с ванильным мороженым.

– Ты меня знаешь, я всегда была сорвиголовой. Жила как хотела. Плевала на социальный статус, деньги. Не понимала, зачем носить неудобные туфли, когда есть разношенные кеды. И почему на сумке должен быть известный логотип. И почему важно, чтобы все видели тебя в Каннах. И почему нельзя весить больше пятидесяти пяти килограммов. И какого хрена все бегают за одними и теми же мужиками, хотя прекрасно знают, что у каждого из них гарем модельных любовниц. А потом… Все получилось так глупо, – Мила застенчиво хихикнула, – мне заказали материал «Московские метросексуалы», обещали неплохо заплатить, выдали список интересующих лиц. Среди них был и Он, – слово «он» Мила произносила с душераздирающим придыханием. – Я достала номер Его мобильного, Он неожиданно легко согласился дать интервью, мы встретились в «Пушкине»… Я всегда презирала таких, как он, считала их жизнь бессмысленной и пустой. Но, к моему удивлению, Он оказался великолепным собеседником и самым обаятельным мужчиной на земле. Я никогда так не смеялась. Я вдруг поняла, что все эти многочисленные модельки охотятся за ним вовсе не из-за денег. Он и правда волшебный мужчина, из тех, кого называют роковыми. Верка, когда я смотрела Ему в глаза, у меня мурашки по спине бежали!

– Где-то я эту фразу уже слышала, – нахмурилась я, – уж не в каком-нибудь трехкопеечном любовном романе с грудастой блондинкой и образцовым самцом на обложке?

– Заткнись, – беззлобно сказала Мила, – в общем, это была любовь с первого взгляда. Я сидела напротив него, давилась чаем с пирожными, стеснялась облупленного лака на ногтях и дешевого свитера и понимала, что сейчас мы расстанемся, и я больше никогда его не увижу, потому что он привык к жизни класса люкс, а я mass-market girl.

– Помню, раньше ты называла девушек класса люкс «вагинами в Версаче», – фыркнула я.

– Вер, ну ты сама подумай… Если он красив, как дьявол, умен, остроумен и может получить любую, на кого только падет его ленивый взгляд… Кого он выберет – роскошную диву или меня, сутулую и в пыльных «гриндерсах»?

– Ну-у, – замялась я.

– Вот именно! – перебила Мила. – Сказка про Аленький цветочек – это пережиток прошлого.

– Ладно, давай к делу. Ты поняла, что больше его не увидишь, и решила измениться? Ради внезапного помутнения рассудка, любви с первого взгляда, солнечного удара?

– У меня словно открылся третий глаз. Я вдруг в одночасье осознала законы, по которым строится московская любовь. Если играть не по правилам, никогда не будешь на плаву. Я вернулась домой, открыла холодильник, схватила мешок для мусора и безжалостно выкинула все, в чем содержалось больше ста пятидесяти калорий. Я подписалась на Shape и на ближайший гонорар купила степпер. Я начала принимать витамины, антидепрессанты и таблетки для подавления аппетита. Я впервые в жизни купила туфли на каблуках и взяла уроки дефиле в ближайшем к дому модельном агентстве. Дальше – больше. Я потратила все сбережения на роскошное платье и новый цвет волос. Сделала отбеливание зубов, а в правый клык вставила крошечный бриллиантик. Научилась рисовать стрелки на верхних веках и не ржать, как пьяный конь, когда кто-то рассказывает анекдот. Я по-прежнему работала светским обозревателем, бывала на тусовках. Только теперь я не просто слонялась из угла в угол или набивала живот фуршетными закусками. Я присматривалась к светским телкам, фотографировала их, прислушивалась, как они говорят, что говорят. В моем лэптопе есть даже специальный файл – подробное досье на каждую мало-мальски известную светскую девицу. Они и сами не знают, что стали моими учителями. Я возвращалась домой и репетировала у зеркала, пытаясь сымитировать поворот головы Цейтлиной и улыбку Фриске.

– Ну ты даешь, – восхищенно присвистнула я, – я бы так не смогла!

– А вот я постепенно втянулась. Самым сложным была диета. Ты же знаешь, я всегда носила сорок восьмой размер. А ему нравились миниатюрные нимфы. Я дурела от голода, не могла уснуть, рыдала. Горстями жрала отруби. Меня тошнило от обезжиренного творога. По ночам снился торт «Наполеон». Но со временем удалось решить и эту проблему.

– И как же ты ее решила? – я заинтересованно подалась вперед.

– Я сделала операцию, – выдержав эффектную паузу, объявила Милка.

– Какую еще операцию?

– Усечение желудка, – сказала она таким будничном тоном, как будто бы речь шла о невинном выдавливании прыща.

– Что-о?

– Неужели никогда не слышала? Между прочим, очень популярный метод. Тебе хирургическим методом уменьшают желудок. И ты физически не можешь много есть. Сто граммов творога, и ты уже чувствуешь себя как после обильного ужина в баварском ресторане.

– Но это же… больно, – я была потрясена.

– Еще как! – гордо повела плечом Милка. – Но и у боли есть свои плюсы. Первый месяц я почти вообще ничего не ела и сбросила десять килограммов. Потом можно каши и протертые овощные пюре. Диета хуже, чем у язвенника. А потом постепенно возвращаешься к привычному рациону. Только ешь в двадцать раз меньше, и чувства голода никакого… Вер, да не смотри ты так на меня, половина Москвы с усеченными желудками ходит, а ты как будто с Луны свалилась.

– Просто… Все это как-то неожиданно, – выдавила я. – Не знаю, смогла бы я решиться…

– Ну результат же тебе нравится, – самодовольно улыбнулась Милка.

– Еще бы, – я вздохнула. – Ты всегда была симпатичной, но сейчас просто топ-модель.

– Вот и мой так говорит. Кстати, я не закончила историю. Когда я почувствовала себя готовой к встрече, я ему позвонила. Хорошо, что номер не изменился, а то такие мужики меняют sim-карточки через день. Естественно, он меня не вспомнил. Я что-то наплела, предложила ему принять участие в фотосессии, как-то уломала его на встречу. И на этот раз все было по-другому.

– Он тоже в тебя влюбился? – недоверчиво спросила я. Милкина история была слащавой до неправдоподобия. Если бы не ее новое тело, если бы не ее впечатляющий брильянт, я бы скорее всего подумала, что она фантазирует.

– Не сразу. Но он смотрел на меня другими глазами. Если тогда, в «Пушкине», я чувствовала себя кем-то бесполым, то теперь… Он смотрел на меня как на женщину. Как на красивую женщину. Заинтересованно. Соблазняюще. Он попросил мой телефон. Пригласил на свою яхту… Дальнейшее было делом техники. Все-таки по сравнению с его подиумными куколками у меня явные преимущества. Университетское образование, например. Понимаешь, внешность – это не все. Но и без нее никуда, это как бы входной билет.

– Впечатляет, – протянула я.

– Ладно, что мы все обо мне да обо мне, – рассмеялась Мила. – Ты-то как? Я слышала, с Гениальным Громовичем развелась?

– Так и есть. Не сошлись характерами.

– Он никогда мне не нравился. Чудак и мямля. И единственный мужчина, который мог носить бежевые носки.

– Зато он их гладил после стирки. Это мой главный культурный шок минувшей пятилетки, – улыбнулась я.

– И с кем ты сейчас?

– Да так, – неопределенно пожала плечами.

– В свободном полете, значит, – прищурившись, резюмировала Мила.

– А что, есть кто-нибудь на примете? У твоего Мистера Совершенства имеется лучший друг, которому нужна слегка располневшая блондинка с отличным чувством юмора и патологической неспособностью вести домашнее хозяйство?

– Надо подумать, – на полном серьезе откликнулась она, – только ведь ты понимаешь, что тебе… Ну, в общем…

– Придется похудеть, – закончила за нее я. – Именно этим я с переменным успехом и занимаюсь последнее время. Шесть килограммов в минусе. Спокойная семейная жизнь, знаешь ли, осела на талии плотным жирком.

– Так чего ты мучаешься, сделай операцию! – удивилась Милка. – А остальному я тебя научу. Тебе будет гораздо проще, чем мне, ведь ты пойдешь по проторенной дорожке. Я отведу тебя к своему стоматологу и стилисту, дам поносить свои туфли, прочту свой заветный файл, познакомлю с нужными людьми.

– Я не такая отчаянная, – поежилась я, – мне ни разу в жизни не делали общий наркоз… И я чудовищно боюсь боли.

– Но игра стоит свеч, – без улыбки сказала Мила. – Обратить на себя внимание в городе, полном красивых сук, – это война. А ты когда-нибудь слышала о сражениях, выигранных без боли и потерь?

На следующий день Мила собиралась преподнести мне первые уроки московского выживания. Мы встретились ранним утром – у светских девушек вроде моей подруги оно начинается примерно в полдень. Мила пригласила меня к себе. Теперь она жила не в захламленной съемной однушке, где упитанные тараканы наблюдают за твоими передвижениями изо всех щелей, обои в коридоре исписаны телефонными номерами каких-то случайных людей, а незнакомая соседка сверху заунывно, как бензопила, визжит на своего не сделавшего уроки отпрыска. Мила нового формата обосновалась в элитном пентхаусе – ее семикомнатная квартира занимала два последних этажа новостройки на берегу Строгинского залива. Консьерж ранее, видимо, служил в Интерполе, ибо допросил меня с пристрастием, долго листал паспорт и, кажется, сомневался, достойны ли мои сандалии топтать дорогой мрамор местного холла.

Заспанная Мила, накинув на загорелое тело шелковый халат цвета увядшей розы, лениво провела меня по квартире – роскошные интерьеры вкупе с ее будничными комментариями производили впечатление.

– Это спальня, это мой рабочий кабинет. Обрати внимание на бюро. Начало шестнадцатого века, именно за ним я пишу свои статьи. Купили в Париже, на антикварном аукционе. Это мой тренажерный зал. Это мой домашний салон красоты. Зачем куда-то ходить, если лучшие мастера сами приходят ко мне? У меня и СПА-капсула, и массажный стол есть. И джакузи с подводным массажем, и солярий, и инфракрасная сауна. Здесь гардеробная. Еще есть мини-гардеробная, пришлось завести специально для туфель и сумочек. На днях дура-домработница спрашивает – Людмила Сергеевна, зачем вам шестьсот тридцать пар обуви? А я, может быть, коллекционер… А спальню оформлял аргентинец, молодое дарование. Говорят, через пару лет его дизайн-проект будет стоить под сотню тысяч евро. Но честно говоря, я подумываю все переделать, хай-тек надоел. Негоже это, когда в спальне молодой красавицы кровать, как у робота, и стальные подоконники.

– Да-а, – потрясенно протянула я, – даже спрашивать не буду, сколько все это стоит.

– А я все равно не знаю, – Мила легкомысленно махнула рукой, – мне было дано задание выбирать, что понравится, а на цены не смотреть. Все счета отправлялись прямиком к нему в офис… Ну что, может быть, начнем с легкого завтрака?

Молчаливая домработница принесла нам свежайший кофе, свежий грейпфрутовый сок, теплые тосты и вазочку с прохладной черной икрой. Я не помнила, когда в последний раз ела черную икру, и смотрела на нее, как на чудо. Мила же небрежно зачерпнула и отправила в рот целую ложку – без хлеба.

– Твоя жизнь похожа на сказку, – вздохнула я, – живешь тут, как принцесса в замке.

– Это все не с неба на меня свалилось. Будешь умницей – тоже станешь принцессой… Хотя, скажу тебе честно, работать придется много. Вариант запущенный.

Меня немного покоробило, что бывшая лучшая подруга, с которой мы не раз напивались вместе, которую я однажды снимала с крыши девятиэтажного дома, когда она решила произвести на кого-то впечатление, изобразив лунатика, с которой мы спали в одной постели и делились самыми сокровенными секретами, называет меня «запущенный вариант». Но виду я не подала. Просто, усмехнувшись, спросила:

– Что, я так уж ужасно выгляжу?

– И это тоже, – не пожалела меня Мила, – но дело даже не только во внешнем виде… Ты неаккуратно ешь, сутулишься, болтаешь ногой под столом! От всех этих привычек придется избавляться. Подожди, у меня кое-что для тебя есть. Небольшой тренажер.

– Тренажер? – удивилась я.

– Сейчас увидишь, – Мила метнулась в одну из многочисленных комнат и вернулась через несколько минут, держа на вытянутых руках странный предмет. Какие-то резинки, лямки, веревочки.

– Что это, пояс верности? – ухмыльнулась я.

– Почти, – серьезно ответила Мила, – а ну снимай футболку… Снимай-снимай, не стесняйся, я все равно знаю, что у тебя сорок шестой размер.

Нехотя я подчинилась. Я буквально физически чувствовала на своем обнаженном теле ее липкий насмешливый взгляд, отмечающий каждый изъян.

Мила обошла стол кругом и протянула мне ленточно-веревочную конструкцию, которая, как выяснилось, одевалась на плечи на манер карнавальных крыльев.

– Выпрями спину, – она ловко затянула на мне ремни, потом отошла на несколько шагов и критически меня осмотрела, – так, а теперь попробуй расслабиться.

Я расслабленно ссутулилась и тут же вскрикнула от боли – в спину словно нож воткнули.

– Что это??! – возопила я.

– Это самое гениальное изобретение человечества после тампакса и лифчика wander-bra, – усмехнулась Мила, – мне подруга-модель привезла из Амстердама. Электрошокер против сутулости.

– Что-о?! Его в садомазомагазине купили, что ли?

– Зря смеешься. Я носила его всего месяц, и вот теперь у меня почти балетная осанка. Здорово тонизирует. Говорят, раньше балерины использовали для этих целей обычную канцелярскую кнопку. Ее привязывали между лопаток и, если девушка сутулилась, кнопка впивалась в спину. Электрический разряд гуманнее. И от него не остается следов.

Мила носилась по квартире, как ведьма на метле, вываливая на мою голову свои интимные секреты. Через пару часов я знала почти все подноготную ее амурного успеха. Оказывается, помимо чудовищной операции по усечению желудка, ей пришлось пойти и на другие «подвиги». Она закончила курсы гейш, где ее учили управлять вагинальными мышцами. Она брала уроки этикета и техники речи. Она освоила танец живота в арабском стиле – все для того, чтобы поразить воображение жертвы. Помимо личного тренера, астролога и психотерапевта, у нее был стилист интимных причесок – раз в неделю он приводил в порядок курчавую поросль меж ее стройных ног. То забавную стрижку в виде короны изобразит, то украсит смывающимся орнаментом из хны, то наклеит стразы. Каждый ее день был расписан по минутам. Мила призналась, что живет, как на вулкане, – ровно до тех пор, пока в ее паспорте не появится официальный штамп. Потом она сможет немного расслабиться, перестать работать над собой и начать наконец жить.

По мере того как ее рассказ набирал обороты, мое лицо вытягивалось.

– Мил… Если честно, это все не очень заманчиво звучит. Мне кажется, все это слишком большая жертва. Красивая жизнь не стоит того, чтобы терпеть столько лишений.

– Я же тебе не рассказала о бонусах, – пожала плечами она, – да, мне приходится много работать. Зато я каждый месяц путешествую. И не в Анталью или Хургаду, заметь. Выбираю самые красивые места земного шара. Остров Сайпан. Токио. Мадагаскар. Перуанские джунгли. Роскошные отели Рио. У моего жениха есть собственный островок в Карибском море. Представляешь – на целом острове никого, кроме меня и обслуживающего персонала! Я покупаю все, что хочу. У меня девятнадцать сумочек Birkin, в том числе и украшенный брильянтами парадный вариант. У меня есть платье, которое носила Софи Лорен. И оно мне впору.

– Но все равно… Как-то это не по-человечески, – выдавила я. – Мила, ты же была свободной девушкой, а превратилась… В гейшу, которая вынуждена угадывать желания хозяина… Может быть, это прозвучит жестоко, но мне хозяева не нужны.

– Вот как? – холодно переспросила Мила, и я пожалела, что так резко с нею обошлась. – Но ты сама не далее как вчера жаловалась на свои проблемы. Те мужчины, которых хочешь ты, неизменно выбирают других. Стройнее, известнее, красивее. Я пыталась тебе помочь. Раскрыла тебе свои секреты. Поделилась верным рецептом, как можно получить любого мужика.

– По-твоему выходит, что надо всего лишь стать совершенством, – нервно усмехнулась я, – Мил, ты на меня уж не сердись. Это я так сболтнула, сгоряча.

Но разговор был смазан. Мила спряталась в невидимую раковину. Я пыталась задавать наводящие вопросы, но она предпочитала переводить все на безобидные поверхностные темы. Я заметила, что под столом она нервно дергает ногой. А ведь раньше Мила была спокойной, как сам Будда. Да и ее новообретенная красота при ближайшем рассмотрении уже не производила столь завораживающего впечатления. Я вдруг заметила, что в похудевшем Милкином лице появилось что-то неуловимо птичье – словно мелкий пернатый хищник вроде разжиревшей помоечной вороны неприязненно смотрел на меня через стол.

Все это выглядело так, словно вместе с частью желудка Миле отсекли и кусочек души, частичку ее спокойного обаяния.

Простились мы холодно. И снова это московское «ну как-нибудь созвонимся».

Почему-то я была уверена, что Мила больше никогда мне не позвонит.

Наверное, многим эта ситуация показалась бы дикой, но после развода мы с Гениальным Громовичем будто бы стали ближе друг другу. Сексуальные и финансовые проблемы не висели над нашими головами, точно топор над плахой. Наконец-то мы могли расслабиться и нормально пообщаться.

– Громович, ты и тут умудрился доказать свою неординарность, – заметила я как-то, когда моей свободе исполнилось, кажется, недели две. – Чтобы стать твоим другом, нужно сначала отвести тебя в ЗАГС, потом убедиться, что супружество в твоем исполнении – это смертная скука, потом благополучно подать на развод…

– Сволочь ты, Верка, – покачал головой Громович, – так пренебрежительно отзываться о наших отношениях… А я на тебя лучшие годы убил.

В первые дни после развода я упоенно наслаждалась одиночеством. И будто бы нарочно делала все не так, как было заведено в нашей семье. Вставала не в половину девятого, а как минимум в полдень. И еще пару часиков слонялась по квартире – в пижаме, с зажатой меж расслабленных пальцев тлеющей сигареткой, с чашечкой крепчайшего кофе. Пила вино в первой половине дня (Громович считал, что по утрам квасят только алкоголики, и ему невозможно было объяснить, что бокал ледяного шабли перед обедом скорее тонизирует, чем погружает в омут дурманного хмеля). Носила дома каблуки (помню, Громович со скандалом выбросил мои тапочки на шпильках, которыми я в былые годы очаровывала будущих любовников, он вопил, что к старости у меня деформируются косточки возле больших пальцев, и тогда ничего, кроме жутких ортопедических бот, я носить не смогу). Часами смотрела телевизор. Запоем читала разную хрень. Гуляла на ночь глядя (люблю болтаться по пустынным бульварам и улочкам с баночкой прохладного пива в руке, так лучше думается, а Громович мрачно предвещал, что на меня нападут все маньяки этого города сразу).

Прошла неделя, потом другая, и я немного заскучала. Вспомнилось вдруг, что в моем браке было и кое-что хорошее – например, вечерние чайные посиделки. Мы вытаскивали на балкон соломенные шезлонги, я заваривала крепкий чай, Громович покупал в гастрономе напротив свежую ванильную пастилу… И мы часами обменивались новостями. Наверное, Громович чувствовал то же самое, ту же невнятную необъяснимую тоску… Потому что именно недели через две после моего переезда он позвонил и застенчиво предложил встретиться-поболтать.

– Скучаю я, – признался он, протягивая мне коробку с пастилой. – Я запутался. Вроде и не люблю уже тебя, вроде бы, мне казалось, что развод – к лучшему. Но в пустой квартире как-то тоскливо.

– Та же фигня, – с удовлетворением заметила я, – но ведь это не будет полным идиотством, если мы все-таки иногда будем встречаться? В конце концов у нас был цивилизованный развод… По обоюдному желанию.

– Точно! – обрадовался он. – Я все стеснялся тебе предложить… Думал, что ты меня пошлешь куда подальше.

– Значит, дружба? – я протянула ему руку.

– Дружба! – он радостно потряс мою ладонь, но потом, нахмурившись, выдернул руку. – Только с одним условием.

– Никакого секса! – быстро сказала я.

– Тьфу на тебя, нужна ты мне. Условие такое: о новых романах не рассказывать. Меня не интересует, с кем встречаешься ты, а тебя не должна касаться моя личная жизнь. Идет?

– Да пожалуйста, – немного удивленно согласилась я. – Неужели ты меня до сих пор ревнуешь?

– Вроде бы нет, – помявшись, ответил он, – но кто знает… Если ты начнешь про мужиков рассказывать, могу вскипеть. Я все-таки еврей, а мы – жуткие собственники. Да и за тебя поручиться не могу, ты у меня девушка горячая.

Глава 6

Когда я, несовершенство из несовершенств, проходила мимо криво приляпанной к столбу афиши «Балет „Рубенс“, все вместе мы весим четыре тонны, и мы вскружим вам голову, черт побери!», что-то заставило меня остановиться. На афише была изображена безвозрастная женщина, очаровательный вздернутый нос которой был зажат между тугими румяными щеками. Ее четыре подбородка нависали один над другим, ее огромные груди стягивал легкомысленный корсет, ее руки были толще моих бедер, но глаза ее излучали столько блеска, что хватило бы на десяток темпераментных истеричек. Она просто излучала уверенность и самодовольство. На афише стояло сегодняшнее число, и клуб, в котором должно было состояться это мясомолочное шоу, находился всего в трех кварталах… Ноги сами понесли меня туда.

И даже когда выяснилось, что билет стоит полторы тысячи рублей – раз в десять больше, чем я могла себя позволить, я не развернулась и не ушла прочь. Это не развлечение, уговаривала я себя, это терапия. Мне нужно, просто жизненно необходимо увидеть кого-нибудь, кому приходится еще горше, чем мне.

– Вы одна? – недоверчиво нахмурился секьюрити, у которого были широко разросшиеся седые брови и немодные остроносые туфли.

– Ну да, а что? – с вызовом ответила я, распрямив плечи. – Одиноких женщин не пускаете?

– Ну почему же, – будто бы смутился он, – только вот женщины к нам… хм… не ходят. Если, конечно, они не из этих… – кашлянув, он осекся на полуслове под испепеляющим взглядом подоспевшего менеджера.

Пиджак я скинула на руки гардеробщику. Прошла в зал, выбрала скромный столик сбоку от сцены, заказала самое недорогое, что нашлось в меню, – чай с коньяком. Шоу начиналось только через сорок пять минут, так что у меня было достаточно времени, чтобы как следует рассмотреть других гостей. В основном это были мужчины – некоторые пришли компаниями, некоторые и поодиночке. Одинокие насупленно пили виски, пришедшие с друзьями немного нервно перехихикивались. Неужели шоу толстушек – это для них не просто повод повеселиться, но катализатор сексуального возбуждения?! Как-то это… гадко. И дико. И даже более унизительно, чем просто стриптиз.

В зале не было ни одного мужчины, который мог бы теоретически меня заинтересовать. Персонажи с распродажи. Рождественский sale неприкаянных душ, рекордная 90%-ная скидка, остался самый завалящий бракованный товар. Бледнолицые сутулые клерки с прокуренными зубами. Обладатели дрябловатых животиков и обкусанных ногтей. Стареющие мачо с волосенками, лихо зачесанными на задорно поблескивающие лысины…

– Простите, нельзя ли мне сесть за ваш столик? Все остальные уже заняты, а мне так хотелось попасть на это шоу…

Заранее сдвинув брови к переносице, чтобы придать своему лицу вид как можно более угрожающий, я обернулась. Еще не хватало, чтобы один из представителей местного цирка уродов нашел пусть и временную, но пристань в моей компании. Однако увидев мужчину, который с выжидательной улыбкой топтался рядом, я осеклась. А потом даже улыбнулась. И промямлила:

– Конечно-конечно. Я одна.

– Меня зовут Вадим. Не подумайте, что я хочу вам помешать. Но надо же сообщить, на всякий случай.

Не то чтобы он был невероятно хорош собой. Но что-то в нем было – загорелое лицо с крупными чертами, высокий лоб, умные темные глаза, непослушные кудри с проседью. А еще под его белой рубашкой был цветастый шейный платок, а я всегда была неравнодушна к мужчинам, умеющим экспериментировать.

– Вера, – уже более продуманно улыбнулась я, протянув через стол ладонь для рукопожатия.

Гениальный Громович говорил, что у меня руки аристократки – с тонкими запястьями и длинными музыкальными пальцами. Он приучил меня не пренебрегать маникюром, носить массивные кольца и красиво складывать руки на столе, чтобы каждый желающий мог полюбоваться их изяществом. Вот и Вадим не остался равнодушным. Он задержал мою ладонь в своей и восхищенно присвистнул:

– Ну ничего себе! Первый раз вижу женщину с такими руками. Вы не наследница императорской семьи?

– Увы, я всего лишь безалаберная безработная девушка, – подумав, я решила расставить все точки над «и», – к тому же одинокая.

– В это трудно поверить. Угостить вас чем-нибудь? Рекомендую коктейль «Гавайский чай». Точно не знаю, что они туда кладут, но получается нечто бесподобное.

– Ого, значит, вы завсегдатай? – заинтересовалась я.

– Да нет, не то чтобы, – замялся он, – но вы правы, мне приходилось бывать здесь и раньше… Кстати, а какая нелегкая занесла сюда вас?

Я пожала плечами и отвернулась к сцене, на которой суетились осветители. Не хотелось, чтобы он заметил в моих глазах одиночество, доведенное до состояния паники. И возведенное в квадрат недовольство собой.

– Скука. Захотелось чего-нибудь новенького. Новых впечатлений.

– О, здесь вы их получите, – рассмеялся Вадим, – тем более сегодня солирует Антуанетта.

– Антуанетта? – удивленно переспросила я. – Кто это?

– Солистка балета «Рубенс», – снисходительно объяснил он, – весит килограммов триста, не меньше. А танцует лучше Волочковой.

– Ну ничего себе! – ахнула я. – Надеюсь, это не настоящее ее имя? Если бы меня назвали Антуанеттой, я бы тоже отъелась до трехсот килограммов.

Он некоторое время оценивающе меня разглядывал и только потом позволил себе рассмеяться. Смех получился натянутый, и я тотчас же пожалела о вырвавшейся глупой шутке. Черт его знает, может, эта Антуанетта любовь всей его жизни. Или, что еще хуже, родная мать.

– А вы забавная, Вера. – На этих словах я вдруг почувствовала, как мое колено обдал жар его ладони. Его рука действовала уверенно, словно ей было не привыкать хозяйничать под чужими юбками.

Я не успела никак отреагировать, кажется, мелькнула мысль, а не послать ли все к черту и не позволить ли себе примитивное плотское удовольствие, само плывущее в руки, но додумать ее до конца я не успела – в зале вдруг погас свет, и под нарастающий шквал аплодисментов на сцену выбежали «балерины».

Едва бросив на них беглый взгляд, я тотчас же забыла и о Вадиме, который все еще сжимал мое колено под столом, и обо всех прочих мужчинах на свете, и о своих наболевших комплексах – обо всем. Балет «Вива, Рубенс!» оказался зрелищем настолько впечатляющим, что любой бы на моем месте лишился дара речи. Нет, я подозревала, что мне будут показывать не искусство классического танца, я знала, что балерины будут, мягко говоря, в теле, мне даже приходилось видеть подобные зрелища по TV… Но я и представить себе не могла, что женщины с такими габаритами вообще способны передвигаться – не то чтобы танцевать. Они были… огромные. Рядом с любой из них Лучано Паваротти показался бы анорексиком. Даже громкая музыка не могла заглушить топот, с которым они «порхали» над сценой. Их дрябловатые складчатые жиры были затянуты в какие-то нелепые клоунски-яркие костюмы. Лица раскраснелись, по толстым маскам грима текли просто-таки ниагарские водопады пота. Все они улыбались, демонстрируя два ряда безупречного унитазно-белого фарфора, но не надо было оканчивать гарвардский факультет психологии, чтобы понять, что на самом деле дамам не до смеха.

– Да они вот-вот помрут! – вырвалось у меня. – Неужели никто не замечает? Это же гипертоники, у любой из них может случиться приступ прямо на сцене!

Вадим повернул ко мне голову, но по его рассеянному: «Что случилось?» – я поняла, что он меня не слушает.

Барабанная дробь, под которую толстухи бодро трясли килограммами, закончилась. Ряды вспотевших «балерин» расступились, и на сцену выплыла солистка – та самая Антуанетта, которой восхищался (надеюсь, он шутил) Вадим. По залу пронесся рокот изумленного восхищения. В моем горле словно комок сухой ваты застрял. Я вдруг поняла, что не имела никакого морального права сюда приходить. Это все равно что прийти на шоу цирковых уродцев, чтобы посмеяться над бородатой женщиной, танцующими лилипутами и трехногим мальчиком.

Антуанетта имела такие габариты, что еле-еле могла передвигаться самостоятельно. Какие там танцы – в отличие от своих товарок она не могла исполнить и простейших движений. На ее руки, бедра, щиколотки наросло столько жира, что она была похожа на обжитый грибами-паразитами древесный ствол. У нее было как минимум восемь нависающих друг над другом подбородков, ее грудь доставала до резинки на юбке, черты ее некогда миловидного лица были погребены под таким слоем жира, что казалось, ее надули изнутри, как латексную куклу из секс-шопа.

Наряжена она была так же нелепо, как и остальные танцовщицы – блуза в рюшках, смело обнажающая декольте, коротенькая плиссированная юбка, какой-то дурацкий бант в пережженных перекисью волосах. Каждый шаг давался ей с огромным трудом. Видимо, в обычной жизни ее возили на инвалидной коляске. Антуанетта ступала неуверенно, словно под ее ногами был не крепкий пол сцены, а склизкое бревно. По команде дирижера оркестр заиграл что-то латиноамериканское. Отдышавшись, Антуанетта принялась как попало переступать ногами под музыку – это больше напоминало не танец, а разминку борца сумо.

– Я больше не могу, – покачала головой я, тронув Вадима за рукав, – мне надо уйти.

– Что-то случилось, – будто бы расстроился он, – вам пора?

– Ничего не случилось, но… Неужели вам не кажется, что подобные зрелища надо бы запретить?

– Почему? – искренне удивился он.

– Потому что это негуманно – заставлять такую женщину быть клоуном для кучки скучающих товарищей! Потому что ее лечить надо, а не в ночных клубах демонстрировать! Потому что я вообще не понимаю, какой смысл в этом зрелище! – воскликнула я.

– Но зачем вы в таком случае сюда пришли? – резонно полюбопытствовал он.

– Затем, чтобы… Потому что… – не могла же я ему сказать, что безуспешно борюсь с комплексом лишнего веса, – потому что я думала, это будет весело! Знаете… Я журналистка и, пожалуй, напишу об этом. Впервые в жизни мне хочется сделать материал не ради денег, а просто так. Свяжусь с каким-нибудь авторитетным социально-политическим изданием… Я считаю, мой долг – попытаться прикрыть эту лавочку.

– И все равно я вас не понимаю, – с нервным смешком выдал Вадим. – Есть многие люди, которым это просто необходимо.

– Не смешите меня! О чем вы говорите?

– О таких мужчинах, как я, – выдавил он, – между прочим, я встречался с Антуанеттой.

– Вы? С ней? Встречались? – выдохнула я. – Но…

– Она потрясающая, – вздохнул он, – жаль, за нее слишком дорого берут.

Мои брови поползли вверх. В тот момент я окончательно почувствовала себя Алисой в Зазеркалье.

– Ну да, ее можно купить, – невозмутимо продолжил он, – одна ночь стоит семьсот долларов, за неделю дают скидку… Мы были вместе почти месяц. И теперь я почти банкрот. – С грустной улыбкой он добавил: – Но ни капельки об этом не жалею. Я бы и замуж ее позвал, но это так трудно… Она почти не ходит, при ней постоянно три сиделки и старший брат, который ее и продюсирует.

Меня затошнило.

– Так вы…

– Мне нравятся полные женщины, – застенчиво признался Вадим, – то есть… очень полные.

– То есть толстухи, – мрачно подытожила я.

– Ну зачем вы так… Между прочим, жена у меня субтильная. А это так, невинная шалость. Уверяю вас, многим мужчинам это нравится.

– Так ты еще и женат, – присвистнула я, – куда я попала. Еще и полторы тысячи рублей за это отдала.

– Я сам удивился, когда тебя здесь увидел, – улыбнулся Вадим, – обычно женщины сюда не вхожи. В иной день тебя бы и не пустили, просто сегодня нет аншлага, а на безрыбье, как говорится…

– Знаешь, ты меня удивил. Мне казалось, что современные мужчины, наоборот, предпочитают девушек с модельной фигурой, – сама не знаю, зачем я решила поделиться наболевшим именно с этим извращенцем. – Все мои подруги считают, что я катастрофически разожралась. До такой степени, что найти классного мужчину мне не светит, понимаешь? А мне нравится только первый сорт… Надо познакомить их с тобой. Наверное, тебе я кажусь костлявой мымрой, да?

– Ну почему, – нахмурился Вадим, – ты вполне… В теле.

– Что?! – я изумленно перевела взгляд с его лица на сцену, где вожделенная Антуанетта из последних сил перебирала колонноподобными ногами, имитируя танец маленьких лебедей. – Но по сравнению с ней…

– А ты не сравнивай себя с ней, – покачал головой Вадим, – ведь Антуанетта – необычная женщина, женщина в сотой степени. Она – гротескная фигура, этим и интересна. Она – вне социальной жизни, сама по себе. Если она кому-то нравится, то они под нее подстраиваются. Но, уверяю тебя, выбирать ей не приходится. А ты – обычная девушка, поэтому и должна жить по законам социума.

– Ну ты и скотина, – почти восхищенно протянула я, – как ты можешь – спать с толстухами и одновременно советовать мне похудеть?

– Ты спросила – я ответил, – невозмутимо сказал Вадим. – Между прочим, мой лучший друг позавчера ушел от женщины, с которой прожил почти семь лет. К свистушке из модельного агентства. Девчонка никто, не красавица, не звезда, листовки на стендах раздает да во второсортных показах участвует. Жопки нет, груди нет, а все туда же… А он говорит – любовь…

В тот вечер я позвонила знакомому наркодилеру и заказала стакан травы. Разделить со мною блаженный дурман было некому. Нинон где-то прочитала, что от курения марихуаны сохнет кожа, и навсегда завязала с легкими наркотиками. Про Гениального Громовича можно промолчать – и так все понятно.

Я устроилась на балконе, в гордом одиночестве. Села на дощатый пол, прижалась спиной к перилам. Покурила. Всплакнула.

Я ненавижу тебя, миссис Виктория Бэкхем! Твои богомольи жилистые ноги, твою взлелеянную субтильность, новомодный эргономичный дизайн твоего тела. Весь мир считает тебя иконой стиля, весь мир в восторге от того, как джинсы облегают твой почти несуществующий зад. Ты, мать троих детей, выглядишь, как девчонка-подросток, которую месяц держали на обезжиренном кефире. Все родившие женщины смотрят на твой впалый живот без следа растяжек, на твои бедра, незнакомые с братцем Целлюлитом, смотрят на твои точеные скулы и воют на луну от вселенской тоски. Я искренне считаю, что таких, как ты, надо не фотографировать на обложку Hello, а прятать в светонепроницаемом ангаре и выгуливать только, когда зайдет солнце, чтобы земных женщин не смущали твои креветочные телеса.

Я ненавижу тебя, Камерон Диас! Ходячий производитель комплексов на тонких ножках. Ненавижу за то, что тебя, тридцатилетнюю, не берут старина Возраст и старина Лишний Жир. Ненавижу за то, что я перестала носить мини, едва мне исполнилось двадцать пять, а к твоим бедрам не придраться, даже если рассматривать их под лупой.

Я ненавижу тебя, Кейт Мосс! Икона саморазрушения, тысячу раз пойманная с кокаиновой дорожкой в ноздре и тлеющим косячком, не брезгующая гамбургерами, вечно непричесанная, не пропускающая ни одной вечеринки. Ненавижу за то, что, не изменяя привычной расслабленности, ты можешь носить микроскопические шорты, и за это тебе восхищенно аплодирует весь мир.

Я ненавижу вас, Пэрис Хилтон и Николь Ричи! Уж казалось бы, вы, избалованные папины дочки, богатые золотые девочки, любимицы желтой прессы, знаменитые малышки-на-миллион, которым стоит только щелкнуть наманикюренным пальчиком, как к вашим ногам падут вкуснейшие самцы этой безумной планеты… Уж казалось бы, вам-то худеть незачем. Но нет, вы истощаете себя до почти дистрофичного состояния, и потом вам подражает весь мир.

Я ненавижу тебя… Эх, не проще ли будет сказать, кого я люблю, – это более короткий список.

Я люблю Монику Белуччи, потому что она не стесняется заявлять, что под платьем носит корсет.

И Кейт Уинслет – за то, что она гордится своей нестандартностью и сбрасывать вес не собирается.

Ну и немножко Гвинет Пэлтроу – за то, что однажды ушлый папарацци сфотографировал бугорки на ее звездных бедрах. Я разыскала этот снимок в какой-то прошлогодней желтой газетенке, приклеила его на холодильник и время от времени с оптимизмом на него посматриваю. Ведь если даже у Гвинет Пэлтроу целлюлит, значит, и для меня еще не все потеряно.

P.S. Да, и Лолиту Милявскую.

P.S. № 2 Ну и Руслану Писанку, само собой. Она красивая.

Байка об одном кастинге, или Как Иван Иванович красавиц выбирал

С самого утра директор мыловаренной фабрики Иван Иванович Иванов и его первый заместитель Василий Васильевич Васильев пребывали в приподнятом настроении. Их будильники зазвонили ровно в шесть ноль-ноль, и оба они приняли эту данность стоически, хотя и тот и другой являлись урожденными совами, почитающими ранние подъемы за инквизиторскую пытку высшей степени жестокости. Иван Иванович, насвистывая навязчивый попсовый мотивчик, скрылся в душе, и его супруга подозрительно прислушивалась к доносящемуся из-за двери бодрому фырканью. Василий Васильевич гладко выбрил припухшее со сна лицо и долго возился перед зеркалом, примерив не меньше дюжины почти одинаковых галстуков. Иван Иванович распечатал подаренную сыном туалетную воду. Василий Васильевич гуталином начистил свои лучшие ботинки. Иван Иванович одежной щеткой тщательно смахнул видимые и невидимые ворсинки с пальто. Василий Васильевич, приосанившись, со всех сторон оглядел свой расползшийся с возрастом стан и себялюбиво отметил: «Ай да Васька, ай да сукин сын!»

Наконец супруга Ивана Ивановича не выдержала:

– Ваня, а куда это ты намылился? – на манер хабалистой торговки семечками она уперла руки в крутые бока.

– На работу, – он удивленно на нее уставился. – Куда я еще могу пойти в такой час?

– А после работы? – подозрительно прищурилась супруга. – Нарядился, надушился и по бабам, да?

– Солнышко, ну что за глупости! – Он притянул ее к себе и поцеловал в макушку. – Я, наоборот, сегодня собирался пораньше вернуться, провести вечер с тобой.

– Ну смотри у меня! – немного смягчилась она. – И учти, если что пронюхаю – яйца оторву!

– Мне никто, кроме тебя, не нужен, – привычно соврал Иван Иванович и, продолжая насвистывать, побежал по лестнице вниз, по-мальчишески перепрыгивая через три ступени.

А возле подъезда, в служебной «Ауди», его уже дожидался Василий Васильевич. Мужчины обнялись и беспричинно рассмеялись – они вели себя как люди, которых объединяет общий секрет.

– Ну что, твоя не просекла? – спросил Василий Васильевич.

– Не-а! – беззаботно махнул рукой Иван Иванович. – А твоя?

– Ты что, я же великий конспиратор. Хотя она немного напряглась, когда я надел шелковые носки.

– Ты надел шелковые носки, извращенец? – хмыкнул Иван Иванович.

– На себя посмотри. Ты выглядишь как франт на деревенской дискотеке… Слушай, тебе не кажется, что мы ведем себя так, как будто молодых девок никогда не видели?

– Они не просто девки. Они – модели.

– Модели… – зачарованно протянул Василий Васильевич.

В восемь тридцать они стояли перед дверью модельного агентства. Им предстояло присутствовать на кастинге – выбирали рекламное лицо нового мыла. Первичный кастинг уже был проведен менеджерами агентства с учетом пожеланий Ивана Ивановича (которые сводились к застенчивому блеянью: «Хотелось бы, чтобы девушки были разными… Разные типажи!»). Сегодня перед ними должны были предстать восемь «финалисток», одна из которых и будет на рекламных плакатах мыла «Весеннее».

Оба они – Иван Иванович и Василий Васильевич – втайне рассчитывали, что рекламное лицо (а вместе с ним, разумеется, и роскошное холеное тело) не побрезгует одарить их хоть малой толикой своих любовных щедрот. И тому и другому адюльтер был не в новинку. У обоих случались интрижки на стороне. Иван Иванович давно спал с собственной секретаршей, легкомысленной девахой с неполным средним образованием, зато полным четвертым размером груди. Василий Васильевич любил крутить романы с практикантками из института бизнеса и менеджмента, с которым у завода был заключен договор. Но о романе с фотомоделью – глянцевой дивой с журнальных страниц – они и мечтать не могли. В глубине души оба понимали, что ведут себя как пятнадцатилетние девственники в острой фазе спермотоксикоза. Это всего лишь кастинг, деловое мероприятие. Но ничего поделать с собою не могли – то и дело нервно подталкивали друг друга локтями, Иван Иванович мечтательно улыбался в надушенные усы, Василий Васильевич вспоминал спряжения французских глаголов – он всегда это делал, когда хотел сконцентрироваться. Кто-то их них сказал другому:

– У тебя нет впечатления, что мы ведем себя, как клиенты, покупающие проституток на «точке»?

А второй цинично заметил, что у модельных агентств куда больше общего с «точкой», чем можно предположить.

Девушек было восемь. Несмотря на пожелание Ивана Ивановича, выглядели они как яйца из одного инкубатора. Все высокие – за метр восемьдесят, бледнокожие, с длинными прямыми волосами и идеальными белыми зубами, посверкивающими в вежливых деловых улыбках. И такие худенькие, что хочется затащить их не в постель, а в «Макдоналдс».

Иван Иванович и Василий Васильевич переглянулись.

– Ну что, будем вызывать по одной? – деловито предложил менеджер агентства. – Вот тут их композитки, можете сразу смотреть данные, опыт работы, фотографии в разных образах, – он вывалил на стол кучу открыток с мелкими фотографиями. – У каждой девушки есть при себе портфолио, там больше фотографий.

– Скажите… – кашлянул Иван Иванович, – я же просил подобрать разных, а они… Они, случайно, не родные сестры?

– Да что вы говорите такое! – громко расхохотался менеджер. – Я специально искал разные типажи. Есть и блондинки, и брюнетки, и даже одна рыженькая, с веснушками.

– У них… одинаковые волосы. Прямые, длинные.

– У многих профессиональных моделей длинные прямые волосы, – парировал менеджер. – Очень удобно, чтобы создавать разные типажи.

– Но они… бледненькие какие-то.

– Если вам нужна загорелая девушка, то в салоне красоты ее покроют специальным автозагаром. Через два часа она станет мулаткой, своим глазам не поверите.

– А что же… Худые такие? Как моя дочь, честное слово! А ей ведь всего двенадцать! – не выдержал Василий Васильевич.

– Ну, вы насмешили, – тыльной стороной ладони менеджер вытер набежавшую слезу, – где же вы видели упитанную фотомодель? Надеюсь, вам известно, что камера полнит на восемь килограммов? Мы не принимаем в агентство девушек, которые носят сорок четвертый размер. Сорок второй – это максимум!

– Ну… ладно, – у Ивана Ивановича закончились аргументы, – пусть заходят тогда.

По одной модели заходили в комнату. Каждая старалась произвести на работодателей впечатление. Девушки манерно хохотали, хлопали длиннющими густыми ресницами, а одна даже умудрилась сунуть в ладонь Василия Васильевича визитную карточку, где поверх ее имени было криво нацарапано многообещающее «Позвоните, не разочаруетесь!» Он машинально спрятал карточку в карман, хотя точно знал, что звонить не будет. Бойтесь мечтать, мечты сбываются. Фотомодель была похожа на узника концентрационного лагеря – худая, белая, длиннорукая, как сама смерть. Они отсмотрели уже семь девушек, кастинг подходил к концу, пора было принимать решение. Оба склонялись к мысли выбрать «мыльную королеву» наобум. Их лица миловидны, все девушки фотогеничны, у каждой отличное портфолио, какая разница, кто станет украшением рекламного плаката? Все равно среди них нет такой, глядя на которую сердце замирает.

И вдруг…

– Можно? – дверь распахнулась, и в комнату вошла статная длинноногая брюнетка, настолько умопомрачительная, что и у Ивана Ивановича, и у Василия Васильевича тут же вспотели ладони.

Девушка та обладала редкой, бьющей в солнечное сплетение, лишающей воли красотой. Она была похожа на итальянку – пышные цыгански-черные кудри, капризный излом густых бровей, загорелая кожа, блестящие темные глаза, крупный яркий рот, богатое изгибами и волнительными выпуклостями холеное тело. На ней было белое мини-платье с весьма храбрым декольте. По сравнению с пришедшими на кастинг моделями, которые были одеты дорого и скромно, она выглядела пестрой экзотической птицей.

– А, Федоркина, – поморщился менеджер, – с каких это пор мы входим без стука?

– Вы же сами мне назначили, – улыбнулась роскошная красотка, – сказали, что есть какая-то работа.

– Ты что, не видишь, что у меня кастинг? Подожди за дверью.

– Ну ладно, – она пожала плечами и уже собиралась выйти, но Иван Иванович отреагировал оперативно; вскочив с места, он воскликнул:

– Подождите! Вы тоже модель? Числитесь в этом агентстве?

Брюнетка удивленно обернулась.

– Ну да, как видите.

Иван Иванович посмотрел на Василия Васильевича, который все уже понял и одобрительно улыбался.

– Знаете, мы ищем девушку для рекламной кампании мыла, и мне почему-то кажется, что вы подойдете.

– Да? – недоверчиво переспросила красавица. – Вы хотите снять меня в рекламном ролике?

– Не только! И ролик будет, и плакаты, и съемки для журналов, и промо-акции. Мы заключим с вами контракт на целый год. Ваше лицо станет символом нашего нового мыла… А почему вы выглядите такой удивленной?

– Ну… Я вообще-то в рекламе ни разу не снималась, – смущенно призналась она.

– Так вы манекенщица? Участвуете в показах? – встрял Василий Васильевич.

– Э-э… Для показов я тяжеловата в кости… Но ваше предложение для меня очень интересно. – Она умоляюще взглянула на менеджера, но тот строго сдвинул брови к переносице и попросил красавицу выйти, причем таким тоном, что она покинула помещение, даже ни с кем не попрощавшись.

– Почему? – удивился Иван Иванович. – Почему вы ее выгнали? Она же в сто раз лучше тех, кого вы для нас отобрали!

Менеджер снисходительно улыбнулся.

– Поверьте моему профессиональному опыту, – мягко сказал он. – Лучше вам взять одну из восьми девушек, которых вы уже посмотрели. Федоркина запорет вам весь ролик. Мне жаль и ваших денег, и репутации нашего агентства.

– Но почему? Она что – алкоголичка, наркоманка?

– Иван Иванович, она – не совсем модель. Я все прекрасно понимаю. Думаете, я не заметил вашего разочарования? Наши девушки не в вашем вкусе, вы любите тех, кто пышнее. Как, впрочем, и большинство мужчин. Но ведь рекламные ролики-то рассчитаны не на мужчин, а на женщин! А женщины более внушаемы, у них свои идеалы. Им нравится смотреть на худеньких, отождествлять себя с худенькими. Почти все они все время худеют, сидят на каких-то диетах…

– Моя жена помешалась на простых углеводах, – тихо сказал Василий Васильевич. – Не ест ничего, где они содержатся, и мне не дает. Доходит до безумства – я держу в домашнем сейфе упаковку рафинада и тайком кладу его в кофе.

– А моя – иногда сидит на диете Аткинса, – подхватил Иван Иванович. – Это когда можно есть только мясо и яйца. Она и правда тает на глазах, правда уже через неделю у нее изо рта начинает нести дохлыми мышами.

– Вот видите! – добродушно рассмеялся менеджер. – Так что берите в свою рекламу Аникину или Стаховскую. И успех вам гарантирован.

– Подождите, но эта красавица, брюнетка, Федоркина, она ведь тоже числится в вашем агентстве, – возразил Иван Иванович, – значит, и на ее формы есть спрос?

– Есть, – со вздохом согласился менеджер, – Федоркина у нас эскорт-девушка, сопровождает мужчин. Наше агентство оказывает и такие услуги. Так что, если когда-нибудь потребуется девушка для выхода в свет… Ну или просто для приятного досуга, звоните. Пятьсот долларов, и она вся ваша. Договоритесь о чаевых – такое откаблучит!

– Так она… Проститутка? – потрясенно переспросил Василий Васильевич.

– Не передергивайте, вы все-таки в модельном агентстве, а не в публичном доме. Но между нами… В общем, вы меня прекрасно поняли.

Иван Иванович и Василий Васильевич угрюмо курили на улице, на залитом солнцем крыльце. Мимо неслись забрызганные московской грязью автомобили, куда-то спешили люди… Иван Иванович, словно другими глазами, смотрел на этот город. Рассматривая проходящих мимо девушек, он вдруг с удивлением заметил, что увереннее других держатся самые худые. Упакованные в обтягивающие брючки швабры ведут себя, как красавицы, призывно крутят бедрами, выставляют напоказ неаппетитные впалые животы или костлявые бедра… Те же девушки, которые считались красотками в пору его юности, – гитарообразные, фигуристые, пышные, сильные, здоровые, прятали тела в бесформенные балахоны, шли как попало, неловко размахивая руками, низко опустив голову, не отвечая на его заинтересованный взгляд.

– Тебе не кажется, что это заговор? – сказал вдруг Василий Васильевич. – Признанными красавицами работают швабры, а истинные красотки приторговывают собой?

– Не знаю, – пожал плечами Иван Иванович, – у меня такое странное чувство… Как в фильме «Матрица», как будто бы я открыл глаза и увидел настоящий мир.

– Похоже на то, – усмехнулся Василий Васильевич. – А хороша все-таки эта Федоркина, да?

И Иван Иванович эхом повторил:

– Хороша-а…

Я давно заметила, что холостая жизнь действует на мужчин как безотказный допинг. Женатые мужики расслабляются, распускаются, обрастают тугим брюшком и странноватыми манерами вроде чтения газет в сортире и ношения непарных носков.

Холостяки – опасные хищники. Женатики – безобидные пастухи. Даже если женатый мужчина не прочь гульнуть налево, даже если в глазах его похотливый голодный блеск, все равно в нем чувствуется налет одомашненности. Холеный пес в антиблошином ошейнике, когти которого подстрижены, а уши – купированы, и свободолюбивый голодный полусобака-полуволк.

Эдику Громовичу развод пошел на пользу. Он похудел, немного отрастил волосы и впервые в жизни начал позволять в себе небольшую экстерьерную небрежность: шейный платок вместо галстука, мятый льняной костюм вместо классического строгого, черные кроссовки вместо начищенных ботинок. И появилось в нем еще что-то новое, что-то поважнее внешности, нечто неуловимое, блеск в глазах, новое выражение лица.

«А что, если… Что, если у него уже кто-то есть?» – вдруг подумалось мне. И от мысли как-то нехорошо стало, как-то неуютно. Хотя большей глупости, чем ревновать бывшего мужа, я придумать не могу.

– Громович, у тебя новая женщина? – однажды не выдержала я.

– А что? – спокойно спросил он, и я поняла, что не ошиблась.

– Да так… Интересуюсь. – Черт, надеюсь, он не заметил моего секундного замешательства. Еще не хватало, чтобы он подумал, будто у меня остались к нему чувства. Полный бред. У меня своя жизнь, меня ждет новая внешность, новые любовники… Самое смешное, что я не хотела бы возвращаться к Громовичу, даже если бы он умолял меня об этом, стоя на коленях… Но почему мне так неприятно думать о его новых пассиях, неужели это проклятое чувство собственничества?!

– Вообще-то мы договаривались, что эта тема не обсуждается, – без улыбки сказал он.

Я придала своему лицу максимально равнодушное выражение:

– Ну и ладно. Я вообще просто так спросила, поддержала разговор.

Но прошло две недели, и я узнала о новой женщине Громовича из совершенно неожиданного источника.

От Нинон.

– А ты знаешь, что твой Громович снова сошелся с той девкой, моделью? – огорошила меня она.

– С какой еще моделью? – нахмурилась я, хотя, естественно, сразу поняла, с какой именно.

– С которой он встречался до тебя. Кажется, ее зовут Жанна. За эти годы она успела сняться для обложки американского Vogue и чуть ли не Принстон окончить.

Я скривилась. Ну да, конечно же, модель-Эйнштейн. Представляю, как пляшет от счастья вся его семья. Любимое гениальное Дитя наконец-то избавилось от расчетливой алкоголички Веры, склонной к саморазрушению и патологическому раздолбайству. Жизнь вошла в свою колею, у Гениального Громовича будет нормальная семья, любимая женщина, которая достойна его космического IQ.

– А что, в Америке ей никого подцепить не удалось? – я сочилась ядом.

– Я слышала, она все эти годы была в него влюблена. И как коршун кружила над вашими головами, ожидая, когда ты оступишься.

– А ты-то откуда все это знаешь? – удивилась я.

– Да у меня подруга с ней в одном агентстве работает. Честно говоря, она мне давно об этой Жанне рассказывала. О ее любовной трагедии, о том, что какая-то подлая сука отбила ее жениха, о том, какой этот жених весь из себя офигительный. Если честно, я сразу не поняла, что лакомый кусочек – это Гениальный Громович, а беспринципная сука – ты.

– Я за них рада, – буркнула я.

– Постой-постой, – прищурилась проницательная Нинон, – а почему это у тебя такое лицо?

– Какое?

– Как будто бы ты съела дохлую мышь. Уж не хочешь ли ты сказать…

– Не хочу! – пожалуй, чересчур поспешно и слишком категорично заявила я. – У меня такое лицо, потому что у меня зуб болит.

– Хочешь, дам телефончик своего стоматолога? – с издевательской улыбкой предложила Нинон.

– Не надо… И не смотри так на меня. У Гениального Громовича своя жизнь, у меня – своя. Я рада, что у него наконец кто-то появился. Надеюсь, и моя любовь не заставит себя долго ждать.

Знала бы я тогда, что мое последнее заявление окажется пророческим, может быть, предпочла бы благоразумно промолчать.

Глава 7

– В Азии целлюлит не предусмотрен генетически! – возбужденно сверкая глазами, воскликнул мужчина, в которого я влюбилась пусть ненадолго, зато с первого взгляда и до полной потери рассудка.

Мужчину звали Мишей, и он был хорош той особой демонической красой, на которую падки впечатлительные дамы с гуманитарным складом ума вроде меня. У него были черные-пречерные (зрачков не разглядеть) глаза, прическа Джонни Дэппа, выразительный загар серфингиста, сильное и гибкое тело йогина.

Впервые я увидела это чудо на открытой веранде одной из тех очаровательных московских кофеен, которые своей атмосферой намекают на увлеченность арт-директора культурой иных континентов. На огромном экране вместо набившего оскомины Fashion TV соблазнительно извивалась жопастенькая негритянка в бусах из орхидей. Мебель была сплетена из ротанга, желающие могли расположиться не в креслах, а в перуанских гамаках, на каждом столике красовалась похожая на огромное ухо ракушка с плавающей свечой.

Миша (впрочем, тогда я еще не знала его имени) полулежал в плетеном гамаке, почитывал потрепанный томик Кастанеды, между его смуглых пальцев тлела сигара, которую он забывал подносить ко рту. Попивая крепкий кенийский кофе, я любовалась красавцем минут как минимум двадцать, прежде чем он наконец почувствовал энергетику назойливого взгляда и поднял на меня глаза. Мой внутренний Амур, прогульщик и мазила, на этот раз сработал оперативно, и в мое бедное, ничем не провинившееся сердце тотчас же вонзилась раскаленная отравленная стрела.

Удивительный мужчина тем временем вернулся к чтению – но только затем, чтобы в самый неожиданный момент отрывать взгляд от страниц и направлять его в мою сторону.

Люблю эти адреналиновые минуты. Все только начинается, вы нравитесь друг другу, но еще ничего друг о друге не знаете. Он любуется твоей белой юбкой с воланами, твоей улыбкой и блеском твоих глаз и даже не подозревает, что ты из любительниц крепко выпить и огорошить всех матерным анекдотцем. А ты, плененная его брутальной аурой, не можешь знать, что он бабник, склочник и ярый фанат «Локомотива», к тому же раскатисто храпит в предрассветные часы.

Я не выдержала первая. Один-ноль в вашу пользу, месье. Медленно поднялась из-за стола, подошла, без приглашения присела рядом. Не глядя на меня, он подозвал официанта. Заказал шампанское, дорогое, велел принести два бокала. Позерство, конечно. Но получилось эффектно.

И только потом, растянув губы в медленной полувопросительной улыбке, он повернулся ко мне. И сказал:

– Вы напоминаете мне южанку. Такая расслабленная. Может быть, вы родились в Крыму?

Мне только и оставалось, что удивленно захлопать ресницами. Какая там южанка – у меня кожа бледная, веснушки на носу, и, честно говоря, не надо быть дипломированным психологом, чтобы угадать во мне классическую городскую невротичку. Да и одета я была с типично московским шиком – дорогая спортивная кофта с капюшоном, кожаный пиджак, бесформенные спортивные штаны, в ушах поблескивают еле заметные брильянты-гвоздики. Серьги – один из подарков Гениального Громовича, которому (как, впрочем, и всем занудам) казалось, что у настоящей женщины должна быть коллекция брильянтов.

– Я родилась на Варшавском шоссе. Которое, безусловно, можно назвать югом нашего города. Хотя от дачки на море уж точно не отказалась бы.

Он рассмеялся и сказал, что зовут его Мишей. Принесли шампанское. Чокнулись, выпили за знакомство – жуткая кислятина. Гениальный Громович всегда говорил, что я неправильная женщина – не люблю приторные коктейли, шампанское, даже вино; предпочитаю напитки крепкие и лаконичные, больше подходящие небритым мачо.

С ним было как-то легко – с самого начала. Уже через пять минут мы болтали как старые друзья. Выяснилось, что у нас даже есть общие знакомые. О слава этому городу, где все знакомы максимум через три рукопожатия. Через десять минут я, немного захмелев, пожаловалась на женское одиночество (шутя, конечно, но все-таки). Через пятнадцать – Миша рассказал, что совсем недавно и он вернулся в холостяцкий статус. А через двадцать минут мы почему-то решили, что нам обоим не повредил бы отпуск, причем совсем неплохо было бы провести его вместе. Где-нибудь у моря. Там, где пляж не остывает до рассвета, где коктейли подают в выдолбленных половинках кокосового ореха, где закаты пахнут соленым ветром и ананасами, где можно носить бусы из ракушек и чувствовать себя необоснованно счастливыми.

Например, в Таиланде.

Моя подруга Нинон только ресницами хлопала, когда я все это ей рассказывала. Длиннющими нарощенными ресницами, к некоторым из которых были приклеены крошечные хрустальные бусинки – данный атрибут делал ее похожей на хорошенькую сову. Но самой Нинон нравилось.

– И ты согласилась? – изумленно прошептала она. – С незнакомым мужиком?!

– У нас будет три недели, чтобы познакомиться, – смущенно кашлянула я. – Улетаем мы только тридцатого. И потом, мне необязательно его знать, потому что я его чувствую.

– И что именно ты чувствуешь? – подозрительно прищурилась она.

Я мечтательно улыбнулась.

– Он такой… необыкновенный. Я его сразу заметила. У него одухотворенное лицо. Он читает те же книги, что и я. Любит те же фильмы. У него красивые руки. И сам он… в нем что-то есть. Глаза черные, как у демона. И голос с хрипотцой – он запросто мог бы сниматься в кино. С ним можно говорить часами. И в его компании я почувствовала себя свободно, с первой же минуты. Представь себе, я не кокетничала, не надевала масок. Просто была самой собой, и это было здорово.

– Где он прописан? – строго спросила Нинон.

– Разве это имеет значение? – удивилась я. – То, что он не альфонс – точно. Он даже не пытался поинтересоваться моим материальным положением. И за путешествие мы платим пополам.

– Кем он работает?

– Он фотограф. Фри-лансер. Работает с журналами, сайтами.

– Халявщик, – презрительно процедила она. – Наверняка еще и пройдоха. Он тебе не предлагал сфотографироваться голой? А то одну мою подругу так недавно облапошили. Потом она нашла на порносайте свои снимки с подписью «Свежее мясо».

– Я сейчас обижусь, – предупредила я. – Почему ты такая подозрительная? Он – самый чудесный мужчина из всех, которых я встречала в последнее время, включая Гениального Громовича.

– Короче, лапши он тебе навешал на уши профессионально, – подытожила Нинон. – А вдруг он аферист? А вдруг он подсунет в твою сумку килограмм героина, а в Таиланде за перевоз наркотиков предусмотрена смертная казнь – смотрела сериал «Бангкок – Хилтон»? Вдруг он извращенец?

– Не извращенец, – вырвалось у меня.

– Ты и это выяснила, – ахнула Нинон. – Пустилась во все тяжкие, как я погляжу. А как же твоя идея соблюдать целибат, пока не похудеешь хотя бы до шестидесяти трех килограммов?

– Да ну тебя, – отмахнулась я. – Какой же дурой я была! Да разве вес вообще имеет значение? Я ему понравилась, слышишь? Я сама, а не мое тело. То есть и мое тело тоже, естественно. Он сказал, что я красивая. Он это сказал тысячу раз.

– Ты ненормальная, – покачала головой Нинон. – Ну а как он в постели?

Вместо ответа я возвела глаза к потолку и сложила ладони в молитвенном жесте.

Это было похоже на помутнение рассудка, фейерверк, солнечный удар. Его кожа пахла мускусом и имела вкус моря. Я таяла под его пальцами, как забытый на столе брусок сливочного масла. Он сводил меня с ума. Впервые это случилось неожиданно. Мы прогуливались по бульвару, и у меня подломился каблук. Он жил в нескольких кварталах, мы поймали такси. У меня даже и мысли не возникло о том, что именно в тот вечер и состоится событие, которое я предвкушала с нарастающим волнением, а именно наш первый секс. Я была не готова. На мне были хлопчатобумажные трусы в пчелках, в конце концов.

Он с любопытством смотрел, как я пачкаю клеем «Момент» туфлю, как я чертыхаюсь и стесняюсь продранного на большом пальце чулка. А потом подошел, и мое лицо оказалось в его ладонях.

Это было помешательство, солнечный удар. Без слов, без прелюдий. Он спустил мое платье с плеч. Мои руки запутались в его волосах, мои веки сомкнулись, и последним, что я видела, были его приближающиеся губы. Запутавшись в одежде, мы рухнули на ковер. О дальнейшем могу сказать только одно – это было волшебно. Кажется, я даже плакала – от счастья, а он, перебирая мои волосы, говорил что-то бессмысленно-утешительное. Глупо, но в тот момент мне казалось, что мы не расстанемся никогда.

А через неделю мы отправились в Таиланд, на остров Пхукет. В тот момент я была самой счастливой женщиной на земле. Влюбленная, ошалевшая, сбросившая еще три килограмма, довольная собой. В моей сумке лежал новый расшитый бисером вязаный купальник. Миша вслух читал путеводитель, а я едва не визжала от предвкушения. Мне даже не верилось, что через каких-то десять часов я буду там – там, где теплое, как целебная ванна, зеленое море, стрекочущие цикадами джунгли, гремящие музыкой ночные бары, слоны, скаты, свежие креветки на ужин и запросто разгуливающие по улицам трансвеститы.

Наш отель оказался славным тихим оазисом посреди шумного, кишащего туристами пляжа Патонг. Нам достался номер, окна которого выходили в оранжерею орхидей. Казалось, стены были пропитаны дурманящим цветочным запахом.

– Мне даже не верится, что все это происходит со мной, – призналась я, доставая из мини-бара плоскую бутыль местного виски и делая огромный глоток. – И что самое странное, я совсем не устала! Мы летели весь день, но мне даже не хочется спать.

– Мне тоже, – улыбнулся Миша, – тем более что спать в такой стране, как Таиланд, – грех. Здесь самая яркая в Азии ночная жизнь.

– Тогда идем на поиски приключений? – подмигнула я.

– Только обещай, что, когда мы вернемся, у тебя останутся силы на меня.

– Обещаю!

Поцеловав его, я выбрала самое праздничное из своих платьев – белое, спадающее на плечи, дерзко открывающее ноги. Взбила ладонями волосы, подкрасила блеском губы. Мне не терпелось выйти в душную, разноголосоорущую на всех возможных языках мира ночь. Мне хотелось пить раскаленный, пахнущий орхидеями воздух жадными глотками. Впитать в себя эфирно-веселый дух этой страны, хоть на минутку раствориться в ней, стать ее частью.

Если бы я знала заранее, чем закончится наш поход, то, по крайней мере, отложила бы его на следующий вечер, чтобы пробыть в безмятежном счастье хоть один лишний денек. Но я ничего не знала, поэтому радостно цокала каблуками рядом с Мишей, смеялась, когда, подражая певучим голосам тайцев, он подзывал местное такси, тук-тук.

В тук-туке мы целовались.

А через несколько часов мое счастье было размолото в мелкое крошево. Потому что мы познакомились с Нан.

– В Азии целлюлит не предусмотрен генетически, – Миша сказал эту сакраментальную фразу, когда, приземлившись в первом же попавшемся на нашем пути шумном баре, мы заказали по коктейлю «Текила оранж». – Наверное, все дело в питании. Сотни поколений их женщин питаются рисом, рыбой, ананасами, орешками. Здесь совсем не развит фаст-фуд. Все эти западные забегаловки вроде «Макдоналдса» или «Бургер Кинга» – слишком дорогое удовольствие для среднестатистического тайца. Поэтому возраст местных женщин определить практически невозможно. Посмотри вокруг. Любой из красоток может оказаться полтинник.

– А еще любая из них может оказаться трансвеститом, – рассмеялась я. – Говорят, многие туристы на этом попадаются. Покупают проститутку, приводят ее в номер… А у нее, помимо роскошной силиконовой груди пятого размера, оказывается, еще и бесплатный бонус в виде члена!

– Трансвестита легко распознать по размеру ноги, – авторитетно заметил Миша, – ну и по голосу. Не думаю, что меня было бы легко провести.

– Ну конечно, нет, ты же у меня такой опытный, – рассмеявшись, я взъерошила его волосы.

Бар, в который мы попали, относился к категории go-go. Здесь было несколько высоких круглых подиумов с шестами, возле которых соблазнительно кружились девушки, одетые кто во что горазд. Кто-то был в расшитом стеклярусом вечернем платье, кто-то – в пляжных шортах и топе, узлом завязанном на животе, а кто-то и вовсе в нижнем белье. Все они были маленькие, с позолоченной загаром кожей, хитрыми раскосыми глазами и длинными ножками идеальной формы. Одна девушка смотрелась особенно эффектно – длинные волнистые волосы она выкрасила в платиновый цвет. Нордические кудри контрастировали с азиатским лицом и темной, почти негритянской кожей. На девушке был купальник, а ее литой шоколадный живот украшала огромная татуировка в виде расправившего крылья дракона.

В баре было полно американцев, немцев, австралийцев, которые налитыми кровью пьяными глазами жадно следили за танцем. Время от времени кто-то из них помахивал перед носом танцовщицы мятой купюрой в пятьсот бат. И тогда девушка спускалась с подиума, постреливая накрашенными глазками в сторону администратора, а ее место тут же занимала другая танцовщица.

– Отсюда можно покупать девушек, – объяснил Миша. – Это у них называется short time. Платишь bar fee, примерно тысячу бат. И еще столько же – самой девчонке.

– Меньше двух тысяч рублей, – обескураженно заметила я.

– Для Таиланда это дорого, – усмехнулся Миша. – Если договориться с девушкой напрямую, то можно обойтись и десятью долларами. Все они в основном приехали из глубинки. Из каких-нибудь сельских районов на границе с Камбоджей. Там такая нищета, что ты и представить себе не можешь. За один день адской работы в поле человек получает максимум два с половиной доллара. Так что эти девушки считаются счастливицами и богачками.

Тут мне бы поинтересоваться, откуда Мише известны такие подробности из жизни тайских продажных женщин, но я деликатно промолчала. Мы были вместе от силы месяц, имела ли я право мучить его глупыми подозрениями? Может быть, он прочитал все это в путеводителе, может быть, ему рассказали друзья.

Я заказала еще один коктейль и принялась разглядывать посетителей.

Здесь было очень много «смешанных» пар – европеец плюс тайская женщина. Держались они не как проститутка и клиент, а как истинные влюбленные. Что-то друг другу шептали, целовались, держались за руки, заговорщицки похохатывали, и, казалось, им было наплевать на весь остальной мир. Я подумала было, что это молодожены, но Миша, ухмыльнувшись, объяснил, что иные европейцы, брезгующие одноразовыми проститутками, покупают себе красивый курортный роман.

– Так странно… – протянула я. – Но эти девочки выглядят искренне довольными. Посмотри вон на ту, которая обнимает плешивого жирного немца! Да у нее счастье в глазах!

– Поэтому тайские проститутки и пользуются таким бешеным спросом, – объяснил Миша. – Они выполняют свою работу на совесть, в том числе и эмоциональную ее часть. Это тебе не наши курвы – «в губы не целовать», «не разговаривать», «за анальный секс тройной тариф».

– Миш, – наконец не выдержала я, – а ты-то почему так хорошо в этом разбираешься? Тебе часто приходилось проституток покупать?.. Так странно, мы вместе, но я почти ничего о тебе не знаю.

– Ты знаешь, что я хорош в постели, и это главное, – отшутился он, поцеловав меня в шею.

– А тебе раньше приходилось в Таиланде бывать? – гнула я свою линию.

– Пару лет назад. В Бангкоке, – неохотно признался он, – и еще один раз на Ко Самуи.

– И у тебя были тайские женщины???

– Вер, ну что ты начинаешь, – поморщился он.

– Нет, правда! Я не из ревности спрашиваю, а из любопытства.

– Ничего себе любопытство… Ну были, конечно, – он отвернулся и посмотрел на подиум, на котором извивалась беловолосая красотка, – ни один мужчина, который приезжает сюда один, не сможет устоять.

Я удивленно огляделась по сторонам. Вот это заявление. Тайские красотки были похожи на куколок, на экзотических тропических птиц, и что-то в них, несомненно, было, но… У них же фигуры девочек-школьниц, ни груди, ни попки, ничего! Может быть, таким образом мужчины сублимируют желание переспать с малолеткой? Какие крошечные у них ладошки, ступни, какие тонкие высокие голоса, какие детские коленки…

– У них идеальные тела, – тем временем, к моему удивлению, продолжил Миша, – я никогда не встречал такого тела у европейской женщины. Даже наши манекенщицы по сравнению с тайками рыхлые коровы.

Я ушам своим не могла поверить.

– Миш, но… Они, конечно, хорошенькие, но у них нет вторичных половых признаков! По крайней мере, у тех из них, кто не подсуетился насчет силиконовой груди!

– Да все у них есть, – раздраженно поморщился мой спутник, – зато у них до сорока лет кожа гладкая, как у девочек. По их внешности невозможно определить возраст. У них не бывает дебелых ляжек, растяжек, вислой груди. Все такое аккуратное, тугое, плотное.

Я промолчала. Если он из любителей мальчишеской бесполой красоты, то… то какого хрена он делает со мной? Как он мог заинтересоваться такой женщиной, как я, как?! Или я ему и не нравлюсь вовсе, просто со мною весело, легко… Черт побери, опять меня косвенно упрекают лишним весом! Наверное, Нинон права, и мир правда сошел с ума.

– Вер, не грузись, – Миша, видимо, прочитал мои мысли, – ты тоже очень красивая. Поэтому я в тебя и влюбился. Поэтому и приехал сюда с тобой.

– Влюбился? – я подняла на него глаза. – Ты никогда не говорил, что…

– И не думал, что скажу это в такой идиотской ситуации, – рассмеялся он, – но ты сама виновата. А теперь давай выпьем за это шампанского и перейдем в другой бар, а то здесь становится скучновато.

И пусть этот разговор оставил где-то на дне моего сердца нехороший свинцовый осадок, и пусть несмотря на Мишино несвоевременное признание между нами просвистел ледяной сквознячок взаимной неловкости, я постаралась взять себя в руки. Позволила опоить себя дешевой розовой шипучкой. Что-то ему рассказывала, над чем-то мы вместе смеялись. Тему проституции интеллигентно обходили, барных девиц больше не обсуждали, хотя я все равно краем глаза на них посматривала, недоумевая – ну неужели он может считать этих кузнечиков идеалами женщин?

В какой-то момент Миша оставил меня одну, устремившись в глубину бара, где мигали неоновые буквы WC. Воспользовавшись паузой, я извлекла из вечерней бисерной сумочки зеркало, чтобы немного привести в порядок «поплывшее» от удушающей жары лицо. Промокнула лоб влажной салфеткой, подправила подводку на глазах, расчесала слипшуюся от влажного воздуха челку.

И вдруг почувствовала на себе чей-то внимательный взгляд.

Удивленно вскинула глаза – рядом со мною стояла та самая платиновая блондинка в купальнике, на которую я обратила внимание, еще когда она извивалась на шесте. Перехватив мой вопросительный взгляд, она отвернулась, присела на соседний стул и неожиданно низким для азиатки голосом попросила сигарету. Что-то в ее манере поведения меня сразу насторожило, но я не видела иных причин ей отказать, кроме своей дурацкой мнительности, которую вообще лучше не брать в расчет. Я протянула ей открытую пачку Vogue, она с нарочитым простодушием, за которым угадывалась элементарная наглость, вытащила сразу три сигареты – одну томно прикурила, одну через барную стойку протянула подруге, третью спрятала за ухо.

– Спасибо. Я уж думала, время остановилось, и моя смена не закончится никогда. Устала, как чернорабочий.

Она проговорила все это, глядя в пространство прямо перед собой, но я поняла, что обращается девчонка ко мне, ибо других иностранцев поблизости не наблюдалось. Ее английский был безупречным, что нехарактерно для тайцев с их плавным мяукающим произношением, которым они, словно хитроумным шифром, засекречивают чужеземные языки. Понять, что говорят официанты, горничные, пляжные спасатели, было невозможно, а эта девчонка шпарила по-английски так, словно ей довелось учиться в Оксфорде. Подумав, я сказала ей об этом. Она повернула ко мне усталое накрашенное лицо и вдруг улыбнулась так широко, белозубо и искренне, что сразу показалась мне красавицей. У нее было странное, гипнотическое обаяние. Вроде бы еще пять минут назад она казалась мне тощей обезьянкой в неуместно «взрослом» для ее подростковой фигуры купальнике, и если бы не скандинавски платиновая волна волос, я бы вряд ли на нее обратила внимание. Но стоило ей посмотреть на меня своими каре-зелеными бархатными глазами, стоило растянуть полные, липкие от розового блеска губы в улыбке, стоило заговорить, обращаясь непосредственно ко мне, сверля меня одновременно нахальным и бесхитростным взглядом, как я растаяла и пропала.

– Меня зовут Нан, – представилась она, протянув унизанную массивными серебряными перстнями загорелую ручку.

– Вера.

– У тебя медовый месяц? – спросила она.

Я удивилась:

– С чего ты взяла?

– А я, когда танцую, всегда людей рассматриваю, – рассмеялась Нан, – и за вами тоже наблюдала. Твой мужчина симпатичный.

– Спасибо.

– Нет, правда! Очень симпатичный для farang, иностранца. И от него не пахнет.

– Что-о? – в первый момент мне показалось, что я плохо расслышала.

И снова этот глухой гортанный смех.

– Он проходил мимо меня, когда шел в уборную. Обычно от ваших мужчин пахнет так, как будто они таскали камни по солнцепеку, а потом, не сменив рубашку, пришли в бар.

Ее презрительные слова неожиданно всколыхнули волну несвойственного мне патриотизма.

– Если тебе так кажется, что же ты с нашими мужчинами спишь? – спросила я, решив с ней не церемониться.

Нан и не подумала обидеться. Удивленно вытаращив глаза, она пожала смуглыми точеными плечиками:

– Деньги. Мне нужны деньги, у меня три младших брата и сестра. Кто-то ведь должен их содержать. Если бы у моих родителей были деньги отправить меня учиться, я бы зарабатывала как-то по-другому. Но у меня нет образования, а есть только это, – она провела наманикюренной рукой вдоль умащенного пряным массажным маслом тела. – Мое лицо называют красивым. Мое тело считают безупречным. Я зарабатываю, как умею. И я не стыжусь своей работы, хоть и не горжусь ей.

– Ладно, извини, – ее рассудительный ответ произвел на меня впечатление. – И сколько же ты этим занимаешься?

– С пятнадцати лет. Мне двадцать четыре.

– Надо же, а выглядишь моложе!

– Знаю, – усмехнулась она. – Так у вас не медовый месяц?

– Нет. Мы не так давно познакомились. И сразу же решили отправиться в Таиланд.

– И ты не побоялась? – улыбнулась Нан.

– А чего я должна бояться?

– Меня, – перехватив мой удивленный взгляд, она развила мысль, – ну, нас. Девушек, готовых на все, чтобы заполучить твоего богатого и красивого мужчину.

Мне стало не по себе. Хотя Нан, видимо, шутила – выдержав эффектную паузу, она рассмеялась. На этот раз ее смех был похож на птичье чириканье.

– Мой мужчина вовсе не богат, – вырвалось у меня.

– Для тебя да. Но по нашим меркам он король. Так что мой тебе совет, будь осторожнее. И не отпускай его в go-go бары одного.

В этот момент появился Миша – незаметно подкравшись сзади, он положил горячую ладонь мне на плечо. От неожиданности я вздрогнула, а Нан, заметив это, расхохоталась.

– Вижу, ты тут времени зря не теряла? – он сказал это по-английски, чтобы не исключать из разговора Нан.

Скажу честно, мне это не понравилось. После нашего разговора о тайских женщинах, после недвусмысленного предупреждения Нан… И потом, я прекрасно помнила, какими глазами он смотрел на нее, когда она танцевала на подиуме. Неловкая пауза – по законам вежливости я должна была представить их друг другу, однако мой внутренний голос во всю силу вопил, что делать этого не стоит.

Нан сориентировалась раньше, чем я смогла придумать предлог, чтобы увести своего мужчину из этого ужасного заведения, где шоколадные мускулистые красавицы всего за двадцать баксов готовы воплотить в жизнь самые сокровенные и непристойные мечты.

– Я разговаривала с Верой о вас, – сказала она, обволакивая своим кружевным обаянием Мишу. – Я как раз говорила ей, что в отличие от других иностранных мужчин вы красивый, и пахнет от вас хорошо.

Под загаром Миша – я заметила – покраснел. Я тронула его за локоть. Обернувшись, он не сразу сфокусировал на мне взгляд. Я поняла, что ведьминское обаяние Нан действует не только на меня.

– Может, пойдем? – с надеждой предложила я. – Я так устала. Выпьем в номере вина, выспимся, а завтра продолжим знакомство с ночной жизнью. А можно перед сном в ночном море искупаться.

Я нарочно говорила по-русски, чтобы просигнализировать Нан: чужая территория, вторжение опасно для жизни. Та и ухом не повела.

А мой наивный мужчина вместо того, чтобы вместе со мною покинуть этот рассадник венерических инфекций, сказал, обращаясь к Нан:

– Вера предлагает пойти купаться! Мне кажется, ночное купание может быть опасным в этих местах, разве нет?

Она рассмеялась. И – вот тварь! – положила руку ему на плечо.

– Ты прав. Иногда ночью на пляж выползают скаты – погреться в теплом песке. Чтобы отважиться на купание, надо знать места… Ты так любишь купаться ночью, Вера? – она невинно посмотрела на меня. – Никогда бы не подумала, что русские женщины такие романтичные.

– Люблю, – попалась я на крючок. – Русские женщины в отличие от тайских не берут с мужчин денег за любовь.

Черт, все-таки я не сдержалась, показала слабину, дала Нан повод меня возненавидеть, а Мише – задуматься о моей ревности и слабохарактерности. Естественно, мой выпад не прошел мимо его ушей, и он посмотрел на меня так укоризненно, что мне стало не по себе. В зеленых глазах Нан зажегся опасный огонек, но внешне она держалась хладнокровно.

– Что ж, у меня есть отличная идея! – певуче воскликнула она. – Я знаю пляж, недалеко отсюда. У меня есть мотороллер, мы домчим за десять минут. Это дикий пляж, там нет камней и рифов, так что уединенность от морской нечисти гарантирована.

Миша оживился, и я поняла, что проиграла первый раунд.

– А как же мы доедем на одном мотороллере втроем?

Лучше бы я этого не спрашивала, потому что Нан, скептически обозрев мой замаскированный платьем зад, вздохнула:

– Конечно, ты крупновата, но у Миши великолепная фигура. А у меня вообще тело как у девочки-подростка. Уж как-нибудь поместимся, ехать-то совсем недалеко.

«Сука! Идиотка! Тварь!» – на волю рвались ругательства, но я приказала себе заткнуться. Ничего, пусть у нее фигура мальчишки-атлета, пусть Миша к таким женщинам неравнодушен… Но кто она и кто я? Кого предпочтет любой нормальный мужик? Малограмотную путану из страны третьего мира с бюстом минус первого размера, крашеными наращенными патлами, вульгарными туфлями на прозрачных каблуках, которая почти десять лет спит с мужчинами за тридцать долларов, и кому известно, чем она еще не переболела? Или интеллигентную, умную, красивую (ну ладно, просто симпатичную) журналистку из Москвы, с отточенным чувством юмора и прекрасными манерами?

– Но у меня нет с собой купальника, – промямлила я.

Они оба уставились на меня так удивленно, что я окончательно почувствовала себя некоронованной победительницей конкурса «Лузер года».

– Купальник нам и не понадобится, – наконец сказала Нан с нехорошей ухмылкой, – по-моему, главная прелесть ночного купания и состоит в том, что можно войти в море голышом.

И что мне оставалось делать, кроме как с овечьей улыбкой кивнуть, выражая согласие и принимая вызов?

Пляж, на который привезла нас Нан, выглядел волшебно в скупом свете полной луны. Мы долго петляли по горным тропинкам, потом оставили мотороллер в кустах и какое-то время шли пешком по узкой песчаной тропе, раздвигая руками ветки, лезущие в лицо. Нан бодро шла впереди. Поверх танцевального купальника она набросила тунику, едва прикрывающую ее сильные спортивные бедра. Ее маленький вертлявый задок был таким подвижным, что невольно притягивал взгляд – подозреваю, не только мой. Всю дорогу Нан весело болтала, причем обращалась она исключительно к Мише, нарочито игнорируя мое присутствие. Казалось, ее искренне интересует вся его жизнь – в каком городе он родился, кем мечтал стать в детстве, каким видом спорта увлекался, почему стал фотографом, что ему снится, как он перенес длительный перелет.

И еще она льстила – грубо и беспардонно. А этот дурак ничего не замечал.

– У тебя такие ноги! – с придыханием говорила она. – У мужчин так редко бывают красивые ноги. Обычно либо тонкие, либо кривые.

– Как только я тебя впервые увидела, сразу поняла, что ты творческий человек. Могу поклясться, что ты очень талантливый фотограф. А сфотографируешь как-нибудь меня? Мне так неудобно навязываться, но у меня нет ни одной профессиональной фотографии… Ты самый красивый иностранец из всех, кого я когда-либо встречала.

В общем, я слушала все это безобразие, и мне хотелось зажать уши и завизжать. Или подбежать к распустившему перья Мише и со всей дури треснуть его по спине: ты что, идиот, не понимаешь, что тобой бездарно манипулируют?!

Пляж был совсем небольшим – наверное, поэтому его никто и не купил. Нан объяснила, что раньше здесь был небольшой бар и устраивались танцы под открытым небом, но потом заведение разорилось – аренда земли на Пхукете стоит дорого, а посетители почти не добирались до этого удаленного от шумного Патонга местечка.

Я сняла босоножки. Ступни ласкал теплый мелкий песочек, который в лунном свете казался белым. Ветер дул с моря – мягкий, теплый, обволакивающий.

– Ну что, кто самый смелый? – смеясь, воскликнула Нан, через голову снимая платье.

Я искоса взглянула на Мишу – он и не думал отвернуться. Раскрыв рот, он наблюдал, как она закидывает тонкие сильные руки за спину, распутывает бретельки купальника, снимает трусы и одной ногой отшвыривает их подальше, в песок.

Странно, но как только Нан разделась, впечатление бесполости ее тела куда-то испарилось. У нее была неплохая грудь – маленькая, но идеальной формы, с крупными коричневыми сосками. Перед тем как с разбегу броситься в море, она покружилась на месте, демонстрируя великолепие своего литого тела.

Задрав юбку, я посмотрела на свои белые ноги. За последние месяцы мне удалось сбросить почти шесть килограммов, но по сравнению с миниатюрной Нан я все равно смотрелась рыхлым белым чудовищем.

Миша резко раздевался и едва не рухнул, запутавшись в трусах. Нан, как гиена, хохотала в волнах, орала, что вода теплая, и в ней отражаются звезды, и она чувствует себя, как в космосе.

Подумав, я все-таки разделась. Втянув живот так, что дышать было почти невозможно, осторожно забралась в воду. Почувствовав на своих плечах теплые Мишины ладони, немного успокоилась. Ну что за чертовщина. Конечно, его интересую только я. Пусть у Нан статуэточное тело, притягивающее взгляд, но в темной воде существуют лишь тактильные ощущения, а визуальные полностью теряют смысл.

Совсем близко сзади раздался плеск и хохот. Подкравшись, Нан бросилась на Мишу и принялась шутливо его топить. Клянусь, поверх его ушедшей под воду макушки она взглянула на меня торжествующе и даже посмела показать язык.

Гадина!

Не знаю, что уж произошло у них под водой, но, когда он всплыл, наглая Нан сидела у него на плечах, а он поддерживал ее за бедра.

Она. Сидела. Голой. Задницей. На. Плечах. Моего. Мужчины. Который. Был. Совсем. Не. Против.

– Миш, мне холодно. Пойдем домой.

– Холодно? – удивился он. – Но вода гораздо теплее, чем воздух.

– Наверное, это от усталости. Я спать хочу.

– Ну не будь занудой.

– Эта девка к тебе пристает.

– Вер, ревность тебе не к лицу. И ничего она не пристает, просто дурачится.

Пытка длилась еще четверть часа. В конце концов я выбралась на берег, а эти двое еще какое-то время плескались в воде – восторженный визг Нан и Мишин смех входили в мое сердце, словно нож в теплое масло. Наконец, уставшие, они выбрались на пляж. Какое-то время мы втроем сидели на песке, обсыхая. Нан по-русалочьи трясла длинными волосами, тяжелыми, густыми, потемневшими от воды. Мишина рука покоилась на моем плече, но я чувствовала, что на самом деле все его мысли и желания устремлены к тощей нахалке, принимающей позы из журнала Playboy и делавшей вид, что это естественные для ее тела положения.

Когда мы наконец добрались до отеля, мне хотелось плакать.

Я позвонила Нинон.

– Кто это? – весело отозвалась она.

На заднем плане гремела музыка, кто-то переговаривался на повышенных тонах. Я посмотрела на часы – в Москве еще нет и полуночи. Нинон, должно быть, по своему обыкновению прожигает пятничную ночь в «Галерее» или «Крыше».

– Привет, – я старалась, чтобы голос звучал беззаботно, хотя на самом деле мне хотелось плакать.

Но Нинон не проведешь. Ей бы в разведке работать.

– Все понятно. Так я и знала, он оказался аферистом… Подожди минутку, выйду на улицу, здесь шумно… Вер, ты еще здесь?

– Ну да. Куда же мне с подводной лодки.

– Все так плохо? Между прочим, я волновалась за тебя и не бездействовала. Навела о твоем Мише справки.

– Что-то плохое узнала? – спросила я даже с некоторой надеждой. Если в Мишиной биографии есть порочащие ее факты, мне будет не так обидно его потерять.

Но Нинон меня разочаровала:

– Ничего особенного. Обычный фотограф, специализируется на репортажной съемке. Мечтает снимать моду, как и все, но ему ничего такого не заказывали. У меня есть с ним несколько общих знакомых.

– Ну спасибо, удружила, – я усмехнулась, – все это я знаю и без тебя. Нин, тут такое происходит… Даже как-то неудобно рассказывать… Никогда не думала, что такое может случиться со мной. Полный абсурд.

Я вкратце рассказала ей о нашем знакомстве с Нан и о том, что из этого вышло. Начинала я спокойно и даже пыталась острить, но к концу, когда рассказывала о том, как он ее, голую, в море обнимал, не выдержала и всплакнула.

– Так, немедленно успокойся, – приказала Нинон. – Где сейчас этот герой-любовник?

– В ванной, – всхлипнула я. – Представляешь, эта стерва завтра пригласила нас в самый роскошный стрип-клуб города. Она там по воскресеньям жопой вертит. Я отказывалась, но Миша сказал, что я психованная, а Нан просто интересно с ним общаться.

– Успокойся, – сочувственно сказала Нинон, – ты уверена, что она ему нравится?

– Спрашиваешь! Еще как. Он сказал, что у Нан лучшая фигура в мире. И, если честно, мне начинает казаться, что он прав… – тут уж я не выдержала и зарыдала в голос: – Нинка, тут все такие худы-ые! Я и в четырнадцать лет не была такой, как эта чертова кукла в двадцать четыре. Ты была права, а я полная дура. Современные мужчины и правда западают на кости. Насмотрелись рекламных роликов и потеряли центр тяжести.

– Вер… Может быть, это абсурдная идея, но ничего другого тебе все равно не остается. Если ты, конечно, еще хочешь попробовать его удержать.

– Шутишь? – всхлипнула я. – Он же самый волнующий мужчина из всех, кого я знаю. Даже несмотря на то, что проститутка весом тридцать шесть килограммов интересует его больше, чем я… А что, у тебя какая-то идея есть?

– Ключевое слово – проститутка, – задумчиво сказала Нинон, – она всего лишь проститутка. Он это тоже знает. Она пригласила вас в стрип-бар, она собирается танцевать перед толпой людей голой. Она не притворяется белой и пушистой, не скрывает от вас свою профессию.

– Ну и дальше что?

– А то! Все складывается. Мише нужна экзотика, тебе нужен Миша, а ей нужны всего лишь Мишины деньги. Как только он получит то, что его так волнует, он и смотреть в ее сторону не будет.

– Ты что, предлагаешь отпустить его… к ней? Ты никак кокаином обдолбалась?! – разозлилась я.

– Вер, ну чего ты… Все равно другого выхода у тебя нет. Если не будешь истерить, а спокойно отпустишь его, он поймет, что ты – взрослый рассудительный свободный человек. Он будет тебе за это благодарен. И еще ты поставишь на место ее. Ты покажешь, что относишься к ней не как к сопернице, а всего лишь как к шлюшке, одноразовому яркому впечатлению. Можешь даже сделать красивый жест и заплатить ей из своего кармана.

– Иными словами, ты предлагаешь, чтобы я купила моему мужчине проститутку? – озадаченно спросила я.

– Поверь мне, дорогая, это самое умное, что ты можешь сделать в данной ситуации.

Следующим утром Миша вел себя образцово-показательно. На завтраке услужливо наполнял мою тарелку тостами и фруктами, на пляже заботливо обмазывал мое тело солнцезащитным кремом, на послеобеденной прогулке нежно держал меня за руку, фотографировал меня в лучах заходящего солнца. И я уже было поверила, что ночное приключение было наваждением, что я все сама себе надумала… Но наступила ночь, и Миша оживился.

– Надо поторапливаться, – сверившись с часами, сказал он, – а то опоздаем на выступление Нан.

– Миш, а может, ну его? – с робкой надеждой предложила я. – Чего-то не хочется никуда идти…

– Ты сгорела, солнышко? Может быть, ты хочешь остаться в номере, а я бы ненадолго…

– Нет! – решительно перебила я. – Если так хочешь посмотреть, как танцует эта проститутка, мы пойдем туда вместе.

Собираясь в стрип-бар, надевая свое лучшее платье, подкручивая волосы и завивая ресницы, я все еще надеялась, что Мишино наваждение развеется как дурной сон. Когда Нан не было рядом, он вел себя так, словно все по-прежнему. Обнимал меня, опрокидывал на кровать, чтобы поцеловать впадинку у моей ключицы, называл волшебной женщиной…

Но стоило мне устроиться в подсвеченной алым торшером VIP-ложе стриптиз-клуба, стоило откинуться в плюшевые объятия мягкого розового дивана, стоило заказать свежевыжатый арбузный сок и обратиться к Мише с каким-то вопросом, как мне стало понятно, что и второй раунд, скорее всего, останется не за мной. Мой мужчина был похож на зомби – стеклянный взгляд устремлен на сцену, где шесть миниатюрных таек в клетчатых школьных юбочках весело выплясывали, высоко задирая ноги.

– Миш, очнись, – с некоторым раздражением позвала я.

– Что? – не сразу среагировал он. – Ты что-то спросила?

Кто-то будет недоумевать: зачем мне все это было нужно, зачем я так рьяно боролась за внимание мужчины, помешанного на продажных девах? Пройдет время, рана затянется, детали забудутся, обида, скукожившись, испарится, и я сама буду спрашивать себя – зачем? Но в тот момент мое поведение подчинялось не логике, а чувствам. Это было помутнение рассудка, солнечный удар. Страсть, умело выдающая себя за любовь. Я как будто галлюциногенов объелась – мне искренне казалось, что он мужчина всей моей жизни, и если я так бездарно его упущу, то остаток дней придется провести в скорбном одиночестве, сожалея о его пахнущих «Davidoff» объятиях.

В тот вечер я сделала все, что могла. Не обращая внимания на Мишино нетерпеливое ожидание, я кокетничала, болтала, раздавала авансы. Но вот на сцене наконец появилась она, и все мои ужимки тотчас же обесценились. Я была забыта.

К чести Нан, надо сказать, что на удачу она не полагалась. Девчонка постаралась на славу и довела свою внешность до совершенства. Ее белые волосы были завиты в плавные волны, ее загорелое узкое тело блестело от масла, над ее точеным личиком явно потрудился дорогой визажист. Она выглядела ярко, но не вульгарно. Такая девушка запросто могла претендовать на фотосессию Vogue.

Миша отставил в сторону коктейль и чуть ладони не отбил, аплодируя ей. В нашу сторону с любопытством косились какие-то иностранцы, и от стыда я готова была провалиться под истоптанное ковровое покрытие. А мой мужчина ничего не замечал. Его взгляд был устремлен на нее, соблазнительно извивающуюся королеву сцены, его ноздри трепетали.

Нан была хороша. Наверное, когда-то ей прочили карьеру профессиональной танцовщицы или гимнастки – она то взлетала вверх по металлическому шесту, то, бесстрашно отпустив руки, падала вниз, в самый последний момент километровыми каблуками касаясь пола. Она то глубоко прогибалась назад, то садилась на шпагат, то делала сальто. Весь зал наблюдал за ее номером, затаив дыхание.

И тогда я сдалась. Тронула его за плечо, а когда он, раздраженный, обернулся, улыбнулась почти сочувственно.

– Миш, я все понимаю. Она красивая. У нее тело семнадцатилетней девчонки. Она задорная и милая. Ты ее хочешь.

Несколько секунд (которые показались мне вечностью) он испытующе на меня смотрел, потом его взгляд смягчился, а плечи поникли.

– Это ничего не значит. Я действительно хочу ее. Но я мужчина. Это физиология. Я приехал сюда с тобой, и если ты волнуешься, что…

– Я ни о чем не волнуюсь, – выдавив беззаботную улыбку, быстро сказала я. – Более того, у меня есть предложение.

– Вот как? – насторожился он.

– Ты мне нравишься. Но в данный момент ты хочешь Нан. Она тоже явно тебя хочет. Если бы все это произошло в Москве, ты бы ее тихонько трахнул, а я бы ни о чем не узнала. Но здесь, на острове, это практически невозможно… А я девушка современная. И я не отношусь к Нан как к сопернице, ведь она всего лишь проститутка.

Теперь он смотрел на меня недоверчиво:

– Так ты предлагаешь, чтобы я и Нан…

– Именно, – перебила я, – ты можешь назначить ей свидание. Когда хочешь. Любая ночь, хоть сегодняшняя. Я считаю, что мужчины от природы полигамны и имеют право на маленькие слабости.

Кажется, я хотела сказать что-то еще – что-то разумное, мудрое, доказывающее мое интеллектуальное и моральное превосходство над тайской нахалкой в серебряных стрингах, но не успела. Миша рывком притянул меня к себе, и мое лицо оказалось прижатым к его прокуренной футболке.

– Девочка моя, – прошептал он, перебирая мои волосы, – я даже и не думал, что ты настолько… Настолько меня понимаешь.

Клянусь, когда я посмотрела в Мишино раскрасневшееся лицо, в его глазах были слезы! Может быть, Нинон и права, ей лучше знать, она всегда была великим стратегом человеческих отношений.

– Так ты принимаешь мое предложение? – дрогнувшим голосом уточнила я, все еще втайне надеясь, что он воскликнет: «Какие глупости, я не хочу и никогда не хотел никого, кроме тебя».

Но вместо этого он весело воскликнул:

– Естественно! Вер, у тебя есть деньги на такси? – Он судорожно выворачивал карманы в поисках крупных купюр. – Давай я тебе оставлю, чтобы ты где-нибудь поужинала. Только обещай, что отправишься в самый роскошный ресторан.

– Успокойся, – остановила я его, – у меня денег достаточно. Все будет в порядке, за меня не волнуйся.

И вот я отправилась в отель, одна. А Миша остался в клубе дожидаться, когда закончится смена Нан. А может быть, он купил ее прямо с подиума – говорят, в Таиланде это совсем недорого.

У меня и правда были с собой свободные деньги, но идти в ресторан почему-то не хотелось. Вместо этого я купила в ближайшем к отелю мини-маркете пакетик быстрорастворимой острой лапши и баночку холодного кофе. Устроилась на пляже, на одном из пластиковых лежаков. С моря, играя моими спутанными волосами, дул теплый ветер. Вокруг гремел роком и американской попсой самый сумасшедший на Пхукете район.

Недалеко от меня, метрах в пятнадцати справа, расположилась счастливая парочка – хорошенькая тайская девушка и седой европеец с пивным животиком и красными обрюзгшими щеками. Из алых, как плащ тореодора, шорт тайки торчали тонкие, как каминные спички, загорелые ножки. И вся она была такая субтильная, воздушная, миниатюрная – недоглядишь, и ее унесет сквозняк. Если бы я не знала правил местной эротической игры, подумала бы, что это дедушка и внучка.

– С тобой я впервые чувствую себя счастливым, – донеслись до меня слова европейца. – Так странно, я купил тебя в красном квартале за пятьсот бат, но ты самая честная девушка из всех, кого мне приходилось встречать. Ты не навязываешь свою точку зрения и не выпрашиваешь подарки. Мне хотелось бы увезти тебя с собою в Мюнхен.

Я усмехнулась – тайские продажные женщины свое дело знают.

В ту ночь я так и не сомкнула глаз. До самого рассвета просидела на балконе с британским Marie Clair, выпила все, что нашла в мини-баре, три раза меняла наряд, подкрашивала слипающиеся глаза. Мне хотелось быть на высоте, когда он вернется.

Но старалась я напрасно, потому что Миша так и не появился в ту ночь.

Не помню, как я провалилась в душный, беспокойный сон. Разбудил меня лихо пританцовывающий на моем носу солнечный зайчик. Все тело ныло, голова гудела, как будто бы меня постигло тяжелейшее похмелье. Миши в комнате не было.

Я почистила зубы, приняла душ, натянула сарафан, скрыла опухшие глаза огромными темными очками и отправилась в город что-нибудь перекусить. Зашла в первое попавшееся кафе, ближайшее к нашему отелю, и…

…Они были там. Сидели на соломенных стульчиках, ее рука в его руке, и он нежно перебирал смуглые пальчики, и что-то ей шептал, а она опускала ресницы и заговорщицки хихикала. Я остолбенела. Они были похожи на влюбленных после первой ночи, на супругов во время медового месяца, на страстных любовников, подсевших друг на друга, как на наркотик. Но только не на тех, кем они на самом деле являлись – проститутку и клиента.

– Вы будете одна? – на ломаном английском поинтересовался подскочивший официант.

– Я буду одна, – усмехнулась я, – наверное, вообще всегда буду одна.

– Простите?

– Не берите в голову. Я передумала. Я не голодна.

Я развернулась, чтобы уйти, пока они меня не заметили, но тут Нан подняла голову и толкнула Мишу локтем в бок. Наши взгляды встретились. Он был похож на старшеклассника, которого родители застали за курением анаши. Вставая, Миша опрокинул стакан с соком, и по белой скатерти расползлось алое пятно. Я покачала головой.

– Не надо. Оставайся, я позавтракаю где-нибудь еще.

– Подожди, Вера! – он догнал меня, схватил за плечи, развернул к себе. – Вера, нам надо поговорить.

– О чем? – почти равнодушно спросила я.

– Может быть, присядем?

– Боишься, что я упаду в обморок? Не волнуйся, не такая уж я и впечатлительная.

– Вер, я… – он опустил глаза, – мне очень жаль, но… Нам надо расстаться.

– Вот как?

– Я ценю твою дружбу, и твою уступчивость, и мудрость… Я очень благодарен тебе за твой самоотверженный поступок. Вчера, когда ты это предложила, я не поверил своим ушам. Я думал, что все будет так, как ты говоришь, – насытившись ею, я вернусь к тебе. Но… получилось по-другому.

– Что, не насытился еще? – криво усмехнулась я. – Заплатишь ей за overtime?

Его лицо перекосила странная гримаса. В какой-то момент мне показалось, что он готов меня ударить.

– Не надо так о ней. Нан, конечно, работала в баре, но она не проститутка.

– Да? – нарочито удивилась я. – А как еще называется девушка, готовая пойти с кем угодно, кто помашет перед ее носом бумажкой в пятьсот бат?

– Она не взяла с меня денег. Я ей правда понравился, она сказала, что никогда не встречала такого, как я.

– Миш, сколько тебе лет? – покачала головой я. – Тридцать шесть, кажется? Неужели в таком почтенном возрасте ты не понимаешь, что проститутка, которая не берет с тебя денег, просто понимает, что она может раскрутить тебя на куда большую сумму.

– Это ты ничего не понимаешь! – горячо возразил Миша. – Вер, ну к чему эта демагогия… Давай останемся друзьями. Можешь остаться в отеле, я переезжаю к Нан. Сегодня вечером мы заедем за вещами. У тебя есть деньги? Сколько тебе оставить?

– Не нужны мне твои деньги, – буркнула я, – у тебя есть на кого их потратить. Значит… Это все?

Он со вздохом кивнул. Я оглянулась на Нан, которая крахмалила уши за столиком. Она бездарно делала вид, что наша беседа ей безразлична. Ковыряла десертной ложкой тирамису, о чем-то щебетала с официанткой на своем птичьем языке. Но я видела, что она нервничает, – под столом она дергала обутой в золотистую туфельку ступней. Я улыбнулась ей, махнула рукой.

Хотела сказать что-нибудь Мише, на прощание, но потом передумала. Хлопнула его по плечу, надвинула на глаза темные очки и пошла прочь.

Глава 8

Байка о разбитом сердце модельера Антонио Фарбоначчи

Он думал: пройдет время, и все забудется. Он думал: тоска испарится, потеряет свою остроту. Он надеялся: зияющая дыра в сердце превратится в саднящий шрам. Не завтра, не через месяц и, может быть, даже не через год. Но когда-нибудь.

Бесполезно.

Шло время, настольный отрывной календарь то худел, как красотка перед пляжным сезоном, то поправлялся, как баба на сносях. Но даже через три года всемирно известный модельер Антонио Фарбоначчи помнил в мельчайших подробностях тот день, когда он застал своего любовника Марио в постели с другим мужчиной. И когда он об этом вспоминал, внутри расползалась черная клякса.

Чертов сукин сын!

Они были вместе два года – и это было самое счастливое время в жизни Антонио. Марио был самым красивым мужчиной на земле – узкобедрый, гибкий, с буйными темными кудрями и дьявольской зеленью порочных глаз. С гладкой кожей цвета «кафе-оле», длинными музыкальными пальцами и беззаботным нравом избалованного ребенка. Впервые Антонио заметил его на Неделе высокой моды в Париже – Марио был начинающим манекенщиком. Естественно, Дом моды «Фарбоначчи» предложил ему жирный контракт. Антонио словно с ума сошел – ему хотелось, чтобы волшебный юноша с наглыми глазами был ближе. Хотелось смотреть на него каждый день, любоваться его природной кошачьей грацией, слушать его голос, смех. При всей своей инфантильности Марио отнюдь не был дураком. Через какое-то время они были не разлей вода – оба знали, что это не банальная интрижка из серии «отсо– си-у-меня-в-гримерной-а-я-предложу-тебе– прекрасный-контракт», а нечто большее, настоящее. Их роману было всего две недели, когда Марио перевез свои скромные пожитки в роскошный трехэтажный особняк сеньора Фарбоначчи. Через полгода они вдвоем сфотографировались на обложку журнала People, а через год – заявили всему миру о том, что они намерены узаконить свои отношения в Амстердаме. Весь мир наблюдал за их головокружительным романом, весь мир им сочувствовал.

И вот однажды, не вовремя вернувшись домой, Антонио стал свидетелем душераздирающего зрелища – Марио, его любимый нежный преданный Марио, абсолютно голый, обнимал нового садовника, неотесанного мужлана, волосатого мачо с низким лбом и железными бицепсами.

Идеальный мир Антонио Фарбоначчи раскололся на куски. Неделю он пил, запершись в своем замке, отключив все телефоны и переложив бизнес на заместителей и секретарей. Еще две недели провел в нью-йоркском кокаиново-светском раю, потом отдыхал на Маврикии, потом наведался на свою виллу на Лазурном Берегу. Ничего не помогало – острая боль не желала отступать.

Постепенно он вернулся к своей обычной жизни – готовил новые коллекции, рисовал эскизы, шпынял ассистентов, проводил кастинги, снимал ролики, открывал бутики, ставил шоу. Но что-то неуловимо изменилось, и иногда Антонио казалось, что сердца у него больше нет.

Тот день ничем не отличался от других, ему подобных. Будильник зазвонил как обычно, в половине десятого. Антонио позавтракал тостами с осетриной, выпил два стакана свежевыжатого грейпфрутового сока, сорок минут провел в домашнем спортзале, принял душ, отправился на работу. На заднем сиденье своей «BMW» он привычно просматривал свежий глянец. Как вдруг…

Знакомые черные кудри, обтянутый модными джинсами тугой мальчишеский задок, звонкий смех, узкая спина, родной излом тонкого запястья… Он стоял на другой стороне улицы, беседовал с официантом небольшой домашней кофейни.

У Антонио перехватило дыхание, барахтающееся сердце подступило к горлу, похолодели ладони. Он и раньше думал, а что, если они когда-нибудь случайно встретятся? Ведь Марио продолжал работать в модельном бизнесе, правда, сеньор Фарбоначчи постарался, чтобы в Италии тот стал персона нон грата.

Можно было малодушно отвернуться, проехать мимо, угомонить разбушевавшееся сердце… и снова жить с этой свинцовой тяжестью внутри.

Антонио попросил водителя остановить машину.

– Марио! – Пытаясь казаться спокойным, приветливым и безразличным, он перешел улицу и тронул бывшего любовника за плечо.

Марио обернулся, улыбнулся… и оказался незнакомой девушкой, милой, очаровательной, совсем молоденькой. Надо же было так обознаться…

– Простите, – только и смог выдавить он, – я принял вас за знакомого…

– Ничего, бывает, – когда она улыбалась, на ее щеках появлялись очаровательные ямочки, совсем как у Марио. – Слушайте, а я же вас знаю! Вы – Антонио Фарбоначчи!

– Да, – без особенного энтузиазма подтвердил он.

Ну надо же, как они похожи. Бывает ведь такое. Может быть, его сестра-близнец Марио? Но нет, это маловероятно, девушка говорила по-итальянски с сильным французским акцентом.

– Меня зовут Элен, – возбужденно сказала она, – я модель, и больше всего на свете мечтаю работать с вашим домом. Если честно, я собиралась на ваш кастинг. Я только позавчера приехала из Парижа.

– Да? – он взглянул на нее с большим интересом.

Вообще-то красавицей она не была. У нее была мальчишеская фигура, слишком бесполая даже по модельным критериям. Квадратные узкие плечи, полное отсутствие груди (Элен этого совершенно не стеснялась и даже будто бы подчеркивала), длинные мускулистые ноги, плоский мальчишеский зад.

И это лицо с крупноватыми чертами, и эта родная улыбка, и этот смех, ножом врезающийся в бедное сердце…

– Знаете что… – решился Антонио, – вы уже завтракали? Могу ли я пригласить вас на чашечку кофе?

Это было так неожиданно, так странно… Они были знакомы двадцать минут, а уже болтали как старые друзья. Элен было всего восемнадцать. Такая юная, свежая, веселая, как игривый щенок… И похожая на Него, словно братишка (именно братишка, а не сестренка, ибо в Элен не было ничего женственного). Слово за слово – Антонио пригласил ее на ужин. А там… Расскажи ему кто еще вчера, он бы не поверил, поднял фантазера на смех. Голубизна сеньора Фарбоначчи была не модным штрихом, но врожденной особенностью. У него никогда не было женщины. Ему было всего четырнадцать, когда его соблазнил лучший друг отца, владелец алмазных рудников в Южной Африке. Антонио, замкнутый мрачноватый подросток, которого ровесники сторонились и считали букой, потому что он не интересовался девчонками, словно превратился в другого человека. Это была первая любовь – все лето он провел в Йоханнесбурге. Его родители ни о чем не догадывались, думали, Антонио заинтересовался бизнесом, радовались, что замкнутый необщительный сын наконец преодолел кризис переходного возраста и обзавелся друзьями. Когда отец узнал, был скандал. Своего первого мужчину Антонио больше никогда не видел – говорят, его убили в уличной драке подвыпившие темнокожие работяги все в том же Йоханнесбурге.

А для Антонио все встало на свои места. Он вдруг все про себя понял, перестал казаться себе самому чужаком. Понял, почему он не такой, как все, почему у него не замирает сердце, когда самая красивая девочка школы проходит мимо, понял, почему ему неинтересно разглядывать вместе с другими мальчишками порнографические журналы.

Элен стала его первой женщиной. Антонио поверить не мог, что это происходит с ним. Они выпили белого вина, он развеселился, захмелел, показал ей эскизы новой коллекции, подарил платье своего сочинения, алое, цыганское, очаровательное в своей нарочитой вульгарности, с изобилием воланов и кружев. Она ходила по обеденному залу походкой манекенщицы, старалась ему понравиться, надеялась, что ее возьмут в показ. Она была чертовски хороша, и Антонио казалось, что платье было специально создано именно для нее, пьяной, красивой, юной. Он подошел, чтобы поправить оборку на ее загорелом плече, Элен сама подалась вперед, и он сдался, поплыл, сошел с ума. От нее тонко пахло жасмином и мандаринами. Марио тоже питал слабость к женственным цитрусовым ароматам. Антонио гладил ее плечи, спину, руки, и ему все казалось, что это вернулся Марио. В последний момент он испугался – что же он делает, как же это возможно, у него не получится ничего… Но все получилось. И это было великолепно.

Утром Элен смотрела на него с вопросительной улыбкой. Она не знала, как ей следует вести себя дальше. Все-таки он был известным модельером, а она – так, никем, девчонкой из малообеспеченной семьи, перебивающейся на задворках модельного бизнеса и не имеющей денег, чтобы сделать приличное портфолио…

– Ну что, поехали на работу? – улыбнулся он.

– Куда? – удивилась Элен.

– И поторопитесь, новая звезда Дома моды «Фарбоначчи», – невозмутимо продолжил Антонио.

– Ты сошел с ума! – верещала Кьяра, креативный директор Дома моды. – Кого ты привел? На какой помойке ты ее откопал?! Она не может, не может стать лицом нашего нового аромата! Над нами будет смеяться весь мир!!

Кьяра работала на него с тех времен, когда Антонио был еще никому не известным портным, а его Дом моды занимал две пыльные комнатенки в огромном офисном здании. Она была рослой мужеподобной бабой с неровной красноватой кожей, картофелевидным крупным носом, маленькими близко посаженными глазами и массивной фигурой. У нее было потрясающее чутье на успех. Если бы не она, Антонио Фарбоначчи не состоялся бы. Кьяра относилась к нему как к младшему брату и не боялась говорить правду в лицо.

– Она что, больна анорексией?

– Прекрати, Кьяра, – поморщился Антонио, – ничем она не больна. Она просто молоденькая и худенькая.

– Худенькая?! Да она похожа на скелет!! На тебя работают красивейшие женщины мира, Антонио. Все – и Клаудиа, и Наоми, и Жизель почтут за честь стать лицом Farbonacci Perfume! А ты хочешь какую-то безвестную уродину!

– Поверь мне, – устало отмахнулся он, – я не могу объяснить, но я чувствую… Когда я увидел Элен в моем платье… Я понял, что нам не хватало именно такой девушки.

– Да она даже на девушку не похожа, – фыркнула Кьяра, – если ее коротко подстричь, получится тринадцатилетний пацан!

Антонио прикрыл глаза и улыбнулся. Его ладони еще помнили гладкость ее кожи, его губы еще чувствовали вкус ее тела, в его ноздрях все еще стоял мандариновый запах ее волос. Мальчишка, сущий мальчишка… Тугой крепкий зад, длинные сильные ноги, широкие брови, узкая спина…

– Что с тобой? – проницательная Кьяра заметила, как изменилось его лицо. – Только не говори, что ты… О господи, Антонио… Ты же не…

– Это не имеет значения. Скажи всем, чтобы перестали подыскивать девушку. Первая примерка состоится завтра.

И он вышел из кабинета, а Кьяра изумленно смотрела ему вслед, качая непричесанной головой.

Все думали – он сошел с ума. Все думали – это безумие, фарс. Ну как можно снимать в рекламном ролике это чудовище? Это жалкое бесполое создание, у которой ни попы, ни груди? Элен держалась замкнуто, чувствуя общую неприязнь. Без улыбки смотрела в объектив, ни с кем не разговаривала. Антонио настоял, чтобы ее почти не гримировали. Ему не нравилось, как выглядит в гриме ее лицо. В глубине души он вообще не понимал, зачем женщинам косметика, если без тональной пудры лицо смотрится моложе и свежее, а ресницы без туши – нежнее и тоньше? Про помаду и говорить не стоит – как другие мужчины могут целовать накрашенные губы? Губы, от которых пахнет безликой парфюмерной отдушкой?

– Может быть, хотя бы румяна? – до последнего сопротивлялась визажистка. – И я бы посоветовала изменить форму бровей… Чтобы она выглядела более женственно.

– А мне не надо, чтобы она выглядела женственно! – рявкнул Антонио.

Как ни странно, результат всех удивил. Нельзя сказать, чтобы ненакрашенная серьезная Элен получилась на фотографиях красавицей… Но что-то в ней, безусловно, было. Она была похожа на инопланетянку. Огромные серьезные глаза цвета мутноватого изумруда, плотно сжатые губы, худые бледные колени подтянуты к несуществующей груди. В начале съемки на ней было то самое красное платье… Потом Антонио настоял, чтобы она разделась вовсе.

В тот же день, когда рекламные плакаты впервые увидели свет, Дом моды «Фарбоначчи» одолели журналисты. Всех интересовала личность модели, все хотели знать, кто эта необычная девушка, и девушка ли она вообще. В следующем месяце фотографии Элен появились на обложках сразу трех журналов. О ней заговорили, ею заинтересовались ведущие модельные агентства. Ее история грозила попасть в Книгу рекордов Гиннесса как самый головокружительный карьерный взлет. Всего за три месяца модельной работы она дослужилась до таких гонораров, о которых прочие и мечтать не могли. Сначала ее называли новой Твигги, потом имя Элен Валуа стало нарицательным. Все говорили о новой эпохе в модельном бизнесе – на смену роскошным женственным красоткам Клаудии Шиффер и Синди Кроуфорд пришли модели нового поколения, бесплотные, бесполые, похожие на тени. Конечно, некоторые «желтые» журналисты злословили – мол, она не женщина, а мечта педофила. Антонио Фарбоначчи, мол, известный гей и даже собирался бракосочетаться с мужиком, что с него взять. Разве такому может понравиться нормальная женщина? Никто не обращал на глумливые статейки внимания, потому что Элен Валуа стала звездой, а победителей не судят.

А в январе того же года на другом конце света, в далекой Бразилии, в сельской больнице в результате двадцатидневной добровольной голодовки скончалась пятнадцатилетняя Лучана Альварес. Все стены ее палаты были обклеены рекламными плакатами с Элен Валуа, которую девушка считала идеалом.

До того, чтобы стать похожей на известную модель, символ эпохи новых эстетических идеалов, ей надо было похудеть всего на двадцать три килограмма.

Не так и много, казалось ей…

Как ведут себя нормальные депрессирующие девушки?

Выщипывают по-новому брови, пьют вино с подругами, по сотому разу смотрят BBC-шный сериал «Гордость и предубеждение» и с азартом старшеклассниц представляют себя рядом с Колином Фертом. Идут в «Кабаре», спьяну снимают волоокого латиноса в пиджаке Hugo Boss и устраивают порносет на заднем сиденье его внедорожника. Объедаются. Покупают четыре новых платья, три из которых непременно красные. Бронируют билет до Питера, а потом передумывают ехать, потому что – депрессия же. Снова объедаются. Плачут.

Что делала я?

С трудом продирала глаза в полдень, завтракала сваренным вкрутую яйцом и водкой с тоником и шла бездумно шляться по Москве. Не знаю почему, но с детства меня успокаивает движение вперед. Я даже думаю на ходу. У меня не было ни денег, ни планов. Просто шла незнамо куда и все. Иногда забредала в какие-то странные чебуречные, где приличным москвичкам вообще появляться противопоказано. Заказывала пятьдесят граммов и какую-нибудь нехитрую закуску – не хотелось покидать хмельных объятий искусственного пофигизма. Один раз зашла в какой-то дом, а там – выставка картин. Оказалось – альтернативная художественная галерея, я о такой даже ни разу не слышала. На картинах – пенисы и вагины, но понять это можно было не сразу, а только если отойти от полотна метров на пять и прищуриться. Я даже познакомилась с художником, он вручил мне свою визитную карточку, поигрывал в мою сторону кустистыми бровями, игриво намекал на возможный коитус (так и сказал – «коитус», а не «секс», честное слово!). Был он плешивым верзилой с гнилыми зубами, носил клетчатую рубаху в катышках и выразительную фамилию Мудайнов, и было ему лет шестьдесят, – так что моя депрессия только усугубилась. Я представила, что до конца жизни буду нравиться только таким вот Мудайновым, и чуть не завизжала от тоски.

К чему я это все рассказываю?

Просто в тот же самый день я встретила Людочку…

А дело было так. Отделавшись от Мудайнова (интеллигентно срулить не представлялось возможным, пришлось отпроситься в туалет и ретироваться через окно), я отправилась в сторону Патриарших. По пути купила в «Елисеевском» бутылку медовухи и три ватрушки, а в газетном киоске – тонкий журнальчик со сплетнями. На обложке была изображена разжиревшая после вторых родов Бритни Спирс, и я подумала, что созерцание как минимум семидесяти килограммов звездного целлюлита хоть как-то меня взбодрит.

Я нашла уютную лавочку под липой. Памятуя о светлых джинсах, подстелила под попу лист из позавчерашней «Комсомолки», обустроилась, закусила ватрушку, открыла журнал… А все-таки она хорошенькая, Бритни Спирс. Даже с тройным подбородком, даже с растолстевшими ляжками, даже с непрокрашенными корнями волос. Положа руку на сердце, любая мать двоих малышей отдала бы лучшую из своих зубных коронок, чтобы выглядеть так же свежо. Я приблизила журнал вплотную к глазам, прищурилась. Вряд ли снимки, сделанные папарацци, обрабатывают в фотошопе. Хоть бы один прыщик найти, хоть бы одну морщинку, хоть бы один бугорок. Я выгляжу в сто раз более потасканной, чем Бритни Спирс, а ведь у меня нет ни детей, ни мужа-альфонса.

И вдруг, сама того от себя не ожидая, я расплакалась. Ну просто ничего поделать с собою не могла. Хотя всегда относилась со снисходительной брезгливостью к чудачкам, устраивающим истерические представления на людях. Журнал полетел в ближайшую мусорную урну, за ним последовала ватрушка. К черту теплое тесто. К черту Бритни Спирс.

P.S. Ненавижу Бритни Спирс.

– Вам плохо? – мелодичный голос раздался прямо над моим ухом, так близко, что я даже вздрогнула.

Та женщина словно порхала над землей – только этим можно было объяснить ее дар подкрадываться столь незаметно. Она была маленькая, тоненькая, в дешевом, плохо сидящем на ней костюмчике, немолодая, блондинка.

Лицо у нее было будто нездешнее. Кожа словно прозрачная. На лбу, над правой бровью, трогательно трепыхалась фиолетовая венка, румянец сдержанный, как у фарфоровой пастушки. А глаза… глаза инопланетные, такие могли бы быть у марсианки из блокбастера Лукаса, но никак не у земной женщины в дешевом льняном костюме, подошедшей ко мне в скверике у Патриарших прудов.

Подошла – и стоит.

Молчит.

Улыбается.

Если бы на ее месте был кто-то другой, я бы за словом в карман не полезла – имею огромный опыт отхамливания городских фриков. А тут – словно онемела, язык не поворачивался сказать грубость этой странной женщине. Так и молчали, рассматривали друг друга, она меня – насмешливо, я ее – удивленно. В какой-то момент я грешным делом подумала, а уж не галлюцинация ли это, все-таки водки выпила, мягко говоря, немало. И тут незнакомка заговорила:

– Извините, что я вот так запросто подошла. Но мне показалось, что вам нужна помощь.

Голос у нее тоже был завораживающий – хрустальным колокольчиком прозвенел в полуденном мареве.

– С чего вы взяли? – устало поинтересовалась я.

– Не надо быть ясновидящей, чтобы сообразить. У вас такое лицо, – рассмеялась она.

Надо же, тетке никак не меньше сорока, а смех у нее детский, звонкий и заразительный. Я даже улыбнулась в ответ, хотя настроение по-прежнему было ниже нуля, но губы сами собою растянулись, словно резиновые.

– Ну вот видите, вы уже улыбаетесь. Я присяду?

– Да пожалуйста, скамеечка общая.

Прежде чем сесть, она аккуратно одернула юбку. Была в ней некая приятная выверенность – как у аристократки, как у Вивьен Ли в роли Скарлетт О’Хары. Как она держала спину, как поворачивала голову, как изящно складывала на коленях руки. Удивительно: невзрачная женщина с плохо прокрашенной сединой, катастрофическим отсутствием маникюра и рыночной дерматиновой сумочкой, а ведет себя, будто принцесса наследная.

– Ну и кто вы такая? – во мне проснулось любопытство.

– Людмила, – радостно объявила она, как будто бы это все объясняло, – но все меня Людочкой зовут.

– Вам что-то от меня нужно?

– Ну зачем вы так? – Она смотрела на меня так ласково, что даже не по себе становилось. – Я просто увидела, что девушка страдает, и решила подойти. У меня энергетика хорошая. Можно я вас за руку возьму?

– Я стопроцентно гетеросексуальна, – на всякий случай предупредила я.

– Какая вы смешная, – Людочка все же завладела моей ладонью. Руки у нее были сухие и прохладные. И вот что странно: я в ту же секунду успокоилась. Как будто меня окунули в бочку с новопасситом. Как будто обернули ватным коконом.

– Вы гадалка, – внезапно поняла я.

Но эта версия развеселила ее еще больше.

– Даже не пытайтесь угадать. Я вам все объясню, но немного позже, хорошо? А сейчас давайте просто поговорим. Расскажите мне.

– Что?

– Все, – просто сказала она, – я же вижу, что вам не с кем поделиться.

– Черт, как-то странно все, – я помотала головой, стряхивая с себя наваждение.

– А вы не бойтесь, – прищурилась Людочка, – что вы теряете?

– Я вас совсем не знаю… Я, пожалуй, пойду, – сказала я, но с места не сдвинулась. Взгляд незнакомки гипнотизировал.

– Вы же знаете о таком психологическом явлении, как «эффект попутчика», – улыбнулась она. – Иногда полезно вывалить свои проблемы на совершенно незнакомого человека. Это как очищение, катарсис. Потом мы разойдемся, и вы больше никогда меня не увидите. Вам станет легче, поверьте.

– Верю, – кивнула я, – только вам-то на кой черт сдались мои проблемы? Если вы из религиозной секты, то учтите, я бедна и мнительна.

– Какая вы хорошая… – Людочка замялась.

– Вера, – подсказала я.

– Вера, – она повторила мое имя с таким задумчивым смакованием, как только что разродившаяся женщина впервые произносит имя своего малыша, – сейчас мало кто называет своих дочерей Верами… Вас бросил мужчина, так ведь?

– У меня это на лбу написано? – хмыкнула я. – Не надейтесь, он меня не просто бросил. Я уже не девочка и не стала бы так убиваться по сбежавшему мужчине. Мой мужчина на моих глазах закрутил роман с проституткой, понятно? Я сама разрешила воспользоваться ее услугами. Хотела показаться продвинутой. Девушка оказалась ушлой и вцепилась в моего мужчину, как бультерьер. Не знаю уж, чем она его приворожила. Может быть, у нее брильянтовая вагина. Но в следующем месяце они женятся – это факт. Как вам такая история? – с мазохистским удовольствием я наблюдала за изменившимся выражением ее лица. – Не ожидали?

Людочкины прохладные пальцы коснулись моего лба. Черт возьми, почему я позволяла ей так фамильярничать? Наше странное знакомство стартовало десять минут назад, а ее пальцы уже по-хозяйски копошились в моих волосах. Между прочим, я, как и большинство городских невротичек, ненавижу, когда посторонние касаются моей головы. В наше время у каждой девушки истероидного типа найдется подобный бзик. Даже случайным любовникам я не позволяла перебирать мои волосы, а тут какая-то непонятная тетка… И самое странное, ее прикосновения меня совершенно не раздражали. И даже наоборот – хотелось податься навстречу ее прохладной ладони. Чертовщина какая-то.

– Я была замужем четыре года, – уже без надрыва продолжила я, – судя по всему, за эти жалкие четыре года изменился мир. Раньше никто не придавал такого значения внешности. А теперь вся Москва сошла с ума, все свихнулись на сороковом размере. Если телосложением ты не напоминаешь креветку, то никто в твою сторону даже не посмотрит. Тебя не пустят в модный клуб. С тобой никто не будет спать. А если и будет, то только до тех пор, пока не найдет кого-нибудь постройнее. Та проститутка весила тридцать шесть килограммов. Тридцать шесть, можете себе такое представить?! Со спины ей можно было дать десять лет. Да и с лицевой стороны, в общем-то, тоже, но она предусмотрительно вкачала силикон. Вы знали, что в Таиланде лучшие в мире пластические хирурги? И недорого – любая потаскушка может накопить на приличные сиськи, чтобы потом увести чужого мужика, понятно?! – я снова разнервничалась. – Если бы я знала, что так будет, то предложила бы поехать в Бразилию! Говорят, там такие жопастые, что Дженнифер Лопес покажется анорексиком… И знаете, что он о ней сказал, о той девке, Нан? – я выдержала торжественную паузу. – Он сказал, что лучше фигуры, чем у нее, не бывает!

Людочка покачала головой. Все это время она сочувственно за мною наблюдала, ни слабым кивком, ни неопределенным «хммм», ни экспрессивным: «Вот урод, а?!» не реагируя на мой рассказ. И только когда я замолчала, она наконец подала голос.

– Бедная девочка, – прошептала она, – ты такое пережила, что даже подумать страшно.

В этих словах не было ничего особенного. Но стоило ей их произнести, как в моих глазах словно открылись шлюзы, и едкий соленый ливень хлынул на щеки. Просто у нее было такое лицо… словно она понимает. Не просто вежливо бормочет слова сострадания, а понимает все.

– Мне кажется, я могу тебе помочь, Верочка, – после затянувшейся паузы сказала Людочка, – хоть я и считаю, что ты совсем не толстая и даже наоборот… Но если ты так уж хочешь похудеть, то меня тебе бог послал.

– Вы распространяете гербалайф? – криво усмехнулась я.

– Знаешь, я здесь живу совсем недалеко, на Малой Бронной. Пойдем, я угощу тебя чаем. И мне надо кое-что тебе показать.

Я послушно поднялась со скамейки:

– Даже если вы психически неполноценный социальный элемент с замашками каннибализма и собираетесь, задушив меня телефонными проводом, съесть мое сердце, а голову хранить в холодильнике, пока не нагрянет милиция, я все равно пойду с вами.

– Вот и умница, – улыбнулась Людочка. – В любом случае ты не пожалеешь.

Надо же, а я и не знала, что в центре Москвы до сих пор существуют нерасселенные коммуналки. Поднявшись по облупленной лестнице на третий этаж старого, изъеденного морщинами трещин дома, я словно перенеслась на тридцать лет назад. В квартире, где жила Людочка, время давно остановилось. Обшарпанный коридор противно пах кислыми щами и недовольно брюзжал старушечьим надтреснутым голосом. Кухня гремела кастрюлями, торжественно декламировала новости поставленными голосами ведущих радио «Маяк». Две женщины ссорились по поводу котлет – одной казалось, что другая нагло подворовывает оные с ее сковороды. Мимо моих ног в щель закрывающейся двери проскользнул облезлый рыжий кот.

Я вдруг почувствовала себя участником театрализованного перфоманса, и губы мои растянулись в невольной улыбке.

– Ничего себе! Почему же вас до сих пор не расселили? Эта квартира должна стоить бешеных денег.

– Давно должны, – Людочка передернула субтильными плечиками, – еще пять лет назад предлагали. Но Марья Федоровна из третьей комнаты уперлась, что она привыкла жить только в центре, а Анастасия Никитична из второй подпала под ее дурное влияние. Бабки всю жизнь между собою враждовали, а теперь оживились и вместе ходят по судам… Моя комната вот здесь, справа.

Людочка жила аскетично, как монашенка. В ее жизненном пространстве не было ничего лишнего. Застеленная лоскутным атласным одеялом кровать. Антикварный платяной шкаф из темного дерева. Небольшой обеденный стол, покрытый старомодной кружевной скатеркой. В белой вазе – пышный букет пионов. Над кроватью – потемневшая от старости икона. На самодельной дощатой полке – два ряда книг, в основном классика. На подоконнике – чайник. И все.

– Какая чистота, – похвалила я, – как вам удается поддерживать комнату в таком виде, словно вы здесь и не живете?

– У меня просто очень мало вещей, – скупо улыбнулась она, – я не шмоточница, и этот шкаф даже велик для всей моей одежды.

– Все равно. У меня повсюду разбросаны журналы, косметика, еда.

– Журналов я не читаю, косметикой не пользуюсь, а еда… С едой у меня отдельные отношения. Об этом я и хотела с тобой поговорить. Но сначала я кое-что должна показать. Только не думай, что я маньячка или сумасшедшая, ладно?

– Начало многообещающее, – хмыкнула я, усаживаясь на краешек кровати.

– Мне ведь почти пятьдесят, – не к месту сказала Людочка, – я знаю, что в одежде примерно на свой возраст и выгляжу. Но ты посмотри на это…

Я ничего не успела сделать, как одним ловким движением она сбросила юбку на пол и, перешагнув через нее, стянула через голову блузу. В первый момент я отшатнулась. Неужели эта хрупкая мадам – банальная лесбиянка, высматривающая на бульваре одиноких депрессивных дев и заманивающая их в свое логово? Но уже в следующий момент я об этих грязных домыслах забыла. Увиденное не укладывалось в голове. Под застиранной дешевой одеждой Людочка носила волшебное богатство.

У нее было тело молодой девушки.

Это было так удивительно, что я даже забыла о собственных проблемах. Если бы на ее неухоженное, чуть обветренное лицо надели мешок, я бы решила, что передо мною старшеклассница, в крайнем случае – студентка. Белая кожа без морщин, обвислостей и вмятин, без разросшихся с годами волосатых родинок, без гормональных складочек в районе талии, без Венериного брюшка, без выпирающих варикозных вен.

– Вот это да-а, – выдохнула я. – Это как же надо за собою всю жизнь следить, чтобы так сохраниться?! Пить кровь новорожденных и не подпускать к себе мужчин, чтобы ни в коем случае не забеременеть?

– У меня два взрослых сына, – потупилась Людочка. – Нет, дело совсем не в этом.

– Так в чем же? Вы соблюдаете какую-то особенную диету?

– Можно сказать и так, – сдержанно улыбнулась она.

– А у вас не найдется ручки и бумаги, чтобы я могла записать? – оживилась я. Конечно, соблюдать диеты я не умею, но когда перед глазами есть такой пример…

– А нечего записывать, все гораздо проще. Вера, моя диета состоит в отказе от еды.

– Понятно, – разочарованно вздохнула я, – здоровый образ жизни и все такое. Можно все, но в умеренных количествах. Это мы уже проходили.

– Нет, ты меня не поняла, – покачала головой Людочка, – я сказала, в отказе от еды. Полном.

– Что? – нахмурилась я. – Как это? Очищение голоданием?

– Нет. Просто голодание. Навсегда.

– Бред какой-то, – хмыкнула я. – Вы меня разыгрываете? Может быть, вы вообще городская сумасшедшая, как я сразу и подумала?

– Может быть, – с улыбкой согласилась она. – Но я и не думала тебя разыгрывать, Вера. Я дыханец.

– Кто-кто? – эта женщина снова начала меня пугать.

– Никогда о нас не слышала? А ведь с каждым годом нас становится все больше и больше. Дыханцы – это люди, которые питаются воздухом.

– Но это… невозможно… – в тот момент я чувствовала себя героиней несмешной комедийной пантомимы с невнятно-фантастическим уклоном, из тех, что показывают по вечерам на ТНТ.

– Это не так просто, согласна. Точнее говоря, это совсем непросто и не каждому дано. Но я так живу уже почти полгода.

– Ско-олько?

– Пять месяцев и двенадцать дней, – скромно потупилась Людочка.

– Но человеческий организм может обходиться без пищи всего сорок дней, я читала! – воскликнула я.

– Ерунда, – спокойно сказала Людочка, – если ничего не делать, то через сорок дней голодания, может быть, и помрешь. Если вообще выдержишь сорок дней. Но мы-то работаем с воздухом. И солнечным светом. В солнечные дни у меня вообще нет проблем с насыщением, это так просто. Как правило, зимние и осенние месяцы мы проводим на юге, где-нибудь в Крыму или Анапе. Этому сложно научиться, зато потом… Жизнь превращается в сказку… Я вот похудела почти на тридцать килограммов.

– И ничего не обвисло? – подозрительно поинтересовалась я. – У вас тело как у девочки!

– Да, мне многие говорят, – она вроде бы даже смутилась, – есть специальные упражнения, йога. Если тебе интересно, можно попробовать.

То, что она говорила, не укладывалось у меня в голове. Либо она сумасшедшая, либо изворотливо врет, чтобы втянуть меня в какую-нибудь авантюру, либо… либо я и правда слишком мало знаю об этом мире.

– Мы редко принимаем к себе новых членов, – нахмурилась Людочка, – ты должна понимать, что быть дыханцем может не каждый. В последнее время к нам и так зачастили журналисты. А ведь испокон веков мы были тайным обществом, никто о нас не знал.

– И… как давно вы существуете?

– Дыханцы были еще в Древней Руси. Сохранились кое-какие документы… Немного, но все-таки. В одной летописи говорится о человеке, которого еще при жизни почитали святым. Он двадцать лет провел в пещере, без солнечного света и еды. Иногда он принимал посетителей, и те возвращались домой просветленными, многие в тот же день рвали со своими семьями и уходили в монастырь. Дыханцы существовали всегда, просто раньше они не стремились к объединению. Вот у нашей настоятельницы, Серафимы, и отец, и дед, и прадед были дыханцами. Она чудесная, святая женщина. Мало того, что она объединила всех существующих в России дыханцев. Так еще и сколько людей обучила нашим практикам. Каждый год матушка Серафима берет не менее трех учеников… Вера, мне кажется, ты должна с ней познакомиться.

– Не знаю… – засомневалась я, – не уверена, что готова вот так все бросить. У меня даже на диете сидеть не получается.

– Это другое. Конечно, очень много времени придется посвящать медитациям и специальным упражнениям. Но ты вполне можешь не отказываться от социальной жизни. Недавно у нас в храме жила ученица – известная модель. Правда, потом она поссорилась с матушкой Серафимой, и ее изгнали.

– У вас и храм свой есть?

– А как же, – улыбнулась Людочка, – нам необходимо уединенное место. Питание солнечным светом – это непросто и требует времени. Наш храм находится в Подмосковье, в глухом лесу. Так просто и не найдешь. Но я могла бы написать тебе адрес и схему нарисовать.

– И мне можно вот запросто к вам наведаться? Вы принимаете к себе кого угодно?

– Вовсе нет, – покачала головой она, – сначала тебе придется поговорить с матушкой Серафимой. Она решает, кто должен уйти, а кому можно остаться. К нам ведь, Вера, часто пытаются журналисты прорваться. Думают, побывают на церемонии или медитативном сеансе и сразу смогут написать о нас сенсационный материал. Но не тут-то было. Матушка Серафима – как детектор лжи, обмануть ее невозможно. Только человек с чистыми помыслами и искренним желанием может к нам присоединиться.

– Вы меня заинтересовали… Что ж, я ведь ничего не потеряю, если съезжу с ней поговорить? А можно, я возьму с собой подругу?

– Пожалуйста, – улыбнулась Людочка, – Серафима открыта для всех желающих. Наш храм – это одновременно самое доступное и самое закрытое место в мире.

Вернувшись домой, я первым делом позвонила Нинон. Уж она-то, добровольная рабыня диетического питания, просто не могла не слышать о людях, которые не едят вообще. Если они, конечно, и в самом деле существуют.

– Приве-ет, – у нее был такой томный голос, что я тут же пожалела о звонке. Роковым женщинам вроде Нинон нельзя звонить после полуночи.

– Извини-что-побеспокоила-утром-перезвоню, – выпалила я.

– Вера? Стой, не вешай трубку! – уже нормальным тоном воскликнула она. – Сто лет пытаюсь тебя поймать. Ты там, случаем, не спилась?

– Что за вопрос? – возмутилась я.

– Я все знаю, – после паузы призналась она, – о твоем Мише и этой Нан. Я же говорила, что у меня есть с ним общие знакомые… Они сейчас в Москве, знакомятся с его родителями.

Еще утром эти слова, точно опасная бритва, полоснули бы по моему сердцу. Но сейчас мне почему-то было все равно. Пусть познакомит ее хоть с бабой Нюрой из Саратова, мне-то что. У отношений, замешанных на сексе, нет будущего. Пройдет время, и он заметит, что у Нан отвратительный визгливый голос, лопатообразные ногти и червивая душонка… М-да, время пройдет, ну а пока… Пока он будет нежно дышать на ее выпирающие ключицы, целовать крошечные пальчики на ее ногах и умиляться, что ее талию можно обхватить четырьмя его пальцами. Тошно-то как.

– Вер? Ты еще там? Ой, какая я дура, что тебе сказала! – принялась сокрушаться Нинон.

– Расслабься, – выдавила я, – все в прошлом. Мне это больше неинтересно.

– Правда? – недоверчиво поинтересовалась Нинон. – Но ты так переживала… Хотя ты права, ни один мужик не стоит того, чтобы из-за него убиваться. Наверняка у этой Нан не то, чтобы букет, а целый дизайнерский венок венерических инфекций… – и тут же, почти без паузы добавила: – А у меня новый роман.

В этом вся Нинон – только она способна плясать буги-вуги на руинах чьего-нибудь личного счастья.

– Да? И с кем? – без особого интереса отозвалась я.

– Он сейчас в душе, – немного понизила голос Нинон, – Ве-ерка, кошмар, я не знаю, как его зовут.

– То есть как? – недоверчиво хохотнула я. – Сама же говорила, что не в твоем стиле тащить в койку первого встречного.

– В том-то и дело, что мы вместе уже почти две недели! И не смей ржать! Слышишь? Не смей!

Я прикрыла трубку ладонью, чтобы до нее не донеслось утробное бульканье.

– Но как же это вообще могло получиться?

– А вот так! Мы познакомились в спортклубе, на йоге. Он, наверное, представился, но ты же меня знаешь, я никогда с первого раза не запоминаю имена. Потом мы пошли в кафе. Потом он пригласил меня в кино. Потом мы пошли сначала в «Петрович», а позже – к нему домой. И вот…

– Хорошо, а когда он звонит тебе по телефону, что он говорит?

– Он говорит: «Привет, это мужчина твоей мечты»! Вот я влипла, а? И спросить теперь неудобно, он решит, что у меня не все в порядке с головой. Подумать только, я знаю, что у него родимое пятно на члене, но не знаю, как его зовут.

– Ты в своем репертуаре, – вздохнула я, – посмотри его водительские права.

– Пробовала! – прошипела Нинон. – Как только он пошел в душ, я метнулась к его куртке. Но в карманах ничего. Видимо, он носит бумажник в брюках… А если он меня застанет, как это будет выглядеть?.. Ладно, а чего ты звонишь в такую поздноту?

– Да спросить кое-что хотела, – замялась я, – я тут познакомилась с одним человеком…

– Ого, и как он? – оживилась эта придурочная. – У вас уже что-то было?

– Не перебивай! – гаркнула я. – Нинон, если сразу к делу, то мой вопрос будет звучать так: слышала ли ты что-нибудь о дыханцах?

Я ожидала, что она переспросит: «О ком, о ком?», но Нинон невозмутимо ответила:

– Ну конечно, слышала. Это сейчас модная тема, ее эксплуатируют все журналы.

– Значит, это не шутка? И человек правда может питаться воздухом и солнечным светом?

– Вер, ты, что ли, решила к ним примкнуть? – фыркнула она. – Позволь тебе напомнить, что у тебя не хватает силы воли, чтобы всего лишь не пить пива и не есть конфет.

– Это другое! Я познакомилась с женщиной, которая не ест уже полгода. У нее фигура, как у девочки, это просто поразительно. И она говорит, что это не диета, и сила воли здесь ни при чем. Просто надо выполнять определенные упражнения, медитировать. Ей вообще не хочется есть. Она говорит, что с годами организм перестраивается настолько, что есть уже и не получится. Там у них есть баба, которая не ест семь лет!

– Не знаю, – с сомнением протянула Нинон, – говоришь, как у девочки фигура?

– И это самый вялый из возможных комплиментов, – заверила я, – у них есть что-то вроде храма в Подмосковье. Но только принимают туда не всех. Я поеду туда в выходные, со мною будет говорить их главная баба, Серафима. Если хочешь, могу взять тебя с собой.

– Даже не знаю, – засомневалась Нинон, – а что, пить тоже нельзя?

– Первое время можно воду, – утешила ее я.

– И в обмен на это получаешь фигуру как у школьницы?.. Что ж… Хотя бы посмотреть на это чудо я не откажусь.

И вот в субботу утром две холеные горожанки, проделав длинный и утомительный путь, остановились перед тяжелыми чугунными воротами, за которыми, как подсказывала наскоро нарисованная Людочкой схема, и располагался храм дыханцев. Говоря «холеные», я в первую очередь подразумеваю Нинон. Она в ответ на призыв одеться поспортивнее напялила золотой велюровый костюмчик Джуси Кутюр и остроносые туфли на шпильке – теперь на каждом каблучке красовался нарост подсохшей грязи, похожий на бесформенный гриб-паразит. Ее обнаженный живот атаковали слепни. В ее красиво уложенные кудряшки нападали коричневые сосновые иголки. Она натерла пятку и за два часа ходьбы по полям и рощам устала так, как будто побывала на сдвоенном занятии по кикбоксингу – и во всем этом Нинон почему-то обвиняла меня.

– Я думала, это будет что-то вроде пикника на природе, неспешной прогулки по красивым местам, – ныла она, – а ты хочешь, чтобы я пешком дотащилась чуть ли не до Питера.

– Но я говорила, что идти придется часа полтора, – возмущенно оправдывалась я. – Какой пикник, ты спятила? Мы же едем в храм к людям, которым вообще есть запрещено! И кто тебе сказал, что храм должен находиться в пяти минутах ходьбы от электрички? Это же сокровенное место, тайное!

– «Галерея» или «First» тоже сокровенные и тайные места, – настаивала на своем Нинон, – даром что находятся в центре Москвы. Главное, правильно организованный фейс-контроль.

– Знаешь, иногда мне хочется надеть тебе на голову мешок из-под картошки.

– Лучше надень себе на задницу штаны, которые тебе идут, вместо этого ужаса, – огрызнулась она, имея в виду мой новый тренировочный костюм.

– В отличие от тебя я не отношусь к жизни, как к подиуму.

– Ну и зря. Может быть, в противном случае твои мужчины не женились бы на трехдолларовых проститутках.

Десять – ноль, полный нокаут, противник уничтожен и раздавлен, и пока жестокая публика качает на руках победителя, он будет тихо выплевывать из окровавленного рта выбитые зубы.

– Ладно, извини. – Нинон и сама поняла, что перегнула палку.

– Да что уж там…

Остаток пути шли молча. Узкая тропинка змеилась между деревьев. Августовский лес пряно пах прелой листвой, под ногами хрустели артритные суставы веток, теплый сквозняк шуршал кронами берез, звонко перекликивались птицы. Нинон шла немного впереди, а я, как завороженная, рассматривала ее подвижный компактный задик.

Почему так получается – современные каноны красоты вертятся вокруг ЖОПЫ? Одухотворенное лицо, шелковая роскошь волос, изящные кисти рук, гордый поворот головы, лебединая шея, королевская осанка, яркий румянец – все это обесценивается, если задница не помещается в джинсы максимум сорок четвертого с половиной размера. Женщину, фигура которой словно создана для материнства, с тяжелыми литыми бедрами, плавными боками и аппетитным круглым животом, никто не сочтет истинной красавицей. Усыпанную переливающимися стразами корону наденут на гладко причесанную башку очередной креветочной принцессы с синюшными бедрышками и Марианской впадиной вместо живота. Что уж там говорить, если в Голливуде божественную Кейт Уинслет считают толстухой. Зато все оргазмируют от похожей на мумию миссис Виктории Бэкхем – она даже пишет книжки с рецептами красоты!

ЖОПА – вот мерило женского успеха. Посмотреть хотя бы на профессиональных моделей. У некоторых из них крысиные лица, неправильный прикус, жидкие волосы, маленькие глаза и короткие пальцы рук – но все это не мешает им блистать на подиуме, при условии, если нижняя половина их тела соответствует канонам времени. Можно часами пропадать у косметолога, подкрашивать брови, завивать волосы и отбеливать зубы, все равно ты не приблизишься к Эстетическому Абсолюту, если обхват твоей ЖОПЫ зашкаливает за сто сантиметров.

– Ну ничего себе… – возглас Нинон вывел меня из дурманного состояния задумчивости, – здорово они тут устроились. Я-то думала, мы идем к какой-то ветхой избушке…

Я подняла глаза.

Если бы я не знала, что мы идем в эзотерический храм, то наверняка решила бы, что за высокими воротами находится загородная резиденция какого-нибудь нелюдимого мажора. Даже странно было видеть среди глухого леса эту степенную роскошь. За высоким чугунным забором виднелись остроконечные башенки солидного дома, больше похожего на средневековый замок. Прямо на нас смотрел равнодушный глаз телекамеры.

– Что-то мне расхотелось туда идти, – поежилась Нинон, – ты уверена, что это не ловушка? Вдруг там притон, и нас сначала обколют героином, а потом отправят в багажном отделении в стамбульский бордель?

– Глупости не говори! – нахмурилась я. Мне хотелось казаться уверенной, но почему-то я не чувствовала себя в безопасности. – А ты кому-нибудь сказала, куда мы едем?

– Представляю, как бы отреагировали на эту информацию мои знакомые. – Нинон закатила глаза и тонким голосом передразнила саму себя: – Привет, милый, ты знаешь, я в субботу не смогу поиграть с тобой в теннис, потому что у меня собеседование… Нет, не в модельном агентстве и не в компании Газпром. В секте дыханцев… Да-да, ты не ослышался, а я не объелась мухоморов. Я и правда решила научиться жить без еды… Как, больше тебе не звонить?.. Ну ладно.

Понаблюдав за этой довольно бездарно разыгранной пантомимой, я ткнула ее локтем в бок:

– Хватит паясничать. Ладно, я готова рискнуть. Ты со мной?

Нинон пожала плечами:

– Глупо, наверное, возвращаться, когда я уже столько прошла и уничтожила новые туфли.

Я надавила на металлическую кнопку звонка. Какое-то время мы стояли, прислушиваясь, но из-за забора не доносилось ни звука. Я уже готова была поверить в глупый розыгрыш, когда дверь вдруг распахнулась – резко и широко.

Перед нами стояла молодая женщина в черном, по-старушечьи повязанном платке, длинной цветастой юбке и белой льняной рубахе. Ее лицо было изможденным, под глазами залегли серые тени. В первый момент мне показалось, что ей никак не может быть меньше сорока, но, приглядевшись, я поняла, что мы ровесницы. Смотрела она на нас молча и неприветливо.

– Здравствуйте… – улыбнулась я.

Ни один мускул не дрогнул на ее лице.

– Меня зовут Вера… А это Нина, моя подруга. Мы пришли побеседовать с матушкой Серафимой, мы договаривались.

Она еще какое-то время смотрела на нас испытующе, у меня возникло желание поводить перед ее лицом ладонью, чтобы понять, не слепая ли она.

– Я знакомая Людочки, – сделала я еще один заход, – меня зовут Вера, а это…

– Я не глухая и понимаю с первого раза, – она надменно вздернула острый подбородок, – матушка Серафима на дневной медитации. Вы можете подождать ее в трапезной. Идите за мной.

Не дождавшись ответа и не оборачиваясь, она зашуршала многослойными юбками в сторону замка. Переглянувшись (Нинон сложила губки наподобие утиной гузки, раздраженно причмокнула и возвела глаза к небу), мы последовали за ней. Слово «трапезная» звучало обнадеживающе, ведь мой завтрак свелся к чашке обжигающего бергамотового чая и наспех проглоченному бутерброду с сыром. С другой стороны, как могут трапезничать люди, которым запрещено принимать пищу? Может быть, у них есть мини-кухонька для заглянувших на огонек усталых путников?

Внутри храм дыханцев оказался еще более роскошным, чем снаружи. Проповедующие кулинарную аскезу, они зачем-то окружили себя пышной роскошью в быту. Золоченые колонны, разветвленная мраморная лестница, просторный холл с витражными окнами, старинный восточный ковер, картины в витиеватых бронзовых рамах…

– Невероятно… – прошептала Нинон, – их что, Дональд Трамп спонсирует?

Шедшая на несколько шагов впереди нелюдимая «монахиня» обернулась и недовольно нахмурилась. Казалось, ее коробило, что две неизвестно откуда взявшиеся девицы с нарумяненными щеками и брильянтовыми сережками смеют вот так по-свойски обсуждать святое для нее место:

– Наши желудки не знают наслаждения, но никто не запрещает нам ублажать глаза. Без искусства жизнь теряет смысл.

Я подавила смешок. Не могу назвать себя искусствоведом, но изобилующая здесь кричащая лубочная роскошь едва ли тянула на изысканное искусство. Единственным предметом интерьера, заслуживающим внимания, был ковер – чувствовалось в нем облагораживающее дыхание времени. Все остальное – бюджетная пародия на пышный версальский шик. Судя по презрительному выражению лица Нинон, она думала то же самое.

– Вам налево, – ценительница «высокого искусства» отворила перед нами тяжелую дверь с позолоченной инкрустацией, – я доложу о вас матушке Серафиме. Садитесь на дальнюю лавку и сидите тихо, не вздумайте никому мешать. Ну, идите же! – Она слегка подтолкнула меня в спину, и я удивилась мужицкой силе, живущей в на вид таких хрупких бледных руках.

Трапезная была оформлена скромнее, чем холл. Большое светлое помещение, чем-то напоминающее школьный спортзал – белые стены, высокие потолки, огромные окна, впускающие солнечные водопады – казалось, здесь было намного светлее, чем на улице. И никакой мебели – ни столов, ни скамеек.

Для человека, который питается солнечным светом, матушка Серафима выглядела подозрительно упитанной. Про таких говорят – кровь с молоком. Она давно разменяла пятый десяток, но определить это можно было, лишь как следует приглядевшись. У нее была гладкая ухоженная кожа человека, который, большую часть жизни проведя на свежем воздухе, не пренебрегал и косметологическими новинками. Морозный румянец на круглых щеках, сочные молодые губы, блестящие умные глаза. У нее был кустодиевский тип красоты. Была она не полной, скорее монументально статной. Подчеркивала царскую осанку длинным алым нарядом балахонистого типа, не пренебрегала яркими украшениями – вокруг ее шеи в несколько рядов вились бусы из крупного янтаря, в ушах поблескивали по-цыгански массивные золотые кольца. Ее красота противоречила канонам времени, но как ни странно, от нее захватывало дух. А может быть, такое впечатление складывалось из-за ее взгляда – внимательного, немного снисходительного, глубокого, словно привораживающего.

Какое-то время мы молча рассматривали друг друга. Даже боевито настроенная Нинон притихла. Матушка Серафима нарушила молчание первой.

– Ну здравствуйте, красавицы, – а какой у нее был голос, глубокий, грудной, музыкальный! – Людочка о вас предупредила. Правда, я представляла вас другими.

– Какими? – подбоченилась пришедшая в себя Нинон.

– Менее современными, – усмехнулась настоятельница. – Обычно девушки вроде вас интересуются нами только по одной причине. Когда хотят написать горячую статейку. Вы ведь журналистки, я угадала?

– Я и правда журналистка, – подала голос я. – Нет смысла скрывать. Но приехала сюда не поэтому. Меня впечатлил Людочкин рассказ. Она сказала, что я, возможно, не подойду, но мне… Хотелось бы попробовать.

– Ясно, – Серафима сверлила меня взглядом, – но вы ведь понимаете, что это не клуб любителей йоги? Здесь все гораздо сложнее. Питаться воздухом – это прежде всего тяжелый труд. Придется стараться, работать – ежедневно, много часов подряд. Вы к этому готовы?

Я неуверенно кивнула. Нинон осталась стоять соляным столбом.

– Что ж, – улыбнулась матушка Серафима, – в таком случае я готова побеседовать с вами подробнее. Прошу идти за мною. Мы отправимся в мой кабинет.

Ее походка была такой же плавной и томной, как и она сама. Я заметила, что под длинным балахоном она носит семисотдолларовые туфельки от Кристиана Лабутена. Может быть, она свихнувшаяся на эзотерике наследница миллионного состояния? Или у нее муж из олигархов? Вся эта самоварная роскошь, пусть и выглядела пошловато, но наверняка стоила целое состояние. Опять же ее холеный вид – в условиях московской экологии такой можно лишь купить за большие деньги, в особенности, если тебе хорошо за сорок…

Чудеса какие-то.

Первой на «собеседование» отправилась Нинон. Меня оставили ждать в приемной. Глубокое, обитое бархатом кресло было таким мягким и удобным, что хотелось остаться в нем навеки. Чтобы не уснуть, я схватила с журнального столика распечатанную на принтере брошюру, которая называлась «Дыхание жизни». В ней развивалась теория о том, что человечество развратила возможность выбора. Первобытные люди питались от случая к случаю. Если охота шла удачно – добро пожаловать к столу. Ну а на нет и суда нет. Древний человек мог не есть неделями, и это считалось нормой. Современный же житель мегаполиса, загрязненный и физически, и энергетически, набивает желудок в среднем каждые три часа. Все больше вокруг людей, для которых естественный прием пищи превратился во что-то вроде наркомании. Кто-то жить не может без сладкого, кто-то килограммами заглатывает жирное мясо, кто-то, наоборот, помешан на здоровом питании – но это, если разобраться, другая сторона той же монеты. Мы не даем организму отдыхать, поэтому он быстро изнашивается. Дальше приводилась сотня аргументов в пользу полного отказа от пищи. «В пятьдесят-шестьдесят лет дыханец выглядит на тридцать, он полон сил и готов наслаждаться жизнью… Дыханцам нет нужды имитировать оргазм, сексуальная жизнь становится яркой… Организм начинает молодеть, время включает обратный отсчет… Разглаживаются морщины, очищается кровь… Супруги почти всех дыханцев моложе их на десять-двадцать лет…»

Нинон недолго пробыла наедине с матушкой Серафимой – не больше пятнадцати минут. В какой-то момент дверь распахнулась, и она выскочила, как черт из табакерки, – раскрасневшаяся, взволнованная, злая.

– Эта Серафима или как ее там – шарлатанка, – подбегая ко мне, прошипела подруга. – Сматываемся отсюда, пока не поздно!

– Подожди, что она тебе сказала? – удивилась я.

– Да мне с ней с самого начала все было понятно!

– Она сказала, что ты не подходишь? – догадалась я.

Бедная, тщеславная Нинон. Она не успела ничего ответить, из открытой двери меня позвал ласковый голос матушки Серафимы.

– С твоего позволения я все-таки туда схожу, – твердо сказала я. – Посиди здесь, журнальчики почитай. Кстати, вот в этой брошюре много интересных фактов о дыханцах.

– Вот еще! – фыркнула Нинон. – Буду я читать о каких-то фокусниках. У меня есть с собой свежий Glamour.

Кабинет матушки Серафимы был выдержан в том же стиле, что и весь особняк. Бархатные итальянские обои, массивный письменный стол с позолоченными резными ножками, тяжелые портьеры, огромная хрустальная люстра. Единственным предметом, не вписывающимся в интерьер, оказался навороченный компьютер – когда я вошла, унизанные перстнями полные пальцы матушки Серафимы бодро порхали над подсвеченной клавиатурой.

– Садитесь, Вера. Ваша подруга оказалась девушкой нервной. Надеюсь, вы слеплены из другого теста.

– Моя подруга не выносит поражений, такой уж у нее характер, – извинилась я за Нинон.

– Возможно, – почти весело согласилась настоятельница.

Ее круглое лицо теперь украшали очки, которые, как ни странно, делали ее моложе.

– Что ж, Вера. Людочка мне рассказала о вашей ситуации. Она почему-то считает, что у вас получится стать дыханцем. Людочка с нами давно, а я обычно доверяю интуиции своих учеников. Вы, видимо, еще не знаете, что отказ от пищи благотворно влияет на интеллект и творческие способности? Обостряется интуиция, а у некоторых даже открывается способность к ясновидению.

– Звучит заманчиво.

– А сейчас я должна задать вам несколько вопросов. Вера, у вас есть постоянная работа?

– Я фрилансер. Сотрудничаю с несколькими изданиями, пишу обо всем подряд.

– Чтобы приезжать сюда, понадобится время.

– Оно у меня есть.

– Ну хорошо, – ласково улыбнулась она, – если вы работаете от случая к случаю, на что же вы живете?

– Да мне много не надо, – пожала плечами я, – и потом, я была замужем. Четыре года… В свободном полете совсем недавно.

– Да, Людочка что-то упоминала… Кстати, она говорила вам о вступительном взносе?

– Нет, – растерялась я.

– Каждый новый член нашей группы должен внести взнос в размере тысячи долларов, – строго предупредила Серафима. – У вас такие деньги есть?

– У меня отложено кое-что… Да, думаю, с этим не будет проблем.

– Вот и замечательно! Скажите, а ваши родители не будут против? А то у нас был случай, девушку чуть ли не силой забирали домой. Я себя чувствовала преступницей, это так унизительно.

– Ну что вы! – улыбнулась я. – Я с семнадцати лет живу отдельно от родителей. Мне от бабушки досталась квартира.

– Кстати, у нас здесь есть гостевые комнаты. Если захотите, квартиру можно сдать, а поселиться здесь, у нас. Сами видите, что условия замечательные. Здесь есть библиотека, кинозал и даже небольшой салон красоты. А для новичков у нас есть кухня.

– Даже не знаю… – нахмурилась я, – вообще-то я не планировала менять свою жизнь… так радикально. Людочка говорила, что занятия можно совмещать с обычной жизнью. И потом, я типичная городская девушка, без запаха бензина мне становится плохо.

– Забавно, – рассмеялась матушка Серафима. – Вообще-то мы находимся не так уж и далеко от города. Вы же приехали на электричке, а на машине тут добираться меньше часа. На нас работает четыре водителя, возможность уехать в город и вернуться будет каждый день. Но я не настаиваю. Хотя многие мои ученики даже в конце концов продают квартиры, понимая, что здесь им гораздо лучше… Ладно, Вера, я все поняла. Думаю, вы и правда подходите. Ваша первая медитация состоится здесь в понедельник, в половине одиннадцатого утра.

Обратно к станции шли молча. Нинон, не разбирая дороги, продиралась сквозь кусты и высокую траву, я едва за ней поспевала. Я не видела выражения ее лица, но даже по ее нарочито распрямленной спине с трогательно торчащими лопатками, даже по ее затылку, даже по ее нервным рукам можно было понять, что она обижена. С одной стороны, мне было жаль Нинон, с другой – ее поведение раздражало. Да, она перфекционистка, привыкшая выигрывать, но разве можно ставить мне в вину мою победу, такую маленькую и случайную? И потом, она изначально не относилась к этой идее всерьез, сама неоднократно говорила, что едет за компанию… И вот теперь такой фортель.

– Надеюсь, ты поняла, что эта баба разводила тебя на деньги? – наконец сказала Нинон.

– Нин, не начинай, а?

– Хочешь сказать, что она не спрашивала тебя о материальном благосостоянии, о квартире, работе, родных?

– Мы просто разговаривали… Нин, мне правда жаль, что ты ей не приглянулась.

– Я даже знаю, почему. Когда она спросила, в каком районе я живу и снимаю ли я квартиру, я сразу сказала суке, чтобы на мою недвижимость не зарилась.

– По-моему, ты изначально была настроена как-то негативно.

– Дело не в этом, а в том, что… – договорить Нинон не успела.

Потому что в этом момент чей-то посторонний голос, глухой и резкий, вмешался в наш спор.

– Постойте! Девушки!

Я удивленно обернулась. Из-за усыпанного несъедобными красно-желтыми ягодами куста вышла женщина, один вид которой заставил мое тело покрыться ледяными мурашками. В первый момент, когда я ее увидела, мое сердце совершило тройное сальто-мортале, а все первобытные страхи зловещими тенями поднялись из серых глубин подсознания. Она была похожа на ведьму – худая, безвозрастная, крючконосая, с желтой пергаментной кожей. Ее губы были сухие и тонкие, ее наполовину седые волосы сальными космами торчали из-под небрежно повязанного темного платка. На ней было простое черное платье – не то вдовий наряд, не то монашеское одеяние.

Я попятилась назад и покосилась на Нинон – на побледневшем лице подруги вульгарными пятнами горел нарисованный терракотовый румянец.

– Да не бойтесь, – усмехнулась «ведьма», – ничего я вам не сделаю. Вы от Серафимы ведь идете?

– А вы кто такая? – рискнула поинтересоваться я.

– Таня, – без улыбки представилась она, – я за вами давно иду. Послушайте моего совета, бегите отсюда, пока не поздно.

– Это еще почему? – Я незаметно нашарила в сумке газовый баллончик и почувствовала себя немного увереннее.

– Серафима – шарлатанка. Я живу в лесу, возле храма, уже третий месяц. И многое про нее знаю. Когда никто не видит, она переодевается, уезжает в город и там отрывается по полной. «Макдоналдс», суши-бары, кондитерские.

– Да что вы глупости говорите? – возмутилась я. – Вы хотя бы знаете, кто она такая?

– Уж я-то знаю, – недобро усмехнулась женщина, – хотите я вам свой паспорт покажу?

– Зачем мне ваши документы? – удивилась я.

– Потому что иначе вы мне не поверите… Хотя и с паспортом тоже сомнительно. Вы просто не узнаете меня на фотографии. – Она грустно вздохнула и, запустив руку в складки платья, извлекла откуда-то потрепанную бордовую книжицу. – Вот, любуйтесь. Такой я была еще год назад.

Паспорт принадлежал Татьяне Сергеевне Малаховой, которая была старше меня всего на два года. С черно-белой фотографии строго смотрела круглолицая симпатичная девушка с широкими русыми бровями. Ее густые волосы были небрежно раскиданы по плечам. Она не имела ничего общего с женщиной, стоявшей напротив меня и просительно улыбавшейся.

– Это не вы, – я протянула паспорт обратно, но она спрятала руки за спину.

– А вы взгляните внимательнее. Брови, родинки. Видите, там характерный шрамик на носу… И у меня тоже.

– Да что ты с ней связываешься, пойдем уже! – вмешалась Нинон.

– Подожди, – я посмотрела на снимок внимательнее. А ведь и правда, брови такие же… И глаза – даже на черно-белой фотографии видно, что они необычные, совсем светлые, словно застиранные. Пожалуй, отличалась лишь форма лица: у девушки на фотографии полноватые круглые щеки, а у «ведьмы» – ввалившиеся, с острыми скулами, такое впечатление, что дальних зубов у нее нет. Ну и возраст. Не может женщина слегка за тридцать выглядеть как собственная бабушка.

– Если свяжетесь с Серафимой, можете повторить мою судьбу, – усмехнулась она. – Я тоже была бодрая и наивная, похудеть хотела. У меня соседка увлекалась разными эзотерическими штучками. Она мне и рассказала об этом месте. Ее саму туда не приняли, потом уже я поняла, почему. Она берет только тех, у кого есть недвижимость. Я-то одна жила, в двушке, на Бакунинской, почти у Садового кольца… Когда она об этом узнала, такими почестями меня осыпала. Поначалу я жила как в шоколаде. Приезжала на занятия, все мне улыбались, Серафима лично мне помогала. Потом я стала оставаться ночевать. Она из кожи вон лезла, чтобы мне было хорошо, лучше, чем дома. Выделила личного водителя. Открыла кредит в «Крокусе» – я всегда была слаба на тряпье. Разрешила пользоваться своим кабинетом. Купила мне компьютер, чтобы я могла работать, не выходя из храма… Мы занимались каждый день, но поначалу это была просто оздоровительная гимнастика и строгая диета. Я почувствовала себя значительно лучше, сбросила почти десять килограммов. В конце концов я и переселилась. Ну а потом… Сама не понимаю, что это было. Она все-таки не обычный человек, многое умеет… Владеет техникой гипноза. Как посмотрит – словно в пропасть падаешь. В общем, уговорила она меня переписать квартиру на нее.

– Как это? – отшатнулась я. – И вы согласились?

– Там была какая-то хитрая махинация… – развела руками Татьяна. – Вроде бы на меня переписывалась часть особняка. Кажется, храмом совместно владеют самые преданные ученики. По всему выходило, что я совершаю выгодную сделку. Сами видели, какая там роскошь, и можете себе представить, сколько все это стоит… А Серафима только увидела, что я сомневаюсь, как сразу взяла меня в оборот. Сначала две недели напряженных занятий, есть мне не давали, разрешали только воду пить. Она сказала, что я уже готова к полному голоданию. На рассвете поднимали, отпускали только за полночь. Я похудела, осунулась, у меня раскрошился зуб. Она даже не отпустила к стоматологу, поила какими-то травками, приглушающими боль. А потом привела нотариусов, мне дали почитать документы. Я старалась концентрироваться, но перед глазами как будто плыло. Я и подписала… Моя квартира отошла Серафиме. И отношение ко мне сразу же изменилось. Меня выселили из роскошной комнаты, перевели в другое крыло дома. Объяснили это так: передние комнаты принадлежат новеньким, а я уже прошла посвящение. А там такие условия… Маленькие чуланы, сыро, сквозняки. И выходить оттуда нельзя, нас охраняли.

– Там… Кто-то еще был? – сглотнула я.

– А как же, – усмехнулась Таня, – я познакомилась с такими же наивными идиотками. Там у нее человек двадцать томится. Одна из них рассказала мне, что Серафима и ее банда – не настоящие дыханцы, просто пользуются раскрученным названием.

– Банда? – нахмурившись, переспросила Нинон. – Так она не одна этим руководит?

– Ну конечно, нет! У нее есть специальные люди на зарплате, которые ходят по городу и выслеживают потенциальных новых жертв. Юлия, Мариша, Людочка…

– Людочка, – повторила я.

– Людочка – ее самая любимая. Талантливая баба, кого хочешь может уговорить. Она ведь сделала пластическую операцию, специально для наглядных демонстраций. Представляю, сколько Сима ей за такое отвалила.

– Пластическую операцию, – потрясенно повторила я. – Так вот почему у нее в таком возрасте тело молодой девушки.

– Совсем наоборот, – хмыкнула Таня. – Я видела ее медицинские карты. Она оперировала не тело, а лицо. Ей ведь на самом деле двадцать три. Ей состарили лицо. И теперь Людочке удобно пудрить мозги таким, как мы.

– Как же тебе удалось сбежать?

– А меня никто не держал. Там так все хитро устроено. Никто не хотел оттуда уходить. Нам показали людей, которые дошли до третьей ступени. Они снова живут во дворце, даже еще в более роскошных условиях, чем новички. Подозреваю, что все это тоже была подстава. Но Серафима так сладко поет… О ступени аскетизма, о том, что нас ждет впереди… А однажды девчонка из соседней кельи померла.

– Как? – ахнула я.

– А что ты хочешь? – усмехнулась Таня. – Мы не ели, спали на земляном полу, плюс физические нагрузки… Думаю, она этого и ждала… Пока мы либо откинем копыта, либо сойдем с ума, чтобы можно было сдать нас в лечебницу. А когда я возмутилась… Серафима с улыбкой указала мне на дверь. И тогда выяснилось, что я – бомж. Потому что мне подсунули фальшивые документы по поводу храма, а свою квартиру я ей при свидетелях передала. Я пробовала подать в суд, но что толку. Там такие свидетели, все по закону, меня подняли на смех. И тогда я поселилась здесь, в лесу, в палатке. Собираю компромат. Вот увидите, я выведу ее на чистую воду. Она мне и квартиру вернет, и компенсацию выплатит, – и Таня боевито потрясла сухоньким кулачком.

Глава 9

Байка о Мане, сумоистке из Рязани

Это сейчас ее называют Маней, Машкой, Махой. Это сейчас ее панибратски хлопают по плечу, а то и по тугой ягодице. Это сейчас ей предлагают остограммиться на равных, рассказывают в ее присутствии анекдотцы с душком, обсуждают других женщин, иногда в таком срамном контексте, что ей хочется зажать уши и сбежать за семь морей. Это сейчас ее называют товарищем, собутыльником, жилеткой для скупой мужской слезы, мировой теткой, бой-бабой. Это сейчас секс для нее – лишь переходное состояние от развеселого пивного веселья к богатырскому храпу уплывшего в гедонистическо-алкогольное забытье партнера. Наутро он не обнимет ее, не поцелует сонно в ухо, не приготовит ей оладьи с вареньем. Он проснется, шумно зевнет, удивленно на нее посмотрит и, загоготав, воскликнет: «Ну, мы и перебрали вчера, да, Мань?» И ей придется загоготать с ним в унисон. А ведь ей всего тридцать четыре. Иные в ее возрасте еще носят мини и весело барахтаются в паутине сладких в своем безумии случайных связей и роковых романов.

Иногда Мане хотелось любви.

Иногда ей хотелось выть от тоски и одиночества.

Например, пятничным вечером, когда в ожидании закипающего чайника она вдруг перехватывала в темном оконном стекле растерянный взгляд собственного размытого отражения. Или когда она читала журнал сплетен – увидит очередную примадонну в свадебном наряде, похожем на воздушное безе, и хочется порвать в клочья пахнущую типографской краской и чужим счастьем страничку.

Или весной – особенно остро она тосковала весной. Пахнущим сырой землей слякотным мартом, когда солнечные зайчики танцуют на крышах ламбаду, и ветер кажется обманчиво теплым, и студентки ходят без шапок, и так хочется быть легкомысленной, непредсказуемой, свободной, любимой! Так хочется носить розовое, завивать кудри, беспричинно улыбаться и строить глазки метрополитеновским попутчикам, назначать свидания по Интернету, читать Джейн Остин, пересмотреть все фильмы, в которых снимался Джонни Депп, гулять в парке у Екатерининского дворца. Снова стать ребенком, у которого вся жизнь впереди.

Глупо, наверное, быть ребенком, если твоя талия больше ста сантиметров в обхвате. Если у тебя сорок второй с половиной размер ноги и ты покупаешь мужские боты, которые потом пытаешься камуфлировать длинными юбками. Если к твоему круглому обветренному лицу не подходит ни одна женственная прическа. Если с тобой с удовольствием дружат, но никто не хочет тебя любить, никто в упор не видит в тебе женщину.

А ведь так было не всегда.

Когда она только приехала в Москву, она была Машенькой. Манюней, Марией, Марьюшкой, кареглазым румяным созданием, робким, мягким и плавным, словно сошедшим с кустодиевского полотна. Она была из тех женщин, кого полнота только украшает. К тому же полнота ее была не медузно-дряблой, как рождественский пудинг, а тугой, плотной, аппетитной, спортивной, наливной. Она не относилась к модному субтильному типажу. Но, как ни странно, нравилась большинству мужчин – в ее первый московский год Мане назначили столько свиданий, сколько у иных ее подруг не было за всю жизнь.

Маня приехала в Москву, чтобы стать звездой. В своем родном городе она была чемпионкой по метанию ядра – тренер давно сватал ее в российскую сборную. Ей не хватало резкости и уверенности в себе. «Москва – лучший дрессировщик, – сказал он ей на прощание. – Там хорошие залы и конкуренция острее. Расслабиться не получится. Я договорился с тренером московской сборной, на первое время он возьмет тебя под свое крыло, может быть, и оставит в команде… Поучишься, заведешь знакомства, выступишь на чемпионате… А там видно будет».

В родном городе она была звездочкой местного масштаба. А в Москве выяснилось, что ее спортивному таланту грош цена. Московские спортсменки были куда сильнее ее, Мани Ивановой. Во всех соревнованиях, на которые Маня осмеливалась подать заявку, она занимала почетное последнее место.

У московских метательниц ядра был нулевой коэффициент женственности. Их фигуры напоминали знаменитый монумент «баба с веслом». Огромные, литые, с прокачанными спинами и мощными руками, они, как правило, почти не красились и коротко стриглись. По сравнению с ними Маня смотрелась белой вороной. Она с детства любила ухаживать за собой – длинные холеные волосы заплетены в старомодную косу, глянцевый розовый лак на аккуратно подпиленных ногтях, золотой загар, прозрачная вуаль со вкусом подобранной косметики, платья, каблуки…

– Красивая ты баба, Маня, – сказал ей как-то раз тренер, который с самого начала положил на нее глаз, – даже жалко тебя.

– А что жалеть?

– Нет у тебя будущего, – без реверансов ответил он, – так и будешь занимать последние места. Посмотри на чемпионок. Они твердые, как скалы. Сильные, как сами черти. А ты мягкая, полная, плавная, – пользуясь случаем, он ущипнул ее за складку на талии, – женственная, красивая…

– Не надо, Николай Семенович, – Маня стряхнула его назойливую руку, – у меня такая конституция, такая уж уродилась. И мне все нравится, не вижу смысла мучить себя диетами…

– Смешная ты… Ты подумай, зачем тебе этот физкультурный институт? В сборную все равно не попадешь, только время потратишь, разочаруешься, обозлишься… Вернешься в свою Рязань лузершей…

– Зачем вы это все мне говорите? – разозлилась она.

– Хочу сделать тебе одно предложение.

– Брачное? – криво усмехнулась Маня.

– Профессиональное, – в тон ей ответил Николай Семенович.

– Вы же сказали, что я вам не подхожу.

– Для метания ядра не подходишь. Но ты девушка целеустремленная, спортивная… Понимаешь, здесь слишком большая конкуренция. Но есть такие виды спорта, которые только появились в России.

– Это какие же? – прищурилась она.

– Борьба сумо, например, – невозмутимо ответил он.

Сначала Маня решила, что он шутит, и с готовностью расхохоталась. Но лицо Николая Семеновича оставалось серьезным.

– Во-первых, борцом сумо может стать только мужчина, – ответила она, – во-вторых, это же… профанация какая-то.

– И ничего не профанация. Ты знаешь, что в Сибири уже есть команда сумоисток? В Подмосковье тоже собираются организовать клуб. Мне звонил тренер, они ищут людей. Ты – идеальная кандидатура, Маша. Правда, придется еще немного поправиться, но это не так трудно, – он усмехнулся в усы.

– Да вы с ума спятили?! – возмутилась она. – Я в спорте с двенадцати лет и никогда бы не подумала, что придется столкнуться с таким! Да еще и поправиться, чего придумали! Я и так восемьдесят килограммов вешу, это на грани фола!

– Не кипятилась бы ты, Маша, – он взял ее за плечи и встряхнул, легко, как пушинку, – сначала выслушай до конца. Все-таки Россия – не Япония, и сумо здесь – не национальный спорт, а скорее развлекательное шоу. Крупные красивые женщины – редкость, им нужны именно такие. Да, забыл сказать, это отлично оплачивается.

– Даже так?

– Если тебя возьмут, ты переселишься на тренировочную базу. Там отличные условия, всего полтора часа от Москвы на электричке. У тебя будет зарплата – полторы тысячи долларов в месяц. Шоу оплачиваются отдельно. Да, выступления подразумевают не только спортивные состязания, но и корпоративные вечеринки… Не надо морщиться, Маша. Наш народ падок на экзотику, а тут такое… За корпоративки платят больше всего, минимум пятьсот долларов за одно выступление.

– Сколько? – не поверила Маня.

– Решать, конечно, тебе, – улыбнулся Николай Семенович, – но на твоем месте я бы даже не раздумывал. Такой шанс выпадает всего раз в жизни.

Все оказалось проще и примитивнее, чем она могла представить. Она с блеском прошла отбор и через две недели вместе с шестью другими спортсменками уже жила на тренировочной базе близ Серпухова. Девушки подобрались разные, не у каждой было спортивное прошлое. Маня оказалась самой худой. Ее кормили по спецменю – обильно и калорийно. За полгода она набрала почти двадцать килограммов. В город Маня почти не выезжала – не было времени. Тренировались каждый день, по нескольку часов. На базе был свой косметолог и парикмахер – в контракте, который ее заставили подписать, было сказано, что спортсменки должны иметь «товарный» вид. Не прошло и недели, как она поняла – то, чем ее заставляют заниматься, имеет со спортом мало общего. Может быть, где-нибудь в Москве и была профессиональная команда сумоисток… Но там, под Серпуховом, тренировались не спортсменки, а шоу-девушки, которым предстояло развлекать состоятельных скучающих москвичей. Маня все поняла – но ничего не имела против. Она уже сдружилась с другими девушками, да и полученный аванс приятно грел ладони. Через пять месяцев ее поставили в первый бой. Какой-то банк отмечал пятилетие – на праздник пригласили известную мальчуковую поп-группу, клоунов, фокусников, стриптизерок и женщин-сумоисток (последние, к слову, сорвали больше всех аплодисментов). Никому было не важно, кто победит. Главное – шоу. Маня честно старалась, но противница была тяжелее ее почти на тридцать кило, у Мани не было никаких шансов, на пятой минуте боя ее бесцеремонно вытолкнули из круга. За бой она получила двести долларов.

Вернувшись на базу, Маня навалилась на макароны с сыром и свиные котлетки. За три месяца ей удалось набрать еще десять кило. Каждому килограмму она радовалась, как золотой медали. Наверное, со стороны это смотрелось абсурдно – толстуха с красивым ухоженным лицом радостно скачет у зеркала, увидев, как стрелочка напольных весов преодолела роковую отметку «100».

Теперь ее приглашали постоянно – иногда у Мани было по пять показательных боев в неделю. Однажды тренер отозвал ее в уголок:

– Есть разговор. Ты не обязана соглашаться, если тебя это коробит, но не предложить я не мог, сама понимаешь.

Он еще не сказал, в чем дело, но Маня почему-то сразу все поняла. Наверное, еще полгода назад за такое предложение она отвесила бы нахалу тяжелую оплеуху. Сейчас же, пожав плечами, спокойно сказала:

– Не думаю, что я для этого подхожу. Я слишком брезглива.

Для Мани не было секретом, что некоторые девушки зарабатывают свои доллары не только во время шоу. Среди топ-менеджеров компаний, перед которыми они выступали, находилось немало любителей экзотики, готовых выкладывать круглые суммы за экстремальную любовь. Все сумоистки были красотками с правильными чертами лица, гладкой кожей, роскошными волосами, ухоженными пальчиками и красивым нижним бельем. На базе Маня познакомилась с девушкой, Анжелой, в результате какого-то сложного гормонального нарушения она весила сто пятьдесят килограммов в девятнадцать лет. За полтора года работы в «спорте» Анжела накопила на «однушку» в центре, на Цветном бульваре. Другая девушка, Юлия, носила соболиную шубу, разъезжала на «BMW Z3» и по пять раз в год отдыхала на Мальдивах.

В конце концов Манина наивная категоричность была опровергнута особыми обстоятельствами.

Ее первым клиентом стал мужчина, с которым Маня отправилась бы на край света, причем совершенно бесплатно, если бы он только ее позвал. Он на все сто процентов соответствовал ее эстетическому идеалу – похожий на викинга высокий блондин с холодными серыми глазами и великолепным чувством юмора. Он дожидался ее возле гримерной, а когда она вышла, с чисто умытым лицом, в джинсах, со спортивной сумкой на плече, удержал ее за локоть. Он был тоньше Мани раза в два, но все равно рядом с ним она почему-то почувствовала себя маленькой девочкой. Они о чем-то светски поболтали. Очарованная, она была готова оставить свой номер телефона, когда он вдруг заговорил о тарифах… Маня была обижена, разочарована, и в то же время у нее так давно не было мужчины, а он ей так понравился… Она улыбнулась и молча кивнула. В ту ночь она заработала больше, чем за целый месяц еженедельных боев.

С тех пор в ней что-то надломилось. Как будто она уже переступила некую черту, за которой притворяться паинькой не было смысла. Когда следующий мужчина подкатил к ней с соответствующим предложением, она только загадочно улыбнулась и красиво повела располневшим плечом.

Манина райская жизнь продолжалась два с половиной года. Она тренировалась, ела от души, выступала, спала с мужчинами, которые ее выбирали, с удовольствием тратила деньги, не задумывалась о будущем…

Однажды тренер пригласил ее в свой кабинет.

– Я вот о чем хотел поговорить, Марья Федоровна, – без улыбки начал он, и Манино сердце сжалось от дурного предчувствия. – Сколько вы весите?

У него в руках была Манина медицинская карта. Он прекрасно знал, сколько она весила, данные обновлялись каждую неделю. Сто двадцать пять килограммов. Многовато для того, чтобы уютно чувствовать себя в современном мире, но идеально для сумо.

– Сто двадцать пять, – он сам ответил на свой вопрос. – Марья Федоровна, мы вместе уже больше двух лет. Я к вам привык, мы неплохо поработали вместе. Но боюсь, что дальше наши пути разойдутся.

– Что это значит? – нахмурилась она.

– Это значит, что вам на пятки наступают новенькие. Команде нужны свежие лица. Я решил пожертвовать четырьмя, вами в том числе. И потом, сто двадцать пять, это, простите, уже перебор.

– Но вы сами твердили, что мне надо поправиться! – возмутилась Маня.

– Для спорта – надо. Для… остального, – он интеллигентно кашлянул, – вовсе не обязательно. Между нами, сейчас вы выглядите совсем не так, как два с половиной года назад. Вами интересуются меньше.

– Я могла бы похудеть. У меня получится.

– Вот когда похудеете, тогда и приходите, – ласково улыбнулся тренер.

Маня сняла квартирку в Мытищах и села на строгую диету. Она была отнюдь не первой женщиной в мире, выяснившей, что набрать вес куда проще, чем его сбросить. Круглосуточные танталовы муки, а за месяц уходит жалких пять килограммов, которые при ее комплекции не значат ровным счетов ничего.

Она боролась почти год. Потратила почти все свои сбережения. Ходила к массажистам, делала специальные рассасывающие жир уколы, пила тайские пилюли, купила беговую дорожку и резиновый костюм для «потения». Она даже записалась на липосакцию, но пожилая докторша только сочувственно покачала головой – липосакция, мол, настолько полным дамам не рекомендуется.

В конце концов она смирилась, сдалась. Да и вряд ли у нее был шанс вернуться в команду.

Маня устроилась продавщицей в бакалейный магазин.

Урожденная оптимистка, она не считала себя обиженной или несчастной. В конце концов у нее были воспоминания, в ее активах было роскошное прошлое. Почему-то особенно часто вспоминала она не тренировки, не бои, не длинную вереницу покупавших ее мужчин, а того светловолосого викинга с холодными серыми глазами, который первым заплатил за ее любовь.

Но иногда ей становилось тоскливо. Одинокими вечерами, когда она смотрела на собственное отражение в темном кухонном стекле. Воскресными днями, когда она понимала, что ей, в общем-то, нечем заняться и некуда пойти. И весной – особенно она почему-то тосковала весной…

Московские ночи пахнут остывающим асфальтом и теплым сквозняком, горячим хлебом и бензином, коллекционными духами и сигаретным дымом, шоколадом и вишневым вином, потом и фруктовым бальзамом для губ, сладким кальянным дымком и теплыми августовскими сквозняками. Московские ночи гремят децибелами дискотек, фонтанируют спермой, ревут моторами гоночных кабриолетов, отстукивают ритм шпильками нарядных туфель, разноголосо смеются, горько плачут от разочарования, пьяно поют караоке, с бьющимся на счет ча-ча-ча сердцем томятся в ожидании первых поцелуев. Ночью Москва бесстыже стряхивает чадру благопристойности. Все, кому шальные эти ночи не по зубам, спешат запереться в собственных квартирах, остальные же, к которым всегда относилась и я, без раздумий пускаются во все тяжкие.

Я медленно брела по Якиманке в сторону Большого Каменного моста и пыталась наслаждаться спокойной теплой темнотой – одной из последних августовских ночей, когда можно гулять в шлепках на босу ногу и в косынке на влажных волосах, притворяясь, что осени не существует. В последнее время такие безмятежные вечера выпадали мне нечасто. Признаться, чувствовала я себя все хуже и хуже. Я предпочла бы остаться дома, рухнуть в плюшевые объятия старенького пролежанного дивана, напиться порошков от гастрита и весь вечер смотреть «Comedy Club». С другой стороны, выглядела я как никогда хорошо – удалось сбросить еще шесть килограммов. Под тонкой голубоватой кожей трогательно обозначился скелет – ключицы выступали, как у балерины, тазовые косточки выглядывали из-под джинсов, между бедер появилась зияющая щель, как у подиумных див. Впервые за долгое время я сама себе нравилась. Жаль было прятать в четырех стенах с таким трудом приобретенное совершенство. Мне хотелось нести красоту с гордо поднятой головой, хотелось читать о ней в восхищенных взглядах встречных прохожих. Плевать на слабость, анемию, желудочные колики. Я была чертовски хороша и, должно быть, впервые в жизни этим гордилась.

Раньше мне необязательно было заранее планировать ночь – в моем мобильном всегда находились три-четыре эсэмэски с приглашениями на вечеринки. Но в последнее время я ни с кем, кроме Нинон и эпизодических любовников вроде Михаила, не общалась. Старые друзья привыкли, что я вечно вне зоны доступа, и тормошить меня перестали. Новые так и не появились. Нинон коротала ночи за налаживанием личной жизни – а именно энергично спаривалась с самыми породистыми московскими самцами в надежде на удачное окольцовывание. Гениальный Громович терпеть не мог прожигание жизни в его разухабистых разновидностях, ему бы залечь с хорошей книгой на диване, в качестве озорного штриха распить бутылочку калифорнийского розового вина, в крайнем случае – сходить в кино на премьеру или в «Пушкинъ» на блины с икрой. И друзья у него такие же – правильные, умные, скучные.

В тот вечер что-то на меня нашло – я поняла, что нет смысла откладывать жизнь на потом. Мне двадцать девять лет, и я как никогда хороша собой, и весь последний год я и так провела в бесплодных поисках гармонии. Пора хватать молодость за шелковый хвост – чокнувшись шампанским с собственным зеркальным отражением, легкомысленно дернуть в ночь. На мне были одолженные у Нинон джинсовые шорты – после моих экспериментов с диетами я стала влезать в ее одежду. Белая мужская рубашка, узлом завязанная на впалом животе, туфли на соломенной танкетке, по четыре золотых браслета на каждой щиколотке. Я даже не поленилась потратить полчаса на макияж, и теперь лицо мое было ухоженным и свежим.

План был таков: поймать такси до центра, не спеша пройтись по своим любимым маршрутам, выпить парочку лимонных «Маргарит» в каком-нибудь симпатичном баре, где будет приглушенный розовый цвет, голубоглазый бармен с татуировками на обнаженных плечах и мачо-завсегдатаи, закусывающие отменный виски дымом дорогих сигар. Возможно, кто-нибудь из них станет моим новым любовником. А может быть, я продолжу свой путь в гордом одиночестве, и в моей хмельной голове русалки будут напевать шансон, и я окажусь в дымном ночном клубе и буду танцевать до упаду, до самого утра. Вся прелесть московских ночей в их непредсказуемости – никогда не знаешь, с кем столкнет тебя судьба. Если ты открыта новым впечатлениям и готова впустить в сердце новых людей, то можно смело рассчитывать на головокружительное приключение.

Того мужчину я заметила не сразу.

То есть нет, не совсем так. Мой лениво блуждающий взгляд выхватил из пространства его силуэт. Но я почему-то решила, что это не живой человек, а скульптура. Хотя откуда взяться статуе на Каменном мосту?

Он стоял на парапете. Руки в карманах, взгляд устремлен в пространство перед собой, носки ботинок заступили за гранитный парапет и висят над неспешно убегающей куда-то грязной рекой. А лицо перекошено отчаянием, губы решительно сжаты и глаза уже не видят этот мир, вбирают в себя пахнущую плесенью и ладаном тишину мира иного. Еще секунда – и он бы прыгнул вниз, я поняла это по выражению его лица.

– Вы сошли с ума! – Я метнулась к нему и в три прыжка оказалась у парапета.

Мужчина испуганно вздрогнул, качнулся вперед и потерял бы равновесие, если бы я не успела ухватить его за полу пиджака. Не знаю, откуда во мне силы взялись. Но одним мощным рывком я потянула его на себя, и он повалился на асфальт, точно куль с мукой. Он поднял на меня голову, и у меня появилась возможность рассмотреть его ближе. Был он немолод и ничем не примечателен – с таким человеком можно годами бок о бок работать в одном офисе, а потом, случайно встретив на улице, не узнать. Бледное, чуть удлиненное лицо, редкие русые волосы с обильной проседью, тусклая кожа человека, который большую часть времени проводит в мертвенном свете офисных ламп, капризный изгиб верхней губы – такой рот бывает у тех, кто привык чувствовать себя несправедливо обиженным. Подбородок неровно зарос седой щетиной, светлые ресницы испуганно дрожат. Одет он был бедно и старомодно – дешевый синтетический костюм с засаленными локтями и пузырями на коленях, какой-то затасканный серый свитер в катышках…

– Ну и зачем вы это сделали? – А вот голос у него оказался неожиданно низким, мужественным.

– Я… Машинально, – честно ответила я, – не привыкла, чтобы при мне пытались свести счеты с жизнью. И еще я всегда считала, что такой метод борьбы с неприятностями называется слабость.

– Да что вы знаете о моих неприятностях? – Он неловко поднялся с асфальта и одернул пиджак. – Я только собрался и… Эх!

Махнув на меня рукой, он быстро пошел по мосту – такой несчастный, сгорбленный, нервный. Не знаю, зачем я решила последовать за ним. Наверное, хотела убедиться, что он не собирается бросаться под машину – раз уж мне на сегодня выпала роль его ангела-хранителя.

Неудавшийся самоубийца оказался высоким – хотя про мужчин его типа говорят скорее не «высокий», а «длинный». Казалось, он чувствовал себя в собственном теле некомфортно, как в плохо сидящем костюме. Путался в длинных конечностях, сутулился, неловко размахивал руками. Однако шаги его были широкими, и мне пришлось потрудиться, чтобы его догнать.

– Постойте! Эй, вы!

Он резко остановился.

– Ну что вам еще от меня надо? Благодарности? Да пропадите вы пропадом!

Я успокоила пляшущее дыхание. Мне не было обидно – разве можно всерьез обидеться на человека, который похож на кинематографического Дон Кихота, торжественного, печального и немного нелепого?

– Можно мне с вами? – улыбнулась я.

– Куда? – опешил «Дон Кихот».

– Погулять. У меня тоже черная полоса. Мне кажется, близость чужой беды подействует на нас обоих как успокоительное.

Он неуверенно пожал плечами. Я уже понимала, что он не откажет. Мы медленно побрели в сторону Парка культуры – его плечи были уныло сгорблены, руки безвольно висели вдоль длинного туловища, я же, семеня рядом, пыталсь заглянуть в его лицо.

– Меня зовут Петр. Петя.

– Вера.

– Вера, зачем вам, молодой девушке, все это надо? Вы нарядно одеты, собирались весело время провести. Зачем вам вешать на себя мои идиотские проблемы?

– Видимо, не такие уж они идиотские, раз вы собирались прыгнуть с моста. Кстати, Москва-река в этом месте достаточно глубока. Скорее всего вы бы не разбились, просто испачкали бы костюм.

– Вот такой уж я неудачник, – криво усмехнулся он, – наверное, надо было вообще остаться дома и спокойно наглотаться таблеток.

– Как это инфантильно, – протянула я. – А что у вас случилось, Петя? Кто-то умер?

– Не в прямом смысле, – после паузы ответил он. – Я расстался с женой.

– Всего-то? – я не удержалась от удивленного хохотка. – Это же Москва! Здесь каждый день регистрируются тысячи разводов. Такое время, такой город.

– Это моя пятая жена.

Я посмотрела на него со смесью удивления и уважения. На рокового мужчину, хладнокровного пожирателя романтично настроенных сердец парень явно не тянул. Но, видимо, в нем было что-то, пока скрытое от моего восприятия, – раз целых пять женщин послушно последовали за ним в ЗАГС.

– Пятая, – со вздохом повторил он, – и со всеми одна и та же история.

– Изменяют? – догадалась я.

– Если бы… – протянул загадочный Петр, – впрочем, Вера, вам это совершенно неинтересно. Кстати, я дозрел до того, чтобы сказать вам спасибо. Ну а теперь предлагаю распрощаться. Еще работает метро, поеду домой.

– Пить таблетки? – усмехнулась я. Странно, но незнакомый долговязый Дон Кихот – многоженец заинтересовал меня до такой степени, что я готова была отшвырнуть прочь свои размытые планы ради его сомнительной компании. – Знаете что, Петр. А поехали ко мне, пить коньяк! – я произнесла это и сама испугалась своей решительности.

Не буду врать, за двадцать девять лет жизни мне не раз доводилось приглашать домой едва знакомых мужчин. Однако обычно причиной такой безбашенности была неконтролируемая страсть. А вовсе не желание разобраться в чужих суицидальных мотивах. Вера Алексеева, знатный, блин, психотерапевт.

– Коньяк? – в его водянистых глазах мелькнула заинтересованность. – Ну а с чего вы приглашаете меня, незнакомого мужика, пить с вами коньяк? Не боитесь?

– Нет, – честно ответила я, – сама не знаю почему. Наверное, у меня хорошая интуиция.

– А вы не из… этих… – осторожно спросил он, и длинное его лицо на мгновенье перекосила гримаса настороженной брезгливости, – которые подсыпают в спиртное клофелин и…

– И – что? – насмешливо переспросила я. – Грабят, насилуют, а потом годами хранят в морозильнике отрезанные уши? Расслабьтесь, Петя. Пойдемте ловить такси.

И вот мы сидели напротив друг друга – он в кресле, свесив длинные руки между коленей, я на диване, вжавшись в спинку и с любопытством наблюдая за своим странным гостем. Золотисто-медовый коньяк был разлит по пузатым бокалам, аккуратными дольками нарезан лайм.

– Сам не знаю, что на меня нашло. Приехать в гости, к незнакомой девчонке… – в сотый, наверное, раз сказал Петр.

– Чувствуйте себя как дома, – дежурно ответила я. – Думаете, мне легко? Но я-то ладно, я всегда вляпываюсь в подобные истории.

– Но все равно спасибо. Если бы не вы, я бы… Я…

– Не будем об этом, – перебила я, заметив, как его глаза наполняются сыростью. – Петя, вы меня, если честно, удивили. Не каждый мужчина решится свести счеты с жизнью, расставшись с пятой по счету женой. Наверное, вы ее очень любили?

– Да, – вяло подтвердил он, – любил. Но наши отношения зашли в тупик. Это так сложно объяснить… Но мне вообще с женщинами не очень-то везет. Все всегда происходит по одной и той же схеме. Как будто… Как будто я проклят.

– И… как же это происходит? – пригубив терпкий коньяк, решилась спросить я.

– Сначала все идеально, – пожал плечами Петр. – Я влюбляюсь, у нас головокружительный роман, постепенно переходящий в законные отношения. Я ведь не ловелас какой-нибудь, всегда мечтал о крепкой семье. Может быть, я, конечно, эгоист. Но я всегда считал, что гармоничные сексуальные отношения – это очень важно… Если нет секса, брака тоже нет! Вы не согласны?

– Абсолютно. Никогда не верила в любовь без секса.

– Ну вот видите. Вера, а вы мужчин какого типа предпочитаете? Если не секрет? Кто вас возбуждает?

– Куда это вы клоните? – нахмурилась я и на всякий случай быстро сказала: – Высоких и худых не люблю.

– Я на себя и не намекал, – обиделся Петр. – Между прочим, вы тоже совершенно не в моем вкусе. И все-таки… вы не ответили.

– Ну… Наверное, я больше люблю брюнетов. Латиноамериканский брутальный тип. Смуглая кожа, четкие бицепсы, иронический прищур. Кубики на животе, сильные пальцы и белые зубы. Но это так условно… Мой муж был блондином. И вообще, я замечаю внешность только в первые часы общения, потом она теряет смысл. Жаль, что современные мужчины не такие, им Наоми Кэмпбелл подавай.

– Наверное, я некорректно поставил вопрос, – нахмурился Петр. – Вот скажите, смогли бы вы каждую ночь ложиться в постель с толстяком? Который весит двести кило? Или, наоборот, со скелетообразным молодцем героиново-рокерского типажа?

– Не знаю, – задумалась я. – Вряд ли. Экстремальные варианты – не для меня.

– А теперь представьте, что вы вышли замуж за своего брутального брюнета латиноамериканского типа и все у вас замечательно, бурный секс, любовь, планы… И вдруг у него что-то в голове переключается. Он находит, что недостаточно хорош. Сначала комплексует и ноет, а потом берется за дело и изменяет свою внешность. Например, худеет до сорока килограммов или, наоборот, запивает пончики пивом и жиреет, как рождественский гусь. И через какое-то время становится совершенно другим человеком, новые знакомые не узнают его на свадебных фотографиях.

– Странное вы что-то говорите…

– И вас он больше не возбуждает, и вы уговариваете его хоть что-то с собою сделать, хотя бы найти компромиссный вариант, но он сам смотрит на вас как на больную. Он-то новым обликом стопроцентно доволен.

– Вы хотите сказать, что…

– Я люблю пампушек, – выдохнул Петр. – У меня отец кавказец, может быть, гены сыграли роль… Ну не могу я вожделенно смотреть на современных девчонок, которые доводят себя до состояния скелетов, ну не могу! Вот вы, Вера, приятная девушка, но какая же тощая! Впрочем, может быть, у вас такая конституция, но есть миллионы дур, которые расстаются со своей сексуальностью добровольно, да еще и деньги бешеные за это отваливают.

– Вы находите меня тощей? Правда? – горделиво приосанилась я.

– Если бы вы видели мою первую жену! – проигнорировав мой вопрос, воскликнул Петр. – Она была похожа на Мерилин Монро. Блондиночка, фигурка, как гитара, все на улице шеи сворачивали. Я когда ее впервые увидел, просто онемел, глазам своим поверить не мог. Думал, что такие женщины только в кино встречаются. И душа у нее была золотая, и характер покладистый, и чувство юмора отменное. Мы были знакомы всего месяц, а я уже подарил ей колечко. И первые полгода супружеской жизни были такими счастливыми… – он вздохнул.

– А потом?

– А потом наступило лето, – скривился Петр. – Мы отправились в Кемер. И там моя Юленька застеснялась своих телес. Я сначала даже не замечал, что ей неуютно. Просто она все время ходила в длинном платье, даже на пляж. Снимала одежку в самый последний момент. Отказывалась гулять со мною вдоль моря. Наконец я спросил, в чем дело, и тогда моя любимая призналась, что находит себя толстухой! Я не сразу ей поверил. Это звучало так абсурдно, ведь объективно она была самой красивой девушкой в нашем отеле. Я, идиот, еще над ней смеялся. А потом мы вернулись в Москву, и Юлька, сцепив зубы, принялась худеть. И тоже я не сразу опомнился. А потом… Бедняжка превратилась в банальную анемичную деву с выпирающими ключицами и костистым тазом. Очарование Мерилин Монро куда-то ушло. Я ее по-прежнему любил, и жалел, и пытался подсовывать в ее обезжиренные йогурты расплавленное сливочное масло! А она однажды заметила и устроила такой скандал… Короче, мы расстались. И через какое-то время я встретил Анюту. Анюта – чудо. Классическая еврейская красавица с узенькими плечами, осиной талией и крутыми бедрами. Я влюбился и, как порядочный мужчина, сделал предложение… И снова – сначала словно попал в рай, а потом… У Анюты появилась подружка, манекенщица. Мне сразу эта девка не понравилась – какая-то прокуренная, прожженная, взгляд, словно сканер, молодая еще, но такая злющая! Но Анюта почему-то была ослеплена. Эта Лидка ее на тусовки за собою таскала, с кем-то знакомила. Нарядятся и уйдут на всю ночь. Я не патриархален. Считаю, что мужчина должен быть в паре главным, но и у жены есть право на маленькие слабости. Если Анюте нравилось все выходные по клубам дрыгаться, пускай. Она была такая счастливая, оживленная, наряжалась. Лидка ее познакомила со своими подругами, модельками. Моя дурочка в той компании была, естественно, самой упитанной, и эти стервы ее дразнили. Она раньше ни о чем таком не задумывалась, была собою полностью довольна, а тут критически на себя посмотрела…

– И решила, что у нее толстый зад, – закончила я за него. – Как мне это знакомо.

– Вот именно. Начались диеты, какие-то уколы красоты. Лидка научила ее – чтобы похудеть, надо после еды два пальца в рот. Ну как я мог остаться с нервной издерганной бабой, от которой еще и все время несет блевотиной?!

– И вы развелись.

– Совершенно верно. Но тогда я еще не задумывался о закономерности, плохой карме, повторяющейся истории… Я был молод и настроен вполне оптимистично. Прошло время, и я встретил Олюшку. Олюшка работала медсестрой. А я сломал ногу. Она так трогательно за мною ухаживала. Тихая, улыбчивая, добрая. Русская красавица – толстая коса до пояса, пятый размер груди, приятная глазу полнота. Я еще не успел выписаться из больницы, когда понял, что именно этой женщине суждено стать моей женой. Я был настроен, что проживу с ней всю жизнь…

– А Оленька решила похудеть? – ухмыльнулась я.

– Когда мы поженились, она уволилась из больницы. Я хорошо зарабатываю, зачем нам медсестринские гроши? Может быть, надо было сохранить ей работу, тогда бы не случилось ничего… Но Оля осела дома, вела хозяйство, подружилась с соседками. А соседки у нас – мымры, все на диетах. Только об этом и говорят. Я однажды подслушал их разговор, так у меня волосы от страха зашевелились. Одна раз в неделю ставит двадцатилитровую клизму с какими-то порошками. Другая ест только мясо – у нее кожа серая, и пахнет изо рта, зато жопа плоская, и эта дура довольна! Не прошло и трех месяцев, как они запудрили моей Оленьке мозги. На этот раз я все заметил сразу. Прекрасно помню тот день. Я вернулся домой с работы, открыл холодильник и увидел его, – он выдержал трагическую паузу, – творог. Чертов обезжиренный творог. Оленька никогда не ела обезжиренный творог, наоборот, молочные продукты мы покупали на рынке, домашние… Я взял баночку с творогом в руки, и у меня опустилось сердце. Я понял, что уже ничего нельзя изменить, что мой брак снова летит в тартарары. Может быть, со стороны вам покажется, что я псих… Но не могу я жить с нервными тощими селедками, не могу! Я люблю женщин красивых, плавных, сытых, довольных собой… В тот вечер Оленька накормила меня своим фирменным борщом. А сама – я видел – ела, давясь, безвкусный творог… Потом она слегка похудела, не катастрофически… Я просил ее, в ногах валялся, шубу в пол подарил, обещал свозить в Мексику. Весь мир к ее ногам, лишь бы с ума не сходила. Но она уже была отравлена комплексом неполноценности. Вы знаете, Верочка, это ведь почти неизлечимо.

– Уж я-то знаю, – вздохнула я.

– После Оленьки была Варвара. А потом Надюша. С Надюшей я расстался сегодня утром. Просто собрал вещи в чемодан, оставил записку на кухонном столе и ушел, пока она спала… Весь день слонялся по городу, сам не свой…

– А вечером решили броситься с моста.

Петр грустно кивнул. Как ни странно, его трагедия более не казалась мне театром абсурда. Я перебралась на подлокотник его кресла и погладила его по голове. Он с готовностью приник к моей груди – в этом порыве не было ни капли эротизма, скорее он нуждался в материнской поддержке. Ему необходимо было почувствовать, что он не один.

– Ну ладно вам, ладно, – я гладила его волосы. – Все еще наладится. Вы встретите женщину, которая будет любить себя такой, какая она есть. Которую не переубедят ни соседки, ни подруги-манекенщицы, – я говорила это и самой себе не верила. Если такие женщины есть, то уж не в этом безумном городе, помешанном на перфекционизме.

– Не могу же я заточить ее в хрустальной башне, – невесело усмехнулся Петр, – запретить ей читать журналы и смотреть кино. Отвадить всех ее безумных подруг… Все они были потрясающими женщинами, все пять моих бывших жен. Такими разными, красивыми… И с чего они взяли, что лучше быть как все? Почему все считают, что торчащие ребра – это красиво? Что отсутствие зада украшает девушку? Почему они предпочли из уникальных экземпляров превратиться в банальных штампованных кукол?! Не понимаю… Вера, я так разнервничался. Наверное, я вас шокировал.

– Немного, – улыбнулась я. – Просто в последнее время мне все больше попадались мужчины, не считающие пышечек за женщин. Никогда не задумывалась об обратном полюсе этой ситуации.

– Спасибо вам, Вера. Вы замечательный человек, так мне помогли. Наверное, мне просто надо было выговориться… Но я такой эгоист. Вывалил на вас свои проблемы и даже не поинтересовался вашими. Вы, кажется, сказали, что у вас тоже черная полоса?

– Ну… Вроде того, – замялась я. После его исповеди мне казалось неприличным говорить о своей борьбе с лишним весом. Кстати, наверное, год назад я была женщиной в его вкусе. Хорошо, что я не имею сентиментальной привычки расставлять по квартире собственные фотографии. А то он сразу бы понял, с кем имеет дело, и подумал бы, что мое сочувствие имеет глумливую подоплеку.

– Расскажите мне, – почти весело попросил Петр, – вы тоже расстались с мужчиной? Вера, а может быть, выпьем чаю? Мне на нервной почве всегда есть хочется. Не против, если я сделаю себе бутербродик?

Я машинально кивнула, все еще углубленная в свои хмурые мысли. Петр отправился на кухню, бодро загремел чашками. Он только успел подойти к холодильнику, а я уже почувствовала озоновый холодок приближающейся катастрофы. Жуткий момент – ты прекрасно понимаешь, что сейчас произойдет нечто ужасное, но сделать ничего не можешь.

Не могла же я с воплем «Не-е-е-ет!!» броситься ему наперерез.

Поэтому я просто стояла, прислонившись к дверному косяку, и, закусив нижнюю губу, наблюдала за его действиями. Вот он открывает дверцу холодильника. Улыбка медленно сползает с его лица. Он удивленно смотрит на поросшие инеем пустые полки, потом переводит взгляд на меня… С некоторых пор я и правда не держу дома продуктов. Так удобнее – меньше соблазнов. Пакетик обезжиренного кефира, заветренный кусочек сыра, надкушенный ржаной хлебец. И – вот ужас – пузырек с красноречивой надписью «Пилюли от аппетита».

У него было такое лицо, что моя рука инстинктивно дернулась к телефонной трубке, звонить 03. Все краски схлынули с лица Петра, его щеки ввалились, губы посерели, а подбородок затрясся от гнева. В тот момент ему можно было дать и пятьдесят лет.

– Ты… Так ты… Как ты могла… Я рассказывал, а ты смеялась… Это все подстроено…

– Петр, успокойтесь, – начала было я, но, остановленная его взглядом, притихла.

С делано равнодушным лицом он прошествовал в прихожую, долго не мог попасть в ботинки. Когда он завязывал шнурки, пальцы его тряслись, как у алкоголика. А мне почему-то хотелось плакать.

– Ты просто ничтожество, Вера, – он старался держаться холодно, но его голос все еще дрожал, – женщины сходят с ума из-за таких, как ты. Ты подаешь дурной пример. Ты втискиваешься в детские шорты и смеешь этим гордиться. Хотя что хорошего может быть в том, что у взрослой бабы зад, как у подростка. Своим видом и образом жизни ты внушаешь другим комплексы. Люди сходят с ума. Красивые женщины превращаются в скелетов.

– Подожди, я просто…

– Я не желаю ничего слушать. Это ты виновата в том, что моя личная жизнь пошла коту под хвост. Ну может быть, не лично ты, – он криво усмехнулся. – Но такие, как ты. Вы все из одного лагеря, и когда-нибудь я пойду на вас войной. Вы изменили культ красоты, исказили само понятие «красивая женщина». По-моему, вас надо отлавливать, запирать в вольерах с колючей проволокой и насильно вталкивать вам в горло бруски сливочного масла. И отпускать только, когда на вас лопнут ваши джинсы!

– Постойте, я…

– Не надо, Вера. Я ухожу. И знаете – мне жаль, что сегодня вы меня спасли. Скажу даже так – это какая-то издевка, что меня спасли именно вы.

Он ушел, а меня еще долго била нервная дрожь. Завернувшись в одеяло, я подошла к зеркалу и посмотрела на свое изможденное лицо. Скулы острые, глаза запали, кожа пожелтела, лицо словно мумифицировалось.

Болезненная худоба идет не всем. Если худая Наталья Водянова выглядит как спелый персик, это вовсе не значит, что выпирающие косточки – единственно возможный рецепт красоты. Как послушная марионетка, я последовала воле Нинон. Но у нее модельная фигура от природы, а у меня – полные колени и ямочки на щеках.

Мне стало дурно.

Я прилегла на пол и обняла голову руками.

Не знаю, сколько времени пролежала я вот так, на прохладном полу, завернувшись в одеяло и притянув колени к груди. Кажется, у меня звонил телефон. Кажется, я слышала писк разряжаемого мобильника. Кажется, за окном то светлело, то снова становилось темно. Мне было все равно. Я была окружена ватным коконом равнодушия. Не чувствовала сквозняка, голода, жажды. В какой-то момент мне начало казаться, что я больше не живой человек, я всего лишь часть этой пыльной квартиры, намертво вросшая в старенький паркет.

В дверь кто-то звонил, потом стучал, потом колотил ногами – но я даже не повернула головы. Я равнодушно прислушивалась к чужим голосам:

– Кажется, у нее горит свет! – это говорила соседка, тетя Надя.

– Надо ломать дверь, – гулкий мужской голос, встревоженный. Кажется, Гениальный Громович. Господи, ему-то что от меня понадобилось?

– Да брось! Наверное, загуляла, Верка такая! В последнее время ее не узнать. Нацепит шмотки блядские и уходит.

Всегда знала, что тетя Надя меня недолюбливает.

– Она пропала три дня назад.

Ого, значит, прошло целых три дня.

– Такого раньше не было. Я обзвонил всех ее знакомых. Уезжать она точно не собиралась. Все, я ломаю дверь.

– Надо бы милицию, – я словно наяву увидела, как тетя Надя неприязненно поджимает морковные губки.

– Плевать я хотел на милицию, – с несвойственной ему брутальностью заявил Гениальный Громович.

Старенькая дверь трещала под натиском его ударов. Похоже, он пытался выбить ее плечом. Я решила облегчить ему участь – попробовала встать, однако ноги меня не слушались. Мне удалось приподняться на одно колено. Голос застрял где-то в самой сердцевинке моего никчемного существа и никак не хотел вырываться наружу – как ни напрягала я голосовые связки, изо рта вырывался лишь слабенький писк.

Наконец дверь не выдержала. Громович ввалился в квартиру – я видела его взволнованное лицо сквозь веер пришторенных ресниц. Он не сразу меня заметил, ведь я лежала в самом углу.

– Я здесь… – еле слышно позвала я, – я жива…

– Господи! Верка, кто тебя так? – Он метнулся ко мне, рухнул на пол, ударившись коленом, схватил меня за руку, проверяя пульс, – тебя изнасиловали?

– Да я готова заплатить сто баксов тому, кто меня изнасилует, – из последних сил я улыбнулась. – Моя проблема в другом – меня никто не хочет. Но теперь, видимо, все изменится, ведь я наконец соответствую международным стандартам красоты.

Его лицо исказила странная гримаса – он все понял.

– Какая же ты дура! – у него было такое лицо, словно он был готов меня ударить. – И я, дурак, ничего не замечал… Я должен был сделать это раньше.

– Что – это?

– Молчи. Я больше не позволю тебе так над собою измываться. Ты ляжешь в больницу, пройдешь курс лечения и снова станешь человеком. У моей матери есть знакомый в институте питания.

– Твоя мать никогда не будет заниматься моими делами…

– Будет – если я покажу ей твою фотографию, – уверенно сказал Громович. – Она всегда восхищалась твоей внешностью. Пусть посмотрит, во что ты превратилась.

– Она? Восхищалась? – не поверила я.

– Моя мама не такая уж мегера, какой ты привыкла ее считать. Ладно, где у тебя пижама, белье. Соберу твою сумку. Сегодня возьмем самое необходимое, завтра привезу все остальное.

– Что значит – соберу сумку?

– То и значит! – строго сказал Громович. – Мы едем в больницу, ты разве не слышала? Я не позволю тебе дальше над собой измываться.

Глава 10

Больничная нянечка – пожилая женщина с усталым добрым лицом в «улыбчивых» морщинках – шла впереди меня, без особенно труда неся на плече спортивную сумку с моими вещами, которая мне самой казалась неподъемной. Я была взволнована и напугана – почему-то меня не покидало ощущение, что я попала в тюрьму, хотя все документы были подписаны мною добровольно. В приемном отделении мне сделали капельницу, и я почувствовала себя значительно лучше. Гастрит отступил, ко мне вернулись силы, и я засомневалась – правильно ли я делаю, что позволяю запереть себя здесь? В документе, который меня заставили подписать, было сказано, что я не имею права самовольно покинуть стены заведения. И эти решетки на окнах, и охранник с автоматом, дежуривший у входа в отделение, и запуганные бледные девчонки, с любопытством выглядывающие из палат.

О девочках этих стоило бы сказать отдельно. Они не были похожи на людей. Тоненькие, как фарфоровые куколки, изящные, хрупкие, ломкие – казалось, ворвется сквозняк, и они с мелодичным звоном рассыплются на тысячу осколков. На фоне худеньких бледных лиц их глаза казались инопланетно огромными. Такое впечатление, что я попала в подземное царство привидений.

– А вот и твоя палата, – нянечка открыла передо мною одну из дверей, – твою соседку зовут Алина. Располагайся, чувствуй себя как дома.

Она мне сразу понравилась. Ее красота была такой необычной и завораживающей, что находилась даже за пределами тривиальной женской зависти. Большеглазая, большеротая, с гладкой кожей, прозрачной почти до синевы, она менее всего походила на земную женщину. Подождав, пока нянечка кинет сумку на мою кровать и выйдет, она представилась:

– Алина. Восемь месяцев, сорок шесть килограммов.

– Что? – попятилась я.

– Нахожусь здесь восемь месяцев, вешу сорок шесть килограммов, – снисходительно объяснила она, – а ты?

– Вера, – пожала плечами я, присаживаясь на самый краешек кровати, – нахожусь здесь пятнадцать минут и, кажется, скоро захочу сбежать. Вешу пятьдесят четыре.

– Да? – она подозрительно прищурилась. – Многовато что-то.

– Мне сказали, что для моего роста это критическая масса. Если я похудею еще, начнутся проблемы.

– Так у тебя сохранились менструации? – оживилась Алина. – И ты можешь есть сама?

– Ну… Да, – растерялась я, – у меня был нервный срыв. Меня сюда поместил бывший муж. Я была так слаба, что опомниться не успела. А почему ты такие странные вопросы задаешь?

– Да так… Просто ты здесь единственная девчонка с месячными, вот! – рассмеялась Алина. – Ну и как твое настроение? Намерена бороться?

– С кем?

– С местными няньками, с кем же еще, – хмыкнула она. – Это сегодня они с тобой были вежливыми. А завтра держись, такое начнется! Если откажешься от еды, пристегнут к кровати и будут через трубочку кормить. И в туалет одну ни за что не отпустят, чтобы втихаря не блеванула. Они думают, что раз сами разъелись, как свиньи, то и все вокруг должны наплевать на внешний вид. Они смотрят, как мы толстеем, и ловят кайф, понимаешь!

Алинин шепот был горячим и торопливым, ее и без того огромные зрачки расширились, и глаза стали казаться черными. Она придвинулась ближе, то и дело с опаской оглядываясь на дверь. Потрясающий эффект – она одновременно пугала меня и завораживала.

– Так ты… Отказываешься от еды?

– Дошло наконец! – хмыкнула Алина. – Я уже к ним приноровилась. Тут хитрость нужна. Да и сразу ничего не получится, ты должна настроиться на долгую партию. Сначала будь паинькой, кушай хотя бы через раз. Потом они потеряют бдительность, и можешь смело топать в уборную после каждого обеда… Поначалу я пробовала выкаблучиваться, так меня кормили через зонд.

– Ужас какой…

– И не говори! Моя мать подписала бумагу, что я чуть ли не душевнобольная. Вот они и резвились, как хотели. Но я-то нормальная, поэтому оказалась хитрее.

– А… Сколько здесь всего народу?

– Шестнадцать человек, – с готовностью ответила Алина, – пятнадцать девок и один мужчина. Но он с нами не общается, целыми днями сидит в своей палате, выходит только по ночам. А жаль, он хорошенький.

– Никогда бы не подумала, что мужчина тоже может помешаться на похудании, – улыбнулась я.

– Он модель, – вздохнула Алина, – раньше без него ни один показ не обходился. А потом ему посулили жирный контракт какие-то испанцы. Якобы он станет лицом новой марки одежды. Триста тысяч долларов и плакаты с его изображением по всему миру. Но ему было уже двадцать восемь, а бренд молодежный… Ему велели немного похудеть. А он так старался, что немного… Хм… увлекся.

– И откуда ты все это знаешь?

– А ты побудь тут с мое! – весело воскликнула Алина. – Еще и не такого наслушаешься. Это еще не самый кошмар. У нас тут в прошлом месяце Леночка умерла.

– К-кто?

– Она жила в соседней палате. Перестаралась, бедная. Не уследили. Правда, она совсем была без башни. В туалет ее одну не пускали, так она научилась потихоньку сблевывать в форточку. Бывало высунешься ночью из окна, а там она, старается… Но я сразу знала, что Леночка не жилец. Двадцать восемь кило в ней было… Хотя, что бы там ни говорили, но я никогда не видела такого красивого живота, как у нее. – Алина спокойно закинула одну длинную ногу на другую. Ее конечности были похожи на недоваренные макаронины – тонкие, бледные, лишенные женственных изгибов.

Я отвернулась к окну. Создавалось впечатление, что я попала в театр абсурда. Надо срочно попросить у дежурной сестры мобильник и позвонить Громовичу. Чем он думал, когда решил поместить меня сюда? Неужели я похожа на одну из этих ненормальных?!

Я подняла глаза и вдруг встретилась взглядом с собственным зеркальным отражением. Это было так неожиданно, что я вздрогнула, в первый момент саму себя не узнав. На меня испуганно таращилось привидение. Под запавшими глазами залегли фиолетовые тени, нос казался огромным из-за ввалившихся щек, подбородок некрасиво заострился, из воротника свитера, который стал мне на пару размеров велик, выглядывала бледно-зеленая шея. Девушка из зеркала была похожа на смертельно больную.

– Загрузилась? – понимающе вздохнула Алина. – Не волнуйся, я тебя научу, как тут надо вести. И познакомлю со всеми девчонками. Сегодня у Польки из тринадцатой палаты день рождения, пойдем?

– Я ее не знаю… – после зеркальной самоидентификации у меня испортилось настроение.

– Плевать! – энергично воскликнула Алина. – В такой ситуации любой гость на вес золота. Вечеринка начнется в половине одиннадцатого, после вечернего обхода. Можно прийти и без подарка, Полина не обидится.

Не могу сказать, что у меня было настроение веселиться в компании незнакомых анорексиков, но возражений Алина не терпела. Более того – после вечернего обхода она настояла, чтобы я сменила удобную фланелевую пижаму на что-нибудь более социально приемлемое. Я вяло отбрыкивалась, и тогда Алина бесцеремонно влезла в мою сумку, забраковала все мои вещи, примерила две пары моих джинсов, удовлетворенно убедилась, что при желании она сможет уместиться в мою штанину. И заставила меня надеть бархатный спортивный костюм, который Громович предусмотрительно упаковал, чтобы я могла в приличном виде принимать посетителей. Не считаясь с моими возражениями, она усадила меня на краешек своей кровати, лицом к тускловатому ночнику и покрыла мое исхудавшее лицо тонким слоем тональной пудры цвета загара. Подрумянила щеки, специальными щипчиками завила ресницы, мазнула прозрачным блеском губы. Взглянув в зеркало на результат ее труда, я была вынуждена признать, что в Алине погиб великий визажист – несколько ленивых штрихов превратили меня из умирающего лебедя в прекрасную принцессу.

– М-да, теперь я, кажется, понимаю природу модельной красоты, – усмехнулась я. – Меня всегда удивляло – то одна подиумная дивчина откинется от анорексии, то другая. Но при этом они выглядят как королевы красоты. Человек, который умирает от истощения, не может быть красивым, ведь так?

– Не знаю, – поджала губы Алина.

По больничным меркам я сморозила бестактность. Потом я узнаю, что тема смерти от истощения является здесь запретной.

Вечеринку устроили в палате люкс, которая была больше нашей раза в три, даром что там находилась всего лишь одна койка. В люксе жила Полечка – дочь влиятельного банкира, блондинка с маленьким смазливым личиком и огромными оленьими глазами, этакий обесцвеченный вариант Киры Найтли. Просторная шелковая пижама Victoria Secret не скрывала ее болезненной изможденности – сквозь смелый вырез просвечивали выпирающие ребра, отчаянное декольте открывало почти несуществующую грудь. Однако Полечка держалась так, словно она своим телом гордится. Когда мы вошли, она стояла у окна, манерно выставив одну ногу вперед – так обычно делают манекенщицы, дойдя до конца подиума.

– Полина, – представилась она, нарочито растягивая слоги. Мне показалось, что она пытается подражать глухому Алининому голосу.

– Вера, – я подняла руку в приветственном жесте.

Девчонки с любопытством меня разглядывали. Исключая нас с Алиной, их было четверо. Больше всех мне понравилась Ольга – улыбчивая шатенка, чьи волосы, потускневшие от диет, были собраны в незамысловатый хвост. Когда-то она была красавицей – на пергаментной коже сияли миндалевидные глаза необычного бутылочно-зеленого оттенка. У нее были негритянски толстые губы и точеный, чуть вздернутый нос. Она единственная выдвинулась вперед, чтобы пожать мне руку.

Чернявая девушка в розовом спортивном костюме, увешанная золотом, отреагировала на мое появление странно.

– Вот здорово! Надеюсь, ты не собираешься скоро выписываться? Наконец-то в этом отделении появился хоть кто-то полнее меня. А то по сравнению с другими я чувствую себя коровой, чудовищем!

– Это Марианна, – с улыбкой объяснила Ольга, – она просто ненормальная. Не обращай внимания. У нее через день нервные срывы.

– Сама ты ненормальная, – беззлобно огрызнулась Марианна и, вновь переключив внимание на мою персону, спросила: – Ты сколько весишь?

– Пятьдесят четыре.

– Ну вот! А я пятьдесят два! – чуть не лопнула от гордости она.

Четвертую девушку я заметила не сразу – она сидела в инвалидном кресле в самом углу. Ее безжизненные ноги были похожи на плети – бледные, безвольно лежащие, с фиолетовыми венками, просвечивающими сквозь тонкую кожу. Определить ее возраст не представлялось возможным.

– Это Женечка, – улыбнулась Ольга, – она почти не разговаривает. Но все понимает, так что ты с ней поосторожнее. Тоже горазда истерить. Чуть что не по ней – как завизжит! Уши закладывает! Она не может сама ходить. Но, говорят, выкарабкается…

– И сколько… она весит? – тихо спросила я.

– Когда поступила сюда, не весила и тридцатника, – ответила Ольга. – Сейчас, думаю, ей накинули пяток. Но этого все равно недостаточно.

Алина слегка подтолкнула меня в спину.

– А теперь рассказывай ты.

– Что? – удивилась я.

– Коротко о себе. Чтобы мы могли знать, с кем имеем дело. Как ты сюда попала и так далее. Тебя, кажется, какой-то мужик привез? Обманом, как всех нас, или сама согласилась?

– Сама, – пожала плечами я, – у меня был… Срыв. Я не ела несколько дней… даже не знаю, сколько. И не пила. Врачи говорят, что еще немного, и меня бы не вытянули… Меня нашел муж… Бывший. Он же и привез меня сюда. Если честно, я не знала, куда меня везут, не думала, что здесь все так… строго.

– Строго? – взвизгнула Полина, хозяйка палаты. – Да ты хотя бы представляешь, на что подписалась? Это же психиатрическая лечебница! Если не будешь делать, что они говорят, тебя запрут в бокс, пристегнут к кровати, вставят желудочный зонд и… – она взволнованно осеклась. – Поверь мне, это ужасно. Я была там три раза. И каждый раз возвращалась с тремя лишними килограммами.

Марианна что-то пробормотала и мелко перекрестилась – в тот момент она и правда была похожа на умалишенную.

– Ничего, ты скоро и сама во всем разберешься, – смягчилась Полина, – а если нет, мы тебя научим. Здесь есть свои хитрости. Поначалу тебе, конечно, придется притвориться, что ты с ними заодно. Сожалеешь, раскаиваешься и больше всего на свете хочешь обрасти хомячьими щеками, двойным подбородком и жирной задницей. А уж потом… Разные есть уловки, вернемся к этому разговору позже. Вот, например, сегодня мы собираемся…

– Поль, а ты уверена? – вскинулась Ольга. – Мы ее впервые видим.

– Она не стукнет, – поручилась за меня Алина. – В любом случае на нее мы не рассчитывали, так что ей придется просто смотреть.

– А о чем, собственно, речь? – заинтересовалась я.

Девчонки, отведя глаза, промолчали.

– Скоро сама увидишь, – снизошла до ответа Ольга.

Наверное, это был самый странный день рождения, на котором мне довелось побывать. Мы сидели вокруг пустого – если не считать чайных чашек – стола и уныло цедили едва подкрашенный кипяток. Почему-то все присутствующие были уверены, что от крепко заваренного чая портится цвет лица. Время от времени кто-нибудь произносил вяловатый тост, все улыбались, осторожно чокались чашками. Я старательно бодрилась, а сама занималась выдумыванием предлогов для отступления. И когда я уже открыла рот, чтобы соврать о срочном телефонном звонке, в дверь вдруг резко постучали.

– Начинается, – улыбнулась Полина.

На пороге стоял посыльный в синей форменной куртке, в его руках была нарядная коробка, губы были растянуты в старательной профессиональной улыбке, а за спиной маячила больничная нянечка, просто-таки сияющая счастьем.

– Торт для госпожи Артамоновой! – торжественно объявил он, а нянечка совершенно не к месту зааплодировала.

Девчонки смотрели на нее без улыбки. В тот момент было сложно представить, что эта улыбчивая женщина с усталым милым лицом и добрыми глазами за стеклами бифокальных очков может медвежьими своими лапищами сгробастать в охапку непослушную пациентку, на руках отволочь ее в изолятор, где несчастную будут пичкать успокоительным и кормить белковыми смесями через желудочный зонд. Во всяком случае, это рассказывала Алина.

– А чему она так радуется? – тихонько спросила я у Ольги, которая казалась мне самой вменяемой из присутствующих.

– Так торт же, – усмехнулась она. – Они всегда радуются, когда мы едим. Как будто бы мы их родные дети, честное слово. Но ничего, она даже не подозревает, какой мы приготовили сюрприз.

Коробка была водружена на стол. Когда за нянечкой захлопнулась дверь, именинница, закусив губу, осторожно сняла с нее круглую картонную крышку.

Затаив дыхание, девчонки молча рассматривали двухъярусное сливочно-шоколадное чудо.

Ноздри щекотал волнующий аромат ванили и сахарной пудры. Я была не голодна, но при виде этого шедевра кулинарии рот мой моментально наполнился вязкой слюной.

«А что, здесь совсем не так уж плохо», – успела подумать я, перед тем как… Я в это поверить не могла… Перед тем, как именинница, Полина, запустила в торт пятерню. Я тихо ахнула, зажав ладонью рот. Зачем… Зачем она это делает? Почему она так неуважительно обращается с произведением искусства авторской работы, каждая кремовая розочка которого стоит не меньше двадцати долларов?!

Полина тем временем продолжала деловито ковыряться в торте, причем все остальные наблюдали за ее действиями безо всякого удивления.

– Вот! – воскликнула она, вытаскивая из разбомбленной кремовой мякоти миниатюрный целлофановый пакетик. – Есть! Не обманули!

Все зааплодировали, Ольга и Алина бросились на шею друг другу и радостно завизжали. А я по-прежнему чувствовала себя героиней театра абсурда.

Полина небрежно обтерла перепачканные шоколадным кремом руки о шелковые пижамные брюки и надорвала пакетик острым акриловым ноготком. На ладонь ей высыпалась горсть ярко-красных пилюль.

– А ты уверена, что они настоящие? – Полина перевела строгий взгляд на Марианну.

– Вообще-то я заказывала по Интернету, – пожала плечами та, – но человек, говорят, проверенный, рекомендации у него хорошие. Тайские таблетки у нас запрещены законом, но мой дилер утверждает, что лично привозит их из Бангкока. Потихоньку, на себе, поэтому так дорого и получается.

– Если они настоящие, плевать на деньги, – глаза Полины горели фанатичным огнем. – Это мой лучший подарок на день рождения! Ну что, девочки, приступим?

– Постойте, – встрепенулась я, – это что, знаменитые тайские таблетки?

– Какая ты догадливая, – усмехнулась Алина. – Кстати, забыла тебя предупредить, у Польки есть такие связи… – она многозначительно помолчала, – в общем, если стукнешь кому, тебе не поздоровится.

– Да не собираюсь я на вас стучать! Девчонки, вы что, не слышали, что это жуткие таблетки? Говорят, там содержатся яйца гигантских глистов! Ни с того ни с сего лекарства не объявляют запрещенными, да еще и с такой шумихой.

– А ты больше слушай, что говорят, – равнодушно огрызнулась Марианна. – А запретили их не по этическим, а по экономическим причинам. Знаешь, сколько на российском рынке средств для похудания? И ни одно не работает. А тут бац – пропил курс, и все, можешь безболезненно объедаться, чем захочешь. Если их выкинут в аптеки, многие российские компании просто разорятся. Поэтому и придумали все эти ужасы про яйца глистов.

– А даже если там и есть эти яйца, – встряла Алина, – то лично я ничего не имею против червячка, который будет за меня переваривать мою пищу! Я получаю удовольствие, а расплачивается мой глист!

Все рассмеялись.

– Но на твою долю мы в любом случае не заказывали, – вздохнула Полина, – поэтому волноваться тебе не о чем. На твою и на Женькину. Женькин организм такого не выдержит. Да ей и не надо, она и так в идеальной форме.

Я потрясенно посмотрела в ту сторону, где в инвалидном кресле сидела молчаливая бледная Женя. Посмотрела – и обомлела. В тот момент «девушку в идеальной форме» можно было фотографировать для выставки «Ужасы анорексии». Бледный скелетик, в тусклых глазах которого едва теплится жизнь. Волосы свалявшиеся и редкие – у анорексиков всегда выпадают волосы. По ее сухим пергаментным щекам струились крупные слезы.

В руках Женечка держала кремовую розочку от торта.

В субботу меня навестил Гениальный Громович. Он принес мои любимые вельветовые тапочки, неподъемный мешок фруктов и свежий Cosmopolitan. Выглядел он загорелым и беззаботным, на нем был новый белый пуловер, а в ухе поблескивала… нет, я не могла в это поверить… крошечная брильянтовая сережка! Куда катится этот мир – красавицы блюют после еды, мужчины предпочитают совокупляться со скелетами, а самый большой зануда в мире делает пирсинг!

– Ну, как ты тут? – Он, конечно же, сразу заметил выражение моего лица и горделиво приосанился. – Может, прогуляемся, погода хорошая. Тебе можно выходить в больничный садик.

– Пойдем. – Я накинула на плечи легкий летний свитер.

Обогнув больничный корпус, мы медленно побрели по пустынной липовой аллее. Асфальт был усыпан нарядными оранжевыми листьями, но солнце еще по-летнему припекало. То был один из безмятежных, хрустально-тихих ясных дней, какие случаются только в самом начале осени. В больничном парке не было никого, кроме нас двоих. Пациенткам прогулки не возбранялись, но ни у кого не было сил на добровольный променад.

– Как тебе соседки?

– Ничего, общаться можно, – пожала плечами я, – хотя они все странные… Почему ты не сказал, что это психиатрическая лечебница?

– Если бы сказал, разве ты согласилась сюда приехать?

– Но ты в курсе, что я не могу уйти отсюда, если меня не выпишет врач?

– Если тебе станет совсем тоскливо, я тебя вытащу, – пообещал Громович, – но на твоем месте я бы не торопился. Выглядишь ты уже гораздо лучше. Порозовела, посвежела.

– Мне делают капельницы. И в отличие от остальных, я не выблевываю обеды.

– Тебе тут грустно? – спросил Громович.

Я усмехнулась:

– Не курорт. А вот ты, я посмотрю, зря времени не теряешь.

– Я меняю работу, – потупился он, – на новом месте больше не будет дресс-кода. Честно говоря, вчера у меня была мысль сжечь все свои костюмы. Но потом я передумал и решил отнести их в какую-нибудь благотворительную организацию.

Я представила себе, как малоимущие щеголяют в его костюмах Brioni, гордо посверкивая золотыми запонками, и усмехнулась. Кажется, я и правда попала в Зазеркалье – слишком много перемен на одну мою бедную, да еще и ослабленную диетой голову.

– Меняешь работу? Но ты пахал пять лет, чтобы стать старшим менеджером! – удивленно воскликнула я.

– Это так, но… Я уже давно об этом подумывал, просто тебе не говорил. Еще с тех пор, как у нас с тобой начались… проблемы.

– Ой, да ладно! – недоверчиво хмыкнула я. – У нас с тобой начались проблемы в ту же минуту, когда мы познакомились. Просто мы не хотели обращать на них внимание, играли в примерную семью. Громович, мы же с тобой противоположности. Я раздолбайка, ты занудный карьерист.

– Так вот, я теперь больше не занудный карьерист, – он выдержал торжественную паузу, – а преподаватель теории экономики в University of London.

– Где? – от изумления я даже остановилась. – Хочешь сказать, что собираешься переехать в Лондон?!

– Ну да, – спокойно подтвердил Гениальный Громович. – Мне предложили хороший оклад. И всего двенадцать лекционных часов в неделю плюс семинары. Я теряю в деньгах совсем немного, зато приобретаю кучу свободного времени. Я уже подписал контракт. Теперь заканчиваю здесь дела и в конце марта перебираюсь в туманный Альбион.

Я даже удивилась своей реакции – никогда не могла представить, что отъезд Громовича может всколыхнуть в моем организме такую мощную адреналиновую бурю. Хотя этого следовало ожидать… Еще когда я узнала о том, что он вновь сошелся с Жанной, моделью-Эйнштейном, я должна была предположить, что наша сердечная дружба не может длиться вечно. Даже если бы он остался в Москве… Настал бы момент, когда его женщина возроптала бы, запретила бы ему общаться со мной. И вот это наконец произошло. Он везет в Лондон ее, умную красивую Жанну. А я, частичка его бездарно растраченного прошлого, остаюсь здесь, в психушке.

– Но… Но когда ты собирался сказать мне?! То есть я, конечно, понимаю, что ты не обязан отчитываться, ведь мы развелись…

– Я собирался сказать. Позвонил тебе, а ты не взяла трубку. И на следующий день тоже. На третий день я забеспокоился и начал обзванивать твоих подруг. А на четвертый – взломал дверь. Так ты оказалась здесь.

– Но…

– Ты за меня не рада?

– Я рада, – растерянно подтвердила я, – просто… Это так неожиданно.

– Ничего, будешь в гости приезжать. Помнишь наш лондонский медовый месяц?

Я улыбнулась.

– Зачем вспоминать? Хотя ты прав, было здорово. Но сейчас это вряд ли может иметь какое-то значение, потому что…

– А хочешь, поехали со мной? – вдруг сказал Громович, глядя куда-то в сторону.

Я была уверена, что ослышалась.

– Что?

– Не заставляй меня повторять, мне и так неловко. Ты все расслышала.

– Но… А как же…

– Как же что? – нервно переспросил он. – Насколько я знаю, тебя здесь ничего не держит. Ты как была разгильдяйкой, так ей и осталась. Работы у тебя нет, квартиру ты можешь сдать…

– Нет, со мною проблем нет, а вот ты… Как же Жанна? – выпалила я.

– Кто-о? – протянул Громович.

– Ну, Жанна. Твоя девушка.

Наступила его очередь изумляться:

– Откуда ты знаешь о Жанне?

– Не забывай, что я журналист… Ну и вообще, у нас с тобой полно общих знакомых. Я давно знаю. У Нинон есть подруга, которая с ней в одном модельном агентстве.

– Ясно, – Громович отвернулся, – не думал, что ты интересуешься моей жизнью… Могла бы и у меня спросить.

– Мы же договаривались, что новые любовники – тема нон грата… Так что насчет Жанны?

– Мы расстались, – еле слышно ответил Громович, – ничего не получилось… Да я сразу не думал, что у нас получится… В одну реку нельзя войти дважды… Но она была рядом, и так влюблена, и… В общем, я не устоял. И потом очень в этом раскаивался. Получилось, что я ее обманул, да еще и два раза.

– Ты просто роковой мужчина, как я погляжу, – я усмехнулась.

– Для всех, кроме тебя! – с некоторой обидой воскликнул Гениальный Громович, – ты одна никогда не считала меня… мужественным.

– Эдичка, что за фарс? – я была так удивлена, что впервые за много лет назвала его по имени. – Что здесь происходит? У меня создается впечатление, что я попала в реалити-шоу «Подстава», и все окружающие – просто приглашенные актеры, чья задача меня запутать.

– Вера, мне бы не хотелось, чтобы ты отвечала прямо сейчас. Даже если ты уверена… Все равно подумай, хотя бы пару дней. Давай договоримся так: я приду во вторник, принесу тебе фруктов, новых книг. Тогда ты и скажешь, ладно?

Я обескураженно кивнула.

– И еще я хочу, чтобы ты знала… Я ни к чему тебя не принуждаю. Если у нас не получится, ты в любой момент сможешь вернуться в Москву, я тебе помогу. Я не буду форсировать события, тебя торопить…

– Перестань, перестань! – поморщилась я. – Хватит! Опомнись, я и так нахожусь в психушке. Неужели ты хочешь, чтобы я и в самом деле сошла с ума?!

Глава 11

Курить разрешали не всем. Самым ослабленным делали какие-то инъекции, чтобы нейтрализовать желание наполнить легкие едким никотиновым дымком. Мне позволили выкуривать не больше трех сигарет в день. Мало, но все же лучше, чем ничего. В палатах стояли противопожарные сигнализации. Мне приходилось выходить на лестничную клетку, поднимать тяжелую раму окна и стоять, высунувшись почти по пояс, торопливо затягиваясь и стряхивая пепел вниз, на усыпанный подгнивающими листьями асфальт.

– И смотри, не выпендривайся перед своей соседкой, – строго предупредила одна из медсестер. – Два месяца назад у Алины была истерика по поводу сигарет. Ее пришлось удалить на неделю в изолятор… А местный изолятор – это уже почти психушка.

Курить я ходила по ночам. Мне вообще плохо спалось в больнице. Сон Алины был беспокойным, громким – она ворочалась, резко подтягивала костлявые колени к впалой груди, стонала, скрежетала зубами, кого-то звала.

Однажды я брела в курилку за полночь, и вдруг меня позвали из приоткрытой двери двенадцатой палаты, в которой ранее мне бывать не доводилось – и вообще я почему-то думала, что она пустует. В первый момент я даже испугалась. Иду, никого не трогаю, и вдруг этот голос, низкий, слабый, словно доносящийся из-под земли:

– Девушка… Вас, кажется, Верой зовут! Пожалуйста, помогите!

Голос был таким слабым, что я не сразу смогла определить источник звука. Замерла, повертела головой, прислушиваясь, и вдруг увидела его.

Он стоял, прислонившись к дверному косяку, и был похож на узника концентрационного лагеря. Высокий, бледный, как сама смерть, с выпирающими костями и землистой кожей, туго обтягивающей череп. Казалось, в его организме вообще не было ни мясной прослойки, ни бодро журчащих ветвистых кровяных рек, и прямо под болезненной тонкой кожей находился похрустывающий несмазанными сцеплениями скелет.

– Да, я Вера, – удивилась я, – а вы откуда меня знаете?

– Я здесь всех знаю, хоть и не общаюсь ни с кем, – он улыбнулся, но менее устрашающим от этого не стал, – меня зовут Павел. Думаю, местные сплетницы вам обо мне успели рассказать. Все-таки я тут единственный мужчина.

– Постойте, так вы… Модель-анорексик? – выдохнула я. – Моя соседка Алина о вас упоминала.

Меньше всего эта ходячая смерть напоминала модель. Насколько я понимаю, модели должны вызывать желание быть на них похожими, приобщиться к их отфотошопленной идеальности хотя бы посредством приобретения ерунды, которую они рекламируют. Человек, окликнувший меня, скорее вызывал желание брезгливо зажмуриться, сбежать на всех парах, а оказавшись в уединенном месте, как следует проблеваться.

– Ну да, – он польщенно кивнул. – Так вы мне не поможете?

– Ну ладно, – пожав плечами, я двинулась в его палату.

Видимо, находился он тут давно. Постепенно палата из казенного помещения превращалась в обжитое уютное гнездышко. Стол был застелен клетчатой скатеркой, на нем стояла ваза с фруктами – судя по их безупречности, восковыми. На полу валялась груда шмотья. На подоконнике цвела герань. По стенам были развешены постеры – на всех изображен один и тот же юноша, чем-то напоминающий молодого Ди Каприо. Я с удивлением поняла, что это и есть хозяин палаты – в доанорексический период.

– Павел, я вижу, вы пользовались успехом! Это ведь вы?

Он застенчиво зарделся. Я никогда не умела общаться с мужчинами, помешанными на самолюбовании. Ведут себя, как прыщавые гимназистки, честное слово.

– Да, это я. Я должен был стать лицом одного известного бренда… Это вот пробные фотографии.

– Даже странно, что они велели вам похудеть, – совершенно искренне сказала я, – по мне, выглядели вы тогда идеально.

– Да что вы! – ужаснулся Павел. – Посмотрите, какие складки на боках! А задница… Ничего, что в первые пять минут знакомства мы говорим о моей заднице? Ой, да ладно, вы все равно не в моем вкусе, слишком худая… Так о чем я говорил? Ну да – и обратите внимание на лицо! Брылья висят, как у коккер-спаниэля. Видите? Видите?

Мне пришлось соврать, что вижу. На всякий случай я решила держаться поближе к двери. У парня-то явно не все дома.

– Я мог бы стать звездой, – он вздохнул и вдруг разом сдулся, как проколотый воздушный шарик. Сел на краешек стула, печально сгорбился, свесил вниз плети длинных рук, – а сейчас мое место занимает кто-то другой. И все из-за моей девчонки, которая вызвала психиатров.

– Вас привезли сюда насильно?

– А вы думаете, я добровольно тут уже второй год отсиживаюсь?! – взвизгнул он. – Вместо того, чтобы позировать лучшим фотографам мира, участвовать в миланских и нью-йоркских показах и грести деньги лопатой?

– Может быть, вам и правда стоит подлечиться? – осторожно предположила я. – Работа и деньги никуда не денутся… Вам бы набрать хотя бы… Килограммов пять-шесть.

– Да что вы такое говорите?! – Он вскочил со стула и нервно заметался по комнате. – Из-за вас мне придется принимать успокоительное. С какой стати я должен поправляться, если впервые в жизни я собою доволен на все сто процентов?!

Байка о том, как испарилась Инна

В один из субботних дней в самом начале апреля стрелка ее весов, застенчиво дрогнув, остановилась на нулевой отметке. Инна недоверчиво хмыкнула. «Наверное, весы неисправны», – рассудила она. Однако смутная тревога отчего-то скрутила кишки. Инна схватила первое, что подвернулось под руку – напольную бронзовую вазу, изрисованную огнедышащими драконами, и поставила ее на весы. Пять килограммов – определила стрелка. Нахмурившись, Инна поменялась с вазой местами. И вновь получила вердикт – ноль.

Она отошла к окну и задумчиво закурила.

Инна Аникина пыталась сбросить вес давно и безрезультатно. Она была уже немолода – сорок два года, имела двух взрослых сыновей и одного гуляющего налево мужа. Первая беременность округлила ее линии, добавила ее телу царственной монументальности. Вторая осела на ее животе спасательным кругом плотного гормонального жирка, разрыхлила мякоть пышных ягодиц, превратила ее некогда спортивные бедра в желеобразную субстанцию, которую Инна стыдливо прятала под длинными юбками. Девчонки с работы посоветовали раздельное питание – Монтиньяк тогда как раз только вошел в моду. Она сбросила два килограмма, но при ее габаритах это было совсем незаметно. Она съездила к знаменитой бабке в Тюмень – та втыкала в ее лоб заговоренные иголочки. Все бесполезно, все впустую. Она не ела после шести, потом после пяти, потом после полудня. Она консультировалась у лучших эндокринологов, два раза в неделю парилась в бане и записалась на шейпинг.

Тем временем седина посеребрила виски ее супруга, и по закону жанра, он поселил в ребре волоокого бесенка по имени Секретарша Наденька. Бесенок был белокурым ангелом, взирающим на мир огромными глазищами цвета рассветного моря, и, похоже, имел на Инниного супруга далеко идущие планы. Начиналось все с невинных кофепитий в lunch-time, закончилось – ночными звонками домой с капризным требованием: «Ну когда ты наконец скажешь этой, что любишь только меня?» Инна все понимала, но виду решила не подавать. Невероятным усилием воли переключила внутреннюю плотину, и полноводная река разрушительной ревности устремилась в русло хаотичного налаживания отношений. Что она только ни делала. Покупала дорогое белье и варила борщи. Носила дома нарядные туфли и вела себя как идеальная гейша. Худела. Ничего не помогло – однажды супруг с виноватым видом извлек с антресолей старенький чемодан.

– Ты меня прости, – лепетал он, аккуратно складывая рубашки, – на моем месте ты поступила бы точно так же, и я не стал бы тебя удерживать. Она молодая, хрупкая, невинная… Я просто не могу удержаться.

Ключевым словом ей показался эпитет «хрупкая». Супруг отчалил к волоокому бесенку, а Инна сошла с ума. Она решила умереть и нашла в Интернете службу «Заказ гробов по телефону». Позвонила – к ней явился улыбчивый похоронный агент в розовых кедах. Обсудили цвет, размер, сроки, и через три дня на ее разложенном, как к празднику, обеденном столе лежал нарядный гроб с перламутровой инкрустацией. Не поскупилась, выбрала самый дорогой. К тому же к этой модели прилагался подарок – бутылка шампанского. Шампанское Инна выпила, нарядилась, причесалась, улеглась, сложила руки, закрыла глаза, притихла. Через какое-то время ей стало скучно. Не поднимаясь из гроба, она нашарила на столе телевизионный пульт, наощупь включила.

И сразу же услышала то объявление.

«Я не шарлатанка, а потомственная ведунья. Исполню любое ваше желание. Дорого. Оплата после получения результата».

«А что я теряю?» – подумала Инна. Встала из гроба, переоделась в будничные джинсы и отправилась по второпях записанному адресу.

Потомственная ведунья принимала в старинном особняке на Остоженке. Она была настолько красива, что сразу Инне не понравилась. Загорелые плечи, вульгарное красное платье, крупные брильянты в ушах, наглый взгляд. Первым Инниным побуждением было развернуться и уйти прочь, но она уже внесла сто долларов в качестве аванса.

– Садитесь, – пригласила ведунья, – налить вам кофе?

– Вы гадаете по кофейной гуще? – неприятно усмехнулась Инна. – Да-а-а, и много к вам приходит таких наивных дур, как я? Не стыдно людей обманывать? Ведь счастливый человек сюда не пойдет.

– Я не обманываю, – без раздражения ответила ведунья, – я исполняю желание. Но только одно-единственное. Так что советую хорошо подумать.

– А что тут думать-то? – скривилась она.

Ведунья будто бы удивилась:

– Неужели будете просить, чтобы он вернулся?

– Кто? – оторопела Инна.

– Ваш муж, – ведунья с ухмылкой помешивала старые истрепанные карты. – Или думаете, мне про вас ничего не известно? Не забывайте, с кем имеете дело.

– Да ну вас! Наверное, сюда только такие и приходят, от которых муж ушел.

– Разные приходят, – последовал ответ, – и те, от кого муж ушел, и те, кто в карты проигрался, и те, у кого онкологию нашли… Но знаете, я бы вам не советовала.

– Что?

– Возвращать его. Не так уж он был хорош. Храпел, жадничал и сидел на виагре. Смел орать, когда вы купили новое платье. А минувшим летом оставил вас одну в Москве, а сам повез какую-то проститутку в Ялту.

Инна покраснела:

– Вы его знаете, да?

– Я знаю вас, и этого достаточно. Так что, будем возвращать?

– Не знаю… – теперь уже Инна растерялась по-настоящему.

– Сделаем так. Вы закройте глаза и представьте, чего вы хотите больше всего на свете. Через полгода максимум ваше желание сбудется, и вы принесете сюда мой гонорар.

– А если не принесу? – ухмыльнулась она.

– Согласно контракту я имею право забрать его сама, – будничным тоном ответила ведунья. – Ну! Учтите, времени у меня немного. Говорите желание и проваливайте.

Инна послушно закрыла глаза, откинулась на спинку стула. Странно, вроде бы это был обычный складной деревянный стульчик из Икеи, у нее самой на кухне стояли такие. Но он показался ей более мягким и глубоким, чем самое уютное в мире кресло. Словно невидимый некто принял ее в свои сумрачные бархатные объятия.

– Хочу быть хрупкой, – будто бы против своей воли выпалила она. – Да!

– Хрупкой? – удивилась колдунья. – В смысле, вы хотели бы похудеть? В этом и состоит ваше сокровенное желание, ради которого вы согласны заплатить мне… гораздо больше, чем может себе позволить женщина вашего положения?

– Именно, – улыбнулась Инна, открывая глаза. – Но предупреждаю вас, это бесполезно. За меня брались и знахарки, и эндокринологи. Даже если я перестаю есть вообще, ничего не меняется.

– А на этот раз изменится, – нахмурилась ведунья, – хотя, признаться, я не ожидала от вас такой глупости… Так бездарно использовать единственный шанс! Но дело в прошлом. Давайте установим границу. Сколько вы хотите весить?

– Чем меньше, тем лучше, – весело ответила Инна, поднимаясь. Это надо же, взрослая баба, а умудрилась попасть под обаяние какой-то шарлатанки.

– Так и запишу, – ведунья действительно достала из верхнего ящика стола пожелтевший от старости лист бумаги и обгрызенный карандаш, – чем меньше, тем лучше. Хотя нет, лучше вы запишите своей рукой.

«Совсем придурочная», – подумала Инна. Но огрызок карандаша брезгливо взяла и круглым почерком хронической отличницы вывела: «Чем меньше, тем лучше».

– Спасибо, – на полном серьезе поблагодарила ведунья. – А теперь ступайте.

Инна отправилась домой, где на обеденном столе ждал ее дорогой инкрустированный гроб. В свете последних событий идея с преждевременной кончиной показалась ей псевдоромантической придурью. Собравшись с силами, она отволокла гроб в прихожую – позже заплатит местным алкашам, чтобы отнесли его на помойку.

На следующий день она и думать забыла о визите к гадалке.

А потом был Новый год и сопутствующие ему обычные хлопоты. Выбрать на рынке самую пышную свежую елочку, влажной тряпкой протереть каждый шар, накупить мандаринов и шоколада, забежать к маникюрше. Тридцать первого с утра позвонил муж и воровато сообщил, что они с волооким бесенком улетают на каникулы в Париж. Странно, но почему-то она восприняла это известие с не свойственным ей холодным равнодушием. Какая разница, одной даже лучше. Не надо готовить, улыбаться, утруждать себя разговорами, а потом на рассвете мыть посуду под набирающий обороты мужнин храп. Пусть сонное хрюканье слушает волоокий бесенок, а она, Инна, купит огромную банку красной икры и будет есть ее столовыми ложками, посматривая «Голубой огонек». И ничего никому не будет должна. Ничего. Никому.

В последний момент она, правда, передумала и решила напроситься в компанию к соседке по лестничной клетке, разбитной разведенке Аньке, у которой на все праздники собирались такие же горластые и смешливые гости, как она сама. Инну она всегда тоже приглашала, но та стеснялась, игнорировала. Без пятнадцати двенадцать она позвонила в соседкину квартиру, прижимая к груди теплую кастрюльку со свежеиспеченными пирожками. Долго давила наманикюренным пальцем на облезлую кнопку звонка. Но ей никто не открыл, хотя – вот странно! – Инна явственно слышала за дверью чужие веселые голоса.

Озадаченная, она вернулась домой. За окнами взрывались петарды и пьяный голос фальшиво выводил «Ой, мороз, мороз». Инна закуталась в плед, посмотрела «Неспящих в Сиэтле» и отправилась спать, даже не прикоснувшись к еде.

А потом начались странности.

Девятого января Инна вышла на работу и обнаружила, что за ее кульманом стоит незнакомая женщина в нелепом вельветовом костюме. На чертежной доске был Иннин проект – она работала над ним с начала сентября и за его досрочное выполнение собиралась получить нехилую премию.

– Что здесь происходит? – нахмурилась она. – Чьи это проделки? Мой проект передали вам? Почему мне ничего не сообщили?

Женщина спокойно повернула к ней голову, посмотрела на Инну внимательно и серьезно и, ничего не ответив, снова углубилась в чертеж.

– Нахалка какая, – пробормотала Инна.

И пошла жаловаться начальству – но выяснилось, что глава отдела слинял с молоденькой любовницей на Канары и появится не раньше двадцатого числа. Странно – она должна была обозлиться, оскорбиться, вспылить. Вместо этого Инна чувствовала не свойственное ее характеру блаженное спокойствие. Все события воспринимались сквозь толстый ватный слой этой новоявленной безмятежности – вроде бы Инна и понимала, какая реакция на это хамство будет считаться адекватной, но в глубине души ей было на все наплевать. Возвращаясь сквозь проходную, она взглянула в зеркало и вдруг с удивлением поняла, что сильно сбросила вес. Ну да, она почти не ела в праздники, ну да, ноябрь был нервным и неспокойным… Но ведь ничего особенного она не делала, не старалась, не потела на тренажерах… А юбка на ней болтается, и под пальто гуляет ветер, скулы заострились, втянулся живот. Инна подкрасила губы и отправилась домой.

Вернувшись двадцатого числа, начальник отдела так ей и не позвонил. Инна сделала вывод, что стала жертвой странного заговора. Ее тихонько подсидели, потом без предупреждения уволили и даже не попытались состроить хорошую мину при плохой игре. Наверное, та баба в вельветовом костюме – любовница главы отдела. Инна и раньше слышала, что у него своеобразный вкус.

Ну и черт с ними.

С ними всеми – с коллегами, мужем, детьми, на которых она угробила лучшие годы молодости, а взамен получала лишь три вялые гвоздички к Восьмому марта и агрессивное хамство в ответ на любую попытку сблизиться.

Ничего, она и без них обойдется.

Весь март Инна блаженствовала в гордом одиночестве. Валялась на диване с книгами, мазала лицо оливковым маслом, а тело – кофейными опивками (она читала, что они подтягивают кожу). Много курила, ела сладкое и почему-то все равно не поправлялась. Смотрела по телевизору все подряд. Готовила изысканные блюда – для себя одной, пробовала писать стихи. Насчет денег она не особенно волновалась – накопления были, да и с ее стажем она в любой момент найдет себе новое место. Единственный факт показался ей странным – за весь этот месяц домашнего рая ей никто ни разу не позвонил. Она даже, грешным делом, подумала, что телефон неисправен. Но нет – аппарат работал. Но ни одна живая душа не вспомнила, что на белом свете живет она, Инна Аникина.

И черт с ними.

Только вот эта стрелка… Чертова стрелка весов. Инна и одним боком на них становилась, и другим, и запрыгивала с разбегу, и просто осторожно надавливала ногой. Ничего. Ноль килограммов.

Почему-то ей стало страшно. То есть не то чтобы страшно – просто как-то не по себе. И тогда она вспомнила о ведунье, к которой ходила несколько месяцев назад. Кажется, в ноябре. Или это была ранняя осень? Вот странно, тот день вспоминался ей смутно, как будто бы принадлежал вовсе не ее личному прошлому.

И не успела она об этом вспомнить, как в замке двери осторожно повернулся ключ. Инна подпрыгнула, сердце забилось часто-часто. Неужели вернулся супруг? Она метнулась к шкафу, сорвала с себя домашний халат, через голову надела свое любимое платье. Надо встретить подлеца во всеоружии, чтобы… чтобы… да какая теперь уже разница зачем. Она пригладила волосы вспотевшей ладонью, облизнула верхнюю губу, и в этот момент…

…В комнату зашел участковый дядя Вася, с которым она была в прекрасных отношениях. А сопровождала его та самая ведунья, к которой когда-то ходила Инна. Теперь она была одета буднично и скромно, ни одна деталь не выдавала в ней представительницу сомнительной профессии. На ней были потрепанные джинсы, клетчатая рубаха, темные волосы забраны в небрежный хвост, ни грамма косметики на смуглом лице.

– Что вы здесь делаете? – так и подпрыгнула Инна.

Но парочка не обратила на нее ни малейшего внимания. Они вели себя так, словно никакой Инны в комнате не было и в помине.

– Квартира в отличном состоянии, ремонт свежий, – бубнил дядя Вася, – соседи хорошие. Правда, наверху живет запойный алкоголик, но если что, звоните мне, я ему быстро рога обломаю. Да, и в квартире напротив шумная женщина, Анька. Но она безобидная.

– Хорошо, – улыбнулась ведунья, – мне здесь нравится. Я еще не решила. Возможно, перееду сюда, а возможно, буду эту квартиру сдавать.

– Что вы несете?! – вскипела Инна. – Какую, на фиг, квартиру сдавать? А ничего, что я здесь прописана и уже сто лет живу?!

– Ну и ладно, – спокойно сказал дядя Вася, глядя сквозь Инну в окно. – Так странно получилось… У женщины, которая здесь жила, было два взрослых сына. Почему она решила отписать квартиру вам?

– Мы близко дружили, – улыбнулась ведунья. – Если вы сомневаетесь в законности этого решения, посмотрите. У меня есть документ, – порывшись в дорогой сумочке из крокодиловой кожи, она достала лист пожелтевшей от времени бумаги.

Подойдя ближе, Инна с ужасом узнала свой почерк. В ту минуту она даже, кажется, вспомнила, как ведунья попросила ее написать: «чем меньше, тем лучше». Только вместо этого на документе, подкрепленном печатью нотариуса, было написано: «Передаю квартиру в дар такой-то такой-то»… Инна зажала ладонью рот, ее ноги подкосились. Она бессильно рухнула на пол, но на нее по-прежнему никто не смотрел.

– Да верю я вам, верю, – махнул рукой дядя Вася, даже не взглянув на документ. – А ведь я ее знал…

– Инну? – улыбнулась ведунья.

Дядя Вася кивнул и с печальным вздохом уставился в окно, за которым плясали не по-апрельски дерзкие солнечные зайчики.

– Хорошая была женщина, красивая… А как страшно она умерла. Ее сыновья хотели завести уголовное дело, но никаких улик не нашли… Невозможно было доказать, что это насильственная смерть.

– А что с ней случилось? – довольно равнодушно поинтересовалась новая хозяйка Инниной квартиры.

– Никто не знает, – дядя Вася перекрестился, – просто она пропала… А когда взломали дверь, все оторопели. Я там тоже был. Представляете, свет в комнате был включен, телевизор орет, обеденный стол разложен, как к празднику, когда готовишься принять много гостей. А на столе стоял гроб. Такой дорогой, нарядный. В гробу лежала Инна, причесанная, прибранная и будто бы живая. Я ее за руку схватил, а она уже окоченела… Такие вот дела.

Инна поднялась с пола и зажала уши ладонями. У нее не было сил слушать этот бред. Она подошла к дяде Васе и постучала его по плечу, но ее ладонь не почувствовала прикосновения его шерстяного свитера. Это было так странно, так страшно. Она была здесь. Она все слышала, видела, понимала, и в то же время ее словно не было… И вдруг она поймала на себе взгляд – внимательный и будто бы даже чуть насмешливый взгляд ведуньи. Сомнений не было – она Инну видела, смотрела прямо на нее.

– Что тебе? – одними губами прошептала Инна.

– Да вот, пришла должок забрать, – усмехнулась ведунья, – а тебе здесь больше делать нечего. Ступай.

– Куда же мне идти? – растерялась она.

– Не знаю. Это уже не мои проблемы. Да хотя бы… вот туда! – она кивнула в сторону окна.

Подумав, Инна забралась на подоконник и неуверенно посмотрела вниз. Что теперь – прыгать? Она разобьется? Умрет? Может ли человек умереть дважды?

– Ну что же ты стоишь? Уходи! – велела ведунья.

И тогда она решилась. Робко подавшись вперед, Инна легко прошла сквозь немытое с прошлой весны окно и, широко раскинув руки, сделала шаг в никуда. Но – вот чудо – вниз она не упала, полетела между заставленных рогатыми телеантеннами крыш. Она не знала, куда летит, зачем, что будет впереди, и ждет ли ее кто-то… И правда ли, что умершие встречают друг друга, и есть ли в таком случае шанс повстречать старого кота Мурыся, который тоже вот так неосмотрительно спрыгнул с подоконника, когда ей было всего десять лет, но она помнила его всю свою жизнь и больше животных не заводила… Если честно, она даже ни о чем таком особенно не задумывалась. Просто двигалась вперед, неловко растопырив руки и щурясь на яркий солнечный свет.

Я находилась в клинике больше недели, когда на огонек решила заглянуть и Нинон. Я валялась на кровати, почитывая какой-то бессмысленный глянцевый журнал, когда маячившая у окна Алина воскликнула:

– Интересно, к кому такая фифа прется? У нее не хватило ума, что в больницу выряжаться неприлично? Ты только на нее посмотри, кудри завила, жирной жопой вертит! А сумка-то, сумка у нее Birkin! Такая десять тысяч долларов стоит, и на них лист ожидания минимум полтора года!

– Сумка оранжевая? – оживилась я.

– А ты откуда знаешь?

– Все понятно, это ко мне.

Нинон и правда вырядилась, как на бал. Она ворвалась в нашу палату – свежая, намакияженная, на высоченных каблуках, в белом сарафане, подчеркивающим ровный солярийный загар, благоухающая лимитированным ароматом «L’Artesian». От такого великолепия хотелось зажмуриться.

– У тебя что, потом свидание?

– Нет, – смутилась она. – Ну как ты не понимаешь? Я вообще долго не решалась сюда прийти.

– Это еще почему? – озадаченно спросила я.

– Да потому что это отделение для анорексиков, тупица! Здесь все худые, а тут я со своей задницей.

– Нин, ты что? – я не могла поверить, что она говорит всерьез. – Вот именно, что это отделение для анорексиков. Половина пациентов ест через зонд и не может самостоятельно передвигаться.

– Ну да, а еще у них нет никакого целлюлита, – не сдавалась Нинон.

– Ладно, пойдем покурим. Есть разговор.

Под изумленным взглядом Алины мы удалились на лестничную клетку.

Нинон рассматривала меня так пристально и беззастенчиво, что мне даже стало неуютно. Ее взгляд, как наглые руки метрополитеновского приставалы, ощупывали каждый сантиметр моего тела. Наконец мне был вынесен приговор:

– А ты ничего. Похудела. Свежая. Долго тебя еще тут будут держать?

– Не знаю, – равнодушно ответила я, – но не думаю, что долго. Задерживаются тут настоящие анорексички. Которые уже не умеют есть, не испытывая мук совести.

– Давай уже поскорее. Мне кажется, сейчас ты находишься в такой форме, что и Федя Орлов на тебя польстится. Помнишь Федю Орлова?

– Помню… Но я о другом поговорить хотела. У меня такие новости!

– Ты и в психушке умудряешься обрасти новостями! – усмехнулась Нинон, усаживаясь на подоконник и прикуривая. – Выкладывай.

– Как ты думаешь… – я замялась, не зная, с чего начать, – можно ли войти в одну реку дважды?

– В каком смысле? – захлопала ресницами Нинон.

– У тебя когда-нибудь случались повторные романы? Допустим, ты с кем-нибудь рассталась, а через какое-то время обнаружила, что тебя к нему тянет…

– Постой-постой, – насторожилась Нинон, – ты о ком? Если о Громовиче, то это вряд ли имеет смысл, потому что две недели назад я разговаривала со своей подругой из модельного агентства, и она сказала, что Жанна…

– Они расстались.

– …Выбирает свадебное платье, – закончила Нинон. – Постой, что значит расстались? Из-за тебя?!

– Не знаю, – честно ответила я, – он сказал, что не любит ее. Что просто… не смог устоять.

– Еще бы, у нее ноги длиннее, чем у Адрианны Скленариковой!

– Спасибо, ты настоящий друг, – усмехнулась я. – И в начале весны он переезжает в Лондон… Он пригласил меня с собой. Решать надо сейчас. Надо оформлять документы, визы…

– Но ты с ним развелась! Ты была рада! Ты мечтала о свободной жизни!

– Ну и что хорошего из этой свободной жизни вышло? – я посмотрела на свои костлявые колени, обтянутые старенькими спортивными штанами. – Сначала меня обозвали толстожопенькой. Потом я так долго не могла найти мужчину, что обзавелась комплексом неполноценности. Потом у меня случился роман, и это была вспышка счастья… Но мужчина свинтил от меня к тайской девушке из квартала красных фонарей. А потом я сошла с ума, сбросила в итоге почти пятнадцать килограммов и оказалась здесь… Но самое главное… Нина, когда мы с Громовичем развелись… Мы вдруг стали нормально общаться. Все изменилось, мы стали друзьями, и я почувствовала, что меня к нему тянет…

– На твоем месте я оставила бы все, как есть, – нахмурилась Нинон. – Да, вы стали друзьями после развода… Но это не значит, что вы сможете снова быть семьей.

– В том-то и дело… Тогда, четыре года назад, все получилось как-то скомкано… Я встретила его, узнала, что у него есть девка из модельного агентства, завелась… Меня всегда возбуждало соперничество, ты же знаешь. Он за мной не ухаживал, не было этого волнительного предвкушения… В первый же вечер я затянула его в койку. Мы толком не познакомились, когда решили пожениться. Не было ухаживаний, томления, предвкушения… Он работал как помешанный, а я разлагалась от безделья. Мы почти не общались. Он уходил в семь тридцать, я еще спала. Возвращался за полночь, измотанный. Какой уж там секс. Как выяснилось, секс и диссертация – понятия несовместимые.

– Так ты… Хочешь вернуть Громовича? – она так выразительно скривилась, словно я призналась, что млею, когда по моему обнаженному телу ползают тараканы и ужи. – Я тебя не понимаю… Вер, ты же стала такая хорошенькая, ты могла бы заполучить любого, зачем тебе этот слюнтяй, который даже не умеет обращаться с женщинами, который тебя не ценил и уже один раз упустил?! Который не понимает, что такое мода! Никуда не ходит, ничем не интересуется, кроме своей работы!

Я даже попятилась. Не ожидала от Нинон такой горячности, хотя всегда знала, что она Громовича недолюбливает.

– Который гладит носки, ты сама рассказывала! – продолжала распинаться она. – Который не понимает, что такое красивая женщина. Который просто послал меня, когда я назначила ему свидание… – Нинон вдруг резко замолчала, как-то странно булькнув.

– Что?! – недоверчиво хохотнула я. – Что ты сказала?

– Ничего, – буркнула Нинон. – Сама не помню, чего сболтнула. Не обращай внимания.

– Да нет же, ты помнишь! Ты назначила свидание Громовичу?

Я была знакома с Нинон почти шесть лет и считала, что знаю о ней почти все. Я держала ее волосы, когда Нинон тошнило после душераздирающего коктейля шампанское + виски. Я приносила апельсины в больницу, где ей делали аборт. Она три дня рыдала на моем плече, когда ее бросил мужчина, на которого она строила матримониальные планы. Я знала название, точный размер и чуть ли не химический состав ее грудных имплантатов. Я знала, что всю жизнь ей снится один и тот же кошмарный сон, от которого она просыпается в холодном поту – будто бы она подходит к зеркалу и видит дряхлую старуху с глубокими морщинами и черными пеньками сгнивших зубов. Я знала, когда она лишилась девственности и с кем из знаменитостей она была бы не прочь переспать. Я знала, что у нее аллергия на мидии, что она четыре раза в жизни сдавала анализ на ВИЧ, что она мечтает о китайской лысой собачке и в глубине души все еще по-детски надеется стать знаменитой…

Но я не знала, и даже не могла предположить, что у нее хватит наглости назначить свидание моему мужу.

– Нинон! Рассказывай сейчас же, – потребовала я.

Она посмотрела на часы с перламутровым циферблатом и плавающими брильянтами.

– Ты знаешь, мне уже пора. Назначила свидание одному типу, не хочу опаздывать. У него «Ferrari» и все такое…

– Не юли! – я с трудом сдерживала смех. – Когда это ты успела назначить свидание Громовичу?

– Это было давно, – наконец ответила она, глядя в пол, – нет смысла ревновать, ведь у нас ничего не было.

– Я не ревную, мне просто интересно.

– Ничего интересного, – пожала плечами Нинон. – Вы были вместе уже года два, а я была одна… Помнишь, я тогда рассталась с рок-музыкантом и очень страдала?

– Ты всегда очень страдаешь, когда с кем-нибудь расстаешься, – усмехнулась я, – а через неделю не можешь вспомнить его имени.

– Так я и знала, что ты будешь злиться.

– А чего ты ожидала? За моей спиной крутить шашни с моим же законным мужем! Ты думала, я тебе посочувствую, что он оказался более порядочным, чем ты?

– Ну прости! – В ее красиво подведенных глазах не было и тени раскаяния. – Я никогда не строила из себя святошу… Ладно, Вер, правда прости. Столько лет прошло.

– Ладно… – мне было и смешно, и грустно одновременно, – но все равно я хочу знать. Зачем он тебе понадобился? Ты говорила, что он сухарь!

– Он и есть сухарь. Но вполне симпатичный сухарь. И тело у него классное. Я еще все удивлялась – как при таком образе жизни ему хватает время на то, чтобы качаться в зале?

– Да он не качается. У него такая фигура от природы.

– Понятно, – вздохнула Нинон. – Да, он мне нравился… Обаятельный, зарабатывает много, чувство юмора и такой надежный… Ты же знаешь, как мне не везет с личной жизнью. Все время попадаются отморозки, или самовлюбленные придурки, или моральные уроды, или кокаинисты, или маскирующиеся под миллионеров жиголо, или примитивные бабники…

– Ты сама выбираешь таких. Как сорока-воровка тянешься к блестящему.

– Мне казалось, Громович тебе не подходит. Что вы из разного теста, что ты могла бы обойтись мужчиной попроще. Только без обид, ладно?

– Да чего уж там, ты всегда была обо мне невысокого мнения, – криво усмехнулась я.

– Но тебе и правда было все равно. Рядом с тобою был такой мужчина, а ты скучала.

– Да я этого мужчину в лучшем случае раз в неделю за ужином видела! – фыркнула я.

– Я же этого не знала. Когда я приходила к вам в гости, вы производили впечатление… настоящей семьи, – глаза Нинон мечтательно затуманились, – такой семьи, о которой всегда мечтала я сама.

– Но ты всегда так о нем отзывалась… Я была уверена, что ты терпеть его не можешь.

– Так и было, – потупилась Нинон. – С одной стороны, он мне нравился, с другой – я его тихо ненавидела. За то, что он ничего не понимает, не видит во мне женщину, не замечает, как я стараюсь… К тому же я видела, что ты к нему равнодушна. Мне казалось, что если ты сама его бросишь, то, возможно, я смогу его утешить… Ну сама понимаешь, как… Да не смотри ты так на меня, это было очень давно и длилось совсем недолго. Когда мы все-таки поговорили, я успокоилась и переключилась на других мужчин.

– Значит, вы все-таки поговорили?

– Ну да, ты же меня знаешь, – ухмыльнулась она, – я, как танк, всегда пру напролом. Однажды я не выдержала, зажала его в угол. Я ему позвонила и сказала, что мы с тобой приглашаем его в кафе. Он немного удивился, конечно, но пришел. Тебя, естественно, не было. Зато была я, вся из себя красивая.

– Ну ты даешь, – не то восхищенно, не то возмущенно протянула я.

– Я во всем ему призналась. Что он мне нравится, что я с ним не против, что я понимаю – возле тебя его держит чувство долга, что я сама берусь разрулить эту ситуацию…

– А он?

– А он удивился. Молча меня выслушал, потом сказал, что все это не имеет смысла. Что он не такой дурак и все понял давно. Заметил, что я наряжаюсь, кручусь возле него, стараюсь, чуть ли не из штанов выпрыгиваю. Он так и сказал, представляешь, какой нахал? Так сказать мне!

Мне стало смешно. Все это напоминало цирк.

– И что дальше?

– Да ничего! – передернула плечами Нинон. – Дальше он сказал, что я очень красивая. И мужчине, который возьмет меня в жены, несказанно повезет. Но он этим мужчиной не будет, поскольку любит тебя, а не меня. Обычная отмазка самовлюбленных мужиков… Ну что? Ты расстроилась?

– Да нет, просто… Не ожидала такого. Слишком много информации.

Я вернулась в палату и застала Алину за тривиальным занятием.

Заколов длинные волосы золотым «крабом», засучив рукава белоснежного махрового халата, Алина склонилась над раковиной и двумя пальцами правой руки деловито копошилась в собственной глотке. Из ее рта вырывались душераздирающие булькающие звуки, хрипы, надрывное карканье, но стошнить никак не получалось. Да и нечем ей было тошнить – на ужин Алина съела половинку сырой морковки и четыре ложки картофельного пюре.

– Зачем ты это делаешь? – тихо спросила я. – Ведь ты же тайские пилюли принимаешь, зачем еще и это?

– Привычка, – не оборачиваясь, объяснила она. – У медсестер пересмена, на посту никого нет, надо воспользоваться случаем… Вот оно, кажется, пошло!

Я посмотрела на ее содрогающуюся от спазмов худенькую спину… И вдруг проснулась.

Нет, правда – я прекрасно помню этот момент. Я смотрела на Алису, изрыгающую скудный ужин в раковину, и неожиданно поняла, что минувший год был потрачен мною впустую. Чем я занималась? Худела, ввязывалась в какие-то нелепые авантюры, чтобы сбросить несколько кило, ни о чем не думала, кроме того, как бы соответствовать модному эргономичному дизайну…

Международные стандарты – от самого этого сочетания слов веет инкубаторской уравниловкой. Едва ли истинную красоту можно вместить в шаблонную формулу: ноги + грудь + губы – задница = перепихонистая телка.

Когда-то, пять лет назад, Гениальный Громович отверг девушку, на сто процентов соответствовавшую идиотским стандартам, ради меня. Меня, неидеальной, с шероховатостями-потертостями, неженственной привычкой пить пиво вместо шампанского и питаться быстрорастворимым картофельным пюре. Меня, девушку со среднестатистической мордашкой, девчонку из толпы. Меня, безработную, не по-московски расслабленную, лишенную амбиций.

Может быть, у нас ничего не получится. Может быть, нельзя войти в одну реку дважды. Может быть, я снова окажусь в замкнутом круге. Может быть, я вообще не создана для размеренной семейной жизни. Может быть, умнее было бы не идти на поводу у сиюминутного желания.

Но тогда это была бы уже не я.

Одно я знаю точно – я знаю, как пахнет Лондон в апреле.

Имбирными пряниками и едва прорезавшейся газонной травой. Разномастная толпа похожа на карнавальный парад – кто-то еще кутается в тончайший норковый палантин, кто-то щеголяет ярким педикюром в босоножках. Сначала я отправлюсь в любимую кофейню на Bond-street – там пекут ватрушки с корицей, а кофе подают в жизнерадостных оранжевых кружках. Потом дождусь автобуса. В свежем весеннем Гайд-парке я лягу на траву, широко раскинув руки и ноги. Я попрошу у внутренней принцессы прощения. Как спасительный принц на белом коне, я вызволю ее из белокаменной башни дурацких комплексов. Это будет непросто, но я справлюсь. Она расправит затекшие плечи, тряхнет золотым покрывалом шелковых волос, взглянет на мир моими прояснившимися глазами… И – я это точно знаю – все изменится, и вино будет пьянее, смех – сочнее, а мое отражение в магазинной витрине – стройнее. И какой-нибудь случайный прохожий удивленно обернется мне вслед, и, может быть, перед сном ему вспомнится моя обращенная в никуда улыбка.

Content

Маша Царева
Девушка с голодными глазами

Пролог

Глава 1

Глава 2

Разговор двух богинь, случайно подслушанный за ланчем в «Шоколаднице»

Глава 3

Глава 4

Почему в Москве невозможно сидеть на диете

Страшная история об Элле, решившей избавиться от Жирного Живота

Глава 5

Глава 6

Байка об одном кастинге, или Как Иван Иванович красавиц выбирал

Глава 7

Глава 8 Байка о разбитом сердце модельера Антонио Фарбоначчи

Глава 9 Байка о Мане, сумоистке из Рязани

Глава 10

Глава 11

Байка о том, как испарилась Инна