Илья Деревянко

Тени прошлого

Все имена, фамилии современных действующих лиц, равно как и названия яхт, пансионатов и т. д., – вымышлены. Любые совпадения случайны.

Вместе с тем в тексте приводятся подлинные документы, лишь слегка подредактированные автором.

Вместо пролога

«…Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: „смотри, вот это новое“; но это было уже в веках, бывших прежде нас. Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после». Книга Екклесиаста. гл. 1, ст. 9—11.

Глава 1

Полковник ФСБ Корсаков Дмитрий Олегович,

1976 года рождения, трижды Герой России,

русский, беспартийный, неженатый

Южное солнце палило нещадно. Тихо плескалась вода о камни. Далеко-далеко, на сине-зеленой глади моря виднелся крохотный белый силуэт. Со слов разговорчивой официантки в столовой я знал – это роскошная круизная яхта некоего американского миллиардера, находящаяся в нейтральных водах уже несколько дней… На закрытом пляже С-кого пансионата ФСБ было немноголюдно. Кроме меня – лишь четверо отдыхающих.

Все мужчины, с усталыми лицами в возрасте от тридцати до сорока лет. Трое со следами недавно заживших ранений на бледных телах нежились на надувных матрасах и время от времени подставляли под жаркие лучи то один, то другой бок. Четвертый, полностью одетый (чудак-человек! – Д.К.), ни загорать, ни купаться не желал. Укрывшись под тентом в дальнем конце пляжа, он старательно пил пиво, доставая полные бутылки из большой черной сумки и пряча туда же опустевшие. Перехватив мой взгляд, он сделал приглашающий жест рукой. Я отрицательно покачал головой (с некоторых пор терпеть не могу алкоголь[1]) и снова уткнулся в книгу, взятую напрокат в пансионатской библиотеке. Зачитанная, потрепанная, с подклеенными страницами, она представляла собой сборник документов о разведке и контрразведке Российской империи в начале прошлого столетия. (В период русско-японской войны.) Почему я выбрал именно ее – не знаю! Словно сама в руки прыгнула. Однако я не жалел об этом и «проглотил» сборник в первый же день (плюс ночь). А теперь перечитывал по третьему разу: смакуя каждое слово и мысленно комментируя прочитанное…

Отношение генерал-квартирмейстера штаба Манчжурской армии генерал-майора В.И. Харкевича

начальнику Ляохейского отряда

генерал-майору В.А. Косаговскому

от 29 апреля 1904 г.

«В среду 28 апреля выехал из Шанхай-Гуаня на Синминтин шпион Хосе Мария Гидис с письмом полковника Огородникова, а для наблюдения за ним переодетый казак. В Синминтине Гидис должен быть 28 апреля вечером. Гидис – португальский подданный, сын владельца „Шанхай Дейли Пресс“, живший три года в Шанхае, бывавший часто в Манчжурии в качестве агента торговой фирмы „Мостарт Эннинг“, получил предложение быть японским шпионом (на которое тут же согласился! – Д.К.). Но обратился к полковнику Огородникову с предложением служить нам… (На двух стульях решил усидеть, зараза! – Д.К.)…Приметы Гидиса: худощавый, без бороды и усов, очень моложавый, выше среднего роста, брюнет, черные волосы как у японца, заостренное лицо, очень низкий лоб, уши торчат, наружные края бровей приподняты, пенсне, острый нос. На левой щеке у носа едва заметная родинка, длинные пальцы. Капитан Едрихин узнал в Гидисе самозванного корреспондента американских газет: в начале февраля он был арестован в Порт-Артуре и после высылки распространял слухи о том, что русские морили его голодом. В Шанхай-Гуане подделывал телеграммы агентства Рейтер о гибели русских судов. Вследствие приказания начальника полевого штаба Наместнина благоволите выследить и арестовать этого шпиона.

Подпись: генерал-квартирмейстер В.И. Харкевич…»

…Словесный портрет – верх совершенства! Никакой фотографии не надо! Но остальное… Господи! Крупно лопухнулись тогда наши спецслужбы! В Порт-Артуре Гидис однозначно собирал развединформацию для японцев, а его… просто выслали. Эх! Попадись он мне в руки, спустя пять минут запел бы соловьем. (Без всякой «сыворотки»!) А потом был бы повешен или расстрелян по законам военного времени. И все! Финита ля комедия. Никаких больше неприятностей от этого подонка. Однако описанные здесь события произошли за семьдесят два года до моего рождения. Прошлое же, как известно, не вернешь… Тяжко вздохнув, я поднялся с матраса, сбегал к морю и пару минут проплавал в теплой воде. Вернувшись обратно, я вновь отклонил молчаливое приглашение любителя пива, улегся на прежнее место и продолжил чтение…

…Разговор по телеграфу генерал-квартирмейстера штаба Наместника на Дальнем Востоке генерал-майора В.Е. Флуга и генерал-квартирмейстера штаба Манчжурской армии генерал-майора В.И. Харкевича. 30 апреля 1904 г.

Генерал-майор Флуг. По поводу одного лица хочу с Вами переговорить, фамилию которого я не буду называть, но генерал догадывается, кто это такой. Это именно то лицо, которое он хотел арестовать, но я телеграфировал, что Наместник приказал не арестовывать. Так понял ли Его Превосходительство, о ком идет речь?

Харкевич. Его Превосходительство догадывается, хотя телеграмма Ваша только что получена и еще не дешифрована. Сейчас пошлю отмену приказания.

Флуг. Отмену приказания не нужно посылать, потому что это лицо уже прибыло сюда и находится под строгим надзором.

Харкевич. Имеете ли Вы дать мне какие-либо указания?

Флуг. Могу рекомендовать этого человека. Полагаю, он может быть очень полезен для разведок неприятеля при условии строгого надзора за ним. В пользу этого могу привести следующие соображения. Он заявляет, что может свободно проникнуть через японские передовые посты и доставить какие угодно сведения. Полагаю, что он мог бы быть весьма полезен для того, чтобы узнать о силах японцев, высадившихся у Бицзыво. Хоть он и двойной агент, несомненно, но так как он находится вполне в наших руках и по отношению к нему могут быть приняты какие угодно меры наблюдения и предосторожности, вплоть до завязывания глаз, то присутствие его в нашей армии не будет опасно. Между тем он может доставить нам весьма ценные сведения. Так вот, считает ли Его Превосходительство, чтобы я отправил этого человека в его распоряжение?

Харкевич. Считаю очень полезным! Насколько мне известно, Командующий армией высказывал мнение, что при соблюдении осторожности им можно было бы с успехом воспользоваться.

Флуг. Я сам такого же мнения, но все-таки считаю необходимым спросить предварительно разрешения Наместника[2], что могу сделать завтра утром. После чего дам окончательный ответ. И должен предупредить, что он (Гидис) из европейских языков говорит только по-английски.

Харкевич. Будем ожидать Вашей телеграммы. И, в утвердительном случае, в котором часу его встретить?

Флуг. Это трудно определить, в котором часу я пришлю его под конвоем. Старший конвойный явится к Его Превосходительству и доложит.

Харкевич. Не имеет ли еще что сказать Его Превосходительство или спросить меня, так как я могу отлучиться на позиции?

Флуг. Прошу отправить его в разведывательное отделение к подполковнику Люпову. Затем я прошу, чтобы для него какое-нибудь помещение было.

Харкевич. Хорошо. До свидания…

… – И в наши дни происходит то же самое! – печально вздохнул я. – Высокое начальство по-прежнему душит в зародыше логичные и разумные инициативы подчиненных. В 1904 году капитан Едрихин разоблачил опасного вражеского шпиона, а начальник полевого штаба Наместника (к сожалению «безымянный». В этих документах его фамилия не упомянута. – Д.К.) отдал приказ об аресте. «Внизу» и на среднем уровне сработали четко, грамотно. Но… вмешался Наместник Алексеев, вероятно возомнивший себя асом разведки – «Не трогать! Он может быть полезен!»

И англоязычного португальца (странное сочетание для тех времен. – Д.К.) не только оставляют на свободе, но и привлекают к активной разведдеятельности в пользу русской армии…

…В марте 1995 года наша РДГ[3] под командованием лейтенанта Серебрякова разгромила базу известного полевого командира Алхана Бекмурзаева, а самого его взяла в плен. С начала войны прошло не так много времени, но «доблестный джигит» Алхан уже успел прославиться как один из кровавейших главарей мятежников. Его «орлы» зверски пытали русских пленных, распинали их на крестах, рвали на части бронетранспортерами, заживо отрезали головы… Означенные «подвиги» они записывали на видеокамеру и подбрасывали кассеты на федеральные блокпосты. Мы тогда как паиньки сдали Бекмурзаева родному начальству, не сомневаясь – злодей получит по заслугам. И… жестоко просчитались! Кто-то из высших чинов ГРУ мудро рассудил – «Он может быть полезен в качестве агента»… (Точь-в-точь как Наместник Алексеев девяносто с лишним лет назад! – Д.К.)

…И вурдалака-Алхана выпустили на свободу. Уж не знаю как насчет разведданных, но урон российской армии этот «агент» нанес колоссальный! Спустя полгода после его «вербовки» количество жизней наших солдат, загубленных отрядом Бекмурзаева, перевалило за две тысячи. Число садистских видеокассет, подбрасываемых на блокпосты, увеличилось раз в пять. А к прежним способам истязаний славный Алхан добавил групповое мужеложество (до смерти) и поджаривание пацанов на медленном огне. Участвовал он и в бандитском налете Басаева на Буденовск, где также отличился варварской жестокостью…В следующий раз судьба свела нас ближе к концу войны. (Незадолго до гибели Серебрякова.) Наша РДГ вновь «накрыла» его лагерь (на сей раз в горах). И Алхан вторично попал в плен. Но теперь мы стали гораздо умнее и решили не беспокоить мудрое начальство. Бекмурзаеву свернули шею и сбросили труп в пропасть. Дескать, сам свалился, по неосторожности…

Глава 2

Встряхнув головой, я отогнал воспоминания и вновь погрузился в чтение. Итак, двойной агент Хосе Мария Гидис начал работать на обе стороны одновременно. В качестве японского шпиона он мог беспрепятственно путешествовать по тылам японской армии, общаться с японскими офицерами и т. д. Информация, передаваемая им русскому командованию, представляла значительный интерес. Так, благодаря его донесению русские крейсера в 1904 году перехватили в открытом море и пустили на дно несколько японских транспортов с солдатами и оружием. При помощи Гидиса полковнику Огородникову[4] неоднократно удавалось знакомиться с корреспонденцией японского консула в Тянцзине. Иногда он даже сообщал о планах японских спецслужб, в частности о готовящемся покушении на жизнь генерала А.Н. Куропаткина. Правда, японцам англоязычный португалец приносил не меньше, а то и больше пользы. Не даром же он в начале войны околачивался в Порт-Артуре. Вполне мог составить (я уверен, что составил! – Д.К.) и передать противнику план крепостных укреплений. Не стоит забывать и еще один факт – по тылам русской армии «двойник» путешествовал не менее свободно, чем по японским. («Контроль» же, вроде «завязывания глаз», о котором говорил генерал Флуг, представляется просто смехотворным!!!) Неожиданно японцы разоблачили и казнили русского тайного агента Детко Коллинза. Лаптев с Огородниковым всерьез подозревали, что без Гидиса здесь не обошлось. И едва Наместника Алексеева отозвали в Петербург, они поспешили избавиться от навязанного им «двойника»…

…Из письма консула в Тянцзине Н. Лаптева

русскому командованию в Мукдене,

переданное через сотрудника контрразведки И.Ф. Персица,

негласно сопровождавшего Гидиса к месту ареста.

Тянцзин, 12 декабря 1904 г.

«Многоуважаемый Александр Николаевич!

Сегодня с г-ном Персицем пересылаю для передачи в руки наших властей португальского подданного Гидиса, бывшего моего агента, которого надлежит арестовать и держать под строгим караулом до окончания войны. Не откажите сделать все от Вас зависящее, чтобы привести в исполнение эту мою рекомендацию.

Из препровождаемого у сего, моего открытого письма к Гидису, которое прошу Вас передать последнему при его аресте, Вы изволите усмотреть, что иностранец этот виновен во многом. Во-первых, он шантажист-шпион, все время получавший от нас деньги и продававший нас японцам. Во-вторых, он под разными благовидными предлогами взял у меня около 7000 рублей, которые не передал по назначению… В-третьих, он, безусловно, стесняет свободу действий как моих, так и полковника Огородникова, будучи посвящен в знакомства с нашими агентами, некоторых из коих он рекомендовал и эксплуатировал самым бесчестным образом, держа в страхе. Вообще, Гидис – в высшей степени зловредное нам лицо, и программа удаления его из здешних мест была давно намечена как мною, так и полковником Огородниковым. Например, он продал японцам мой секрет с пароходом, приобретенным неким Ханзава… Он будет обвинять в измене Ханзаву, но это неправда. Ханзава – преданное нам лицо, которое оказывает много помощи. Так, например, он спас этот пароход и ходит теперь свободно между Вей-хайвей-ем и Дальним[5]. В качестве португальского консула я беру на себя всю ответственность перед португальским правительством по поводу этого ареста и заранее могу сказать, что этот мошенник никогда не осмелится объявить своей вины перед общественным судом.

Рекомендуйте держать его вдали от наших войск, не разрешайте ему сноситься с внешним миром[6], кроме меня и (португальского) министра Алтейда, и вообще, учините за ним строгий надзор. Он, безусловно, попытается связаться с японцами и бежать из-под ареста…

Мои китайцы, безусловно, честные люди… и они мне заявили крайним условием, что смогут работать, только если злодей будет убран с Севера Китая. Они убеждены, что Гидис, представивший их мне, собирается выдать все предприятие[7] японцам…

С этим португальцем работал и продолжает работать китайский подданный Ло, именующий себя Гоад, которого я также постараюсь передать нашим властям как одного из вреднейших нам субъектов… По поводу ареста Гидиса полковник Огородников сообщает отдельно генералу Флугу… В Телине живет проститутка американка Голди. Благоволите предупредить, чтобы особенно наблюдали за этой особой, так как она состоит в переписке с заведомо японскими шпионами.

Если китаец Сун действует неуспешно, известите, вышлю другого – добавочного… Извиняюсь за небрежность письма. Очень спешно.

Искренне преданный Н. Лаптев»…

… – Обедать пойдете? – вдруг услышал я хриплый баритон. Рядом стоял давешний любитель пива с туго набитой сумкой через плечо. Для черноморского пансионата (особенно в летнюю жару) он выглядел более чем странно – пропыленный камуфляж, берцовки, пистолет за поясом… Я оглянулся по сторонам. Остальные трое отдыхающих куда-то исчезли.

– В столовой, наверное, – перехватив мой взгляд, спокойно пояснил незнакомец и представился: – Подполковник Мазаев Вадим Иванович. Можно просто Вадим.

– Дмитрий, – протянул руку я.

– Сходите, поешьте, – словно не заметив ее, предложил Мазаев.

– Что-то аппетита нет, – покачал головой я. – Идите сами.

– А у меня особая диета, – хлопнул по сумке подполковник. – Пока я… Впрочем, не важно. Вы позволите? – дождавшись моего кивка, он опустился рядом на песок, извлек из сумки очередную бутылку, сорвал зубами пробку и припал губами к горлышку.

– Любите пиво? – спросил я.

– Любил… когда-то. – Лицо Вадима кисло сморщилось.

– А сейчас?

– На дух не выношу!!!

– Тогда почему пьете?

– Так надо. – В зеленых глазах моего собеседника мелькнуло странное выражение. – Есть вещи, с которыми ничего нельзя поделать… до поры до времени. Например, сны. Вот вас, полковник, еженощно мучают разнообразные кошмары.

– Откуда знаете? – встрепенулся я.

– Не важно. Знаю – и все тут. Но не расстраивайтесь, бывает и похуже.

– Неужели?

– Именно так! Я вот каждую ночь умираю с острым чувством отчаяния и болезненной вины за содеянное. – Зеленые глаза потемнели, уставились куда-то вдаль. – Мы летим в Хасавьюрт на боевое задание, – спустя секунд двадцать глухо начал он. – Я – старший группы, но ситуацию не контролирую, поскольку дрыхну, накачавшись пивом. «Вертушка» идет как обычно, в тридцати-пятидесяти метрах от земли[8]. Просыпаюсь от стрельбы, но ничего понять не могу: чумной, осоловелый, башка мутная. – Он с ненавистью покосился на сумку. – Уже потом выяснилось – по нам влупили с земли из крупнокалиберного пулемета, повредили хвостовое оперение. Вертолет вертится вокруг оси и постепенно садится. Вражеский пулеметчик продолжает расстреливать его, как мишень в тире. Слышу стоны, вскрики умирающих, но по-прежнему невменяем. Сижу истуканом, вцепившись в сумку с проклятым напитком… При ударе о землю меня с силой забрасывает в кабину пилота. Врезаюсь мордой в панель управления. Мозги наконец-то проясняются. Утерев кровь, оглядываюсь по сторонам. Все, в том числе пилот, мертвы. Вся группа, представляете?! В живых остался только их командир: безобразно нажравшийся пивом и проспавший смертельно-опасную ситуацию! Был бы трезв – смог бы хоть что-то предпринять. По крайней мере, попытаться, а так… – подполковник обреченно махнул рукой, утер скупую слезинку и угрюмо закончил: – «Вертушку» уже облепили «духи» со всех сторон. Гогочут, лезут вовнутрь… У меня при себе одна эта «пукалка». – Он коснулся рукой пистолета за поясом. – «Вал» и «разгрузка» остались в салоне, рядом с сумкой, набитой чертовым пивом. По счастью, вспоминаю о системе самоликвидации[9]. Нащупываю известную вам четырехугольную ручку, тяну ее, вертолет взрывается, и я умираю. Тело разрывает на куски взрывом, а душу – отчаянием и чувством вины за грубое, должностное преступление. – Мазаев утер вторую слезинку.

– А что-то похожее происходило с вами в действительности? – осторожно спросил я.

Вадим коротко кивнул.

– Но как же вы остались в живых??!

– А вы, вижу, историей увлекаетесь, – не ответив на вопрос, сощурился он. – Хорошая книжица. Разрешите? – Подполковник взял из моих рук известный читателю сборник. – Правда, в самих документах наблюдается изрядная путаница. Так англоязычного «португальца» именуют то Гидисом, то Гайдесом, то Годдесом. В действительности же он – Иосиф Геддес, сын влиятельного члена одной из мировых масонских лож.

– А как насчет подданства? – полюбопытствовал я.

– Гражданин Великобритании, союзницы Японии, – поморщился мой визави. – Историки, опираясь опять-таки на документы, приходят к выводу, что «Гидис», используя связи отца, сумел поменять гражданство, находясь в тюремной камере, откуда (невзирая на предостережение Лаптева) ему не препятствовали вести обширную переписку. В принципе логично, но это не так! Геддес-младший подданства не менял. Перед войной он получил особое задание от английских спецслужб: прикинулся португальцем для отвода глаз (здесь ему помогли масонские связи папаши). И, поверьте, принес России гораздо больше зла, чем вы в состоянии представить! – Мазаев тяжело вздохнул и с отвращением откупорил очередную бутылку.

– Откуда у вас такие сведения? – воспользовавшись паузой, спросил я. – Нашлись новые документы в архиве?

– Нет, – отрицательно покачал головой Вадим. – Составитель сборника опубликовал все, что там было.

– Ничего не пойму! – опешил я. – Как же вы тогда… Придумали, что ли?!

– Ни в коем случае, – усмехнулся зеленоглазый подполковник. – Есть записи в ином месте, без ошибок и без путаницы. В них истинная правда, ничем не искаженная.

– ?!

– Скажу более, – Мазаев поднялся на ноги, – почитайте повнимательнее те документы, что у вас в руках. Порой между строк ТАКОЕ всплывет!.. К примеру, о дальнейшей жизни Геддеса, спустя годы после русско-японской войны… Читайте, читайте, я не шучу! Особое внимание уделите насквозь лживой жалобе подонка в Британское министерство иностранных дел. Прощайте! – подполковник направился в сторону тента…

Глава 3

Раскрыв книгу на нужной странице, я взглянул ему вслед и… ошалел. Камуфляжная фигура с сумкой бесследно исчезла. Пляж был абсолютно пуст. По-прежнему припекало солнце, тихо плескалась вода о камни. В нейтральных водах виднелся крохотный белый силуэт. Пару минут я пытался осмыслить произошедшее. «Убежал? Перепрыгнул через забор? Но зачем?! Хотя… мало ли чудаков на свете. И Вадим явно из их числа! Камуфляж, „берцы“, пистолет за поясом, упорное питье ненавистного пива… Не иначе – боевая психическая травма! Человек становится не то чтобы сумасшедшим, но со странностями… мягко говоря. Тем не менее в Мазаеве есть нечто притягательное, завораживающее. Как будто он… Ну да ладно, бог с ним! Посмотрим-ка лучше, правда ли между строк открываются иногда тайны прошлого!» Придя к подобному умозаключению, я отбросил посторонние мысли и углубился в чтение…

Извлечение из заявления Иосифа Геддеса

в Английское Министерство иностранных дел.

Перевод. Лондон. 23 декабря 1905 г.

«Приблизительно в конце октября 1904 года генерал Огородников просил меня купить небольшой корабль… Через несколько дней я купил. 10 декабря 1904 года генерал Огородников просил меня отправиться в Мукден, чтобы показать в Главной Квартире план купленного корабля, а также потому, что штаб собирается купить нечто, что может принести мне хорошие комиссионные. Генерал Огородников дал мне тогда русский военный паспорт и другие документы для моей безопасности…»

– Врет как сивый мерин! Знает, что копию жалобы обязательно перешлют в МИД России, – проворчал я. – Прикидывается обыкновенным, скромным коммерсантом, ни слова о шпионаже, а сам…

…Внезапно у меня перед глазами возникло отчетливое видение. По Порт-Артуру расхаживает длинный, низколобый тип с оттопыренными ушами и тайком набрасывает план крепостных укреплений.

…Потом картинка сменилась, и тот же тип (уже в другом месте) передал запечатанный конверт японскому офицеру, а взамен получил пачку денег.

– Хорошо, – улыбнулся японец (по-английски он говорил с ужасающим акцентом). – Работайте дальше, сэр. Получите еще больше!

Видение заколебалось и исчезло, сменившись печатными строками…

…«12 декабря 1904 года я выехал (на поезде) из Тянцзина в Мукден. На пути между Тянцзином и Мукденом я познакомился с одним господином по имени доктор Персиц, который, как я потом узнал, был русским офицером, (капитаном)[10]. По прибытии я был арестован Персицем и другим офицером, причем мои бумаги были отняты и разорваны капитаном в клочки. Оба офицера приказали часовому держать меня в запертой комнате (в обществе японца, обвиняемого в шпионаже) и осмотреть мою одежду…»

Строки документа вновь пропали, и я увидел господина Геддеса, ползающего на коленях перед двумя мужчинами в штатском.

– Ваши Величества! Смилуйтесь! – по-бабьи причитал он. – Не хочу сидеть с японцем! Они же изверги, животные, человечину едят. Косоглазый злодей сперва изобьет меня, потом изнасилует, потом сожрет! Умоляю, не на-а-адо!!! – тонкие, трясущиеся губы в мановение ока обслюнявили обувь обоим.

– Нет, но каково же ничтожество! – брезгливо произнес один из штатских. – Как думаете, Иван Федорович, может, отвести его в другую камеру?

– Гауптвахта переполнена до отказа недавно прибывшими запасниками, – хмуро ответил «второй». – Пьянство, дебоши, прочие художества… Камеры забиты до отказа. Яблоку негде упасть! И вообще – почему мы должны идти на поводу у этого слизняка?!

– Резонно, – согласился «первый» и указал Геддесу на дверь: – Милости просим, сударь! Будем надеяться – японец тебя не сразу съест. Он недавно отобедал, еврейчиком-агитатором. Стало быть, поживешь еще!!!

Иван Федорович злорадно расхохотался, а Геддес издал душераздирающий, пронзительный визг. Штаны на тощем заду заметно отвисли.

– Фу! Засранец! – поспешно зажал нос «первый».

– Что происходит?! – послышался звучный, властный голос.

По коридору, заметно прихрамывая, спешил пожилой офицер. Судя по всему – начальник гауптвахты. Ему вкратце объяснили суть происходящего.

– Пусть посидит в старой кладовке, – немного поразмышлив, распорядился он. – Ее как раз освободили для ремонта. Иначе спятит со страху, а с нас командование три шкуры спустит, следствие учинит…

Коридор гауптвахты и фигуры всех четырех задрожали, покрылись трещинами, растаяли в воздухе…

…

Я вновь смотрел в раскрытый сборник.

«Прав был Мазаев! Между строк, оказывается, СТОЛЬКО скрыто…»

Солнце припекало сильнее и сильнее.

В очередной раз окунувшись, я повязал на голову «бандану» и продолжил чтение…

…«На третий день моего ареста пришел капитан Персиц и преложил мне подписать заявление, будто бы я продал японцам план Порт-Артура. Я ответил, что если бы подписал такое заявление, то это было бы совершенной ложью, и отказал. Услыхав это, он приказал караульным обнажить и высечь меня. Двое из караульных дали мне несколько ударов по спине, а четвертый несколько раз ударил меня ногой. В то же время капитан сказал, что пока я не подпишу документа, солдаты не перестанут меня сечь. Я ответил, что пусть меня засекут до смерти, я никогда документа не подпишу!!! Что он может расстрелять меня хоть сейчас, но бумаги я не подпишу!!!»

…В комнате с обшарпанными стенами, деревянным полом и облупившимся потолком находились двое солдат, уже знакомый мне: господин Персиц и Иосиф Геддес. Последний распластался на полу, лицом вниз, со спущенными штанами и отчаянно, взахлеб рыдал.

– Начинайте, – сквозь зубы распорядился контрразведчик. Один из солдат снял поясной ремень и четыре раза стегнул по дряблым, прыщавым ягодицам. Рыдания трансформировались в истошный визг недорезанной свиньи.

– И откуда берутся такие слюнтяи?! – возмутился второй солдат, в полсилы пнув Геддеса сапогом в бок. – Мой восьмилетний сынишка по сравнению с ним герой! – солдат занес ногу для повторного пинка.

– Не надо, – остановил его Персиц. – А то лопнет от собственных воплей. Отвечай потом за него!

И действительно – шпион теперь орал так, что закладывало уши. Одновременно он дергался как припадочный и обильно мочился под себя.

– Идемте от греха подальше! – в сердцах сплюнул контрразведчик. – Ну его к лешему!!!

«Экзекуторы» вышли в коридор. Обитая жестью дверь с шумом захлопнулась… Картинка помутнела, растаяла. Я вновь лежал на пустынном пляже с потрепанным сборником в руках. Яхта между тем немного приблизилась к берегу.

Сам не зная зачем, я нашарил в пляжной сумке бельгийский бинокль с двадцатикратным увеличением. «Иосиф Геддес» – красовалась на белоснежном борту огромная надпись латинскими буквами. «Померещилось. На солнце перегрелся», – решил я, отложил бинокль и вернулся к чтению…

«…По прибытии в Харбинскую тюрьму я был помещен в маленькую, холодную комнату. Через несколько часов я попросил у поручика[11] чаю или горячей воды для питья. Он ответил, что получил определенное приказание не давать мне ни теплого питья, ни топлива. Скоро я заболел, мои руки и ноги и тело обмерзли, распухли. Холод был ужасен! Лежать и в особенности ходить было для меня мучением. Я попросил вызвать доктора и, через несколько дней пришел доктор, сказавший, что я должен немедленно отправиться в госпиталь, но никаких мер к моему перемещению принято не было. Каждые два дня ко мне приходил новый доктор и говорил то же самое. Наконец, после визита пятого доктора меня послали – но не в госпиталь, а в уголовную тюрьму[12], где я был помещен один в маленькую комнату. Я прибыл в тюрьму 27 января 1905 года. Меня стерегли двое караульных и мне было воспрещено говорить, писать, петь и свистеть…»

Геддес развалился на удобной койке в одиночной палате, укрытый одеялом. Рядом на тумбочке стояли: чайник с горячей водой, коробка с заваркой, наполовину полная сахарница и лежала надъеденная булка белого хлеба. У двери, прислонившись к косяку, дремал пожилой часовой из солдат-резервистов. Возле постели «больного» стояли двое врачей в белых халатах и негромко переговаривались по-русски.

– Жалуется непрестанно, утверждает, будто у него невыносимо болят пятки. Каково ваше мнение, Николай Александрович? – спрашивал один, возрастом помоложе.

– Обыкновенный симулянт! – с досадой отвечал доктор постарше. – Я лично обследовал его и с уверенностью заявляю – Геддес абсолютно здоров!

– Стало быть, выписываем? Сколько можно занимать место в больнице! Это при нашей-то перегруженности! Он прохлаждается тут с момента прибытия в арестный дом, то есть с 27 января. А сегодня – 18 февраля!

– Не все так просто, – вздохнул Николай Александрович. – Комендант Харбина подполковник Дунтен чрезмерно заботится об этом… Гхе, гм!.. Не хочется, знаете ли, сквернословить! На собственные деньги покупает ему чай, сахар, папиросы, книги, бумагу, письменные принадлежности… Придется испросить у коменданта разрешения!

– И привести доказательства симулянства Геддеса, – добавил врач помоложе.

– Не будем понапрасну нервировать старика, – тонко улыбнулся Николай Александрович. – Сформулируем иначе – «доказательства полного выздоровления».

Доктора покинули палату.

После их ухода Геддес принял сидячее положение, достал из тумбочки папиросу и с удовольствием закурил…

…«15 июня меня взяли из карцера и отправили вместе с сорока другими заключенными в Иркутск. В течение всего этого времени я ни разу не был опрошен, ни разу мне не сказали, за что меня посадили в тюрьму! Только перед самым отъездом в Иркутск я получил билет, указывающий, за что я был заточен…

26 июня я прибыл в Иркутск и был помещен в Центральную уголовную тюрьму. С этого дня до 27 сентября 1905 г. (т. е. до того дня, когда, пройдя все сибирские и другие тюрьмы (всего до 15 тюрем), я прибыл в Варшаву), я подвергался тому же режиму, как все уголовные, и выполнял все работы, которые в виде наказания выполняет преступник…

…Я перенес еще б́ольший позор – я прошел 15 городов Сибири и Европейской России с цепями на руках. По прибытии в Варшаву я послал письмо Британскому консулу… 3 ноября 1905 года я был освобожден. Прилагаю при сем доказательство того, в чем меня обвиняло русское правительство, а именно в том, будто 1) я шпион и 2) будто я продал планы Порт-Артура японцам, в чем я не повинен! Я никогда не был в Порт-Артуре или близ него. Я вел удачные дела в Тянцзине и за убытки, причиненные арестом, требую возмещения согласно прилагаемому расчету»…

– Ну и мерзавец! – в сердцах воскликнул я. – Буквально клейма ставить негде! А наши-то, наши… Гуманничали со всякой сволочью, вот и доигрались: сперва до чертовщины семнадцатого года, потом до ГУЛАГа и, наконец, до нынешнего лихолетья!

Неожиданно в глазах у меня потемнело. Исчезли пляж, море, песок. В ушах засвистел рассекаемый воздух. Спустя мгновение я понял, что с невероятной скоростью несусь по прямому, темному тоннелю…

Глава 4

Первыми ощущениями были: вязкий холод, тупая боль в груди и острая – в раздробленных пулями коленных суставах. Я лежал на сыром каменном полу в крохотной подземной камере: без окон, с железной дверью. На табуретке в углу горела толстая, сальная свеча. Когда глаза привыкли к скудному освещению, я, как мог, осмотрел себя. Изодранный в клочья жандармский мундир с погонами ротмистра… грязные, окровавленные повязки на ногах и на груди… допотопные наручники на кистях рук…

При взгляде на оковы полностью вернулась память.

«Сорвалось, – тоскливо подумал я. – Недаром говорят – историю не повернуть вспять! Моя затея оказалась безумной, обреченной на провал авантюрой!»

…После мистического происшествия на пляже я внезапно очутился в просторном, скромно обставленном кабинете. За столом, под портретом Николая II сидел широкоплечий, суроволицый господин, как две капли воды похожий на моего прапрадеда по материнской линии! Тот, как гласило семейное предание (передаваемое шепотом), служил начальником жандармского Управления П…ской губернии Российской империи.

– Здравствуйте… Евгений Петрович, – тихо сказал я.

– Дима?! Племянник?! – заслышав мой голос, потрясенно вскинулся он. – Но… но ты же погиб шесть лет назад при усмирении бунта в Г…ке!!! Тебя растерзала на части толпа беснующихся мятежников!!! А сейчас… ты жив-здоров… в том же мундире. Правда, тела тогда так и не нашли… – «дядя» умолк и размашисто перекрестился. Затем перекрестил меня.

– Не волнуйтесь, я не бес, – грустно усмехнулся я. – Лучше скажите: какой нынче год, какое число?!

– Как… как ты сумел остаться в живых, – вместо ответа прошептал Евгений Петрович и вновь перекрестился.

– Не знаю, – пожал плечами я. – И каким образом попал в ваш кабинет, тоже понять не могу. Тем не менее я действительно живой – пощупайте пульс, убедитесь. А вот мой нательный крест, взгляните! – я поспешно расстегнул верхние пуговицы мундира.

Удостоверившись, что имеет дело с живым человеком, а не с призраком и не с инфернальной сущностью – «дядя» более-менее успокоился, усадил меня за стол и для начала угостил дорогой папиросой.

– Так какой год на дворе? – выпустив облачко дыма, вновь спросил я.

– Одна тысяча девятисот одиннадцатый от Рождества Христова, пятнадцатое июля. – Евгений Петрович позвонил в бронзовый колокольчик и попросил зашедшую в кабинет женщину приготовить «чаю на две персоны».

А у меня все похолодело внутри. «Господи Боже!!! Через полтора месяца прозвучит роковой выстрел в киевской опере и… и… Россия семимильными шагами двинется в земной ад!!!» – я с трудом удержал рвущиеся с языка слова. Не теперь! Прапрадед без того здорово ошарашен. Пусть немного придет в себя. А я тем временем получше восстановлю в памяти прочитанную мной научную литературу[13]…

Через два дня, когда и сам дядя, и его домочадцы окончательно убедились в том, что перед ними не кто иной, как чудесно обретенный «племянник Дима» (хоть и несколько странный, потерявший память) – я наконец-то решился поговорить начистоту с далеким предком. Беседа происходила в кабинете последнего, после ужина, при запертых дверях.

– Как вам известно… дядюшка… масонские организации оказывают всяческую поддержку революционным бандформированиям и фактически руководят ими, – волнуясь начал я. – Однако борьба русской полиции против «вольных каменщиков» тормозится засоренностью МВД и других правительственных учреждений масонскими ставленниками. Среди них такие высокопоставленные чиновники, как Джунковский, Урусов, Мосолов…

– Точно! Кругом сплошное предательство! – мрачно подтвердил Евгений Петрович. – И куда страна катится?!

– Прямиком в бездну, – ответил я и, откашлявшись, продолжил: – Несмотря ни на что, наша тайная полиция в принципе готова к разгрому масонских лож в России. Нас поддерживает председатель Совета Министров Петр Аркадьевич Столыпин. В сентябре сего года (после киевских торжеств) он намерен полностью развязать нам руки и нанести по масонству сокрушительный удар. Предварительно нам придется провести большую чистку в Министерстве внутренних дел, в тайной полиции и в корпусе жандармов. Это сложно, трудоемко, но выполнимо. Беда в другом! Несколько месяцев назад Мировая Закулиса приговорила Столыпина к смерти. Убийство произойдет 1 сентября 1911 года в Киеве. Непосредственный исполнитель – некто Богров. Финансовая и техническая подготовка осуществлена все той же Мировой Закулисой… Смерть Столыпина приведет к отставке его ближайших соратников в МВД – в первую очередь Курлова.

– Товарища министра[14]?! – задохнулся прапрадед.

– Да! – сквозь зубы подтвердил я. – Но дальше – больше! На место Столыпина будет назначен тайный масон Коковцов и курс правительства кардинально изменится. Сильно ослабеют позиции патриотических организаций, резко сократится субсидирование патриотической печати. Одновременно возродятся и активизируются разгромленные Столыпиным антирусские силы[15]. В 1913 году товарищем министра внутренних дел станет масон Владимир Джунковский, который…

– Хватит! – прохрипел иссиня бледный Евгений Петрович. – Хватит! Я не знаю, откуда ты взялся, откуда у тебя такие сведения… Не понимаю, КАК ты сумел заглянуть в будущее, но… почему-то тебе верю!!! Скажи… Дмитрий… есть ли шанс предотвратить убийство премьера?!

– Можно попробовать, – осторожно молвил я, – но мне понадобится ваша помощь…

…Мы проговорили с начальником жандармского Управления вплоть до рассвета и выработали план действий. На первый взгляд – почти безукоризненный! Вдаваться в детали не буду (все равно ведь сорвалось! – Д.К.), сообщу лишь следующее: после долгого тщательного раздумья Евгений Петрович выбрал в Киевском охранном отделении того офицера, которому полностью доверял, и по телеграфу связался с ним. Выделил мне в помощь двух жандармских урядников: убежденных монархистов, членов Союза Русского Народа[16]. Выдал оружие и крупную сумму денег на расходы. А перед отъездом крепко обнял, перекрестил и прошептал на ухо:

– Не пропадай больше, Дима! Береги себя!..

…На вокзале в Киеве нас должен был встретить некий Дмитрий Сосин (агент тамошнего охранного отделения) и проводить к начальнику охраны Столыпина, а дальше… Дальше Сосин оказался изменником (как и тот офицер, которому наивно доверял мой предок). Он проводил нас прямиком в засаду из трех десятков эсэровских боевиков, устроенную в каком-то загородном особняке. Оба урядника погибли сразу, получив по пуле в голову. Меня же бандиты решили взять живым, за что дорого поплатились. В процессе яростной, неравной схватки я угробил штук двадцать пять этих мерзавцев (часть застрелил, остальных убил голыми руками). Обратил оставшихся в паническое бегство и тут внезапно, откуда-то из кустов захлопали меткие выстрелы. Два кусочка свинца раздробили мне коленные суставы. Третий прошил грудь навылет. Я упал, захлебываясь кровью. Последним оставшимся в револьвере патроном прикончил иуду – Сосина (благоразумно державшегося в стороне от побоища). Получил чем-то тяжелым по голове и смутно, как сквозь вату, услышал торжествующий, басовитый голос:

– Матерый волчище попался! ТАКОЙ действительно был способен сорвать наши планы. Перевяжите ротмистра и отнесите в подвал. Полагаю, английский друг захочет полюбоваться на него перед отъездом!

– А дотянет? – усомнился кто-то писклявый.

Продолжения я не слышал, поскольку потерял сознание. А очнулся в той самой, описанной выше камере с сальной свечой…

…Горло спеклось от жажды, боль в груди резко усилилась… (Про ноги я уж не говорю! – Д.К.)…в висках застучали чугунные молоточки, а на глаза навернулись слезы. Но не от физических страданий и не от предчувствия скорой кончины!

«А ведь ничего… Ровным счетом ничего не изменилось за сто лет! – поразила меня неожиданная мысль. – Все вернулось на круги своя! Тупое самодовольство, недальновидность и некомпетентность многих высокопоставленных персон… Сатанисты и предатели во властных структурах, в органах госбезопасности, в Церкви… Страстное желание Запада изничтожить Россию и Православие… В начале двадцатого века оттуда финансировали и духовно вдохновляли революционные бандформирования. В конце двадцатого и в начале двадцать первого – поддерживают мятежников на Северном Кавказе! Какой-то заколдованный круг получается… За теми событиями столетней давности последовали кровавые войны, массовые репрессии, гибель десятков миллионов русских людей. А что ожидает нас в двадцать первом веке?!

Судя по некоторым признакам…»

Мои размышления прервал лязг отодвигаемого засова. Дверь отворилась, и в камеру заглянула хлыщеватая физиономия с усиками.

– Не сдох! – удовлетворенно констатировала она. – Вот и прекрасно! Столыпина «шлепнули» – час назад, и теперь господин Геддес желает посмотреть на того, кто едва не помешал устранить это серьезнейшее препятствие на пути к свободе!

– На пути… в царство антихриста… придурок! – выдавил я.

В камеру тяжеловесно протиснулись два боевика из недобитых «засадников».

– Взяли под руки и вперед! – коброй прошипела «физиономия». – Особо не церемоньтесь. Не долго уж ему!..

Глава 5

Грубо, постоянно ударяя ранеными ногами о ступени, меня протащили по нескольким лестницам, заволокли в комнату на втором этаже и бросили в угол. К моменту моего прибытия там находились трое и беседовали. Причем один (вероятно, «английский друг») развалился в кресле, посасывая сигару, а двое стояли у стены чуть ли не навытяжку. Тип в кресле небрежно махнул рукой, и «физиономия» с боевиками на цыпочках вышла в коридор. Присмотревшись к оставшимся в комнате, я слегка вздрогнул. «Английский друг» оказался… Иосифом Геддесом! За минувшие шесть лет его внешность почти не изменилась. Только пополнел немного, да родинка на левой щеке разрослась до безобразных размеров. У стены же стояли двойники известных в наши времена либералов: Валерии Новохлевской и Анатолия Бабайса. «Новохлевская» была одета в вульгарное, цветастое платье, а «Бабайс» – в лакейский кафтан.

– Итак, проклятый вешатель убит. Вы, мадам, присутствовали в зале Киевской оперы. Опишите его последние минуты. – Длинный палец с грязным ногтем указал на Новохлевскую. Геддес говорил по-русски вполне свободно, с небольшим акцентом.

«Быстро обучился, сукин сын! – зло подумал я. – А скорее всего, он знал наш язык и раньше, но скрывал».

– Злодей стоял у рампы, когда мужественный Богров дважды выстрелил в него, – басовито забулькала «Новохлевская». – Одна пуля попала в грудь, другая в левую руку. Столыпин пронзительно взвизгнул, заскулил – «По-мо-ги-и-ите!», шлепнулся об пол как мешок с дерьмом и издох в страшных судорогах!

– Брешешь ты все… жирная потаскуха! – собрав волю в кулак, прохрипел я из своего угла. – На самом деле раненый премьер даже не пошатнулся. Он повернулся к ложе, в которой находился царь, и перекрестил ее дрожащей рукой. Потом неторопливыми движениями Столыпин положил на оркестровый барьер фуражку, перчатки и лишь тогда упал в кресло. Кроме того, он тяжело ранен, но еще не мертв![17]

– Врешь! Мерзавец! Подлец! Черносотенец! Жандармская морда! – по базарному завопила «Новохлевская».

– Заткнись, ушам больно, – оборвал ее Геддес и по-английски обратился к «Бабайсу»: – Ты тоже был в опере. Правду ли сказал ротмистр?!

– Правду, – неохотно сознался тот. – Валерия хотела сделать Вам приятное, но переборщила по скудоумию. Безграмотная содержательница борделя, из потомственных проституток… Чего с нее взять?

– Та-а-ак! – Низколобое лицо с оттопыренными ушами налилось кровью. – Выходит, операция провалилась! Вам, дорогие мои, придется ответить за бесполезную растрату выделенных нами финансов!

Веснушчатая физия «Бабайса» мертвенно побледнела, покрылась испариной.

– Нет, нет! Не надо репрессий! – трусливо зачастил он. – У меня есть достоверная информация от наших врачей. Раны премьера не совместимы с жизнью! Первая пуля (та, что в грудь) попала в крест святого Владимира, раздробила его и ушла в сторону от сердца. Тем не менее она пробила грудную клетку, плевру, груднобрюшную преграду и печень. Вешатель отправлен в клинику Маковского. По словам работающего там доктора Воронова (члена ложи «Северная Звезда»), Столыпин проживет три, максимум четыре дня. А уж Воронов специалист первоклассный! Он никогда не ошибается в прогнозах!

– Черт с вами, живите, – смягчился «английский друг». – Однако придется отложить мой отъезд. Я должен лично удостовериться в смерти нашего заклятого врага! Тем более последнее время загадочные вещи происходят. – Поправив пенсне на остром носу, Геддес впился изучающим взглядом в мою скромную особу. – Вот, например, этот жандармский ротмистр! Попав в засаду, он в одиночку уничтожил двадцать шесть ваших головорезов, используя не только револьвер, но и какие-то непонятные, невиданные досели приемы рукопашного боя. И благополучно бы выскользнул из ловушки, если б не меткость полковника Казначеева (того самого офицера-предателя! – Д.К.)…

…Находясь в подземной камере, он словно видит на расстоянии мельчайшие подробности происходящего в Киевском оперном театре… Чудеса!.. Дай-ка огоньку. – Взмах длинного пальца в сторону «Бабайса». Тот рванулся к заморскому спонсору и старательно помог ему раскурить потухшую сигару.

– Кто ты?! – выпустив клуб дыма, по-русски спросил меня Геддес. – Отвечай! В противном случае горько пожалеешь. Я знаю толк в пытках! Сам прошел сквозь зверские истязания в Мукденских и Харбинских застенках вашей охранки!

Я хотел послать лживого подонка куда подальше, но распухший от жажды язык отказался дальше повиноваться. Изо рта вырвалось неразборчивое сипение.

– Ему не давали пить три дня, – вкрадчиво доложил «Бабайс».

– Но как же он смог рассказать о покушении на Столыпина?! – наморщил низкий лоб «английский друг». – Не понимаю!

– Вероятно, последний всплеск энергии, – заискивающе улыбнулся рыжий лакей. – Такое случается… иногда.

– Ладно. Так и быть, – грязный ноготь указал на графин с водой.

Спустя секунды шустрый «Бабайс» уже поил меня из горлышка.

– Кто ты?! – вновь повторил вопрос Геддес. – Маг? Чародей? Но тогда ты должен быть на нашей стороне. Слуги Люцифера не сражаются в рядах православных фанатиков!

– А ты угадай… Хосе Мари Гидис! Он же Гайдес, он же Годдес, он же мнимый португалец, он же шпион-двойник! – криво усмехнулся я. – Кстати (так, из любопытства), японцы простили тебе те морские транспорты, потопленные русскими крейсерами по твоей наводке?!

Геддес страшно переменился в лице и отшатнулся назад вместе с креслом. Тлеющая сигара выпала изо рта прямо на ковер. Пенсне сползло на кончик носа, а в маленьких глазках отпечатался животный ужас. «Байбайс» с «Новохлевской» пораженно уставились на иностранного спонсора.

– А в «пытках» ты действительно знаешь толк! – никем не прерываемый, продолжал я. – На гауптвахте в Мукдене тебя стегнули четыре раза ремнем по голой заднице и легонько пнули сапогом в бок. Ты тогда весь обоссался в процессе «зверского истязания». А помнишь, как ты целовал ботинки Персицу и его напарнику, чтобы не попасть в одну камеру с пленным японцем? Помнишь, как орал: «Смилуйтесь, Ваши Величества! Косоглазый злодей сперва изобьет меня, потом изнасилует, потом сожрет!» И в придачу в штаны наложил с перепугу…

– Замолчи, чудовище!!! – бешенно взревел опомнившийся Геддес, выхватил револьвер и несколько раз выстрелил мне в лицо. Голова разорвалась от дикой боли. Я вновь пронесся по темному тоннелю и… услышал человеческие голоса.

– Не иначе солнечный удар, Василий Иванович! – взволнованно говорил приятный баритон. – Когда же врач явится?! Вечно их ждать приходится: и на войне, и в пансионате… А если он умрет?!!

– Не волнуйтесь! Полковник Корсаков живуч как кошка. Это вся Контора знает, – спокойно отвечал тяжелый бас. – Тем не менее давайте-ка сделаем ему искусственное дыхание, для профилактики… Майор Соловец!

– Я!!!

– Приступайте!!!

– Отс-тавить! – прохрипел я, медленно открыл глаза и понял, что лежу на прохладной простыне, под тентом, на закрытом пляже С-кого пансионата ФСБ. Мои голова и шея были заботливо обмотаны мокрыми полотенцами. Рядом сидели на корточках трое мужчин: в плавках, со следами недавно заживших ранений на бледных телах.

– Очнулись, слава богу! – радостно пробасил старший из них (тот самый Василий Иванович) и, приложив к моим губам флягу с холодной водой, представился: – Полковник Глянцев, а это, – он указал подбородком на товарищей, – майор Горохов и майор Соловец.

– Что… со мной… произошло? – слабым голосом спросил я.

– Вы загорали (то сидя, то лежа), иногда купались в море, но в основном читали книгу. Затем (минут пять назад) вдруг вскрикнули и уткнулись лицом в песок. Мы заподозрили неладное, вызвали по мобильнику врачей, а вас отнесли в тень и постарались оказать первую медицинскую помощь.

– Спасибо, – прошептал я, – но неужели прошло всего пять минут? Не может быть!!!

– Хотите еще попить?! – участливо осведомился Глянцев.

– Нет, благодарю… А скажите, полковник, где тот… четвертый…

– ??!

– В камуфляже, с сумкой пива, подполковник Мазаев.

– Что-о-о?!! – лицо Василия Ивановича вдруг сильно переменилось. В голубых глазах плеснулось смятение. – Как… как вы сказали?!!

– Подполковник Вадим Мазаев, – повторил я. – По крайней мере, так он представился, а документы я не спрашивал…

– Внешность… можете описать??!

– Конечно. – Почувствовав себя значительно лучше, я уселся на простыне. – Рост выше среднего, широкие плечи, узкие бедра, русые волосы, прямой нос, подбородок с ямочкой, зеленые глаза. На правой скуле небольшой белый шрам…

– Когда… и сколько времени… вы общались?! – полковник побелел как полотно.

– Минут сорок, после вашего ухода в столовую. Он, в частности, рассказывал про свой еженощный сон, как подрывает себя вместе с подбитым вертолетом.

– Господи Иисусе! – Глянцев торопливо перекрестился.

Оба его товарища казались крепко озадаченными.

– Мы ни на минуту не отлучались с пляжа, – растерянно сообщил майор Горохов.

– Можем поклясться чем угодно! – добавил майор Соловец.

В следующий миг на пляже возникли два молодых врача и два здоровенных санитара с носилками. Меня внимательно осмотрели. Переговорили с Глянцевым, Гороховым и Соловцом. Вкололи какие-то лекарства, уложили на носилки и умчали в пансионатскую «больничку»…

* * *

Вечером, после ужина, ко мне в палату зашел полковник Глянцев.

– Как вы себя чувствуете? – поставив на тумбочку сумку с гостинцами, вежливо спросил он.

– Прекрасно! – сладко потянулся я и предложил: – Давай перейдем на «ты». Разница в возрасте небольшая, звезды на погонах одинаковые…

– Давай, – с ходу согласился Василий, поерзал на табуретке и, пряча глаза, шепнул: – Дмитрий, ты точно уверен, что беседовал с Вадимом Мазаевым?

– Точнее некуда. – Я подавил зевок. – А в чем, собственно, дело?

– Дело… Гм! Видишь ли… Вадим был моим лучшим другом и… и… он погиб в Чечне летом 2004 года!

– Ка-а-а-ак?!! – оцепенел я.

– Да вот… именно так! Активировал «страховочный» заряд пластита… Его группа вылетела на боевое задание…

– В Хасавьюрт? – уточнил я.

– Похоже, вы с ним действительно общались, – чуть слышно сказал полковник. – ТАКИХ подробностей ты знать не можешь. – Василий умолк, часто дыша.

– На полпути их вертолет обстреляли с земли из крупнокалиберного пулемета, – спустя секунд двадцать вновь заговорил он. – Повредили хвостовое оперение. «Вертушка» села. Вадима при ударе о землю забросило в кабину пилота. Он передал по рации открытым текстом: – «Все погибли. Я один. В вертолет лезут „духи“. Прощайте и… Простите!»… Потом прогремел взрыв, который услышали возвращавшиеся с задания ребята из спецназа ФСБ. Когда они подоспели на место происшествия, то увидели обломки вертолета и множество фрагментов человеческих тел… Разобравшись с останками, судмедэксперты подсчитали – Мазаев унес с собой в могилу не менее двадцати боевиков. Ему присвоили звание Герой России… посмертно.

– Скажи, а покойный любил пиво? – как бы невзначай поинтересовался я.

– Больше, чем следовало, – вновь вздохнул Глянцев. – Однако умер героем!.. Одного не пойму – за что он просил прощения в эфире?!

Ответ вертелся у меня на языке, но я сдержался и резко сменил тему:

– Помнишь, когда мы загорали – на горизонте маячила круизная яхта под названием «Иосиф Геддес». Или мне померещилось?!

– К сожалению, нет. – На скулах полковника заиграли желваки. – Эх, жаль я не боевой пловец! Пустил бы ко дну чертову посудину! Без всякого приказа! И пусть под трибунал отдают! Дело того стоит!!!

– Ты знаешь владельца, – скорее утвердительно, чем вопросительно произнес я.

– Еще бы! – стиснул зубы Василий. – Натан Геддес, американский миллиардер, масон, крупнейший биржевой спекулянт, владелец концерна по производству подкожных микрочипов для людей. Один из тех, кто по сей день финансирует бандформирования на Северном Кавказе. Прибыл к нам в страну внедрять «передовые технологии», то есть чипы последнего поколения…

– Внедряет? – я старался казаться спокойным.

– Заминочка вышла. – По губам Глянцева скользнула жесткая усмешка. – В МИД России своевременно поступила информация о тесных связях Натана с бандитами в Чечне и Дагестане. Потому наши чинуши и мнутся, не решаются дать визу, благовидный предлог изыскивают. А он тем временем болтается в нейтральных водах на яхте, названной в честь деда – легенды британских спецслужб.

– Да ну? – изобразил удивление я.

– Так, по крайней мере, утверждает сам Натан, – пожал плечами полковник. – Дескать, предок его, Иосиф Геддес, был героем английской разведки, бесстрашным «рыцарем плаща и кинжала», эдаким Джеймсом Бондом столетней давности и…

Далеко в море вдруг прогремел мощный взрыв. Не сговариваясь, мы бросились к окну и по очереди посмотрели в мой бинокль. Охваченная пламенем круизная яхта «Иосиф Геддес» стремительно шла ко дну. Мы с Василием быстро перглянулись.

– Не успеют спасатели, – заметил он. – Да и вряд ли там кто-то в живых остался. Рвануло на славу!

«Это бог покарал негодяя! – убежденно подумал я. – А значит… значит, у России все-таки есть надежда!!!»

Вместо эпилога

Молитва святого Иоанна Кронштадтского

«Господи, Ты видишь хитрость врагов Православной веры и Церкви Твоей и их рвение одолеть ея: положи им конец, да умрет с этими людьми все лукавое дело их».

Молитвослов православного патриота.

М., 2004, с. 197.

Примечания

1

Причину этого см. в романе «Штрафники» в четвертом сборнике с твердым переплетом или в восьмом с мягким. (Здесь и далее примечания автора.)

2

В то время наместником императора на Дальнем Востоке был адмирал Е.А. Алексеев (внебрачный сын Александра II), пользовавшийся большим влиянием при дворе. Одной из его функций было руководство деятельностью русских военных атташе в дальневосточных государствах. В начале войны с Японией он был назначен главнокомандующим всеми вооруженными силами на Дальнем Востоке. Но после ряда военных неудач отозван в Петербург в октябре 1904 г. Главнокомандующим вместо него стал командующий Маньчжурской армией генерал А.Н. Куропаткин.

3

Разведывательно-диверсионная группа. В период первой чеченской войны Дмитрий Корсаков служил срочную службу в спецназе ГРУ.

4

Непосредственными шефами Гидиса являлись русский консул в Тянцзине колежский советник Н. Лаптев (по совместительству – португальский консул) и военный атташе полковник Ф.Е. Огородников.

5

Ныне – китайский город Дальян.

6

Курсив мой. – И.Д.

7

Имеется в виду разведывательная сеть.

8

Если вертолет летит выше – его очень легко сбить из ПЗРК.

9

Под сиденьями командиров наших вертолетов на Северном Кавказе находится от пяти до десяти килограммов пластита. Дело в том, что нашим вертолетчикам нельзя попадать живыми в руки боевиков. Они (вертолетчики) попортили мятежникам очень много крови, и в плену их ожидают изуверские пытки и не менее изуверская казнь.

10

На самом деле Персиц Иван Федорович имел куда более скромное воинское звание – рядовой железнодорожного батальона. До войны он работал в уголовной полиции, знал иностранные языки, чем привлек к себе внимание командования и был приглашен на работу в контрразведку.

11

Имеется в виду заведующий Харбинским арестным домом поручик Гельднер.

12

На самом деле ни в какой «уголовной тюрьме» Геддес не был. Все время своего заключения он провел в Харбинском арестном доме, в секретной камере № 12 (одиночной) или же отлеживался в больнице все того же арестного дома.

13

В первую очередь Корсаков имеет в виду монографию О.А. Платонова «Криминальная история масонства 1731—2004 гг. Заговор против России. М., 2005.

14

В то время товарищ министра внутренних дел осуществлял руководство всей русской полицией (в том числе тайной) и жандармским корпусом.

15

См.: Платонов О.А. Криминальная история масонства 1731—2004 гг. Заговор против России. М., 2005, с. 249.

16

Монархическая организация того времени, впоследствии незаслуженно оболганная, оплеванная и ошельмованная. Ее членов называют еще черносотенцами.

17

Подробное и достоверное описание гибели П.А. Столыпина см:. Лаврин А. Хроники Харона. – М., 1993, с. 486.

Content

Илья Деревянко
Тени прошлого

Вместо пролога

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Вместо эпилога

Примечания